Жауме Кабре

Ваша честь

Маргарите

За спиной общества дремлет закон.

Э. М. Форстер[1]

Закон есть собрание произвольностей, заключенных в Кодекс и освященных обычаем каждой эпохи.

Он создан для профессионалов.

Рафель Массо

Где есть закон, найдется и лазейка[2].

Jaume Cabré

SENYORIA

Copyright © Jaume Cabré, 1991

All rights reserved

© А. С. Гребенникова, перевод 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

Книга первая. Под знаком Ориона

Созвездию Орион выпала честь считаться прекраснейшим на небесном своде. Оно представляет собой гигантский четырехугольник, широко распростертый от севера к югу и более узкий от востока к западу. Самыми примечательными в нем являются шесть звезд. Одна из них – альфа Ориона, или Бетельгейзе, имя которой берет начало от арабского «Ибт-аль-джауза», что означает «Подмышка великана». Это красная и очень яркая звезда. Бета Ориона получила название Ригель; это бело-голубая звезда, как и гамма Ориона, также известная под именем Беллатрикс, или Воительница. Однако жемчужины сего небесного собора хранятся в кушаке исполина – это двойные звезды, а также в его ножнах, где покоится таинственная туманность, или галактика, обнаруженная Гюйгенсом[3], которой никогда не устанет любоваться глаз человека. Неукротимая фантазия древних цивилизаций усмотрела в астеризме этого созвездия легендарную фигуру мифологического персонажа: охотника, преследующего Плеяд. Глядя на звезды в осеннем небе ночной Барселоны, мы можем предаваться мечтаниям, воображая, что, спасаясь от Скорпиона, Орион нагоняет Плеяд, но на него нападает Телец. Как не поддаться очарованию этой сказки? Однако на самом деле все это поэтические изыски: созвездие, бесспорно, состоит из гигантских звезд, и существует вероятность, что они не имеют друг к другу никакого отношения. Выходит, наша прекрасная история может оказаться просто-напросто оптическим обманом. И все же подчас воображение служит для того, чтобы сделать действительность более удобоваримой.

«Трактат об основах наблюдения за небесными телами»

Жасинт Далмасес. Барселона, 1778

1

Он улыбнулся. Целых два года он не улыбался. Его честь улыбнулся, прикрыв ладонью левый глаз, не отрываясь правым от телескопа. Казалось, он повстречал давнего друга: впервые за всю дождливую осень он приступал к наблюдению за звездным небом, в тот вечер чудно безоблачным. Он уже год не видел туманности Ориона и соскучился по его волшебному ядру, состоящему из четырех звезд, которые, по словам месье Галлея[4], с головокружительной скоростью удаляются друг от друга, словно в порыве ненависти. Словно на небе есть ненависть. Всякий раз, когда дон Рафель Массо-и-Пужадес, председатель Королевского верховного суда, или же Аудиенсии[5], провинции Барселона, наблюдал за движением небесных тел, его охватывало чувство собственного бессилия, ничтожества и боязни неизвестного, ведь звезды и тончайшие облака, до которых при взгляде в окуляр, казалось, рукой подать, были от него невозможно далеки, неприступны, безмолвны, недосягаемы и загадочны. Внезапно на дона Рафеля нахлынуло воспоминание: «Эльвира, бедняжечка моя», и улыбка исчезла с его лица. Он тряхнул головой, чтобы отогнать это воспоминание, и темноту сада огласил вздох. Председатель Верховного суда выпрямился и достал из рукава кружевной платочек. Он осторожно высморкался. Созерцание звездного неба в ночном саду неизбежно заканчивалось для судьи насморком, несмотря на то что на нем были надеты парик, треуголка и плащ. При взгляде невооруженным глазом созвездие Орион показалось ему как никогда родным. Дон Рафель убрал платочек в рукав, нагнулся, чтобы снова поглядеть на обожаемую туманность, и подавил желание выругаться, увидев, что она уже исчезла из поля зрения телескопа. Высунув язык, он добрую минуту провозился, чтобы вернуть беглянку. Донья Марианна предупреждала, что он простудится, и, как всегда, оказалась права. Однако он не пожелал упустить удобный случай, ведь в тот вечер, впервые по прошествии тьмы дней, ознаменованных облачностью – заклятым врагом астрономов, небо Барселоны открывалось ему во всей красе, бесстыдно сияя полным набором доступных взору осенних звезд. Собственно говоря, астрономом дон Рафель не являлся. В молодости, когда замысловатый, странный и таинственный мир законов начал овладевать его воображением, он любознательно присматривался ко всему, что его окружало, и завел знакомство с известными учеными, как, например, дон Жасинт Далмасес, который и приобщил его к астрономии. Он провел уйму бессонных ночей, тщетно пытаясь разгадать двойственную природу звезд в созвездии Лира – до чего несподручно наблюдать за созвездием Лира, почти всегда в зените! – или суматошной и радостной погони, которую Ганимед, Ио, Европа и Каллисто – словно они в догонялки играют – затеяли вокруг своей вечной няньки – ленивого исполина Юпитера с таинственным глазом в животе, как у космического Полифема. В юности дон Рафель с интересом следил за публикациями месье Галлея и в течение некоторого времени рассказывал знакомым, что намеревается стать астрономом. Но действительность берет свое: будучи уже без пяти минут адвокатом, он заключил, что нет резона бездумно пускать по ветру многие годы, проведенные в изучении кодексов, канонов, законов и приговоров. Дон Рафель получил диплом юриста, женился и утратил привычку посвящать бессонные ночи безмолвной тайне звезд. Время от времени он отдавал приказание вынести телескоп в сад и предавался мечтаниям, потому что по природе своей не находил ни в чем удовлетворения. Он завидовал чужому положению в обществе и богатству, красоте чужих жен, мудрости немногих избранных, благоразумию, встречавшемуся крайне редко, и счастью, которым не обладал практически никто. По этой причине жизнь нашего героя состояла из неутолимой жажды и тревоги неуемного сердца, которые заставляли его мечтать, хоть он и не родился поэтом, влюбляться, хоть он и не годился в донжуаны, беспрестанно карабкаться по служебной лестнице по головам всех прочих и делать вид, что счастье заключается именно в этом. Однако все это было не чем иным, как отчаянной попыткой вслепую ухватить столь желаемое счастье. Самое ужасное, что достичь его дону Рафелю так и не удавалось. И в минуты искренних раздумий он понимал, что неизменно остается от всего на полдороге. Подобно Юпитеру. Почтенный судья во многом ощущал свое сходство с этим небесным гигантом, который был слишком велик, слишком полон амбиций, слишком объемен для твердотельной планеты, но и слишком мал, слишком бессилен для того, чтобы стать самодостаточной звездой, полной огня, энергии и света. И так же, как Юпитер, он не мог обойтись без спутников.

– Что ж такое, опять она от меня ускользнула, – пожаловался дон Рафель бесконечным просторам Вселенной. В это мгновение он услышал шаги и увидел неясные отблески. – Погаси лампу, Ипполит! – упрекнул он приближающийся источник мигающего света.

– Госпожа велела, чтобы я вам сказал, что пора уже, – раздался голос невидимого камердинера.

– Да иду, иду я, что ты!

Он снова склонился над телескопом. И в раздражении убедился, что туманности и след простыл.

– Госпожа велела, – продолжал настаивать из тьмы Ипполит, – чтобы я вам сказал, что уже пробило восемь. И что перед концертом вам надобно парик переодеть.

– Оставь меня в покое, – сухо проворчал судья.

И не сдвинулся с места до тех пор, пока не почувствовал, что раздражение, вызванное вмешательством слуги, отпустило его. Однако внутреннее спокойствие, необходимое для наблюдения за движением небесных тел, испарилось. Все еще несколько разгневанный, он направился к дому, в потемках, спотыкаясь о каменные скамейки и о собственные мысли, потому что на несколько мгновений, как мимолетное видение, перед ним вновь предстал образ Эльвиры.

Во дворце маркиза де Досриуса, на улице Ампле[6], собирались сливки барселонского общества эпохи Бурбонов[7]: военные, блюстители закона, инженеры, государственные служащие, преуспевающие коммерсанты, местные и приехавшие из других краев политики, попадались и французы, потерявшие последнюю рубаху в буране революции и нашедшие убежище в соседнем государстве, недоверчивом и перепуганном. Все эти господа, будучи людьми высочайшего бескультурья, собирались там, чтобы присутствовать при исполнении музыкальных произведений (чтобы слушать музыку, им пришлось бы сделать над собой вовсе немыслимое усилие) или зевать под звуки александрийских стихов («И сердце с той поры одною местью дышит…»[8]) в исполнении приглашенного стихотворца.

Дон Рафель любил, когда его приглашали к маркизу де Досриусу, поскольку маркиз, будучи внимательным блюстителем добрых традиций, по-прежнему хранил обычай, согласно которому дворецкий объявляет имена гостей. Дону Рафелю нравилось слышать: «Его честь дон Рафель Массо-и-Пужадес, председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона, с супругой». Дон Рафель бросил дежурный взгляд на благоверную, донья Марианна в свою очередь посмотрела на него, и вместе они вошли в огромную гостиную, с которой не могла сравниться в роскоши ни одна другая гостиная на улице Ампле, предмет зависти барселонской знати, большой зал дворца маркиза де Досриуса. Кружкам гостей, убивавшим время тем, что под сурдинку перемывали косточки всем подряд, прибытие четы Массо дало новую тему для разговоров. («Видали? Дон Рафель с каждым днем все больше похож на вопросительный знак»; «как он усох и скрючился»; «а говорят, в делах преуспевает»; «это еще бабушка надвое сказала»; «к чему это вы?»; «ах, я бы вам такого могла порассказать…») А супруги Массо, не обращая на них ни малейшего внимания и расточая улыбки направо и налево, направлялись прямиком к центральному камину, где дон Рамон Ренау, престарелый маркиз де Досриус, в новеньком, по последней венской моде серебристом парике, прикрыв пледом ни к чему не пригодные ноги, привечал гостей, сидя в хитроумном кресле на колесах, которое позволяло ему передвигаться, не прилагая усилий. За спиной старика-маркиза ждал приказаний бесстрастный, непроницаемый Матеу. Маркиз, пользовавшийся славой самого бесцеремонного аристократа в Барселоне, при виде новоприбывших покряхтел и ткнул его честь в живот концом трости, с которой никогда не расставался:

– Ну как оно там, дон Рафель?

– Превосходно, сеньор маркиз.

Супруги склонились в глубоком поклоне.

– Ступайте обо мне сплетничать, – указал он в сторону прочих своих гостей, поговорив с четой Массо несколько секунд, – мне пора с другими здороваться.

Повинуясь, супруги направились к одному из кружков, чтобы присоединиться к общему разговору. Судя по резкой перемене темы, судачили там как раз о них. «Добрый вечер, барон, баронесса, ваша честь, дон Рафель», улыбки, приветствия, целование рук, вздохи, «как поживаете?»; «Вы не знаете, а удостоит ли нас своим присутствием генерал-капитан?» – «Насколько мне известно, да, господин барон»; и этот мимолетный взгляд служителя Фемиды на роскошную грудь баронессы доньи Гайетаны, бывает же такое… С тех пор как вышли из моды огромные кринолины, дону Рафелю стало гораздо проще подходить к дамам поближе, чтобы заглянуть в декольте, – просто захватывающее дух приключение. У дона Рафеля вспотели ладони, как случалось в последнее время всякий раз, когда он оказывался в обществе доньи Гайетаны, «чтобы забыть твое личико, Эльвира, бедняжечка».

– Я слышал, – говорил барон де Черта, не имевший представления о прелюбодейных мыслях его чести, – что у этой женщины изумительный голос.

И его глаза беспокойно забегали, как будто он искал чьей-то поддержки.

– Нужно самим поглядеть и решить, – высказалась в защиту объективного суждения донья Гайетана из глубин своего музыкального невежества.

– Или, скорее, нужно послушать, – с поклоном проговорил дон Рафель, скрывая дрожь в голосе.

Все вокруг залились грациозным смехом и несколько оттаяли.

Дворецкий продолжал объявлять имена, гости снова шептались; известный ученый дон Жасинт Далмасес, который постоянно вращался в кругах, ему не подобающих, склонился в скромном поклоне; а поцелуй руки красивой дамы опять продлился на мгновение дольше необходимого, и судья снова вздохнул, поскольку бюст любой из женщин казался ему гораздо более многообещающим, чем у доньи Марианны. «Ах, Эльвира! Как так случилось?..» И раздумья дона Рафеля разбились на тысячу осколков, поскольку доктор Пере Малья, признанный всезнайка, присоединился к их кружку и сообщил, что ему доподлинно известно, что де Флор выступала перед самим Керубини[9] и тот был в восторге от ее таланта.

– Я же вам говорил, – торжествовал де Черта, – великая певица.

– Сгораю от желания ее услышать, – соврал дон Рафель, который в тот вечер, раз уж ему категорически не дали поглядеть на звезды, был скорее равнодушен ко всему, кроме персей, особенно принадлежащих молодой баронессе.

– Кстати, – нетерпеливо топнула каблуком какая-то важная персона, – когда же начнется концерт?

– Когда старикашке Ренау заблагорассудится, – ответил де Черта, и дамы благосклонно улыбнулись.

А дон Рафель подумал: «Какой же ты болван, Черта. Ты ее недостоин». Все помыслы его чести, хоть он и слышал, о чем говорят окружающие, были о белоснежных зубах и влажных, улыбчивых губах доньи Гайетаны, чьим очарованием дон Рафель проникался с каждым днем все больше. В минуты искренности перед самим собой судья злился, что эта женщина с такой легкостью заставляет других мужчин улыбаться ей на глазах у косоглазого тупицы-мужа. «Гайетана, любовь моя, ради тебя я готов на безумства».

– Не сомневаюсь, – служитель правосудия украдкой обернулся, прикрывая нос кружевным платочком, – что дедуля Досриус хочет раздразнить нас, прежде чем бросить нам… лакомый кусочек.

– Ну уж нас-то ему раздразнить не удастся, – заявил барон.

Все они отошли к стене, поближе к окнам, выходившим на улицу Ампле. Там, под портретом второго в роду маркиза Досриуса, изображенного под ручку с пышной и, по всей видимости, необъятной сеньорой, единолично символизирующей всю бурбонскую монархию, кавалеры оставили дам, которые устроились на стульях и стали беседовать о платьях и прическах, и вернулись в центр гостиной, куда их привлекло замечание доктора Далмасеса, самого образованного и неблагонадежного человека во всей компании: никаким дворянским титулом он похвастаться не мог, но постоянно вращался в аристократических кругах, ходили слухи, что он симпатизирует французским революционерам или каким-то там энциклопедистам, а «кстати, говорят, что он еще и, эт-самое, масон, уж я-то точно знаю». Итак, доктор Далмасес, размышляя вслух, заявил, что нет инструмента прекраснее человеческого голоса.

– Данного нам Богом, – уточнил дон Рафель.

– Без всякого сомнения, дон Рафель, – согласился доктор Далмасес, который не особенно верил в Бога, но диспут затевать не хотел. – Вы были на концерте в День Всех Святых?[10]

А вот и нет, оказалось, что никто на этот концерт не ходил, потому что в театр слушать музыку ходит лишь тот, кто ею живет и дышит; а у маркиза де Досриуса, или маркиза де Картельи, или даже в самом дворце музыка звучала для тех, кого занимало совсем другое. Доктор Далмасес понял, что ему придется рассказывать о концерте, состоявшемся в День Всех Святых, донельзя равнодушной публике:

– Две пьесы месье Керубини и струнный квартет, понимаете, а потом пьеса некоего ван Бетховена, который, видимо, учился у Гайдна[11], потому что очень мне его напомнил. Кстати, вам знакомо это имя?

– Чье? – рассеянно спросил упустивший нить разговора дон Рафель.

– Этого голландца, ван Бетховена?

– Нет. Первый раз слышу.

Хирург доктор Малья, проводив супругу на отведенное ей место, присоединился к ним с любезной улыбкой. Улыбка эта стала еще шире, когда он поклонился всеми ненавидимому председателю Аудиенсии. Поскольку, без сомнения, во всем этом кружке никто другой не внушал бо́льшую зависть, ненависть и страх: дон Рафель был неимоверно влиятелен, несговорчив и продажен, а на этих трех качествах обычно и строилось резюме власть имущих в те благословенные годы. Продолжая улыбаться, доктор Малья беззвучно поприветствовал остальных, после чего ему пришлось признать, что он, честно говоря, слыхом не слыхивал ни о каком ван Бетховене. Не слыхал о нем никто, и доктор Далмасес, который гораздо лучше их всех разбирался в музыке, объяснил в заключение, что этот голландец во многом хорош, но в нем чувствуется подражание гениям, вроде Керубини или Сальери[12], и все были полностью согласны: «Куда ему, этому Фанбехоффену, или как там его зовут».

На самом деле к доктору никто особенно не прислушивался. В этот момент в гостиную вошел генерал-капитан, губернатор провинции, и взгляды всех присутствующих, включая дона Рафеля, будто дикие осы, устремились на него, с завистью и страхом. Вечер начинался взаправду. Гости заполнили зал, и четверо или пятеро слуг расставляли стулья и диваны таким образом, чтобы на них могли удобно устроиться все тридцать с небольшим приглашенных. Подъехав к фортепьяно цвета зеленого яблока, в обществе разодетого в пух и прах губернатора, маркиз де Досриус постучал тростью об пол, чтобы все замолчали. В глубине зала подпирали стенку несколько беспокойных, наряженных в странные костюмы юнцов, не удосужившихся даже для приличия надеть парики, – ужасное зрелище. Юноша с тревожным взглядом и светлыми кудрями, к примеру, выглядел в своей одежде крайне незавидно, почти как мастеровой. Но очевидно, попасть сюда он мог только благодаря своему спутнику, низенькому, в элегантном костюме, черноволосому и горбоносому молодому человеку, со свертком в руке. Кудряш подтолкнул приятеля локтем:

– А ты почему не играешь сегодня, Нандо?[13] Давай я объявлю, что ты сыграешь?

– Даже не вздумай.

В дверном проеме с другой стороны зала появилась крупная, неохватная, грандиозная женщина, что подтверждалось не столько ее конкретными размерами, сколько величественным видом и осанкой. Мари дель Об де Флор, Орлеанский соловей, сделала глубокий реверанс маркизу aussi grincheux[14], потом еще один, строго отмеренный, – губернатору и слегка поклонилась всей прочей публике. Чтобы всем было ясно, кто тут платит. В этот момент многие заметили, что за спиной необъятной сеньоры нарисовался словно из ниоткуда незаметный человечек, невзрачный, одетый во все серое, с окладистой бородой, неуверенной походкой и печальным взглядом, которого, хотя об этом никто и не знал, звали месье Видаль. Он тихонько примостился перед фортепьяно с очевидным намерением ожидать приказаний. Гости маркиза понемногу перестали хлопать, и певица, пробурчав пианисту нечто угрожающее, улыбнувшись публике и деликатно прокашлявшись, набрала воздуха и закрыла глаза, чтобы вобрать в себя первые такты вступительной мелодии.

Большую гостиную дворца маркиза де Досриуса наполнила музыка. Ее волшебство заворожило гостей. Казалось, они застыли на полотне Тремульеса[15] или Байеу[16]: стоящие мужчины, те, кто постарше, в париках, а кто помоложе, с непокрытой головой, сидящие женщины; все взгляды устремлены в одну точку. Перси девушек полны томленьем, глаза чуть увлажнены. Маркиз, слегка приподнявшись в инвалидном кресле, оперся на трость с серебряным наконечником. Генерал-капитан, в зачатке подавив зевоту, погрузился в расчет окружности бюста певицы. В глубине зала, неподалеку от юношей, подпиравших стену, преображенный неподвижностью и барочной ливреей лакей казался высеченным из камня. На подзеркальнике, возле двери, своей очереди ждали блюда с закусками и напитками. А возле большого окна Мари дель Об де Флор, небрежно облокотившись одной рукой на фортепьяно и прижав другую к груди, как будто с тем, чтобы не дать сердцу вырваться в гостиную в погоне за любовью, выводила великолепное «Je parlerai de mon tourment»[17] таким голосом, какого многие годы не слыхали в Барселоне. Маэстро Видаль касался клавиш ласково и страстно. В его глазах стояли слезы, кто знает, по причинам ли строго профессионального характера, или же оттого, что знойный и чувственный голос волновал его так же, как и кудрявого юношу по имени Андреу. Андреу всегда казалось, что за волшебством чудесного голоса скрывается любовный пыл. Околдованный звуками арии, он был уже влюблен в де Флор. Андреу сжал руку друга, а тот улыбнулся: он знал своего приятеля как облупленного и уже догадался, что с ним творится.

По окончании последней арии концерта Мари дель Об де Флор наступило удивленное, неудовлетворенное молчание. Гости ждали, когда маркиз де Досриус начнет хлопать, но тот, во власти отзвуков волшебного голоса, словно застыл на месте, с горящим взглядом опершись на свою трость. Музыка была единственной силой, способной околдовать обычно бесцеремонного аристократа. Сидевший подле него губернатор, который начал клевать носом еще между четвертой и пятой арией, делал над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы не взять инициативу на себя; хоть он и был среди присутствовавших самым значительным лицом, сколько бы маркизов, графов и баронов в нем ни собралось, поскольку генерал-капитан, так сказать, – всегда Важная Персона, Персона с Большой Буквы, все же, согласно этикету, первым аплодировать полагалось амфитриону, и губернатор следовал протоколу, словно указу. Де Флор, не особенно привыкшая к тому, чтобы вокруг нее царило молчание, в некотором недоумении вздохнула, чтобы дать понять, что концерт окончен. Вздох певицы вывел маркиза из оцепенения. Он ударил тростью об пол, и все с облегчением начали хлопать. Ох, нелегко же им дались злосчастные три-четыре секунды.

– Что скажешь, Нандо?

– Еще хочу.

– Так предложи подыграть ей на гитаре.

– Что ты, маэстро Видаль может обидеться. Да и фортепьяно тут гораздо уместнее.

Де Флор снова склонилась в реверансе, послала тридцать воздушных поцелуев, набрала воздуха и на невероятной смеси французского, итальянского, перенятого у месье Видаля каталанского и недоученного испанского языков объявила, что ей хотелось бы исполнить какой-нибудь шансон[18] под аккомпанемент даровитого композиторе локале[19] Фердинанда Сортса, присутствующего сегодня в зале. Люди беспокойно переглянулись, поскольку никто из них понятия не имел, кто такой этот «даровитый композиторе локале» Фердинанд Сортс. Генерал-капитан переспросил, о чем там толкует мадам: «Я не особо силен во французском». На что маркиз де Досриус пожал плечами и нетерпеливо постучал тростью об пол.

Не успело общее недоумение смениться ропотом, как Андреу подпрыгнул и вскричал: «Он здесь, он здесь! – и подтолкнул друга локтем. – Нандо, о тебе же речь ведут!» Сортс еще и глазом не моргнул, как Андреу уже схватил его под руку и потащил прямо к певице. Публика заахала: «Ах да, младшенький из семейства Сортс, ну-ну. „Даровитый композиторе“? Да он же сопляк еще, ах, ты смотри. Он же вроде уезжать куда-то собирался, этот паренек?» Де Флор увидела, что к ней направляются два юноши, и диве тут же приглянулся кудрявый блондинчик, сущая конфетка. Однако месье Фердинандом Сортсом оказался его приятель, чернявый и худощавый страшила с бакенбардами. Да и имя у него было какое-то другое, а вовсе не Сортс. Орлеанский соловей скрыла разочарование за любезным реверансом. Позволив растроганному Феррану Сортсу облобызать ее ручку, дива прислушалась к мужественному, звонкому, чарующему голосу мальчика-конфетки, пытавшегося разъяснить, что композитора зовут Ферран Сортс. Де Флор беззастенчиво оглядела Андреу с ног до головы и сделала вид, что он ей неинтересен. Многие из присутствовавших недовольно поморщились при виде никому не знакомого кудрявого юнца, который и одеться-то прилично не в состоянии («и не говорите: неизвестно еще, как его вообще сюда пропустили»), а расхаживает по всему залу, будто он у себя дома. Несколько рассеянных сеньор похлопали «даровитому композиторе», окончательно успокоившись: «Ах да, это же Нандо Сортс, сразу и не поймешь эту даму. Так бы и сказала». А де Флор спросила пианиста:

– Вы не возражаете, месье Видаль?

– Вовсе нет, – давясь желчью, ответил музыкант, вставая со стула.

– Для меня большая честь… – пробормотал Сортс, крайне взволнованный. И передал сверток Андреу. – Не потеряй, я его должен кое-кому передать.

Андреу сжал его локоть:

– Давай, Нандо, покажи им, – и, к вящему неудовольствию де Флор, отошел к стене в глубине зала, со свертком, хранить который поручил ему друг.

Сортс сел за фортепьяно, и Мари дель Об де Флор объявила: «D'abord, l'amour»[20], ничуть не сомневаясь, что любой, кто берется ей аккомпанировать, должен знать весь ее репертуар назубок. Маэстро Видаль, которому, хотя виду он и не подал, такой оборот, без сомнения, показался весьма забавным, указал ему на ноты, лежащие на пианино. И чтобы оказать ему еще более ценную помощь, подмигнул и заговорщицки прошеп-тал:

– Adagio, molto lento[21].

Делая вид, что присаживается поудобнее, Ферран Сортс успел пробежать глазами первую страницу арии и подумал, что совет пианиста – полный абсурд. «Индюк напыщенный», – пробормотал он и бодро и уверенно заиграл vivace[22]. К пятому такту он успел удостовериться, что был прав. Все прошло как по маслу. Возможно, даже лучше, чем с маэстро Видалем. По окончании арии Сортс встал, и де Флор расцеловала оторопевшего юношу в обе щеки: на самом-то деле поцелуи предназначались его другу. Пока гремели аплодисменты, Сортс отошел в уголок. Рядом с ним стоял месье Видаль, и молодой человек воспользовался случаем, чтобы послать музыканта ко всем чертям.

– Пардон? Что вы сказали?

– Катитесь вы куда подальше.

Не успел пианист отреагировать, как де Флор уже снова позвала к себе юного «композиторе локале», чтобы публика отблагодарила его бурной овацией.

– Вы славный музыкант, mon cher[23], – сказала она.

Слуги меняли уже далеко не первую из двухсот свечей в двадцати пяти канделябрах зала. Мари дель Об де Флор смеялась, а за ней, как привязанные, ходили Сортс-младший и Андреу, не сводивший с певицы благоговейного взгляда. Все трое, в обществе молчаливого пианиста, доктора Далмасеса и еще пары гостей, пробовали изысканные кушанья, которыми маркиз потчевал присутствующих, чтобы всем стало ясно, что он способен предложить на своем ужине не менее аппетитные закуски, чем маркиза де Поластрон. Мари дель Об де Флор один за другим клала в рот горячие крокеты и пожирала глазами взволнованного Андреу, пока приятель его тщетно разыскивал среди гостей адвоката Террадельеса, «а ведь тот ни одного концерта не пропускает». В конце концов юноша смирился с тем, что так ему и придется таскать с собой сверток весь вечер.

Генерал-капитан, глубоко заинтересованный декольте певицы, тщательно продумал, как лавировать с бокалом от одной группы к другой, и разработал осмысленную и четкую стратегию. Однако было ясно, что де Флор его избегала и предпочитала ему общество этого ничем не примечательного, тусклого, безынтересного и лишенного энергии юнца. Поскольку закатить скандал губернатор не мог, важнейшему представителю двора Бурбонов в Каталонии пришлось смириться с диктатом салонного этикета. Ему, рафинированному любителю экзотических женщин, придется не только обойтись без парижаночки, но и с заинтересованным видом выслушивать петицию какого-то нахала, который, с бокалом в руке, все твердил: «Соблаговолите, ваше высокопревосходительство…» Делая вид, что раздумывает над ответом, генерал-капитан поклялся себе, что завтра или, в крайнем случае, послезавтра лягушатница[24] будет лежать у его ног. Нет, лучше у него в постели. Раз уж решил, так и будет, «ишь распустились».

В то же время его честь дон Рафель Массо испытывал иное затруднение. Необходимость помочиться возникла у него еще в середине концерта, а удовлетворить ее все не удавалось. Следуя путаным указаниям слуги, он забрел в темный коридор, в конце которого почуял спасительную вонь. Смрад доносился из плохо освещенной комнаты с дюжиной горшков, стоявших там и сям на полу. Трясущимися руками служитель Фемиды разобрался со сложной системой подштанников, и наконец ему удалось утолить насущную потребность. Успокоившись, он некоторое время позевал с членом в руках, как будто царивший в комнате резкий запах наводил его на размышления. В последнее время, так часто, что это уже вредило здоровью, дон Рафель задавался вопросом, счастлив ли он на самом деле. И всегда приходил к скорее печальным выводам. Когда жизнь по прошествии скопления удач и поражений приносит человеку мир и спокойствие, можно заключить, что ты счастлив; но если настороженность, тревога в сердце, беспокойство о том, как бы разоблачить врага, который, вне сомнения, поджидает тебя, таясь за углом, становятся обычным делом и руководят тобой каждую минуту, это знак того, что счастье растаяло, как дым, и его не вернуть, оно утрачено навсегда. Почтенный судья отряхнул член и положил конец раздумьям с несколько унылым вздохом. Пока он застегивался, в комнату вбежал барон де Черта, мочевой пузырь которого, по всей видимости, готов был лопнуть.

– Похоже, от этих песен все чуть не уписались, – провозгласил он, увидев дона Рафеля.

Тот лаконично заметил: «И не говорите», но отвертеться от беседы не удалось.

– Такое впечатление, что нас отсюда не выпустят, пока губернатору не удастся вдоволь поволочиться за лягушатницей.

Дон Рафель не сказал в ответ того, что ему хотелось сказать, а именно: «Ничтожество ты, хоть и дворянин, а дворянином и я когда-нибудь стану». А когда де Черта деликатно отвернулся, чтобы помочиться, на дона Рафеля накатило еще большее к нему презрение, до чего же недостоин сей мерзавец своей жены; некоторые вещи в этом мире совершенно неправильно устроены, «ах, Гайетана моя!». Прелюбодейные мысли председателя Аудиенсии провинции Барселона и полные ужаса глаза Эльвиры, на мгновение представшие перед ним, отвлекли его, и он даже не расслышал, какой уверенной, веселой, а главное, бездумной струей мочился барон де Черта.

– Вы ничего не знаете о жизни, – заявила Мари дель Об де Флор, задирая юбки, расстегивая подвязки и так беззастенчиво стягивая белый чулок, что Андреу усмотрел в этом нечто непристойное.

– А вы?

Она только рассмеялась ему в ответ. Потом застыла в той же позе, с голой ногой, упираясь носками в табурет, и шаловливо погрозила пальцем Андреу.

– Как вы думаете, сколько мне лет? Ну-ка, скажите.

Андреу почесал кудрявую шевелюру, откуда мне знать, мадам… я вовсе не умею угадывать, и озадаченно улыбнулся, думая про себя: «Осторожно, Андреу, не оплошай». Но де Флор не заботило затруднение юноши. Она поймала его в сети, он ей нравился и уже очутился в ее гостиничном номере. Почему бы не потребовать у него ответа.

– Давайте-ка без уверток! Сколько, по-вашему, мне лет? Смелее. И не тревожьтесь. – Она спустила ногу с табурета и закрыла глаза, двигаясь по направлению к юноше. – Мне не в диковинку горькие разочарования. – Она взяла его за руки. – Сколько?

– Да откуда же мне знать, солнце мое!..

– Смелости не хватает?

– Тридцать. – Он произнес это с закрытыми глазами, в плену собственной лжи.

Мари дель Об де Флор вздохнула и дважды расцеловала его так звонко, что по звуку поцелуев он догадался, что этой сеньоре с ангельским голосом, скорее всего, далеко-далеко за сорок.

– Хочешь, перейдем на «ты»? – решился он.

Смех певицы был похож на щебетание канарейки. Она повернулась к нему спиной. Обращаться друг к другу на «ты» – почти то же самое, что и раздеваться.

– Помоги мне расшнуроваться, пожалуйста.

Он весьма ловко с этим справился и заработал еще один поцелуй. В платье, спущенном до талии, в корсете, готовом лопнуть под напором груди, Мари дель Об де Флор, Орлеанский соловей, повернулась к нему и подошла вплотную:

– А теперь я тебя раздену. Что это такое?

– Медальон.

– Сними его.

– Я его никогда не снимаю.

– Сегодня снимешь. Я хочу всего тебя раздеть.

И Андреу снял медальон, подарок Терезы.

Казалось, эта женщина разжигает страсть силой воображения, потому что по выражению ее лица было ясно, что просто раздеть Андреу – для нее уже высшее наслаждение. В одних подштанниках Андреу почувствовал себя неуютно, и она это угадала.

– Давай я их сниму с тебя, мон шер.

Снимая подштанники, она наклонилась к нему и нежно проверила документацию.

– А ты… ты не будешь раздеваться? – еле выдавил из себя Андреу.

– Буду… но я люблю, когда рядом со мной обнаженный мужчина. – Она вздохнула. – В гостиных такого не увидишь…

– Ах! – дерзнул Андреу. – Во Франции…

– Во Франции, во Франции, – презрительно передразнила она. – Не верь всему, что говорят о Франции.

Она обняла Андреу за талию и подвела его к большому зеркалу, стоявшему у изножия кровати. Они застыли перед ним, как будто изображенные на этюде Тремульеса.

– Тебе не хотелось бы, чтобы нас так изобразили, mon chouchou?[25]

– Mon quoi?[26] – застеснялся Андреу, потому что начал возбуждаться, а она и довольнехонька.

– Mon quoiquoi[27], – сказала певица и начала искусно ласкать его. – Раздень меня, «Ква-ква»[28], – велела она.

Они не потушили ни одного из трех зажженных в комнате светильников, потому что мадам в эту ночь ласкала любовника и телом, и взглядом. «Ква-ква» получил возможность удостовериться, что Мари дель Об де Флор не только изумительная певица с ангельским голосом, нежным и сильным, но и виртуозная любовница.

– Кто этот сопляк?

– Кого вы имеете в виду, месье Видаль?

Господин Аркс, помощник театрального импресарио, в обязанности которого входило сделать пребывание артистов в Барселоне как можно более приятным, чувствовал себя крайне неспокойно, так как был весьма наслышан о дурном характере пианиста, прожигавшего жизнь, сопровождая де Флор по слякоти путей Господних и дорог его величества.

– Этого молокососа, который сегодня вечером уселся играть вместо меня.

– А, Нандо Сортс! Это сеньор Жузеп Ферран Сортс. Композитор. Превосходный гитарист.

– И пианист.

Месье Видаль осушил бокал, и господин Аркс немедленно налил ему еще, чтобы не встречаться с ним глазами.

– У вас в течение года много гастрольных поездок?

– А ведь молодой еще. Сколько ему? Двадцать?

– Кому, месье Видаль?

– Мальчишке этому. Сортсу.

– Не могу сказать. Но да, он молод. А куда вы направитесь по окончании гастролей в Барселоне?

– Сразу видно, он большой знаток музыки. Вы говорите, он композитор?

– Mм… Да, да… Сочинил много пьес для гитары… И несколько лет назад написал оперу… Не помню, как называется, чужеземные какие-то имена, понимаете?

– Ах как интересно!.. Несомненно, мнит себя новоиспеченным Моцартом.

Он поднял бокал и залпом выпил его. Аркс воспользовался этим, чтобы переключиться на другую тему:

– Ах, месье Видаль, как бы мне хотелось побывать в Париже!

– Бьюсь об заклад, что с этим юнцом каши не сваришь!.. По всей видимости, он такого о себе возомнил!

– Ах, Париж!..

И Аркс снова наполнил бокал месье Видаля, взгляд которого уже несколько остекленел. И осмотрелся по сторонам. Все столики были пусты, кроме того, за которым они сидели. В зале, расположенном рядом с вестибюлем гостиницы «Четыре державы»[29], царила тишина. Официант, скрывавшийся за непомерными, немыслимыми усами, тушил светильники, оставляя зажженными лишь те, что стояли от них неподалеку. Время от времени с улицы заходили постояльцы. В окна зала было видно, как у них изо рта идет пар, пока они отряхивают с башмаков холодную уличную грязь. Месье Видаль провел некоторое время в молчании, сосредоточенно разглядывая дно бокала, как будто искал там истину.

– Мне осточертело играть на фортепьяно для этой шлюхи.

– Простите?

– Вот мы с вами, – провозгласил пианист, – все пьем да глотаем желчь, так ведь? А вы знаете, где сейчас эта… эта… – с издевкой продолжал он, – мадам?.. Певица великая? – Он потряс бокалом над головой и уставился на Аркса.

– Я… Не могу знать. Мне и в голову не приходило об этом думать.

– У себя в комнате шашни крутит.

– Мм…

– А знаете ли с кем? Со своим Сортсом, музыкантом ярмарочным. – Тут он с размаху треснул пустым бокалом по мраморному столу.

– Да откуда вы знаете? Разве она не…

– Откуда я знаю? – с горечью расхохотался месье Видаль. Он откинулся на спинку стула и погрозил пальцем бедняге Арксу, которому совершенно не нужны были никакие сложности. – Де Флор – мастерица шашни крутить, господин хороший. И всегда ищет кого посвежее да помоложе, новизны и разнообразия. – Он снова наклонился вперед и с таким видом взял бокал, как будто намеревался его разбить. – На таких старикашек, как мы с вами, она, тьфу, и смотреть не станет.

Господин Аркс подумал, что наступил момент инициировать стратегическое отступление. Хуже всего было то, что ему строго-настрого велели ни на шаг не отходить от музыкантов, пока они не запрутся у себя в комнатах. А месье Видаль уже достаточно наклюкался, чтобы отправиться прямиком на боковую.

– Она от них в постели сил набирается, чтобы петь, – продолжал теоретизировать пианист.

И после этого принципиального заявления с трудом встал. Господин Аркс с облегчением последовал за ним. Но все было не так просто.

– Хотите, пойдем посмотрим? – Месье Видаль указал на потолок вестибюля. – Хотите удостовериться, что сейчас она лакомится… простите… – он совершенно бесцеремонно отрыгнул, – в том смысле, что она сейчас в постели с этим мальчишкой Сортсом?.. – Он помотал головой. – Бьюсь об заклад, лучший концерт в мире играют. – И сам же расхохотался над своей шуткой.

Господин Аркс воспользовался случаем, чтобы решиться на контратаку:

– Месье Видаль, да верю я вам, верю, садитесь, посидите, что вы! Куда вы собрались с такой прекрасной дружеской попойки?

Он усадил музыканта и налил ему еще бокал, не дожидаясь ответа. Но пианист опять встал со стула, в изумлении, и указал на дверь зала, будто ему привиделся призрак. Призрак явился с улицы и отряхивал грязь с башмаков у входа в вестибюль. Это был Сортс-младший. Он увидел в окно, что месье Видаль выпивает вдвоем с господином Арксом в пустом зале, и решил составить им компанию. Он вошел в зал, потирая руки. За несколько шагов до стола, за которым сидели полуночники, Сортс в изумлении остановился. Месье Видаль указывал на него, как будто в чем-то обвиняя:

– Гляди-ка, гляди-ка! Видали? Что я вам говорил?

Он пошатывался, пытаясь продвинуться по направлению к Сортсу.

– Добрый вечер, господа, – произнес Нандо.

Он хотел было спросить, где Андреу, но месье Видаль дохнул ему в лицо винным перегаром.

– Ну и как? Ублажили ненасытную? – Старик театрально сделал шаг назад, чтобы полюбоваться произведенным впечатлением. – Уняли жар не в меру воспламененного тела, месье?

Казалось, эта речь его обессилила, и пианист свалился, опустошенный, к себе на стул. Ферран Сортс огляделся по сторонам, потом вперил вопрошающий взгляд в господина Аркса. Глаза его молчаливо осведомлялись: Аркс, чего ж он чудит-то, этот французишка? Я так понял, допился до зеленых чертей? Вы хоть знаете, о чем он толкует? Французишка, приземлившись на стул, по-видимому, обрел утерянную способность соображать; он начал говорить размеренно, словно его речь была плодом глубоких размышлений:

– А вы знаете, какое изумительное у нее тело?.. Я как-то раз случайно ее видел обнаженной… В Кремоне было дело… Вы обнимали ее когда-нибудь? Она отдалась вам сегодня?

– Если речь идет о даме, которой мы с вами подыгрывали на фортепьяно, – состроил весьма обиженную мину Сортс, – я больше не видел ее с тех пор, как мы вышли из дворца маркиза. Я ходил домой переодеться, потому что уезжаю нынче. Я только что из дома.

– Враки это все! Зачем вы тогда явились сюда, в гостиницу?

– Зашел подождать друга. И я не позволю…

– Ладно-ладно, – перебил его француз, широко раскрыв объятия. – Я удовлетворен вашими объяснениями. Садитесь. Давайте я вас угощу…

Сортс поглядел на господина Аркса, пожал плечами, положил сверток, который держал в руках, на стол и сел.

– Это скорее вы должны были бы дать мне объяснения, а не я, – уточнил он.

– Я в стельку пьян. Мне тут сказали, что вы сочинили оперу.

– «Tellemaco nell'isola di Calipso»[30], – произнес Сортс с ноткой гордости в голосе. От обиды и следа не осталось.

– Вот видите? – подтвердил Аркс, успокоенный таким поворотом разговора. – Вот они, чужеземные имена.

– Моцарт заменил итальянский язык немецким.

– Но не я, – торжественно ответил Сортс. – Итальянский – язык оперы.

– Вы хотите сказать, что Моцарт допустил ошибку?

– Есть в мире и другие композиторы, кроме него. Лесюэр[31], положим… или Керубини…

– Керубини! Король Парижа! Не смешите меня, месье Сортс! Ваш Керубини – масон, и, глядите-ка, он хоть и итальянец, а сочинил оперу на французском.

– Да вы что?!

– «Medée»[32]. Позорище.

Сортс промолчал и налил себе из бутылки, стоявшей посередине стола. Наполнив бокал, он поглядел на собеседника:

– За что вы меня так невзлюбили, месье Видаль?

Пианист поднял на него глаза и улыбнулся. Официант, прежде ходивший по залу и чем-то гремевший, уже ушел. Все светильники погасли, кроме того, что стоял возле их стола. По вестибюлю наконец перестали сновать туда-сюда постояльцы, потому что час для добрых людей уже поздний. На гостиничной стойке безмятежно храпел человек в надетом набекрень парике, изъеденном молью, – ночной сторож. Тишину в гостинице «Четыре державы» нарушали только трое засидевшихся в зале полуночников.

– Я расскажу вам одну историю, которая приключилась со мной почти сорок лет тому назад, – доверительно проговорил месье Видаль, не отвечая на вопрос Сортса. – Вам знакомо имя месье Жан-Мари Леклера?[33]

На мгновение в воздухе повисла тишина. Аркс и Сортс не знали, к чему он клонит, а пианист продолжал пить.

– Нет, я никогда о нем не слышал, – ответил господин Аркс. – А вы?

Сортс покачал головой.

– Разумеется, разумеется! Что я себе вообразил? – Месье Видаль залпом осушил бокал и уставился в потолок, словно хотел продырявить взглядом имевшую над ним власть женщину. – А вы знаете, почему она путешествует в одиночестве?

Оба его собеседника растерянно переглянулись: Леклер? Де Флор?

– Грязная потаскуха нанимает к себе уже довольно пожилых компаньонок, а затем избавляется от них при первом удобном случае. Она не хочет, чтобы кто-либо был свидетелем ее… – Он положил руку себе на член и уставился на Аркса и Сортса. – В общем, вы меня поняли.

Месье Видаль снова поднялся со стула. Теперь он пошатывался еще сильнее. С бокалом в руке он попытался пройти несколько шагов: пьян, как фортепьян.

– Я маленький был, совсем сопляк. Еще не пресмыкался, как последняя тварь…

– Ну что вы… – попытался возразить Сортс.

Но месье Видаль не дал ему посочувствовать. Он хотел побыстрее продолжить рассказ.

– В ту пору я учился музыке. – Он поднял бокал. – Ах, годы учения; ах, золотое времечко, когда мы постигаем тайны жизни… ведь после… – Он осушил бокал за здравие «золотого времечка», изо всех сил треснул по столу, отчего ночной сторож в вестибюле подскочил на стуле и на секунду перестал храпеть, а затем сглотнул слюну и снова погрузился в сон. – Засранка-революция все судьбы нам переломала, – продолжал месье Видаль. Он ткнул пальцем в направлении Сортса. – Мне только одно стало ясно: жизнь – скука. Понимаете? Скука!

– И что же вы хотели нам рассказать про господина… господина… – помахал в воздухе пальцем Аркс.

– Леклера?

– Да.

– Я видел, как его убили. – Из полубессознательного состояния пьянчуги месье Видаль полюбовался эффектом который произвели его слова. – Его убил из зависти бездарный музыкант, который не мог простить ему, что он создал столько прекрасных…

Он откинулся назад на спинку стула, намереваясь заказать еще вина из глубин полутемного зала. Однако вместо этого лишь с грохотом растянулся на полу. Он поднялся с помощью предупредительного Аркса, с горечью напомнившего себе, что его задачей является приятное времяпрепровождение артистов. Месье Видаль отряхнул платье, чтобы избавиться от неловкости, вызванной столь нелепым падением, и снова уселся на стуле, не поблагодарив Аркса за оказанную помощь.

– Он вонзил ему кинжал в сердце – и Леклер упал как подкошенный. – Пианист театральным жестом ткнул себя в печенку и продолжал: – Когда он уже лежал на земле, убийца вонзил ему кинжал в левую руку… – Чтобы слушателям стало понятнее, он с тем же самым трагическим видом предъявил им правую ладонь.

– А зачем ему все это понадобилось? – изумился Сортс.

– Ритуальное убийство, друг мой. Леклер слишком хорошо играл на скрипке. Понимаете? Нож в сердце – как создателю музыки и в руку – как ее исполнителю.

– Недурственно, – тупо прокомментировал Аркс. Ему хотелось только одного: сделать так, чтобы этот день закончился каким-нибудь приличным образом.

– Недурственно?! – вскричал месье. – Недурственно?! Да это гениально!

– Э? – Тут Аркс совсем растерялся.

– Этот бездарный музыкант, господин хороший, сделал нечто великое.

– Да что вы?!

– Да, да, да! Настоящее произведение искусства! Виртуозное убийство! Я уверен, что это единственное произведение искусства, которое ему удалось создать за всю свою жизнь.

Он с интересом уставился на дно бокала, словно искал в нем разрешения всех житейских вопросов.

– Произведение искусства! – повторил он, словно хотел сам себя в этом убедить. И расхохотался.

– Так ты… так, значит, ты… ты думал…

Мари дель Об де Флор расхохоталась. Ее смех, его кантилена[34] и колоратурность[35] напомнили Андреу начало арии Доринды[36], и это его ранило. Тут певица внезапно насупилась:

– Да что ты, право слово, ну не смеши меня!

Андреу чувствовал себя глубоко униженным. Еще полуодетый, еще любуясь этой женщиной, в которой все было сверх меры, с наслаждением позволявшей восхищаться своим телом, он понимал, что выставил себя на посмешище. Андреу опустил глаза. Де Флор воспользовалась этим, чтобы учинить ему приличествующую случаю отповедь, холодно, хлестко и безжалостно выступая в защиту свободы духа и поступков:

– Или ты возомнил, сопляк ты эдакий, что если я провела с тобой ночь, то я уже твоя?

Из пламенной речи, произнесенной в бешенстве и по-французски, Андреу ровным счетом ничего не понял. Но говорила де Флор таким тоном, что обмануться в смысле ее слов не представлялось возможным. Благоразумнее было переждать бурю…

– И предупреждаю тебя, если ты в меня влюбился, поразмысли как следует. Через три дня я уезжаю в Мадрид выступать перед королем.

Эту часть он прекрасно понял.

– А если я последую за тобой? – сказал он без особой надежды.

– Мой «Ква-ква»!.. – Она подошла к юноше поближе и потрепала его рукой по barbinette[37]. Невозможно было не прийти в восторг при виде ее гигантского бюста. – Ты очень chouchou, mon gamin[38], но в наше время такие поступки не имеют смысла. Ищи молоденьких любовниц и вскоре забудешь обо мне, как я уже почти забыла о тебе…

Она расцеловала юношу в обе щеки и прошептала ему на ушко, что благодарна за те мгновения, которые они провели вместе. Ни один из них не вспомнил о медальоне Андреу, забытом на стуле, где все еще лежала одежда певицы. Возможно, случись Андреу хотя бы невзначай подумать о Терезе, то он бы спохватился.

– Мадам, – раскланялся Андреу. – À jamais[39], – еле слышно проговорил он.

Он поцеловал ей руку, и в этот момент де Флор машинально прикрыла грудь. Не успела певица ответить, а Андреу уже вышел за дверь, чуть не плача. Он даже не заметил, как оказался на тихой темной лестнице гостиницы. У входа в вестибюль юноша дал волю слезам. Он не обратил внимания ни на ночного сторожа, спавшего на стуле, ни на огонек, благодаря которому Андреу разглядел, что в зале сидели люди, все еще не удосужившиеся отправиться спать. Андреу думал только о том, имеет ли смысл отправляться на поиски друга. То, что вначале представлялось им невинной шуткой, закончилось слезами, и ему совершенно не хотелось, чтобы Сортс забросал его вопросами вроде: «Ну как оно, Андреу, как все прошло? Что она за любовница? Ненасытная? Стыдливая? Ну же, расскажи, Андреу…» А ему бы пришлось ответить: «Даже не знаю, что и сказать, Нандо; я выставил себя на самое жалкое посмешище, Нандо. Я признался ей в любви, а она расхохоталась мне в лицо». А Нандо бы сказал: «Выходит, ты и вправду влюбился? А? Ну-ка!..» И залился бы таким знакомым ему смехом, слышать который Андреу сейчас совершенно не хотелось. А ему пришлось бы уточнить: «Откуда мне знать, Нандо: я нутром почувствовал что-то такое… Она так изумительно поет…» А Сортс, от которого, когда ему что в голову взбредет, так просто не отвяжешься, ответил бы ему: «Про песни я и так все знаю, что она их изумительно поет. Ты мне скажи, хороша ли она в постели». А ему бы пришлось ответить: «Ангельски хороша, Нандо!»

На бульваре Рамбла было темно, и Андреу, который условился о встрече с Нандо прямо напротив гостиницы «Четыре державы», принялся разгуливать туда и сюда почти вслепую. Как того и следовало ожидать, он угодил обеими ногами в грязную лужу и выругался, а Нандо все не шел. «Если он возомнил, что отправится в Малагу, не попрощавшись со мной, пусть на это даже не рассчитывает». Чуть выше, поблизости от фонтанчика Портаферрисс[40], смоляные факелы отбрасывали слабый свет. Андреу пошел по направлению к ним, привлеченный как освещением, так и присутствием ночных бабочек и мотыльков или, может быть, для того, чтобы пойти навстречу приятелю, в сторону его дома, и поскорее встретиться с Сортсом. Посреди темного бульвара Рамбла он внезапно остановился. Почему ему суждено влюбляться во всех женщин, какие попадались на его жизненном пути? Он представил себе лицо друга, когда, для того чтобы помочь ему пережить такие же тяжелые моменты, как этот, он перечислял все недостатки очередной дамы, в которую его угораздило влюбиться, и оба они помирали со смеху: «Эй, Андреу, ведь у де Флор и грудей-то нет, а?» – «Как так нет? – отвечал бы он. – Куда же они подевались?» А Нандо бы сказал: «Послушай-ка, Андреу, у де Флор вместо бюста два воздушных шара Монгольфье»[41] – и залился бы смехом. Но шутник Нандо куда-то запропастился. Андреу продолжал свой путь, думая: «Посмотрим, может, я встречу Нандо на улице Портаферрисс». И тогда ему пришло в голову, что влюбился он вовсе не в бюст де Флор и не во всю ее плоть, с которой совсем недавно сливался в одно целое. И даже не в ее аромат, незнакомый и волнующий. Он был влюблен в ее голос. Он влюбился в нее, теперь ему стало это ясно, когда услышал ее во дворце маркиза, в праздничном облачении. Андреу подобрал камень и с силой запустил его в темноту бульвара Рамбла. То есть получается, что он, болван безмозглый, втюрился в чьи-то голосовые связки и колебание воздуха… Юноша широко раскрыл глаза и уже не чувствовал холода: этот образ пришелся ему по душе. Он влюблен в воздух! Такое открытие достойно сонета! Дойдя до улицы Портаферрисс, он осознал, что влюблен в самое невесомое, мимолетное, бесплотное, недоказуемое, что существует на свете… В самое благородное и лирическое, что только и могло встретиться такому впечатлительному человеку, как он… Безусловно, он даже и не подозревал, что был влюблен вовсе не в де Флор, не в воздух и уж явно не в какие-нибудь голосовые связки. Андреу был влюблен в созданную им же самим метафору.

В зале гостиницы «Четыре державы» опьянение маэстро Видаля достигло своего апогея, и терпению господина Аркса пришел конец. А потому, когда месье Видаль принялся вполголоса воспроизводить певучую скороговорку Папагено[42], господин Аркс встал из-за стола и сказал:

– Господин Сортс, все в руках Божиих, мы с вами сделали что могли; мне, – он ткнул себя в грудь, – сеньор Баньюльс поручил лично сопровождать артистов.

– Па-па, па-па, па-па! Папагено…

– Он сказал, что я обязан быть с ними до последнего, а в результате сеньора у всех на виду уволокла вашего друга в постель, пока сеньор пианист напивается у меня перед носом до зеленых чертей…

– Па-па-па-па-па-па-па!

– Что по этому поводу думает Баньюльс? Что я всю ночь буду свечку держать?

– Папа, папа, папа, Папагено.

– Баста. Баста!

Сортс встал из-за стола. Ему было немного досадно, что Андреу все никак не отлипнет от де Флор, хотя и обещал ему: «В полночь, Нандо, в последний раз пройдемся по бульвару Рамбла, идет?»

– Во сколько вы уезжаете, господин Сортс?

– Еще до рассвета.

– Папа, папа! Па-па-ге-но.

– И спать ложиться не будете?

– У меня в пути хватит времени выспаться. – Он бросил взгляд на поющего пианиста и понизил голос: – Идите домой, пока я тут. Когда Андреу спустится, мы вместе отведем его спать.

Господин Аркс вынул часы из кармана жилета, пожал плечами и отправился в гардероб за пальто. В отличие от того, что происходило в дневные часы, официанты уже не выпрыгивали из-за фикусов. В гостинице «Четыре державы» после полуночи даже ночной сторож спал крепким сном.

– Премного благодарен, господин Сортс. Доброго пути и приятного пребывания в Малаге.

– Папагено.

Они пожали друг другу руки, и Аркс поспешил ретироваться в объятия холодной ночи, довольный, что так легко отделался от тяжкого бремени месье Папагено и развратницы де Флор. «Бог мой, что за люди!» Возможно, если бы господин Аркс не страдал близорукостью, он разглядел бы, что не кто иной, а именно Андреу, в двух шагах от него провалился в лужу, вскричал «дерьмо» и исчез из тусклого круга света у входа в гостиницу. А может, он его бы и не узнал. Но вышло так, что он даже не обратил на него внимания.

– Папагено.

Барселону в эту промозглую ноябрьскую ночь, ночь святого Мартина[43], окутал густой, плотный туман. После недели ливней дождь прекратился на денек. Грузы и пассажиры, собиравшиеся отправиться в путь в тусклом освещении последней четверти убывающего месяца, очутились в полной темноте. А когда туман уже стал полноправным хозяином города, от здания Университета до сада Святого Франсеска, от Театра[44] до пласа дель Блат[45], до спуска к улице Бория; от дворца Виррейна[46] до улицы Аржентерия[47], вплоть до церкви Санта-Мария дель Мар[48] и пласа Палау; когда те считаные смоляные факелы, которые еще горели, оказались совершенно бесполезны; когда в тумане дрожали от холода моряки, державшие вахту на верхней палубе под медленный и тоскливый плеск волн о борт корабля; когда в дилижанс, отправлявшийся в Мадрид, уже погрузили баулы, чемоданы и большие надежды и Сантс, его хозяин, торопил зазевавшихся пассажиров, а кони били копытами в безудержном желании ринуться по направлению к поклонному кресту на улице Креу-Коберт; когда гора Монжуик, до которой туману добраться не удалось, равнодушно созерцала растянувшуюся у ее подножия ватную простыню, на колокольне церкви Санта-Мария дель Пи[49] три раза прозвонила Висента, и кошка на крыше особняка Фивалье вздрогнула всем телом. В густом тумане голос колокола, приглушенный, бархатный и таинственный, прозвучал как недоброе знамение. Словно аукаясь с ним, эхом на звон Висенты откликнулась Томаса с колокольни Кафедрального собора, а вслед за ним Августина – с колокольни церкви Сан-Север, а затем раздался самый нежный голос Пастушки с базилики Святых Юстуса и Пастора. И ровно через две минуты зазвонил колокол Санта-Моника, неподалеку от казармы, провозглашая то, что было уже известно всем кошкам на крышах. В этот час тишина снова воцарилась на улице Ампле: наконец разъехались запоздалые экипажи полуночников, которым никак не удавалось найти подходящую минуту, чтобы откланяться, и тьма сгустилась перед фасадом дворца маркиза де Досриуса… А за четыре квартала оттуда, в блистающем не столь пышным великолепием особняке Массо, его честь, лежа с широко раскрытыми глазами и стараясь не двигаться, чтобы не разбудить донью Марианну, с безумным постоянством прокручивал перед собой сменяющие друг друга образы: вслед за высокомерной и равнодушной улыбкой неприступной доньи Гайетаны перед внутренним взором судьи представало искаженное болью и полным непониманием происходящего лицо Эльвиры, «бедняжечка моя, сплошное мучение».

– Нандо! Куда ты подевался?

– Постой-ка, Андреу! Это ты куда-то запропастился!

Ферран Сортс был на взводе. Пробило три, и за сто шагов от казарм уже чувствовалось, что дилижанс готов к отъезду.

– Не опоздать бы мне, Андреу.

– Не выспаться тебе сегодня.

– Это полбеды. Поспать я и верхом могу. Мне просто жаль, понимаешь; не вышло у нас с тобой в последний раз прогуляться по Рамбле.

– Ничего, Нандо. Погуляем, когда вернешься.

– Э! Послушай-ка! Как все прошло с Орлеанским-то соловьем? Представляешь, когда я сидел в гостинице, а ты все не появлялся, по лестнице спустилась сама де Флор, цветущая, как розовый букет!

– Как так? Может, она меня искала?

– Она была рассержена на камеристку, которая, уж и не знаю чем, ей не угодила. Светильник не могла зажечь. Ну, смелее! Расскажи мне про свою интрижку с де Флор!

Господи боже ты мой, как же мог Андреу за жалкие пять минут поведать другу, что влюбился в голос, что позволил телу певицы овладеть всем его существом, что он выставил себя на самое жалкое посмешище, попросив ее руки и сердца, что возомнил: раз она провела с ним ночь, то вот пожалуйста, и что ему, так сказать, пришлось постыдно ретироваться?..

– Все как по маслу, – коротко ответил он. – Но знаешь что? Я тебе лучше напишу.

– Я уж вижу. Вечно ты так, ошалелый. Держи. – Нандо достал из кармана армейского плаща клочок бумаги и протянул ему. – Я сочинил это в обществе пьянчужки-пианиста, пока дожидался тебя в гостинице.

– И что же это?

– Я положил твою «Гибель соловья» на музыку. Скажи отцу, пусть он ее сыграет.

– Спасибо, Нандо. Какой хороший подарок на память… А ты заметил, что тебе к лицу гвардейский мундир?

Оба друга рассмеялись; ими овладела та безудержная радость, которая находит, когда стараешься не расплакаться. Растрогавшись, они обнялись в потемках.

– Какой ты болван, что пошел в армию. Гёте тебе этого не простит.

– Никто не в силах совладать с фамильной традицией. Но вскоре я вернусь и заслужу прощение. А покамест – в погоню за приключениями, ведь это тоже дело благородное.

– Да еще и премьеру Галуппи[50] пропустишь.

– Расскажешь мне о ней, когда вернусь. Кстати, вернуться я собираюсь с оперой под мышкой.

– Дай бог. Но мы же договорились, что я должен написать тебе либретто.

– Жду писем с либретто. Или поехали со мной.

– Послушай, Нандо: в армию я бы и в страшном сне не пошел. Это как в тюрьму попасть.

Сортс рассмеялся и протянул Андреу конверт, который таскал с собой всю ночь:

– Тут документы виконта Рокабруна. Ты с ним знаком?

– Нет.

– Не важно. Я должен был их передать адвокату Террадельесу. Знаешь, кого я имею в виду?

– Нет.

– Превосходно. Не понимаю, как ты умудряешься никого не знать.

– Я барселонский отшельник, – рассмеялся Андреу. – Зато у меня есть ты.

– Это точно. Гляди: Террадельес живет на улице Кукурулья. Ты ведь сможешь занести ему документы?.. Я был уверен, что увижу его сегодня, на концерте…

– По рукам.

– Не забудешь?

– Завтра обязательно этим займусь. А ты знаешь, как будет по-французски Андреу?

– Как?

– «Ква-ква».

– Сам ты, Андреу, что ни на есть форменная кваква. Жаль, не удалось мне подглядеть за вами в замочную скважину.

Оба рассмеялись и снова обнялись. У них изо рта шел пар, он преломлялся в свете смоляного факела, горевшего на углу казармы, и смешивался с туманом.

– Эх, поздно уже.

Ферран Сортс ушел не оборачиваясь. Прощание его расстроило. Ему было жальче расставаться с другом, концертами, бульварами, чем со своим семейством. Несмотря на это, ему ни разу не приходило в голову нарушить обещание пойти в армию; молодость дает тебе право шагать по жизни, выписывая различные кренделя, и даже приятно, когда есть о чем тосковать. Андреу провожал Нандо взглядом, пока друг не смешался с тенями в тумане. Тогда юноша вздохнул, быстро повернулся и пошел назад в туман и тьму, чтобы ненароком не расплакаться от переполнявших его чувств.

– Я буду часто тебе писать, Андреу! – донеслось из тумана, как из потустороннего мира.

Юноша улыбнулся, потому что ему было доподлинно известно, что Нандо совершенно не способен регулярно писать письма.

На другом конце бульвара Рамбла, за улицей Ампле, дон Рафель, уставший от измучившей его бессонницы, задремал. Ему одновременно снились два или три противоречивших друг другу сна. Его ожидало новое утро и синяки под глазами.

* * *

За десять дней до того, как Нандо Сортс вошел в казарму с комом в горле, опасаясь, что противоречившее его природе решение отправиться на военную службу его величества может оказаться роковой ошибкой; за десять дней до того, как Андреу, поэт, которого обстоятельства его жизни одновременно воспламеняли и вполне уместным образом вводили в заблуждение, поднялся вверх по переулку к своему дому; за десять дней до того, как в голове дона Рафеля, утратив ясность, перемешались навязчиво преследующие его образы двух женщин и он забылся беспокойным сном; в тот самый час, когда мадридский дилижанс отправлялся в дорогу, сопровождаемый покрикиванием, прерывистым дыханием, лошадиным ржанием и стуком колес о камни мостовой, в тот самый час, около четырех утра, на заре Дня Всех Святых[51], вдали от Барселоны, за три с лишним дня пути по рытвинам и колдобинам, в селении под названии Мура, забытом Богом и людьми, усевшись на край кровати, плакал Сизет из дома Перика. За все тридцать лет, прожитых бок о бок с бедняжкой Ремей, он ни единой ночи до сих пор не провел в одиночестве, а «когда привычка въедается в кожу, она сильнее тебя, тебе кажется, что ни жить, ни спать без этой женщины, бедняжки, невозможно». Это была ночь накануне Дня Всех Святых, и Сизет плакал и кашлял; кашель давно запустил свои когти ему в легкие, а теперь вдобавок перемешивался с горем. Никогда бы он не подумал, что так любил Ремей; а может, он и не любил ее вовсе, а просто по ней скучал. Никогда бы он не подумал, что будет так тосковать. Он свернулся под одеялом, под которым она спала; было холодно, за окном шел сильный дождь, как будто небо решило избавиться от излишней сырости, чтобы затем как подобает устроить теплые деньки, когда придет время. Сизет поглядел на тусклый огонек недавно зажженной свечи. Он почувствовал, что дрожит, и получше укрылся одеялом. Его охватил приступ кашля, и снова кольнуло в легких, вот здесь, с правой стороны, «этот кашель ко мне прилип как раз тогда, когда мы переехали жить в дом Перика, ох, если бы никогда нам этого не делать, если бы уберег Господь и святые апостолы, всему виной этот жуткий звук – шлеп», он все еще отдавался у Сизета в голове: «Шлеп!» «А теперь умерла Ремей… и ведь ничего у нее не болело». Еще в субботу она говорила ему, что надо поосторожнее с этим кашлем и что стоило бы вызвать врача: «Сизет, пусть он как следует тебя осмотрит», на что он, между приступами кашля, отвечал ей, что «сюда можно вызвать разве только ветеринара, Ремей»; «в этих краях врачей не бывает, будь проклят тот час, когда нам пришлось сюда перебраться», она же молчала и опускала глаза, как всегда, когда Сизет проклинал тот черный день, который привел их в это захолустье… В субботу Ремей была еще жива, и еще как жива. Она приготовила бульон с овощами и мясом, по своему обычаю положив в него слишком много капусты, и Сизет слышал, как она болтает с Галаной о чем-то связанном с домашней птицей, пока он, пользуясь отсутствием дождя, вышел обрезать розовые кусты, которые отцвели первыми, потому что на ветвях тех, что отличались поздним цветением, еще время от времени застенчиво распускались все новые бутоны, просто благословение Господне – эти розы!.. Если бы только не то, из-за чего все так вышло. Под вечер, когда Галана уже ушла, Ремей еще долго сидела у очага и шила, Сизет тоже сидел у очага, только не шил, а кашлял. Вот тогда Ремей и сказала про врача. Так что она тогда была еще как жива. А теперь, в канун Дня Всех Святых, ее уже похоронили. Ремей умерла у него на глазах, в овине дома Перика, когда он, хоть его и душил кашель, с гордостью созерцал недавно привитый побег китайской розы, на котором уже вскоре, как пройдут холода, появятся бутоны нового вида… Ремей умерла в воскресенье, когда вышла сказать ему, что пора идти к мессе, как делала это каждое воскресенье. «Она вышла из овина, бедняжка Ремей, боюсь, при жизни я ее мало любил, и сказала мне: „Сизет, пора“. И замолчала, и я обернулся, а она стояла и смотрела на меня, с молитвенником в руке, она, наверное, уже умерла, но еще не упала». И вот Сизет увидел, как она падает, беспомощная, словно узелок одежды, который падает на землю, беззвучно, тихо, и позвал ее: «Ремей», – и, кашляя, пошел к ней, с тоской в сердце, и закричал: «Галана, Галана!» И вот ее уже похоронили. Сизет не знал, что будет так ее оплакивать, эту смерть. Он разрыдался и снова закашлялся. Угомонившись, он услышал, как настойчиво стучит дождь по черепице и по каменным плитам овина этого покинутого дома, и понял, что эта первая ночь в одиночестве будет бесконечно долгой. Свечу зажгли совсем недавно, с нее еще не стекал воск. Ночь накануне Дня Всех Святых была дождливой и холодной, как в Муре, так и по всему периметру Пиренейских гор, промозглой на равнине Фейшес и туманной на равнинах Барселоны. Осенняя ночь тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, двенадцатого года правления его величества дона Карла IV[52], гори он в аду или храни его Господь, как вам будет угодно. «Шлеп».

2

С одной стороны Висента, с другой – Нельсон и Рикарда, затем маленькая Пастушка церкви Святого Юстуса, надтреснутая Августина церкви Сан-Север, Томаса с колокольни Кафедрального собора, Паскуала монастыря Святого Филиппа Нери[53], а через две минуты и маленький колокол церкви Санта-Моника, Карлота, созывали прихожан оглушительным и бесстрастным звоном, гордые и одинокие на вершинах своих колоколен, далекие от бед, в которых прозябали и дышали люди там, внизу, на краю жизни. Настойчивый призыв колоколов долетал до улицы Ампле и проникал сквозь запертую дверь балкона и окна дворца дона Рафеля Массо-и-Пужадеса, председателя Королевской аудиенсии провинции Барселона. Дворцом в собственном смысле слова этот дом не являлся, но назывался он именно так, и его честь был крайне заинтересован в этом, ведь в имени суть всякой вещи. И поскольку и справа и слева, и спереди и сзади все постройки на улице Ампле считались дворцами, особняк дона Рафеля Массо тоже назывался дворцом.

Донья Марианна, в мантилье[54], с увесистым молитвенником в руке, сделала крюк, чтобы не наступить на Турка, которому необходимо было как следует отоспаться после долгого сна, и прошла мимо небольшой столовой, которая обычно использовалась для завтраков. Председатель Аудиенсии откусывал кусочек савоярди[55] с горячим шоколадом в тот момент, когда супруга объявила: «Я иду к мессе». В несколько жалобном тоне вышеупомянутого сообщения со всей очевидностью прозвучало: когда ты уже начнешь пошевеливаться, чтобы нам дали разрешение служить мессу в нашей часовне, сколько лет я тебя прошу. С полным ртом его честь смог произнести только «мм», что означало: не приставай, Марианна. Как только жена исчезла из виду, его честь позвонил в колокольчик, чтобы Ипполит принес ему еще савоярди.

– И еще немного шоколада, Ипполит.

– Шоколад кончился, ваша честь.

– Как это так, кончился?

– Госпожа велела, чтобы мы готовили его поменьше, ваша честь.

– Это еще почему?! – в гневе воскликнул дон Рафель.

– Потому что… – Старик Ипполит, шестнадцать лет прослуживший верой и правдой в доме Массо, отдавший столько поклонов, что износил десять ливрей и четыре изъеденных молью парика, не знал, что сказать. – Потому что… потому, потому…

– Хорошо, Ипполит. Я все понял.

Дон Рафель махнул рукой в предостережение дворецкому, что в его интересах отправиться из столовой восвояси. Как обычно, от раздражения у него вспотела лысина. Он достал шелковый платок и вытер себе макушку; лучше бы эта женщина вместо бесконечных месс и покаяний удвоила порцию шоколада.

– Ваша честь… – проговорил Ипполит.

И вышел из столовой. То, что слуга ретировался с этими словами, навело судью на мысль о том, каких трудов ему стоило приучить его называть себя «ваша честь». Камердинер говорил ему «дон Рафель», он поправлял «ваша честь», а Ипполит ему: «Что, дон Рафель?» А он: «Ты скажи „ваша честь“». А Ипполит: «А-а, „ваша честь“; да, дон Рафель, ваша честь». А он: «Да нет же, просто ваша честь, понимаешь?» А Ипполит: «Так точно, дон Рафель». А он ему: «Ваша честь». А Ипполит: «Ваша честь». А он, чтобы тот как следует запомнил: «Ваша честь». А Ипполит: «Ваша честь». А он: «Ну что ж, отлично. Теперь объяснишь это всем в людской». А Ипполит: «Так точно, дон Рафель». А он ему: «Ваша честь». А Ипполит: «Чего изволите, дон Рафель?» А он: «Да что за наказание!» А Ипполит: «Я хотел сказать, ваша честь». А он ему: «Ладно-ладно, ступай уже». А Ипполит: «Как прикажете, дон Рафель, то есть ваша честь». И больше недели ему пришлось биться, чтобы прислуга начала с непринужденностью звать его честь «вашей честью», а ведь донья Марианна тоже прилагала к этому все усилия, так она была счастлива, что мужа назначили председателем Королевской аудиенсии провинции Барселона и практически сразу стали платить ему жалованье в четыре раза больше, – и поначалу приказывала: «Сообщи мне, Ипполит, когда придет сеньор его честь…» – пока его честь не услышал и ему не пришлось пожурить супругу: «Ну что ты, Марианна! Ты будто крестьянка из деревни Сарриа. Что бы сказала губернаторша, если бы услышала тебя?» А она ему: «И как же я тогда должна тебя называть?» А он: «Скажи, когда придет сеньор». А она: «Разве ты не говорил, что мы должны тебя называть „ваша честь“?» А он, с бесконечным терпением, поскольку в этих вещах терпение дона Рафеля было бесконечно, поучал: «Пойми, Марианна: они должны называть меня „ваша честь“, когда обращаются ко мне. Например, когда спрашивают, – проиллюстрировал он с театральным оттенком в голосе: – „Приятно ли вы провели путешествие, ваша честь?“ Или когда отвечают: „Конечно, ваша честь“ или „Никак нет, ваша честь“, понимаешь?» А она ему: «Конечно, ваша честь». А его честь: «Ах, Марианна, бога ради! Ты-то ведь не должна ко мне так обращаться, друг мой! Постой, постой! – поднял он палец вверх, чтобы остановить вращение Земли, поскольку собирался сказать очень важную вещь. – Если б я был король, а? Если бы я был королем, тогда бы ты должна была звать меня „ваше величество“…» Но дон Рафель Массо не был его величеством; он был всего лишь верноподданным короля, человеком, которого лишили дополнительной порции шоколада, поскольку жена решила, что тот портит ему печень, будто она обладала какими-то познаниями в медицине. И пока его честь был погружен в эти размышления, соскребая остатки шоколада со стенок чашки последним савоярди, вошел Ровира. Он вошел без стука, а за ним вбежал испуганный Ипполит, без обязательного «с вашего позволения, ваша честь». Вид у него был скорее оторопелый.

– Да что стряслось, Ровира?

Савоярди дона Рафеля застыло в воздухе на полпути ко рту.

– Такое вот дело, ваша честь, – задыхался секретарь, широко раскрыв глаза. – Ваша честь, я только что… только с улицы… И ходят слухи… Все об этом говорят, ваша честь…

– Да о чем все говорят, черт побери?

– Что певицу-лягушатницу убили, ваша честь.

Чтобы почтить безмерность этой новости, савоярди развалилось на части, и кусок, намазанный шоколадом, очутился на панталонах его чести.

– Ты не мог бы мне это повторить?

Председатель Аудиенсии встал со стула, забыв о том, что испачкался. Секретарь уже немного пришел в себя и дышал ровно.

– Французская певица, ваша честь. Соловей каких-то регионов, ваша честь. Ее убили. Похоже, ее ножом распотрошили. Кровь по всей комнате, ваша честь. Ужас, говорят.

А Ипполит, присев на корточки перед судьей, в отчаянии размазывал мокрой тряпочкой злополучное пятно на панталонах его чести.

– Оставь меня в покое, будь любезен! – вскипел дон Рафель. – Тут люди об убийствах разговаривают, а Ипполит со своими пятнами. Боже ты мой!

– Говорят, что бедняжка…

Но его честь уже дошел до конца коридора, и сердце его готово было выскочить из груди в смятении, потому что ему слишком многое вспомнилось. Он ни на мгновение не подумал, как жаль, что больше никогда я не услышу ее ангельский голос. Не приходили ему в голову и те вопросы, которые задает себе профессионал, узнав о смерти чужого человека: кто, как, когда, где, почему, cui prodest[56], найдены ли свидетели и орудие, да, в первую очередь орудие убийства. И кто подозреваемый. Весь круг подозреваемых. Он думал только об одном: «О, боже мой, труп женщины, труп женщины…» Он повторял эти слова, шагая по коридору, и у него начинала покрываться потом лысина, и руки, и душа. Его не занимали мотивы, улики, доказательства, поскольку, даже будучи самой важной персоной в Верховном суде провинции, на смерть он всегда косился с гримасой презрения и предпочитал, чтобы с ней возились его подчиненные.

– Ее четвертовали, ваша честь, – настаивал Ровира, идя за ним по пятам по коридору. – Господин прокурор ждет вас внизу.

– Дон Мануэль?

– Да, ваша честь.

Судья сдержал недовольную гримасу. Весь город на ноги подняли, пока он тут за шоколадом дурака валял. Если что и приводило дона Рафеля в ужас, не считая происшествия с Эльвирой, так это люди, которые не докладывают о своих шагах. «Вот незадача, ведь в городе все было тишь да гладь…» Он помотал головой, надевая кафтан перед огромным зеркалом в передней. Потом решил, что жена и де Флор испортили ему завтрак, и возненавидел их обеих. Он печально посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться, что все в порядке; Ипполит с профессиональным интересом созерцал пятно на панталонах, и дон Рафель испуганно вскрикнул – он так перенервничал, что чуть не вышел из дому полураздетым.

– Ипполит, – скомандовал он, – парик, живо!

Перед входом в гостиницу «Четыре державы», прямо посреди бульвара Рамбла, празднолюбопытствующие, собравшись в кучку, разглядывали фасад здания и рассуждали. Последние события произвели на них такое впечатление, что они не замечали, что, хотя дождь и перестал несколько минут назад, по земле к ним подкрадывался туман, способный проморозить их до костей, и шлепали по грязи, которая никак не замерзала при такой влажности. Все это не имело для них значения, потому что эта толпа ремесленников, питавшаяся слухами, жаждала новостей и пересудов на их основе. Суть дела можно было изложить так: «Говорят, что ходят слухи, будто французская певичка… – А, французская певичка? – Да. – В общем, ее изрубили на куски. – Ух ты! Смотри-ка!.. А где? – Вот здесь. – Здесь? – Да, в трактире. – Ух ты! А зачем эта лягушатница приехала-то сюда? – Пела она тут, елки-палки. – Ну, понятно. В гостинице пела? – О чем тут разговор? – Да, говорят, что ножом раскрошили певицу-француженку. – Етить-колотить! А ты откуда знаешь, Мариона? – Мне Жерони сказал, он в гостинице работает. – И прямо в гостинице дело и было? – Да. – Тогда пойду погляжу. – Придется поверить на слово: тебя туда не пустят, не видишь, там солдаты? – Смотри-ка… Распотрошили? На кусочки?.. – Да что ты врешь! – Да-да, клянусь! – О чем тут разговор? – Да, говорят, певицу из Мадрида тут разрезали на части. – Из Парижа! – Да, в смысле, из Парижа. Вот так штука, а кто же это был? – Неизвестно». Количество желающих заполучить воспаление легких было уже шестнадцать, или двадцать, или двадцать пять человек, и все они делились мнениями или высказывали противоречащие друг другу точки зрения, на злобу дня, не добавляя особенных деталей за исключением того, что раз уж ее изрубили на мелкие кусочки, то и концы в воду. «А еще ходят слухи, что убийца сбежал. – А ты почем знаешь? – А я слышал, что убийц было двое и их поймали. Оба матросы. – Дело ясное – воры, ведь у певиц-иностранок денег куры не клюют. – Нет-нет, не воры: матросы. – Ах, мама дорогая! И зачем ей было столько денег? – Да уж, когда настанет твой час, прореху ими не залатаешь. – Да, милочка, что суждено, то суждено. Что ж, я пошла. – Ты куда? – На рынок Бокерия[57]. – Ну что ты, погоди, потом вместе сходим. – А кто сказал, что ее ограбили? – Я. – Значит, и вправду так и было? – А ты как думала, кабы не взаправду, я бы и не говорила. – Два матроса с Майорки. – Что за жизнь, господи, ночью уже и на улицу не выйдешь! – Твоя правда, но она никуда и не ходила, ее прямо в гостинице убили. – И того хуже! В наше время уже нигде не безопасно. – Сказал как отрезал! – Когда я был маленький, можно было гулять по всему городу спокойно… – А все оттого, что разрушили стены. И вот! Живем теперь среди воров. – А она, выходит, лягушатница? – Кто? – Мамзель, которую на куски разрезали. – Как? Женщину на куски разрезали? Где?» К этому моменту толпа завсегдатаев, собравшихся посудачить напротив гостиницы, посреди бульвара Рамбла, насчитывала уже человек тридцать, а убийцы превратились в троих матросов-майоркинцев с корабля «Непобедимый». «Да нет, не то чтоб вовсе на куски. Эулалия сказала, что… – Какая еще Эулалия? – Из семейства Пок. – А! Гляди-ка, а вот и она. Здравствуй, Эулалия, девонька, что скажешь про эту беду? – Скажу, что вовсе ее не изрубили на кусочки. – Так что ж они все путают, эти кумушки? На кусочки, говорят! Что за люди… – И как же было дело? – Ей отрезали только руки. И ноги. – А мне сказали, что еще и голову. – Да, тут вы правы: и голову тоже. – Милочка, вот так штука! Если уж это не кусочки…» В то время как они разбирались, являлась ли вышеупомянутая мясорубка в техническом плане расчленением на куски, черная карета, запряженная свинцово-серой, как погода, лошадью, старой и измученной астмой, проехала через ворота со стороны Оллерса, покатилась вниз по бульвару Рамбла и остановилась перед гостиницей. Не соблюдая ни малейших предписаний протокола, сухощавая фигура дона Рафеля Массо, председателя Королевского верховного суда, вылетела в такой спешке, что вся карета закачалась. Через ту же дверцу вслед за председателем суда выскочил почтеннейший и весьма упитанный прокурор Уголовной палаты дон Мануэль д'Алос и угодил прямо в грязь. Словно возникнув из тумана, за важными особами последовали секретарь Ровира и старший пристав. Все четверо презрительно взглянули на толпу, уже состоявшую примерно из четырех десятков верноподданных его величества, которые судили да рядили возле отеля, и поднялись по трем ступеням, чтобы войти в гостиницу «Четыре державы». «Ну-ка, ну-ка, Мариона, а это еще кто такие? – Наверное, капитаны дозорной службы. – Держи карман шире! – Самый толстый – из суда. – Значит, судьи, получается? – А я почем знаю! – По мне, так все эти бараны на одно лицо. – Бьюсь об заклад, они из полиции. – Видали, что за типы только что вошли? – Да, о них и речь».

Почтеннейший председатель Королевского верховного суда поднимался по лестнице, тяжело дыша, набычившись, как будто собирался забодать кого-то париком. Прокурору, который был моложе и подвижнее, пришлось остановиться на лестничной площадке, чтобы дождаться, пока дон Рафель Массо придет в себя. Нездоровое любопытство боролось в нем с почтением к начальству, пусть ненавистному, но все ж таки начальству, и прокурор, нервно кусая ногти, ждал, пока глава Аудиенсии переведет дыхание.

– Ну что? – спросил он у дозорного солдата, как кол стоявшего на лестничной площадке.

Солдат вытянулся по стойке смирно и отрапортовал:

– Не знаю, сеньор. Я сам не видел. Говорят, ей голову отрезали.

– Это называется обезглавили.

– Говорят, ей голову обезглавили, сеньор.

Прокурор не стал утруждать себя объяснением. Он чувствовал, что почтеннейшее дыхание за его спиной становится ровнее, и горел желанием приступить к работе. Да и кому бы не хотелось первым попасть на место происшествия, нешуточное дело.

– Куда идти, солдат? – осведомился секретарь Аудиенсии.

– Туда, сеньор.

Все четверо направились туда, куда указывал солдат своей аркебузой, пересекли длинный темный коридор и подошли к двери, возле которой еще один солдат, как две капли похожий на первого, точно так же маялся бездельем. Заметив приближающихся господ, он неуклюже вытянулся по стойке смирно. Обе важные персоны его проигнорировали. Они вошли в просторный номер, который Мари дель Об де Флор сняла на пять дней своего пребывания в Барселоне. Пристав и прокурор бросились к кровати. Дон Рафель, еще не успевший ничего хорошенько рассмотреть, втайне почувствовал досаду и, едва не подавившись ругательством, состроил кроличью улыбку: глава полиции, гнида, уже обследовал комнату. Одного имени вездесущего полицмейстера, неизвестно откуда взявшегося, хватило бы на четверых: его звали дон Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал. Дону Рафелю внушала искреннюю неприязнь ловкость этого жалкого португалишки, а тот между тем понемногу осваивался, становясь в городе влиятельным человеком. Дон Херонимо, понятия не имевший о том, что дон Рафель с радостью задушил бы его на месте, ворошил концом трости кучу одежды, лежавшую на полу.

– Очень некстати нам это убийство, ваша честь, – произнес он в качестве приветствия.

Ему уже доложили, какие ходили толки, и дон Рафель понимал, что дону Херонимо известно, что дон Рафель знает, о чем идет речь. Убийство именитой иностранки, тем более француженки, всегда чревато серьезными последствиями. И вдобавок не прошло и десяти часов с тех пор, как эта певица давала концерт всей имеющейся в Барселоне придворной аристократии, для полного блеска которой не хватало только присутствия короля. Приезжал на концерт и губернатор, который, по неизвестно от кого поступившим сведениям, был крайне очарован бюстом погибшей мамзели и не так, так эдак собирался с ней переспать. Убийство пришлось не вовремя и потому, что, если у кого-то взаимоотношения с губернатором и без того являлись достаточно натянутыми, сейчас и вовсе никто не пожелал бы предстать перед ним с докладом, не располагая ответами на некоторые вопросы. Все это, как, без сомнения, и многое другое, имел в виду собачий сын Сетубал, говоря, что убийство произошло некстати. Дон Рафель поднял глаза, и взгляд его скрестился с холодным и расчетливым взглядом португальца; он тут же поскорее опустил их долу, как будто почувствовал, что этому странноватому человеку известны его прегрешения. И заинтересовался ворохом одежды на полу, как будто во всей комнате не было ничего более важного. Он и не глядя знал, что дон Херонимо Каскаль де лос Росалес улыбается. И предъявляет ему великое множество обвинений. Служителю правосудия захотелось сбежать, раствориться в воздухе: «Это Ровира виноват, мне в этой комнате и делать-то нечего; это дело полицейских, и прокуроров, и обычных судей, а никак не председателя Аудиенсии… все из-за того, что я слишком разнервничался. Но такова жизнь, она, как и смерть, подстерегает нас за углом, и от неожиданности не скроешься: нужно крепиться». Председатель Верховного суда позволил дону Херонимо подойти поближе.

– Ваша честь.

– Доброе утро, дон Херонимо, – произнес он с нарочитой самоуверенностью. – Что же тут произошло?

Меньше всего на свете дону Рафелю хотелось разглядывать труп, хотя он и знал, что тот лежит слева, в углу, где стоит тишина, какая всегда наступает, когда люди знают, что рядом мертвец. Дон Херонимо точно угадал его мысли:

– Идите сюда, поглядите. Разумеется, если не возражаете.

– Ну что вы…

Дона Рафеля мутило так, что он едва не потерял сознание, не столько потому, что вся эта мясорубка пришлась ему не по вкусу, или же потому, что ненавидел покойников, которым заблагорассудилось умереть, чтобы отравить ему жизнь, сколько из-за воспоминаний; дон Рафель отдал бы все, лишь бы не вспоминать. Он глубоко вздохнул и покорно последовал за полицмейстером. Тот подвел его к кровати, и тут смеющееся лицо бедняжки Эльвиры пронзило его мысли, как молния. На кровати лежало нечто громоздкое, и двое помощников Сетубала вместе с патологоанатомом копались в нем, отмахиваясь от подоспевших как раз вовремя, чтобы не дать им работать, старшего пристава и прокурора дона Мануэля, которые ни за что на свете не отказались бы взглянуть на обнаженную женщину, да еще вдобавок иностранку, и к тому же совершенно бесплатно. Дон Рафель, делая вид, что все идет как надо, еще раз повторил: «Ну что вы…» – и добавил: «Посмотрим, посмотрим, в чем тут дело».

Мари дель Об де Флор, уроженка Нарбонны, известная миру под именем Парижского соловья вплоть до десятого октября девяносто третьего года, когда ей пришлось удирать из Парижа сломя голову, и перекрещенная Бонапартом[58] в Орлеанского соловья, покоилась на ложе, обескровленная. Ее не изрубили на кусочки, не четвертовали. И даже не обезглавили. В области сердца виднелась ровная ножевая рана, а на шее – ужасный порез, напоминавший зловещую улыбку, как будто ей хотели перерезать голосовые связки. Дон Рафель облегченно вздохнул. Не так уж это было и чудовищно. А в том, чтобы взглянуть на обнаженное женское тело, и вовсе нет ничего неприятного, чего уж там.

– Простите, я отвлекся, – взволнованно произнес он.

– Мне думается, что речь идет об убийстве ритуального характера.

Глава полиции отошел на несколько шагов, предлагая судье проследовать за ним. Дон Рафель достал табакерку, чтобы чем-нибудь занять руки. Затем взял щепотку табака и некоторое время подержал ее между пальцами, ведя разговор.

– Об убийстве какого характера? – переспросил он.

Он был слегка напуган, по своему обыкновению подозревая: в том, что привычный порядок вещей вышел из-под контроля, виноват именно его собеседник…

– Я имею в виду, что убийца действовал так, будто эта смерть является частью определенной церемонии. Доктор утверждает, что женщина была мертва уже после первого из нанесенных ей ножевых ранений.

– Как же это все… – Дон Рафель бросил взгляд на кровать, глубоко вздохнул и сделал над собой титаническое усилие, чтобы снова войти в роль председателя Королевской аудиенсии. – Повелеваю, чтобы виновного или виновных нашли сегодня же. – Он нюхнул табака, делая вид, что чрезвычайно собой доволен. – Полагаю, господин прокурор меня слышит.

– Но, ваша честь! – воскликнул д'Алос, не отходя от кровати.

И дону Рафелю полегчало.

– Я вижу, вы меня поняли… Вас это тоже касается, дон Херонимо, – решительно добавил он. И захлопнул табакерку. – Вам известно, куда направлялась де Флор по окончании гастролей в Барселоне?

– Нет, честно говоря… – Прокурор попытался объяснить, что он даже о ее гастролях в Барселоне понятия не имел.

– Ко двору его величества. Она ехала выступать перед королем.

Необходимости вдаваться в более пространные объяснения не было. Дон Рафель Массо засунул табакерку в карман сюртука и вынул кружевной платок, потому что намеревался чихнуть от всей души. Однако замысел его провалился самым что ни на есть жалким образом, поскольку, наклоняя голову, он заметил насмешливый взгляд ненавистного португальца Сетубала, будь он трижды неладен.

– Полиция сделает все возможное, чтобы исполнить желание вашей чести, – произнес дон Херонимо.

Так и произошло. Полиция действовала решительно, быстро, продуманно, блестяще и обнаружила и арестовала убийцу через несколько часов после того, как Антония, Томаса, Нельсон и Рикарда пробили полдень.

Андреу стоял посреди зала, не обращая внимания на то, что одну из боковых стен полностью занимает живописное полотно внушительных размеров, приобретенное по единогласному решению первого со времени принятия декретов Нуэва-Планта[59] городского совета уже восемь десятков лет тому назад. На этой картине живыми праздничными красками был изображен первый из вцепившихся в Барселону когтями представителей королевской династии Бурбонов, гордо гарцующий на коне, держа удила в левой руке, а скипетр в правой, уставившись с полотна неподвижным, уверенным и победоносным взглядом, в величавом парике в стиле Людовика XIV[60], теперь уже вышедшем из моды, с локонами почти до самой королевской талии. Над ним, промеж облаков, трубили в трубы ангелы с великолепным штандартом, на котором небесными чернилами было запечатлено: «Philippus V. hispaniarum rex, et ipse nominatus inter tres robustus»[61], к вящему позору двух олухов, оказавшихся менее «robustus»[62], чем «Philippus»[63]. Под конскими копытами полудохлый лев с перекошенной мордой – интересно, Германия или Туманный Альбион? – созерцал апофеоз hispaniarum rex[64], в то время как в глубине композиции разворачивался парад могучих войск, скромно отодвинутый на задний план. Бедняге Андреу некогда было рассматривать изящные детали парадного полотна, поскольку в тот самый момент в зале Третьей, или Уголовной, судебной палаты Королевской аудиенсии Барселоны ему было по всей форме предъявлено обвинение в убийстве французской оперной дивы Маридельоп Десфлох, совершенном сегодня ночью между полуночью и четырьмя утра. За неимением каких-либо арументов в свою защиту со стороны обвиняемого таковой подлежит тюремному заключению до завершения судебного производства. Председатель Уголовной палаты подождал несколько секунд, бросил скучающий взгляд на Андреу, беззвучно шевелившего губами, не в силах произнести ни звука, объявил судебное заседание закрытым и приказал старшему приставу сопроводить обвиняемого в тюрьму после завершения соответствующих формальностей.

Андреу, руки которого были связаны за спиной, проследовал в сопровождении двух солдат в какой-то пустой кабинет, в котором стояли два стула и стол, очень дурнопахнущий.

– Подожди-ка здесь минуточку и не дури, слышишь?

Пристав ушел, оставив юношу в обществе двух солдат, и тут Андреу пробило: «Эй, вы! Да вы что, все спятили?» – оба солдата уставились в стену, вот незадача, эти караульные из Аудиенсии тертые калачи, насмотрелись на висельников. Андреу как раз собирался спросить их, что же вы молчите, когда открылась дверь и через нее проник густой, сильный, тошнотворный запах грязного и мокрого войлока, вслед за которым появился долговязый, тощий и неприятно кашляющий человек, одетый в старомодное войлочное пальто, насквозь промокшее от дождя, который поливал Барселону не переставая уже битый час. Человек не стал снимать треуголку, сидевшую на его несколько траченном молью парике, каких со времен покойного монарха Карла III[65] никто не носил. Даже принимая во внимание то, где они находились, вид у него был такой, как будто он каким-то невероятным образом явился из прошлого. Он положил свой битком набитый портфель на стол и устало заговорил. Создавалось впечатление, что ему совершенно безразлично, что его пальто воняет мокрым войлоком. Он даже позволял себе время от время гаденько пошмыгивать, втягивая в себя сопли.

– Андреу Перрамон?

– Я ни в чем не виноват.

– Чудненько. Андреу Перрамон?

– Да.

– Уроженец и житель Барселоны? С улицы Капельянс?[66]

– Да, но я…

– Род занятий?

– Да ничего определенного… Я пишу… Я поэт.

– Но ведь как-то же ты, наверное, зарабатываешь на жизнь?

– А!.. Ну, в общем… Учу ребятишек петь… Но послушайте, сеньор, я ни в чем не виноват.

– Чудненько. Теперь, будь любезен, расскажи мне, как было дело.

– Какое дело?

– Дело известное: как ты ее укокошил. Нам нужно подыскать, за что зацепиться, чтобы получше подготовить защиту.

Андреу тяжело вздохнул от нетерпения и от досады. Да еще и нос у него чесался, а руки были связаны за спиной.

– То есть мне вообще никто не верит?

Адвокатишка устало улыбнулся. Потом с той же усталой улыбкой взял портфель и заглянул в него, пытаясь оценить ситуацию:

– Тебе не нужна моя помощь?

– Но как же… как же… ведь это не я! Как же вы хотите, чтобы я признался в том…

В ответ адвокат втянул в себя сопли и звучно захлопнул портфель:

– Ладно, парень. До встречи на суде.

Он пощелкал костяшками пальцев и отправился восвояси. Андреу в оцепенении остался в комнате, где все еще воняло мокрым войлоком.

Из старого Палау де ла Женералитат[67], в котором располагалась теперь Королевская аудиенсия, Андреу увели по тюремному спуску в мрачное здание на пласа дель Блат, очутиться в котором он не помышлял и в страшном сне. И он, и два солдата, сопровождавшие его, стоически переносили дождь. Возможно, дело было в том, что он вышел на свежий воздух, проветрился; по какой бы то ни было причине, Андреу уже не чувствовал себя так безнадежно: несомненно, это недоразумение вскоре прояснится. Благо еще, что хлестал ливень и по дороге они с охранниками никого не встретили на улице, кто мог бы сказать: гляди-ка, интересно, в какую передрягу впутался этот шалопай.

У ворот тюрьмы, миновав какой-то жалкий караул, состоявший из стражника, ловившего на себе вшей, они остановились возле очень толстой решетки.

– Еще один? – проговорила решетка.

Седовласый старик с длинными волосами, на лице которого постоянно играла совершенно неуместная в такого рода заведении улыбка, повернул ключ и впустил Андреу и солдат.

– Я желал бы переговорить с тем, кто здесь старший, – проговорил Андреу, решивший как можно скорее положить конец создавшейся путанице.

– С начальником тюрьмы? – переспросил старикашка.

– Вот именно.

– А я тогда желал бы переговорить с папой римским, – снова осклабился тот. – Вперед, за мной.

– Нет, я серьезно.

– Ну-ну. А пока иди вперед.

Казалось, стены знают, какую роль им следует играть: все дышало тюрьмой. Длинный темный коридор; звенящий ключами тюремщик со светильником в руке; лестница, ведущая неведомо куда; малюсенькие зарешеченные окна, о господи, нешуточное дело!

– Я вам сказал, что мне необходимо переговорить с начальником тюрьмы! Я неповинен в том, в чем меня обвинили!

– Проходи. А вам сюда нельзя.

Когда безмолвные солдаты остались по ту сторону очередной решетки, Андреу почувствовал, что его оглушило одиночество, как будто их бесполезное присутствие было единственным, что связывало его с внешним миром. «Боже мой, за что мне все это?»

За зарешеченной дверью начался новый спуск по винтовой лестнице, словно в поисках еще более темного закутка в этой гиблой дыре. Нижний этаж, куда не проникал солнечный свет, был царством теней. Каким-то чудом избегая столкновения с тенями, тюремщик продвигался вглубь подвала и в конце концов остановился у деревянной двери. И открыл ее. Смрад, вырвавшийся из-за двери, чуть не сбил Андреу с ног. Вонища была немыслимая.

– Боже мой, что это за зловоние?

Тюремщику, притерпевшемуся к любым сочетаниям запахов, это замечание показалось малоинтересным. Вместо ответа он подтолкнул Андреу вперед и запихнул его в закуток, казавшийся прочно слепленным из гнили. Во тьме желудок Андреу начало непреодолимо выворачивать наизнанку, и он услышал, как за его спиной щелкает замок. Он замер, пытаясь притерпеться к сумеркам. Без сомнения, ему было страшно сделать шаг и наступить на что-нибудь мерзкое. К горлу подступила тошнота, и юноша инстинктивно согнулся и издал такой звук, будто его вырвало. Из неведомых глубин этих омерзительных испарений раздался хохот, а затем из черной влаги донесся становившийся все слышнее голос:

– Видно, тебе здесь не по вкусу.

Андреу перепугался. Он не представлял себе, что в камере могли быть еще какие-то люди. Но разве мог хоть кто-нибудь выжить в такой темноте и… боже, этой ужасной вони, буравящей ноздри и горло…

– Здесь кто-нибудь есть? – опасливо позвал он.

Голос опять расхохотался.

– Есть ли здесь кто-нибудь? Пять или шесть человек, жаждущих с тобой познакомиться, – проскрежетал мерзкий голос.

– Пять или шесть?

– И еще один, который… – За фразой последовал звук удара. – Слышь, ты, малец! – снова обратился голос к Андреу. – Есть тут один, который не совсем того. Не доживет до завтра.

Андреу обмотал лицо рубашкой, как защитной маской. Снова раздался тот же смех.

– Ты что ж это, желаешь, чтобы тебе личную камеру предоставили?

Андреу не ответил. Он не решался глубоко дышать, потому что не хотел, чтобы легкие наполнились этой мерзостью.

Голос продолжал свой монолог:

– И думать забудь. Чем со стенами воевать, лучше чужую вонь терпеть.

В одном из углов, заметил Андреу теперь, было чуть посветлее. Он разглядел малюсенькое, очень высоко расположенное окно, через которое в этот угол проникали последние лучи ноябрьских сумерек. Андреу подошел к нему с надеждой, что рядом с ним сможет беспрепятственно дышать.

– Сколько вы уже здесь? – спросил юноша незнакомца.

Голос снова засмеялся. Похоже, вопрос его изрядно позабавил. Через несколько секунд послышались глухие, мертвые слова:

– Да кто ж его знает. Лет десять, а то и больше.

– Чего тебе делать в саду в такой дождь? – жалобно протянула донья Марианна. – Тебе даже телескоп там поставить не смогут, Рафель!..

Дон Рафель открыл дверь, не удостоив ее ответом. Он поднял воротник жюстокора. Донья Марианна была права: лил дождь и было холодно; он никак не мог вынести телескоп в сад и подсматривать за волшебной туманностью Ориона. Но ему хотелось подумать о донье Гайетане, а прелюбодейным мыслям для надлежащего развития нужен простор. «Да, льет как из ведра», – подумал он. Покамест он укрылся под балконом и прислонился к стене. В темном саду слышен был только стук капель, шум умиротворяющий, глухой, но совершенно безразличный к его безудержным желаниям, «Гайетана моя». Донья Гайетана была женщиной фатально недоступной: ведь эта дама жила на другой стороне улицы, имела титул баронессы, блистала дерзкой, искрометной красотой, предпочитала держать своих знакомых на некотором расстоянии; от роду ей было всего лишь двадцать лет, а ему уже перевалило за пятьдесят, и никаким аристократическим достоинством он похвастаться не мог, а разве что лысиной, чувствительной печенью, приличным состоянием и большими связями. Дон Рафель страдал, поскольку был по натуре влюбчив, и это качество доставило ему уже изрядно хлопот. Думать об этом не имело смысла. И дабы не переливать больше из пустого в порожнее, судья вышел в сад, под противный холодный дождь. Он тут же промок до нитки и через полминуты признался самому себе, что донья Марианна была права, но, как всегда, решил героически дотерпеть до предела, чтобы не позволить ей одержать легкую победу. Дон Рафель направился к центральной клумбе, гораздо более пышной, чем все остальные, густо заросшей бегониями, еще стойко переносившими заморозки, на которой новый садовник зачем-то решил насадить голландских тюльпанов: каких-то луковиц, из которых, похоже, должны были проклюнуться занятные цветы. Он поднял голову. Никаких звезд, держи карман шире! В глаза ему попали капли дождя, как готовая альтернатива слезам, раз уж он снова вспомнил об Эльвире, «бедняжечка моя». Слезливым его честь не был. И все же за те два года, что он не улыбался, ему все чаще хотелось расплакаться. Он вздохнул и вперил взгляд в темную глыбу своего дворца, не чувствуя теперь гордости, а скорее с трудом переводя дыхание. Невзирая на ливень, он ощутил, как с моря дует ветер. И потому решил, что уже порядком вымок для того, чтобы прислуге и донье Марианне стало ясно, что он не последовал разумному совету супруги, и вернулся домой, готовясь провести еще одну бессонную ночь. Которую ночь подряд.

Кольбато, 12 ноября 1799 года

Милый мой соотечественник!

Распрощавшись с закоренелой своей аграфией[68], кою ты так охотно ругаешь, я решился исполнить данное тебе диковинное обещание. Подразделение наше остановилось на привал в Кольбато. Мне посчастливилось вдоволь наглядеться на причудливые очертания горы Монтсеррат. Невзирая на то что я провел пять долгих, плодотворных и музыкальных лет в монастырском хоре мальчиков, вид на ее склоны издалека пробуждает во мне совсем иные чувства. Это совершенно удивительная гора. Она как будто состоит из девичьих кудряшек или из булок хлеба, из багетов, как те, что печет Доминга с улицы Рек. Да-да, Андреу, уже тоскую; сколь ты ни зови меня непоседой и ни говори, что во мне живет дух искателя приключений, твой друг – человек чувствительный и нежный, и возвращения – моя слабость. Когда-нибудь я представлю на твой строгий суд теорию касательно тоски и ностальгии: она напрямую связана с тем, что вдруг, ни с того ни с сего, мы сочиняем музыку или стихи… Полно; после расскажу тебе все по порядку. Упомянув про кудри, я тут же вспомнил про твою мамзель. Ты обещал мне подробный отчет о своем романе. Гляди-ка, вот что: пиши мне в Мадрид, в Главный штаб… только вот ума не приложу, где находится этот штаб, потом скажу. Коль все пойдет по плану, письмо твое туда прибудет задолго до нас. Нам сообщили, что мы проведем там целый месяц, до тех пор, пока не сформируют соединение для перехода в Малагу. По рукам? Опиши мне подробно все прелести мадемуазель де Флор. Сказывал ли я тебе, что ни разу не был в постели с иностранкой? Все ли у них на том же месте? И как понять друг друга? Ну же, не сердись на меня… Времени восемь вечера, темно хоть глаз коли, накрапывает дождь, и, слушая, как он стучит по крыше палатки, я сам удивляюсь, как можно быть таким ослом, чтобы примчаться сюда, в Кольбато, к горе Монтсеррат, в составе военной колонны, весь день скакавшей так, словно за нами гнались черти, хотя у нас нет ни малейшей нужды торопиться в Сарагосу. А ты это в силах понять?

Андреу, неизвестно, буду ли я и завтра в состоянии сдержать обещание писать ежедневно по нескольку строк. Тебе-то писать мне письма труда не составит, я знаю… А я для тебя из кожи вон лезу. Ради дружбы в огонь и в воду. В новом письме я собираюсь порассуждать о твоих стихах, которые ты так недооцениваешь, и о твоем необузданном желании считать себя дурным поэтом. Ты дурен, милый мой, но не в такой же мере! (Шучу!) А я сочинил мелодию для гитары в стиле фанданго[69]. Я задумал ее возле Молинс-де-Рей, и когда мы подъезжали к Эспаррегере, она была уже готова. Осталось только записать ее, как распрощаюсь с тобой. Пора, нам завтра вставать с рассветом, и лейтенант Касарес, мой сосед по палатке, уже ворчит. Да ну его, Касареса, пускай потерпит! Знаешь ли что? По возвращении из Малаги, коль не угаснет мой пыл, предстану перед тобой с первым томом своих эпистолярных экзерсисов (ежели ты хранишь мои письма!) и с оперой под мышкой. Зря времени терять не буду.

Прощай, одинокий друг мой. Отцу твоему передай, что я его не забываю. Пусть он тебе сыграет «На смерть соловья». Нет ли тут поблизости какой-нибудь крестьяночки, желающей скоротать со мной ночь?.. Нет как нет, Андреу. Одно развлечение – слушать, как храпит Касарес. Бог знает когда сыщется почта, чтобы отправить письма. Буду покамест их хранить.

Твой друг Нандо

3

«Милый Нандо. Приезжай. Вернись. Мой сын в тюрьме. Его обвиняют в убийстве певицы де Флор. Я неделю пытаюсь добиться свидания, но нам так и не удалось с ним поговорить; нас к нему не пускают. Я не знаю, что делать. Тереза помогает мне чем может, но и она потеряла голову. Ты один можешь нам помочь. Я ходил к тебе домой, но там ни души. И я не знаю, к кому еще обратиться. Я понимаю, что сам ты не можешь помочь нашей беде, но ты знаком с влиятельными людьми. Приезжай, Нандо. Мне кажется, Андреу вне себя от горя. Нас не пускают к нему. Оказывается, у меня нет никаких доказательств его невиновности, Нандо, ни единого доказательства!» А ведь маэстро Перрамон даже представить себе не мог, когда в отчаянии писал это письмо, что единственным человеком, который мог свидетельствовать о том, что Андреу Перрамон не убийца, был именно Ферран Сортс. Маэстро Перрамон не знал, что младшенький из семейства Сортс видел мадам де Флор живой уже после того, как Андреу, сгорая от стыда, ретировался из ее комнат, ища спасения во тьме бульвара Рамбла, когда она спустилась в пеньюаре, чтобы пожаловаться на дурно горящий светильник. Поскольку ночной сторож спал крепким сном, будить пьяно храпящего маэстро Видаля не было смысла, а господину Арксу к тому моменту уже удалось сбежать, Сортс решил проблему сам, поменяв местами ее светильник с одним из тех светильников в зале, которые недавно потушил официант. В благодарность за услугу де Флор расцеловала его в обе щеки. Хорошие манеры, разумеется, не позволили Сортсу осведомиться, куда подевался Андреу. Но он мог бы под присягой подтвердить, что в полночь певица была еще жива. В полночь, когда Андреу уже покинул трактир, де Флор, обругав последними словами маэстро Видаля и свою камеристку, женщину без стыда и совести, решившую, видимо, что с наступлением революции работать ей уже не нужно, снова расцеловала Сортса в обе щеки перед тем, как подняться по лестнице и исчезнуть из виду. Разумеется, Сортс-младший понятия не имел, что эти поцелуи стали последними в жизни де Флор. Маэстро Перрамону это тоже никак не могло прийти в голову. Но рано поутру, когда туман, лизавший влажные стены домов в тот день, двадцатого ноября тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, еще не рассеялся, он отправился на почту на улице Бория и поручил курьеру нагнать военную колонну, которая в тот момент уже должна была подходить к Сарагосе, вручить Нандо письмо, которое они с Терезой вместе написали в ту отчаянную ночь, после того как провели несколько дней, обивая пороги Аудиенсии, с тем чтобы умолить его вернуться… Он был единственным человеком, достаточно знакомым с миром влиятельных людей, чтобы спасти Андреу. «Нандо, ему грозит виселица, приезжай, ради бога, поговори со своими друзьями из военных. Нандо, его же казнят, а я, горемычный, уже не знаю, что и делать. Надеюсь, что дня через два это письмо доставят тебе в Сарагосу».

– Что ж, мне очень жаль… Но я не представляю, чем могу вам помочь.

Патер Пратс снял очки, снова надел их и почувствовал себя до крайности неловко перед этим убитым горем человеком, который пришел к нему с просьбой спасти его сына, как будто он невесть какая важная птица. Он прокашлялся и решил немного поразглагольствовать:

– Видите ли, маэстро Перрамон: в вашем рассказе есть нечто такое… что может произойти только… поймите меня правильно… если человек ведет безнравственный образ жизни.

– Мой сын согрешил, связавшись с этой женщиной, патер… Но он ее не убивал. А в тюрьму его посадили за это.

– Если ваш сын невиновен, он выйдет оттуда живым и невредимым. Но ежели окажется, что он…

– Я знаю, что он невиновен, патер.

– Откуда вы это знаете?

– Он не способен творить зло.

– Ну-ну. Вы разговаривали с адвокатом?

– Да, патер. Но все как об стенку горох. Мне кажется, его не интересует, чем кончится дело. А денег на другого адвоката у меня нет.

– Вы должны довериться правосудию.

– Но Андреу мой сын!

Они несколько мгновений помолчали. Стены кабинета приходского священника на пласа дель Пи[70] насквозь пропитались словами пришедшего в отчаяние старика. Без сомнения, сыном Андреу приходился только ему, потому что, кроме него и Терезы, его участь всем совершенно безразлична.

– Помогите мне, патер.

– Я человек маленький… Я не знаю, чем…

– Я напрочь лишен знакомств, патер. Я не знаю, как сделать так, чтобы влиятельные люди заинтересовались судьбой Андреу… Мне одно осталось – выйти на улицу и криком кричать.

– Минуточку…

Патер Пратс открыл ящик письменного стола, наполняя каждое движение смыслом, чтобы придать происходящему вид некоего таинства. Чтобы успокоить этого беднягу и успокоиться самому. Он обмакнул перо в чернильницу и мышиным почерком накорябал несколько строк.

– Я открываю вам врата Кафедрального собора, – заявил он, закончив, в восторге, что подыскал столь выразительную фразу. – Вот рекомендательное письмо канонику Касканте… – Он забарабанил пальцами по листу бумаги. – Я подал ему мысль познакомить вас с каноником Пужалсом, он там всем заправляет, понимаете? Мы с каноником Касканте вместе учились в семинарии, и в таком одолжении он мне не откажет, понимаете?

Он дал ему бумагу, вне себя от радости, что так легко отделался. В глубине души патер Пратс верил, что за все приходится платить, но как скажешь обезумевшему от горя отцу, смирись, что раз уж сыну суждено быть повешенным, то, видимо, нет дыма без огня, так сказать.

– Благодарю вас, патер, – произнес маэстро Перрамон, хватаясь за бумагу, как будто в ней заключалась единственная надежда на спасение его сына. – Огромное вам спасибо, патер, – повторил он, склоняя голову.

С бумагой в руке маэстро Перрамон в потемках пересек центральный неф церкви Санта-Мария дель Пи. Разговор с патером Пратсом оставил у него на душе неприятный осадок. Было очевидно, что патер хотел от него отделаться; что поставленная дилемма казалась священнику совершенно неразрешимой. Но самое главное, ему было обидно, что отец Пратс ведет себя так, как будто маэстро Перрамон не прослужил тринадцать лет регентом в капелле; как будто он не стал неотъемлемой частью этого прихода еще до прибытия патера. Как будто ему не были знакомы во всех деталях и стены, и многочисленные закутки этой базилики; как будто он не сочинил мотет[71] в честь чтимого Иосифа Ориола-и-Богуньи[72] по настоянию того же патера Пратса; как будто не посвятил время и вдохновенный труд богоугодному делу начала процесса о признании чтимого Иосифа Ориола-и-Богуньи блаженным; как будто не обучал в течение тринадцати лет тринадцать поколений мальчишек тому, как вести себя перед нотным станом; как будто не был любимцем бывшего приходского священника патера Боладереса; как будто руководимая им музыкальная школа не могла похвастаться достойной репутацией в соответствующих кругах, каковой она в действительности и правда щегольнуть не могла, но патеру-то откуда об этом знать; как будто он не написал добрую часть своих ста двадцати трех произведений (шестьдесят девять процентов которых составляли композиции на религиозные темы) перед органом церкви Санта-Мария дель Пи… Маэстро Перрамон чувствовал себя обиженным по всем вышеназванным мотивам и обеспокоенным, потому что письмо было слишком незначительной помощью для того, чтобы принести плоды. Он пойдет в Кафедральный собор: разумеется, он туда пойдет! Он был готов разговаривать с кем угодно: разумеется, стоит поговорить! Но у него не было ни малейшей уверенности в эффективности этих шагов. По всей вероятности, причиной тому являлось вековое недоверие смиренных подданных ко всему, что касается мира власть имущих. Эхо шагов маэстро Перрамона разносилось по опустевшему нефу базилики, и он почувствовал, что дряхл как мир и ничтожен как червь. И слаб.

Как только он вышел на пласа дель Пи, по лицу его потекли слезы мелко моросящего дождя. Он поднял голову, и первым, что бросилось ему в глаза, было здание братства Святой Крови Господней[73]. Он резко отвернулся от часовни Крови Господней, словно его ударила молния, словно сам вид зловещего дома нес для его сына дурное предзнаменование. На центральном балконе братства стояла дама, одетая в черное, и оглядывала площадь. Она увидела, что через главный вход базилики вышел тощий человечек с листком бумаги в руках. Дама рассеянно проводила его взглядом, нетерпеливо похлопывая по одной руке перчатками, которые держала в другой. Потом с надеждой обернулась: и действительно, дверь открылась, и дон Жузеп Коль улыбнулся верблюжьей улыбкой, приглашая ее войти.

– Дражайшая донья Марианна, сердечно рад, – коротко поприветствовал ее бессменный глава братства Святой Крови Господней, организации, с незапамятных времен занимавшейся духовной и моральной поддержкой приговоренных к повешению с христианской щедростью, подразумевавшей, что на нее имели право все те, чьим уделом была смерть на виселице, вне зависимости от их пола, расы, образования, состояния, политических убеждений, прошлого и физического облика.

Религиозный пыл, который они вкладывали в служение, был неизменен, шла ли речь о женщине, обвиненной в краже шести мешков пшеницы с военного склада и приговоренной к смертной казни, или же о голландце, гнившем заживо в тюрьме на пласа дель Блат за то, что укокошил трех или четырех портовых проституток, о которых все давно уже и думать забыли. Или он все же матросов убил? Мужчина и женщина все еще стояли посреди кабинета. Он не предложил ей присесть, и казалось, что ей это было даже на руку. На войне как на войне; не имело смысла обмениваться любезностями, выходящими за рамки минимальной вежливости.

– Я уверена, что нам удастся найти общий язык, – говорила донья Марианна, в точности подражая тому, как вел переговоры муж, – но не стану от вас таить, что мое страстное желание состоит в том, чтобы из добровольной председательницы и сотрудницы сделаться полноправной активной представительницей братства. Мое… мое религиозное чувство вдохновляет меня следовать этой стезей в сфере благотворительности.

– Я ничуть не сомневаюсь, – дон Жузеп Коль был выдающимся оратором как на публике, так и в более узких кругах, – что духовное стремление, движущее вами, донья Марианна, является проявлением благочестия. Ничуть в этом не сомневаюсь и не имею причин сомневаться. – Прекрасная вышла фраза.

– Так в чем же дело?

– Дело в том, что… что никогда еще не было… ни одна дама еще не становилась членом братства. Никогда. Для этого еще… еще и названия не существует.

– Что ж, давно пора, чтобы оно появилось.

– Но, донья Марианна!.. Вы хотите поставить меня в затруднительное положение… Важные лица в составе братства могут возмутиться… И, кроме того, зрелище смерти не приличествует дамам, сударыня…

– Мне все понятно: Вас Запугали Важные Члены Братства. – В минуты особой важности донья Марианна имела обыкновение произносить каждое слово с большой буквы. Она выпрямилась и решительным жестом надела перчатку. – Тогда Вы, Несомненно, Почувствуете, Насколько Весомо Влияние Моего Супруга.

– Донья Марианна! Не стоит доводить дело до подобных крайностей!

– Я не хочу доходить до крайностей. Однако вы меня к этому вынуждаете. – Она надела вторую перчатку с намерением сделать вид, что уходит. – И знайте, дон Жузеп, смерть никогда меня не страшила.

– Всегда остается возможность пересмотреть устав… – попытался обойти подводные камни дон Жузеп, которого еще мутило от угрозы вмешательства этого хорька из Аудиенсии.

– Не сомневаюсь, что можно его пересмотреть.

– И я могу вам гарантировать, дражайшая донья Марианна, что лет через шесть или семь мы найдем решение, которое всех удовлетворит.

– Кто знает, где мы будем через шесть или семь лет. Мое желание состоит в том, чтобы считаться членом братства не через шесть или семь лет, а через шесть или семь дней. И я могу назвать вам имена еще пяти дам, также в этом заинтересованных.

– Но как же… ведь я должен посоветоваться…

– Посоветуйтесь. – Она сухо кивнула. – Я очень рада, что мне удалось с вами переговорить, дон Жузеп. Мои приветствия вашей супруге.

И отправилась восвояси с высоко поднятой головой и гордым сердцем.

– Обязательно передам, – отвечал сбитый с толку дон Жузеп, жена которого отошла в мир иной уже два года тому назад.

И как только супруга Верховного судьи исчезла из виду, начал гадать: «Как же я сообщу всем остальным, что по высочайшему велению женщины стали полноправными членами братства. Только со мной такое могло случиться, будь они прокляты, все виселицы в мире».

Всю дорогу домой она молчала, смиренно перенося толчки кареты, едущей по неровной дороге. Разумеется, она, одна из самых важных дам в городе, и по званию, и по состоянию, была в бешенстве. Ей крайне нелегко давалось сносить, чтобы Коль, эта марионетка, вставлял ей палки в колеса. Донья Марианна всегда стремилась достичь максимальных высот, и с тех пор, как ее мужа назначили председателем Аудиенсии (после нескольких недель тревоги и противоречивых слухов), она не только поставила свечу чтимому Иосифу Ориоле, но и решила испросить, чтобы ее приняли в братство Крови. В подражание ей с той же просьбой обратились еще восемь или десять дам: присутствие женщин в братстве стало неизбежной реальностью.

Какие же причины побудили ее к тому, чтобы предпринять этот шаг? Возможно, определенное желание равновесия, принимая во внимание, что ее почтенный супруг превратился, по своей должности, в прямого поставщика будущих висельников; возможно, то, что за участие в деятельности братства предоставлялись щедрые и основательные индульгенции (не только частичные, но и полные, при сопровождении висельника до самого эшафота), а они всегда могли понадобиться в момент восхождения в царство небесное. А может, причина крылась и в необходимости чем-нибудь заполнить долгие часы, ведь не целыми же днями наносить и принимать визиты. Хотя распорядок дня доньи Марианны уже давно был выстроен под звон трех десятков бронзовых колоколов: она вставала под бой Авроры из церкви Сан-Франсеск, расположенной ближе всех. Потом наскоро умывалась, брала молитвенник и надевала мантилью под звуки Глории из монастыря капуцинов[74] и не выходила из дому, пока не раздавался размеренный звон Карлоты из церкви Санта-Моника. В семь утра она с безропотным благоговением слушала мессу в церкви Сан-Франсеск под аккомпанемент нежного, женственного перезвона колоколов, которые они с доном Рафелем принесли в дар святому Франсеску, когда переехали на улицу Ампле и дела шли хорошо. Когда донья Марианна возвращалась с мессы домой, ее супруг уже не спал и разгуливал по своей половине в утреннем дурном настроении или же по всему дому в поисках Турка («куда запропастился Турок», а донья Марианна отвечала ему: «зачем он сейчас тебе понадобился, этот Турок») или же ругался во все горло, «не докричишься ни до Ипполита, ни до кого другого, и к чему, спрашивается, столько прислуги», и кашлял и чихал, потому что без парика голова у него мерзла. Они с супругой обычно завтракали каждый по отдельности, потому что она долго за едой не задерживалась, а дон Рафель, когда садился за стол, еще толком и не знал, чего хочет. Распоряжаясь на кухне и следя за уборкой дворца, донья Марианна слышала веселый перезвон колоколов, оповещавших о крестинах, «гляди-ка, девочка; мне кажется, что крестят ее в церкви Санта-Мария дель Мар, или глухой и мрачный бой колокола Антонии с пласа дель Пи, оповещавшего, что вдовец пятидесяти семи лет только что скончался, и тогда она шла сообщить новость супругу и не давала ему спокойно допить горячий шоколад, «дон Рамон-то, бедняга, преставился», а тот, «да откуда ты знаешь?». А она, «по звуку Антонии», и дон Рафель возражал, что, может быть, колокол звонит по кому-то другому; но что толку тягаться с доньей Марианной, по части приходских новостей никто не мог ее переплюнуть, потому что, «уверяю тебя, во всем приходе Санта-Мария дель Пи не было других больных этого возраста, я в этом совершенно уверена», и дон Рафель откусывал кусочек савоярди, чтобы не спорить, потому что в этих вопросах, как и во всем остальном, его супруга всегда оказывалась права. И тут же она спускалась в домашнюю часовню, потому что, когда этот дом принадлежал семейству Рокамора, у них была часовенка, и после того, как дворец купили супруги Массо, донья Марианна наотрез отказалась ее переделывать. Часовня находилась в угловой комнате, холодной, маленькой и темной, с разноцветным витражным окном, изображавшим, к вящему недовольству дона Рафеля, герб семейства Рокамора. («Как-нибудь нужно будет приказать, чтобы его заменили на наш герб». – «У нас нет герба, Рафель». – «Значит, придется его изобрести».) Часовня была расположена в нижнем этаже, рядом с просторной приемной и возле одной из дверей в сад. В ней находился маленький алтарь, в котором было больше символического значения, чем пользы, потому что мессу на нем никогда не служили. На стенах висели два потемневших полотна валенсийской школы, стоившие дороже, чем могли себе представить их владельцы: на одном было изображено покаяние святого Иеронима[75], а на другом – святая Евлалия[76]. Рядом с алтарем хранился предмет самозабвенного поклонения доньи Марианны, картина Тремульеса маслом (чтобы гости оценили ее художественные достоинства, она обычно говорила им «семнадцать серебряных дуро, не считая рамы», и дону Рафелю хотелось провалиться сквозь землю): образ чтимого Иосифа Ориола-и-Богуньи, перед которым донья Марианна десятки раз вздыхала, плакала и находила утешение.

Итак, донья Марианна, услышав, что Антония с колокольни Санта-Мария дель Пи оповещала о том, что дон Рамон Креус, пятидесяти семи лет, живший на улице Баньс Ноус[77], скончался после долгой и изнурительной болезни в присутствии своего духовника, бегом спустилась в домашнюю часовенку, чтобы засветить лампаду чтимому Иосифу Ориоле и прочесть молитву Господню за спасение души дона Рамона и за просветление собравшегося конклава[78], который, поговаривали, все никак не мог избрать папу римского. Она прочла «Отче наш», перемежая его славословиями и молитвами Пресвятой Деве, и на душу ее снизошло умиление, как случалось всякий раз, когда она молилась перед благословенным образом Исцеляющего Хлебом и Водой, которого Церковь, с присущей ей медлительностью, все еще не торопилась признать блаженным, несмотря на требования народных масс. Тут донья Марианна обнаружила, что все свечи в лампадах догорели, и послала Селдони к восковых дел мастеру, «и не задерживайся, у меня срочное дело».

В полдень звон колоколов, оповещавших, что пора читать молитву Ангелу Господню, снова разносился по бронзовому небу Барселоны. Их звуки проникали через открытые и закрытые окна дворца Массо, смешиваясь с отголосками эха, и различить их становилось почти невозможно: нежное звучание колокола церкви Санта-Моника тонуло в торжественном и величественном гуле, раздававшемся с колокольни Кафедрального собора, и им вторил мощный колокол близлежащей церкви Сан-Франсеск, с которым сливался вечно любимый бархатный тембр Висенты с пласа дель Пи. Донья Марианна, заслышав этот перезвон, бросала все свои дела (уборку в шкафах, ведение домашней экономии с Гертрудис, вышивание новых полотенец), читала «Angelus Domini nuntiavit Mariae»[79], а по окончании молитвы всплескивала руками и восклицала, что его честь вот-вот прибудет, а стол еще и не накрыт.

В доме Массо обед всегда подавали в большой столовой, окна которой выходили на улицу Ампле. На шестиметровом столе, возле которого в старое время, в тех редких случаях, когда за ним обедало семейство Рокамора, слышался смех ребятни и беготня прислуги, по приказу четы Массо стелили льняные скатерти и расставляли бронзовые канделябры. Супруги усаживались на противоположных концах стола, подражая обычаю маркиза де Крешельса, а также маркиза де Досриуса до того, как он овдовел, а по слухам, и губернатора, и графа Пуатена, купившего себе особняк у пласа Сан-Себастиан и, говорят, так роскошно его обставившего, что недурно было бы как-нибудь сходить да посмотреть. В доме Массо, то есть во дворце Массо, никто не рассуждал о том, удобно ли поступать так, как заведено в чужих домах. Положено – и все тут. Всякий знает, что переход в благородное сословие любой переносит болезненно, даже самые состоятельные мещане. Донья Марианна обедала с зачастую безмолвным доном Рафелем в присутствии трех подобострастных лакеев, прислуживавших им под надзором Ипполита. После обеда господа переходили в гостиную, где муж некоторое время клевал носом, перед тем как запереться у себя в кабинете, чтобы неизвестно чем там заниматься, а жена шила и после этого удалялась к себе, чтобы ненадолго прилечь, дожидаясь, когда колокола оповестят ее о том, что в церкви Санта-Моника скоро начнется чтение молитв по четкам; колокола дель Пи начинали трезвонить на пятнадцать минут позже, а значит, у нее оставалось время прихорошиться, чтобы еще через полчаса приступить к молитве Святого Розария[80] в церкви на пласа дель Пи, куда она ходила потому, что патер Пратс проводил службу с несказанным благолепием. Если была среда или пятница, то дон Рафель, вплоть до происшествия, приключившегося бог знает сколько месяцев назад, отлучался в любовное гнездышко. Но это донье Марианне было неведомо, потому что по возвращении с молитвы Святого Розария все ее внимание занимали визиты, «ах, нет в этой жизни ни минуты покоя». Она никогда не задумывалась, потому что на это у нее не оставалось времени, не входит ли в ее обязанности любить мужа. Супружеский долг свой она считала исполненным, и если детей Бог им не дал, то, видно, не судьба, и дело с концом. Большего никто от нее требовать не мог. И поскольку она беззаветно устремляла все свои желания на ежеминутное служение Господу, дел у нее было невпроворот: ей и в голову не приходило мучиться от какой бы то ни было тревоги, чувства вины или отсутствия любви. Любовью ее наполняли Всевышний и Пресвятая Дева. И апостолы, и все святые. Чем не предел мечтаний? А для того, чтобы пооткровенничать, у нее был и патер Пратс, ее исповедник, и самые что ни на есть близкие подруги, которые всегда ей говорили, «я никому ни слова, Марианна, расскажи, расскажи». Можно, конечно, было задуматься, зачем она вообще вышла замуж за дона Рафеля. Но этот вопрос не имел никакого смысла, потому что по прошествии времени после свадьбы большинство супружеских пар не имеют ни малейшего понятия, что на него ответить. Главное – жить сегодняшним днем. Так минула четверть века, и у доньи Марианны не было никаких особых причин подозревать, что следующие двадцать пять лет она проведет по-другому. Откуда ей было знать, что ее супруг – колосс на глиняных ногах.

Седьмой по счету председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона и второй из верховных судей, получивших эту должность не потому, что в его жилах текла голубая кровь, а благодаря своим профессиональным заслугам, первым из королевских судей эпохи Бурбонов влюбившийся в свою соседку донью Гайетану, баронессу де Черта, с досадой вздохнул и высморкался. Он выехал из города заранее, чтобы развеяться перед встречей с доктором Далмасесом, оставив беднягу Ровиру, своего секретаря, расхлебывать кашу в Аудиенсии. Его честь хранил полное инкогнито и путешествовал в сопровождении одного только кучера, да еще Ипполита в качестве грума. В десяти метрах от них, по грязным ноябрьским улицам, промозглым, серым и печальным, проворно и грациозно бежал его немецкий дог, вызывавший зависть и восторг у многих жителей Барселоны. Карета выехала через ворота по направлению Оллерса и вскоре оказалась на довольно крутом подъеме, ведущем на гору Монжуик. Дон Рафель приказал остановить экипаж, не доезжая полпути до верха, и ждать его там. А сам пошел пешком; Турок не отставал от него ни на шаг. Дон Рафель добрался до карниза Мирамар, с которого открывался вид на всю Барселону и на море. Место было совершенно безлюдное; слышалось только частое дыхание пса и щебетание редких зябликов и малиновок, которых еще не спугнули холода. Солнце, тоже хранившее инкогнито, пряталось за толстым слоем печальных облаков. Ничто не нарушало покоя окружавшего пейзажа. Легкий морозный ветерок тоже утих. Дон Рафель поежился и поднял воротник камзола, чтобы не мерзли уши.

– Ну и как это тебе, Турок?

– Уаааарр, – вежливо зевнул немецкий дог.

Скорее всего, ему было совершенно непонятно, о чем идет речь. На самом деле под этим «ну и как это тебе, Турок» его честь подразумевал: ты представляешь, такой огромный город, если сравнить его, к примеру, с Сан-Адриа или Бадалоной, виднеющимися на горизонте; город, который уже дважды вырвался за пределы стягивающих его крепостных стен и медленно, но верно подбирался к Монжуику; такой перенаселенный (сто двадцать тысяч двести сорок три обитателя, согласно докладу главного судьи Второй палаты), донельзя наплодивший ремесленной бедноты и всяческой швали, только и ждущей удобного случая, чтобы восстать против власти его величества; город, где пруд пруди хитрых торговцев, вечно себе на уме, вечно норовящих отвесить тебе поменьше, уверяя, что нигде не найдешь цены дешевле, убедивших полмира заключить с ними сделки; город, где на каждом шагу натыкаешься на промышленников, производящих тысячи разнообразных товаров и трудящихся от зари до зари, чтобы обогатиться так, что смотреть противно; город, напитавшийся новой кровью ни гроша за душой не имевших младших сыновей сельских помещиков со всей Каталонии, которым по традиции не полагалось наследовать родительский дом и земли и посему стекавшихся в столицу попытать счастья, отучиться в семинарии или в университете или же, в свою очередь, превратиться в ремесленников, день за днем пополнявших ряды неуправляемой толпы, беспрестанно готовой возмутиться; город, где не счесть переполненных больниц, в которых непочатый край страдания, перемешанного с нищетой; город, настолько забытый Богом, что помои в нем текут по улицам, и в то же время богатый, потому что сто двадцать тысяч двести сорок три его жителя работают в нем без устали; город, повернувшийся лицом к морю, с тех пор как сняли запрет на торговлю с Америкой… В двух словах: дон Рафель не мог поверить, что такой город мог произвести нечто столь изумительное, как донья Гайетана. Почтенному судье это казалось чем-то совершенно невообразимым. Вот что он имел в виду, когда сказал «ну и как это тебе, Турок». Немецкий дог, не желая нарушать мечтательного настроения хозяина, отошел на несколько шагов, чтобы помочиться на ствол каркаса южного[81]. Дон Рафель поглядел на мачты кораблей, пришвартованных к причалу. Издалека не было заметно, как они покачиваются на волнах, но он себе это представил. С этой точки можно было разглядеть всю улицу Ампле, его дом и гнездышко доньи Гайетаны. Его честь снова вздохнул и переключился на другую сторону вопроса: нелегко признаться себе самому, что он влюбился в такую молоденькую красавицу, так сказать, почти ребенка. В его-то лета. При его положении в обществе… Дон Рафель долго глядел на часы: очки он носить категорически отказывался. Пора было не спеша направляться в обратный путь, в Барселону, чтобы вовремя успеть на встречу с доктором Далмасесом у входа в больницу. Он поднял голову: накрапывал дождь.

Год состоит из трехсот шестидесяти пяти дней. Если вычеркнуть из их списка пятьдесят две пятницы и пятьдесят три воскресенья, которые не в счет, потому что пятницы посвящены распятию Иисуса Христа, а воскресенье – день Господень, остается двести шестьдесят. Необходимо тут же вычесть из них все дни Великого поста, или же Четыредесятницы, которых, как всем известно, сорок; но поскольку мы уже вычеркнули motu proprio[82] все пятницы и воскресенья в году, то для наших подсчетов их получается тридцать. Если их вычеркнуть из двухсот шестидесяти, получится целых двести тридцать распрекрасных дней. Но календарь безжалостно заставляет нас пожертвовать днями святого Иосифа, святого Иоанна, святого Петра, святого Иакова, Успения Богоматери и святой Евлалии Барселонской – остается двести двадцать четыре дня. Несмотря на это, поскольку богоугодные обычаи требуют от нас богоугодной жизни, судьба с незапамятных времен выделила шесть неприкосновенных, деликатных, полных жертвенного служения и материнской любви дней менструального цикла; принимая во внимание, что у среднестатистической женщины менструация наступает тринадцать и тридцать пять тысячных раза в год (а каждый цикл длится в среднем двадцать восемь дней), умножив на шесть дни менструации, которые являются неприкосновенными, полными жертвенного служения и так далее и тому подобное, мы получаем семьдесят восемь целых дней и двадцать одну сотую дня (которые мы для простоты подсчетов сократим до семидесяти восьми). Если вычесть их из оставшихся двухсот двадцати четырех, остается вполне почтенное количество ста сорока шести дней, теоретически пригодных для безгрешного и благословенного Церковью единения супругов в рамках христианского брака и предоставленных дону Рафелю для попыток как следует прижаться к донье Марианне. Однако опыт показывает, что не все дни, приемлемые для интимного союза, являются таковыми на деле, поскольку временами ему препятствует мигрень или некстати накатившаяся усталость, временами слишком затянувшаяся вечерняя молитва, временами неожиданный отъезд или легкое, не такое уж и легкое, достаточно серьезное или и вовсе основательное расстройство здоровья (сицилийский грипп, ангина, простуда, энтерит). Таким образом, возможность супружеской любви снижается до ста двадцати дней в год, что, если прикинуть на глазок, означает, что она может иметь место каждые два и девять десятых дня. То есть каждые три дня. Вовсе неплохо придумано, каждые три дня. Вполне разумно, а в какие-то моменты даже слишком часто. Каждые три дня. Гляди-ка. Только на самом деле все происходит далеко не так, а как придется, и никто этих подсчетов не делает, и если мужчине с темпераментом и конституцией дона Рафеля было бы желательно поддерживать интимную связь пару раз в неделю, выходило так, что ему, как нарочно, постоянно удавалось прозевать все подходящие и правильные дни, и он приставал к супруге как раз в те дни, когда заняться этим было никак невозможно. «Рафель, да что с тобой такое, только об одном и думаешь». А он: «Но, Марианна, бога ради, зачем же мы тогда поженились, если даже не можем…» А она, обуянная праведным гневом: «Рафель, если Господь не дал нам детей, то сейчас нам во всем этом нет никакой надобности. И к тому же заруби себе на носу, что целью брака является вовсе не это». – «Ах нет? Нет так нет». Это «нет так нет» и привело к тому, что дон Рафель завел себе Эльвиру. В каком-то смысле все оказались в выигрыше, потому что донью Марианну перестал преследовать, как распаленный сатир, ненасытный супруг. Дон Рафель заручился ста пятью средами и пятницами в год для того, чтобы «заморить червячка», и к тому же сладость запретного плода щекотала его самолюбие. Посредством этого союза Эльвира превращалась из швеи в мастерской Вознесения в шикарную содержанку судьи Массо, будущего председателя Аудиенсии. И жизнь в доме Массо потекла спокойно и блаженно. А дон Рафель влюбился в Эльвиру. Так все и вышло, бедняжечка моя. А теперь настала очередь доньи Гайетаны недоступной. Карета дона Рафеля уже подъехала к больнице, где всеми уважаемый астроном зарабатывал себе на жизнь, подрабатывая хирургом, и судья приказал кучеру притормозить.

И вот экипаж его чести снова пустился в путь, с трудом продвигаясь по улице Рек. Кучер пытался, по мере возможности, не наезжать на бесчисленных прохожих, слонявшихся по ней в этот час. В карете дон Рафель Массо объяснял стоявшую перед ним дилемму доктору Жасинту Далмасесу.

– Я и не подозревал, что ваш интерес к астрономии до такой степени всеобъемлющ, дон Рафель.

– Я всего лишь дилетант, доктор Далмасес, – ответствовал судья, сам себе не веря. – Но мной все еще движет желание наблюдать за перемещением небесных тел.

– Небеса… Луна, звезды, высотные облака, сидерическое вращение планет, – радостно оседлал любимого конька профессор Далмасес. – На просторах небесного свода нас ждет множество открытий. По нему мы можем пускаться в невероятные путешествия… Мне часто приходило в голову, что для познания неведомых миров нет необходимости никуда уезжать… Достаточно дождаться наступления ночи, при условии, что небо не затянуто тучами… Вам не кажется?

– Да-да… Вы правы! Сколько дней еще продлится это ненастье?

– Сельские жители говорят, что как минимум несколько недель… Что этот дождь нас всех с ума сведет… – Доктор Далмасес почесал нос с таким видом, как будто рассуждения о погоде были частью ученого диспута. – Однако, возвращаясь к занимающему нас вопросу, мне думается, что вам нет необходимости приобретать инвертор изображения. У небесных тел нет ни верхней, ни нижней части, ни левой стороны, ни правой; астрономические объекты абсолютны… Да и Земля обладает теми же самыми характеристиками… Но мы так привыкли считать, что север вон там…

– Разумеется, но ведь север всегда остается на севере, в верхней части земного шара, не так ли? – прикинулся тупицей дон Рафель. – Мы не можем представить себе север, расположенный по пути в Африку. Это был бы южный север.

– Возьмите глобус и переверните его вверх ногами, – улыбнулся ученый. – Теперь Африка ближе к северу. А Земля ничуть не изменилась.

– Но мы перевернули ее вверх ногами. – До чего же унизительно притворяться невежей.

– Достопочтенный дон Рафель, оставьте на минутку в дальнем уголке свой юридический образ мысли и подумайте о небесных телах хладнокровно. Я имею в виду, что любое представление о правом и левом, о севере и юге относительно. Не сделались же вы вдруг сторонником невероятных теорий дона Феликса Амата[83].

Дон Рафель подавил нетерпеливый вздох. Его неприятно поразило сравнение с доном Феликсом и его теориями прозрачных сфер. Но по правде сказать, в те минуты судье была до крайности безразлична относительность расположения частей света и прочие изыски этого зануды-доктора Далмасеса, про которого даже поговаривали, что он франкмасон, так что «я, если честно, на его месте вел бы себя поосторожнее». А ведь дон Рафель сразу же и прямым текстом объяснил: единственное, что ему необходимо, – это приобрести инвертор изображения, и все тут. К сожалению, никто другой, кроме доктора, не мог ему в этом помочь.

– Значит, вы сможете достать мне инвертор изображения?

– Он уменьшит четкость: чем меньше стекол и зеркал стоят между объектами и глазом…

– Мне хочется видеть Луну такой, какая она есть…

Доктор Далмасес деликатно промолчал и поглядел в окно кареты. Этот червяк дон Рафель был ему основательно неприятен. Но было бы недостойным умного человека дать понять, что общество судьи для него утомительно, и с чего ему в голову взбрело исправлять инвертированное изображение, такая ерунда для совершеннейших дилетантов, да и те не стали бы с этим связываться. Как пить дать, он с этим инвертором затеял что-то другое.

– Ну что ж, – обреченно вздохнул он. – Остановите карету возле моего дома, и мой инвертор к вашим услугам… Надеюсь, он подойдет к вашему телескопу…

– Премного благодарен. – Ну наконец родил, подумал дон Рафель. – Но я бы предпочел у вас его купить. Тогда я смогу им пользоваться всегда, когда захочу.

– Вы меня неверно поняли: я вам его дарю.

– Я не могу принять такой подарок.

– Прошу вас.

«Пусть делает что хочет, – подумал дон Рафель. – Какая мне, в сущности, разница». Кроме того, они уже подъехали к пласа дельс Тражинерс[84].

– Отлично, доктор Далмасес. Вы меня убедили.

Судья несколько раз постучал по крыше экипажа, и тот остановился в самом центре маленькой площади. Шмыгавший носом мальчишка с интересом уставился на дым, шедший из конских ноздрей. Доктор Жасинт Далмасес вышел из кареты, заверив своего спутника, что все будет готово через минуту, и дон Рафель довольно улыбнулся. Когда слуга доктора вернулся с коробочкой в руках, сопливый мальчишка все еще размышлял, что горит у коня внутри. Экипаж его чести тронулся и загромыхал по мокрой мостовой. Дон Рафель заполучил желанный инвертор, а любопытного мальчугана, стоявшего посреди площади, с ног до головы обдало грязью из-под колес кареты, ох и задаст ему мать, когда его увидит.

Дон Рафель захлопнул книгу, которую держал в руках, не читая, и зевнул. После обеда он разомлел. Обычно такое случалось с ним в кресле возле камина в то время дня, когда думаешь, что жизнь хороша. Отругав слуг и служанок (одному лишь Ипполиту удавалось избежать приступов гнева хозяйки), донья Марианна всегда садилась в свое кресло рядом с супругом, чтобы повязать крючком.

– Есть что-нибудь новое о деле де Флор?

– Убийцу уже арестовали. Какой-то сумасшедший.

– Ах, какой ужас! Кто же он такой?

– Ты его не знаешь. И к тому же это дело sub judice[85]. Отличный предлог для того, чтобы ничего не рассказывать жене или чтобы еще пуще раздразнить ее любопытство. Дон Рафель вздохнул. В глубине души он надеялся, что донья Марианна скажет, отлично, пойду-ка я прилягу, и этим развяжет ему руки.

– Но ты же можешь сказать мне, кто он такой!

– Просто человек, Марианна!

– Ты нарочно так говоришь, чтобы меня позлить.

– Превосходно!.. Да-да, так оно и есть! – Дону Рафелю было досадно, что нарастающее возбуждение может развеять его сладостную дремоту. – Выходит, самое важное лицо в судебной системе Каталонии – да? – хочет позлить свою жену и…

– Ладно-ладно. – Она вскочила как ужаленная, донельзя обиженная. – Пойду-ка я прилягу. Если ты, в твоем возрасте, еще что-то скрываешь от жены…

– Превосходно, Марианна. – Вставать он не стал и сделал вид, что хочет подремать. – Ты же сказала, что хочешь пойти прилечь? Мне нужно будет уединиться на некоторое время в кабинете, как раз для того, чтобы поработать над этим делом.

Донья Марианна вылетела из гостиной, как фурия. Дон Рафель вздохнул, дождался, пока последняя полная негодования складка платья доньи Марианны исчезнет в дверном проеме, и встал. Судья глубоко зевнул и направился в соседнюю комнату, в которой у него было нечто вроде кабинета с несколькими книгами по правоведению, а на стене висел его портрет, написанный Тремульесом. Он запер дверь на ключ и облегченно вздохнул. Потом подошел к телескопу и навел объектив. Чуть приоткрыл легкую занавеску и сел. Вслед за тем осторожно развернул инвертор изображения и приладил его к аппарату. Посмотрел в окуляр и довольно поцокал языком. Бывает же в жизни такое… Из окна его кабинета с максимальной четкостью открывался вид на кровать баронессы де Черта. Во дворце де Черта, стоявшем на противоположной стороне улицы, словно нарочно, потолки были чуть ниже, так что глазам его чести открывалось прекрасное зрелище. Так он узнал, что донья Гайетана имела обыкновение отдыхать после обеда; что жалюзи она закрывать не велела; а при этом особой стыдливостью не отличалась, поскольку занавески всегда были задернуты кое-как. Что для послеобеденного сна красавица раздевалась и, сбросив бесчисленные слои тканей, оставалась в одной тоненькой сорочке. Что двадцать седьмого сентября, после обеда, она наставила ветвистые рога своему тупоумному мужу с молодым человеком, которого дон Рафель не признал. И ему показалось, что в тот памятный день супружеской неверности ему удалось увидеть ее полностью обнаженной. С тех пор он решил наблюдать за ней в телескоп. Потому что влюбился… И этот караул он нес с неколебимой верностью. Его несказанно унижало, что линзы этих приборов показывали все вверх ногами, но вся его душа ликовала, думая о том дне, когда донье Гайетане вздумается отдохнуть после обеда в тот час, когда ему удастся стоять на страже. Ну же! Ну же! Да! Дон Рафель в волнении придвинулся к объективу. Да, так и есть, дверь открылась, и – ах! – на пороге появилась донья Гайетана и зевнула, «ах ты ленивица моя, грудки, словно яблочки… Давай-ка, потаскушка, перед людьми-то ты не такая… Ох-ох…» Донья Гайетана начала расстегивать юбку, и дон Рафель проклинал разделявший их воздух улицы. «Ух, ух, ух какая, ух!» У дона Рафеля слюнки текли: «Гайетана моя, ведь кажется, что до тебя рукой подать, какое наслаждение… Почему бы тебе не раздеться догола, моя любезная? Давай, ведь, кроме нас с тобой, никого здесь нет… Давай, любовь моя… Давай, не бойся!..»

– Ваша честь.

Негромкий стук в дверь кабинета и голос Ипполита.

– Что там стряслось? – ответил донельзя рассерженный дон Рафель. – Вы что, не знаете, что в эти часы я занят?

– Срочная депеша из Верховного суда.

Дон Рафель переставил телескоп на другое место, снова сел на тот же стул, что и раньше, поспешно разбросал несколько бумаг по столу и сел в кресло.

– Сейчас открою, – сказал он, еще раз вставая. – Никакого уважения к интеллектуальному труду. – Он повернул ключ в замке и открыл дверь. – Что такое? К чему вся эта спешка?

За спиной Ипполита он разглядел ненавистную фигуру полицмейстера, этого не-пойми-какого де Сетубала, от которого лучше держаться подальше. Дон Рафель улыбнулся и, не давая Ипполиту ни слова сказать, воскликнул: «Ах, проходите, проходите, суперинтендант! Что вы, что вы: какой сюрприз!» – и дон Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал вошел в кабинет дона Рафеля, не отвечая на улыбку.

– Дело крайне щепетильное, ваша честь. – Полицмейстер молча дождался, пока дон Рафель закроет дверь, подойдет к столу с другой стороны, сядет и пригласит присесть его. После этого дон Херонимо вынул из кармана мятый конверт и положил его на стол. – Мы произвели обыск в доме задержанного по делу мадам де Флор. Вот что мы у него нашли.

Дон Рафель с любопытством и страхом развернул сверток, с недоверием в кончиках пальцев. Он тут же понял, что это такое. В приступе паники кровь отхлынула у него от головы, и его замутило.

– Откуда этот тип его взял? – заикаясь, пролепетал он.

– Этого мы пока не знаем. Надлежит его допросить.

– Нет!

Этот возглас со стороны дона Рафеля стал проявлением крайнего неблагоразумия. Сетубал тут же помножил в уме ту сумму, на которую рассчитывал за крайнюю деликатность в оказании соответствующих услуг, на два. Впрочем, после недолгих переговоров джентльмены пришли к соглашению: один обещал ни словом не упоминать злополучный сверток; другой – не забывать об оказанной ему услуге, что стоило шести тысяч реалов, которые дон Рафель должен был оторвать от сердца и, не говоря об этом ни одной живой душе, вручить полицмейстеру сомнительного португальского происхождения. Сам Сетубал предложил предъявить вместо найденных документов бумаги антимонархического содержания, чтобы усложнить обвиняемому жизнь, «а двое моих полицейских, которые их обнаружили, немы как могила, ваша честь; тут уж вы можете быть спокойны, ваша честь». Полицмейстер улыбнулся волчьей улыбкой. А видение спящей доньи Гайетаны рассеялось как дым, поскольку в четыре часа этого ноябрьского дня уже наступили сумерки – по крайней мере, в душе почтенного судьи.

Хотя и в любом уголке здания в восемь часов вечера царила кромешная тьма, в вонючем подвале, где в земле были вырыты ямы для камер особо опасных преступников, темнота была густой, непроницаемой, полной. Андреу, облокотившись на стену, из которой сочилась вода, дышал неровно. Он не знал, сколько сейчас времени, не знал, наступило ли завтра или же еще позавчера. За часы, проведенные в обществе сокамерников, он узнал, что некое подобие мешка, молчаливо гниющее в двух шагах от него, – это голландский моряк, обвиненный в том, что из-за женщины убил своего товарища-генуэзца; похоже, он не имел ни малейшего желания разговаривать или вступать в какое бы то ни было общение. Еще Андреу узнал, что болтун, встретивший его пространной речью, с наступлением темноты упрямо замыкался в себе, и от этого все окружающее становилось еще невыносимее. А больше ничего; по всей видимости, в камере находилось еще три или четыре человека; для Андреу они были всего лишь кашлем, парой проклятий и редким вздохом, испущенным в безнадежности этой темницы. Облокотившись на стену, Андреу все думал и думал, как же такое могло случиться. В глубине души заключенный верил, что с минуты на минуту распахнется дверь камеры и кто-то выпустит его на волю, цедя меж зубов какие-то дежурные фразы или извинения, которые он без промедления примет. Однако с момента его ареста прошло столько времени, и до сих пор ничего не прояснилось. Кто знает о том, что произошло? Кто… кто мог бы сейчас обивать пороги для того, чтобы его положение изменилось? Тот странноватый крючкотвор, который должен его защищать и уверен в том, что он виновен? На него надежды не было. Кто же еще? Ах, если бы Нандо не уехал… Об отце Андреу даже не думал, потому что не мог себе представить, что тот способен сделать в жизни хоть что-либо практичное. А больше никто ему в голову не приходил… а ведь он так гордился, что живет жизнью барселонского отшельника. В глубине души он уже знал, что те, на чью помощь он мог бы рассчитывать, совершенно для такого дела непригодны. Его приводило в отчаяние то, что он понятия не имел, кто и каким образом пытается добиться, чтобы улучшилось его, столь абсурдное, положение. Круг его друзей, если не считать Нандо, составляла кучка таких же молодых людей, которые, без гроша за душой, но с уверенностью, что обладают литературным или музыкальным даром, научились с недоверием поглядывать на творчество Недоверчивых[86] и их наследников и были уверены, что написанное ими самими непременно войдет в историю: одна из характерных черт молодости. Андреу не входил ни в одну из организаций или кружков, которые могли бы активно отреагировать на его исчезновение. В иные минуты этой нескончаемой недели беспрестанного пережевывания тюремной тоски юношу охватывало сильнейшее ощущение того, что он похоронен заживо, потому что никто во всем мире не знал, что он заточен в этой могиле; а те, кому это известно, ничем не могут ему помочь… А сеньора Розета? Никакой надежды. А Тереза?.. До сих пор ни разу не подумал о Терезе? Нет. Конечно нет. Но теперь он все чаще ловил себя на мысли, что думает о ней, и воспоминание о Терезе становилось все ощутимее и, казалось, обретало плоть. Андреу, облокотившись на влажную стену, дышал неровно. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь, кто угодно, занялся его делом, и его желание поднималось, как дым, к потолку этой камеры и смешивалось с тысячей других желаний, загаданных толпой других несчастных, плакавших в этом застенке. И может быть, как знать, проскальзывало сквозь прутья решетки и улетало в дождливую ночь. Весь город, как будто бесконечно уставший оттого, что по нему барабанят дождевые капли, тоже безмолвствовал во тьме, позволяя сырости проникать в себя до мозга костей. Как будто печалился от всей этой печали.

20 ноября 1799 года

Милый Андреу, чадо богини Фортуны,

вышеупомянутым происхождением ты обязан вовсе не своему появлению на свет среди смертных (сын музыканта, славного малого, и женщины, навсегда оставшейся для меня тайной), а тому, что ты единственный в мире человек, представь себе, единственный в мире человек, которому я когда-либо в жизни написал два письма подряд. Пишу тебе из дикого края, называемого Перафитой, где-то по дороге в городок Калаф. Ты мог бы задаться вопросом, если, конечно, такие мелочи тебе интересны, что мы забыли возле Калафа девять дней спустя после того, как выехали из Барселоны в ту памятную ночь концерта мадам де Флор, когда всякому очевидно, что за девять дней мы бы могли уже давно приехать в Сарагосу. Гляди, какая выдалась оказия: мы отъехали от большой дороги, потому что выяснилось, что в окрестностях Калафа и Понтса орудует банда разбойников, и мы решили их припугнуть. Мне бы вовсе не хотелось на них наткнуться, поскольку я вполне уверен, что это скорее они припугнули бы меня. Льет дождь. Дождь не унимается весь день. Дождь льет уже девять, или десять, или тысячу дней. А в Барселоне дождик перестал? Здесь, в самой что ни на есть неудобной палатке унитарного образца для всех войск армейской инфантерии, я пишу тебе и слышу, как дождь стучит по крыше, пока Касарес спит. Глуповат он, этот Касарес. Хочет стать военным инженером, а сам елки от сосны отличить не умеет. Да и я тоже глуповат, гоняюсь тут за разбойниками под дождем да под покровом ночи. Мы дали такой солидный крюк, что прибудем в Мадрид с колоссальным опозданием. Я не теряю присутствия духа: главное преимущество армейской жизни в отсутствии необходимости отвечать за принятые тобой решения. Это дело полковника, вид у которого с каждым днем все более рассерженный, но что поделать, за это ему и платят.

Я бы хотел поговорить с тобою про тебя, Андреу: про твои последние семнадцать стихотворений. Я очень много размышлял о том, что я тебе сейчас скажу. Так что не стоит отвечать мне в приступе гнева; прошу тебя, подумай хорошенько, прежде чем писать мне ответ. Послушай, мне кажется, они не очень хороши. Сонет еще туда-сюда, но остальные не годятся. Знаешь, в чем тут дело? Они сыроваты, чуть-чуть не доделаны, как будто ты ужас как спешил их закончить. С той же искренностью, с какой я тебе об этом говорю (вспомни, как ты раскритиковал мой этюд ля минор), я должен сказать, что восхищаюсь твоей способностью выражать именно то, что ты хочешь. Ах, если бы были у тебя достойные учителя! Но ты, милый Андреу, чадо богини Фортуны, счастливец: вся жизнь у тебя впереди и становиться лучше тебе будет с каждым разом все легче, потому что на самом деле наши лучшие учителя – это мы сами. Мне кажется, что в этих достаточно заурядных стихотворениях есть черты истинного поэта. В этом я совершенно уверен. Послушай: а почему бы тебе не попробовать писать по-испански или по-французски?.. Хотя какую чушь я несу: ведь ты двух слов связать не можешь по-французски. Прости. Excusez-moi, mon quoi-quoi[87], вечно влюбленный в красоту во всех ее проявлениях (в особенности в красоту прелестных дам).

Ах, Андреу! Как там Рамбла? Не перевелись ли на акациях синицы? Прибавилось ли кораблей в порту?.. Ты не представляешь, как я тоскую по Барселоне, милый Андреу; не представляешь, каким необъяснимым образом перемешивается во мне желание вернуться и гулять по пласа дель Пи с готовностью отправиться куда глаза глядят в поисках новых впечатлений.

Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать. Тот, кто на это не способен, просто мотается туда-сюда, как лошадь, которая возит прогулочную коляску… Снова я расчувствовался, говоря с тобой. Может быть, я думаю обо всех этих вещах потому, что между скал и ручьев Перафиты не нашлось женщины, которая заставила бы меня все увидеть в ином свете… Да и к чему мне это! «Das Wort Freiheit klingt so schön…»[88], как говорит чтимый нами Гёте. Запомни это, Андреу: звук слова «свобода» прекрасен для нашего слуха… а я парадоксальным образом, хоть и одет в военную форму, дышу свободой уже оттого только, что пейзажи передо мной превращаются в размышления. Касарес храпит. Он вернул меня с небес на землю. Ах! И где та женщина, что помогла бы мне оправиться от удара при падении на землю-матушку! Я один-одинешенек в нелепой военной палатке и проведу эту ночь с тупо храпящим лейтенантом, для которого природа – пустой звук… Несчастный я человек.

Андреу, на сегодня хватит. Первое письмо к тебе, вчерашнее, я отдал сегодня почтовому курьеру, заехавшему к нам по дороге из Игуалады. Сегодняшнее я, скорее всего, буду долго возить с собой, пока мы не вернемся в цивилизованный мир. Говаривал ли я тебе, что начал читать Новалиса? В следующий раз подробно расскажу. Владелец книжной лавки Гали отыскал мне издание его «Духовных песен» в переводе на французский. В них и чувствительная сторона поэта, который восклицает:

Как жить я мог тоской одною

В горячке будничных потуг,

Не видя, что всегда со мною

И на земле, и в небе друг?

и столь полнокровные и энергичные слова, как:

Заключены в темничном прахе,

Оковы ржавые влача,

Теряли мы надежду в страхе

Перед секирой палача[89].

Не сомневаюсь, что эти строки тебя вдохновят, друг мой Андреу. Вскоре тебе предстоит создать стихи, подобные этим, ведь твою душу питает сила мудрости и искусства. Свеча догорает. Доброй ночи, отшельник из отшельников!

Твой друг Нандо

* * *

Солнце еще не взошло. Сизет повернул голову и поглядел на только что зажженную свечу. Она уже начинала помаленьку «распускать нюни» и терять форму. Сизет с трудом перевел дыхание, как будто это движение стоило ему больших усилий. Слезы безудержно полились по его щекам: «Господи Боже и святые апостолы, ведь я никогда раньше в жизни не плакал». А теперь плач перемежался с глухим кашлем больного, и Сизет подумал, может ли столько горя уместиться в одном сердце, он же никогда ни о чем не печалился, по крайней мере до того дня, да сотрет его Господь с лица земли, из нашей памяти и из списка моих грехов. И в тот же миг он услышал этот ужасный звук «шлеп», все еще отзывавшийся в его памяти: «Бедняжка Ремей, я чувствую, что виноват в ее смерти, ведь она умерла ни с того ни с сего, без предупреждения, не то что я разваливаюсь по кусочкам и понимаю, что могила не за горами»; «Посадите на ней розы», – бредил Сизет и снова принимался кашлять. Солнце еще не взошло. Был канун Дня Всех Святых. Ему оставалось пережить в одиночестве эту первую мучительную ночь, без Ремей, без ее размеренного дыхания, без этого шороха, который слышался, когда она потирала руки, чтобы согреться, бедняжка Ремей, сколько она всего не дошила; позавчера, у камина, она сказала: «Я устала, завтра дошью» – и так и не заштопала эту рубашку и никогда уже не заштопает, потому что на следующий день она умерла ни с того ни с сего, без предупреждения, в овине дома Перика. Перед смертью она сказала ему: «Сизет, пора…» И не договорила, потому что умерла. Закашлявшись, Сизет поддался приступу гнева, глядя на незаштопанную рубашку. Он не позволил Галане ничего трогать, «нет-нет, Галана, нет-нет»… Эта рубашка так и будет незаштопанной, с воткнутой в нее иголкой, потому что Ремей ее так оставила, когда сказала: «Я устала, завтра дошью». Галану это совершенно не убедило, и она вышла из комнаты, бормоча себе под нос нечто вроде: «Сеньор Сизет, вы так с ума сойдете», – и удалилась на кухню, чтобы приготовить ему ужин и отправиться домой, в эту проклятую ночь Дня всех усопших, которую он впервые проводил в одиночестве.

Закутавшись в одеяло, Сизет думал о том, как давно уже он говорил себе: «Нет-нет, не надо было этого делать». Но он помнил и о том, как он ждал под палящим солнцем напротив монастыря Святого Кукуфаса[90], когда придет этот ненавистный человек, и он явился и повел его за монастырь, туда, где даже птицы не могли за ними подсмотреть, и дал ему все то, что обещал, целое состояние: «Я своих обещаний не нарушаю, Сизет». Его ослепил этот блеск, и Сизет последовал зову сердца, бессмысленно забившегося при виде золотых монет и не желавшего обращать внимание ни на что другое. Он взял мешочек с деньгами, ни слова не проронил против поставленных условий и дал согласие больше никогда в жизни не знать счастья. «Вот увидишь, Ремей, как придет конец всем нашим тревогам и заботам; нам не придется больше зарабатывать на жизнь; мы всё получим раз и навсегда, Ремей; мы сможем жить, как господа, Ремей». А она сперва недоверчиво молчала, но золотых монет было столько, что потом она тоже поддалась их ослепительному блеску и сказала: «Да, Сизет, больше нам никогда не придется зарабатывать на жизнь». «Вот в чем мы согрешили», – прокашлял Сизет. До восхода оставалось совсем недолго. Но тучам не верилось, и они продолжали оплакивать горе бедняги Сизета. А в голове у него снова раздавался этот звук «шлеп», с каждым разом все сильнее, и Сизету казалось, что он этого не выдержит.

4

Дон Рафель Массо склонился над столом в своем парадном кабинете:

– Взгляните.

Прокурор тоже наклонился, с любопытством, и вслух прочитал:

– «Король Карл ни на что не годен, а королева подстилка Годоя»[91], мои извинения, ваша честь.

– И тому подобное в том же духе, дон Мануэль. Дюжины пасквилей с бунтовскими намерениями, которые этот тип хранил у себя дома.

– Почему мне об этом раньше не сообщили? – Дон Мануэль д'Алос выпрямился и недоверчиво взглянул на верховного судью. – Я представляю обвинение в этом деле!

– Именно по этой причине я и попросил вас прийти, дон Мануэль… Эти бумаги оказались в моем распоряжении только сегодня утром.

Дон Рафель покосился на прокурора, чтобы убедиться в том, что тот делает вид, что верит ему. Он достал табакерку и со смаком нюхнул табаку. Дон Рафель знал, что нужно действовать с оглядкой. Он не мог позволить себе, чтобы дело об убийстве лягушатницы увели у него из-под носа, а дон Мануэль, как и любая другая важная персона в Аудиенсии, да даже и не особенно важная, был потенциальным врагом. Ни один верноподданный его величества не мог ручаться за свою безопасность, если у него не были налажены хорошие отношения с губернатором. В этом и заключался основной дипломатический прием: достичь благоволения власть имущих, в зависимости от которых находишься. И те, кому, как и дону Рафелю, не довелось родиться ни маркизами, ни баронами, могли рассчитывать только на выгоду, приносимую служебным положением, и на состояние, которое им удавалось сколотить, если они вовремя подсуетились. Положение дона Рафеля в этом случае было в тысячу раз труднее, поскольку его высокопревосходительство господин губернатор питал к нему глубоко укоренившуюся неприязнь, вызванную, как уверяли в обществе, соперничеством на любовном фронте. Дон Рафель знал, что губернатор только и ждет удобного случая, чтобы раздавить его как муху, и к тому же даже не запачкавшись. Такие планы лелеял губернатор. Стоит ли говорить о том, с каким страхом и трепетом начинали суетиться все представители высшего света Барселоны, лишенного собственного короля, всякий раз, когда в Мадриде подписывался какой-нибудь указ, имевший к ним отношение. Так произошло и в том случае, когда, около года тому назад, совершенно неожиданно и к вящему вреду для здравия высокопоставленных чиновников, был назначен суперинтендант полицейского управления Каталонии, должность новая и совершенно никому не нужная, в особенности в свете всеобщих опасений, что с этим назначением начнется капитальная чистка. Но королевский указ есть королевский указ, и всем чиновникам из Аудиенсии пришлось с трусливой улыбкой принимать новоявленного полицмейстера, этого уроженца Эстремадуры, который, несмотря на то что звали его на самом деле Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал, был более широко известен своим ближайшим подчиненным под именем Растудыть, волосы имел черные, а нрав крайне свирепый, умел говорить по-португальски и заявлял, что между португальским и каталанским нет совершенно никакой разницы, постоянно цедил сквозь зубы «não me lixes»[92], считал себя умелым картежником и был готов, не бросаясь в глаза, брать мзду, поскольку, в конце-то концов, главная цель его состояла в том, чтобы сделать карьеру.

– «Да здравствует Республика Каталония…» – в ужасе читал дон Мануэль, – «Свобода, равенство, братство…»[93] «Монархия Бурбонов – зло…» – Прокурор в замешательстве поднял голову. – Но это же просто кошмар!

– Что ж, можете забрать все эти бумаги; надеюсь, они вам помогут… поточнее сформулировать обвинение.

Дон Мануэль послушался. Складывая их обратно в картонную коробку, он подумал, что и действительно вовсе не прочь был бы получить информацию о том, правда ли, что королева спит с Годоем; хорош гусь, не кого-нибудь, а настоящую королеву себе завел; не только прокурору, но и многим другим было бы интересно узнать, растут ли под короной Карла IV ветвистые рога. Однако подобные вопросы начальству не задают, особенно в парадном кабинете Верховного суда.

– Мне бы не хотелось, чтобы об этих бумагах стало широко известно. Разумеется, это всего лишь идея, – приказал дон Рафель.

– Не совсем понял… – пробормотал прокурор.

– Как бы вам сказать… – Дон Рафель сделал вид, что тщательно обдумывает обстоятельства дела. – Ни вас, ни меня, ни в особенности губернатора не интересует, чтобы ходили слухи, что в Барселоне существует неконтролируемый очаг мятежников и политических агитаторов, мечтающих о свержении монархии… Или грезящих о былой славе, как сторонники австрийской ветви Габсбургов[94]. Понимаете?

– Но ведь этот один в поле не воин.

– Еще довод в мою пользу! Не вижу смысла раздувать эту историю.

– Думаю, мы должны пресечь это на корню и наказать виновного, чтобы всем было неповадно.

– Повторяю, я не рекомендую делать эти бумаги достоянием общественности. Вам ясно?

– Да, ваша честь. Предельно ясно.

И главный прокурор взял картонную коробку, полную бумаг, согласно которым Андреу Перрамон мог быть обвинен в государственной измене, повстанчестве и терроризме, будучи признанным элементом, опасным для общества, но которые нельзя было никому показывать по причинам, совершенно непонятным господину прокурору. Он поклонился и вышел из кабинета, стать хозяином которого когда-то так страстно желал и «который когда-нибудь станет моим, клянусь Всемогущим Богом».

Дон Рафель из-за стола наблюдал, как прокурор ретировался, не особенно соглашаясь с доводами судьи, но повинуясь, а этого-то он и хотел, потому что в отношении этих бумаг существовали некие обстоятельства, которые навсегда должны были остаться в тайне. Для замешательства прокурора, в тот момент выходившего из здания Аудиенсии, имелось логическое обоснование, ведь откуда ему было знать то, что знали только его честь и дон Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал, да еще двое полицейских, а именно, что на самом деле было написано в тех документах, которые, по словам дона Херонимо Растудыть, нашли его подчиненные в спальне Андреу Перрамона, в его квартире на верхнем этаже здания на улице Капельянс.

Его честь нехотя нюхнул щепотку табака. Ему было грустно и неуютно. Чувство собственной уязвимости, овладевшее им в те первые дни, снова вернулось со всей силой, угнездившись в его сердце, которое, не ровен час, когда-нибудь и вовсе разорвется. Стоя перед окном и не обращая внимания на то, что происходит на мокрой пласа Сан-Жауме, он осознал значение тех слов Сенеки[95] или какого-то другого античного мыслителя, которые прочел когда-то давно, студентом: «Человек изо всех сил старается отыскать счастье за крепостными стенами, не отдавая себе отчета в том, что может найти его только у себя в сердце». И чихнул, тоже нехотя.

– Они говорят, что я убил женщину.

В ответ из угла камеры послышался кашель, а потом тишина, словно над этими словами следовало хорошенько поразмыслить.

– Я не способен на убийство… А они говорят, что это я… Вот они и держат меня тут уже неизвестно сколько времени.

– Тебя только привезли, милок. От силы дней десять.

– Я уже сотню лет как здесь.

Снова молчание. Разговоры в этих четырех стенах могут протекать до нелепости тягуче, время здесь словно замедлило ход и идет вразвалочку, выматывая своей вязкостью, как будто внезапно восстало против законов природы и затвердело.

– Отсюда выпускают только в засушенном виде, ногами вперед. – Их снова прервал кашель голландца. – Или уводят на виселицу.

– Но я ее не убивал!

– Да ну! А что ж тогда ты натворил, не просто так, поди, тут сидишь…

– Черт!

Это было никак не связано с тем, о чем они говорили, но внезапно Андреу понял, что в камере уже несколько дней не воняло… А может, это он перестал чувствовать вонь. Он осторожно вдохнул… Как пить дать, легкие уже прогнили и весь он смешался с этой гадостью…

– У тебя что, друзей нет?

– Кого?

– Друзей. Нет у тебя друзей?

Теперь Андреу ясно видел узкое окошечко, через которое извне просачивался только холод, но все ужасное оставалось внутри и наружу не вылетало. Свет не проникал сквозь него вовсе: то ли оно выходило во двор, то ли на улице, как у него в душе, сгустились черные тучи.

– Я хочу по-большому сходить. Можно мне где-нибудь в другом месте испражниться?

– Давно пора. Иди-ка в уголок. Ты столько дней не срал, это не дело.

Андреу встал. На ощупь дошел до пространства между двух стен. Развязал подштанники и сел на корточки.

– Черт, черт, черт, черт!.. – расплакался он.

– Привыкнешь, милок…

Андреу замолчал. Голландец снова закашлял и проговорил несколько диковинных слов таким тоном, как будто надеялся, что ему ответят.

– Мели, мели, чудо басурманское, – прокомментировала разговорчивая тень, – тебя на твоем тарабарском наречии тут никто не поймет.

– Нандо! – вскочил Андреу как ужаленный.

– Чего?

– Он меня видел… Было… Было четыре часа или, кажется, три… Он может сказать, что я был уже на улице! – Он подошел к двери и начал в нее стучать. – Найдите Нандо! Нандо знает, что я… Эй! Откройте!

– Не надрывайся, милок, лучше посри спокойно. Раз уж начал…

Маэстро Перрамон попытался достать звезды с небес и свернуть горы. Небесами считались владения епископа, куда он был вхож как церковный органист со стажем. Он даже и в Кафедральном соборе играл во времена епископа Климента. Горой стал Верховный суд, и при одной мысли об этом у маэстро Перрамона застревал ком в горле. Он начал с небес: с ними как-то обычно все проще.

С утра пораньше маэстро Перрамон проник в ризницу, где, по обычаю, если, конечно, ничего не изменилось, каноник Касканте должен был облачаться в ризы перед семичасовой мессой. «Какая неожиданность, маэстро Перрамон, давно мы вас не видели, совсем вы нас, наверное, забыли! Я говорил, что, если в музыкальной школе дела пойдут хорошо, вы о нас и не вспомните». На это приветствие маэстро Перрамон заулыбался и отвечал: «Ну что вы, патер, Кафедральный собор непрестанно в моих мыслях». Каноник Касканте продел голову в отверстие епитрахили и вот-вот собирался взяться за потир[96], чтобы направиться к алтарю Святой Евлалии, где его ожидали верные прихожане.

– Мне нужна ваша помощь, патер.

Время было не самое удачное для того, чтобы просить служителей собора об одолжении. Чуть не конец ноября, и каноник Пужалс, по личному поручению епископа Диеса Вальдеса, намеревался взять самую высокую ноту в том, что касается религиозных празднеств по случаю наступления нового века: Торжественная месса, новогодний молебен, четыре шествия, организация трехдневных празднеств и увеличение масштаба рождественских и новогодних литургий; визиты представителей различных братств и разнообразные мероприятия – общим количеством семьдесят семь – в монастырях Барселоны составляли такой объем работы, что в епископском дворце все постоянно куда-то спешили, озабоченные секретари с папками угрожали, что, вздумай только председатель братства Святой Крови Господней отказаться идти следом за представителями ордена Пресвятой Девы Марии выкупа невольников[97], пусть они даже и не мечтают о том, чтобы нести большую статую Христову, «а то вообразили, что раз уж они так близко подобрались к тем, кто вот-тот умрет, то все должны петь под их дудку, не на такого напали; пойдут за теми, за кем я решу, и еще неизвестно, что по этому поводу скажут капуцины, а то иногда кажется, что они только и норовят тебя поддеть. Главное, чтобы его святейшество не вызвал меня на ковер, чтобы дали работать спокойно… иногда я прямо сам не свой; а тут еще эти капуцины… Хорошо, что наступление нового века не отмечают чаще чем раз в сто лет, а то жить бы было невозможно». – «Да-да, конечно, превосходно, сударь!» – «Все хотят сидеть в первом ряду, все на почетном месте, интересно только, где взять такого умника, который бы объяснил мне, как рассадить пятьдесят семь человек важных персон, с супругами, на скамье, куда и двенадцать-то не поместятся. Двенадцать! А кресел всего пять: губернатор, верховный судья, мэр города, епископ, который на ладан дышит, если к тому времени не помрет, и губернаторша. И все тут. Ан нет: полицмейстер желает сидеть в кресле; адъютант его высокопревосходительства губернатора требует, чтобы ему предоставили кресло. Господи боже ты мой! А этому-то Касканте что вдруг понадобилось?»

Каноник Касканте пропустил маэстро Перрамона в кабинет каноника Пужалса: тут всем заправлял он, и только он мог найти решение, если оно, конечно, существовало. Перед каноником лежала груда бумаг (прошений, заявлений, уведомлений, требований, предложений, приказов), каждая из которых, без исключения, имела отношение к религиозным церемониям, посвященным наступлению нового века. Каноник Пужалс машинально проговорил «слушаю вас», и у маэстро Перрамона душа ушла в пятки. Он рассказал канонику Пужалсу, что «Андреу арестовали, патер, это же нелепость, он мой сын, я за него головой ручаюсь, патер, он не способен ни на что подобное», а каноник Пужалс отвечал: «Да, я вам сочувствую, жалость какая» – и, на минуту оторвавшись от столетней бюрократии, прислушался к рассказу о безутешном юноше, который, «нет же, патер, он жил один, не с нами, отдельно». И каноник Пужалс, человек энергичный и медлить не привыкший, тут же нашел решение и черкнул несколько строчек на листе бумаги, адресованном почтенному дону Рафелю Массо-и-Пужадесу, председателю Королевской аудиенсии провинции Барселона, в подтверждение того, что его честь вместе с супругой во время новогоднего молебна и Торжественной мессы будут сидеть в креслах, а не на скамье, и в заключение попросил его, чтобы он выслушал прошение, с которым обратится к нему податель сего письма.

– А теперь, с вашего позволения, я должен уделить внимание неотложным делам: с минуты на минуту меня ждет епископ.

Закрывая дверь за маэстро Перрамоном и главным ризничим, каноник Пужалс уже напрочь забыл о нелепой истории ареста юноши, кроме всего прочего, еще и потому, что в руках у него оказался окончательный, бесповоротный, решительный отказ представительниц ордена бенедиктинок сидеть на задней скамье, сбоку, особенно в том случае, подчеркивала их настоятельница, если на передней скамье будут сидеть августинки.

Тереза, стоявшая за дверью, задрожала от волнения, когда услышала, как Андреу сказал Рокаморе и Сортсу-младшему: «А вы заметили, какие прекрасные глаза у девчушки, которая помогает отцу по хозяйству? Никогда не видел таких красивых глаз». И с той минуты Тереза в него влюбилась. Всякий раз как эти трое, в узком кругу или в более шумной компании друзей, заходили к Перрамону поиграть на музыкальных инструментах или излить друг другу душу, она летала по дому, словно на крыльях… Как-то раз, когда маэстро Перрамон попросил ее отнести в зал для занятий музыкой нехитрые закуски, которыми он всегда потчевал своих гостей, Андреу незаметно положил ей на поднос записку. Это было стихотворение. Изящный сонет, посвященный черноглазой красавице. Только поздно вечером, оставшись одна в своей комнате, она смогла внимательно прочесть послание. В нем мечтательный Андреу, следуя классическим образцам любовного мадригала[98], умолял девушку с глазами цвета черной яшмы непрестанно глядеть на него, когда он рядом, поскольку свет ее очей – единственное утешение его измученной души, и в последнем терцете добавлял, что сочинил сонет в надежде получить ответный дар. Андреу даже и в голову не пришло, что, в соответствии с элементарнейшими канонами любовной поэзии, красавица уже осчастливила поэта, одарив его взглядом, а стихотворение – не что иное, как выражение благодарности… Но все сложилось так, как сложилось, поскольку Андреу был недоучкой самого невысокого полета. И к тому же ей, девушке не шибко ученой, даже и в голову не пришло, что единственный дар, о котором умоляет стихотворец, – это поцелуй. Напротив, она приняла его слова буквально и, собрав все свои нищенские накопления, купила ему медальон, на одной стороне которого была изображена женская фигура, чем-то напоминавшая ее, а на другой – выгравировано имя Андреу Перрамона.

– Зачем же ты?.. А зовут-то тебя как?

– Тереза… – Перед Андреу она как будто остолбенела, глядя, как он развернул медальон и изумился.

– Зачем же ты это? – снова удивленно спросил он.

– В стихотворении ты говорил, что хочешь, чтобы я подарила тебе подарок.

– Но я же не…

И тут Андреу понял: объяснить, что значение образа следует толковать в переносном смысле, гораздо труднее, чем согласиться принять этот дар. Поэтому он промолчал, а еще потому, что девушка была прехорошенькая. Он улыбнулся, глядя в восхищенно смотревшие на него глаза, и в порыве нежности сказал: «Я всегда буду носить этот кулон на шее. Клянусь тебе, Тереза». И тут же надел его. Тереза с того дня была счастливейшей девушкой на свете, поскольку верила, что любима своим возлюбленным. Андреу же, напротив, завертевшись в сутолоке дней, понятия не имел, что Тереза считает, будто он ее любит, и тем более не догадывался, что Тереза – любовь всей его жизни; для него она оставалась все той же «девчушкой, помогавшей отцу по хозяйству, у которой такие красивые глаза». Только отныне на шее у Андреу висел медальон, дар любви.

И вот, когда маэстро Перрамон вернулся в тот день домой понурый и пробормотал: «Ничего нового, покамест ничего нового» – и принялся с аппетитом уплетать эскуделью[99], рассказывая Терезе, что произошло во владениях епископа и в Верховном суде и, в конце концов, что в здание суда его не пустили, но что у подъезда один из слуг, очень любезный, сообщил ему, будто где-то слышал, что против Андреу имеется неоспоримая улика, а на вопрос «какая же» ответил, что слуга ему шепнул, будто в комнате убитой женщины нашли медальон, на котором, по словам слуги, выгравировано его имя, жизнь Терезе стала не мила.

– Да что с тобой такое? – удивленно спросил маэстро Перрамон, увидев, что девушка побледнела.

Но Тереза не ответила. Она внезапно вскочила и вышла из кухни. Маэстро Перрамон задумчиво посмотрел ей вслед и ничего не сказал, потому что голова у него была занята другими бедами, однако реакция девушки его удивила. Долго раздумывать об этом музыкант не стал, поскольку сердце у него разрывалось оттого, что жизнь сына находилась исключительно в его руках. Он доел суп, но приняться за мясо сил у него уже не хватило. Маэстро Перрамон сидел, глядя в огонь очага, и делать ему ничего не хотелось. Он чувствовал себя ни на что не годным стариком, посвятившим всю свою жизнь тому, чтобы ни один из толпы оболтусов, певших в хоре мальчиков церкви Санта-Мария дель Пи, не фальшивил. А когда оставались силы, ходил по приютам в поисках мальчишек с хорошими голосами или же давал уроки сольфеджио, игры на органе, на скрипке, на клавикордах или на чем бог пошлет. Каждый божий день маэстро Перрамон проводил, отбивая такт и стараясь не зевать слишком явно. А теперь он оказался единственным человеком, заинтересованным в том, чтобы убедить совершенно безразличных к этому делу чиновников в совершенной невозможности того, чтобы его сын оказался убийцей.

Бедняжка Тереза выбежала из дому, чтобы отдышаться. Она задыхалась от боли и печали. Жить дальше ей было совершенно незачем. Ее милый Андреу, самый прекрасный в мире юноша, обожаемый ею изо всех сил, попал в беду из-за того, что в какой-то мере тоже ее любил. Прошел уже год с тех пор, как она подарила ему медальон, но в ту роковую ночь он все еще висел у него на шее. Терезе не хотелось думать о том, что ночь Андреу провел с француженкой. Нет. Ей было от этого тоскливо… Рассудка же ее лишала мысль, что Андреу отправят на виселицу, если никто не сможет отстоять того, что она знала, не нуждаясь ни в каких доказательствах: Андреу не способен никого убить, «Андреу, родной мой, как тебя могут в этом подозревать». Она снова подумала о своем кулоне, и ей безумно захотелось кричать. Девушка бегом вернулась домой и помчалась в чулан. Она заперлась там в темноте, просунула голову сквозь дверцу старой печки, в которой раньше пекли хлеб, теперь служившей хранилищем для сухих дров и пристанищем для редких мышат, и рыдала, кричала, ревела до тех пор, пока не выплакала всю ярость. И дрова отсырели от воплей, рыданий и слез.

Суперинтендант Сетубал откинулся назад и рассмеялся. «Não me lixes!» – презрительно проговорил он. Андреу взглянул на него с ненавистью, но промолчал. Тут открылась дверь. Тюремщик с кислой миной впустил кого-то в камеру. Андреу, сквозь дымку боли, разглядел длинного и тощего человека в парике, зажимавшего себе нос надушенным платочком. Увидев его, де Сетубал привстал и сказал: «Вот это он и есть, ваша честь; сейчас во всем признается». Один из прихвостней суперинтенданта схватил Андреу за волосы на макушке и пригнул его голову к полу, провонявшему чужим потом и чужими страхами:

– Куда ты, тварь, спрятал нож?

Андреу попытался сказать, что он не убивал певицу, что это ошибка. Но вместо этого, поперхнувшись, закашлялся.

– Вы понимаете, он изо всех сил пытается сделать вид, что не имеет к убийству никакого отношения.

Дон Рафель, прикрывая рот и нос надушенным платочком, с любопытством поглядел на Андреу. Судья поглядел ему в глаза. Ему было глубоко наплевать, из-за чего этот юноша превратился в жестокого и кровожадного убийцу. Ему хотелось выведать… по какой неведомой ему причине у этого паренька дома хранились эти документы… Хуже всего, что он не мог его об этом спросить напрямик, потому что никому, за исключением Сетубала, не следовало знать того, что известно ему и чем были продиктованы все его действия; никто, включая и самого обвиняемого, который в любой момент мог заявить о существовании этих бумаг и вызвать подозрения. На данный момент дон Рафель понимал одно: вся эта история попахивает угрожающе. Не говоря уже о том, что за молчание Сетубала ему приходилось платить втридорога.

После пары тумаков по носу, трех ударов коленом в пах, двух – прямо в печень, одного – в солнечное сплетение и трех попыток удушения многое прояснилось: во-первых, что нет, убийца не собирается сотрудничать со следственными органами; во-вторых, что да, в конце концов проклятый идиот все же признался, что в ту ночь был в комнате у жертвы, – бедняга Андреу, не желавший раскрывать эту тайну, чтобы не запятнать честь дамы! – в-третьих, что да, они чего только не вытворяли, «но я ее не убивал, клянусь Господом Богом», на что Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал, человек глубоко религиозный, дал ему по губам, чтобы не богохульствовал; в-четвертых, что «как вам сказать, я в первый раз ее увидел за несколько часов до того, во дворце маркиза де Досриуса»: то есть они были незнакомы, но он ей приглянулся; в-пятых, «еще чего, так мы тебе и поверили, что поиметь ты ее поимел, а до ножа дело не дошло? Тоже мне гусь!» Еще удар в пах и печень. И так продолжалось полтора часа, до тех пор, пока дон Рафель, наблюдавший за избиением через глазок в двери из опасения, чтобы его не забрызгали, не решил, что, может быть, и имеет смысл спросить у арестованного юноши, «откуда у тебя эти бумаги», и Андреу сквозь туман тошноты и ударов глядел на совершенно незнакомые ему бумаги непонятного содержания, ведь разве мог он догадаться, что это те самые документы, которые дал ему в конверте Нандо, только уже без конверта, и говорил, «откуда мне знать, не мои это бумаги, Пречистая Дева Мария, Матерь Господняя, меня сейчас вырвет, меня сейчас… я ее не убивал!»

– Я спрашиваю, откуда ты взял эти бумаги.

С тем же жаром, с каким он уверял, что никого не убивал, заключенный клялся, что в первый раз видит эти бумаги. В приступе бешенства дону Рафелю кровь бросилась в голову. Тут он убедился, что перед ними тертый калач и что необходимо принять решительные меры, если он не желает, чтобы это дело, и многое другое, вышло у него из-под контроля. Он прочистил горло и, под прикрытием сумерек, поглядел на юного убийцу:

– У нас достаточно доказательств, чтобы в формальном порядке предъявить тебе обвинение в убийстве. – Он осторожно вдохнул аромат, исходивший от надушенного платочка, и повернулся к Сетубалу. – Заседание суда состоится через два дня. – Презрительно сморщившись, он указал на Андреу. – Бросьте эту крысу в одиночную камеру.

Дон Рафель так и не убрал платочек в рукав до самого кабинета начальника тюрьмы. В тот день не видать ему было ни телескопа, ни Гайетаны, и он пытался убедить себя, что именно этим и обеспокоен.

Одной из истин, открывшихся в тот день этой крысе, то есть Андреу, после того как тюремщик молча промыл ему раны на лице водой из раковины, расположенной во дворике, стоя рядом с ним с очень удивившим его состраданием на лице, было то, что гораздо легче переносить чужую вонь, перебегающих с одного человека на другого вшей, сухой кашель лысого старика или непонятную ругань того голландского моряка, которого, по слухам, теперь уже обвиняли в убийстве какой-то шлюхи, а не одного из товарищей; всю эту агонию переносить было гораздо легче, чем полное одиночество. Его об этом уже предупреждали. С той минуты, когда его заперли в маленьком, а главное, низком карцере, не позволявшем вытянуться в полный рост, еще более отсыревшем, чем та камера, в которой он провел первые десять ужасных дней, на него напала странная тоска: ему хотелось встать. Хотелось стучать в дверь. Хотелось, чтобы в стене прорубили окно… Хотелось слышать голос, доносившийся из сумерек, и угрожающий кашель… И по мере того как шли часы, мысли его наполнялись тревожным предчувствием, что его забыли, что о нем больше не вспомнят, что он так и останется гнить в этом отсыревшем темном уголке, и это казалось хуже, чем быть похороненным заживо, и он полдня проплакал, «я ее не убивал», и клялся именем всех святых, что не способен на такое, что это ошибка на самом деле; и повторял одно и то же до самого вечера, как будто читал молитву по четкам, как похоронное песнопение… но слышала все это только крыса. Такая же крыса, как он. К восьми часам вечера, хотя сам он и не знал, который час, Андреу впал в глубокое отчаяние, потому что понял, что остался один как перст.

22 ноября 1799 года

Милый друг Андреу, баловень Эрато и Каллиопы, живущий под покровом богов в окружении немногих избранных.

Сегодня мы остановились на настоящем постоялом дворе. Мы прибыли в город Калаф по истечении дня, бездарно растраченного среди тумана на поиски головорезов, в существовании которых я начинаю сомневаться. Пишу тебе из пустынной залы трактира, в ожидании минуты, когда за мной зайдет девушка, обещавшая дать мне приют на ночь.

Существуют две версии относительно невидимых головорезов: наш полковник утверждает, что это кучка разбойников с большой дороги, бессовестные висельники. С другой стороны, бывший начальник городского отделения полиции, по имени Угет, вбил себе в голову и пытается всех убедить, что это остатки партизанских отрядов, находившихся на жалованье у французов. Кем бы они ни были, отыскать их нам не удается. Они дети тумана.

Вечер, половина девятого. Все спят, только я пишу тебе возле камина. Не могу дать тебе отчет в том, что это за город, поскольку, хотя мы и находимся в его пределах, он мне совершенно незнаком: целыми днями нас обволакивает густой и плотный туман, не позволяющий разглядеть ничего далее собственного носа. Местным жителям это нипочем, но на меня нагоняет невиданное беспокойство.

Вчера или позавчера я говорил, что собираюсь рассказать тебе свою теорию о ностальгии. И ныне, в тиши постоялого двора, в сладостном ожидании прелестницы, пообещавшей уделить мне уголок на своем ложе, душа моя разомлела, и я готов тебе ее представить: тебе уже известно, что я человек беспокойный, вечно готовый слоняться туда и сюда, знакомиться с людьми и с миром… Так вот: уверяю тебя, что если б в то же самое время я не был способен чувствовать ностальгию, путешествовать для меня было бы невозможно. Истинный скиталец – это тот, кто пускается в путь, жаждая встречи с новыми мирами, и каждый вечер плачет о мирах, которые оставил позади, и особенно о родном своем крае… Я уверен, милый Андреу, что путешествую именно потому, что умею тосковать. В этом и состоит прекрасный смысл той тоски, в которую мы с таким наслаждением впадаем. Попробую представить тебе это другими словами, в соответствии с тем, что вычитал у Новалиса: где бы я ни странствовал, от себя мне не уйти, и воспоминания мои тоже повсюду со мной. Бесспорно то, что сейчас, в дремучем тумане Калафа, Барселона кажется мне более прекрасной. Потому что мне не вспоминаются ни гнилые лужи, полные стоячей воды, ни крикливая толпа, ни августовские комары; мне вспоминается лишь то, что возвышает мой дух: безмолвные стены, пласа дель Пи, наш театр, черные глаза той девчушки, что помогает по хозяйству твоему отцу… Понимаешь? Воспоминанья сладостнее жизни. Жизнь – это всего лишь необходимость. Потому я и сочиняю музыку… А ты слагаешь стихи… Потому мы и пишем друг другу… Ведь наша душа жаждет того, что ей не дано… Именно в это мгновение, любезный Андреу, в ожидании своей милой музы, порожденной туманом, я мог бы сочинить музыкальное произведение страниц на десять… Именно сейчас, не после…

Девица уже здесь. Имя ей Роза, у нее светлые, как мед, волосы, а в глазах искры костра. Я попросил ее подождать немного, и она с ангельским терпением уселась со мной рядом.

Пишу тебе, сидя в двух шагах от счастья. Какой же я дурак. Сказывал ли я тебе, что зовут ее Роза? А что волосы у нее светлые, как солнце? Сказывал ли я, что она все глядит на меня и улыбается лукаво, пока я пишу тебе? Не знаю, не решила ли она, что я пишу любовное письмо… А говорил ли я, что она родилась из глубин тумана? Что вечно стелющаяся по земле дымка здешних мест сделала ее глаза прозрачными, как озера? Я героически медлю, не давая наступить тому великому мгновению, когда найду убежище под покровом этой богини и весь предамся власти прекрасного. Довольно, любезный Андреу: послание окончено. За мной рассказ о том, какой поворот примет это приключение, таящее предчувствие великих наслаждений. Я счастлив!

Твой друг Нандо

5

– Мой сын не мог никого убить, ваша честь.

– Да что вы говорите?

Внушительные размеры кабинета председателя Верховного суда производили первое пугающее впечатление на просителей, которым удалось туда пробиться. Маэстро Перрамон провел всего четыре дня в попытках попасть на прием к верховному судье, и это могло показаться из ряда вон выходящим, но у дона Рафеля, должно быть, имелись свои причины для того, чтобы согласиться принять такого нищего неудачника, как он; пусть сам разбирается, подумал секретарь Ровира, подписывая разрешение и вручая его этому человечишке с дрожащими руками. Неясный свет пробивался с балкона в тот понедельник, приходившийся на конец ноября, и едва освещал стол верховного судьи. Чистое, ясное солнце. Стены были обиты шелком, и маэстро Перрамон пытался не глядеть на них, чтобы у него не случился приступ астмы. В центре висела ужасающая картина, изображавшая избиение безгрешных младенцев, присутствовавшая в кабинете служителя правосудия как постоянная издевка.

Маэстро Перрамон, дрожа словно осиновый лист, добавил «никоим образом, ваша честь», и дон Рафель поднял глаза, будто вопрошая этого тощего человека с пересохшим от страха ртом, чем он может подтвердить свои слова. Дон Рафель, имевший в этом деле необходимость быть начеку, относился к стоящему перед ним индивиду недоверчиво. Поэтому-то, после долгих раздумий, он и решил выслушать его лично: чтобы узнать, что именно ему известно. Людям часто известно много такого, знать чего они не должны. А то какая была бы в нем надобность, сколько бы кресел на новогоднем молебне ни пообещал ему каноник Пужалс.

– Мой сын провел большую часть ночи со мной.

– Да что вы говорите? Разве мы не определили, что он уже два года с вами не живет?

– Вы правы, ваша честь. Но в ту ночь, возвращаясь с концерта, он зашел ко мне и остался… чтобы помочь настроить фортепьяно.

– Вот-вот. Среди ночи. При свете свечи, мешая соседям спать.

Маэстро Перрамон открыл рот и снова его закрыл. Потом пару раз повторил эту процедуру, пришел к выводу, что тактику пора менять, и начал бормотать, Андреу не способен на преступление. Я его прекрасно знаю, ведь я ему отец. Уверяю вас, что…

– Сударь… – Верховный судья встал из-за стола, всем своим видом показывая: «Я устал, у меня тьма работы, одна минута, и все». – Эти слова можно отнести к любому убийце. – Он улыбнулся маэстро Перрамону, который тоже поднялся на ноги, вцепившись в шляпу. – К любому, заметьте, даже самому отъявленному, до тех пор, пока нам не становится известно, что он, собственно, убийца. Понимаете?

Дону Рафелю уже стало ясно, что ничего такого, чего знать не надобно, старик не знал, и не было никакого смысла в том, чтобы затягивать этот неприятный разговор. И маэстро Перрамону пришлось прибегнуть к последнему средству, то есть для начала пасть на колени перед его честью и продолжить: «Сжальтесь над горем несчастного старика, которому некому будет подать стакан воды перед смертью, кроме единственного сына, ваша честь». Дон Рафель Массо, стоя перед ним, не соблаговолил поднять несчастного с колен, «до какой степени люди иногда способны унизиться». Он направился к двери и нетерпеливо постучал ногой по роскошному порогу. Маэстро Перрамон, хоть и стоял на коленях, обернулся и увидел, что его честь стоит возле двери. Было предельно ясно: прием окончен, отчего маэстро Перрамон пришел в отчаяние, ведь вероятность того, что Андреу казнят, повысилась. Старик сокрушенно распростер руки и воскликнул, я знаю, что он ни в чем не виноват! У вас нет никаких доказательств!

Дон Рафель, раздраженно пыхтя, вернулся назад и с силой схватил музыканта за плечо. Потом направился к двери, волоча свою жертву:

– Нет доказательств? Что вы, сударь. Их у нас больше чем достаточно.

Верховный судья открыл дверь. В то же мгновение судебный пристав, соскочивший с какой-то из картин, украшавших стены, взял ситуацию и плечо маэстро Перрамона под контроль. Когда пристав уже уводил его в другой конец коридора, дон Рафель решил, что вежливость прежде всего:

– Передайте канонику Пужалсу, что я благодарен за услугу!

– Какую услугу?

Маэстро Перрамон попытался обернуться, несмотря на все усилия пристава ему помешать. Но, увы, председатель Верховного суда уже захлопнул дверь.

В центре пласа Сан-Жауме мелко моросящий дождь мешался со слезами на ссохшихся щеках бывшего регента часовни Санта-Мария дель Пи. За свои шестьдесят с лишним лет с ним чего только не бывало, но никогда еще он не попадал в такую неизъяснимую беду, даже тогда, когда умерла Долорс. У него в ушах до сих пор звучали слова альгвазила[100] дозорных: «Вашего сына арестовали, Перрамон». – «Как? За что? Арестовали?» На что альгвазил Комес, человек добрый, отвечал: «Не знаю, не знаю за что, Перрамон, но не прошло еще и часа, как его арестовали… Я бы на вашем месте сходил и спросил», а он ему: «Куда же мне идти, чтобы спросить?» А тот: «Ну черт возьми, не знаю: в Аудиенсию, пусть скажут, в чем его обвиняют». А он сказал: «Да в чем же его могут обвинить, Господи Боже ты мой?» Тут Комес немного стушевался: «В чем-то страшном, без сомнения, потому что отвезли его в тюрьму на пласа дель Блат», и маэстро Перрамону пришлось присесть, потому что от этих слов голова у него пошла кругом: «На пласа дель Блат, куда помещают убийц, пропащих и мерзавцев, и… Нет, Комес, нет. Это ошибка». И альгвазил Комес посоветовал маэстро Перрамону сходить поговорить с адвокатом, и он остался один, в раздумьях, «адвокаты, адвокаты», ведь адвокатов он совсем не знал. И вот тогда ему пришло в голову пойти к патеру Пратсу из церкви Санта-Мария дель Пи, чтобы тот помог ему отворить одну из тяжелых дверей, через которые нужно было пройти, чтобы спасти его сына. «Бедный Андреу, сын мой, ты полон жизни», – и маэстро Перрамону вспоминались вечные беседы, которые Андреу вел с друзьями вокруг фортепьяно маэстро Перрамона после обеда, когда они собирались у него дома, чтобы поиграть на музыкальных инструментах или поговорить о жизни, о любви, о смерти или же о пейзажах с изображением бурь и гроз, в соответствии с новыми веяниями; кучка молодых поэтов и музыкантов, гордых своим новаторством и презиравших пыль академий… Это нравилось маэстро Перрамону. Он сидел в уголке, не привлекая к себе внимания, слушал их и думал, какая великая вещь молодость. Эти собрания, в особенности если Сортс-младший был в ударе, иногда превращались в интересные музыкальные вечера или вдохновенные поэтические чтения, за которыми очень часто следовало обсуждение эстетических теорий, подтверждавшее распространенное мнение, что человек – единственное животное, способное строить умозрительные заключения, не теряя аппетита. Все это встречало полное одобрение маэстро Перрамона, он был этим доволен, одиночества боялся, а академиков, так грубо обошедших его своим вниманием, терпеть не мог; а теперь он шагал по улице Бисбе[101], не обращая внимания на моросящие капли, потому что все ему было безразлично; он прошел под балконом, на котором его честь дон Рафель Массо предавался печали под дождем, уже много дней вгонявшим в тоску всю Барселону. Дон Рафель не обратил внимания на сгорбленную спину маэстро Перрамона, потому что его одолела грусть, ведь залитое слезами лицо Эльвиры, «бедняжечка моя», встало перед ним как живое, а он, чтобы отогнать мысли о ней, принялся думать о Гайетане, недоступной возлюбленной, которой он мог любоваться только тайком, через объектив телескопа, словно донья Гайетана была созвездием Дева, так сказать, или словно она была одной из звезд созвездия Плеяды, Астеропой или, может быть, Электрой. «Гайетана моя любимая, сейчас мне, по крайней мере, удается видеть тебя не вверх ногами». В дверь постучали, секретарь Ровира. Интересно, какой теперь нашелся повод побеспокоить его.

В то время как маэстро Перрамон сидел дома, повесив голову, и молчал, а курьер, которого он послал в Сарагосу на поиски Нандо, расспрашивал крестьян во Фраге, не видали ли они хотя бы краем глаза военной колонны, а те отвечали, что видом не видывали и слыхом не слыхивали ни о какой колонне, его честь мчался в ландо[102] по пласа Палау и нервно сморкался. Бедняга Ипполит, сидевший на запятках в качестве единственного лакея, изо всех сил пытался не свалиться, когда карету потряхивало на колдобинах дороги. Антон, черт его дери, время от времени входил в раж и лихо гнал карету, а тут уж никто не в силах удержаться. Да к тому же его честь был весь на нервах, с тех пор как ему сообщили, что губернатор срочно и в конфиденциальном порядке вызывает его к себе; секретари и дежурные альгвазилы беспрестанно сновали туда и сюда, и добрая половина суда держала пари, к чему бы это. «Зачем только я ему понадобился, а? Зачем, черт побери, именно теперь, когда все тихо и спокойно», – раздумывал дон Рафель, снова сморкаясь и пряча мокрый платок в подушки сиденья. В глубине души он боялся как огня, что губернатор начнет с ним разговор о том, что обнаружил португальский дьявол: «Ведь сколько бы он ни говорил, я – могила, а мои люди и подавно; раз уж ты тварь, тут ничего не попишешь». А если губернатору известны его тайны, то дело дрянь, – без сомнения, дон Пере будет счастлив применить свою силу для того, чтобы утопить его в самом черном болоте и опозорить перед всем городом.

Ожидание длилось не более десяти минут: хороший знак, что все так быстро. Или дурной – вдруг это последний удар. Пристав, проводивший дона Рафеля в роскошный зал, вышагивал в парике по дедовской моде, что явно говорило о том, что правление губернатора вступало в новый век чинно, предусмотрительно и не спеша. На нем была голубая ливрея, шитая золотом, очень красивая. На несколько мгновений дон Рафель задумался, что мог бы заказать такую униформу и Ипполиту. Однако существовала возможность, что старый слуга, привыкший за тридцать лет к темно-красной ливрее, сочтет это за оскорбление. Входя в кабинет, дон Рафель постарался выбросить из головы все эти мысли. В глубине комнаты, делая вид, что осматривает улицу сквозь балюстраду, держа руки за спиной и повернувшись к посетителю спиной, стоял его высокопревосходительство губернатор Каталонии, генерал-капитан дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана[103], ожидая, пока посетитель кашлянет. Председатель Аудиенсии так и сделал, и губернатор удивленно обернулся, словно не ожидал появления верховного судьи:

– Боженька ты мой, вот так, как поживаете, дон Рафель?

Надежды на то, что дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана будет звать его «ваша честь» не было никакой.

– Всегда к вашим услугам, почтеннейший сеньор.

«Почтеннейший сеньор» наконец повернулся к посетителю лицом и подошел к столу со словами:

– Досточтимый судья, есть дело крайней важности. Рассматривается в Третьей палате. Хотелось бы знать, что там за история. Понимаете меня?

– Да, ваше высокопревосходительство.

Но он не понимал. А не понимал потому, что Уголовной палатой заведовал исключительно его честь и генерал-капитан мог вмешиваться в ее деятельность только в случае высочайшего помилования. Естественно, если губернатору хотелось превысить свои полномочия, никто не мог ему помешать, на то он и губернатор. Это его чести было предельно ясно. Поэтому он и сказал, да, ваше высокопревосходительство. Но его приводила в ужас мысль о том, что этот вояка, похожий на шимпанзе, захочет узнать, что именно было написано в бумагах, найденных в доме убийцы, и решит, что с доном Рафелем пора покончить.

– Разумеется, разумеется. – Генерал-капитан пригласил судью присесть в кресло, настолько широкое, что тот в нем утонул. – Вот что, – продолжил дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана. – Полагаю, вам известно, что в ночь Святого Мартина я был в гостях у маркиза де Досриуса.

– Да, ваше высокопревосходительство. Я тоже был там и вас видел.

– Разумеется, разумеется. Памятный вечер. Очень памятный вечер.

– Да, ваше высокопревосходительство. Памятный вечер.

– И Соловьиха из Нарбонны, или черт-его-знает-откуда, превзошла саму себя в изяществе, мастерстве и прочая. Вы со мной согласны, дон Рафель?

– Да, ваше высокопревосходительство.

Верховный судья мучился, потому что глаза губернатора блестели, как случалось всегда, когда тот собирался подстроить ловушку, а до сути дела он все не доходил.

– Итак, на следующий день, во вторник, оказывается, что какой-то индивид Воробьиху придушил.

– Воробьиху?

– Щеглиху, или как ее там… Соловьиху!

– Да, ваше высокопревосходительство, – ответствовал судья, несколько освоившись с орнитологической интерпретацией событий.

– Разумеется, разумеется. И вы при содействии полиции сразу же задержали подозреваемого.

– Да, ваше высокопревосходительство. С пятницы его допрашиваем.

– И он виновен.

– Простите, ваше высокопревосходительство?

– Я говорю, виновен.

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Вы знаете, где эту Марсельскую воробьиху ожидали после концерта в Барселоне?

– Да, ваше высокопревосходительство.

– Так, значит, вам уже об этом доложили?

– Да, ваше высокопревосходительство. Певица направлялась в Мадрид.

– Разумеется, разумеется. А именно, ко двору. Понимаете? В программе значилось четыре или пять концертов для их величеств. Возможно, там все еще ждут ее прибытия.

Дон Рафель Массо умолк. Сказать ему было нечего.

– А известно ли вам, любезный сударь, – продолжал губернатор, – что де Флор поначалу собиралась ехать прямо в Мадрид? Что она задержалась на неделю в Барселоне единственно по настоянию графа де Крешельса, рехидора[104] Барселоны?

Этого его честь не знал. Но начинал понимать причину крайнего беспокойства его высокопревосходительства.

– И город оказал ей прием… ставший, как бы сказать… – он изобразил руками в воздухе облака, – вечным?

– Ваше высокопревосходительство, я крайне опечален создавшимся положением, но не вижу, каким образом мы можем уладить непоправимое.

В конечном итоге у губернатора все еще сидела в сердце заноза, потому что, выходя после концерта из дома маркиза, он обещал себе, что – так или иначе, чего бы это ни стоило – он добьется свидания в алькове, при посредстве одних лишь простыней, с Воробьихой с шикарным бюстом. А гнусный убийца все испортил. Да еще дон Рафель, и уже не первый раз, путается под ногами и мешает жить, «так и придушил бы этого типа».

– У нас есть выход из положения, любезнейший дон Рафель. Выход, я бы сказал, post mortem[105].

– Да, ваше высокопревосходительство?

– Разумеется, разумеется: решительные действия полиции, скорый суд и строгий судья!

– Как я и говорил, ваше высокопревосходительство, у нас имеется подозреваемый.

– К этому я и клоню, дон Рафель: заставьте его во всем сознаться, любыми средствами. И поскорее назначьте судебное заседание. Чтобы я мог отправить сообщение о казни убийцы практически одновременно с сообщением о смерти Воробьихи.

Дон Рафель незаметно выдохнул с облегчением… По крайней мере, о треклятых бумагах дон Пере речи не завел… И к тому же улыбался. Улыбка дона Пере означала, что губернатор в нем нуждается. Его честь сделал над собой усилие, чтобы вернуться к предмету разговора:

– Из этого я могу заключить, что в случае подачи прошения о высочайшем помиловании на снисхождение рассчитывать не стоит.

– Разумеется, разумеется. Мне кажется, здесь все предельно ясно. И напоминаю вам, дон Рафель, что пока я губернатор Каталонии, пока я краеугольный камень Real Acuerdo[106], – и тут он театрально поднял палец вверх, совершенно отождествившись со своей патриотической речью, покамест другой рукой пытался нащупать где-то у пупка рукоятку шпаги, которую как раз забыл надеть, – я не потерплю в Барселоне никаких беспорядков. Такие индивиды, как убийца, которого вы арестовали, – слышите? – должны быть наказаны и с корнем вырваны из рядов общества. И моряка голландского казните, коли виновен. Правосудие для всех – от епископов до проституток.

– Разумеется, разумеется, ваше высокопревосходительство.

С этого момента дон Рафель Массо-и-Пужадес, председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона, еще больше возненавидел убийцу воробьев, устроившего в его курятнике такой переполох.

Принимая во внимание, что институт брака испокон веков представлял собой формальность социально-коммерческого характера; что матери, дававшие дочерям наставления после того, как отцы решили, за кого их следует выдать замуж, читали им нотации об уважении и послушании мужу; что только самые отважные матери говорили, «брак, доченька, никакого отношения к любви не имеет, но, может быть, со временем это чувство и придет: погляди на нас с отцом» (а доченька глядела и ничего подобного не наблюдала); что исповедники внушали доченькам мысль о том, что любить кого-либо грешно, «весьма грешно, дочь моя», переход от отрочества к юности для всех вышеупомянутых доченек в ту эпоху был ознаменован состоянием расстройства и бурления страстей, делавших их легкими жертвами для любого ладно скроенного, крепко сшитого и наделенного еще кое-какими атрибутами сердцееда. В этом крылась одна из причин, благодаря которым в недрах барселонской аристократии бурбонского периода таилось диковинное хитросплетение связей, что угадывалось во взглядах, в слишком жарких приветствиях, а также в письмах, записочках и посланиях, сновавших туда и сюда при посредстве слуг и горничных, державших в своих руках репутацию блестящих и беспечных благородных дам.

Положение вещей можно было вкратце изложить следующим образом: маркиза де Сентменат, ненасытная дама с довольно аппетитной фигурой, наставляла маркизу рога с двумя любовниками: официальным любовником был юный граф де Перелада, а тайным – доктор Бальбе, талантливый врач, с которым водили дружбу графы и бароны, обращавшиеся к нему для разрешения проблем интимного характера. Однако маркиза де Сентмената это не смущало, так как он поддерживал пикантную связь с Эулалией Жуньент-и-де-Вергос, графиней де Планелья. И этого ему вполне хватало, поскольку, признавался он ближайшим друзьям, графиня в постели ненасытна. Что касается графа де Планелья, ему были больше по душе женщины низшего сословия: он часто наряжался ремесленником и ходил по притонам. И по его словам, прекрасно проводил время. А безмозглый и молодой виконт Рокабруна, который, по слухам, находился в весьма тесных отношениях со служанкой, на десять лет старше его, – бывает же такое, а? – наносил значительный урон в рядах молодых девиц. Без посторонней помощи он обесчестил трех дочерей графа д'Улья и племянницу графини Картала. А сколького мы еще не знаем?! В общем, каждый сходит с ума по-своему. Третьим любовником графини де Собревиа был сам барон де Черта, сын которого двадцать лет спустя женился на донье Гайетане, бывшей его лет на восемнадцать или девятнадцать моложе. Донья Гайетана, лишившись девственности в объятиях барона и став баронессой, проложила себе прямую дорогу в райские кущи старшего отпрыска семейства Деспалау, весьма ладно сложенного молодого человека, который вот-вот должен был унаследовать баронский титул и намеревался сделать карьеру в армии. Со временем этот Деспалау сделался любовником трех дам одновременно (двух графинь и баронессы), и каждая из них, на седьмом небе от счастья, грезила, что красавец верен ей одной. Кому были открыты все пути, так это губернаторам: получив назначение, они либо являлись со своим собственным гаремом, либо воинственно вступали в действие. Их шествие обычно было триумфальным: многим баронессам, сеньорам, графиням и маркизам пришлось раздвинуть ноги по прибытии высокопоставленного члена, чаще всего уже достаточно обветшалого. Однако, поскольку человеческая природа предполагает, что завоевания эротического характера дают гораздо больше пищи для умозрительных рассуждений, нежели для плотского удовольствия, дамы были вполне расположены к тому, чтобы ублажить его высокопревосходительство, – и нам ли нос воротить, если в роскоши жить. Особенный случай представлял собой маркиз де Досриус: ноги его не слушались – только ноги, – и поговаривали, что, несмотря на почтенный возраст, он чародей и кудесник. Но это были всего лишь слухи: в точности ничего установить не удавалось, так как в женщинах он ценил не столько красоту, сколько умение держать язык за зубами. По слухам.

Можно предположить, что все эти дамы годам к тридцати оказывались в достаточно тупиковой ситуации для того, чтобы начать рассматривать для себя такую печальную и неприятную альтернативу, как возвращение на собственное супружеское ложе. Да и господа тоже. Но не тут-то было: ведь именно тогда на сцене истории появилась жаждущая стать непосредственным участником событий буржуазия, подражавшая всем ужимкам аристократии и охотно терявшая стыд и рассудок с единственной целью – похвастаться, что вхожа в круг титулованных особ. Так, банкир Рамис, толстяк, до ушей начиненный деньгами, состоял в ухажерах у маркизы де Лио, которая, несмотря на то что ей было уже за сорок, не успела еще вдоволь натешиться с неопытными любовниками. Доктора, гражданские инженеры и военные, судьи, чиновники всех видов и мастей, гвардейские офицеры, зажиточные коммерсанты и землевладельцы крутили шашни с маркизами, графинями, баронами и сеньорами в основном уже не первой молодости. Поговаривали, что маркиз де Вилальонга увлечен исключительно юношами и что маркиза де Барбера до выходящего за рамки приличия безумия влюблена в девчушку с острова Сицилия, которую держит взаперти у себя дома. В эту круговерть были вовлечены чуть не все аристократические семьи. Возможно, не участвовали в этом разве что Далмасесы, Пиносы, Рокаморы и бывшие маркизы де Руби, потому что никому они были не нужны. Представители этих родов, питавшихся воспоминаниями и связями с австрийским троном, утратили не только спесь, но и состояние и, пережив яростные преследования на личном, семейном, жизненном, финансовом, юридическом и историческом фронте со стороны бурбонской монархии, к концу столетия стали жалкой карикатурой. Поговаривали, что некоторые из них, как, например, Рокаморы, сохранили свое достоинство, навсегда проведя границу между собой и новой бурбонской аристократией, сплошь состоящей из лизоблюдов и выскочек, и нарожали детей от простолюдинов. Добившись этим хотя бы того, что их кровь продолжала струиться в новых жилах.

Одно несомненно: цвет, сливки, сметана и прочие прелести барселонского общества были с головой погружены в крайне интенсивное общение на личном и культурном уровне. Вне всякого сомнения, это гарантировало, что организация любого фуршета, бала, полдника или концерта вызывала неподдельный энтузиазм. И разумеется, были среди аристократов и буржуа и те, кому казалось скорее нежелательным вступать в эту игру. Но были они в меньшинстве, и к тому же их считали занудами и недолюбливали. Что касается простого народа, его жизнь шла по совершенно другим правилам: у всех этих несчастных, столяров, трактирщиков, слуг, носильщиков, крестьян, ремесленников всех сортов, погонщиков мулов, сапожников, могильщиков, рыбаков и моряков, ключников, торговцев, плотников, продавцов вермишели и представителей всех прочих профессий, какие только могли появиться в городе с населением в сто двадцать пять тысяч двести сорок три человека, не было другого выхода, да и по бедности своей найти его они не могли; а потому если они и вступали в брак, то делали это просто так, не задумываясь о последствиях.

В этом блестящем обществе дон Рафель вертелся как мог. С одной стороны, он не был абсолютно уверен в том, что донья Марианна ему верна. Еще неизвестно, не прячет ли эта сеньора под юбками бегинки[107] и святоши парочку любовников… Но кто бы смог прельститься – вопрошал себя дон Рафель – этой наряженной в черное палкой, с лицом, прикрытым мантильей, и восковым молитвенным дыханием? С другой стороны, сам он донье Марианне был, без тени сомнения, неверен; шел он к этому долго и вовсе не абы как. На самом деле все началось тогда, когда, женившись на ней, он понял, что в случае, если исполнение супружеского долга будет производиться согласно подсчетам доньи Марианны, возможностей предаться любовным утехам ему будет предоставлено ничтожно мало. Тогда он направил весь свой организационный талант на поиск любовницы, способной в должной мере удовлетворить его потребности. Дураком дон Рафель не был: он сразу же отказался от мысли участвовать в групповых танцах с рогами, то есть в любовных связях, чинившихся в недрах бесплодной барселонской аристократии, – молодому адвокату пророчили славное будущее, но успех зависит от того, насколько ты благоразумен. Будучи человеком честолюбивым, он метил высоко, начиная с малого. Спеша достичь желаемого, он умел ждать. Вот так, по прошествии нескольких лет супружеской жизни, не имея детей и располагая считаными возможностями их завести, он приступил к своему великому любовному приключению. И очень скоро понял, что, несмотря на все деньги, власть и кажущееся счастье, которыми он располагал в рамках своей семейной жизни, сердце его таяло только в присутствии выбранной им женщины, сумевшей собственной нежностью доказать ему любовь. И к тому же в самом начале она и вправду его любила. Ничего удивительного в том, что дон Рафель, знавший, что привилегии высокого положения в обществе таят сплошные разочарования, с волнением страсти преследовал искру счастья, которое для него заключала в себе «Эльвирушка моя возлюбленная», и считал эту женщину единственным своим соприкосновением с пределами блаженства. Выпадали и другие минуты, когда дон Рафель чувствовал себя счастливым: уединившись с телескопом. Он обращался в бегство к иным звездам, иным вселенным, более чистым, далеким и молчаливым, солнце которых не освещает ни донов Пере, ни донов Херонимо, спокойным, а потому особенно желанным. Другими словами, дон Рафель был счастлив только с Эльвирой или в мечтах. А возможно, никакой разницы между ними не существовало. И все это произошло задолго до того, как между ним и его размеренной жизнью возникла донья Гайетана, так часто заставлявшая его забывать о привычном благоразумии: «И что этот старик о себе возомнил, курам на смех, по уши втюрился в такую молоденькую девочку, как баронесса».

«Гнездо любви, тайный уголок, неведомый чужим, наша с тобой обитель блаженных, пристанище игры и радости, милая шкатулочка, где хранятся наши игрушки, альков вздохов, убежище щедрого отдыха, родник для иссушенного огнем любовной страсти, жилище любимого, голубятня, куда летят пары любви, исцеление пораженного стрелой Амура, комната благости, изящная камера для узников любви, очаг Эрота, сад утех, домик, куда возлюбленный вернулся после долгих столетий разлуки, храм торжества нежности, павильон отдохновения, где изнуренные томлением питают свое безумство, лоза плодов любви, кров жаждущего любовника, фаланстер[108] влюбленных, гнездилище изысканных забав, джунгли мечтателя, постоялый двор, где путешественники, ведомые божественным огнем, питают свою страсть, вилла Абеляра и Элоизы, укромная гавань, пристань, где обездоленный любовью ищет убежища в объятиях счастья, особняк всех блаженств, блистательный коттедж Джульетты и Ромео, стебель, колос и стог вечных красот, приют феи Гармонии, любезные стены, грот, где пламенеют ласки, обжигает влечение, ослепляет взгляд, будоражит воспоминание, возбуждает прикосновение и юность дарует вечную жизнь». Так дон Рафель называл, прибавляя еще сотню тысяч других эпитетов, тот милый его сердцу дом, домишко, домик, где Эльвира ждала его каждую среду и каждую пятницу после четырех часов дня, когда колокола церкви Санта-Мария дель Пи, Висента либо Жозефина, с высоты своих колоколен начинали созывать верных к совместному чтению молитвы Святого Розария, руководил которым с алтаря преподобный патер Пратс: этого донья Марианна, руководимая благочестивым рвением, никогда не пропускала и ни в коем случае на него не опаздывала, ибо именно тогда зажигали двенадцать свечей перед алтарем Святого Леонарда в честь чтимого Иосифа Ориола-и-Богуньи. Донья Марианна замирала от мистического восторга всякий раз, когда речь заходила об Исцеляющем Хлебом и Водой: как многие верующие в Барселоне, она была исполнена надежды на то, что вскоре его, без сомнения, признают блаженным, а там и канонизируют. Суетливое поклонение, которое донья Марианна испытывала по отношению к обожаемому ей святому и церкви Санта-Мария дель Пи, приходилось весьма на руку его чести: в отсутствие жены ему не стоило особенных усилий, покончив к вечеру с судейскими обязанностями, наносить тайные визиты Эльвире, «прекрасной даме, дамочке, дамзели, красавице, великолепной, прелестной, хорошенькой, изящной и пригожей, роскошной, миловидной, восхитительной, очаровательной, эффектной, бесподобной, божественной, блестящей, элегантной, дивной, Эльвире моей мечты, с которой я встречаюсь по средам и пятницам в пять часов вечера». Такой строгий порядок царил в прелюбодейной жизни дона Рафеля не только по причинам элементарного благоразумия, но и потому, что возлюбленной его Эльвире было весьма удобно принимать любовника в заранее установленное время: ведь, если в самом начале их отношений дон Рафель, изголодавшийся в обществе не отличавшейся любовным пылом доньи Марианны, и отдавался страсти с особым рвением и можно было с уверенностью сказать, что накал эмоций достигал в ту пору своего апогея, жизнь такова, что все в этом мире, даже самое жаркое пламя, рано или поздно охладевает, а годы летят, и следует щадить здоровье. Бесспорно, что, когда их тайная связь только начиналась, Эльвира, девушка из деревеньки Орта, отличавшаяся завидным здоровьем и хорошей фигурой и жившая в комнатке за магазином, торговавшим крупами на развес, была влюблена в своего влиятельного покровителя. Не подлежит сомнению и тот факт, что по истечении двух лет тайных свиданий – ах, как же страх быть застигнутыми врасплох не дает задремать любви! – дон Рафель, будучи престижным адвокатом и человеком состоятельным, купил ей премиленький домик, чтобы Эльвира туда переехала. В ту пятницу, когда он подарил ей ключ, завернутый в упаковку, она стала спрашивать: «Что это, Фелечка мой милый?» – а тот, в восторге оттого, что она зовет его Фелечка, настаивал: «Бери, бери, это тебе подарок». А она разволновалась, потому что не в обычае дона Рафеля было тратить деньги на бесполезные безделушки, и с нетерпением разорвала упаковку, как все мы любопытными пальцами разрываем упаковки, в которых завернуты подарки, и, увидев массивный ключ, сказала «нет-нет», потому что это превосходило все ее ожидания, но, когда он подтвердил, «да-да, моя Эльвирушка», она бросилась дону Рафелю на шею и растрепала ему парик. В тот вечер она не переставала его ласкать и время от времени гладила ключ так, будто гладит нечто иное, и у дона Рафеля, который тогда еще не стал его честью, слюнки текли, и он говорил ей, «Эльвира, волшебница моя», а она, полураздетая, влажными губами отвечала ему, что он самый статный и страстно любимый мужчина во всей Барселоне. И Эльвира переехала в новый дом, премиленький домик на улице Капучес[109], возле улицы Аржентерия, со своей страстью и прочими вещицами. «Какое счастье! Теперь нам некого опасаться и я могу быть у тебя каждый день», но она быстро подсчитала что-то в уме и сказала: «Да-да, любовь моя, по средам и по пятницам»; а он ей: «Как же? Разве тебе не хочется, чтобы мы виделись почаще?» И она нежно расстегивала его шелковую рубашку и узкие подштанники и чувственно шептала: «Конечно хочется. Как я была бы рада видеть тебя каждый день, но во благо нашей любви мы должны быть осторожны, Фелечка мой; мы не можем допустить, чтобы о нас судачили злые языки, ведь наша любовь сильна и чиста» – и спускала с него подштанники и начинала бережно ласкать торчащий пенис, и мир уходил у него из-под ног, и каждое слово Эльвиры было словом Божиим, «да, Эльвирушка», и она вставала на колени и брала в рот взбодрившийся член и языком творила чудеса, и дыхание будущего председателя Аудиенсии Барселоны становилось сбивчивым и неровным, и дон Рафель Массо-и-Пужадес, еще не ставший его честью, закатывал глаза, и Эльвира время от времени вынимала фаллос изо рта и снова убеждала его, говоря: «Фелечка мой, твоя жена начнет подозревать; ты занимаешь такое высокое положение (хотя положение его в тот момент было скорее раскоряченное), что не можешь позволить себе, чтобы разразился скандал», – и, не давая ему вставить, что «давай тогда и по понедельникам, Эльвирушка», она снова сладострастно принималась сосать член, и он уже не помнил, что хотел сказать, как будто и язык его Эльвира тоже проглотила. И он только вздыхал: «Эльвирушка, как же ты хорошо это делаешь, ты просто королева, моя королева», – и в этот праздничный день новоселья в гнезде любви, тайном уголке, неведомом чужим, «нашей с тобой обители блаженных» и так далее, Эльвире удалось высосать такой фонтан спермы, что никто и никогда больше слова не сказал против того, что приемными днями являются среда и пятница, и это никоим образом не уменьшает гонорара, который ей причитается как честной содержанке. А ночью дон Рафель, лежа рядом с расфуфыренной, безукоризненно причесанной и недоступной доньей Марианной, думал о том, что будет, если попросить жену, чтобы она занялась с ним тем же, чем занимается с ним Эльвира, и, глядя краем глаза, как та зевает, прочитав при свете свечи несколько страниц из Фомы Кемпийского[110], приходил к выводу, что это совершенно невозможно даже выговорить и что, если он решится сказать ей об этом, она тут же, у него на руках, упадет в обморок; что на то и нужны любовницы. Особенные любовницы.

Шли годы, Эльвира так и пребывала на официальном посту любовницы его чести, как до, так и после того, как он стал его честью. Когда дон Рафель получил столь желанную должность, чтобы отпраздновать это событие, он подарил ей второй большой подарок: перстень из золота высшей пробы с двумя африканскими бриллиантами, стоивший целое состояние, «Эльвирушка моя, целое состояние». А она: «Ну зачем же ты его купил, а?» И дон Рафель сказал: «Затем, что я тебя люблю, Эльвирушка моя, ты страсть моей жизни». И так оно и было, дон Рафель был горд и счастлив, что, хоть Эльвире уже и за тридцать, у нее все еще прекрасная фигура и она его любит и позволяет себя любить, ничего не требуя взамен. Это общение с Эльвирой было для него к тому же совершенно ни с чем не сопоставимо, поскольку основывалось исключительно на любви. Или так ему казалось. Так что по средам и пятницам, когда в церкви Санта-Мария дель Пи читали молитву Святого Розария, дон Рафель отправлялся с визитом на улицу Капучес, чуть ниже улицы Аржентерия. А его возлюбленная Эльвирушка нашла способ подзаработать: поскольку дон Рафель на нее особенно не раскошеливался, по понедельникам, вторникам и четвергам, а также по субботам и по воскресеньям она стала сдавать комнату за перегородкой солидным и приличным людям. С течением времени она набралась опыта в гостиничном деле и научилась вести его, не задавая лишних вопросов. Но как-то раз ей стало любопытно поглядеть, отчего влюбленные парочки, которым она давала приют, так тяжело дышат и стонут, и с тех пор у нее вошло в привычку подглядывать за постояльцами. Эльвира пришла к выводу, что неиссякаемость любви состоит в бесконечном повторении одних и тех же телодвижений, всегда новых оттого, что их окутывает тайна, и вздыхала на наблюдательном своем посту. Удостоверилась она и в том, что отросток между ног у многих мужчин гораздо более крепкий и внушительный, чем у ее Фелечки. И стало ей любопытно попробовать, каковы они на деле. Вскоре к ней уже начали захаживать, по понедельникам или по четвергам, здоровые, сильные и услужливые молодые люди, готовые ее ублажить. Это пришлось ей по вкусу. До такой степени, что вскоре она решила их задействовать по двое и по трое. И прекрасно проводила с ними время, а дон Рафель, не имея об этом ни малейшего понятия, оплачивал расходы своего любовного гнездышка и творившиеся в нем оргии и довольствовался крохами, достававшимися ему по средам и по пятницам. А ведь был он уже председателем Королевской аудиенсии, несмотря на смехотворные притязания дона Мануэля д'Алоса, но это уже совсем другая история.

25 ноября 1799 года

Здравствуй, друг мой!

Пишу тебе сегодня по чистой случайности. Я намеревался дать передышку своей невиданной эпистолярной активности, так как нашему кретину-полковнику втемяшилось в башку, что сегодня нам предстоит наверстать время, потерянное на поиски невидимых партизан. А потому он обещал нам, что день предстоит особенно тяжелый, так как дня через два он намеревается прибыть в Лериду. Однако полковнику было неведомо, что, когда на Калаф спускается туман, избавления от него нет никакого, кроме молитв святой Каламанде[111]. Я-то об этом знаю от девчушки с постоялого двора, которая в эту ночь снова будет со мной рядом. Да, друг мой Андреу, ведь мы уже три дня как в Калафе. Если позавчера туман был густой, то сегодня он сгустился еще сильнее. Нет никакой возможности сделать шаг вперед, потому что создается впечатление, что делаешь шаг в пустоту. Даже лошади перепуганы, а среди солдат ходят упорные слухи, что без колдовства тут не обошлось. По словам девчушки с постоялого двора, местные крестьяне могли бы с закрытыми глазами довести наше подразделение до большой дороги, до Игуалады или до Понтса. Они знают все пути как свои пять пальцев или даже лучше. Однако полковнику я об этом и не пикнул. Таким образом, мне досталась еще одна ночь в объятиях моей девчушки, а она мне слаще меда. Вся комната в моем распоряжении, лейтенант Касарес целыми днями где-то режется в карты, и времени я даром не теряю. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Я с самого утра только и думаю что об опере, о нашей с тобой новой опере. Общая идея мне уже ясна, и у меня есть некоторые наметки относительно музыкальной композиции, которую я собираюсь использовать. Два дня покоя творят чудеса! Я хочу, чтобы ты принялся за дело, как только получишь письмо. Когда твое воображение начнет рисовать картины с участием действующих лиц, работа закипит вовсю. Главная героиня, крестьянка по имени Фьорелла[112], влюблена в капитана гренадеров, который по воле случая провел ночь у нее на сеновале. Капитан, славный парень, тоже в нее влюблен, но не догадывается о ее чувствах. И выходит так, что отец девушки, неотесанная деревенщина, которому полностью чужда какая бы то ни было деликатность, об этом узнает и вне себя от гнева: он хочет выдать дочь замуж за Джованелло, богатого наследника из соседней деревни. Акт второй: бедняга-капитан, не знающий о чувствах Фьореллы, услышав обвинения ее отца, вступает с ним в спор, и тот атакует. Капитан обязан постоять за свою честь!.. Это завязка драмы… Il bravo capitano[113] бьется с крестьянином, не желая причинить ему ни малейшего вреда, но тот его ранит, и, пытаясь защититься, благородный капитан непроизвольным движением пронзает старику сердце. О боги! Нечаянно пролита кровь! Кровь отца Фьореллы! Тут мне представляется ария di tenore dil capitano[114], которому я еще не придумал имя, где он поет: oh, dolore… oh, dolore![115] – на мотив, который уже крутится у меня в голове, очень простой, но милый. Джованелло, с давних пор влюбленный в Фьореллу, в отчаянии устремляется на поиски капитана, чтобы отмстить за смерть крестьянина. Но – oh, crudele destino![116] – пришел приказ от командира: капитану надлежит немедленно явиться в Верону, пока еще не знаю, по какой причине. Если он через два дня туда не явится, его сочтут дезертиром. Как же быть? Чем поступиться? По зову любви, друг мой Андреу, он принимает решение снять с себя военную форму. Он прощается с любимой в дуэте, от которого всех бросает в дрожь, и скрывается в лесу. Только подумай, Андреу, в сердце пылко влюбленной Фьореллы вступают в противоборство любовь и отвращение к человеку, убившему ее отца… Капитан скрывается в лесу в надежде на то, что в армии о нем забудут. Но нет места забвению в сердце Джованелло, и он во главе крестьянского ополчения гонится за офицером, чтобы убить его. Решено: капитана мы назовем Лупо[117]. Итак, крестьяне из отряда, который следует за ним по пятам, будут говорить, что гонятся за Волком. И, убив его – да, друг мой, ведь они же его убьют, – они воскликнут: «Abbiamo ucciso il lupo! Abbiamo ucciso il lupo!»[118] Я так увлекся своим рассказом, что уже отчасти проболтался тебе, чем все закончится. Акт третий: Il capitano Lupo[119], днями и ночами грезящий о Фьорелле, живет в лесной пещере, словно волк. В один прекрасный день Джованелло, рыская в тех местах, встречает его, но не узнает и спрашивает, не видал ли он где в лесу капитана гренадеров. Лупо – он-то узнал Джованелло – отказывается отвечать, поскольку не желает лгать, не желает драться и не желает убегать от простолюдина. Джованелло, заподозрив неладное, берет его в плен. В то время Фьорелла, стоя у окна, поет самую печальную арию сопрано из всех тех, какие только будут написаны в еще не наступившем веке, слова которой я поручаю написать тебе. И сетует: «Oh Dio, oh Dio![120] Отец мой убит, а милого нет со мной. Судьба тому виной. Где ж она, злая судьба?» Продолжи в том же духе, хорошо? Так вот. Крестьяне хватают капитана и казнят его без суда и следствия, как дикари. Когда Фьорелла узнает о гибели Лупо из уст самого Джованелло, она бросается с балкона собственного дома и умирает. Но перед этим будет еще дуэт Джованелло и Фьореллы, такой, что все в зале прольют горькие слезы. Он, тоже тенор, признается ей в своей тайной любви. Она обвинит его в убийстве ее возлюбленного. Я думаю, ты уже видишь, куда я клоню.

Вот и все. Теперь дело за тобой. Подумай об этой истории, улучши ее и не торопясь продумай все, что касается действующих лиц. Ты только представь себе: Fiorella ossia la forza del'amore. Opera in tre atti. Libretto d'Andrea Perramone. Música da Ferdinando Sorts[121]. Разве это тебе не ласкает слух?

Ах, как уже поздно! Я утомился, Андреу. А моя муза уже на пороге алькова… Я никогда не забуду эти дни в Калафе, рядом с молчаливой возлюбленной! Поразмысли о моем капитане! Ciao![122]

Твой друг Нандо

* * *

Солнце еще не взошло. Сизет встал с кровати, с одеялом на плечах, и принялся ходить по комнате. Он собирался вздохнуть от горя, но ему помешал приступ кашля; даже поплакать ему не давал этот треклятый кашель. Сизет знал, что умирает; хотя он не сказал об этом Ремей, которая все пыталась отправить его к врачу на всякий случай. Он не стал говорить ей, «Ремей, я умираю», потому что какой был смысл пугать ее, если с этим ничего не поделаешь. Однако он знал, что выкашливает по кусочкам душу, а цена этому – смерть. Как же в доме холодно! И как в нем одиноко! И в розах нет никакого спасения. В какой-то момент ему вздумалось создать самую изумительную, никем еще невиданную коллекцию розовых кустов, и он потратил уйму денег на рассаду, черенки, грунт, теплицы и оросительные каналы. В селении судачили про приезжих, живших крестьянской жизнью, но не как крестьяне и фермерами не бывших, потому что какой же ты фермер, когда у тебя в хозяйстве четыре жалкие курицы, не работавших, но не страдавших от безденежья и несколько свихнувшихся на почве розовых кустов. Каждый сходит с ума по-своему. И Галана, благодаря своему постоянному присутствию в доме Перика в качестве хозяйкиной помощницы и посему имевшая доступ к солидному количеству информации, подогревала любопытство своих соседок, говоря: «По мне, так где-то у них зарыто сокровище; богачи они, не иначе». – «Эх, Галана, я бы, если бы у меня было столько денег, сколько, по твоим словам, водится у них, справила бы мужу новую телегу… А у них не телега, а одно горе». И Галана отвечала: «Да, ты права, знаю, знаю; где-то здесь кроется тайна, но так уж у них заведено. Хотя люди они добрые, понимаешь? И пожаловаться мне не на что».

Сизет, стоя перед окном, прислушивался к шуму дождя и старался не обращать внимания на кашель и на боль вот здесь, Господи Боже ты мой, с каждым разом все глубже. Он видел, что за думами и за кашлем эта проклятая ночь в канун Дня Всех Святых подходит к концу слишком медленно. Подобно свече, таявшей от горя и ставшей уже вдвое короче, пока освещала тусклым светом его печальные мысли. Сизету сделалось страшно. И страх перемешался с грустью – беда, когда мешаются они в человеческом сердце. И тут он подумал про «шлеп». Именно так: «шлеп!» И возненавидел себя самого. Он попытался выместить злобу на стене, но смысла это не имело; раз уж пошла о том речь, злость в нем кипела против себя самого и против тех, кто его погубил. Сизет пожалел о том, что ударом кулака испортил побелку на стене. Потирая ушиб на руке, он впервые подумал, что у него еще есть время отплатить злом за зло, хотя бы в память о бедняжке Ремей, не заслужившей той жизни, какую ей пришлось прожить с ним. Эта мысль заставила Сизета забыть обо всем: о дожде, о горе и о холоде, об одиночестве и о боли в сердце. В течение нескольких минут он глядел во тьму амбара за окном, в то самое место, где умерла Ремей, рухнув как подкошенная, словно тюк с одеждой, который бросили на землю, тихо, не договорив на полуслове, с молитвенником в руке, – бедняжка Ремей. Сизет сдержался, чтобы не закашлять; как будто болезнь в его легких была никому не нужной выдумкой. Прошли долгие минуты. Пока он со вздохом не подумал о Ремей. И с этим самым вздохом на него снова, с новой силой накатил кашель. С такой силой, что в этот раз заставил его выплюнуть кусок души.

6

Барселона третий день подряд спала в холодной и неудобной постели тумана. Иные высокие колокольни, как, например, колокольни церквей Санта-Мария дель Пи и Санта-Мария дель Мар, проводили большую часть ночи над этим морем из мокрой ваты. Но все без исключения крыши, будь то крыши аристократических дворцов, особняков важных господ или же скромных домов ремесленных рабочих, на восемь или десять часов скрывались под этим загадочным гнетущим покровом, время от времени сменявшимся дождем. Темные узкие улицы вокруг церкви Санта-Мария, такие как улица Азес[123] или улица Сирера[124], улица Льири[125] или улица Москес[126], разбухшие от воды, вбирали в себя душивший их туман. Даже животные: кролики и домашняя птица, обитавшие на заднем дворе, кошки и собаки, мулы, ишаки и лошади – пребывали в те дни в некотором беспокойстве и двигались осторожно. Только у немногих котов, прятавшихся на крышах, хватало решимости проходить сквозь эту влажную белую стену. Ровно в четыре часа утра, в еще кромешной тьме, когда тюремным караульным на пласа дель Блат предстояло в последний раз смениться на посту, весь узкий промокший дворик здания был полон тумана. Эти стелющиеся по земле облака не доходили до самых глубоких подвалов. Капли, текущие по стенам, должно быть, сформировались из туманов прошлых лет, терпеливо просочившихся сквозь камни и перемешавшихся со слезами и бессильным гневом тех, кто в отчаянии царапал эти перегородки. В одном из углов подвала, ступеней за двенадцать спуска по лестнице, находился карцер Андреу, тревожно отгороженный от всего, что зовется жизнью. Андреу, сам того не ведая, уже два дня сидел, практически не двигаясь, и бодрствовал. Безысходно бодрствовал. Не потому, чтобы он поставил себе целью не засыпать, а потому, что ему казалось, если он закроет глаза, он как будто бы сдастся, и этим смогут воспользоваться, чтобы добавить к списку обвинений новые, или перевезти его в какое-нибудь еще более отдаленное место, или полностью забыть и похоронить его в этих четырех стенах, под низким потолком, не дававшим вздохнуть. Андреу уже казалось, что существуют какие-то таинственные «они»: неопределенная и опасная группа людей, обладавших достаточной властью, чтобы решать, кто должен умереть, а кто может жить дальше; кого необходимо изолировать от всех остальных, а кто имеет право на свободу… При звуке этого слова у Андреу слезы наворачивались на глаза. Со «свободой» у них с друзьями ассоциировались беседы о стихах, поэзии, ритме, прекрасном, красивых женщинах и искусстве. Кровь в жилах молодых людей кипела от пересказанных самыми решительными из них отрывков из произведений английских и немецких поэтов. Иной даже цитировал Гёте, из которого ни строчки не читал. Все это, в сочетании с тайным восторгом, который вызывали у самых отважных молодых буржуа и ремесленников идеи французских революционеров о свободе, равенстве и братстве, приводило к тому, что они испытывали необходимость выражать себя в искусстве, дабы от всего этого исступления, смешанного с идеалами, у них не разорвалось сердце. Подобно Андреу, академическому застою противостояла тьма юных художников. Андреу уже был автором тридцати с лишним воодушевленных сочинений, некоторые из их числа вполне могли сойти за текст для патриотического гимна во славу свободы. К тому же он сочинял, ведь одно другому не противоречит, нежные мадригалы и небольшие любовные послания, чтобы не сойти с ума от женской красоты. О, как прекрасна была жизнь! О, вся жизнь была впереди! О, свобода!.. Андреу, сердце которого трепетало при звуке секстин, молча сглатывал слюну, неподвижно сидя в камере, похожей на гроб. Его одолела усталость. Он устал от криков, плача и мольбы, а ведь прошло всего два дня с тех пор, как его бросили в карцер. Но этого он не знал. Никакие восторженные песни о свободе не могли ему теперь помочь. Никакие томные стихи о любви не могли спасти его из нелепого положения, в котором он оказался на пути в ничто.

– Эй, ты. Поешь немного.

Тюремщик поднял фонарь и посветил в открытые глаза Андреу. Да, в его глазах отражался свет. Но тюремщик знал, что иногда заключенные способны дать себе умереть с необыкновенной быстротой. Был он свидетелем и необыкновенной жажды жизни, с которой многие люди годами влачат жалкое существование на грязной соломе самых отвратительных камер и все-таки живут.

– Эй ты, умник! Что с тобой такое?

Андреу видел, что перед ним колышется свет. И длинная седая борода. Видел, что беззубый рот открывался и закрывался и говорил, «эй ты, умник, эй ты, умник», хриплым голосом, осипшим во влажных стенах тюрьмы. Все это он понял перед тем, как сообразить, что тюремщик его зовет.

– Я ее не убивал.

– Ты уже который раз мне это повторяешь. Кого ты не убивал?

Андреу объяснил, так медленно, как будто с трудом припоминал прошлые события, что не убивал французскую певицу; что действительно провел с ней часть ночи, но потом ушел и что больше он ничего не знает; что назавтра за ним явились и спросили, не он ли Андреу Перрамон; он ответил, что да, и его увели без всяких объяснений; что после этого ему предъявили формальное обвинение в убийстве, отвели на допрос, избили, не оставив на нем живого места, а теперь он уже сто лет сидит в карцере один. Кстати, а куда подевались все остальные?

– Какие остальные?

– Голландец и еще один, из Барселонеты[127], большой любитель поговорить…

– Тебя временно приговорили к одиночному заключению.

– Чего?

– Послушай, у тебя что же, совсем никого нет?

– Чего? – Андреу немного помолчал, он не сразу понял, что именно старик имеет в виду.

– Есть у тебя родные? Родители, братья…

– Отец… Но он старик, мой отец… Почти из дому не выходит. И друзья. Ведь у меня же будет адвокат?

Тюремщик не ответил. Ему откуда было знать. Он посмотрел на юношу с жалостью, смешанной с любопытством, чуть удивляясь тому, что в его сухой, как вяленая треска, груди еще были живы такие чувства.

– Давай, поешь чуток.

– Помоги мне! Я невиновен.

Его честь стоял в глубине своего кабинета в бельэтаже бывшего Палау де ла Женералитат. Когда ему выдавались такие свободные минуты, он любил смотреть вниз сквозь балюстраду. Заслышав, что слуга открыл дверь и на пороге замерли шаги, дон Рафель осторожно приоткрыл занавеску и сделал вид, что с интересом наблюдает за телегой, с которой сгружали бочонки вина рядом с церковью Сан-Жауме. Дон Рафель не оборачивался, ожидая, что прокурор кашлянет. Тогда бы он медленно обернулся и сказал: «Ах, любезный дон Мануэль, я не слыхал, как вы вошли… проходите, проходите, не стойте на пороге». Однако туповатый дон Мануэль, ведь бывают же такие дубины стоеросовые, кашлять не стал. Видимо, он просто решил постоять посреди кабинета и побездельничать. Верховный судья обернулся, объятый, коли на то пошло, праведным гневом, но с твердым намерением быть терпеливым с подчиненным, который некогда имел наглость воображать… вот именно, воображать, что он более подходящий кандидат в председатели Аудиенсии, чем дон Рафель… Что ж, дело давнее, дело прошлое. Христианское милосердие, все забыто.

– Ах, я не слыхал, как вы вошли, дон Мануэль! – Дон Рафель указал рукой на стул возле стола, предлагая ему сесть. – Но проходите, проходите, не стойте на пороге!

– К вашим услугам, ваша честь.

Всякий раз, как дон Мануэль д'Алос называл дона Рафеля «ваша честь», прокурора выворачивало наизнанку. И дон Рафель это понимал. С чувством глубокого удовлетворения.

– Возможно, вас удивила такая спешка, любезный дон Мануэль, – улыбнулся его честь, – но дело не терпит отлагательств.

Дон Рафель подошел к столу, уселся на стул и торжественно возложил руки на углы столешницы, точнейшим, вернейшим, безошибочным образом воспроизводя любимый жест его высокопревосходительства губернатора.

– Человеку в моей должности, ваша честь, следует быть готовым к любым неожиданностям. О чем же идет речь?

– Мари дель Об де Флор.

– Так что же! Ведь мы над этим делом работаем не покладая рук. Я только им и занимаюсь, так сказать.

Дон Мануэль д'Алос подумал, что дело – дрянь, ведь обязанности свои он исполнял исправно, и, значит, председателю Аудиенсии незачем совать в это свой нос до тех пор, пока Третья, или Уголовная, палата не вынесет заключение. Противоправное вмешательство, по всей видимости.

– Разумеется, разумеется. – Дон Рафель счел возможным проявить щедрость и объяснить все по порядку: – Значит так, была убита женщина, правильно?

– Да, ваша честь.

– Две недели тому назад.

– Да, ваша честь.

– Разумеется, разумеется. И эту женщину величали Нарбоннской синицей?

– Нет, ваша честь. Орлеанским соловьем.

Дон Рафель бросил быстрый взгляд на лежавшее перед ним дело и улыбнулся прокурору:

– Вот именно. Вы знаете, где она должна была после этого петь?

– Да, ваша честь.

– Ах, знали?!. – несколько замешкался дон Рафель.

– Да, ваша честь. Вы сами мне об этом сообщили. Она должна была петь перед их величествами.

– Разумеется, разумеется. И у нас есть подозреваемый.

– Да, ваша честь.

– И этот подозреваемый виновен.

– Виновным он себя пока что не признал.

– Я знаю. Когда его снова будет допрашивать полиция?

– Наверное, на следующей неделе. Поскольку заседание суда состоится только после Нового года…

– Нет, дон Мануэль. Об этом и речи быть не может. Пускай его сегодня же еще раз допросят, пускай сегодня же добьются, чтобы он признал себя виновным, и пускай заседание суда начнется завтра, максимум послезавтра.

– Это невозможно. Судебная процедура…

– Считайте, что я вас не слышал. Имеется особый интерес, – он указал на потолок, имея в виду не чердачное помещение под крышей, а высокое начальство, – в том, чтобы с абсолютной быстротой разрешить это дело и иметь в руках вынесенный приговор. Королевский двор, любезный дон Мануэль, – это вам не игрушки, и нам… мне, судьям Уголовной палаты – всем представителям Аудиенсии предстоит доказать свою преданность его величеству…

– Не думаю, что его величество ставит под сомнение нашу преданность, ваша честь.

– Дело не столько в том, дон Мануэль, – проговорил его честь вкрадчивым и убедительным тоном, – чтобы быть преданным слугой его величества, сколько в том, чтобы дать ему понять, что мы его преданные слуги. И у нас есть прекрасная возможность предъявить ему неоспоримое доказательство этому. Теперь вам ясно?

– В таком случае я так понимаю, что ходатайствовать о помиловании никто не будет? – Прокурор с интересом выпучил глаза, потому что с профессиональной точки зрения ему никогда не удавалось уяснить смысл освобождения от наказания.

– Это нас не касается.

– Превосходно, ваша честь.

– Разумеется, разумеется. И напоминаю вам, дон Мануэль, что, пока я возглавляю Аудиенсию и являюсь одним из краеугольных камней Real Acuerdo[128], – и тут он торжественно поднял палец вверх, совершенно отождествившись со своей патриотической речью, – я не потерплю в Барселоне никаких беспорядков. Такие индивиды, как этот Перрамон, должны быть с корнем вырваны из рядов общества. – И краем глаза проверил, какое впечатление произвели его слова на подчиненного, потому что для судейских чиновников подчиненный – это всегда враг, временно находящийся под контролем.

– Разумеется, разумеется, ваша честь.

С этого момента дон Мануэль д'Алос, прокурор зала судебных заседаний по уголовным делам Королевской аудиенсии провинции Барселона и возможный будущий кандидат на пост ее председателя, возненавидел юного убийцу соловьев, устроившего в его птичнике такой переполох.

Теперь допрос, который по приказу высокопоставленных особ устроили на пять дней раньше, чем предполагалось, проводился уже в официальном порядке. Это означало, что дело лягушатницы будет рассмотрено раньше, чем дело о землях за пределами крепостных стен, дело о сносе дома на улице Перот ло Льядре[129], дело голландского моряка и дело женщины, толкнувшей трех невинных девочек на путь разврата, – особо важных случаев на повестке дня Третьей, или Уголовной, палаты Аудиенсии. Поэтому суперинтендант дон Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал, более известный своим подчиненным в Вальядолиде, Симанкасе, Мериде и Оканье под именем Растудыть (вероятнее всего, благодаря лаконичности этого прозвища), предпочел провести дознание в здании тюрьмы, лучше укрытом от посторонних глаз, чем здание Верховного суда. Начальник тюрьмы, уроженец города Эхей в провинции Арагон, достигший особенных успехов, прежде чем приступить к управлению барселонской тюрьмой, в управлении двумя борделями, предоставил в распоряжение суперинтенданта так называемую камеру пыток, поскольку в карцере, где содержался обвиняемый, могли поместиться не более двух человек, да и то в полусогнутом состоянии. Вышеупомянутая камера была чуть побольше, но такая же темная, отсыревшая и вонючая. Поскольку допрос проходил в официальном порядке, дон Херонимо Мануэль Каскаль и Прочая Растудыть велел, чтобы при нем обязательно присутствовал нотариус с целью засвидетельствовать о порядке его проведения на суде. Условие это было несколько необычным, но оказалось, что полицмейстер четко следовал полученным предписаниям, и начальник тюрьмы, пожав плечами, уступил: его это не волновало. Он ограничился тем, что распорядился поставить в камере четыре стула, и удалился в свой кабинет под предлогом груды неотложных дел. Секретарь нотариуса попросил подать четыре свечи, потому что «там, внутри», по его словам, было не видно ни зги. На некую доску сверху поставили письменный стол. С гримасой отвращения секретарь нотариуса, нотариус, прокурор и судья приготовились лично наблюдать за работой суперинтенданта, который, при поддержке двух неандертальцев с мордами горилл, начал процедуру с побоев несколько беспорядочного характера. Далее при помощи своих молчаливых и угрюмых верзил дон Херонимо приступил к основной части допроса, пустив в ход оглушительные удары кулаками по ушам, от которых голова Андреу тут же начала гудеть; и сквозь этот гул до юноши доносилось, как кто-то говорил: «Ты взломал дверь в комнату певицы, растудыть!» – и как он отвечал: «Нет, нет», а тот ему: «Não me lixes[130]. Если не ты, то кто тогда?» Узкий лоб полицмейстера сморщился от омерзения, и он начал выдирать Андреу волосы, молотить по почкам, бить в печень и обжигать пламенем свечи – на что поступило робкое возражение секретаря о создании непригодных для работы условий, – его ступни и ладони, а затем – о, нестерпимое унижение! – он двумя пальцами, щипком, захватил губу несчастного и давай ее выкручивать, пока заключенный с криком не вскочил от боли, и тогда один из двух неандертальцев ударом кулака отбросил юношу обратно на стул, а второй, поплевав себе на ладони и размяв их, следующим движением разбил допрашиваемому нос. Суперинтендант настаивал: «Давай-ка, má foda[131], некогда мне с тобой возиться» – и нанес Андреу удар коленом в пах. Еще мгновенье – и вот уже лицо Андреу превратилось в кровавое месиво, и он был готов признаться во всех преступлениях, когда-либо совершенных за всю историю человечества. Он отвечал «да», «нет», «нет», «да» на вопросы второго судьи Палаты судебных заседаний по уголовным делам дона Марсели Карбо, которые Растудыть тут же, со щипком, повторял по-испански, «растудыть, убийца, ты убийца», а допрашиваемый юноша отзывался, как эхо, «да», «да» и не задумывался о грозящей ему участи, но лишь бредил тем, что в первый раз за столько дней видит стены камеры и до чего ж они противны. Итак, благодаря квалифицированной помощи сеньора Растудыть и его двух неандертальцев и на основе вопросов судьи секретарю нотариуса удалось состряпать историю, согласно которой в общих чертах значилось следующее:

– «Обвиняемый, – написано это было по-испански, поскольку todos los casos se substanciarán en lengua castellana[132], – Андреу Перрамон, уроженец и житель Барселоны, по профессии поэт („Поэт? Ты у меня схлопочешь, поэт, растудыть!“), но без определенных занятий, проник в номер гостиницы „Четыре державы“, в котором остановилась жертва, с целью украсть ее драгоценности».

– Ну-ка, что здесь такое, Рамио? – Прикрывая нос надушенным платочком, его честь председатель Верховного суда читал вслух в своем кабинете признание, за десять минут до того написанное на бумаге, покрытой кляксами ужаса и воплей. – «…Номер гостиницы… остановилась жертва… с целью…»

А Рамио отвечал:

– Ах да, конечно, ваша честь, конечно же, здесь не хватает, вот видите?.. Теперь все в порядке: здесь не хватало запятой. Все улажено; продолжайте.

И писарь улыбался дону Рафелю и думал: «Вот же привязался, ну и зануда этот почтеннейший судья», – и чтение продолжалось:

– «…И без особого труда проник в комнату жертвы и как раз было собирался украсть сундучок с драгоценностями, когда жертва внезапно пробудилась от сладкого сна, которым заслуженно забылась, обессиленная стараниями, приложенными ею во время концерта, состоявшегося в тот вечер у маркиза де Досриуса…» Превосходно, Рамио, превосходно написано, «заслуженно забылась сладким сном». – Писарь в изумлении покраснел, потому что дон Рафель никогда не был щедр на похвалы. Судья продолжал: – «Увидев незнакомца, бедняжка Магидельоп Десфлох…» Это не так пишется, Рамио.

– Это нужно будет поправить; да, ваша честь.

– «Итак, бедняжке Магидельоп Десфлох не удалось позвать на помощь по причине крайнего испуга. Однако обвиняемый, опасаясь, что его присутствие обнаружат другие постояльцы гостиницы „Четыре державы“, в случае если такая выдающаяся певица, как Десфлох, закричит во все горло, с невероятными силой и мастерством решил заставить жертву замолчать, заткнув ей рот. Вышеупомянутая дива в ответ на этот трусливый и презрения достойный шаг решила оказать сопротивление и, защищаясь, сорвала с шеи убийцы свидетельствующий о его преступлении медальон. А тот, дабы избежать проблем, вонзил ей в шею бывший при нем кинжал. Этой раны было достаточно для того, чтобы прикончить убитую». «Прикончить убитую»?

– Я хотел сказать, прикончить жертву, ваша честь.

– Тогда исправьте это, Рамио.

– Будет сделано, ваша честь.

– «Потом, чтобы удостовериться в том, чтобы пташка не запела…» Послушайте, Рамио, послушайте… придется вам это исправить, потому что, если ее уже убили, с чего бы она вдруг запела, понимаете ли.

– Да, ваша честь.

– Итак, чтобы удостовериться и прочее, «он вонзил ей кинжал в сердце, вытер руки о постельное белье убитой». Вот теперь правильно, Рамио: теперь правильно, потому что жертва уже убита. Превосходно, Рамио.

– Да, ваша честь.

– Итак: «Обвиняемый не в состоянии объяснить, где спрятал нож»…

«Надо бы его найти», – подумал дон Рафель, заканчивая читать ту часть, где говорилось, что «обвиняемый ретировался с места преступления под покровом тьмы, пользуясь тем, что час был поздний, с целью избежать карающего правосудия». Немного помолчав, дон Рафель Массо, под впечатлением от творческой силы повествования, довольный тем, что дон Херонимо Растудыть-и-Кортес де Сетубал умудрился ни словом не упомянуть бумаги, найденные дома у этого негодяя, откинулся назад в кресле, вздохнул, взглянул на писаря и сказал:

– Хорошо, что нам известно во всех подробностях, что именно произошло. – Писарь отвесил неглубокий, но подобострастный поклон, и дон Рафель наставил на него указующий перст. – Хорошо, что правда восторжествовала, Рамио.

Произнеся эту памятную фразу, его честь высморкался, как будто хотел избавиться от всей той мерзости, которой надышался, читая написанное в этой бумаге, и помахал подчиненному рукой, чтобы тот удалился.

Маэстро Перрамон глазам своим не верил. Перед ним сидело ходячее ничтожество, нерадение с ушами и носом, ни к чему не пригодное и неспособное к деятельности существо, одетое в вонючее войлочное пальто и наполовину изъеденный молью парик. Блестящий адвокат, которого предоставил Андреу Верховный суд для оказания ему бесплатной юридической помощи, в этот момент объяснял его отцу, что исход дела особенно затрудняло неблагожелательное расположение обвиняемого и его абсолютное нежелание сотрудничать.

– Полагаю, все уже потеряно, – заключил он. – К тому же за моего клиента совершенно некому поручиться, ведь так? Лучше не тратить на это дело ни сил, ни старания.

– За него может поручиться дон Ферран Сортс, – сымпровизировал маэстро Перрамон.

– Не знаю, кто это такой.

– Известный музыкант.

– Музыкант! – Адвокат скорчил презрительную гримасу. – Сударь, когда я говорю о поручительстве, я имею в виду людей уважаемых. Даже не настаивайте, у меня работы невпроворот.

– Но как же… бедный мальчик… его некому защитить. А вы и делать ничего не желаете!.. Он мой сын!

Тут адвокат, назначенный для оказания бесплатной юридической помощи, стряхнул с себя лень и привстал, решив произвести впечатление. Он заявил перепуганному маэстро Перрамону, что его главной целью является защита интересов клиента; что он самый что ни на есть настоящий профессионал и, несмотря на крайне неблагожелательное расположение обвиняемого, готов сделать даже невозможное для того, чтобы спасти Андреу от виселицы. «Что вы себе возомнили, сударь!» Потом несколько успокоился и продолжал, с перепадами в голосе, сродни тем, которые он использовал на заседаниях Аудиенсии, когда был еще молод и полон радужных надежд. Он сделал два шага в сторону маэстро Перрамона, остановился с ним рядом и прошептал, отчеканивая каждое слово и наклонившись к старику:

– Ваш сын в надежнейших руках, сударь. И если в конце концов нам суждено проиграть, никто не сможет сказать, что это произошло по моей вине. Никто! – И заключил тем же самым тоном, продолжая стоять на том же месте: – Прощайте, любезный сударь.

– Давай, сам держи.

Андреу взял мокрую тряпку, которую протянул ему тюремщик, и приложил к глазу, пока тот осматривал ожоги на его второй руке при свете керосиновой лампы.

– Что за звери! – пробормотал он. – Болит, поди, ужасно.

– Болит… Но я ее не убивал.

Старик вышел из камеры, оставив юношу в темноте. Он закрыл оба замка на ключ, и замок на решетке, и замок на деревянной двери, но как-то нехотя, и Андреу, сидя на корточках на полу и прислонившись к стене, впервые подумал о побеге. Но тут же расхохотался: он был во тьме, в кромешной тьме, и понятия не имел, в какую сторону двигаться, не знал, сколько на его пути дверей и охранников, через сколько стен и решеток нужно будет пробраться… а он и пошевелиться толком не мог, ноги его не слушались.

– Я ее не убивал, – подвел он итог.

В камере послышался шорох. Должно быть, крыса. В замке загремели ключи. Возвращался тюремщик. Андреу убедился, что решительно не в состоянии предпринять что-либо похожее на побег.

– Руку давай, – сказал старик.

– Куда ты ходил?

– Домой. Это масло от ожогов. Щипать будет очень сильно.

– Ты здесь живешь?

– Ну да, вроде того. С женой.

Андреу хотел сказать тюремщику, что очень сожалеет, что жить в этом вертепе, по всей вероятности, очень неприятно, но боль, пронзившая его, когда старик стал мазать раны маслом для ожогов, сбила юношу с толку.

– Я же тебе сказал, что будет сильно щипать. Я туда перцу подсыпал. Что-нибудь да нужно придумать, чтобы это все не загноилось.

– Пусть бы гноилось, раз меня пошлют на виселицу.

– Это еще неизвестно.

– Зачем ты все это делаешь? – Андреу чуть привстал, пытаясь посмотреть в глаза тюремщику.

– Ты тряпку лучше не убирай с больного места.

При других обстоятельствах он бы расхохотался: «Одна тряпка на глазу, другая на руке, вид у меня, как у воскресшего Лазаря»[133], но дела его были так плохи, что смеяться он не мог.

– Зачем ты это делаешь? – снова спросил он.

– Я сейчас уйду, не хочу, чтобы солдаты меня здесь видели.

Андреу снова остался во тьме. Ребра болели особенно нестерпимо. Около часа спустя в камеру вошли двое, и один из них, при свете керосиновой лампы тюремщика, сообщил заключенному, что судебное заседание состоится на следующий день. Второй, показавшийся Андреу тем индивидом, который представился его защитником, угрюмо пробормотал: «Не волнуйся, завтра увидимся». Андреу же промолчал, потому что именно в этот момент к его горлу нестерпимо подступала рвота, все тело болело и любой шум отдавался у него в голове.

– Этот человек болен, – сказал тюремщик из-за решетки.

– Я уже сообщил заключенному новость, – ответил первый из пришедших. – Больше нам здесь делать нечего.

Не успел Андреу и глазом моргнуть, как все трое уже ушли. Тогда его и вырвало, вывернуло наизнанку, и тюремщик решил, что позаботится о нем: «Бедняга-парень, такой молодой, а болтаться ему на виселице; куда ни глянешь, мерзость, а не мир».

Андреу Перрамон, узник королевской тюрьмы и верноподданный его величества, встречал шестнадцатую ночь заключения с широко раскрытыми глазами. Спать ему вовсе не хотелось. Его подташнивало от аргументов, предъявленных пособниками суперинтенданта Сетубала.

26 ноября 1799 года

Ах, милый друг!

Мы снова на пути в Сарагосу. О разбойниках все благополучно забыли, и теперь, похоже, все страх как торопятся поскорее прибыть на место назначения. Мы разбили лагерь неподалеку от Лериды. Я был бы рад остановиться в Сервере, но наш полковник, которого при одном упоминании о книгах начинает одолевать чесотка, заставил нас промчаться через город, не дав и пикнуть. Мне пришлось не спешиваясь любоваться зданием, спроектированным Франсеском Монтагутом[134]. Этот величественный и лишенный излишеств дворец произвел на меня неизгладимое впечатление. Следует заметить, что в Сервере я сделал вид, будто заблудился, и тем самым заставил армию его величества потерять несколько драгоценных минут. Виной всему была виола[135].

Мой наставник из Монтсерратского монастыря дон Нарсисо Касановас[136], который, кстати сказать, этим летом преставился, всегда предупреждал нас, чтобы мы не позволяли себе излишеств в наслаждении художественной эстетикой. (Ты знаешь, что за люди эти монахи.) Однако мысль его была глубже, чем казалось на первый взгляд: он считал, что музыка – изящнейшее из искусств, вечное и мимолетное, как поэзия. Но если нет покоя в сердце… это искусство – тлен. Мне кажется, маэстро Касановас был не прав: и из страданий, и из боли рождается искусство… И вот из моего измученного сердца, которому так не хватает любви, вылилась моя павана[137], посвященная красавице: я сочинил ее и сел писать тебе письмо. Ах, Андреу! Я счастлив своим страданием! Я два дня провел в объятиях девушки, имя которой почти уже забыл (на самом деле я прекрасно помню, как ее зовут, но приплел это для красного словца), и ей ничего не нужно было от меня взамен, кроме поцелуев. Ты представляешь? Иногда я думаю, что человеческая способность к любви бесконечна и что когда-нибудь в одном сердце может сосредоточиться столько любовных мук, что оно разобьется. Такой, Андреу, была эта девушка из Калафа. И я никогда ее больше не увижу! Но она будет жить в моей памяти и в моей музыке: вот преимущество искусства… Этим оно и ценно. Несмотря на переменчивую моду. Доверю тебе тайну, которую не доверял никому и никогда, Андреу: ты же знаешь, как я люблю свою гитару, правда? Звук этого инструмента трогает меня до глубины души, он обладает множеством выразительных средств. На нем я собираюсь сосредоточить все свои усилия. К тому же, по моим наблюдениям, в Европе гитара входит в моду. Вот что: я знаю, что гитара не раскроет мне всех тайн жизни, подобно фортепиано. Возможности этого инструмента слишком ограниченны. А заговорил я о них потому, что сегодня – именно об этом мне и хотелось тебе с самого начала рассказать, – тайком от полковника и не спешиваясь, мне выдалось стать слушателем импровизированного концерта на одной из безлюдных улиц Серверы, где студент играл на виоле. Как же жалобно поет корпус струнного инструмента!.. Я бросил ему монету, послал воздушный поцелуй и пришпорил коня, чтобы никто не видел, что я плачу из-за какого-то напева.

Однако что есть музыка, в конце-то концов? Я сам не знаю: быть может, это способность трогать сердца при помощи различных звуков и тембров. Согласен ли ты с подобным определением? Ах, да какое тебе дело до определений! Ведь, бьюсь об заклад, ты сейчас пишешь новые стихи!

Сегодня, хоть Касарес и храпит, я своротил бы горы. А час уж поздний. Завтра, пользуясь тем, что мы поедем через Лериду, я отправлю тебе письма с почтовыми.

Твой друг Нандо

7

На заседании Аудиенсии как главный судья Уголовной палаты сеньор Пруденсио Сапата, так и прокурор д'Алос блестяще провели допрос свидетелей зверского убийства, совершенного «присутствующим здесь Перрамоном». Из прагматических соображений свидетельские показания были распределены между пятью субъектами мужеского и женского пола. Primo[138] – ночной сторож гостиницы «Четыре державы», главное действующее лицо в развитии событий в соответствии с теорией прокурора. Secundo[139] – камеристка жертвы. Tertio[140] – официант, работавший в вечернюю смену до одиннадцати. Quarto[141] – месье Видаль, профессиональный концертмейстер quòndam[142] Магидельоп Десфлох. Quinto[143] – горничная с первого этажа гостиницы, услышавшая крики камеристки жертвы. В связи с необходимостью поскорее завершить процесс, в соответствии с инструкциями председателя Аудиенсии, было решено, что не имеет смысла отправлять курьера в гвардейское формирование, уже, должно быть, прибывшее в Сарагосу по дороге в Малагу, в рядах которого путешествует юный Сортс, ведь он, будучи лейтенантом гвардии его величества, полностью вне подозрений. Про сеньора Аркса, помощника театрального импресарио, ни одна живая душа не вспомнила, да и кому он нужен, если убийцу уже поймали. В ответ на вопросы судьи и прокурора были получены следующие сведения: Primo ни о чем не имел ни малейшего понятия. Ночью он, по своему обыкновению, крепко спал, «а раз я сплю, то откуда мне знать, кто тихомолком входит в гостиницу, а кто из нее выходит, если они даже не удосужились позвонить, чтобы разбудить меня». Secundo дала интереснейшие показания, поскольку ни по-каталански, ни по-испански не говорила и не понимала. В зале суда не было ни приставов, ни слуг, разумеющих по-французски, так что ее показания ограничились жестикуляцией, из которой можно было заключить, что она видела, как этот garçon[144] (тут она указала на него пальцем) вошел в комнату мадам в десять часов вечера. На самом деле лучше всего ей удалось осушить фальшивую слезу и жестами изобразить сцену обнаружения окровавленного трупа, в точности повторяя собственные крики, которые она при этом издавала. Впрочем, вышло все отлично. Камеристка была страх как довольна тем, что ей наконец удалось избавиться от этой ненасытной пожирательницы мужчин. Она уже договорилась с месье Видалем о том, чтобы совместно открыть кафе в каком-нибудь скромном городке неподалеку от Барселоны в ожидании того, что в один прекрасный день цивилизованные люди смогут вернуться во Францию. Tertio – паренек с улицы Бория, горевший желанием помочь следствию, ничего нового не сообщил, потому что «я заканчиваю работу в одиннадцать, почтеннейшие господа, и никакого шума не слышал, ничего особенного не происходило». Допрос Quarto они могли бы провести с блеском, но и месье Видаль не понимал кастильского наречия. Зато смог дать показания по-каталански, поскольку он был родом из Сайягуза[145], и Уголовная палата в полном составе, за исключением одного только обиженного и рассерженного судьи Сапаты, нарушила регламент, согласно которому todas las causas se substanciarán en lengua castellana[146]. Месье Видаль был очень доволен, поскольку вся судебная неразбериха означала, что он наконец-то избавился от этой ненасытной вагины с голосовыми связками, «которая никогда, слышите, никогда не соизволила обратить на него ни малейшего внимания, как будто у него между ног не здоровенный стояк, ишь распустилась, так ей и надо». А вот кафе он бы предпочел открыть где-нибудь в другом месте, подальше от цепких лап Аудиенсии. Возможно, где-нибудь в Ломбардии. И кто знает, быть может, со временем они преобразуют его в театрик в венском стиле; да, идей у него было навалом, главное, что сейчас ему никогда уже больше не придется играть на фортепьяно треклятую песенку «Je parlerai d'amour»[147], при одном упоминании о которой его выворачивает наизнанку. И только тогда, когда он решился взглянуть на обвиняемого и обругать его, «это ж надо, до чего дошла в наше время молодежь, кровопийцы», только в эту минуту, в виде исключения, адвокат, человек в вонючем пальто, встал, профессионально похлопал Андреу по плечу в знак утешения и заявил, что молодежь тут вовсе ни при чем и что дело свидетеля давать показания, а не выносить оценочные суждения. И все с ним согласились. Месье Видаль пожал плечами. Сбережений для открытия кафе у них с камеристкой было достаточно. При допросе Quinto перейти на кастильское наречие снова не удалось, потому что она его почти не понимала, и дон Пруденсио вознегодовал («Esto que coño es»)[148], но ничего поделать не мог: как только Quinto оказалась перед залом суда со всей его параферналией, она разрыдалась так, как будто это ее судили. Ей было жалко парнишку, бедный мальчик, но ведь ей же сказали, что он убийца. Тут она снова расплакалась и попыталась что-то сказать по-испански, но никто не разобрал, что именно, по этой причине ей разрешили повторить показания по-каталански. Через пень-колоду из нее удалось наконец вытянуть, что она услышала крики камеристки лягушатницы, а потом краем глаза увидела окровавленный труп. И он ей все еще снится. И никакая сила на земле не заставит ее снова войти в эту комнату. Судья Уголовной палаты поглядел на карманные часы, подумал: «Да, что-то мы припозднились», ударил молоточком по столу, чтобы отложить заседание, и быстро встал, испросив позволения у молчаливого верховного судьи, который в исключительном порядке присутствовал на заседании.

В то время как Tertio давал показания в зале суда, маэстро Перрамон у входа во дворец маркиза де Досриуса боролся с неизъяснимым страхом. Маэстро Перрамон был одет в костюм, который обновил десять лет назад на Пасху: рубашка из тонкого сукна, несколько потрепанная, панталоны и кафтан бежевого цвета и светлый жилет. На голове красовался парик, купленный к новогоднему молебну, который имел еще весьма сносный вид. Чтобы произвести на маркиза впечатление, маэстро Перрамон продел в петлицу кафтана цепочку, издалека казавшуюся золотой и утопавшую в карманчике жилета, в котором не было никаких часов: он не испытывал в них необходимости, так как жизнью его управлял бой то одного, то другого из двухсот сорока трех колоколов Барселоны, каждую четверть часа напоминавших подданным его величества короля Карла IV о том, что tempus fugit irremisibile[149]. Ему так хотелось показать себя с хорошей стороны, что он чуть-чуть припудрил щеки, дабы скрыть следы слез, пролитых им в ту ночь. Мина, которую состроил дворецкий, когда маэстро Перрамон сообщил ему, что желает поговорить с маркизом, еще больше его обескуражила.

– Я принес рекомендательное письмо, – сказал он, протягивая слуге конверт с листком, на котором черкнул несколько строк каноник Пужалс: музыкант снова осмелился его побеспокоить в самом разгаре предновогодних битв с барселонскими религиозными конгрегациями по поводу праздничного молебна. – Речь идет об очень важном деле…

– И как об вас доложить прикажете? – Лакей вскинул левую бровь, чтобы продемонстрировать еще более высокомерный взгляд на этого нищего в воскресном платье.

– Маэстро Перрамон… Скажите, что я был помощником капельмейстера Кафедрального собора… И Санта-Мария дель Пи… – пытался объяснить он, размышляя, что лучше быть псом во дворце, чем наследником в лачуге.

Слуга, полностью разделявший его мнение по этому вопросу, ушел, оставив его одного в просторном вестибюле, куда проникал свет из окон, выходивших на улицу Ампле. Глаза у него разбегались от такого количества стульев, консолей, ламп, безделушек, статуэток, часов, занавесок, павлиньих перьев, подставок для зонтиков, глиняных ваз работы валенсийских мастеров из Манисеса[150], ваз из венецианского стекла, ковровых дорожек, картин, рамы которых были дороже самого полотна, окон, ступеней, широченных перил из белого мрамора, с позолоченными колоннами, бюстов римских императоров, а также покойного короля Карла и самого маркиза в молодости, когда он был полон жизни, мил, умен и не так богат, как сейчас, плиток с изображением бесконечно сложных арабесок, бесполезных секретеров с закрытыми ящиками, таинственных заброшенных доспехов, стенных часов, настольных часов, карманных часов… Он никогда еще не видел такого скопления предметов в одной комнате. Голова пошла у него кругом от мысли, что это всего лишь вестибюль. Тут музыкант подумал, что, наверное, пристойнее было бы позвонить в дверь черного входа, предназначенного для прислуги. Но сделанного не воротишь. Он взволнованно смял в руках треуголку. «Куда же этот лакей запропастился?»

– Извольте следовать за мной.

Он и не заметил, что дворецкий со вскинутой бровью стоит перед ним. Однако презрительная мина исчезла, уступив место каменному лицу. «Значит, маркиз меня примет».

Проведя его через два зала, которые, по-видимому, служили чем-то вроде коридоров, лакей привел маэстро Перрамона в большую гостиную, не такую просторную, как тот зал, где де Флор исполнила последний в своей жизни концерт, но более заставленную мебелью. В окружении большого количества занавесок у входной двери стояли, словно музейные экспонаты, красноречиво повествующие об интересах маркиза, виола да гамба[151], скрипка и какой-то духовой инструмент, незнакомый маэстро Перрамону. В камине пылал жаркий огонь, и маркиз де Досриус, сидя в специально оборудованном кресле, поднял трость здоровой рукой и ткнул его в грудь:

– Вы капельмейстер Кафедрального собора?

– Я… я его помощник… учитель пения, господин маркиз, – немного приврал маэстро Перрамон, заметив, и от испуга сердце его ушло в пятки, что слуга, стоявший за креслом маркиза, одет точно так же, как и он.

– Садитесь, – приказал маркиз. Он указал тростью туда, где никаких стульев не было. – Мне как раз было скучно, и я вовсе не прочь побеседовать.

Маэстро Перрамон уселся слишком близко к камину. Правым боком он уже начинал поджариваться. Маркиз ударил тростью об пол:

– Вы можете себе представить, каково быть прикованным к креслу? Вы можете представить, каково во всем на свете зависеть от Матеу? – Он махнул рукой в сторону слуги с бесстрастным лицом за его креслом. – Надобно тебе чуть пошевелиться – Матеу. Хочешь взглянуть, что творится на улице, – Матеу. Хочешь пододвинуться поближе к огню – Матеу. Так, Матеу?

– Да, господин маркиз.

Маркиз де Досриус, вдовец-миллионер, поднял трость в воздух и молча перевел дыхание. Как будто эта трость служила для того, чтобы его никто не мог перебить, пока он не отдышался. Когда дыхание восстановилось, маркиз опустил трость и продолжал свой монолог скучающего больного:

– Ничто не может сравниться с тем, чтобы иметь пару здоровых ног, вы уж мне поверьте: ничто не может сравниться с возможностью идти куда хочешь без посторонней помощи. Я отдал бы свое состо… то есть половину своего состояния за то, чтобы снова встать на ноги. Но доктора говорят, что ничего тут не поделаешь, так, Матеу?

– Да, господин маркиз.

– Ни доктор Виргили[152], ни доктор Шеффер[153], ни доктор – как бишь, его звали, а? – не знают, как вдохнуть жизнь в неподвижные ноги, так, Матеу?

– Да, господин маркиз.

Тут маэстро Перрамон, раскрасневшийся у очага и уже основательно поджаренный с одного боку, словно святой Лаврентий, воспользовался случаем вставить слово и заявил:

– Я к вам пришел, господин маркиз… – Но выпад трости, сродни фехтовальному туше, так и не дал ему ни до чего дойти.

– А знаете, что самое ужасное? – Маркиз убрал свою рапиру. – Когда ты богаче всех в Барселоне и не в состоянии сам сходить в туалет. Так, Матеу?

– Да, господин маркиз.

– Мне бы очень хотелось послушать, как вы играете на фортепьяно… – (Маэстро Перрамон чуть в обморок не упал от ужаса, «он, видно, думает, что я…») – Потом мы перейдем в музыкальную комнату, и вы исполните для меня небольшой концерт. Мне бы хотелось, чтобы он помог мне скоротать время, ведь главная моя беда в том, что дни тянутся так медленно. – Маркизу, прозябающему в инвалидном кресле, утверждение, что tempus fugit[154], казалось совершенно идиотским. – Понимаете, маэстро?

– Да, господин маркиз. – Точная копия слуги.

– Что ж, теперь можете приступить к тому важному делу, о котором, как утверждает каноник Пужалс, вы пришли со мной поговорить.

Он постучал тростью об пол. Все это было очень театрально, но нет такого человека, которому не хотелось бы так или иначе отвести душу, и маркиз изливался в речах перед всеми, кто по неосторожности оказывался с ним рядом, за исключением представителей высшего общества, с которыми он оставался ироничен и холоден, потому что для него стало бы невыносимым унижением дать понять барону де Черта, или графине дель Асальто, или графу де Перелада, да и любому из этих сплетников, что он, маркиз де Досриус, имевший в эпоху славного Карла III бо́льшую власть, чем любой другой барселонский аристократ, страдает. Вот почему маркиз отчаянно искал утешения в музыке – он слушал все подряд и, что бы там ни судачили о нем злые языки, туг на ухо не был – или же в утехах, которые, при содействии Матеу, он устраивал себе в комнатах за большим залом, куда он приглашал двух молодых искусниц, раздевал их, трогал их более подвижной рукой и, уже обнаженным, говорил им, чтобы они ласкали себя: «И главное, девочки, делайте так, как будто наслаждаетесь», – а в это время сеньор маркиз, закатив глаза, пытался вымучить приличную ноту из давно уже расстроенного инструмента. Иногда девицы от души ему помогали, и как-то раз, слава Всевышнему, общими усилиями у них даже вышло нечто: «Да-да, так, так, отлично, девоньки, вы просто королевы». После этого девицы одевались, и маркиз говорил им «идите, идите с миром», помахав более подвижной рукой. А когда они выходили из комнаты, Матеу давал им столько денег, сколько необходимо было для того, чтобы они держали рот на замке. И расплачивался с ними более подвижной рукой.

– Я пришел поговорить с вами о чрезвычайно серьезном деле.

– Да ну? – Тут маркиз не стал стучать тростью об пол, поскольку его одолело любопытство.

– Речь идет о моем сыне… Если ничего не предпринять, его казнят…

– Как так?

Музыкант рассказал ему о злоключениях Андреу. Маркиз, услышав, что речь идет об убийстве де Флор, навострил уши и в первую очередь заметил, что совершить это преступление мог только человек с необычайно черным сердцем, если он смог такое сотворить с женщиной, которая пела, как ангел:

– Вы ведь слыхали, как она поет, правда?

– Мой сын ее не убивал, сеньор маркиз. Это невозможно.

С такими доводами далеко он уйти не мог. К тому же мнение на этот счет у сеньора маркиза, с тех пор как ему доложили, что убийца пойман, уже сложилось. Однако оттого, что бессильный и чуть не плачущий отец этого мерзавца стоял теперь перед ним, он чувствовал себя неловко. Ну и нахал же – этот каноник Пужалс, лучше бы он свое рекомендательное письмо себе в зад засунул. Еще пару раз глубоко вздохнув, маэстро Перрамон встал, не потому, что разгорячился в пылу разговора, а потому, что не мог больше ни секунды жариться у огня. Он принял решение из тех, что принимаются один-единственный раз в жизни: отодвинул табурет где-то на полметра от адского пламени и снова уселся.

– Мой сын – поэт. У него вышла эта книга…

Он протянул маркизу томик стихов Андреу. Поморщившись, тот раскрыл его. Потом полистал недоверчиво, как всякий аристократ, глядящий в книгу.

– Стихи какие-то, – заключил он, положив книжку на колени.

– Да, господин маркиз.

– По-каталански пишет. Он, часом, не республиканец?

– Да что вы, господин маркиз! Он верный слуга его величества.

– Но почему я должен вам верить? – спросил маркиз после небольшой передышки, которой воспользовались дрова в камине и весело затрещали. – Может статься, ваш сын, хоть он вам и сын, – убийца.

– Ни в чем не повинного человека вот-вот казнят…

– Вот этого не надо! – рассердился маркиз. – Правосудие – оно… – он задрал голову, чтобы отыскать слово в завитушках и узорах на потолке, – оно, оно… правое. Справедливое. Или вы себе воображаете, что те, кто будет его судить…

– Они уже сейчас его судят, – осмелился перебить маркиза маэстро Перрамон.

– И что вы тогда тут делаете?

– В зале суда я ничем не смог бы ему помочь… Однако… Разве вы не допускаете мысли, что правосудие может ошибаться, сеньор маркиз?

– Еще чего! Эка, эка!.. Да как бы вы… Матеу!

– В день концерта, – сделал отчаянный выпад маэстро Перрамон, – мой сын был у вас в гостях.

– Здесь, во дворце?

– Его привел с собой господин Ферран Сортс. Они большие друзья.

– Так почему бы за него не похлопотать господину Сортсу?

– Он в отъезде. Я отправил к нему курьера, но он еще не вернулся.

– Послушайте… Если суд уже вынес приговор… я… Нет, решительно нет.

Маэстро Перрамон встал. Жар пламени камина уже не обжигал его. Он был печален и сердит: «Теряю тут время, а мог бы быть рядом с Андреу, он бы увидел меня и почувствовал, что не одинок». Говорила ему Тереза, что это пустая трата времени. Маркиз, увидев, что его гость уже встал на ноги, снова замахал тростью, как шпагой, и, пару раз потыкав ею в противника для тренировки, нанес ему решающий удар в сердце, и приказал:

– За фортепьяно, сударь: вы мне обещались.

– Нет, господин маркиз. Если вы отказываетесь мне помочь, я…

– Да как вы!.. – В приступе бешеной и всеобъемлющей ярости маркиз чуть не вскочил чудесным образом со стула для того, чтобы еще более чудесным образом дойти до места, где стоял этот невежа, и влепить ему пару пощечин. Но все же маркизу хотелось послушать музыку, а потому он хитроумно замаскировал досаду и, вместо того чтобы велеть Матеу «выставить за дверь этого нахала, который решил, что раз у меня ноги не ходят, так и пошло-поехало», решил, что будет лучше сказать: – Постойте, постойте, постойте! Подождите. Если вы мне что-нибудь сыграете, я предприму… сделаю какой-нибудь шаг – не стоило его понимать буквально – ради вашего сына. Я переговорю с верховным судьей.

Маэстро Перрамон схватился за эту соломинку, хотя она и попахивала каленым железом, поскольку пианистом он был весьма посредственным. Он попытался выкрутиться, мол, «господин маркиз, премного благодарен, я был бы счастлив, ваш покорный слуга, рад служить вам, я у ваших ног, господин маркиз, рад бы вам услужить, но я уже так давно не садился за инструмент, да никогда толком и не умел играть, господин маркиз, и не решаюсь ничего исполнить», но для господина маркиза де Досриуса все эти объяснения были как об стенку горох, и он приказал Матеу сопроводить их в концертный зал, в самый сокровенный уголок, где красовалось фортепьяно, на котором еще недавно играли маэстро Видаль и Сортс-младший. Стены комнаты украшала драпировка, три живописных полотна, две книжные полки и шкаф с различными духовыми инструментами. Трепеща, маэстро Перрамон уселся за фортепьяно, настойчиво пытаясь восстановить в памяти какую-нибудь пьесу из тех, что он играл давным-давно, потосковал об Андреу, с досадой утер слезы, мешавшие ему думать, и каким-то чудом, словно посланная ангелом-хранителем, ему припомнилась простенькая, коротенькая мелодия Вольфганга Моцарта из Зальцбурга. Он очень дурно, через пень-колоду, сыграл ее, а когда закончил, маркиз ничего не сказал; тогда маэстро Перрамон нарушил молчание и предложил привести к маркизу капельмейстера: «Пусть он вам сыграет…»

– Можете идти.

– С вашего позволения, господин маркиз, когда мне вернуться, чтобы осведомиться, к чему привели наши хлопоты?

– Какие хлопоты?

– Вы обещали мне похлопотать, господин маркиз… Поговорить с верховным судьей.

– Ах да, – без особой радости отозвался маркиз. Он было и запамятовал. Он постучал тростью об пол. – Но вы-то ведь обещали, что сыграете.

– Я сделал все, что мог, господин маркиз.

– Ну что ж. Я тоже сделаю, что смогу. – Два сухих удара тростью об пол. – Приходите завтра.

Заседания Аудиенсии открыты для всех. Однако это не значит, что туда пускают кого попало. Терезе пришлось ждать на пласа Сан-Жауме, опершись о церковную стену, дрожа от холода и нетерпения. Она провела там все утро, не двигаясь с места, не отрывая глаз от входной двери, боясь пропустить момент, когда Андреу выведут из здания. Ей хотелось, чтобы он ее увидел, хотелось, чтобы он заметил, как она машет ему рукой и шлет воздушный поцелуй, хотелось, чтобы он понял, что она очень-очень-очень его любит. «Не думай, что ты один на свете, Андреу; твой отец делает все, что может; уж я-то знаю, Андреу, что ты ее не убивал». А еще ей хотелось, чтобы ему в тюрьме не было ни холодно, ни страшно. «Андреу, как я тебя люблю, если бы ты знал».

По пласа Сан-Жауме почти никто не проходил. А может быть, Тереза просто никого не замечала, потому что взор ее был прикован к входу в здание; она ничего не слышала, потому что рыдания в ее душе заглушали любые другие звуки. Хотя до нее все равно не донеслась бы последовавшая за тем, как Андреу заявил, что невиновен, финальная речь главного судьи Уголовной палаты, которую он закончил поучительными словами обращения к заблудшей овце. Содержание речи заключалось в том, что бессмысленно сожалеть о последствиях содеянного нами; что мы должны осознавать, что делаем, до того как сотворить зло; в противном случае наше общество не имело бы возможности защитить себя от людей, лишенных стыда и совести, от тех, для кого личная выгода дороже общего блага, от всякого рода преступности, неповиновения, насилия и предательства благородных принципов, зиждущихся на полноте власти и милосердия его величества короля Карла IV. «Приговор подлежит исполнению через двадцать дней. Помилуй Господь твою душу». Всего этого Тереза услышать не могла, по вышеупомянутой причине наличия рыданий в душе, а также потому, что она ждала окончания суда на площади, а его заседание происходило на третьем этаже с другой стороны здания. Не удалось бедной Терезе и увидеть Андреу, выходящего из здания суда: она себе вообразила, что подсудимый, приговоренный к смерти, может выйти из главного входа, а между тем всем и каждому пора бы знать, что висельников выводят в переулок Сан-Север и везут в тюрьму по улице Пьетат[155]. Тереза видела, как выезжают и выходят судьи, важные чиновники и всякого рода служащие, кто в карете, а кто пешком, но не обратила на них внимания. Она ждала Андреу и печальное его лицо. А потому, когда за ней пришел маэстро Перрамон и одним только взглядом дал ей понять, что от маркиза ждать помощи смысла не имеет, она сказала ему, что Андреу еще не выводили, и она не знает, почему так долго. Они прождали еще часа два, пока не поняли: предугадать всего происходящего в таком величественном и благородном здании, как Аудиенсия, невозможно и с Андреу, похоже, случилось нечто им неведомое.

Обедать он не стал. Да и зачем, если можно было считать его уже мертвым? К тому же желудок его был полон твердой и горькой тоски, от которой его тошнило и время от времени становилось даже трудно дышать. Открылось окошко в двери, и за ним он разглядел, даже и в темноте, приторную улыбку. Заключенный ее проигнорировал: какое она имела значение, если он уже был мертв? Он равнодушно дождался, пока тюремщик откроет обе двери камеры и впустит в нее маслянистую улыбку. Отец Жуан Террикабрес, штатный священник тюрьмы на пласа дель Блат, десять лет занимавший свой пост после непростого выбора на конкурсной основе, ведь на пост этот назначали пожизненно, и имевший пятьдесят семь приговоренных к смерти в послужном списке (отличном списке, поскольку он не смог уломать только шестерых), переступил порог. В одной руке у него была какая-то странная свечка, в другой – полуразвалившаяся черная книженция, а на губах – улыбка. Тогда, сообразив, кто был этот посетитель, Андреу кинулся ему в ноги: «Отец мой, я невиновен, это ошибка», а патер подумал: «Не на того напал, тут все говорят одно и то же или почти все». А Андреу: «Отец мой, я провел часть ночи с этой женщиной – это правда («Ах, всегда этот грех, Боже мой, до чего же бессильна плоть, Господи, и почему человеку не дано быть ангелом, Господи, тогда все зло бы в мире прекратилось, о Боже мой, все зло идет от шестого греха, вечно от шестого»), но потом я ушел, и она была жива, я не убивал ее, отец мой! А потом… я не знаю, что было потом, отец мой!» И патер Жуан Террикабрес, штатный священник тюрьмы на пласа дель Блат, превозмог отвращение и несколько раз похлопал по спине несчастного грешника, чтобы его утешить: «Покайся, сын мой, и Господь тебя помилует»; а Андреу говорил ему: «Но, отец мой, я не совершал этого греха!..» А тот ему: «Сын мой, нет для Господа большей печали, чем отсутствие покаяния. Ты, сын мой, согрешил; ты лишил человека жизни, не имея на это права. Ты что же, возомнил себя королем? Или судьей? Нет, сын мой… Нам, смертным, не должно убивать: это не угодно Богу». А тот, в еще большем отчаянии: «Патер, отец мой: я много в жизни грешил, много!.. Но никогда никого не убивал. Никогда, отец мой». И патер Жуан Террикабрес, штатный священник тюрьмы на пласа дель Блат, подумал: «Ну, это уже сказки про белого бычка» – и снова похлопал заключенного по спине: «Сын мой, ты ничего не добьешься отказом признать свою вину. Или ты решил, будто правосудие не знает, что делает?» Тогда Андреу перестал всхлипывать, и на несколько мгновений воцарилось молчание. Он втянул в себя сопли:

– Уходите.

– Что ты сказал, сын мой?

– Вон отсюда.

Андреу встал. К ноющей тоске в желудке прибавилась ярость, невероятная, слепая, совершенно нестерпимая.

– Ты отвергаешь милосердие Господне?

– Катитесь ко всем чертям.

Седьмой. Седьмой заключенный, оказавший сопротивление. Однако патер Террикабрес, человек железной воли, очень доходчиво убедил себя, что упрямец покамест не умер и за эти дни многое может произойти, а коли он сам не сдастся, мы еще посмотрим, кто кого. Приторная улыбка соскочила с него в камере, там он ее и оставил.

Долгое и терпеливое ожидание ни к чему не привело – увидеть донью Гайетану ему не удалось. Жестокосердная решила пренебречь послеобеденным отдыхом. Дон Рафель воспринял то, что его телескопические притязания были отвергнуты, как предательство и чувствовал себя как никогда несчастным. Безрассудное преследование вожделенной им женщины делало для него невидимыми все прочие тревоги, включая главное осложнение, которое свалилось на него с треклятого момента, когда гнусный Сетубал обнаружил дома у этого Перрамона бумаги, которые ему ни в коем случае не следовало находить. Дон Рафель был не дурак и понимал, что его репутация зависит от того, будет ли дон Херонимо Каскаль держать язык за зубами. Однако тем вечером ему казалось, что более чем тысяча подспудных угроз его удручает, что донья Гайетана не пришла после обеда к себе в спальню.

Он поставил телескоп на место. Потом встретился глазами со своим собственным взором на портрете Тремульеса, висевшем в кабинете на почетном месте, и сам себя возненавидел. В доме Массо после обеда отдыхали всегда. В этот сокровенный час слугам, не имевшим такого обыкновения, было приказано не шуметь, не болтать и не покидать прилегающего к кухне помещения. Вследствие этого звук шагов дона Рафеля, направлявшегося в сад, должно быть, показался диковинным и дерзким этим стенам, до такой степени привыкшим к строгому распорядку дня доньи Марианны. Он вышел в сад. С неба сыпал такой мелкий дождь, что даже моросью его назвать было нельзя, и, несмотря на то что стоял конец ноября, еще не похолодало. Дон Рафель любил прогуливаться по саду. В эту минуту, обернувшись к дому, он гордился тем, что ему принадлежит нечто столь прекрасное. Сад, плод трудов трех садовников, занимавшихся его благоустройством до настоящего времени, практически из ничего превратился в чудо растительной архитектуры аристократического вкуса и внушительного размера. Денег в сад дон Рафель вложил немало. Здесь ему удалось организовать четыре или пять достаточно роскошных амбигю[156], чтобы заставить тем самым избранное общество простить ему его недостаточно благородное происхождение, тоже немаловажный факт; ведь дон Рафель нередко думал: «Ну чего бы мне стоило родиться аристократом, и все бы мне давалось гораздо легче, в особенности на сердечном фронте». Пахнуло соленым морским ветерком.

С лианы винограда, разросшейся почти по всей стене дома, начинали падать багровые осенние листья. Кипарисы и лавры, у самой стены, придавали ей иную величавость. А в тенистом уголке, где росли каштаны, находилась самая лучшая земля, которую садовники использовали для обогащения почвы на центральных клумбах. Клумбы пользовались особой любовью дона Рафеля. Посреди сада бил фонтанчик с сидящим Купидоном, уши и улыбка которого несколько стерлись с течением времени. Четыре клумбы с лучшей землей, разбитые вокруг фонтанчика, ярко выделялись на фоне ансамбля, потому что в любое время года на них росло полным-полно цветов, менявшихся в зависимости от сезона: летом – первоцветы, недотроги, герани и розы; зимой – примулы, цикламены, хризантемы, каллы и календулы. Донья Марианна обожала эти цветы, с ними весь сад в целом приобретал, скажем так, совсем иной вид. И с того самого дня, когда хозяйка дома разрешила рассадить на клумбах у фонтана эти цветы, она окончательно и бесповоротно запретила домашним животным выходить в сад: «Чтобы лапы их здесь не было, Рафель. Собаки только и глядят, как бы испортить цветы. А кошки постоянно скребут землю в горшках». – «Но как же, Марианна!» – «Нет, я сказала. А „нет“ значит „нет“». Последствия этого решения de facto[157] отразились только на собаках: всем собакам, какие только ни заводились во дворце Массо, приходилось справлять свою большую и малую нужду на улице, тут уж ничего не поделаешь. Поскольку на белом свете покамест не существует людей, способных заставить кошек слушаться, они проигнорировали запрет хозяйки и ходили по саду как хотели и когда хотели, с выражением глубокого презрения к несчастному человеческому роду, представители которого не способны часами спать, вылизывать себе шкурку или же лазить по самым отвесным и захватывающим дух частям крыш. Вот потому-то Турка никогда не приглашали разделить с хозяином так часто испытываемое им чувство гордости. Вот потому-то дон Рафель и гулял под мелко моросящим дождем без Турка, который с радостью проворно и грациозно помчался бы за камешком, который бросил его честь, чтобы развеять беспокойство. Имя беспокойству было Гайетана. И с ума дона Рафеля сводило то, что теперь, когда он уже смирился с тем, чтобы всего лишь наблюдать за возлюбленной, принимая во внимание невозможность напрямую к ней подступиться, она лишает его своего далекого и молчаливого присутствия по другую сторону телескопа. «Гайетана моя, надутые губки».

Взвизгнула чайка, по-видимому выражая недовольство тем, что дождь все не прекращался, но дону Рафелю ее крик показался скорее зловещим смехом демона, потешавшегося над его бедой. Он остановился возле самой отдаленной от дома клумбы, гораздо более пышной, чем остальные три, – бывают в деле цветоводства такие неразгаданные тайны, – возле которой он обычно размещал телескоп, чтобы полюбоваться высотными облаками, планетами и звездами, а не полуодетыми баронессами. И перед глазами его встало лицо Эльвиры, «бедняжечка моя», так, без предупреждения, как частенько с ним бывало; и поскольку он был расстроен, этот мимолетный и мучительный образ пробудил в нем горькие воспоминания… Как, впрочем, и всегда, когда он думал об Эльвире, бедняжечке.

Гнездо любви, цветник изящества, уголок нежности… Была среда. Его честь прибыл на улицу Капучес, томясь желанием. Он грезил об этом мгновении весь день; в предвечерний час, следующий за послеобеденным отдыхом, донья Марианна все не могла оторваться от своих домашних забот. До тех пор, пока она не вышла из дому и не направилась в церковь Санта-Мария дель Пи читать молитву Святого Розария, дон Рафель не мог вырваться туда, где его ожидали свобода и радость, «ах, обожаемые мои среды и пятницы». Он не стал заходить в кондитерскую «Палау», чтобы купить пирожок, как он часто делал, потому что сгорал от нетерпения «наконец явиться к моей Эльвирушке и всю ее расцеловать».

Но все вышло по-другому. Когда он почуял запах крепкого табака, каким набивают трубки, как только открыл дверь в любовное гнездышко, цветник изящества, кров жаждущего любовника, он был порядком удивлен и спросил: «Эльвирушка моя возлюбленная, кто здесь был?» А она прикидывалась дурочкой: «Что ты, о ком ты, мой миленький?» А он: «Не валяй дурака, я ведь не лыком шит: кто здесь был?» А она, понимая, что притворяться бесполезно, принялась судорожно хохотать и говорить: «Ах да, конечно, ты о том, что тут табаком пахнет? Это мой дядюшка Вентура, я же тебе о нем рассказывала, правда?» А он, с каменным лицом: «Нет». – «Любовь моя, припомни, – и, ласкаясь, она расстегивала ему пуговицы сбоку на подштанниках, – я много раз тебе говорила, что дядюшка Вентура из поселка Орта, когда ездит на рынок в Барселону, заезжает со мной повидаться». А он, не препятствуя нежностям, хоть был и сердит, ведь кто откажется от того, что подали на блюдечке с золотой каемочкой: «Послушай, Эльвира, ведь мы же договорились, что этот дом для нас с тобой, только для нас с тобой». А она, приступая к ящику с инструментами его чести и умело принимаясь за дело: «Не будь дурашкой, Фелечка, что за ребячество. Ну как я дядюшке скажу: не приходи». А его честь, думая про себя: «Давай, давай, не останавливайся, Эльвирушка, так, так, ты просто королева», – все еще делал вид, что обижен, – прекрасное средство, чтобы заглушить в себе угрызения совести, и говорил: «Эльвира, Эльвира, признайся. Кто-то к тебе приходил». А Эльвира, в гневе оставляя без внимания торчащий пенис его чести и поднимаясь на ноги: «Да что ты в голову забрал, а? Что я тебе маленькая и не знаю, как мне поступать? Я пригласила дядюшку Вентуру в гости и ни у кого разрешения просить не обязана». А он, уступая в своих требованиях, беря любовницу за руку и возвращая ее куда следует: «Ну хорошо, хорошо, Эльвирушка: не сердись, девонька. Я просто так тебя люблю, что думаю…»

Доводить до конца мысль о том, что думал его честь, не понадобилось, поскольку Эльвира и дон Рафель приступили к более интересному занятию на том же месте, в крайне неудобном кресле, и она пустила в ход все свое искусство с тем, чтобы: а) заставить его выбросить из головы идею заняться этим в постели; б) дать время дядюшке Вентуре, чудесным образом превратившемуся в двух мускулистых молодых красавцев, один из которых был матросом с корабля «Мореплаватель», совершавшего рейсы на Кубу, а второй – стекольщиком из квартала Раваль, одеться, убрать белье, валявшееся в спальне, как следует заправить кровать и выпрыгнуть из окна, которое выходило в огород, где Эльвира выращивала овощи, перелезть через забор на задний двор торговца зерном, потом – в сад муниципального совета и, наконец, выйти на улицу Аржентерия, говоря: «Уф, едва не попались! И с чего он вдруг явился, ведь он по вторникам никогда не приходит?»

Нежно лаская в недрах кресла источник своих доходов, Эльвира раздумывала, как бы сообщить тем двум парням, чтобы они сегодня же вечером пришли еще раз, потому что она осталась неудовлетворенной, ненасытная, неутомимая пожирательница мужчин, сладострастная, похотливая, милая Эльвира, тайная жертва скрытой нимфомании, заставлявшей ее охотиться за каждым годным к употреблению членом и уже начинавшей подталкивать ее к неосторожным поступкам. И этим ее неосмотрительность не ограничилась. Когда он кончал, она спросила его честь: «Фелечка, а почему ты сегодня пришел, ведь сегодня вторник?» На что после быстрого и краткого, словно бы кроличьего, оргазма дон Рафель, все еще тяжело дыша, ответил: «Сегодня – среда, Эльвирушка», а она: «Да как же, сегодня – вторник», – и он раскрыл глаза и сказал: «Вот черт, так, значит, прав был прокурор: с каждым днем все рассеяннее становлюсь». Сделав это программное заявление, его честь зевнул и погрузился в сладкий сон post eiaculatio.

Сейчас, прогуливаясь по саду среди зарослей лавра в направлении сарая, в котором хранился садовый инвентарь, единственным его воспоминанием о той среде, которая оказалась вовсе не средой, было: «Ах, Эльвира, бедняжечка, какая же ты была мастерица. Эльвирушка моя, ведь в этом деле не было тебе равных, если бы ты знала, как я по тебе скучаю; я не позволю никому больше нам с тобой вредить, ни тебе, ни мне, Эльвирушка моя; пусть только попробуют». Он остановился и глубоко вздохнул. Мелко-мелко моросящий дождь проник в беспокойную вялую душу его чести.

Посыльный, которого маэстро Перрамон отправил так поспешно на поиски Нандо, доехав до Фраги, решил, что нет никакого смысла продолжать путь, раз уж ни о каком гвардейском формировании никто там и слыхом не слыхивал. Буквально следуя предписаниям статьи третьей Кодекса правил внутреннего распорядка перевозки грузов и других предметов, он вернулся в Барселону по дороге не особенно долгой, но изрядно глинистой. Ни гонец, которому было поручено доставить сообщение, ни сам Ферран Сортс не знали, что один из них был послан на поиски другого, в тот миг, когда встретились на большой дороге. Если бы Сортс-младший ехал в составе военного формирования; если бы он был на лошади; если бы на нем был мундир… Но он был в белой рубашке и сидел за столом трактира в Алькаррасе, впервые за много дней нежась на едва греющем солнышке, и что-то писал.

27 ноября 1799 года

Милый Андреу!

Тайная и неведомая мне сила способна сделать из меня писателя, а ведь я никогда еще не строчил больше трех предложений подряд на листе бумаги. Я сижу в трактире в Алькаррасе, это поселок по дороге в Сарагосу. Меня послали вперед в сопровождении одного из солдат, по приказу полковника, чтобы заняться вопросами интендантства. Основная часть формирования дает крюк через Альбатаррек и Суданель, по неизвестным мне причинам. Им лишь бы всех основательно замучить. Но благодаря этому у меня выдался свободный денек и мне удалось забыть о военной службе. Нет, нет, друг мой, избранный на пиру богов: возле меня нет той, что скрасила бы мое жалкое одиночество. Кстати! Первую пачку писем я тебе уже отправил. Я воспользовался своим недолгим пребыванием в Лериде, чтобы послать их тебе. Надеюсь, что ты будешь их читать в хронологическом порядке: таким образом, у тебя создастся представление не столь о географической стороне моего путешествия в Малагу, сколь о пути, по которому следовали мои чувства, самому важному из всех. Как же слаба и непостоянна человеческая природа!.. Ты можешь себе представить, что за все эти дни скитаний я так и не смог выбросить из головы ту молчаливую девчушку из Калафа, имя которой почти уже забыл? И думаю: сбегу-ка я из армии и попрошу у нее руки и сердца. Это я говорю, чтобы ты знал, что я тебя прекрасно понял, когда ты взглядом намекнул мне, что мадам де Флор и ее пышный бюст покорили твое сердце, а ведь я даже и не знаю, пришлось ли вам свидеться снова. Я хочу писать песни о любви, Андреу. Но для этого мне нужно, чтобы ты сочинил восемь или десять таких стихотворений, чтобы они пришлись мне очень по душе. Займись этим обязательно. Хочу, чтобы ты закончил их к тому времени, как я вернусь из Малаги. Ты можешь себе представить, что сегодня я в первый раз за много дней увидел солнце? Это солнце почти не греет, но его не скрывают ни облака, ни туманы… Только увидев его, я понял, как скучал по нему. А в Барселоне дождь все не перестает? Совсем заросли мхом крепостные стены?.. Ах, друг мой! Чего бы я не дал ради того, чтобы найти солидный предлог вернуться! И по пути заехал бы в Калаф, ты меня знаешь.

* * *

А в это самое время солидный предлог, в образе посыльного на коне, проезжал мимо трактира в Алькаррасе, где сидел Сортс-младший. И если бы не вышло так, что ни тот ни другой не знали, что находятся совсем рядом, Ферран Сортс прочел бы мольбу маэстро Перрамона: «Милый Нандо. Приезжай. Вернись. Мой сын в тюрьме», – и вскочил бы на лошадь, и скакал бы не останавливаясь, сбивая животному спину, пока в конец не извел бы нечастную скотинку. И он-то сделал бы все возможное и невозможное, нашел бы настоящих адвокатов, он бы небо и землю перевернул, он бы… Ах, если бы он знал, этот Нандо. Но вместо этого он сидел на осеннем солнышке, с графином вина, и в его печальной улыбке жила память о светловолосой девчушке из Калафа – до чего прекрасна жизнь, когда ты молод. И запоздалая синица пискнула, наверное, в отчаянии оттого, что в этот миг посыльный удалялся по большой дороге, в направлении Лериды. И синица снова запищала, на сей раз и вправду отчаянно. Только Нандо ее не понял и улыбнулся.

Дождь на заре всегда идет тише; он не хочет тревожить пробуждающийся мир и моросит ласково и неспешно. А еще говорят, что он не шумит, потому что на заре очень подходящее время для смерти; а то зачем бы было стольким людям умирать именно в этот час. На заре род людской истекает кровью.

В это промозглое утро в Муре дождь тоже шел помаленьку. Быть может, ему хотелось послушать, продолжает ли кашлять Сизет. А может, ему хотелось удостовериться, жив ли еще Сизет, потому что дождик слышал, как он сказал Галане, когда выхватил у женщины недоштопанную рубашку и прижал к груди: «Хорошо бы я умер сегодня ночью». Во всяком случае, больной долго вглядывался в темное небо за окнами, как будто его живо интересовало увидеть восход первым. Неохотно пропел петух, издалека, три раза тоскливо прогавкав, отозвалась собака, и небо очень медленно прояснилось, потому что ко Дню всех усопших верных[158] солнце уже лениво. Как только небо начало в открытую терять темно-синюю окраску и стал виден мелко моросящий дождь, Сизет отодвинулся от окна, как будто ему больно было видеть очертания предметов, как будто он не имел права ни на что смотреть в отсутствие Ремей. Он подошел к комоду и подул на комок воска, в который превратилась недавно зажженная свеча и от которой не оставалось ничего, кроме слез и света. От усилия Сизет снова закашлялся. У окна он о многом передумал; о стольких вещах, что ему даже стало страшно. Потому что сердце его наполнилось ненавистью, а к этому он не привык. Сизет всегда считал себя человеком мирным, и ремесло садовника было ему в радость, потому что его усилия, направленные на то, чтобы сажать семена, луковицы, рассаду и черенки, при содействии воды, времени, солнца и терпения всегда приносили плоды. Вплоть до того дня, пока, обезумев, он не посеял семена своей погибели. «Шлеп!» – и из-за этого ему пришлось уехать. Виной всему был «шлеп» и ослепивший Сизета мешок золота. Из-за всего этого Ремей и умерла, ее убило горе, ведь она была здорова и никогда не болела, а как стояла, так и упала, бедняжка Ремей. И Сизет снова расплакался, как плакал всю ночь, «будь проклята моя горькая судьба», и его рыдание эхом отозвалось от опустевших стен дома Перика, полностью опустевшего без Ремей. И когда эхо причитания замолкло, на Сизета снова накатил кашель, особенно яростный. Закашлявшись, он выплюнул еще кусок души и понял, что жить ему, скорее всего, оставалось недолго. И впервые эта мысль не особенно испугала его. «Кто знает, – подумал он, – может быть, я наконец сдохну еще до прихода Галаны». «Шлеп».

8

Дверь ему отворил тот же самый лакей с заносчивым видом, у которого так хорошо получалось поднимать левую бровь. Маэстро Перрамон был так же перепуган, как и накануне, хотя маркиз уже один раз его принял; первобытный страх слабого перед могущественным, копившийся веками, не мог исчезнуть за день. Несмотря на все его смятение, сухой отказ лакея его удивил.

– Но как же… ведь это дело чрезвычайной важности, вопрос жизни и смерти. Сеньор маркиз ждет меня.

– Сомневаюсь. Сеньор маркиз приказал, чтобы его ни в коем случае не беспокоили.

– Но… до которого часа?

– Часы маркизу не указ, сударь, – цыкнул лакей в ответ на эту смертельную обиду.

Маэстро Перрамон почувствовал, что остался один на свете. «Часы маркизу не указ, сударь». Не прошло и дня с момента принятия решения о назначении точной даты казни его сына, Андреу, «сын мой», а маркизу часы, выходит, не указ. Не прошло еще и дня с тех пор, как его сыну вынесли смертный приговор, а маркиз не в состоянии его принять. «Был бы здесь Нандо», – подумал он. А еще он подумал: «Что я, горемычный, еще могу поделать?»

– Вчера сеньор маркиз сказал мне, чтобы я пришел сегодня. Он сам мне так сказал.

– Ничего не могу поделать. Скорее всего, он уже забыл об этом.

– Тогда напомните ему. Это очень важно.

– Сударь…

Однако не успел лакей отпустить какое-нибудь язвительное замечание и захлопнуть дверь у него перед носом, как маэстро Перрамон выпалил наугад:

– Матеу. Пожалуйста, позвольте мне поговорить с Матеу.

Знакомое имя. Видимо, это и произвело впечатление на свирепого стража, охранявшего вход во дворец маркиза, поскольку, едва заслышав, что маэстро Перрамон справляется о Матеу, он исчез за шторами, за которыми скрывался запутанный лабиринт, ведущий в покои маркиза де Досриуса. По истечении пяти долгих и мучительных минут в вестибюль вышел заинтригованный Матеу:

– А, это вы. – Весь его интерес пропал.

– Господин Матеу… Господин маркиз…

Но Матеу покачал головой: никак невозможно. «Совершенно невозможно, понимаете?» Внезапно воспылав добрыми чувствами, он взял старика за плечо и сопроводил его в уголок возле лестницы, где стояли два стула. Он усадил капельмейстера бог знает какой часовни на один из них и сам присел рядом, с твердым намерением не терять более и минуты на то, чтобы успокоить старика, и не допустить неприятной сцены.

– Господин маркиз, – начал терпеливо объяснять Матеу, – очень занят и никоим образом не может… Ну и так далее и тому подобное, вы меня поняли, правда? – Он никак не мог объяснить маэстро Перрамону, что именно сегодня был день игр и развлечений и что он всего пятнадцать минут назад впустил девиц – Евлалию и Катерину, – чтобы они ублажали маркиза. И уж никак не мог ему сказать, что неизвестно, когда закончится этот сеанс, поскольку все зависит от того, насколько им удастся чудодейственным образом заставить полуживое мужское хозяйство маркиза воспрянуть духом. И у него не было никаких шансов дать понять маэстро, что вмешиваться в старческие оргии маркиза – самая обреченная на провал задумка во всей Барселоне. В общем, о чем тут говорить.

– Хорошо, я подожду. Столько, сколько необходимо.

– Приходите в другой день.

– Боюсь, тогда уже будет поздно.

– Мне очень жаль, поверьте.

Матеу знал, хотя говорить об этом не имело смысла: господин маркиз совершенно забыл, что обещал маэстро Перрамону похлопотать за его сына перед председателем Верховного суда. Честно сказать, он об этом забыл в ту самую минуту, когда вызвался это сделать. А сейчас его ничем нельзя было бы оторвать от созерцания того, как Катерина вертит перед ним аппетитной, круглой и ладно скроенной попкой. («Достаточно, сеньор маркиз?» – «Нет-нет, девонька; давай поверти еще, за это я тебе и плачу». – «Конечно-конечно, сеньор маркиз».) И Катерина глядела на Евлалию, как бы говоря ей: «Как же достали меня эти старые письки, не поверишь, Евлалия. Только ради денег их и терплю».

– Это вопрос жизни и смерти. Простите меня.

Во власти отчаяния, толкающего человека на безрассудные поступки, маэстро Перрамон направился к шторам. Но и Матеу, и лакей, умеющий поднимать бровь, преградили ему дорогу.

– Уходите, – сказал Матеу, по-видимому имевший привилегированное положение в сравнении с остальными слугами, – и больше сюда не возвращайтесь.

– Господин маркиз! – заорал маэстро Перрамон в глубину дворцовых залов.

В ответ страж со вздернутой бровью схватил старика за шиворот пальто и спустил с лестницы прямо на улицу Ампле, как выкидывают из дома надоедливого блохастого пса. Маэстро Перрамон приземлился в грязную лужу у входа во дворец маркиза. Проезжавшая по улице Ампле карета, запряженная парой лошадей, окончательно облила его грязью. И впервые в жизни бывший помощник капельмейстера Санта-Марии дель Пи выругался.

После обеда спокойствие, как всегда, снова воцарилось во дворце Массо. Как всегда, донья Марианна сказала, что пойдет прилечь ненадолго, и, как всегда, дон Рафель заперся у себя в кабинете под предлогом работы. Как всегда, он приготовил телескоп, и, когда уже думал, что, как всегда, ничего не сможет увидеть, сердце его подпрыгнуло, потому что за линзами аппарата, близкая и далекая, молчаливая и уже не перевернутая вверх ногами, хотя ее правый бок был левым, а левый – правым, зевая, входила в спальню донья Гайетана. От возбужденного глаза судьи ее отделяла лишь тончайшая завеса дождя. Дон Рафель навел резкость. До чего же хороша. Она сняла юбку и нечто вроде корсета. Передала одежду горничной, стоявшей сзади, и тут дон Рафель чуть не лишился чувств, поскольку, когда она сняла еще одну, тонкую и белоснежную, нижнюю юбку, ему удалось увидеть, а он так давно уже их не видел, округлые ноги баронессы. Дама снова зевнула, и дону Рафелю взмечталось преобразиться в зевок доньи Гайетаны. Прелестное видение молочно-белой кожи возлюбленной длилось лишь краткий миг: баронесса скорчила нетерпеливую гримасу, и треклятая горничная, черт ее дери («Ах, служить бы мне горничной у моей возлюбленной каждый день и каждую ночь, ну и так далее!»), подала ей халат, закрывавший до пят эти роскошные ноги, за которые он душу был готов продать. Тогда он снова вспомнил об Эльвире, бедняжечке, и впервые ему действительно стало страшно, потому что на него нахлынуло предчувствие, что он в любой момент может получить, неизвестно откуда, пропитанный ядом подзатыльник. Судья ощутил это с такой силой, что даже испугался того, что до сих пор вовсе не испытывал страха.

Дон Рафель в волнении оторвал глаз от объектива. Желание, распаленное Гайетаной, внезапно улетучилось, и он сосредоточился на биении сердца, которое колотилось не от восторга, а от ужаса. Возможно, именно поэтому под вечер того четверга в конце ноября, в День святой Фаустины[159], покровительницы больных чахоткой и продавцов посуды и кастрюль, его честь вернулся в Аудиенсию и перечитал все документы расследования и судебного заседания, а также приговор по делу мадам де Флор тщательно и внимательно. По прошествии двух часов старательных поисков он окончательно уверился, что, хотя некоторые вещи касательно этого ничтожного Перрамона и казались ему темными и необъяснимыми, никакого вреда приговоренный причинить дону Рафелю не мог, в особенности если он так и будет содержаться в строжайшем одиночном заключении. Так что остается только ждать, когда вернется спокойствие духа, а с ним и счастье, потому что жить с постоянной занозой в сердце слишком утомительно. Единственный, с кем нужно будет держать ухо востро, – Сетубал Каскальский. Если, конечно, с ним можно держать ухо востро.

Дон Рафель вернулся домой, сделав крюк в направлении пласа дель Блат, хотя дождь теперь шел гораздо сильнее. Он приказал кучеру проехать вниз по улице Аржентерия. На улице Капучес его, сидящего в экипаже, всего передернуло, но вид дон Рафель продолжал сохранять невозмутимый, словно желал показать всем соседям и подданным его королевского величества дона Карлоса, что ему нечего скрывать. Для его чести это было чем-то вроде успокоительного.

Покамест дон Рафель предавался горьким воспоминаниям, в самых недрах тюрьмы на пласа дель Блат Андреу без малейшего аппетита глядел на тарелку с так называемым супом.

– Дождь все еще льет?

– Да. Словно проклятье какое-то. Давай поешь. Хоть что-нибудь да нужно тебе покушать, парень.

– Мне осталось жить двадцать два дня.

– Не думай об этом.

– Я и не хочу об этом думать. – Молчание, почти во мраке. – Я никого не убивал!

Тюремщик закрыл окошко в деревянной двери камеры и отправился восвояси, думая про себя: «Бедный ребенок!» Он даже решил, что, быть может, все так и есть, как говорит этот юноша, и правда на его стороне. Как ни крути, а этого паренька ему было жаль. А вот к голландцу, покрывшемуся коростой и заросшему волосами, которого несколько дней назад тоже перевели в одиночное заключение, он был совершенно равнодушен, вероятно, потому, что ни слова в его речи не понимал. И еще неизвестно было, дошло ли на самом деле до этого человека, что за убийство проституток ему тоже уготовлено местечко на виселице, потому как они хоть и развратные девки, а все дети Божии.

В тот вечер Андреу снова ужинать не стал. Его нетронутую порцию отдали голландскому моряку, который сожрал ее, не задавая вопросов.

Дону Рафелю на ужин подали устриц с молодым белым, чуть игристым вином. Нельзя сказать, чтобы он был особенным любителем устриц, но время от времени было необходимо, чтобы всякая тварь во дворце Массо знала, что хозяева изволили откушать устриц. Слуги в таких делах знают толк и могут быть лучшими переносчиками новостей от одного дома к другому. В этом вопросе донья Марианна была с ним совершенно заодно. До такой степени, что ее супруг даже добился того, что она стала находить в устрицах определенный вкус.

На второе дону Рафелю подали пареную репу, которую он очень любил. Ясное дело, тарелка с очистками от репы особенного престижа никому не добавляет, но нужно же и побаловать хозяина дома, когда это почти ничего не стоит. И донья Марианна была с ним совершенно заодно, поскольку тоже обожала репу.

Переварить устриц, съеденных на ужин, не так-то просто, и дон Рафель приказал установить телескоп рядом с клумбами. Внезапно налетевший ветер разогнал тучи, и казалось, что хотя бы в самом начале ночь будет ясной. Невооруженным глазом он увидел, что дождь, ливший так долго, как следует промыл небо и звезды на нем сияли особенным блеском, будто им было необходимо, чтобы кто-нибудь вроде его чести созерцал их жадными глазами. С тем же тщанием, с каким он наставлял линзы телескопа на белоснежные телеса доньи Гайетаны, он приготовился рассматривать туманность Ориона. Уже более двух недель он не наблюдал за ней. Она совершенно не изменилась: вечно неподвижные загадочные облака, являвшиеся, по словам мудрецов, собственноличными свидетелями космического взрыва, раскрывались ему полностью, с большей щедростью, чем донья Гайетана, обнажавшая лишь часть своего тела. Было холодно, и он поежился, хотя и был в пальто. Ему пришлось поправить положение телескопа, потому что предмет его наблюдения постоянно смещался куда-то влево, словно небо пыталось скрыться от взора человека с телескопом. В те несколько мгновений, пока он настраивал телескоп, вся сидерическая система[160] дрожала вкупе с инструментом, как будто дон Рафель и Орион стали свидетелями звездного землетрясения. Когда ему наскучило глядеть на четыре блестящие точки, едва различимые при помощи его телескопа, он направил объектив в другую сторону, чтобы провести некоторое время за наблюдением Плеяд. Сколько он мог их насчитать? Семь, восемь, девять, двенадцать, двадцать… Доктор Далмасес говорил, что можно разглядеть больше пятидесяти… Дону Рафелю хватало и семи самых ярких звезд, поскольку его представление об астрономии было очень тесно связано с мифологической традицией, и таким же образом, как в Орионе ему нравилось видеть охотника, его кушак, ножны и колчан, не считая тайн туманности, в Плеядах он искал ужасающую историю преследования, которому устрашающий Орион подверг семь прекрасных нимф: Меропу, Электру, Тайгету, Майю, Алкиону, Гайетану и Эльвиру[161], бедняжечку.

Холодок того же страха, который заставил его честь под вечер отправиться в здание суда перечитывать документы, пробежал по его позвоночнику, и, возможно, из-за того, что стояла промозглая ночь, дон Рафель почувствовал себя незащищенным, конечно не до такой степени, как Андреу, лежавший на койке с открытыми глазами, глядя на темную стену перед собой, не думая о звездах и еще не понимая, что с ним происходит, но с твердой уверенностью, что он гниет заживо и что, однако, ему не дадут сгнить полностью, потому что день окончания его срока годности уже известен – двадцатое декабря, День святого Доминика[162]. Душа юноши безутешно рыдала изо всех сил, но дон Рафель не слышал этих рыданий, даже в тихом саду, среди тихих звезд.

28 ноября 1799 года

Из Кандасноса, друг мой, мир видится совсем по-другому. Чтобы доехать до этого поселка, мы на протяжении многих лье скакали по пустыне. Местный люд называет ее Монегрос. Представь себе, все там земляного цвета, и не встретишь ни дерева, ни кустика, ни травинки. Иногда попадается неприветливый низенький кустарник, вроде ежевики, весь в шипах. Хорошо еще, что дождь моросит: уж лучше пусть лошадь скачет по лужам, чем страдать от невыносимой жары или лютого холода, которые, должно быть, присущи этой местности. Поселок Кандаснос – достойное продолжение землистого пейзажа. Он такого же цвета. Даже у людей, которые в нем прозябают, землистый оттенок лица и души. Я не заметил ни единой привлекательной девчушки, но уверен, что их попрятали по домам от солдат. О жители Кандасноса, зачем же вы страшитесь, что я способен причинить девицам какое-то зло? Ведь я хочу лишь того, чтобы они меня любили! Я хочу лишь того, чтобы они провели ночь на моем ложе и стали неизгладимым воспоминанием, которое на расстоянии сделает их еще прекраснее! Я хочу лишь того, чтобы они заставили меня забыть светловолосую и молчаливую Розу из Калафа!

Спешу сообщить тебе два приятных известия, Андреу: первое и самое важное из них состоит в том, что этой ночью мне не придется спать в одной спальне с лейтенантом Касаресом. Мне выпало ночевать в одиночестве в доме, где живут трое мрачных мужчин и одна подозрительная, усатая и молчаливая женщина, которые нехотя смирились с моим присутствием, поскольку меня поселили к ним на постой всего на одну ночь. Я уверен, что на чердаке постелили постель красавице, которую от меня прячут. Когда все уснут, отправлюсь на разведку в это предполагаемое любовное гнездышко. Пятнадцатилетняя ли она? Восемнадцатилетняя? Угольно-черноволосая? Или светла, как луна? С агатовыми ли она очами? Или с очами цвета морской волны? Как же можно так жить, если сердце беспрестанно готово вырваться из груди? Хорошо еще, что жизнь лет в сто закончится!

Второе приятное известие, друг мой: я написал пьесу для гитары, она пока без названия. Это нечто вроде печального рондо, с неотвязной меланхоличной темой в фа мажоре, которую невозможно выбросить из головы ни в оригинальном ее варианте, ни в ля миноре. Я сочинил ее, пока скакал по этой проклятой пустыне Монегрос. Та мелодия, которая все время повторяется, Андреу, мне кажется достаточно интересной для того, чтобы использовать ее в одной из любовных песен, в той песне, которую я хочу посвятить своей музе из Калафа: в ней могло бы говориться о том, что… Нет-нет. Это ты, Андреу, маэстро любовного жанра, должен найти подходящие слова. Да, да, я знаю, что рождением моя музыка должна быть обязана твоим словам, но я настолько нетерпелив, что мне в голову лезут всякие глупости. Пиши мне! И пришли стихов! Поразмысли над либретто к опере! Да здравствует жизнь, любимец мой Андреу!

Моя свеча догорает. Она сомнительного желтого цвета и воняет чем-то тошнотворным. Поди-ка узнай, из чего она сделана. Мне только что послышался шум на чердаке: скрипят половицы. Если это не крысы, то, должно быть, девственница, обитающая здесь. Я отправляюсь на поиски нежных успокоительных объятий. Пожелай мне удачи, любимец Фортуны!

Твой друг Нандо

9

После двадцать восьмого ноября Барселона устроила себе несколько ясных дней. Она распорядилась разогнать тучки в небе, распростертом над ней, и солнце, уже весьма ослабевшее к этому времени года, снова получило возможность свободно по нему передвигаться, дотягиваясь лучами до самых недосягаемых уголков и превращая вечную уличную грязь в маленькие твердые скульптуры в форме дна лужи или отпечатков колес телеги, оставленных посреди улицы. Люди снова стали выходить на улицу, ошалев от такой благодати, и от одного квартала к другому разносились радостные удары молота кузнеца, кующего ножи возле Портаферрисс, или стук горшков гончара, расположившегося возле церкви Сан-Север. Улица Формаджерия[163] вновь запахла сыром, а на улице Видрьерия[164] начало раздаваться привычное дребезжание. Улицы Сомбререрс[165] и Фласадерс[166] снова стали казаться многолюднее от разговоров, и молчание, которым дождь наполнил аристократическую и окаменелую улицу Монткада, нарушилось скрипением карет и болтовней прохожих, желающих поразвлечься. Барселона набиралась сил, словно провела все дождливые недели без движения, а теперь всем хотелось наверстать упущенные дни вынужденного застоя.

С ясной погодой наступили холода. Казалось, они терпеливо ждали, когда закончатся осенние ливни, чтобы наконец прийти. Люди достали из ларей и сундуков одежду потеплее и, сами того не замечая, начали ходить несколько сгорбившись, как будто это спасало от холода. И жизнь продолжалась в привычном темпе: в порту разгружали товары, крестьяне приезжали в Барселону и уезжали обратно, продавцы со складов зерна шугали крыс и обслуживали заказчиков, фабрики индийских тканей готовили товар к лету, нищие занимали свои любимые уголки у входа в церкви или возле таверны «Рока» на улице Петричоль, где готовили фидеуа[167], прекрасное место; адвокаты и судебные поверенные затевали тяжбы, а доктора были всегда готовы уморить больного, раз уж пришла ему пора отправиться в мир иной. Тысяча городских колоколов возносили Небу молитву Святого Розария, славили Бога и напоминали простым смертным о расписании церковных служб и каждодневных дел. И каноник Пужалс, при звуке колокола Кафедрального собора, который прозвали Томасой (три удара, тишина, два удара, тишина, три удара – значит, хоронят женщину), почувствовал себя счастливым, потому что ему наконец удалось разумно распределить места на скамьях и в креслах ко дню новогоднего молебна в честь наступления нового века. «Разумное распределение» вовсе не означало, что все останутся довольны, поскольку францисканские монахини из квартала Раваль уже были несколько на взводе, как и служащие, находившиеся под началом генерал-капитана, которые вообразили себе, «будто я должен разместить в соборе всю армию». И советник Далмау из городской ратуши раскричался: это канонику было труднее снести, чем он, интересно, виноват, если в центральном нефе Кафедрального собора больше никто не может уместиться. И да, разумеется, когда все праздники закончатся, все, кому не лень, захотят увешаться медалями за то, как распрекрасно все было организовано, потому что такова человеческая природа; и в первую очередь господин епископ. А если, боже сохрани, что-нибудь пойдет не так (скажем, если каноник Касканте или сам господин епископ запутается в новом облачении и запнется, или рухнет колокол, или не хватит ладана, или облаток на всех недостанет, или праздничные сутаны служек окажутся изъеденными молью и придется брать другие напрокат в церкви Санта-Мария дель Мар или, о ужас, даже обратиться в церковь Санта-Мария дель Пи), тогда все начнут отмахиваться и говорить: «Ах, это виноват каноник Пужалс, это его ответственность». В общем, жизнь шла гладко, без сучка и задоринки. Андреу Перрамон, еще больше прогнивший изнутри и покрывшийся коростами снаружи, получил уведомление от своего наипредприимчивейшего адвоката, что ничего больше предпринять невозможно. («Но я ее не убивал».) Что больше некуда обращаться с апелляциями и подавать прошения о помиловании («Но ведь меня не за что миловать! Я ее не убивал!»)… потому что власти непоколебимы. («Я с ума сойду: я же ни в чем не виноват!») К тому же необходимо добавить, что подзащитный практически ничем, если не сказать совсем ничем, не помог своему адвокату. («Катитесь ко всем чертям».) В общем, в Барселоне ничего особенного не происходило. Все шло своим чередом, как течет грязная вода, а она действительно текла по улице Риера де Сан-Микель[168] по направлению к бульвару Рамбла, напоминая жителям Барселоны о столь многих дождливых неделях.

И вот снова пошел дождь. Произошло это в День святой Люции[169], который в тысяча семьсот девяносто девятом году приходился на пятницу. Дождь вернулся как старый друг, не спрашивая разрешения, ближе к вечеру, как раз когда донья Марианна очень доходчиво объясняла мужу: «Нет-нет-нет, и это мое последнее слово».

– Не понимаю, почему тебе не хочется идти на этот ужин.

– Потому что мне полковник Кобос совершенно безразличен, к тому же в эти дни в братстве у нас работы невпроворот. И я тебя уже предупреждала, это мое Последнее Слово!

– «Работы невпроворот»…

– Вот именно, мой драгоценный: работы невпроворот. Просто тебе всегда было неприятно, что Я Имею Такое Влияние в Братстве Крови.

– Напротив, я полностью это одобряю, Марианна. На самом деле… – Дон Рафель не знал, как ей сказать, что это сочетание казалось ему превосходным: он, по долгу службы, отправлял людей на виселицу, а донья Марианна, по зову благочестия, утешала их в последние минуты. Великолепное сочетание. Жаль, что женщины не могли занимать главенствующую роль среди утешителей… – Но у меня в голове не укладывается, что ты не можешь уделить несколько часов…

– В другой день, возможно, и смогу. Но в следующий четверг… это невозможно, Рафель. И ты прекрасно это знаешь.

– Я не могу не пойти на ужин, – сказал он, вставая с места и направляясь к окну. – Вот дьявол, опять дождь пошел.

– Тогда ступай один. Я должна исполнить свой долг перед братством.

Дон Рафель смотрел, как идет дождь. По его коже пробежал неприятный холодок, и он не затруднил себя ответом. С первыми каплями дождя перед ним снова предстало лицо Эльвиры, а с ним – и страх, с каждым разом все больше его обессиливавший. Дон Рафель сделал над собой усилие, чтобы вернуться к разговору. Он рассерженно запыхтел. Ему было совершенно безразлично, будет ли его сопровождать супруга. Напротив, без нее он мог более свободно и безнаказанно предаваться грезам о чужих женах. Но его невероятно раздражало, что она ему противоречит. На ужин он пойдет один, это было предельно ясно, поскольку во всем, что было связано с домашним укладом, донья Марианна имела право не только на Последнее, но и на Единственное Слово. И прощальный ужин полковника Кобоса, каким бы адъютантом он ни приходился его высокопревосходительству генерал-капитану, какое бы новое назначение ни ожидало его при дворе, какие бы добрые воспоминания ни было необходимо запечатлеть в его тупом армейском мозгу на случай, если когда-либо придется просить его об одолжении, она, столько боровшаяся за свое положение в братстве Крови, в ночь бдения о заключенном, в последние часы перед его казнью, не могла ходить по банкетам и заниматься глупостями. Ее уделом был пир смерти.

– И довожу до твоего сведения, что через час я должна быть в тюрьме.

– Ты? – чуть не расхохотался его честь.

– Посетить больного и заключенного в темницу, – продекламировала супруга. – Пятое дело милосердия[170]. Иногда мне кажется, что тебя в детстве мало учили катехизису[171]. – Она наставила на него обвинительный палец. – А в следующий четверг, сколько бы ты ни пытался этому помешать при помощи абсолютно несвоевременного ужина, Я Обязательно Исполню Седьмое Дело Милосердия.

– Седьмое? – замешкался дон Рафель. – Которое из них седьмое?

Однако донья Марианна, глубоко оскорбленная его невежеством, «какое варварство, господи боже ты мой», развернулась, вышла из гостиной и направилась к себе в комнату, следуя обычным маршрутом, который использовала для того, чтобы продемонстрировать, что ее обидели.

Тюремщик почесал неровно выбритую щеку и посмотрел на юношу, раскрыв рот, как будто хотел что-то сказать, но не решался. Потом запер решетку на двери камеры и удалился вглубь темного коридора при колеблющемся свете свечи. Он служил в тюрьме много лет, и такое близкое соприкосновение со смертью сделало его ко многому очень чувствительным, хотя он и состарился, и здоровье его хромало. Страсть к жизни, вкупе с любовью, представлялась ему одной из самых нелепых человеческих страстей. И ненависть. Ненависть тоже трудно было понять. Будучи доморощенным философом, он не переставал удивляться тому, сколько на свете усталых больных стариков, которые все усилия прилагают к тому, чтобы поскорее умереть, но ничего у них не выходит, и они все живут да живут, что ни делай. Помимо этих помешанных на смерти, его также изумляли многие его подопечные, которые, хоть и живут хуже крыс, не сдаются; и предпочитают эту вонючую, гнилую, никуда не годную и разбитую жизнь ставящей все на места смерти. Но самое глубокое впечатление производили на него случаи, подобные тому, который произошел с этим юношей… Когда люди в самом расцвете сил по решению власть имущих внезапно превращались в ходячих мертвецов, обездвиженных и гниющих. Старик доковылял до угла, в котором проводил большую часть времени, где стоял его стол, за которым он ел, постоянно делая над собой усилие, чтобы ни о чем не думать по-настоящему, потому что терпеть такую отвратительную жизнь очень тяжко.

В тот День святой Люции, покровительницы слепых, ему вздумалось спросить у Перрамона: «Послушай, послушай, так ты убил ее или нет?» И Андреу вместо ответа выблевал всю пареную репу, которую в тот момент ел, прямо на тарелку, гадость какая, и, вытирая губы рукавом рубашки, посмотрел на тюремщика таким жутким взглядом, что тот тысячу раз пожалел, что задал этот вопрос.

Вот почему, когда кругленький, краснолицый, жизнерадостный бессменный советник братства Крови из прихода Санта-Мария дель Пи, патер Пере Чикарт, явился в его владения, старик похолодел от ужаса. Он всегда узнавал об участи своих подопечных по косвенным признакам: если до заключенного никому не было дела, значит ему суждено гнить в этих стенах до тех пор, пока смерть не сподобится сделать ему одолжение и забрать его; появление дежурного офицера указывало на скорое освобождение; но если к ним заявлялся кругленький, жизнерадостный, краснолицый отец Чикарт, это означало, что вслед за ним примчатся хищные куницы из братства Крови. Дурной знак. Видно, какой-то плотник уже сколачивает эшафот на площади перед зданием церкви Санта-Мария дель Пи. Тюремщик даже и догадываться не мог о том, что бессменному советнику братства Крови, патеру Пере Чикарту, пришлось сражаться, аки тигру, с самой супругой председателя Верховного суда, «да поможет нам Господь держаться от него подальше». Вышло так, что этой даме, руководимой неправильно понятым благочестием, втемяшилось в голову взять на себя роль, отведенную мужчинам, и быть с приговоренным к смертной казни в решающий момент, а дело это тонкое и, даже если ты много раз брал на себя эту ответственность, всегда непростое, «и это я не для красного словца говорю». К тому же предоставление духовного утешения является прерогативой бессменного советника, и все тут (четвертый Протокол второго свода правил братства). Донье Марианне, одним из сокровенных желаний которой было поближе подобраться к висельникам, пришлось довольствоваться туманным обещанием пересмотреть устав в будущем, как несколько дней назад дал ей слово поступить сам председатель братства. И поскольку в конце концов она отступилась от идеи воспользоваться влиянием своего мужа, ей было предоставлено почетное право возглавить шествие в день казни, хоть она и женщина. Это тебе не шутки. И кто остался недоволен, тому никак не угодишь, особенно если принять во внимание, что донья Марианна к этому дню приготовила новое облачение, специально для дам, на котором крест был вышит не на рукаве, а на груди. «И я уверена, мужчины вскоре начнут нам подражать. Только представьте себе тридцать членов братства, шествующих с алыми крестами на груди, какое зрелище».

Тюремщик довел упитанного священнослужителя до камеры и остановился как вкопанный у двери, как будто ему было совестно оставлять Андреу один на один с этим стервятником в образе рубахи-парня.

– Смирись, сын мой. Нам следует предать себя в руки Всевышнего, пока еще есть время обрести вечное блаженство. – И он положил заключенному руку на плечо.

Андреу не удосужился встать.

– Я ее не убивал. Я хочу повидаться с отцом… Почему мне не дают повидаться с отцом?

– Сейчас настало время искупить свои грехи, сын мой.

– Катитесь ко всем чертям.

– Что ты сказал, сын мой?

– Я сказал, можете катиться ко всем чертям. Я хочу только одного: чтобы кто-нибудь спас меня.

И тут, в это самое время, когда в камере происходила сия душеспасительная беседа, а тюремщик под покровом темноты стоял на страже у гнилой двери, затхлый и вечно темный уголок неожиданно осветила лампадка, за которой тяжело дышал отец Жуан Террикабрес (штатный священник тюрьмы на пласа дель Блат, двадцать лет на посту, пятьдесят семь приговоренных к смерти в послужном списке, и только шестерых он не смог уломать, «а этот Перрамон слишком уж упрям, на мой вкус»). Патер Жуан Террикабрес, обуянный библейским праведным гневом чистейшей пробы, не мог скрыть своего состояния даже от жалкого тюремщика.

– Это что же, отец Чикарт из братства Крови? – указал он на дверь камеры Андреу.

– Да, патер.

– Как же ты посмел его впустить?

– Патер… Откуда же мне было знать… Если начальник тюрьмы разрешил…

– Тоже мне начальник, начальник… С него и взятки гладки, всегда творит, что ему заблагорассудится.

– Откуда же мне было знать, патер…

– «Откуда тебе было знать»?.. А кто в тюрьме священник? На ком лежит ответственность за предоставление духовного утешения в этих четырех стенах? А?

Отец Жуан Террикабрес сделал над собой усилие, чтобы успокоиться. Он снова указал на дверь и расплылся в свирепой улыбке.

– Отец Чикарт? – повторил он.

– Да, патер.

– Совсем очумели. Теперь уже и предупреждать заранее перестали. Видимо, решили, что в тюрьме они хозяева… – Он все больше распалялся от своей собственной тирады. – И если никто их не остановит…

Тут отец Террикабрес вгляделся в ничего не выражающее лицо тюремщика и подумал: «А перед тобой-то я зачем воздух сотрясаю?» Он резко развернулся на сто восемьдесят градусов и удалился прочь в другой конец коридора, унося с собой светильник, обиду и поток ругательств, вызванных вторжением на его территорию, а тюремщик снова занял свое место у двери. Он не хотел себе признаться, ничуточки, что от известия о скорой панихиде у него защипало в душе, да и в глазах тоже. А может быть, состоится и сразу две панихиды: он слышал, как охранники толковали, будто бы у укокошившего шлюх голландца Ганса тоже дела из рук вон плохи.

Он услышал шорох у входа в камеру. Открылось окошко в центре двери. Андреу разглядел какой-то свет, но вместо усталого взгляда тюремщика встретил чужие беспокойные глаза.

– Ничего не вижу, – донесся до него пронзительный и недовольный голос.

Глаза исчезли, и окошко с сухим треском закрылось. Андреу услышал, как в замке повернулся ключ, и тюремщик подошел со своим тусклым светильником к зарешеченной двери.

– Ты уж не обессудь, парень, – сказал он.

И, отойдя в сторону, поднял вверх свечу и просунул ее сквозь прутья решетки, чтобы свет падал на заключенного. Тот привстал и с надеждой заморгал. По ту сторону прутьев две дамы в черном уставились на него и в течение некоторого времени смотрели так пристально, что даже рты раскрыли.

– Молоденький… – сказала одна, не сводя глаз с Андреу.

– Да. Совсем еще юноша, – прошептала другая, глотая слюну.

Андреу поглядел на них, потом на тюремщика, и когда он уже собирался спросить: «Эти дамы пришли мне помочь?» – тюремщик снова высунул из камеры руку со свечой:

– Достаточно, сударыни. Мы не можем дольше здесь находиться.

Он закрыл деревянную дверь, ничего больше не объясняя. Женщины замерли, с какой-то страстной жадностью вдыхая тюремный воздух. Донья Марианна позволила, чтобы вонь, сущность которой составляли сырость, тьма, грязь, дурно прогоревший воск, нищета, крысы, гнилая солома, пот и моча, пролитое семя, страх и холод, понемногу проникала внутрь ее. Поначалу, проходя по коридору, она поневоле вцепилась в донью Розалию: прогорклый запах был настолько силен, что ее чуть не вырвало. Но потом она к нему приспособилась, как привыкала к нему всякий раз, когда наносила подобные визиты заключенным. К тому же ей ни за что на свете не хотелось бы обнаружить слабость перед доньей Розалией. Что бы она подумала. Что бы она сказала. Понемногу она сжилась с этим зловонием и теперь, у закрытых дверей камеры, отдавалась этой бесконечной обездоленности, «господи боже ты мой», и вдыхала глубже, мысленно сохраняя образ этого молоденького юноши, прекрасно сложенного, полного жизни, который через восемь дней, Пресвятая Дева Мария, будет мертвее камня, бедный ребенок. Удостоверившись, что эта ужасная картина, которая впоследствии так пригодится ей для молитвенного опыта, хорошенько запечатлелась в ее памяти, донья Марианна, которой, по старшинству в рамках братства, надлежало руководить происходящим, порылась у себя в сумочке и достала монету.

– Это тебе. Ты заслужил, – сухо сказала она, кладя ее в протянутую руку старика.

– Спасибо, сударыня.

– Теперь к немцу.

– Он голландец, сударыня.

– Да кто бы он ни был. Его ведь Гансом зовут?

– Да, сударыня. Но видеть вам его нельзя. Он неприятен.

Донья Марианна снова раскрыла сумочку. Теперь она вынула сразу две монеты. Тюремщик нашел, что это повод задуматься, и она это заметила.

– Чем же он неприятен?

– Он как… как дикий зверь. Весь в грязи. Раздетый ходит…

Холодка, пробежавшего по позвоночнику обеих дам, не заметил никто, кроме них самих, каждой по отдельности. Донья Розалия ограничилась тем, что добавила еще две монеты в колеблющуюся руку тюремщика.

– Хорошо, сударыни… Пожалуйте сюда.

Они прошли через весь коридор до другого угла, в котором тоже царила полная тьма. По произведении тех же самых манипуляций с дверями и свечами дамы из братства Крови узрели сгусток плоти и длинных русых волос знаменитого Ганса, который, смекнув о характере их посещения, немедленно раздвинул ноги, чтобы с гордостью продемонстрировать нечто способное оскорбить их чувства, покамест бормотал на даже ему самому непонятном голландском языке: «Ну, идите же, милашки, раз уж вам так приспичило, потрусь я об ваши щели, если он еще способен встать». И когда он принялся дрочить, чтобы перейти от слов к делу, тюремщик подумал: «Пора тебе, парень, на покой, а то потом всю ночь мне спать не дашь своими криками» – и отодвинул свечу подальше. Обе дамы, стоявшие в коридоре как вкопанные, долго не могли прийти в себя. Их глаза ярко блестели в тусклом свете свечи.

– Будьте любезны, сударыни…

Любезные сударыни последовали за ним, не говоря ни слова против. Непристойные жесты иностранца мешались в голове доньи Марианны с потерянным взглядом юноши, который, бедняга, производил впечатление человека гораздо более воспитанного, и она решила, что действительно так оно и есть: творить дела милосердия, как учит Святая Матушка-Церковь, иногда стоит невероятного труда. К вящей славе Божией.

Послеобеденный отдых принес сплошные разочарования: ни донья Гайетана не соблаговолила зайти в спальню и раздеться в поле зрения сгорающего от нетерпения телескопа почтенного судьи, ни лицо Эльвиры (то плачущее, то улыбчивое, то глядящее на него перепуганными, полными ужаса глазами) не перестало преследовать дона Рафеля, в самом сердце которого поселился червь, начинавший его грызть. Дон Рафель устроился у себя за столом, без особого желания чем-либо заниматься, и приготовился провести еще один скучный вечер, «Эльвирушка, ведь ты была моей». Он поглядел на свой портрет и грустно усмехнулся. Портрет был хорош, прекрасно выполнен; Тремульес – талантливый художник; но властолюбивый и надменный дон Рафель с того холста, с насмешливой искрой в глазах… с каждым днем все более отдалялся от него нынешнего. У дона Рафеля была власть, связи, богатство; ему завидовали. Однако он был колоссом на глиняных ногах, потому что доступ к власти с первого же дня ознаменовался появлением вереницы врагов, которые скрывались за улыбками и поклонами в длинных коридорах здания суда. А он, с заносчивым презрением, с каким недавно разбогатевший человек смотрит на таких же бедняков, каким он был вчера, сам помог укрепить эту неприязнь. И как всегда, над ним висела угроза того, что губернатор решит от него избавиться: «Ведь он, скорее всего, весьма заинтересован в том, чтобы я не продержался на своем посту дольше, чем он». Впрочем, все это ничего не значило по сравнению с новой угрозой. Дон Рафель уже несколько дней задыхался от страха, думая: «Когда же, Господи, уже повесят этого Перрамона и я смогу снова попытаться жить спокойно?» И эта мысль не оставляла его уже давно и превращалась в маниакальную навязчивую идею, которая угрожала разрушить его сладкие мечты о недоступной донье Гайетане. В глубине души он думал и о том, «когда же Сетубал позволит мне жить спокойно. Какая же мука – жизнь, Господи Боже мой».

Дон Рафель вздохнул и взял в руки «Трактат об основах наблюдения за небесными телами» Далмасеса. Книга раскрылась на страницах, где говорилось о созвездии Орион. Уже несколько дней этот фолиант был постоянным его спутником, поскольку последние ночи под тихим небом он провел в саду, возле цветущей клумбы, исследуя тайны неба, как будто оно было его возлюбленной доньей Гайетаной, прогуливаясь по соседству от бедняжек Плеяд, вечных беглянок, и их защитника Тельца. Он много времени провел, созерцая звезду Альдебаран, словно пытаясь выведать у нее какую-то тайну. Его честь с большим интересом прочел рассуждения Далмасеса об открытиях Мессье[172], охотника за кометами, обнаружившего странный, неподвижный и не поддающийся объяснению объект возле дзеты Тельца[173]. Не зная толком, что с ним делать, астроном дал ему не особенно лирическое название М-1. Дону Рафелю, с его рудиментарным телескопом, казалось, что этот удивительный объект, эта неведомая туманность, имеет форму пятна или же, в зависимости от того, как на него смотришь, краба. Как же могло случиться, что на небе существует такое невероятное количество причудливых сочетаний, о которых сложено столько бесконечных рассказов, доступных лишь избранным? В этом дон Рафель не имел достаточно глубокой профессиональной подготовки, но долгие часы, проведенные на садовой клумбе за наблюдениями, обострили его воображение, и он был уже способен видеть звездные скопления без посторонней помощи. И этим дело не ограничивалось: ему удавалось обогатить их своими собственными историями. Он все еще искал, в созвездии Близнецы или Змееносец, пытливо всматривающиеся в него темные глаза, пристальный взгляд Эльвиры, которого он так никогда до конца и не понял.

Нередко в объяснениях Далмасеса ему казалось интересным только то, что давало простор полету его воображения. Выходит, невооруженным глазом можно разглядеть сто двадцать пять звезд в созвездии Орион? Он насчитал сто шестьдесят. Выходит, Бетельгейзе – красная звезда, а Ригель и Беллатрикс-воительница – бело-голубые? Да. Ну так что же? Такие же бело-голубые и три сестры на кушаке Охотника. Доктор Далмасес утверждал, что Гершель считает, что Альнилам, эпсилон Ориона, – одинокая гигантская звезда; однако две ее спутницы, Минтака и Альнитак, – не те, за кого себя выдают: это двойные звезды. Однако же он, при помощи своего оборудования, не сумел в этом удостовериться. А о многом другом не подозревали ни дон Рафель, ни доктор Далмасес, ни Гершель, ни Мессье: как, например, о том, что Орион действительно является определенной частью звездного неба, а не только представляет собой в перспективе иллюзию созвездия и находится на расстоянии 1300 световых лет от сада дона Рафеля; исключение составляет Ибт-аль-джауза, «Подмышка великана». Альфа Ориона, или Бетельгейзе, красный гигант, – переменная звезда, навечно вставшая на пути от клумбы в саду дона Рафеля с укоренившимися на ней бегониями ко всем остальным звездам созвездия. Дон Рафель не знал, что до звезды Ибт-аль-джауза всего лишь 460 световых лет, как говорится, рукой подать. Как и того, что через полтора века Амбарцумян[174] определит, что возраст трапеции туманности Меча Ориона[175] составляет всего лишь четыреста тысяч лет. На все это его чести было начхать. Он предпочитал предаваться полету фантазии и думать о судьбе великолепного Ориона, который получил от отца своего Посейдона дар ходить по волнам, как по земле. У дона Рафеля голова шла кругом от разнообразия легенд о жизни храброго охотника. Но все они были великолепны. В них говорилось, что юношу полюбила Эос, Аврора, богиня зари (когда Орион восходит на востоке, он покоится в объятиях зари), и Артемида, в приступе ревности, приказала скорпиону ужалить и убить его. Вот почему силуэты скорпиона и охотника навечно отпечатались на небе. И все-таки больше всего дон Рафель любил другую легенду: Орион, благородный и прекрасный охотник, которого сопровождает пес Сириус, гонится за своими жертвами, Плеядами, и тут на него нападает Телец. Он защищается чем-то вроде дубинки, идущей от мю и ню Ориона к северу. Так вот: Артемида, сестра Аполлона, девственная и строгая, вечно юная богиня целомудрия, ослепительная и жестокая Артемида влюбляется в неотразимого охотника Ориона, и Аполлон, возмущенный слабостью сестры, приглашает ее посостязаться с ним в стрельбе из лука. «Видишь вон ту точку на горизонте? – говорит он ей. – Бьюсь об заклад, что ты в нее не попадешь». Артемида прицеливается, стреляет и попадает. А была это голова возлюбленного ею Ориона: он умирает и навсегда восходит на небо. С каким наслаждением дон Рафель воображал плач Артемиды, узнавшей, что любимый убит ее собственной рукой! Эти рыдания могли сравниться лишь с плачем Орфея, потерявшего Эвридику («Che farò senza Euridice!..»[176] – поют у Herr Glück[177]), или исступленной Ариадны, когда, проснувшись рано утром у моря, она понимает, что Тезей ее покинул. «Ах, эти сказки о любви», – думал дон Рафель. От них его сердце таяло, и с этим он ничего не мог поделать. И все они ему нравились: ведь версии трагической истории об Орионе этим не ограничивались. Еще в одной прелестной легенде говорилось о том, что это Орион преследовал вечную деву Артемиду и та, в порыве гнева, велела скорпиону его ужалить и убить. «О жестокая Артемида, Гайетана моя, всегда далекая и видимая только в телескоп!»

Дон Рафель так резко захлопнул книгу, что его вздох застрял между страниц. «Как восхитительно было бы жить спокойно, – подумал он. – Какое блаженство проснуться и слушать одно только пение птиц, в ожидании обильной трапезы. Какое блаженство спать ночью… Какое блаженство жить в мире, где все женщины тебе доступны, Гайетана моя. Какое блаженство никогда больше не думать ни об Эльвире, ни о Сетубале». Но жизнь его была построена по-другому. Дону Рафелю Массо-и-Пужадесу, председателю Королевской аудиенсии провинции Барселона, причитались почести, большие деньги, зависть, отравленные улыбки, платежи, приветствия, прошения о помощи, пожелания начальства, которые на деле являются приказами, подозрения в том, что он может потерять должность, которая всегда висит на волоске, шепотки, скука (как долго длятся вечера без Эльвиры, и до чего он всегда ненавидел салонные игры), одиночество, одиночество и еще раз одиночество. И до какой-то степени ощущение сиротства. И понимание, что он вполне умело достиг того, чтобы ему завидовали больше, чем кому-либо другому в Барселоне, но и клеветали на него больше, чем на всех остальных. И скорее всего, ненавидели тоже больше всех, за исключением генерал-капитана. Хотя это он только предполагал.

Судья встал со стула. От всех этих черных мыслей у него шла кругом голова. «Всю ночь сегодня проведу в саду, – подумал он, забыв о погоде. – Снова отправлюсь в путешествие по небу, как вчера и позавчера». Он подошел к окну и отодвинул тюлевую занавеску. Опять шел дождь, и небо стыдливо укрывалось до самых бровей простынями облаков.

– Черт его дери, – сказал его честь.

Фрага, 13 декабря 1799 года

Никогда не знаешь, как повернется жизнь, Андреу! Сегодня, две недели спустя после приключившегося со мной происшествия, я наконец могу сказать, что начинаю чувствовать себя сносно. Воображаю, какую удивленную мину ты состроишь, читая эти строки. Фрага? Происшествие? Постараюсь рассказать тебе все по порядку. В двух словах, коротко и ясно: я мученик любви. Если угодно, исцеленный мученик любви… Ты не запамятовал то последнее письмо, которое я тебе отправил? Я его написал в Кандасносе. Ох уж этот Кандаснос! Помнишь, я рассказывал, что, как только все заснут, я собирался залезть на чердак в поисках живущей в доме очаровательной незнакомки? Так вот: на мое несчастье, так я и поступил. Тут начались мои беды. Но разве можно было это предвидеть? У меня хватило терпения дождаться, пока все в доме уснули. При тусклом свете своей свечки я вышел в сени, или нечто вроде того, к подножию лестницы, ведущей на чердак. В тех краях все сделано либо из камня, либо из глины, потому что деревья там не растут. Это я к тому, что даже лестница на чердак была не деревянная. А потому она даже не заскрипела и никого не потревожила: я двигался тише, чем тени, о боги! Дверь на чердак была едва прикрыта. Я отворил ее и в глубине, в свете свечи, подобной моей, увидел девушку… сколько я дал бы ей лет? Пятнадцать? Да, пятнадцать. Со смуглой и нежной кожей, с черными, кудрявыми, короткими волосами; все лицо в веснушках, но взгляд живой и вид свежий, как у розы, умытой росой. Все это я разглядел, Андреу, в одно мгновение. Но мне этого хватило, чтобы запечатлеть образ, которым я смогу впоследствии любоваться; этим я и занимаюсь, друг мой: сочинительством. Теперь уже никто, даже сама смерть, не сможет вырвать у меня это чудесное воспоминание о смуглой красавице из Кандасноса. Ты можешь себе представить, что на несколько мгновений я вообразил, что она, безымянная смуглая девственница, ждет меня? Что глаза ее так блестят от жажды увидеть мужчину, остановившегося с ней под одной крышей, голос которого она слыхала, а может быть, и не только голос, но и несколько пьес, сыгранных им на гитаре? Сколько чувств, Андреу, может уместиться в одно мгновение жизни! Я бы даже сказал, что, если эта таинственная незнакомка глядела на дверь в ожидании другого возлюбленного или матери со стаканом молока, мне это не важно: мой любовный роман целую вечность пребудет со мной, и этим я счастлив в полной мере.

Однако за счастье приходится платить, друг мой Андреу. Только я собирался открыть рот, чтобы сказать ей: «Здравствуй, милая Пенелопа, как тебя звать?» – как услышал сзади себя шорох. Обернуться я не успел: тысяча разъяренных рук, как будто в меня вцепилось чудовище, напавшее на Лаокоона, вкупе с оскорблениями, пинками, щипками и сопением, кубарем спустили меня с лестницы. Караулили они меня, не смыкая глаз? Или услышали случайно? Было ли все подстроено нарочно? Этого я никогда не узнаю. Но приземлился я у подножия лестницы с двумя сломанными ребрами, трещиной в кости предплечья, растоптанным достоинством, весь в синяках и с распухшим от ударов лицом. Я провел (будучи бравым военным) бессонную ночь, не прося никого о помощи. Наутро за мной явился мой денщик и, узрев мой жалкий вид, настоял на том, чтобы меня с ног до головы осмотрел врач. Тот вскоре пришел к выводу, что в таком состоянии продолжать поход я не могу, и отправил меня обратно во Фрагу выздоравливать. Для полковника, к его чести, не предоставило ни малейшего затруднения признать, что поскользнуться и скатиться таким образом с лестницы, без посторонней помощи, – плод чрезвычайного невезения, но что поделать, такова жизнь. Никто не стал ничего расследовать; никто не потребовал объяснений; никто никому не скорчил кислую мину; никто не заинтересовался ни тем, насколько крутая это лестница, ни сколько там ступеней. Превосходно. А я и довольнешенек, поскольку уносил с собой секрет прекрасной смуглянки с сияющим взглядом, веснушками и кудряшками.

Вот и все, Андреу. Уже две недели я выздоравливаю от ударов любви. Мой лечащий врач, которого я вижу каждые два-три дня, говорит, что скоро буду как новенький. А когда совсем поправлюсь, я должен буду явиться в Лериду, чтобы узнать, как мной распорядятся. У меня странное чувство, совершенно не типичное для человека, служащего в армии, что за мной совсем никто не следит. То есть если бы вдруг кто-нибудь меня хватился, то едва ли смог бы меня отыскать, меня как будто нет на свете. Никто не знает, где я. А те, кто это знает, добрые люди, под чьим кровом я живу, не испытывают ни малейшего любопытства касательно моих приключений. Теперь об этом будешь знать еще и ты: я во Фраге, Андреу, и из окна дома, где я снял комнату за гроши, открывается вид на туман и на облака. Сказывал ли я тебе, что дождь снова льет не переставая? Ко мне ходит один только врач, молчаливый, но разумный. В этом доме, на мое счастье, нет ни одной влюбчивой девушки. Чтобы убить время, я много сочиняю музыку и думаю о безымянной смуглой Пенелопе и о моей, с каждым днем все более нераздельно мне принадлежащей, светловолосой Розе, дочери тумана из Калафа. Будь счастлив, Андреу, и влюбляйся.

Твой друг Нандо

* * *

Наутро, по прошествии ночи, наступившей на исходе Дня всех усопших, Галана, съежившись под мешком, который взяла, чтобы укрыться от дождя, шла в дом Перика в то же время, что и обычно, и думала, как-то он провел ночь, бедный, горемычный сеньор Сизет; видно, любил он ее, свою сеньору. Галана ему говорила, что эту первую ночь лучше бы было ему провести вне дома, у кого угодно, но он уперся, нет, и все тут, и предпочел остаться у себя, в бдении, в память о Ремей, которую всего несколько часов назад унесли на кладбище, что раскинулось там, на холме, когда в доме, в углах и у стен, оставалось еще немного тепла Ремей. Даже рубашку, которую сеньора не доштопала, сеньор Сизет трогать не велел. «Сам разберется, – подумала Галана, – но до чего же жалкий у него при этом вид. Не знаю, для чего им пригодилось иметь столько денег, если они у них и вправду есть, в этом-то и загадка».

Галана зашла в дом Перика, как всегда, и с краткой молитвой Пресвятой Деве поздоровалась, ожидая, что сеньора Ремей скажет ей в ответ: «Доброе утро, Галана». Но вместо приветствия она услышала отравленный кашель сеньора Сизета и поняла, что он еще жив, что он пережил эту первую ночь без сеньоры Ремей, что он не умер, как ему хотелось, ведь он так и сказал, когда выхватил у нее недоштопанную рубашку: «Галана, пусть она здесь лежит, пока я не умру, и хорошо бы я умер прямо сегодня ночью». А она ему: «Сеньор Сизет, не стоит так говорить», – а он прижал рубашку к груди и вместо ответа закашлялся. Галана сняла с себя мешок, которым укрывалась от дождя, и отряхнула его у входа, и, ничего не добавляя к своему приветствию, оставшемуся без ответа, поднялась по лестнице на второй этаж, где были спальни, и там увидела его. Он сидел на кровати, там, где в последний раз уснула сеньора Ремей, укрыв спину одеялом, и с бессмысленным вниманием разглядывал комок холодного талого воска на подсвечнике. Он сидел так неподвижно, что Галана поняла, он ее не слышал, и осторожно кашлянула, чтобы привлечь его внимание. «Доброе утро, сеньор Сизет», – сказала она. И Сизет поднял голову и удивленно посмотрел на нее. Он не сразу отреагировал, а когда собрался ответить, на него накатил приступ кашля, и пока он выкашливал по кусочкам душу, сморщившись от усилий, Галана думала, вот горемыка.

Сизет медленно встал и подошел к двери. «Доброе утро», – сказал он. И подумал, что, сколь бы тяжкой ни была ночь, самое трудное начиналось именно сейчас, потому что гораздо ужаснее была вереница дней, которая неизвестно еще сколько продлится, дней, которые будут тянуться один за другим, без отдыха, без Ремей и с этим «шлеп!» у него в мозгу. «Пока не придет последний день, пусть он наступит поскорее, Господи Боже мой, и избавит от этих „шлеп“ мою душу».

«Доброе утро», – повторил он и начал спускаться по лестнице, еще не зная зачем. Когда Галана стала его спрашивать: «Как ваше самочувствие сегодня, сеньор Сизет?» – он остановился и обернулся. Он ничего не сказал, но отстраненным взором дал ей понять, что принял какое-то решение, что проведенная в бдении ночь не прошла для него даром, что ничто не заставит его свернуть с намеченного пути, какие бы последствия из этого ни вытекали, раз уж теперь ему не нужно бояться, что Ремей могут сделать больно; самому ему было все равно, он был и так уже полумертв и ни на что не годен. Все это он сказал ей взглядом, перед тем как идти дальше вниз по лестнице на кухню. Но Галана ничего не поняла.

10

Известие о немедленном приведении приговора в исполнение в связи с тем, что в помиловании было отказано, сообщил родным Андреу посыльный адвоката защиты. Маэстро Перрамон и Тереза, сердца которых готовы были разорваться от тошнотворной тревоги, явились к зданию тюрьмы в бессмысленном, ибо не предусмотренном законом, стремлении добиться у начальника тюрьмы разрешения на свидание с заключенным. Но им не удалось попасть даже на прием к начальнику тюрьмы. Они побрели прочь, понурив головы, и уже было полезли обратно в гору по вонючей грязи холма, по которому спустились к тюрьме, когда караульный поманил пальцем Терезу и прошептал ей почти на ухо:

– Зайдите со стороны улицы Тапинерия[178]. Второй дом. Часам к семи, когда стемнеет.

В семь часов вечера, когда стемнело, Тереза и маэстро Перрамон уже держались за обжигавший им руки дверной молоток на улице Тапинерия. Дверь молча открыла всклокоченная женщина. Маэстро Перрамон, заикаясь, пробормотал, что ему сказали, чтобы он постучался в этот дом, чтобы… чтобы увидеть сына, которого скоро казнят. Женщина впустила их и откуда-то из-за завесы спутанных волос сплюнула:

– Пятьдесят реалов. И еще десять реалов солдату. Можете с ним побыть четверть часа.

– Прямо сейчас?

– Да. Прямо сейчас.

Маэстро Перрамон заплатил требуемую сумму. Сердце его колотилось так сильно, что готово было выскочить из груди, в то время как он с нетерпением дожидался, пока женщина в неясном свете свечи пересчитает полученные деньги.

– Хорошо, – скомандовала она из-за завесы спутанных волос. – Теперь вы должны подождать.

Они ждали стоя, в темноте, потому что женщина оставила их одних в этих сенях, или вроде того, без лишних объяснений. Когда маэстро Перрамон и Тереза уже решили, что все о них забыли в этом углу дома, где пахло вареной капустой, дверь с улицы открылась и на них натолкнулась тяжело дышащая тень.

– Мать твою за ногу, – прошамкал тюремщик, ощупывая макушку маэстро Перрамона.

Тут из глубины помещения появился приглушенный и колеблющийся свет свечи в руках у жены, и тюремщик все понял:

– Кого вы хотите видеть?

– Моего сына. – У маэстро Перрамона дрожал голос. – Андреу.

– А… – Тюремщик нерешительно посмотрел на женщину. Она едва заметно кивнула, и тогда он добавил: – Хорошо… Только не больше десяти минут, я головой рискую.

– Только что сказали, пятнадцать, – возмутилась Тереза.

– Если хотите его увидеть, следуйте за мной…

К их изумлению, тюремщик повел их к себе домой. Когда они подошли к изъеденной жуками-древоточцами двери, он открыл ее ключом, уже вставленным в замочную скважину. И взял у жены свечу.

– Следуйте за мной, – сказал он.

Идя по проходу, проложенному в скале или, пожалуй, старинной крепостной стене, они миновали еще три двери, за которыми их ожидали еще три похожих коридора, голых и темных.

– Это старая часть тюрьмы. Тут есть отверстия. Глядите. – (Девушка со стариком наклонились и заметили несколько зарешеченных отверстий в полу.) – Не двигайтесь с места, – сказал тюремщик.

Не дав им ответить, он удалился в ту сторону, откуда они пришли, забрав с собой свечу. Маэстро Перрамон с Терезой остались во мраке, не имея ни малейшего понятия о том, куда катится мир, в самой что ни на есть ужасающей тьме. Тереза расплакалась, и маэстро Перрамон не нашел слов, чтобы ее утешить, потому что и сам плакал, пользуясь тем, что в темноте его никто не видит.

Спустя довольно долгое время их привыкшие к мраку глаза различили слабый свет под ногами. Он проникал сквозь зарешеченные отверстия. Оба присели на корточки. Под ними солдат, давший Терезе адрес и вооруженный так, будто только что стоял на карауле, шел впереди тюремщика, который, в свою очередь подняв руку с керосиновой лампой, подталкивал в центр камеры словно оцепеневшую фигуру человека, глядевшего вверх.

– Андреу? – проговорил маэстро Перрамон.

– Папа…

– Здравствуй, Андреу. Это я, Тереза.

– Здравствуй. Я вас не вижу…

– Андреу… Я люблю тебя.

– Завтра меня убьют.

– Не думай об этом. Молись.

– Спасибо, что пришли… Мне было очень одиноко.

Андреу, задрав голову, вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть отца и Терезу сквозь отверстие в потолке. Тут он увидел пальцы, вцепившиеся в решетку.

– Чья это рука? – спросил он.

– Моя, – ответила Тереза.

– Помаши ею. Вот так… Как хорошо, что вы пришли…

Они на несколько мгновений умолкли. Тереза махала рукой с почти религиозным рвением, и глаза Андреу, невидимые в тусклом свете, жадно следили за ее движениями. Ему не хотелось разрушать волшебство этой минуты, и он предпочел замолчать. За несколько секунд многое пришло ему в голову: что, оказывается, он любит эту девушку, из любви к нему машущую рукой; что ему жалко отца, беднягу, как ему, вероятно, тяжело. Об этом, в сущности, и молчал Андреу, со слезами, капавшими очень медленно, потому что он больше не чувствовал себя так одиноко, как раньше. А до тех, наверху, доносилось только мерное дыхание юноши, потому что тихий плач его невозможно было услышать.

– Сынок… – прервал молчание маэстро Перрамон. – Я делаю все, что могу… Я обращался к властям… Я отправил посыльного к Нандо… Сегодня на почте мне сказали, что его нигде не могут отыскать. Никто не знает, где он.

– Это был не я. Нандо знает; я всю ночь провел с ним, мы гуляли. Он может свидетельствовать в мою пользу! Слышите? Привезите его!

Теперь уже слеза Терезы капнула сквозь прутья, но Андреу не заметил.

– Мы знаем, что ты невиновен. И не можем отыскать Нандо. Он исчез. Растворился в воздухе, сынок.

– Все думают, что ее убил я. Все до одного. Я скоро сойду с ума и решу, что я ее и вправду убил.

– Я так тебя люблю, – отозвалась Тереза вместо ответа.

– Отыщите Нандо, Бога ради!

– Я был у настоятеля Санта-Марии дель Пи, – рассказывал маэстро Перрамон, – и у маркиза де Досриуса и даже к судьям ходил… Но ничего у меня, похоже, не вышло.

– Я так тебя люблю, Андреу…

– Меня хотят убить. Не знаю почему, но кто-то хочет меня убить. Найди Нандо, папа! У него есть связи.

– Я люблю тебя.

– Я уже и не знаю, куда идти, Андреу.

– Простите, но мы не можем оставаться здесь всю ночь. Я головой рискую.

– Одну минуту! – Андреу, казалось, проснулся. – Та песня, папа!

– Какая песня?

– Хватит, хватит! Уже столько времени прошло, а я… да и солдат этот…

– Песня про соловья. Нандо написал песню на мои стихи. Очень красивую.

– И что ты хочешь?

– Чтобы она не пропала, папа…

– Не беспокойся.

– Ну же, идем. – Тюремщик взял Андреу за руку, но тот вырвался.

С самого начала свидания и до этого самого мгновения в нем, казалось, впервые пробудились силы.

– Одну минуту, что тебе минута, а? – с оттенком презрения отмахнулся от тюремщика Андреу. И протянул руку к отверстию в потолке. – Я оставил этот лист… на письменном столе. Я его подсвечником придавил… Папа… не потеряй ее. Сыграй ее на фисгармонии… Нандо, когда вернется, сможет заказать, чтобы ее спели… Чтобы они не пропали, мои стихи.

Андреу только и умел сказать: «Чтобы они не пропали». На самом деле ему хотелось объяснить, что он уже умер, что нет смысла тратить время на бесполезные хлопоты, что кому-то нужна его смерть и кончен разговор; что тот, кто споет эту песню, повторит его слова и в этих словах он оживет, сколько бы его ни умертвляли и ни убивали, и покажет виселице, кто кого.

– Чтобы они не пропали, – снова прояснил он свой довод. – Чтобы они не пропали, папа, – повторил он, как завещание.

– А есть и такие, что утверждают, – поднимая на вилке индюшиную ножку, криком кричал комендант Сиснерос, губы которого были перемазаны жиром, а в бороде застрял кусок мяса, – что у птичек есть душа. – Он залился хохотом, за которым последовало сопение, вызванное желанием его подавить. Комендант впился зубами в индюшку и вздохнул. Потом указал вилкой в сторону его чести, пытаясь замаскировать отрыжку. – Хотел бы я знать, – философски заметил он, – какого вкуса у них душа.

Его честь расхохотался. Ему был противен комендант Сиснерос; он считал его ни на что не пригодным экземпляром самца военной породы, которому участвовать в каких бы то ни было военных действиях помешали бы как увесистые медали, так и брюхо, способное достойно соперничать с животами прочих гостей. Но все же он засмеялся, потому что комендант Сиснерос считался одним из наиболее приближенных к его высокопревосходительству военных, а это не игрушки. Сам же его высокопревосходительство дон Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана, за четыре прибора слева, с удовлетворением глядел на дно своего стакана, прислушиваясь к кудахчущему хохоту глядевших ему в рот дам, одна из которых трогала его под столом ножкой. А потому, откинувшись назад, чтобы официант наполнил ему бокал, его честь со смехом заметил: «Хотел бы я знать, комендант, что за душа у салата или у капусты», – а комендант Сиснерос, «хо-хо-хо», снова залился самым что ни на есть идиотским хохотом. Дон Рафель осторожно отодвинул свой бокал, чтобы туда не угодили брызги слюны разбушевавшегося вояки. На судью накатила неизъяснимая тоска, которую он скрыл за индюшиной ножкой. За несколько мгновений в голове у него пронеслось все то, что он оставил за пределами банкетного зала. Он энергично встряхнул головой, чтобы прогнать дурные мысли. В девятнадцатый раз с начала ужина он решился вытянуть шею, чтобы полюбоваться, за три прибора справа, на милые ужимки его недосягаемой Гайетаны. Возле его драгоценной бедняжечки восседал полковник Кобос, в честь которого и затеяли все это празднество, поскольку ему досталось блестящее повышение с переводом в воинскую часть при Дворе (со званием и эполетами генерала), рисовавший на выскобленном скелете половинки кролика план защиты Серверы – или, может быть, это судье послышалось, а на самом деле полковник имел в виду Фигерас? – во время Пиренейской войны с французами. Дон Рафель не мог знать, что донья Гайетана уже пребывала в том сладком полусне, который навевает вино из Сан-Садурни, и мерно покачивалась при звуках пронзительного голоса краснощекого полковника, настойчиво и обеспокоенно уверявшего, указывая на четвертое межреберье кролика, что бастион Санта-Мария был, без всякого сомнения, слабее всех. Баронессе де Черта слабость бастиона из города Сервера (Фигерас?) была глубоко безразлична. Гораздо более внимательно она следила за супругом, который с придурковатой улыбкой пожирал глазами никому не знакомую любовницу какого-то военного, наряженную так безвкусно, будто она работала в театре танцовщицей на подхвате, как те бедняжечки, которым все еще приходится зарабатывать себе на жизнь, прыгая на сцене, когда могильщик уже где-то роет им яму. Однако барон был от нее в восторге. Удостоверившись, что муж уже запутался в ее силках, юная баронесса де Черта… Ах нет: Солсона; это была вовсе не Сервера и не Фигерас, а Солсона. А штаб был расположен на передней лапе кролика. Тогда юная баронесса де Черта начала со знанием дела поглядывать на зеленоглазого и светлоусого лейтенанта, высокого и статного. Она взяла бокал и поднесла его ко рту, как будто прячась за ним. Она пожирала лейтенанта глазами, покамест презренные французишки, насмерть перепуганные массовым контрнаступлением защитников кроличьей косточки, в ужасе обращались в бегство. Она мысленно раздела светлоусого и зеленоглазого лейтенанта и пришла к выводу, что у этого красавца-мужчины, без сомнения, должно быть твердое, непобедимое, несокрушимое, воинственное, гордое и мощное орудие между ног. Донья Гайетана удостоверилась, бросив мимолетный взгляд на мужа, в том, что ее супруг продолжает распускать слюни перед жалкой танцовщицей, и поставила бокал на стол. Она взяла большой кусок сосиски, в то время как французы бежали, потерпев сокрушительное поражение, а славные защитники города – ах ты, батюшки, теперь оказывается, что это была Манреза? – гордо поднимали знамя и клялись в вечной преданности его величеству, королю-рогоносцу дону Карлосу. Баронесса взяла сосиску в рот, но жевать ее не стала, с нескрываемым бесстыдством она дерзко уставилась на лейтенанта со светлыми усами, воинственным членом и зелеными глазами, пытаясь установить прямой контакт. Ну наконец-то; долго же до него доходило; теперь лейтенант заметил, что баронесса на него нацелилась, и весь встрепенулся. «Во дает, деваха, ух как меня зацепила, а этот тупой полковник все никак не заткнется», – словно говорил он. Лейтенант с несокрушимым членом, светлыми усами и зелеными глазами тактично улыбнулся и попытался дотянуться под столом до ее ноги, но стол был слишком широкий. Донья Гайетана, угадавшая подспудное движение, откусила от сосиски кусочек и улыбнулась. Полковник, на несколько секунд оторвавшийся от скелета, чтобы поглядеть на даму, решил, что ее рассмешила его острота на тему французов, и мысленно похлопал себя по плечу за свойственный ему тонкий юмор, столь милый сердцу красавиц. Донья Гайетана подняла бокал и пожелала, чтобы юный лейтенант оказался у нее в постели. Она с наслаждением выпила и, поставив бокал, встретилась глазами со взглядом печальной жабы, склизкого дона Рафеля; под непроницаемой маской светской любезности баронесса покатилась от хохота. В глубине души она гордилась своей способностью заставлять его виться ужом, ползая по ее следам. В ней состояла ее власть, ее сила… А ведь, по словам ее мужа, весьма недовольного таким обстоятельством, дон Рафель, безродный выскочка, был человеком влиятельным, пусть даже единственно благодаря занимаемому им посту председателя Верховного суда. Она знала, что дон Рафель следит за ней издалека. Все началось с пары случайных совпадений, когда он углядел ее в окно; потом он принялся беззастенчиво наблюдать за ней из-за с грехом пополам скрывавшей его занавески. А с недавних пор началось самое смешное: он притащил телескоп. Если бы дон Рафель узнал, что ей известно, что он следит за ней сквозь линзы, он захотел бы сквозь землю провалиться от стыда. Что касается доньи Гайетаны, она вовсе не была вполне уверена, что ему неизвестно, что она знает о его телескопических преследованиях. Сомнения придавали положению некоторую пикантность. Поскольку это означало, что она согласилась принимать участие в игре и разрешала наблюдение на расстоянии, открывая шторы во время послеобеденного отдыха, лежа на кровати и делая вид, что устала, задирая юбки и выставляя напоказ прелестную молочно-белую лодыжку или комплекты нижнего белья, без сомнения способные довести его честь до грани безумия. «Вот какова она, женская власть», – думала она, поглядывая на верховного судью и облизывая влажные губы. Председатель Аудиенсии, наблюдавший за ней, поперхнулся вином и закрыл лицо салфеткой, чтобы благопристойно откашляться. Положа руку на сердце, донья Гайетана понятия не имела о серьезных затруднениях, вызванных тем, что телескоп дает перевернутое вверх ногами изображение, затруднениях, доставивших его чести столько хлопот и в конце концов разрешенных при содействии доктора Далмасеса. Дон Рафель, оправившись от приступа кашля, взглянул на баронессу. Подражая ей – движением, с незапамятных времен символизирующим духовное единение, – он поднял бокал и выпил. В его воображении они слились в страстном поцелуе, а вино их сближало, как дуновение любви. Дон Рафель старался не думать ни о чем, кроме ужина и нежного присутствия возлюбленной прекрасной Гайетаны, не вниз головой, а в правильном расположении. Какое счастье, что Марианна предпочла отправиться поплакать со своими коллегами из братства. Дон Рафель ответил, да-да, разумеется, на какой-то ускользнувший от него вопрос военного инженера с печальными глазами, сидевшего от него слева. Военный инженер, изумленный столь бессмысленным ответом, пожал плечами и предпочел снова углубиться в молчание.

После десерта, когда глаза всех присутствовавших на ужине, распаленных вином, уже заблестели от едва скрываемого желания, гости встали из-за стола, чтобы перейти в комнаты, где им предложили ликеры, кофе и сигары. Как будто кто-то еле слышно подал знак начать охоту, взоры сошлись, а тела, почти не пытаясь этого скрыть, устремились друг другу навстречу. Были и такие, кому не хватало сноровки, вроде единственного в своем роде барона де Черта, который сидел, расплывшись в дурацкой улыбке, и просто продолжал пялиться на бюст актрисы. Иные были в отчаянии: так, дон Рафель не мог понять, куда запропастилась донья Гайетана. Она же входила в число гостей, избравших занятие другого рода, а потому в дальнем коридоре, ведшем к писсуарам, взасос и с наслаждением целовалась со светлоусым и зеленоглазым лейтенантом, убеждаясь на ощупь и в общих чертах, что член у него и вправду гордый и мощный, а не тщедушный, как у барона.

Дон Рафель, с видом утопающего, потерявшего надежду на спасение, обошел шесть или семь комнат дворца, отводя глаза и делая вид, будто не замечает, что рука маркизы де Сентменат, хохочущей над какими-то глупостями, покоится на воинственной и энергичной ляжке какого-то мичмана и что выдающийся архитектор и благочестивый муж дон Аркади Олива тискает грудь графини де Крешельс, а она смеется, довольнехонька. Охотничий сезон был, без сомнения, открыт, но дичь ускользнула от удрученного охотника дона Рафеля. Куда девался его победоносный облик торжествующего Ориона? Где он утратил смелость завоевателя? Быть может, с того случая с Эльвирой, бедняжечкой, дон Рафель утратил всю свою волю и стал уже не тот. Плутая по гостиным особняка, как побитый, потому что подстрелить ему никого не удается, злой, что решил пойти на этот банкет для того, чтобы эта нелегкая ночь не показалась ему слишком долгой и не легла ему на плечи тяжелым грузом, он вздохнул и решил пойти помочиться.

Усталые шаги едва волочившихся по полу в грузных туфлях ног предупредили об опасности пылких любовников. Они отскочили друг от друга как раз вовремя для того, чтобы дать лейтенанту время скрыться в темном коридоре. Донья Гайетана оказалась лицом к лицу с доном Рафелем, который глядел на нее, как на привидение.

– Баронесса… – заикаясь, произнес его честь.

Разумеется, он не мог сказать ей ни о том, что отчаянно искал ее повсюду, ни о том, что, видишь ли, какая штука, как раз собирался помочиться и больше терпеть не может.

– Дон Рафель… – ответила баронесса, вторя ему. И тоже умолкла.

Она знала, что лейтенант глядит на нее из темноты, и холодок пробежал у нее по позвоночнику. Ей пришло в голову, что можно было бы его помучить, обласкав судью, но она решила этого не делать по той единственной причине, что его честь был ей слишком противен.

– Баронесса, – снова повторил судья, у которого голова пошла кругом. Он подошел к ней, взял донью Гайетану за руку и начал страстно ее целовать. – Я уже много месяцев подряд только и думаю что о вас…

Баронесса де Черта, рука которой внезапно оказалась в плену влажных поцелуев, растерялась, не удержалась и внезапно расхохоталась. У дона Рафеля застыла в жилах кровь и моча в уретре; сердце его парализовало, и судья почувствовал, что от этого глубокого унижения жестокой жизни оно разорвалось на части. На несколько мгновений он возненавидел баронессу, потом возненавидел себя самого за то, что признался в такой неподходящий момент, и отдернул руку, как будто рука баронессы его обожгла. Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, дон Рафель прошел мимо все еще смеющейся баронессы в темный коридор. Лейтенант с мощным членом, светлыми усами и зелеными глазами зашел в туалетную комнату, чтобы не столкнуться с судьей. Но и тот прошел туда же, красный как помидор. Там он увидел молодого военного, который возился с горшком. Судья, все еще пламенея от стыда, расстегнул подштанники, злобно вытащил член и выбрал горшок. Уже принявшись обильно мочиться, он обратил внимание на то, что спина лейтенанта сотрясается, после чего раздался взрыв слишком долго сдерживаемого хохота. Дон Рафель подумал, что время от времени в жизни происходят вещи, не имеющие ни малейшего смысла. Этот-то проходимец чего смеется?

Праздник был еще в самом разгаре. Однако же его честь подошел к полковнику Кобосу, чтобы попрощаться с ним и пожелать ему удачи при дворе, а затем почтительно приблизился к его высокопревосходительству, чтобы убедиться, что тот был чрезвычайно занят и громко хохотал в окружении восторженных дам, млевших от каждого его слова. Сообщив помощнику губернатора, что по долгу службы ему необходимо отлучиться, почтенный судья покинул дворец губернатора, смех и украдкой брошенные взгляды горящих глаз, шум, донью Гайетану и бесчестье ее безжалостного хохота и втиснулся в свою карету со злобой, грустью, отчаянием и безнадежностью любви.

В тот же час того же дня, в четверг девятнадцатого декабря тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, когда весьма значительная часть благородного сословия и сливок городского общества наставляла друг другу рога на пиршестве, устроенном полковником Кобосом в салонных залах дворца губернатора, в тюрьме на пласа дель Блат Андреу отказался от еды в глиняном горшочке, даже не приподняв крышку.

– Тебе бы поесть, – настаивал тюремщик, примостившись на табурете в коридоре, у камеры, возле зарешеченной двери.

Андреу посмотрел ему в глаза и ничего не ответил. Юноша обхватил руками голову и попытался разрыдаться, но за эти дни он пролил столько слез, что плакать у него уже не получалось.

– Оставь меня в покое, – сказал он наконец.

– Лучше тебе не оставаться одному, нужно, чтобы с тобой хоть кто-то говорил… Если не хочешь сойти с ума.

– Я уже и так сошел с ума. Я не хочу умирать.

Тюремщик в недоумении почесал в затылке. Он поверить не мог, что после стольких лет на этой должности его душа так и не зачерствела. Ему было все так же тяжело думать о смерти. О чужой смерти, потому что сам он был стар и перспектива собственной кончины выражалась для него простым словом «отмучился».

– Ты на мне подзаработал, – внезапно произнес Андреу.

Тюремщик от удивления схватился за прут решетки:

– Я?

– Все эти визитерши… Дамы из благородных семей… – И, переходя на крик, добавил: – Так или нет?

Старик пристыженно отвел взгляд. Андреу продолжал его упрекать:

– Эти сеньоры, которые ходят ко мне, когда их никто не звал, дают тебе денег, я не сомневаюсь.

– Послушай… Ты пойми меня… Жизнь-то не сахар, а мне… потом-то… мне ведь и дальше жить надо. Ты понимаешь?

– Не понимаю. Почему ко мне нельзя моим близким? Той девушке, что приходила днем…

– Она уже тебя навестила, – перебил его тюремщик. – И если кто узнает об этом, мне голову оторвут. Ты что, не видишь, что к тебе никого не пускают?

– Но почему?

– А я почем знаю. Дескать, судьи так решили. Мне приказали, этого упрятать вниз в подвал, я и веду его вниз, в подвал.

– Свинство, – сказал Андреу.

И замолчал. Старик не стал нарушать его молчание и снова задумался о том, что через считаные часы это полное жизни тело станет неподвижной пищей для червей. А сколько людей на земле хотят исчезнуть навсегда и не могут, ведь вовсе не просто умереть оттого, что тебе так захотелось.

– Давай, жена их специально для тебя готовила. Это рыжики.

Андреу поднял голову. Он печально улыбнулся и приоткрыл крышку.

– Это рыжики с Монжуика, – настаивал тюремщик. – Нынешний год грибной, не зря выдался дождливым.

Андреу взял рыжик и положил в рот. Жевал он медленно, у него долго не получалось проглотить гриб…

– Прости, я не могу ничего сейчас есть… Меня мутит от страха. Мне очень страшно… – Андреу задрожал и не дал себе сделать ни малейшего усилия, чтобы скрыть эту дрожь. – Очень страшно…

Наступило бесконечное молчание, как будто оба поняли, что у них впереди целая вечность, чтобы завершить этот разговор за горшочком с рыжиками.

– Сегодня на рассвете меня убьют.

– Не думай об этом.

– Меня убьют за то, чего я не делал. А я не хочу умирать, я молодой.

– Говорят, что больно не будет. Что так быстро…

– А ты почем знаешь! Этого не знает никто.

– Я уверен, что ты даже и не заметишь.

– Заткнись.

Тюремщик покосился на рыжики. «Пропадут ведь», – подумал он. И отломил кусочек. «Вкуснятина».

– Давай кушай, развеешься.

– Я ни кусочка проглотить не могу, честное слово. Воды. Дай мне воды.

Вода была теплая и дурно пахла, но он выпил ее всю залпом. Потом снова прислонился к стене и продолжал стонать, как стонал весь вечер, – «несправедливо это, Господи, никому я не нужен, хоть криком кричи», – и у тюремщика, сколько ни повидал он на своем веку, похолодело в животе.

В последнюю ночь своей жизни Андреу не спал. Он попытался заснуть; попытался не всхлипывать, подумать о маме, о том, когда он был маленьким и беззаботно бегал под дождем по улицам у церкви Санта-Анна, гонял воробьев и ловил головастиков в луже возле Порталь де ль'Анжель[179], или о тех временах, когда он научился квакать, как лягушка, хрюкать, как свинья, и ворковать, как голуби, в поместье Масдеу, когда всему этому можно было научиться, не выезжая на пределы крепостных стен Барселоны. Узник вспомнил и о том времени, когда выучился грамоте и пристрастился к чтению, а его отец, мечтавший, чтобы он стал музыкантом, мало-помалу притерпелся к тому, что он с каждым разом все больше влюбляется в рифмы и метафоры. И о первом разочаровании, которое побудило его переехать жить подальше от родителей. И о кончине матери, и о том, как отец, для удобства всех домашних, решил, что будет лучше, если Тереза, вместо того чтобы работать в магазине, будет помогать по дому: так девушка стала заниматься всем помаленьку, стирала и готовила, а потом влюбилась в сына маэстро Перрамона и подарила ему медальон, который стал его погибелью.

– Настал час духовного утешения, сын мой…

Андреу чуть не сказал, «входите, патер», потому что ему хотелось поплакать у кого-нибудь на плече. Но как только он понял, что к нему пришел тот же самый священник, который несколько дней назад не поверил в его невиновность, на него нашел, обжигая желчью, приступ гнева, сдержать который было почти невозможно. Патер Террикабрес, собаку съевший на солидном количестве благословений in articulo furcae[180], немедленно смекнул, что заручиться поддержкой этого паренька для спасения его собственной души ему не придется. И он сказал себе, ну что ж, Господь управит, а от упрямцев никуда не денешься. Жаль, конечно, но такова жизнь. И не стал больше настаивать, потому что не мог себе позволить, чтобы случился скандал, как раз сейчас, когда в любую минуту могут объявиться эти пиявки из братства Крови, вампиры, летучие мыши, гиены; все ищут, где бы чем поживиться; и какие бы любезные улыбочки они тебе ни строили при встрече, только того и ждут, чтобы им досталось в безраздельное владение доходное местечко тюремного патера на пласа дель Блат, а ведь как раз поговаривают, и как тут не переполошиться, что его собираются отдать этому разжиревшему негодяю армейскому капеллану из Цитадели[181], так оно и случится, как пить дать; «ходят слухи, что ему посулили целую гору реалов за службу, а я перебивайся тут на нищенском жалованье».

– Ну что же, сын мой, – проговорил святой отец, держась за дверную решетку, после долгого молчания. – Ежели духовного утешения тебе не надобно, навязывать тебе я его не могу. Если пожелаешь, я приму у тебя исповедь и совершу над тобой обряд соборования.

– Ничего мне не нужно.

– Хочешь не хочешь, а отпевание над тобой я потом все равно совершу, – обиженно заключил патер.

И ушел несолоно хлебавши, потому что больше тут ему было делать нечего. Он порядком разозлился, вот, возомнил же невесть что о себе этот малолетка. А малолетка в это время обливался слезами, потому что его считали уже мертвым: отпевали только мертвых. Тут ему взбрело в голову подумать, в какой его положат гроб. Что это, интересно, будет за гроб? Он в отчаянии вскочил и схватился за дверную решетку.

– Я ее не убивал! Невинного человека на виселицу ведете! – крикнул он.

Патер, в глубине коридора, поморщился. Он сделал знак тюремщику:

– Закрой у него деревянную дверь, чтобы не начал скандалить.

И направился в кабинет начальника тюрьмы, глубоко униженный, ведь крайне редко случалось, чтобы так перед ним упирались.

В полночь Андреу попросил, чтобы ему принесли еще воды, письменные принадлежности и бумагу и нечто вроде письменного стола. Начальник тюрьмы дал на все это разрешение. Андреу хотелось разобраться в своем недоумении, и чистый лист бумаги всегда ему в этом помогал. Дрожащим почерком он написал «не знаю, за что меня убивают» и расплакался.

Тюрьма на пласа дель Блат все еще обладала привилегией быть местом заключения приговоренных к смерти за общеуголовные преступления. По обычаю тюрьмы было заведено, что в последнюю ночь перед казнью пожелания приговоренного выполнялись до четырех часов утра. А именно, приговоренный сам решал, предпочитает ли он побыть в одиночестве или желает получить духовное утешение от тюремного священника. Начиная с этого часа к нему получали доступ члены братства Крови, поджидавшие с мрачным видом у кабинета начальника тюрьмы уже с вечера. После их освященного традицией посещения к приговоренному вереницей тянулись государственные служащие и официальные лица: судебный пристав, который нудным и вежливым голосом читал ему постановление об отклонении апелляционной жалобы, поданной адвокатом без ведома Андреу, поверенный из Аудиенсии, с целью осведомиться, в чем заключается его последняя воля, и судья Уголовной палаты, обязанностью которого было сообщить ему, в котором часу будет исполнен приговор. Вся эта суматоха означала, что поспать сегодня ночью в тюрьме на пласа дель Блат никому не удастся. Однако, вопреки тому, что можно было бы себе представить, никакого особенного шума в здании не наблюдалось; понимая чрезвычайный характер этой ночи, все говорили тихо, ходили на цыпочках, искоса поглядывали друг на друга и дожидались четырех часов утра, чтобы заняться своими делами. Проблема со смертельными приговорами состояла в том, что в эту ночь никому отдохнуть в тюрьме не удавалось, особенно если приговоренных было двое. А если казнь затягивалась, то патеру Террикабресу приходилось сразу же после этого служить мессу в монастыре Санта-Моника; и поскольку привычки спать после обеда у него не было, он предчувствовал, что дело кончится мутным маревом в голове и мигренью. Дни казней патер ненавидел в основном поэтому.

– Приговоренный отказался от моей помощи, – признался он начальнику тюрьмы.

Несомненно, хищные зверюги из братства следили за ним из-за двери, пытаясь расслышать, что он говорит.

– Все понятно, патер. Хотите кофейку?

Начальник тюрьмы указал на кофейник в центре стола. Священник налил себе кофе. Он никак не мог успокоиться:

– На сколько назначена казнь?

– На полшестого.

– А пораньше никак нельзя?

Начальник тюрьмы отхлебнул кофе и улыбнулся:

– Опять вы за старое, патер. Это не от меня зависит. Сходите в Верховный суд, им и скажете.

Священник поднес чашку ко рту. Вкусный был кофе. Хорошо, что начальник тюрьмы – большой его любитель… Возможно, именно поэтому оба они хорошо друг к другу относились или, если выразиться точнее, почти никогда не грызлись. Попробовав горячего кофе, патер пробормотал сквозь зубы:

– Лучше зря не тянуть. Этот паренек – отъявленный безбожник. А паршивый голландец уже и вовсе озверел.

– А вы бы помолились за спасение его души.

Патер поднял голову, уязвленный таким замечанием. Ему было неприятно, что его профессионализм подвергают сомнению. Он, между прочим, даже и не заикнулся о качестве тюремного питания, хотя на эту тему можно было бы сказать «много хорошего», или о перестройке дворика, стоившей огромных денег. Он сделал над собой усилие, чтобы скрыть обиду:

– Этим и без меня заняты представители братства. Уж чего-чего, а молитв приговоренным досталось вдоволь. Ими они сыты по горло, не то что жалким ужином, которым их тут накормили.

И отхлебнул еще глоточек превосходного кофе. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

В камере приговоренного к смерти Андреу снова поглядел на лист бумаги. Он жаждал написать что-нибудь еще, однако к словам «не знаю, за что меня убивают» ему было больше нечего добавить. Андреу знал, что неминуемая смерть с каждой минутой все ближе, и это его страшило, очень страшило. И он ничего не мог сделать для того, чтобы ей помешать. «О, до чего бесчеловечно одиночество, когда так хочется послушать, как рядом бьется сердце, когда тебе невыносимо быть одному…» Но у него не хватало духу даже бумаге поверить свои мысли. К тому же он понятия не имел, что приговоренные к смерти далеко не всегда проводят свои последние часы в одиночном заключении, но что верховный судья очень уж близко к сердцу принял дело Андреу, а равно и дело голландца, как будто был лично заинтересован в их исходе, а потому в качестве исключения и распорядился лишить обоих приговоренных – и Андреу, и голландца – какого-либо общения с внешним миром.

Андреу вздохнул. Ему все еще очень хотелось что-нибудь написать, потому что в глубине души ему казалось, что тогда он умрет не весь. Юноша снова подумал о смерти, о собственной смерти: о виселице, холоде и боли, об удушении, о жадных взглядах толпы… А потом о Боге, о Небесах и преисподней, о вечности, о темноте, о пустоте, о бесконечном пространстве… Андреу верил в Бога, как и все; он был католик, как и все. Но он уже давно исповедовал в некотором роде антицерковные идеи, бывшие в моде среди молодежи; они и помогли ему сохранить присутствие духа перед этими гадкими патерами, которые пытались в его последний час залезть ему в душу. «Но как же Бог? И вечное проклятие? И что наступит после того, как затянут веревку у тебя на шее? Что почувствуешь, войдя в ничто? И есть ли что-либо мучительнее мысли, что умираешь навсегда?..» Смерть, для Андреу, была многолика: она подразумевала все эти безымянные, неизъяснимые страхи, но вместе с ними и путь, из которого нет возврата, и прощание не с величием, не с блистательным завтра (он всегда мечтал стать знаменитым, всеми почитаемым поэтом, но сейчас с радостью согласился бы на жизнь никому неведомого продавца фидеуа), а расставание с солнечными днями, с детским смехом, с запахом мокрой травы, с вечерней скукой, с облаками в небе, с прогулками, с жаждой сочинить стихотворение и напиться ключевой воды.

Андреу еще не написал ни строчки. Он обмакнул перо в чернильницу и снова написал ту же фразу: «Не знаю, за что меня убивают». А под ней, сделав над собой нечеловеческое усилие, добавил еще пять или шесть строк неровным почерком, пытаясь объяснить свое недоумение. Но никакого великого произведения или неувядаемого литературного завещания у него не вышло. Всего лишь полдюжины дрожащих строк, выведенных человеком, до такой степени изможденным и измученным страхом, что ему приходилось почти все свои силы тратить на то, чтобы продолжать дышать и не упасть замертво на склизкий пол камеры. И тут первые колокола пробили четыре.

Дон Рафель наблюдал, как горели дрова в камине его кабинета. Он отошел от огня и приблизился к столу. Потом поглядел на часы: четыре утра. В это мгновение, как будто в подтверждение его мыслей, раздался бой колоколов церкви Сан-Франсеск. И чуть позже эхом отозвался надтреснутый колокол церкви Санта-Моника. «Сейчас начнется», – подумал он. Его честь нервно прошелся по кабинету. Его организм еще не успел переварить ни изрядное количество поглощенного им у губернатора спиртного, ни, в особенности, такую солидную порцию презрительного хохота «возлюбленной моей Гайетаны, ненавистной, жестокой, но до чего же прекрасной»… Он рассерженно уселся на стул и закрыл лицо руками. Где-то вдалеке очередной колокол решил настоять на том, что на дворе четыре утра, и какой-то пес грустно завыл в ответ. Может, это пошаливали нервы судьи оттого, что на сегодня назначена казнь двух человек? Или самолюбие его чести оскорбило презрение доньи Гайетаны? Или на него нагоняла страх зловещая фигура дона Херонимо Мануэля Каскаля де лос Росалес-и-Кортеса де Сетубала, полицмейстера, способного ему изрядно насолить? Или же он был взволнован потому, что оставалось совсем немного до того момента, когда из квартала Борн заслышится пушечная стрельба и все его волнения закончатся?

Дон Рафель снова посмотрел на часы, чтобы не искать ответа на эти вопросы. Было все еще четыре, как будто время решило застыть и сделать вечной ту долгую ночь мучений его чести. Он снова подошел к камину. На противоположной стене висел его портрет, написанный Тремульесом, но даже уверенный, угрожающий и проницательный взгляд, который усмотрел у судьи художник, не сумел потешить честолюбия дона Рафеля. Он вызвал в нем только тоску по тем более счастливым временам, когда ему не нужно было жить с замиранием сердца, когда он мог спокойно улыбаться и смеяться от души и думать о том, «что у нас будет на ужин, Марианна», когда для любовных утех у него была среда и пятница в гнездышке любви, пристанище утех, «нашей с тобой обители блаженных» и так далее, с Эльвирушкой, великолепнейшей и прекраснейшей из женщин, «бедняжечка моя, что с тобой сотворили». Он остановился возле портрета. Не потому, что в комнате было достаточно света или его чуть дальнозоркие глаза могли разглядеть мельчайшие детали, но почтенный судья так часто и так подолгу рассматривал эту картину, что знал ее наизусть. Он перевел дыхание от волнения. Он не знал, как правильно это объяснить: в то мгновение обнаженного одиночества, всеми силами желая, чтобы уже поскорее заслышался судьбоносный гром пушек, мучаясь изжогой после бессонной ночи, с холодом в сердце от того, как невыносимо его унизила желанная и жестокая «Гайетана, моя возлюбленная», дон Рафель Массо, председатель Королевского верховного суда провинции Барселона, начинал подозревать, что жизнь – не что иное, как сплошная тоска по потерянному раю. Потому что с самой юности в ней копились кусочки счастья, которые неизменно живут теперь в памяти для того, чтобы постоянно сравнивать с ними действительность: так время, когда художник писал портрет дона Рафеля, было потерянным раем, и Эльвирушка была потерянным раем, и неуемная юношеская энергия, поскольку, даже и в любовных делах, ход времени беспощаден, как донья Гайетана, и сколько ни убеждай себя на основе былых свершений («Вот увидишь, Эльвирушка, как ты у меня на один голос запоешь дуэт из „Идоменея, царя Критского“[182]), что любовник ты отменный, действительность являла гораздо менее радужную картину, если взять для примера хотя бы тот факт, что так, как раньше, у него уже не стояло. И это для дона Рафеля было еще одним потерянным раем.

Четыре часа с минутами, убедился он, снова взглянув на часы. Сколько на них ни смотри, время почти не шло. У него болела голова. Его честь сделал шаг к балкону и оказался перед телескопом. Он схватился за него обеими руками и перевел дыхание: на несколько секунд судьей завладело желание сбросить телескоп с балкона, словно так можно было отомстить перед всем честным народом этой подлой «возлюбленной моей Гайетане». «Распутница из распутниц, как посмела ты насмеяться надо мной, когда я открыл тебе сердце?»

Он поставил прибор на место и снова сел на стул. Оттуда он издалека глядел на свой портрет. «В те времена, – подумал он, – у меня, наверное, еще оставалась малая толика совести». Ему помнилось, что в юности его время от времени мучили угрызения совести. А теперь, когда молодость прошла… он от силы мог чувствовать страх, брезгливость, ненависть, стыд и в лучшем случае некоторую радость, но уж никак не угрызения совести. От постоянного взаимодействия с миром правосудия на душе у него образовались мозоли. День за днем он видел, как решения о поступках мужчин и женщин, молодых и старых, волею судеб вынужденных предстать перед судом, принимала толпа ничего в этом не смыслящих субъектов, одним из коих он и сам имел честь являться, гораздо более озабоченных своими собственными пересудами и разногласиями, махинациями и ловушками, чем какой-то гипотетической, но неведомой им личной драмой несчастных подсудимых, с затуманенным взглядом и страхом в печенках выслушивавших приговоры, в соответствии с которыми они должны были распрощаться с пятью, десятью, двадцатью годами жизни или же, при определенной степени невезения, с головой. А времени-то еще семь минут пятого.

11

Пятнадцать минут пятого. Проснулся какой-то петух и всем решил об этом сообщить. В предрассветные часы воздух влажный, холодный. Двадцатое декабря тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова – самая долгая ночь в году, за одиннадцать дней до нового года и нового века. Когда Андреу Перрамону связали руки за спиной и вывели его во двор, он с непривычки заморгал, как будто ночная тьма ослепила его; столько дней он не выходил на свежий воздух. Он увидел ожидавшую его повозку и содрогнулся всем телом, как от озноба. «Дождь перестал», – с облегчением подумалось осужденному, словно это что-то меняло; а может, ему просто не хотелось размышлять о том, что его ожидало. Он поднял голову и увидел звезды. Откуда ему было знать, что самая яркая из них – Бетельгейзе, блистающая на плече кровожадного охотника! Как мог он догадаться, что живет под знаком Ориона! Задрав голову, он видел только тучи, стадами ходившие по небу, и колючие звезды. «Дождь перестал», – недоверчиво пробормотал он, всматриваясь куда-то ввысь.

В тюремном дворике разглядеть кого-либо было почти невозможно, только брякали металлические пряжки на ремнях солдат. Посреди двора двое охранников держали факелы, что производило еще более зловещее впечатление.

– Дождь перестал, – снова проговорил он.

– Что ты сказал, сын мой? – ретиво кинулся к нему старший советник братства Крови, не обращая внимания на презрительный взгляд патера Террикабреса, которому, согласно установленному порядку, приходилось плестись в хвосте шествия, за спиной даже тех членов братства, которые не имели никакого отношения к клиру[183], вопиющая несправедливость. «Хорошо хоть еще не рассвело, а я все жалуюсь на неудобные часы. Если бы казнь перенесли на вечер, я был бы готов от стыда сквозь землю провалиться. И слава Богу еще, что казнят двоих, – на всех работы хватит».

– Что я невиновен, – громко ответил Андреу.

На небе среди туч изумленно замигала Беллатрикс, а тюремщик, наблюдавший за происходящим через окно пустой камеры, неожиданно для себя расчувствовался, нехотя пролил скупую слезу и подумал: «Беда-то какая, несчастный парнишка». И чтобы не мучиться напрасно, переключил внимание на вторую повозку, в которую сажали чертова голландца-душегуба, убийцу разгульных девок.

Когда осужденные заняли свои места в повозках, началась процессия смерти, и старший советник братства Крови с гордостью и чувством глубокого удовлетворения пропел: «Dies irae, dies illa, solvet saeclum in favilla»[184], – и патер Террикабрес подумал, что латынь этого недоучки никуда не годится, и вдобавок потешился размышлением чисто профессионального характера по поводу favilla[185], навеянным атмосферой происходящего: «Ибо прах мы и во прах будем повергнуты по самую макушку, начиная с этих двух мерзких типов». И приготовился произносить за жестокого убийцу проституток ту же молитву.

Было очень холодно. Андреу дал кому-то накинуть на себя тяжелое пальто из грубой ткани: оно послужило ему хотя бы для того, чтобы прикрыть его связанные руки. От холода юноша особенно не страдал, потому что уже привык к тому, что в тюремной камере сырость проникала до костей. Юноша не знал, кто надел на него эту шинель, зато знали об этом все подруги доньи Марианны. Потому что она из своих собственных накоплений («Братство тут вовсе ни при чем, понимаете? Я сама все решила») заказала сшить накидку, которая пришлась бы впору этому несчастному юноше («Все равно по случаю новогоднего бала и благодарственного молебна портниха у меня днюет и ночует»), и, кроме того, ей была оказана честь («Что за портниха? Да-да, Пакита Торрес; для меня уже много лет никто другой ничего не шьет») оплатить изготовление савана, в который члены братства Обездоленных («С ними у нас общая миссия, хотя и достаточно прохладные отношения со времени той перепалки на Празднике тела и крови Христовых в восемьдесят девятом году, когда Обездоленные и наше братство так друг на друга разозлились, что хоть святых выноси, а случилось это потому, что Обездоленные стали намекать, что закажут статую Христову большего размера, чем статуя братства Крови») завернут труп несчастного юноши. («А я тебе говорила, что сама навещала его в тюрьме? Да, да, чтобы утешить его в последний час; тут уж ничего не поделаешь, благотворительность. Это было очень, не знаю даже, как выразить: очень тяжело».) Голландцем, укокошившим проституток, занималась донья Розалия, все еще весьма взволнованная непристойным действом, имевшим место накануне. «Teste David cum Sibylla, tuba mirum spargens sonum»[186], – через пень-колоду выдавил из себя старший советник, и патер Террикабрес, не упускавший ни единой детали, заключил, что «если это называется латынью, то я лодочник с парома».

Даже в страшном сне Андреу не мог себе представить, что когда-либо окажется в центре зловещего шествия, которое начиналось на пласа дель Блат и затем, проследовав по улице Бория, доходило до Борна, где ставили виселицы. «Per sepulcra regionum, coget omnes ante thronum»[187], и патер Террикабрес бубнил себе под нос: «Я бы его прямиком обратно в семинарию отправил, не умеет даже „coget“[188] сказать, как полагается». У Андреу никогда не возникало желания присутствовать при этом унылом событии; многие подданные его величества, если им представлялась такая возможность, пользовались случаем уехать в день казни из города вместе с женой и детьми, подальше от этого варварского, но необходимого действа. И все же по возвращении они взволнованно выспрашивали у тех, кто, потому ли, что желудок у них был покрепче, или же потому, что у них не было домика в Санта-Коломе, остался в городе и по воле случая оказался на месте повешения: молодой ли он был, небритый ли, держался ли сам на ногах, или его приходилось поддерживать, издевался ли он над солдатами и над теми, кто пришел посмотреть, как его казнят, плюнул ли в священника – «Господи Иисусе, сколько зла на этом свете!» – поцеловал ли крест, пока читали «Judicandus homo reus, huic ergo parce Deus»[189], сам ли поднялся на эшафот и кто был палачом, тот жирный громила или костлявый… «Тощенький был…» – «И что там еще было: много народу? Он что-нибудь сказал, а? И то мгновение, то самое, когда его того, ты понимаешь: как оно, а?» Самые же большие знатоки, когда собирались одни мужчины за чашечкой кофе или горячего шоколада на улице Санта-Анна, понижали голос и спрашивали: «А правда, что, когда их вешают, у них встает?» И собеседник отвечал либо: «Ты даже и представить себе не можешь, просто неприлично», либо: «Я вроде не заметил», либо: «Да кто его знает: эти дамы из разных братств, которые к ним липнут, как пиявки, такие балахоны на них надевают, что и не разглядишь, встал ли у осужденного как надо и как велит обычай». И получается, что, как ни крути, казнь злодея ли, мятежника, вора или дезертира, мужчины или женщины, да и не все ли равно кого, всегда становилась темой для разговора, переживаний, вздохов, а для тех, кто отличался особым безрассудством, – даже восторга. И хорошо еще, что казни, вне зависимости от того, содержался ли осужденный в тюрьме на пласа дель Блат или в Цитадели, всегда назначались на неудобное время, не как пятнадцать лет тому назад. И хотя вход на казни и свободный, кому нужны повешенные в такие часы, да еще и в такой холод.

Процессия двинулась с пласа дель Блат в половине пятого. Андреу стоял на ногах, облокотившись на одну из досок повозки, и созерцал площадь заплаканными голодными глазами, ему хотелось, чтобы малая толика его самого сосредоточилась в устремленном на город взгляде и осталась в этом мире. Телегу потряхивало, так что Андреу ухватился за ее край, насколько позволили ему сделать это связанные руки, накрытые пальто. Неподалеку от улицы Бория он увидел группу съежившихся от холода людей, наблюдавших за происходящим. Кто знает, быть может, это были путешественники, шедшие к часовне Маркуса, чтобы сесть в дилижанс. А вдруг это были… Тереза с отцом… или Нандо, или еще кто-нибудь из друзей? У Андреу не хватило духу в этом удостовериться, и он низко опустил голову на грудь, чтобы не видно было его лица. «Не хочу, чтобы они видели, как я умираю, – сказал юноша, и не преуспевший в латыни патер из братства Крови поднес к его губам крест для поцелуя. – Я не хочу, чтобы они видели, как я умираю, – повторил он, а священник все протягивал ему крест, как будто не было в мире ничего более естественного. – Я невиновен», – вместо ответа произнес Андреу и поглядел на патера с презрением, хотя в тусклом уличном освещении заметить это было невозможно. «Liber scriptus proferetur in quo totum continetur, unde mundus judicetur»[190], – заключил старший советник, и патер Террикабрес, ехавший вслед за ними, в одной повозке с голландцем, и не знавший, чем себя занять, поскольку настроение у мерзавца, укокошившего проституток, было крайне злобное и разговаривать он отказывался, подумал: «Интересно, о чем эти двое там толкуют».

Из глубин горя Андреу вырвалось невольное рыдание, и ему хотелось объяснить этой неподвижной кучке пешеходов и привлеченным любопытством летучим мышам, что умирать смертью убийцы – слишком страшное унижение, что перед их жадными глазами предстанет зрелище глубоко непристойное, ведь смерть – это дело личное, и справлять его пристало вдали от посторонних глаз; быть может, в кругу тех самых людей, которых он теперь умолял не приходить смотреть, как он умирает, если, конечно, это были они. Смерть – единственная в своем роде вещь, потусторонняя, неповторимая, ужасная и нежеланная. Ее ни в коем случае нельзя выставлять напоказ. И он не хотел, чтобы отец, или Тереза, или даже… видели, как он сломлен страхом. Только не они. Нет… Нет, ни за что. И он обернулся, чтобы еще раз вглядеться в эту неподвижную кучку молчаливых зрителей, которые могли оказаться его близкими.

Подпрыгивая в телеге на буграх и кочках и сотрясаясь от рыданий, застывшая фигура Андреу, в тусклом освещении двенадцати свечей в руках монахов в капюшонах, единственного фонаря, который несли перед большой статуей Христовой, возглавлявшей процессию, и солдатских факелов, проехала вниз по улице Бория и растворилась во тьме.

Ровно в пять часов утра в Борне все было уже готово, со скрупулезностью, смерти подобной. Андреу стоял на эшафоте в сопровождении старшего советника братства, который с бесполезной настойчивостью неумолчно изливался в никому не нужных упражнениях в латыни, склоняя голову к невозможно бледному лику Андреу. По счастью, когда бросили жребий, юноше выпало идти первым; мрачному голландцу, укокошившему проституток, пришлось еще чуть-чуть помучиться в кузове телеги. «Мне страшно», – сказал Андреу, и патер Чикарт ответствовал: «Что ты сказал, сын мой?» – но услышал лишь один палач юноши. В то утро была очередь тощенького, который подумал: «Совсем распустились эти остолопы из братства Крови, с глухим священником на эшафоте работать приходится», а Андреу мотнул головой, чтобы ему поднесли к губам крест, и в неясном свете факелов несколько мгновений всматривался в образ осужденного Бога, но потерял Его из виду, потому что глаза его залились слезами, и он подумал, что плачет в последний раз в жизни. Палач твердой рукой помог ему взобраться на табурет. Руки, туго стянутые веревкой, болели, но на них осужденный не сетовал: это значило, что он все еще жив. Он безысходно посмотрел по сторонам, прощаясь с миром: перед ним стояло человек двадцать незнакомцев, с искрой нетерпения в глазах. «Я ее не убивал», – сказал он самому бесцеремонному из них. «Чего тебе надобно, сын мой?» – подошел к нему советник братства Крови. Андреу покачал головой. С правой стороны стояла группа официальных лиц в темных костюмах, они держались вместе, как будто стыдясь, что забрели на некое непристойное «празднество», и не смотрели ему в лицо; никто из них не был ему знаком. Андреу самозабвенно вдохнул полной грудью, тоже на прощание. Патер Чикарт весьма неуклюже, с точки зрения беспощадного патера Террикабреса, созерцавшего эту сцену, стоя рядом с моряком, укокошившим проституток, работать с которым было совершенно невозможно, чтобы лучше видеть текст при свете факелов, приподнял книгу, держа крест практически под носом у осужденного, и в третий раз продекламировал «Dies irae, dies illa»[191], что явилось кульминационным моментом его карьеры советника братства Святой Крови Господней. Жаль только, что казнь не назначили на вторую половину дня. Распев доносился до слуха Андреу как глухой шум, никакого отношения к нему не имеющий, и где-то возле его затылка раздался голос палача, вежливо говоривший ему: «Будет совсем не больно, честное слово». Андреу подумал: «А ты почем знаешь?» И тут пошел дождь. Юноша почувствовал себя еще более незащищенным, потому что официальные лица тут же побежали на крылечки стоящих поодаль домов, чтобы спрятаться под навесами. Одни только солдаты, советник, осужденный и палач, с подобающим их роду занятий смирением, продолжали мокнуть под дождем. Он был очень холодный, этот дождь. «Lacrymosa dies illa, qua resurget ex favilla»[192]. Андреу поглядел на затянутое тучами небо и на мгновение подумал, что этот непрошеный ливень может его спасти, что сейчас все отменят. Но нет: палач взял веревку, стало еще темнее, потому что многие из факелов погасли, а до рассвета оставалось долго, ведь это была самая долгая ночь в году. Увидев, что палач вот-вот наденет на него капюшон савана, Андреу изо всех сил вобрал в легкие весь воздух, какой только был на свете, и сказал «прощайте». Он почувствовал, как ему накидывают на шею веревку. Нет: дождь не спас его. Он стал всего лишь знаком того, что даже небо оплакивает несчастную судьбу приговоренного юноши.

Оставалось всего три минуты до половины шестого, а Андреу так и не знал, почему умирает. С эшафота сошли все, кроме осужденного и палача. «Judicandus homo reus, huic ergo parce Deus, Pie Jesu Domine»…[193] Глаза у него были завязаны, и он не видел, что Беллатрикс и Ригель, контуры разъяренного Тельца и, чуть ближе к западу, беглянка Альциона печально мигают на небе сквозь дождевые облака. Соблюдя все формальности, предписанные законом, генеральный прокурор Уголовной палаты зловеще махнул рукой. Палач по традиции прошептал «добрый путь» и «прости меня» и с неизвестно откуда взявшейся силой сбил ногой табурет. Андреу Перрамон, житель Барселоны, с верхнего этажа на улице Капельянс, по роду занятий, с его слов, поэт, устремился на несколько пядей вниз, и весь его ужас, перемешанный со слезами дождя, сосредоточился на так страшившем его удушье. Не ожидал он только острой боли в горле и в затылке. Все его тело передернули судороги, животный спазм агонии, «Pie Jesu Domine, dona eis réquiem»[194], и Андреу почувствовал, что что-то резко и неудержимо оборвалось где-то в самом средоточии души. Аминь.

Книга вторая. Смятение Плеяд

Плеяды, вечные беглянки, заоблачные жертвы, в своей небесной ипостаси были внесены в каталог месье Шарлем Мессье под именем звездного скопления сорок пять, или же М45, что означает, что он признал, что их не следует путать с кометами. Это созвездие, которое иногда называют Козочками, занимает в небе ограниченное пространство в два градуса. На самом деле звездное скопление состоит из более семи звезд, видимых невооруженным глазом. Астроном Галилей, первый из смертных наблюдавший небесный свод в телескоп[195], насчитал их тридцать шесть. На сегодняшний день, при помощи более совершенного оборудования, нам удалось насчитать более ста. Самые яркие из них – голубые. Что касается меня, я считаю, что это одно из прекраснейших звездных скоплений на небосводе, наряду с соседствующим с ним Орионом.

«Трактат об основах наблюдения за небесными телами»

Жасинт Далмасес. Барселона, 1778

1

За восемь дней до того, как Орлеанский соловей была убита юным Андреу Перрамоном, которому рано или поздно предстояло расплатиться за это злодеяние, как платят за преступления все негодяи, коль правосудие не дремлет; через два дня после того, как Сизет сиротливо оплакивал первую ночь, проведенную им в одиночестве, ночь накануне Дня всех усопших, наступившую после кончины его жены Ремей, которая умерла в овине с молитвенником в руке, как стояла так и упала, всего лишь через два дня после всей этой катавасии, четвертого ноября года Господня, закрытая карета, лавируя, спускалась вниз по узким переулкам, пытаясь добраться до дома приходского священника, стоявшего на ровном месте. В отличие от того, как обычно заведено в большинстве хранимых Господом селений, церковь в Муре находилась в самой низкой части поселка, возле реки. Лошадь с крайне скучающим видом остановилась у входа. Нотариус Тутусаус из города Фейшес еще на несколько мгновений задержался, несмотря на то что лакей уже открыл ему дверцу. Он ненавидел заниматься делами подобного рода. Он вообще ненавидел ездить куда бы то ни было, в особенности в такую глухомань, затерянную вдали от Фейшеса и от цивилизованного мира, по дорогам, полным опасностей и лишенным какого бы то ни было комфорта. Нотариус Тутусаус обреченно вздохнул и приготовился выйти из кареты. Не успел он оглядеться вокруг, чтобы оценить обстановку, как лакей уже потянул за висевшую рядом с дверью цепочку. Зазвонил видавший виды колокольчик, и нотариусу очень захотелось отправиться восвояси.

Дверь открыла экономка с глазами, как у хорька. Пронзив нотариуса взглядом, она отошла в сторону, чтобы дать ему пройти.

– Добрый день, – пробормотала она. – Сеньор патер вас ждет.

Она провела нотариуса в помещение, которое, должно быть, служило приходскому священнику кабинетом: в комнату в коричневатых тонах, в которой ровным счетом ничего не было, кроме стола, двух стульев и шкафа, покрытого темным лаком. Всю прочую обстановку составляли жуки-древоточцы, пыль и тишина. Как только экономка оставила гостя одного, из другой двери возник хозяин дома, патер прихода церкви Сан-Мартин в Муре, похожий на сардельку в лиловой сутане.

– Эт-самое… Я благодарен за ваш приезд, – заявил он в качестве приветствия. И сел на стул, с усталым видом и не заботясь о приличиях.

– Гм… – ответствовал нотариус. И тоже сел на стул.

– Предполагаю, что вы хотели бы знать, с какой целью я вызвал вас сюда, эт-самое, с подобной срочностью.

– Да, разумеется. И мне хотелось бы уточнить, сколько времени у нас это займет, – сказал нотариус, зевая. – Мне нужно будет распорядиться касательно отъезда.

– Ежели вы не особенно торопитесь, эт-самое… я буду рад оказать вам гостеприимство на эту ночь. Не угодно ли вам будет испробовать жаркое из кабана?

Нотариусу подумалось, что дела начинают идти на лад, и он улыбнулся, стараясь не терять утомленного вида.

– Не откажусь.

– С нашим домашним вином… восхитительное, так сказать, эт-самое. – И он подмигнул, чтобы заручиться поддержкой нотариуса.

Действительно, в свете таких обстоятельств уже не имело особого смысла притворяться, что его ждут неотложные дела.

– В таком случае отлично. Я принимаю ваше приглашение. – Он поднял палец вверх. – Приступим к делу?

И сеньор патер рассказал ему, без лишних проволочек, что Сизет из дома Перика при смерти. «Он не местный, не из Муры, эт-самое, Сизет. Переехал пару лет назад, – священник не мог припомнить, когда именно, – и вместе с женой поселился в этом пустом домище, так сказать. С тех пор никто в поселке не видел, чтобы они работали или вообще что-нибудь делали путного, разве что растили в огородике, эт-самое, пару-тройку кочанов капусты и пару-тройку головок лука, вы понимаете, о чем я? А еще народ очень удивлялся тому, что он превратил овин дома Перика в настоящий сад, полный различных цветов, и все говорили, что купы его, эт-самое, розовых кустов прекраснее всего, что они когда-либо видели. Но уж чего никто никогда не видел, так это чтобы он гнул хребет, вы понимаете, в чем тут собака зарыта? И, так сказать, жена у него только что умерла; в смысле, что мы ее вчера похоронили. И я так понимаю, ему не особенно хочется ее, эт-самое, надолго пережить». А еще сеньор патер рассказал своему гостю, что «люди все болтают да болтают, вы же понимаете, ведь правда, и лишь бы сунуть нос куда никто не просит; так вот, люди все болтают да болтают о том, что у Сизета из дома Перика есть мешок, полный золотых монет, и на эти деньги он и живет».

– А теперь он при смерти, – подытожил нотариус.

– Вот в том-то и дело. И попросил, эт-самое, очень странная штука…

Тут им пришлось прерваться, поскольку в дело вмешалась вся обратившаяся в слух экономка, которая принесла им печенья и по стопочке ратафии[196]. Когда женщина ушла, священник объяснил нотариусу, что за странная штука понадобилась Сизету из дома Перика: исповедь в присутствии, эт-самое…

– Исповедь в присутствии нотариуса? – изумился нотариус.

– Вы все правильно поняли, – заметил исповедник. – Сизет желает не только исповедоваться, он желает, чтобы его исповедь была удостоверена…

– Постойте… а как же тайна исповеди?

– Насколько я помню из курса канонического права, так сказать, сеньор Тутусаус, исповедник обязан хранить, эт-самое, тайну. Но если кающийся желает ее раскрыть… желает вам ее раскрыть… я не вижу причин ему в этом отказывать… – Предложив нотариусу угощаться, патер и сам откусил кусочек печенья. – Разумеется, обязанность хранить профессиональную тайну распространяется и на вас. Понимаете, о чем я? В той же мере, что и на меня. Ну так вот, эт-самое.

Печенье, которым, «эт-самое», его потчевал патер, было с пикантным вкусом тмина. Нотариус Тутусаус всегда придерживался мнения, что сельские жители – истинные знатоки кулинарии. Не в том же смысле, что и любители не совсем понятных деликатесов с гусиной печенью и икрой, которых он время от времени встречал в Барселоне, но, без сомнения, хорошо поесть они умели. Да и мускат был великолепный…

– Вы понимаете, о чем я? – повторил священник по окончании небольшого монолога, который гулко отдавался от стен приходского кабинета, не производя на слушателя ни малейшего эффекта.

– Да, целиком и полностью, – покривил душой его собеседник. И с целью несколько его ошарашить добавил: – И все-таки я в этом усматриваю contradictio in terminis[197].

– В каком смысле? – всполошился священник, который по-латыни знал только мессу и тексты из молитвенника и на экзамене по переводу с треском бы провалился.

Нотариус пояснил, с профессорским терпением. Каким же образом таинство, по самому существу своему являющееся сокровенным, может быть принято совместно или же при свидетелях? На что священник, который, не будучи особо начитанным, тоже был не промах, перебил его: «Ну уж, ну уж, как же, эт-самое, сеньор Тутусаус, вы что же: в таинстве исповеди ничего совместного и быть не может; при таинстве исповеди присутствую я, то есть ну как же». И начал возмущаться, потому что в этом вопросе у него не было ни малейших сомнений: «Даже сам Бог не может вместо меня присутствовать при исповеди, будь оно неладно. Вот что я вам скажу: даже сам Бог не может! А если случится такое, слышите, если случится такое, как в этот раз, и кто-то окажется свидетелем исповеди, то свидетель тот молчок и рот на замок…»

– Да, но от меня же требуется, чтобы я удостоверил факты.

– Ну так удостоверьте, раз такова его, эт-самое, воля! – горячился священник, поскольку жизнь среди сельских жителей источила ту малую толику терпения, какая еще у него оставалась после окончания семинарии.

Наступило молчание, которым патер воспользовался, чтобы прийти в себя, а нотариус, чтобы съесть парочку, нет, все-таки еще одно, потом еще одно, ну вот, теперь уже последнее печенье с тмином. И выпить еще бокальчик муската. По окончании десяти минут и целого блюда печенья теологические сомнения нотариуса полностью сошли на нет. Особенную помощь в этом им оказал детальный просмотр изъеденного крысами тома, который отец Жуан хранил в шкафу в кабинете, а именно канонов восемьсот восемьдесят шестого, восемьсот восемьдесят восьмого и восемьсот восемьдесят девятого, пункт первый и второй, главы первой книги четвертой Кодекса канонического права.

Спальня больного пахла тимьяном и грязным бельем. По требованию сеньора патера Галане, которая открыла дверь посетителям, волей-неволей пришлось выйти вон. Сизет беспокойно поглядел на нотариуса, потом – на приходского священника.

– Это нотариус? – спросил он низким голосом, идущим из глубины болезни и печали.

– Да. Как ты и хотел.

– Позовите Галану, пусть принесет ратафии и вам, и нотариусу.

– Не беспокойся, Сизет. Нам для работы ни к чему, эт-самое…

– Ну что ж… – Он умолк, глядя на изножье кровати, как будто прося поддержки у воспоминаний. – Садитесь, пожалуйста. И вы тоже, сеньор нотариус.

Оба сели, чувствуя себя несколько неловко. Нотариус Тутусаус ожидал увидеть старика в агонии, а тут, гляди-ка, перед ним человек хотя и потрепанный годами и болезнью, но все же сохранивший достаточно энергии, чтобы ими командовать.

– Я умираю, – пояснил Сизет, наверное, чтобы поспорить с мыслями нотариуса.

– Да ведь, эт-самое, Сизет… Одному Богу известно…

– Не выдумывайте, патер… Конец пришел. Не знаю, что у меня там внутри, но я таю на глазах. И жить я больше не хочу, так что Бог тут ни при чем.

– Да будь оно неладно, Сизет! – рассердился священник. – Раз уж ты решил исповедоваться, так сказать… Не лучший это, как же, ну, эт-самое, подход, в смысле, так к таинству готовиться.

Тут все замолчали, и стало слышно, как нотариус нетерпеливо стучит ногой по деревянным половицам, очень четко. И лает собака, без особого воодушевления, возле дома Перика.

– Да, я хотел бы исповедоваться, да…

– И у тебя нет ни малейшего сомнения, что ты желаешь это сделать в присутствии, эт-самое, вот этого сеньора, да ведь, так сказать?

– Да, если он нотариус, то так и есть.

– Да, он как раз эт-самое.

– Тогда все верно.

– А можно полюбопытствовать, зачем тебе это?

– Потом увидите. Я вам хочу кое-то рассказать… да что тут рассуждать, я сам не знаю, как объяснить, просто хочу исповедоваться и хочу, чтобы это было где-нибудь записано.

– Не понимаю я тебя.

– Я хочу раскрыть тайну, которая грызет меня заживо уже много лет. И чтобы сеньор нотариус это записал в своих бумагах. Чтобы я мог умереть спокойно и чтобы воздать по заслугам Ремей, бедняжке.

– Это супруга его, так сказать, – уточнил священник под вопрошающим взглядом нотариуса.

Лицо Сизета, на протяжении его речи, понемногу становилось все мертвеннее, и живость, изумившая нотариуса, мало-помалу превращалась в какую-то будоражащую и гибельную решительность, в которой не было ни капли иронии, что, в свою очередь, передавалось и слушателям. И он принялся кашлять.

– Тогда, может быть, давайте уже рассказывать, – вмешался нотариус.

– Да уж, – попытался усмехнуться Сизет. – Пока я не помер, правда?

Он бросил в их сторону взгляд, как бы извиняясь, и затих. Оба его собеседника не стали ничего предпринимать, чтобы нарушить это молчание, и снова послышался лай собаки. В конце концов больной набрал побольше воздуха и решился начать:

– Что ж, патер. Я так понимаю, что все то, что я вам сейчас скажу… это уже будет исповедь, правда?

– Ну как же… – ответствовал священник. И вытащил епитрахиль[198] из кармана, поспешно поцеловал ее, надел ее и на несколько очень недолгих мгновений замер, чтобы собраться и сосредоточиться. Посте этого он распростер руки и произнес: – Приступай, когда тебе будет угодно, сын мой, то есть эт-самое.

Сизет из дома Перика начал свой рассказ. Сперва священник пару-тройку раз прерывал его, в порядке осуществления должностных функций, вопросами сугубо профессионального характера, типа давно ли, сын мой, и прочее, а нотариус не мог совладать с напавшей на него зевотой. Но через десять минут после начала исповеди все уже обо всем забыли: о лениво лающей собаке, о том, который час, о том, холодно им или жарко, о Галане, пытавшейся что-нибудь подслушать из-за двери. Время от времени нотариус Тутусаус записывал несколько строчек на листе бумаги, лежавшем перед ним на переносном письменном столике. Но особенно много он не писал, нет. В основном он слушал и проглатывал слюну. Поскольку Сизет, монотонным и глухим голосом умирающего от легочной хвори, рассказывал во всех деталях, как ему удалось захоронить этот труп. И беспрестанно кашлял, как будто переосмысление воспоминаний делало болезнь для него более очевидной. Но в его повествовании было и много другого. Он начал со слов: «Я, господа хорошие, родился в Барселоне пятьдесят семь лет тому назад. Отец мой обучил меня ремеслу садовника, которое, помимо способа заработать себе на хлеб, стало для меня истинно всепоглощающей страстью. Не знаю, слышали вы когда-либо или нет о пятнистой садовой розе и о бумажной садовой розе… Именно мне удалось вывести эти два вида после долгих лет трудов и мечтаний… Я человек не ученый, но руки у меня, по крайней мере раньше, были весьма умелые, а потому работы мне всегда хватало.

– Где, в Барселоне? – уточнил нотариус.

– Да, в Барселоне, в Барселоне. Какими бы грязными ни были улицы этого города, за домами, в Барселоне, скрывается множество садов. Я целую уйму их знаю.

– Ну и отлично, – поторопил его нотариус. – Давайте дальше.

И Сизет, который его прекрасно понял, на некоторое время прервался, чтобы отдохнуть и прокашляться. Он прижал руку к груди, потому что почувствовал пронзительную боль. Сизет набрал побольше воздуха и продолжал:

– В один прекрасный день, уже много лет тому назад, я поступил на службу к дону Рафелю Массо, который сейчас является председателем Королевского верховного суда провинции Барселона. В то время дон Рафель был адвокатом и, как говаривали, высоко метил. И весь его сад – моих рук дело: весь. Когда я поступил на службу к господам Массо, у них там был только один источник в центре и несколько грядок с цветами, но сорняков на них было пруд пруди. Этот своеобразный фонтанчик располагался в середине центральной клумбы, такой… даже не знаю, как сказать… В общем, с восемью сторонами.

– Эт-самое, – уточнил священник.

– Восьмиугольной, – зачем-то вставил нотариус.

– Такая вот штука, – продолжал Сизет. – А значит, работы там было невпроворот, в этом саду. Дон Рафель показал мне его в первый день и сказал: «Как хочешь выкручивайся, но сделай так, чтобы этому саду завидовали все жители улицы Ампле…» – Он посмотрел на своих собеседников и, безудержно закашлявшись, с каждым усилием лишаясь кусочка жизни, добавил: – Там, на улице Ампле, стоят особняки важных людей, вы понимаете?

Нотариус, которому это было и так понятно, взмахнул рукой в сторону священника, что означало, если это исповедь, то я, стало быть, козопас, но священник вместо ответа бросил на него взгляд, означавший «не мешайте мне работать, сеньор Тутусаус, в вопросах покаяния специалист тут я, то есть ну как же, и знаю, что по отношению к кающемуся нужно проявлять превеликое терпение».

Таким образом, Сизет продолжил свою исповедь ботанического характера и снова завел разговор про грядки и про труды, которых ему стоило наполнить этот пересохший сад радостью и цветами: летом гортензиями, бегониями, недотрогами, первоцветами и бигнониевыми, а осенью и зимой – целым ворохом цикламенов, лилий и календул. И повсюду было полным-полно розовых кустов. А стены сада и прилегающие к нему стены дома, первоначально бывшие бесстыдно голыми, он украсил с одной стороны плющом, а с другой, самой затененной стороны – жимолостью. Через два года этот сад расцвел – просто загляденье. Поскольку участок рядом с центральными клумбами был постоянно открыт лучам беспощадного солнца, там он посадил кипарисы, а возле стен вырастил две липы и три каштана. В саду уже с незапамятных времен рос каменный дуб, вокруг которого, скорее всего, и построили этот особняк, и тут нотариус вздохнул от нетерпения, потому что никакого греха во всем этом не наблюдалось. Сизет это смекнул и вновь прервал повествование. И воспользовался паузой, чтобы выкашлять еще один кусочек жизни.

– Ну уж, как же, вот что я вам скажу, эт-самое, будь оно неладно! – пожурил священник нотариуса. – Я надеялся, что мне не придется напоминать вам, что нужно запастись терпением. Начать всегда трудно, сеньор Тутусаус.

И нотариус смирился со своей участью, по всей видимости, оттого, что припомнил, что ему посулили жаркое из кабана и что нет худа без добра.

– Я сам все понимаю, – прокашлял Сизет. – Сеньор нотариус хочет, чтобы я поскорее приступил к делу… Но я не могу перейти к нему до тех пор, пока не расскажу про этот сад. Перед тем как вы меня прервали, я хотел сказать, – тут он с упреком поглядел на нотариуса, – что через некоторое время моими единственными работодателями стали господа Массо. Донья Марианна, хоть она и невероятно придирчивая сеньора, во всем, что касается цветов, давала мне полную свободу. Если кто и совал свой нос в мои дела, так это дон Рафель. А потом настал тот день, которому никогда бы не наставать… Точнее, это была ночь…

С ним снова, очень некстати, случился приступ кашля. Его слушателям пришлось дожидаться, пока он успокоится, и нотариус стал подумывать, что они совершенно напрасно отказались от ратафии. Сизет, все еще корчась от напряжения, вытер губы грязным платком с большой осторожностью, как будто хотел собрать растерянные от кашля кусочки жизни. Когда он снова собрался с силами, то продолжил повествование о том, что как-то раз, в прошлом году, в самом начале осени, он работал в саду совсем один, и никто ему не мешал, потому что ни господа, ни слуги еще не вернулись из Санта-Коломы, куда они каждый год уезжали на отдых в конце лета. Сизету было поручено подготовить сад к приезду господ, и он решил высадить на клумбы хризантемы и цикламены, а в середине посадить очень красивые кусты водяных лилий, то есть калл, вы понимаете? Он весь вечер полол сорняки и бросал их в кучу, намереваясь потом сжечь. Он хотел, чтобы сад был чист и готов к тому, чтобы назавтра заниматься только рассадкой. Он закончил поздно, когда уже даже тяпки, которой он разрыхлял землю, почти не было видно, и ушел домой разбитый от усталости после рабочего дня. Он запомнил, что в тот вечер он так устал, что даже ужинать не стал, и жена проворчала: «Сизет, до чего же мы так докатимся», но он не дослушал ее упрека и захрапел. В то время он уже начинал кашлять, хотя никто еще не обращал на это внимания, потому что всегда там кто-нибудь кашляет, в Барселоне.

Его разбудил настоятельный стук в дверь. Жена заворочалась в постели, и он окончательно проснулся. «Кто-то стучит?» – спросил он, и она на ощупь принялась искать свечу, бормоча: «Кажется, да, кто бы это мог быть? Добрые люди в такой час по дворам не ходят». А он ответил, чтобы ее успокоить: «Да что ты такое говоришь», но в глубине души его, где-то в уголке, затаилось беспокойство, хотя он и не знал почему. «Я сам спущусь», – сказал он. И взял у Ремей зажженную свечу, от которой летели искры, и спустился по лестнице к двери. Это был хозяин. Разве вы не уехали в Санта-Колому? А хозяин ему: «Ш-ш-ш, Сизет, замолчи, Христа ради! Ты один?» И он ему ответил: «С женой, ваша честь». А дон Рафель: «Ну что ж, отлично: одевайся, у меня к тебе важное дело». И Сизет оставил хозяина одного в темноте и унес свечу, от которой летели искры, вверх по лестнице, и хозяин услышал неясный шепот, но не понял, что Сизет говорит жене. И все же всего через несколько минут он спустился, одетый и в куртке, потому что, несмотря на то что был конец сентября, начинало холодать.

Расхаживать по пустынным улицам Барселоны после полуночи никому особенно не посоветуешь. Однако хозяину в ту ночь было не до того. Он шагал очень быстро, и казалось, что его мучило какое-то ужасное беспокойство. Он довел Сизета до низенького домика на улице Капучес, что находилась совсем рядом с улицей Аржентерия. Он открыл дверь увесистым ключом, который вынул из кармана пальто, и провел его в небольшую прихожую, освещенную на ладан дышащей керосиновой лампой. Закрыв дверь, он прошептал: «Смотри, Сизет, я в беде, и ты должен меня выручить. Я отплачу тебе за это с такой щедростью, какой свет еще не видывал, Сизет, и никогда ты не раскаешься в том, что помог мне». И Сизет услышал, что хозяин тяжело дышит от страха, и никакого другого ответа в голову ему не пришло, как только: «Да, ваша честь, как скажете, ваша честь».

– И тут-то я и погиб.

– Эт-самое, вы говорите, – перебил его священник, у которого в горле пересохло. – Вы ведь, верно, сказали, что у вас есть ратафия, я не ослышался?

– Галана! – вполголоса позвал Сизет, потому что кричать у него уже не было сил.

Экономка немедленно открыла дверь, делая вид, что идет с огорода:

– Вы меня звали?

– Принеси ратафии этим господам, – прокашлял он. – И печенья, если еще осталось. Бедняжка Ремей его испекла как раз перед тем, как…

Экономка направилась восвояси, но не успела она и шагу сделать, как чуть не умерла со страху, потому что патер железной рукой схватил ее за плечо.

– Чтоб тебя, Галана, эт-самое! – сплюнул священник, побледнев от негодования. – Подслушивать за дверью, как человек исповедуется, – тяжкий грех. Ты у меня за это прямиком в преисподнюю отправишься, так сказать, понимаешь, о чем я?

И Галана пошла исполнять приказание своего хозяина, изрядно перепуганная, но в глубине души полагавшая, что ее гораздо меньше страшат муки ада, чем вероятность того, что она упустит возможность узнать и наконец-то всем рассказать, какую же тайну так тщательно скрывали Сизет и его жена.

Трое мужчин в тишине дожидались, пока Галана вернется с ратафией и печеньем. Сизет воспользовался молчанием, чтобы отдышаться, откашляться и перевести дыхание. Чувствовалось, что он как будто не с ними, как будто мыслями он перенесся в ту ночь, на улицу Капучес, и оказался возле церкви Санта-Мария, за улицей Аржентерия, где он услышал, как хозяин неприятно и тяжело дышит от страха, а он, бедняга, дубина стоеросовая, возьми да и скажи ему: «Да, ваша честь, как скажете, ваша честь», и дон Рафель провел его в комнату, в спальню, тоже слабо освещенную керосиновой лампой. На помятой кровати с разорванными простынями лежала молодая женщина, нагая, красивая и мертвая. У Сизета дух перехватило, потому что он как будто одним глотком проглотил весь ужас в мире. «Она мертвая?» – спросил он без всякой нужды, и хозяин, вытирая пот со лба, сказал: «Да, Сизет, она мертвая; когда я пришел… она была уже мертвая». И его голос дрожал, когда он это говорил. «Не знаю, можешь ли ты это понять, Сизет, – продолжил он, – но я не могу себе позволить, чтобы весь свет узнал, что я и эта женщина… следовало бы убрать ее тело из этого дома…» И Сизету стало ясно, что эта молодая женщина, нагая, красивая и мертвая, – тайная любовница его господина. Он подошел к трупу и внимательно в него вгляделся. Он поднял голову, потрогал рукой шею и сказал: «Мне кажется, ее задушили, ваша честь». А господин, в большом волнении опустившись в кресло, потому что ноги его дрожали, отвечал ему: «Ты думаешь, Сизет?» – и вспотел еще больше, хотя там и не было жарко, и Сизет сказал: «Да, несомненно, сеньор», – и сеньор очень громко застонал от боли, потому что, наверное, очень страдал, и это молодое, нагое, красивое и мертвое тело еще не остыло. «Ваша честь, похоже, ее совсем недавно убили». И тогда хозяин так посмотрел на него, что Сизету стало еще страшнее и он забормотал: «А я-то что теперь с ним сделаю, ну как же, ваша честь? Ведь я к этому вовсе не причастен, ваша честь, ну как же? И вовсе не хочу быть в этом замешан, как же?» А хозяин, сидя в кресле, подавленный, сломленный, сказал ему: «Я тебя озолочу, Сизет, тебе больше никогда в жизни не придется работать, клянусь тебе, но помоги мне».

– И когда я его спросил, каким же образом я должен был ему помочь, он мне сказал: «Брось ее в море, Сизет, привяжи ей на шею камень, чтобы она больше никогда не выплыла». Я же растерялся, как у него духу хватило такое придумать, кинуть в море еще теплое тело. «Я озолочу тебя, Сизет», – настаивал он. И я увидел, что хозяин плачет, и не знал, что делать, потому что, разумеется, если бы я тогда ушел, не оказав ему помощи, я был уверен, что он меня со свету сживет и может даже убить. Я так подумал, отец мой… и мне стало страшно.

– Эт-самое, сын мой. Продолжай, продолжай.

И нотариус тоже весь обратился в слух. И Галана, недовольная, потому что из-за двери ей было плохо слышно.

Сизет продолжил свое повествование о том, как ему было страшно:

– В общем, отец мой, я согласился помочь ему, так что хотя ночь была ужасная и я очень боялся наткнуться на дозорных, я вернулся в опустелый хозяйский дом на улице Ампле за тележкой, которой пользовался для работы в саду, и подумал, что возле моря наверняка найду тяжелую каменюгу, чтобы привязать на шею этой женщине. – Когда же Сизет вернулся в домик на улице Капучес, хозяин открыл ему дверь и сказал, долго же ты ходил. Вместе они погрузили труп на тележку. – И тут сеньор с таким нахрапом говорит мне, положив руку на плечо: «Сизет, друг мой, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы меня застали за перевозкой трупов… Я знаю, что могу рассчитывать на то, что ты распорядишься этим грузом, как подобает, и что это останется между нами…» Ну или нечто похожее он мне заявил. А потом хозяин продолжил: «И помни, Сизет, если ты все сделаешь, как я велю, озолочу тебя». А я, еще в большем испуге, чем он, возьми да и скажи ему: «А если меня дозорные застукают?» А он: «Да не застукают». А я: «Ну что ж, прекрасно, а если застукают?» И тут он рассердился, обиделся даже, я бы сказал. Но я-то знал, ведь что бы он ни говорил, если дозорные меня поймают, мне крышка. Тогда он стал мне говорить: «Сизет, во всем, что бы мы в жизни ни делали, есть доля опасности. Ты не хотел бы ежегодно получать по четыреста дублонов?» Но, увидев мои выпученные глаза – «Четыреста?» – хозяин передумал и, делая вид, что снова называет сумму, произнес: «Да, триста пятьдесят дублонов». Но я напомнил ему, что раньше он сказал «четыреста», – и сеньор согласился: «Ровно столько я буду платить тебе каждый год, если сейчас ты кинешь это тело в море». – «А если меня поймают?» – снова спросил я, и дон Рафель скорчил такую мину, словно бы говорил, ну до чего же надоедливый кретин мне попался, и, помолчав, сказал, уже чуть успокоившись: «Если дозорные тебя поймают, не сомневайся, Сизет, что я употреблю все свои связи, а их у меня много, чтобы с тобой ничего не случилось. Ты только помалкивай, а я тебя выведу из Верховного суда через парадную дверь. И озолочу». И прямо там же, чтобы убедить меня, он дал мне пятьдесят эскудо, а я еще никогда в жизни не видел столько денег в одном мешочке, и это помогло мне решиться.

– И ты бросил труп… – произнес нотариус, со стопочкой ратафии в одной руке и с пером в другой.

– Нет, – произнес Сизет. – Я не бросил труп в море.

И принялся кашлять, и всем трем его исповедникам: нотариусу, Галане и священнику – пришлось потерпеть, пока Сизет снова будет в состоянии продолжать. Движениями рук он попросил, чтобы ему налили ратафии, и священник услужливо бросился выполнять эту просьбу, преспокойным образом пренебрегая всеми элементарными нормами гигиены, которые следует соблюдать по отношению к умирающим. Нотариус тоже не стал ему перечить. Возможно, Галана сказала бы им пару ласковых, если бы ей дали такую возможность.

– Я не повез ее к морю, – продолжал он, когда ратафия дала ему возможность снова заговорить. – То есть да, но не совсем. Я к тому, что это было ужасно. Вы можете себе представить, что это такое, тащить куда-то мертвое тело глухой ночью и страшиться, что появятся дозорные… Ведь хозяин оставил меня с трупом наедине, потому что он не мог уйти из дома, ему нужно было там прибраться, а с утра пораньше ехать в Санта-Колому. А я, как дурак, один вез на тележке мертвую женщину и даже не знал, как ее зовут. А тело было еще теплое. Мне совершенно не хотелось пересекать пласа Палау, потому что дозорные там постоянно дежурят, и я не мог подняться в обход по улице Бория, потому что в этот час там, возле часовни Маркуса, уже должен был стоять какой-нибудь дилижанс, готовый отправиться в путь. Я так боялся приближаться к морю… Я клял хозяина на все лады, поскольку был уверен, что ему это было известно не хуже моего. И вот я, остолоп, тащил куда-то тело в тележке, но странное чувство овладело мной: у меня перед глазами стояли четыреста дублонов, и тогда я решил, что не имеет никакого смысла возвращать эту кладь хозяину и что мой страх может преобразиться в месть. Как вам по вкусу эта ратафия?

– Отличнейшая, – удостоверил нотариус.

– Эт-самое, так сказать, – покаянно произнес священник.

Мнение было высказано единодушно, и Сизет продолжил свое повествование:

– Мне было гораздо проще укрыться в хорошо знакомых переулочках, а потом спуститься по улице Жиньяс, так что вскоре я оказался вместе со своей зловещей поклажей на улице, на которую выходила задняя часть сада, разбитого у дворца дона Рафеля; поскольку у меня был ключ от ворот, ведущих в хозяйский сад, пройти туда не представило ни малейшего затруднения.

В саду было темно, но Сизет знал его как свои пять пальцев. Он поставил тележку рядом с фонтанчиком и расплакался: «Зачем же я впутался в такое темное дело, Господи Боже ты мой…» – но вскоре усталость, вызванная перевозом этого бремени, прошла, и Сизета начало знобить от холода, ведь он еще не знал, что у него жар. От страха; ему становилось все страшнее и страшнее; он был наедине с еще теплым трупом в полночь посреди сада. Один на один, лицом к лицу с правосудием; один на один, лицом к лицу с виселицей по вине дона Рафеля. Эта мысль заставила его действовать проворнее: Сизет отправился в сарай, где хранил садовый инвентарь, перебирая в уме состояние клумб вокруг фонтанчика. Там земля была мягче всего, и на рытье ямы ушло бы меньше всего сил. В бешеном темпе, мешая пот со слезами, ненавистью и жаром, он выкопал очень глубокую яму в центре самой отдаленной от дома клумбы. За этим занятием он провел два долгих часа, и провел бы еще десять, если бы мог выкопать могилу глубиной до самой адской бездны, чтобы захоронить в ней это еще теплое тело. Но он боялся, что наступит утро и зальет сад предательским светом. Поэтому, когда, стоя в могиле, куда он опустил керосиновую лампу, чтобы знать, где копает, Сизет в полный рост доставал до поверхности земли, он сказал себе: «Хватит, все, конец, я больше не могу». Взяв в охапку завернутое в тюк тело, он почувствовал прикосновение холодной руки трупа, и его всего передернуло. В тот же миг взгляд его упал на кольцо на пальце покойницы. Он обратил на него внимание еще раньше, когда в первый раз увидел девушку в постели: изумительный перстень, вне всякого сомнения из тех, что стоят целое состояние. Поборов отвращение, Сизет принялся ощупывать в потемках это все еще теплое, неостывшее тело, пока не дошел до руки. Боже мой, какая гадость. Одним рывком он стянул перстень с пальца, убеждая себя, что делает это для того, чтобы еще больше отомстить человеку, из-за которого оказался в подобном положении. Когда Сизет наконец приготовился сбросить труп в могилу, на башне церкви Сан-Франсеск пробило три. Он замер, слушая колокола, будто опасался, что они сами, или же их эхо, станут свидетелями его греха, который с этого момента будет ему ежегодно приносить по четыреста дублонов. Когда снова наступила тишина, Сизет поднял тело этой женщины, молодой, незнакомой, красивой, нагой, еще не остывшей, еще не оцепеневшей, мертвой и безгласной, и бросил его в могилу. И послышалось: «Шлеп». Это «шлеп» осталось у него в сердце и в памяти. «Шлеп». Это было равносильно тому, чтобы сказать, туда тебе и дорога, немой и безгласной, стынь себе там с червями во влажной земле, незнакомка, еще неизвестно, за что тебя убили и зачем меня связали с тобой. «Шлеп».

– Под девятью вершками земли женщина, молодая, красивая, нагая и мертвая; даже не знаю, не грех ли это, хоронить еще теплое тело; может быть, оно еще как будто капельку живое, и в каком-то смысле казалось, словно ты еще раз убиваешь мертвую, вы понимаете, патер? Ведь это же грех – убивать мертвых, патер?

Но не успел священник ему ответить «эт-самое, сын мой, так сказать», как Сизет уже продолжил свой рассказ.

Собрав остаток сил, Сизет засыпал яму землей, и с каждым взмахом лопаты земля со зловещим стуком обрушивалась на тело девушки, и он страдал, не больно ли ей; пока не увидел, что уже покрывает землей землю, и призрак этого тела начал незаметно удаляться. Хотя на клумбе теперь был небольшой холмик, осталось много лишней земли. Он распределил ее по трем оставшимся клумбам, и, когда закончил, подавленный, разбитый от усталости и все еще в жару, ему даже в голову не пришло помолиться об упокоении души усопшей.

Сизет умолк, и воцарилась тишина.

– Батюшки-светы! – промолвил нотариус по прошествии некоторого времени.

То же самое было в мыслях и у священника, сидевшего рядом с ним, и у Галаны за дверью.

Сизет закашлялся и поднял палец вверх, как бы для того, чтобы запретить себя прерывать. Он продолжил свое повествование монотонным и угасшим голосом, хотя от усталости еле шевелил языком:

– Но труд мой, патер, был еще не завершен. Если господа собирались вернуться через два дня, мне необходимо было избежать всяческих подозрений с их стороны. Поэтому я принялся за работу, которую первоначально намеревался выполнить на следующий день: над головой незнакомки я посадил три лилии. Там, где должны были быть ее ладони, если бы бедняжка лежала с распростертыми руками, два кустика белых цикламенов и два кустика красных, патер, все это я придумал еще накануне. В ногах у нее я посадил гранатовые примулы. А над красивым и омерзительным телом – кустики желтых и гранатовых хризантем, цветка, символизирующего День всех усопших верных, чтобы они служили не ясным никому напоминанием о том, что эта цветущая клумба – могила, а роскошный сад господ Массо – просто-напросто кладбище.

Когда небо осветилось первыми лучами солнца и можно было работать поспокойнее, Сизет рассадил цветы по всем остальным клумбам и поправил все то, что в темноте вышло не совсем ладно. В семь часов утра Сизет, изнуренный трудом, лихорадкой и страхом этой ужасной ночи, какой он никогда и представить себе не мог, ложился в постель, не отвечая на вопросительный, но немой взгляд Ремей. Он проспал беспокойным и лихорадочным сном десять часов подряд.

– С тех самых пор, – добавил он хриплым голосом, – я больше никогда как следует не спал. Меня преследует призрак этой несчастной женщины.

Он с заметным трудом повернулся и открыл ящик ночного столика:

– Вот он, этот перстень.

Нотариус поспешно встал и подошел к больному. Без особых церемоний он взял у него кольцо:

– Зачем ты его сохранил?

– Не знаю. Потому что за него, наверное, дали бы кучу дублонов.

– Так почему же ты его не продал?

– Боялся.

Нотариус неохотно вернул Сизету перстень и предусмотрительно решил воздержаться от комментариев по поводу его стоимости. Он снова сел на свое место и что-то записал на бумаге.

– И ты стал получать обещанные деньги?

– Когда хозяин вернулся из Санта-Коломы с семьей, я ему сказал, что больше не хочу работать у него в доме. Ему показалось, что он меня понял, и он спросил меня, чем я хочу заниматься, потому что человек этот был мне очень благодарен. Он все еще думал, что я бросил тело в море, вы понимаете, о чем я? И я ему сказал, что мне очень хочется исчезнуть с глаз долой, и он нашел мне этот дом, который, как мне кажется, принадлежит семье его супруги.

– Но ты стал получать эт-самое?

– Да, патер. Каждые два месяца приезжал слуга, пользовавшийся доверием хозяина, с мешком дублонов. У меня денег как грязи, потому что тратить мне их здесь было почти не на что.

– Но из-за чего же ты смирился с жизнью в такой глухомани?

– Боялся.

– А эт-самая?

– Простите, патер?

– Жена твоя, Ремей… тоже притерпелась?

– Мне пришлось ей все рассказать. Здесь она хорошо жила и смогла обставить дом со вкусом, как у господ… Но ей всегда было тяжко. Она умерла от горя.

– Что же ты не уехал подальше, за границу?

– Здесь меня и так никто бы не нашел, сеньор нотариус.

– Зачем же ты теперь рассказываешь нам об этом обо всем?

Новый приступ кашля. Похоже, вопросы он переносил тяжелее, чем свое собственное повествование. Успокоившись, он продолжал:

– Я умираю… Мне страшно… и… Ремей умерла от горя, и виноват в этом хозяин и все то, что он заставил меня сделать.

– Эт-самое, сын мой… Так ты исповедуешься, чтобы покаяться или потому, что хочешь, в смысле, отомстить, так сказать?

– Зачем же вы меня об этом спрашиваете, патер?

– Потому что не могу отпустить твой грех, если ты в нем не раскаялся…

– Тьфу ты.

Несмотря на то что разговор в этот момент принимал строго профессиональный оборот, нотариус слушал с любопытством. Он отпил глоточек ратафии и продолжал внимать беседе.

– Ни «тьфу ты», ни черта лысого, Сизет, будь оно неладно! Раскаялся ты или нет?

На минуту воцарилась тишина. Слышно было тяжелое дыхание больного. Нотариус и патер в спальне и Галана по другую сторону двери замерли в ожидании. Все та же собака поскуливала, будто репетировала, как будет завывать по мертвецу. Сизет дождался, пока собака замолчит:

– Мне бы нисколечко не хотелось отправиться в ад… Но я бы хотел, чтобы хозяин за это поплатился… Ведь это он ее убил, а? Чтобы он рассчитался за свое преступление… Он и Ремей мою убил, ведь она умерла от горя и от страха, патер. И я хочу, чтобы хозяин ответил за эту смерть, ведь бедняжка Ремей была ни в чем не виновата.

Минут на пять они замолчали, погрузившись каждый в собственные раздумья. Взгляд Сизета, который отдыхал после столь долгого повествования, растянувшись на кровати и медленно и тяжело дыша, остекленел. Он думал о Ремей, умершей в овине с молитвенником в руке в тот миг, когда собиралась ему сказать: «Сизет, пора идти к мессе»; умершей от тоски и угрызений совести: «Ведь и молчание, Сизет, оно ведь тоже грех»; умершей по вине хозяина. Думал про этот жуткий «шлеп», «шлеп», который столько времени его преследовал и не давал ему жить спокойно: «„Шлеп“ – тело, упавшее в яму, которую я выкопал, патер; жить так невыносимо, и за это хозяин должен заплатить». Патер Жуан, в смысле, так сказать, был в растерянности, потому что обстоятельства складывались непростые, и ему не хотелось оплошать. На самом деле, если, конечно, не считать того изнасилования трех женщин, это был самый тяжелый случай, с которым ему пришлось столкнуться во время исповеди. И совесть его была неспокойна, потому что он не знал, в какой степени Эт-самый был движим злобой, а не раскаянием. А в его понимании, отпущение грехов, так сказать, в смысле, эт-самое. В противоположность остальным нотариус Тутусаус, один из всех четверых, сохранял совершеннейшее спокойствие, принимая во внимание его сугубо свидетельскую роль; положение его было завидным: из тех, когда наблюдаешь за всем происходящим из первого ряда партера, но никто тебя не просит что-либо предпринимать. Возможно, самой большой страдалицей являлась Галана, потому что там, где она стояла, слышимость, откровенно говоря, просто никуда не годилась. Она понимала, что в этой комнате разрешается наконец загадка богатства Сизета и Ремей, и проворонить этого она никак не могла, что бы там ни говорил ей патер со своей теологией. Возможность раскрыть эту тайну, услышав все из первых уст, дала бы ей в поселке ни с чем не сравнимый авторитет на всю жизнь. А если подслушивать – грех, так она исповедуется, и дело с концом.

Молчание нарушил Сизет, стараясь говорить как можно убедительнее. Он ловко и с редкостным чутьем дал понять, что у него еще осталось много денег; что в его намерения входило проявить особенную щедрость в оплате услуг господина нотариуса и что, поскольку жена его умерла, а детей у него не было, он тешил себя мыслью сделать щедрое пожертвование в пользу прихода церкви Сан-Мартин, практически передав ему в наследство все свое состояние. И нотариус, и Эт-самый навострили уши и начали подсчитывать в уме, сколько же должно быть денег у Сизета. А Галана все думала: «Где же у них хранятся дублоны, я их ни сном ни духом не видывала». У тех двоих в спальне хватило хладнокровия не выставлять напоказ ни то, насколько их заинтересовало это предложение, ни то, что этим заявлением Сизет их покупает и заручается обещанием вечной славы на Небесах.

– Мне бы хотелось, чтобы вы прочитали то, что записали на этой бумаге, сеньор нотариус.

– А? Да, разумеется… Но сначала я должен все дописать до конца. И ты должен будешь расписаться.

– Я не умею писать.

– Это не важно.

– Отлично… – Он вздохнул, чтобы придать себе сил. – Если я решу, что все, что там написано, верно, мне необходимо будет дать вам указания по поводу того, как с этой бумагой поступить.

– Конечно. Разумеется.

Но все это были увертки. Все ждали, что же скажет патер. Прошло еще несколько минут, снова в тишине. Галане показалось, что там, внутри, все уснули, и захотелось войти. А патер все еще взвешивал что да как, и совесть исповедника боролась в нем с долгом настоятеля из нищего селения, которому пообещали щедрое пожертвование для его прихода и к вящей славе Божией, как говорят эт-самые.

Среди безмолвия и грязных простыней, после добрых пятнадцати минут молчания вдруг раздался нерешительный голос патера, который прояснил, что исповедуемый был должным образом предупрежден о необходимости чистосердечного раскаяния, и тут же, с той же уклончивой интонацией, этот же голос произнес формулу, посредством которой дело было решено и закрыто: грехи Сизета прощены, перенося его к вратам рая. «Ego te absolvo a peccatis tuis»[199]. «Ну наконец-то, давно бы так, теперь-то я отомщу за смерть Ремей; теперь-то я могу спокойно сдохнуть; хозяин, гад, получит по заслугам». «In nomine Patris et Filii et Spiritu Sancti»[200]. Галана в коридоре перекрестилась, нотариус подавил голодную зевоту, и мрачный надтреснутый голос Сизета произнес: «Аминь».

Обиталище скверны, зловонная клоака, притон разврата, тошнотворное скопление человеческого ничтожества, публичный дом, стены, смердящие пороком, окна, открытые нескромному взору, балкон обманутой надежды и непотребства, сосуд, переполненный испражнениями человеческого сердца, гнойная язва, таящая самые низменные побуждения, склеп извращения и бесстыдства, преисподняя порока, сатанинское царство, в коем нет ни капли морали и нравственности, зловонная корзина гнилых плодов, исполнившая воздух нестерпимой вонью, могильный червь, гнусный бордель, омерзительная ночлежка потаскухи, прибежище похоти и полного беспутья, переднее место блудницы, с которой до рвоты совокупляются исчадия ада, паскудный плевок мерзопакостного козлища, логово сучьего дерьма… Все это и многое другое пришло на ум дону Рафелю, когда он открыл дверь своим ключом, чуть подрагивая от возбуждения, дабы тайно проникнуть в гнездо любви, пристанище утех, «нашу с тобой обитель блаженных», со свертком, в котором лежал пирожок со смальцем, «Эльвирушка моя, смотри, кто к тебе пришел, красавица, а ты и не ждала меня, правда, а ты-то думала, я в Санта-Коломе?» В маленькой гостиной никого не было. Куда она подевалась, подумал он, держа сверток в руках. И тут он прошел в гостиную и увидел, что дверь в священный, святой, тайный, скрытый от любопытных глаз альков, расположенный в конце коридора, открыта. Дон Рафель забеспокоился, потому что оттуда раздавалось распаленное дыхание зверя, словно в спальню забрался кабан. Но, подойдя поближе к дверному проему, вместо дикого животного взору дона Рафеля представилась попа его возлюбленной и верной Эльвиры, которую она подставляла обнаженному юноше с торчащим членом, чтобы он в нее вошел, в то время как она, с – увы! – так хорошо знакомым дону Рафелю лицом сладкоежки, сосала член другого мускулистого юноши, лежащего на кровати с закрытыми глазами и выражением полного счастья. Все трое были настолько увлечены своим занятием, что ни один из них не обратил внимания на присутствие постороннего, которому в то самое мгновение стало ясно, что сквозь его парик проросли ветвистые и крепкие рога и служат царственным украшением судейской макушке. А наши герои времени даром не теряли: тот, что стоял на коленях, сконцентрировал все усилия на Эльвириной попе, и та принялась стонать от наслаждения. Рука его чести все еще сжимала ленточку, которой был перевязан пирожок со смальцем из кондитерской «Палау». Тут юноша, лежавший на спине, на лице которого было написано, что он вот-вот эякулирует, широко раскрыл глаза, ибо заметил, что в дверном проеме стоит дон Рафель с таким видом, будто его взору предстало нечто невероятное и он не может себе поверить. Молоко у юноши с перепугу ушло, как у роженицы, и он принялся изо всех сил колотить Эльвиру по спине, но та не обращала на него внимания, так как, по всей видимости, решила, что это постукивание входит в правила игры. В конце концов ему ничего не оставалось, как со всего маху залепить ей солидную оплеуху. Эльвире пришлось оторваться от массивного члена, чтобы сказать ему: «Ты очумел, парень?! Что я тебе, барабан?» – но при виде его ошарашенного взгляда она обернулась. В дверном проеме никого и ничего не было. Точнее, было: там лежал перевязанный бантиком сверток, похожий на те, с которыми дон Рафель обычно наведывался в любовное гнездышко, когда приходил к ней в гости.

– Что тут происходит? – перепугалась она.

– Пришел…

Эльвира вскочила, к вящему недовольству другого юноши, который все это время преспокойно наяривал туда-сюда, ни о чем не догадываясь.

– Ах ты боже мой!

Эльвира спрыгнула с кровати и помчалась по коридору, крича: «Фелечка, Фелечка мой милый! Это не то, что ты подумал! Клянусь тебе, я все могу объяснить… Ты ведь собирался в Санта-Колому…» Но вся эта ерунда не доносилась до слуха дона Рафеля; уяснив, что сделался величавым рогоносцем, несмотря на неприступную святость своей супруги Марианны, он шел вверх по улице Аржентерия весьма бодрым шагом, по направлению к пласа дель Блат. Он размышлял, как ей отомстить. Не успев дойти до площади, судья передумал. Он развернулся и прямиком направился в любовное гнездышко, превратившееся за его спиной в самый причудливый из барселонских борделей. С большей решимостью, чем та, на которую он был способен даже в своих самых вдохновенных выступлениях в зале суда, дон Рафель вернулся в альков, готовый дать достойный отпор этим развратным мужланам. Но к тому времени они уже ретировались, ведь самое главное в тайных связях – это умение вовремя реагировать на происходящее. На полу валялся пирожок, а из комнаты доносился плач Эльвиры.

– Пропащая! С каких пор…

В ответ Эльвира заплакала еще громче. Да и не было необходимости ничего больше уточнять. Дону Рафелю внезапно пришли в голову все доказательства ее неверности: начиная с подозрительных взглядов Эльвиры и вплоть до ее дядюшки по имени Вентура; все это разом ему вспомнилось, и он понял, что история с ветвистыми рогами – дело далеко не новое и что он пал жертвой непреложного закона, гласящего, что рогоносец всегда узнает о своем позоре последним. Он понял и то, что по понедельникам, вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям оказывал поддержку и материальное обеспечение для совокупления значительного количества граждан со своей бесстыжей возлюбленной, у которой нет ни стыда ни совести, которой мало его любви… От этой мысли его рассудок помутился. Он схватил Эльвиру и начал ее трясти: «Падла, проститутка, развратница, блудница, распутная шваль!» Эльвира же тем временем продолжала плакать. После этого они ненадолго замолчали, потому что от негодования дону Рафелю не приходили на ум никакие ругательства, а Эльвира начинала понемногу успокаиваться.

– Потаскуха из потаскух! – презрительно заключил дон Рафель.

– А ты… ты в постели ничто… кролик! – вырвалось у Эльвиры: этим наглядным примером она пыталась ему объяснить, что разгоревшийся в ней зуд уж ему-то никак не унять, он для этого совершенно не годится, вот ей и приходится подыскивать себе жеребцов.

Тут терпение дона Рафеля, который, несомненно, кое-что из сказанного уяснил, лопнуло – и он бросился на нее в бешенстве, вне себя, в замешательстве и в смятении и начал сжимать пальцами шею Эльвиры. И не выпускал ее, безумно выпучив глаза, до тех пор, пока не понял, что бедняжечка Эльвира уже давно не дышит и не всхлипывает. «Эльвира, послушай, Эльвира, ну же! Я не нарочно… Эльвира, мать твою! Скажи что-нибудь!.. Что с тобой сотворили, Эльвира. Я не нарочно… Проснись, мать твою! Не притворяйся, что спишь…» И его честь расплакался над мертвым телом своей возлюбленной, «Эльвирушка моя», и впервые почувствовал, что натворил нечто такое, чего нельзя исправить, и понял, что с этой минуты начинает жить жизнью, полной страха. Все эти чувства перемешались со слезами, пока он изо всех сил тряс тело своей «распутной швали, бедняжечки» в безумной надежде, что душа еще не до конца оставила его и может вернуться на место, если как следует его потрясти. «Эльвирушка моя, я не нарочно», – плакал он.

2

– Там наверху кто-то шуршит, ты не заметила, в смысле, Туйетес?

– Нет, патер.

– Поди, завелись у нас опять эт-самые, в смысле, мыши.

Туйетес начала убирать со стола, вся на нервах. Если бы патер был человеком наблюдательным, он бы обратил внимание на то, что экономка исподтишка поглядывает на потолок, собирая тарелки. Но патер с некоторым беспокойством наблюдал, остался ли сеньор нотариус доволен великолепным ужином.

– Оставь их, завтра уберешь, эт-самое, Туйетес, дай нам поговорить спокойно.

Экономка ушла, унося только грязные тарелки. На столе остались бутылки, пепельницы, бокалы и блюдо с остатками сиве[201] из кабана, которое господин с таким чувствительным желудком, как нотариус, ни в коем случае не должен есть на ужин. Но оно удалось на славу. А какое же вкусное было вино… Нотариус Тутусаус наслаждался, прекрасно отдавая себе в этом отчет, состоянием, предшествующим опьянению, проникаясь им и наполняясь без остатка… Он вертел в руках стопочку, в которую патер подлил анисовой водки… В центре стола, перед ними, стоял дымящийся кофейник, наполняя комнату душистым ароматом, и патер снова передал ему коробку, где нотариус хранил сигары. И тот и другой одновременно и благоговейно закурили в тишине дождливой ночи в поселке Мура. Послышалось, как оба они энергично попыхивают сигарами, и вскоре с умиротворяющими запахами еды и напитков смешалось несказанное благоухание «гаван» из коллекции господина нотариуса. «Как прекрасна жизнь!» – думали оба одновременно. Нотариус отпил чуть-чуть анисовой водки и с некоторой горячностью, всегда овладевавшей им, когда он слишком много выпил, указал на патера сигарой:

– Перстень я хочу себе оставить.

– Согласен, в смысле, так сказать. Однако, а если начнется эт-самое, что тогда?

– Чего? – Нотариус еще не успел привыкнуть к лексикону патера Жуана.

– Расследование, так сказать, тогда что будем делать? Он же может понадобиться в качестве улики.

– Бесспорно, бесспорно, – успокоил его нотариус. – Бесспорно, – повторил он. – Для этого мне и необходимо держать его наготове, понимаете ли.

Они некоторое время покурили в тишине. Нотариус очень вовремя подсуетился, предложив больному составить завещание в своем присутствии. Сизет, уже достигший того, чего он в тот момент больше всего желал, немедленно согласился. В завещании ничего сложного не было, потому что едва ли не все в нем сводилось к звенящей монете: реалам и мараведи, которые он при жизни не смог потратить. Больной, однако же, сделал оговорку, что завещает подзеркальник Галане, которая заботилась о нем в последние дни его жизни, и Галана подумала: «Да чтоб ты сдох, собачий сын, скряга из скряг, подзеркальник, что я с ним делать-то буду. Я золота хочу; или ты думаешь, я просто так за тобой дерьмо убираю?» Но озвучить свое мнение ей не удалось, поскольку находилась она в коридоре, за дверью. А Сизет продолжал:

– Тринадцать зеркал, купленных Ремей, – для домика приходского священника; кровати, канапе[202] и стол из столовой вместе со стульями – для домика приходского священника; а самое мое драгоценное сокровище, – пишите, нотариус, пишите, – ценнее которого ничего на свете нет, я завещаю лично господину патеру, бывшему со мной в последние минуты.

– И что же это, сын мой? – спросил патер, у которого бешено заколотилось сердце.

– Мое сокровище… – И тут он раскашлялся. Оба его собеседника нетерпеливо поглядели друг на друга, а Галана в коридоре расплакалась от ярости. – Сокровище, которому я собирался посвятить долгие годы жизни… Мои сто двадцать девять розовых кустов.

– Да уж, эт-самое… – высказался патер. И только в это мгновение сердце Галаны возрадовалось. – Эт-самое… как же я их…

– Когда наступит время их подрезать, можно будет их пересадить. Марти из семейства Карнера знает, как это делается.

И напоследок Сизет завещал все деньги, общей суммой в тысячу дублонов золотом, в смысле, более трехсот тысяч реалов серебром, эт-самое, приходской церкви Муры, за исключением того, что господин настоятель, по договоренности с сеньором нотариусом, сочтет нужным выделить для того, чтобы щедро оплатить его услуги: составление завещания, запись его признания и прочие связанные с этим делом хлопоты. Да, и чтоб мессу по мне служили, патер.

– Каждый день поминать тебя буду, не сомневайся, эт-самое.

Нотариус и патер тут же договорились обо всем, что касалось оплаты предоставленных услуг. Собственно говоря, этот ужин превратился в своего рода негласную ратификацию соглашения, их обоих взаимно обогащавшего.

– До чего ж хороша эта гаванская сигара! – провозгласил Эт-самый. – В первый раз в жизни такую курю.

Они допили кофе в тишине. Мыши, похоже, решили наверху больше не шуметь.

– Еще анисовой водочки?

– Нет, что вы, патер, хватит. А то я потом не найду, где кровать стоит. – Нотариус поднял сигару в воздух, чтобы священник обратил на него внимание. – Хотелось бы мне знать, как такой человек, как этот Массо, умудрился таким образом усложнить себе жизнь… Да ведь, патер?

Но патер стушевался и не ответил ему. Нотариус удивленно поглядел на него, и священнику пришлось объясниться:

– Я не имею права разглашать, в смысле, тайну исповеди.

– Я вовсе не о тайне исповеди, а о нотариально заверенном изложении фактов, содержание которого вам знакомо. Я просто хотел сказать, – слегка обиженно заметил нотариус, – что, сколько он ни угрожал этим несчастным, сколько их ни запугивал, сколько ни покупал их молчание золотом… он все это время был в их руках.

– Да, и вишь, теперь какая штука, – неохотно провозгласил патер. – Эта бумага много вреда может причинить эт-самому субъекту из Барселоны.

– Да. На мне лежит величайшая ответственность, – напыщенно заявил нотариус, несколько сгущая краски, – но я обязан выполнять распоряжения своего… своего клиента… Кстати, что врач сказал, как здоровье Сизета?

– Нет здесь врача. Насколько я понимаю, до послезавтра не протянет.

– Бедняга…

Снаружи слышались голоса, и патер, уже чуток накачанный спиртным, позвал экономку.

– Кто там? – произнес он, когда та выглянула из-за двери.

– Галана, – ответила она, немного взвинченная.

Оба мужчины вскочили, как будто под воздействием одной и той же пружины. Особенно быстро отреагировал нотариус:

– Есть что-то новое?

– Нет-нет… Она приходила попросить… Трутовика попросить, огонь развести.

– В такие часы, эт-самое? Дай-ка я…

– Она ушла уже, – загородила ему дорогу экономка, как будто ей никоим образом не хотелось, чтобы патер выходил из столовой.

Священник пожал плечами и затянулся сигарой:

– Да и не в себе она, бедная баба, в смысле, так сказать. – И он снова уселся на место. – В такую дождину за трутовиком отправилась…

– Он хоть, бедняга, там не совсем один…

– Нет; она обещала за ним присматривать до тех пор, пока… эт-самое, пока не придет его час.

Патер перекрестился, а нотариус скорчил мину вежливой заботы. Туйетес воспользовалась молчанием, чтобы сбежать из столовой, а мужчины остались вдвоем, наедине друг с другом и с подсчетами прибыли от этой невиданной сделки, в результате которой они оказались наследниками богатого, одинокого, больного и уязвленного человека.

3

Пути Господни неисповедимы. И отчего человеку не везет, тоже совсем непонятно. И на несчастную судьбу мы можем лишь роптать, потому что все знают, что, когда везение поворачивается не тем боком, восставать против этого бесполезно, так же как ссать против ветру или плевать в небо. И если злой рок настиг несчастного Андреу Перрамона, это произошло исключительно по вине того, что виконт Рокабруна посвящал основную часть своего насыщенного событиями существования ничегонеделанию. Этот придворный представитель самого цвета избранной барселонской молодежи вставал обычно в полдень, в самом дурном расположении духа, с неприятным привкусом во рту и путаными мыслями. К этому часу ему уже была приготовлена ванна. Виконт Рокабруна предпочитал, чтобы его купанием занималась Августина, женщина около сорока лет, которая находилась у него в услужении не дольше всех, но пользовалась наибольшим его доверием. Вопросом о том, чем именно занимались виконт и Августина в ванной, дыша в течение часа горячими парами, задавалась добрая половина Барселоны, но точного ответа дать никто не мог. Единственное, что было очевидно, так это то, что оттуда виконт выходил как новенький, ухоженный и готовый провести еще один утомительный день в поисках случайных романов, что и составляло, в общем и целом, всю его жизненную карьеру. К двадцати шести годам он в совершенстве изучил, каким именно образом должен вести себя человек, чтобы ловко ориентироваться в замысловатом хитросплетении рогов, которое представляло собой с точки зрения экзистенциального опыта поблекшее аристократическое общество достойного города Барселоны. Не раз ему приходилось давать какой-нибудь плачущей и ошарашенной его цинизмом молоденькой даме уроки следующего рода: «Послушайте, сеньора: влюбленность в кого-то – это грех, tout court[203], и к тому же производит отвратительное впечатление, так что люди начинают толковать и распускать сплетни, понимаете, а хуже всего, что при этом еще и места себе не находишь. Одним словом, ma chérie[204], потихоньку-полегоньку учитесь радоваться жизни, не позволяйте себя скомпрометировать, позвольте людям жить спокойно, и в ответ вам тоже дадут спокойно жить. Да, кстати: и принимайте необходимые предосторожности, чтобы вам не забеременеть». И ошарашенная дамочка, в слезах, еще более ошарашенно сморкалась и всхлипывала: «А стоит ли жить, если так смотришь на мир». А виконт хохотал от души и говорил ей: «Именно так и стоит жить, милая вы моя, ведь жизнь так коротка». И откланивался, перед тем как уйти и оставить еще более ошарашенную юную даму в еще более расстроенных чувствах и невыносимом одиночестве.

Пути злой судьбы неисповедимы. В том смысле, что невезение застигает того, кому это на роду написано. И злая судьба распорядилась так, что дурно выспавшийся нотариус Тутусаус, с грехом пополам переварив сиве из кабана («вечно у меня от лаврового листа изжога») и после жуткого путешествия в родной Фейшес («не дорога, а капустная плантация какая-то»), весь на нервах, потому что все перерыл, но Сизетов перстень как в воду канул («может, мошенник-настоятель… никому нельзя верить; ну что ж, я на него сейчас доносить буду…»), собрался ехать в Барселону, чтобы передать кишащий убийственным ядом документ адвокату Террадельесу, в соответствии с распоряжениями покойного. Поскольку уже были соблюдены условия, оговоренные клиентом, а именно: a) настала его кончина (случившаяся в ту самую ночь, когда нотариус с патером ели сиве, происшедшая самым жалким и бесславным образом, без громких фраз, разве что при поминании Ремей между приступами кашля и при безучастном присутствии Галаны, находившейся в дурном расположении духа на законном основании неполучения наследства) и б) к вышеупомянутому сеньору Рафелю Массо не вернулось ни реала (условие это было выполнено крайне поспешно: дублоны – «ох, Галана, черт тебя дери, как же ты не догадалась!» – были закопаны среди розовых кустов, в двух сундуках, доверху набитых эскудильо, эскудо, дублонами, дуро, двойными дублонами, квадруплями – «целое состояние, Господи Боже ты мой, даже дух захватывает». И все это изобилие перешло в руки священника и нотариуса, когда тело Сизета еще не остыло; «вот тебе, Галана, держи, за хлопоты в смысле»). В связи с чем нотариус собрался ехать в Барселону с готовыми документами, но печень его распорядилась иначе: бедняга-нотариус Тутусаус пожелтел, как свечка, «ох, не впрок пошел мне шоколад», и надо же, какое совпадение, что в тот самый момент, когда с ним случился приступ печеночной колики, перед ним предстал виконт Рокабруна, прибывший в Фейшес, поскольку он один, и никто иной, лично должен был забрать у нотариуса ручательство, превращавшее его в безраздельного хозяина и владельца горы Святого Лаврентия и четырехсот масий[205] на Темном склоне по распоряжению его тетки, старухи-маркизы де Сентменат, которая уже три месяца тому как жарилась в аду, и тут нотариус сказал: «О Боже мой, а мне ведь как раз срочно нужно ехать в Барселону один документ передать», – и виконт, в восторге от свалившегося на него богатства и в противоречие принципу наименьшего действия, предложил самолично отвезти документ в Барселону, а нотариус не нашел слов, чтобы ему отказать, и льстиво заметил, что в целом мире не нашлось бы лучшего способа доставки для такой поклажи, чем карета виконта, а потом улегся в постель дальше охать.

Документ с изложением исповеди Сизета, в котором дон Рафель Массо обвинялся в убийстве молодой женщины, нагой, красивой и мертвой, сбился с верного пути с того самого мгновения, когда попал в руки безмозглого виконта Рокабруны. Ночь этот документ провел в борделе в Фейшесе; по дороге в Барселону путешествовал в непосредственном соседстве с грязным бельем виконта; в Монткаде, где виконт обедал, попал под дождь, а потом дня три или четыре пролежал в дорожном чемодане, пока Августина, как раз когда господин собирался принимать ванну, его не обнаружила. Особенно возиться с ним виконту не хотелось, и он отделался от него при первом же удобном случае, спросив у приятелей, которых созвал с тем, чтобы отпраздновать увеличение своего состояния: «Друзья, кто-нибудь из вас знает адвоката по имени Террадельес, ну что вам стоит, сделайте мне одолжение…» И застенчивый, практически незнакомый ему юноша, игравший на гитаре для их развлечения, сказал: «Я с ним знаком, сеньор виконт, и именно сегодня вечером увижусь с ним: уверен, он всенепременно будет на сольном концерте де Флор во дворце у маркиза Досриуса». Обвинительный конверт перешел из рук в руки; был День святого Мартина, и уже несколько дней в Барселоне лил дождь.

Книга третья. Блуждающий Плутон

Плутон – планета необычно малого размера для нашей Солнечной системы. На момент окончания века оставалось еще сто тридцать лет до его открытия. Но он существовал. Ни дон Рафель, ни доктор Далмасес, ни месье Мессье, ни мистер Гюйгенс даже и не подозревали о его существовании. Прошло всего девятнадцать лет с момента открытия Урана, и оставалось сорок шесть до открытия Нептуна. Но Плутон, бог преисподней, уже шел дорогой смерти в сопровождении тяжеловесного Харона, открытого только в 1978 году. Харон, перевозчик душ умерших и дитя ночи, – гигантская луна, по размеру почти тождественная своему хозяину. И оба они, Плутон и Харон, неустрашимые, немые и унылые, с величественной медлительностью продвигались вперед по королевству льда и теней, слегка отдалившись от эллиптической орбиты в зоне Тельца, отделявшей Охотника от его Жертв. Плутон и Харон передвигались свободно, как смерть, оставаясь незамеченными и невидимыми и все же неизменно присутствуя на небосводе. И если в тот год от Рождества Христова человек смотрел на небеса, не видя их, он ничем не отличался от всех прочих людей, ведь мы тоже притворяемся перед лицом собственной смерти, делая вид, что не замечаем ее.

1

Казнь злополучного Перрамона увенчалась блистательным успехом. А казнь моряка, убийцы проституток, решительным образом подтвердила благостный характер служения доньи Марианны де Массо. Если в первом случае очень кстати пришлось то обстоятельство, что она собственнолично, именно собственнолично, оплатила саван осужденного, то во втором случае она приняла непосредственное участие в том, чтобы казненному было выделено место на кладбище, поскольку семьи, которая могла бы об этом позаботиться, у него не имелось, да и откуда бы ей взяться у голландца и к тому же матроса. Донья Марианна с полным сознанием своего достоинства присутствовала на собраниях братства, где, к превеликому сожалению, в соответствии с мнением членов правления, по-прежнему поддерживались престранные идеи касательно активной роли женщин в деятельности братства Святой Крови Господней. С чем они уж никак не могли поспорить, так это с новым облачением для шествий (ее проект был утвержден без изменений) и с привилегией нести Свечу с Эмблемой, до того времени являвшейся исключительной прерогативой братства Обездоленных, «как будто они чем-то лучше нас».

Итак, жизнь шла своим чередом, ни шатко ни валко; донье Марианне доставляли немало хлопот новообретенные обязанности, возникшие в связи с ее успехами в обществе, которые повлекли за собой, в свою очередь, расширение круга визитов и ответных визитов, целью каковых является благодарность за нанесенный визит, но в то же время и приглашение нанести визит, чтобы отблагодарить за ответный визит: «Я даже не могу себе представить, откуда берутся такие люди, которые не знают, чем заняться». Дон Рафель, сумевший вовремя предотвратить свою погибель, чувствовал себя гораздо спокойнее. Поговаривали – и при других обстоятельствах он поддался бы панике, – что с приходом нового века не следует ожидать назначения нового губернатора, о котором столько судачили летом. Однако, как ни крути, такого рода катастрофа представлялась ему гораздо более предпочтительной (можно было продолжать в том же духе, что и раньше), чем то, что с ним едва не произошло по вине распроклятого Перрамона и его бумаг, из-за которых он чуть не стал притчей во языцех и, кто знает, глядишь, мог бы отправиться и на виселицу. А что же «Гайетана моя», жестокая насмешница над судейской любовью? Складывалось впечатление, что предварительным выводом касательно положения дел дона Рафеля в какой бы то ни было сфере являлась фраза «потихоньку да полегоньку», будь то душевное спокойствие, юридический статус, служба, политика, плотские утехи, любовь или деньги. Шел конец декабря тысяча семьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, и его честь досадовал из-за того, что небо затянуто тучами вот уже столько дней подряд, понимая, что выносить телескоп в сад не имеет смысла, и размышлял, чем бы можно было заняться в пятницу, чтобы развеять скуку и провести вечер подальше от Марианны с ее историями из жизни братства, в которых черт ногу сломит, «а то прицепится ко мне, как клещ, а я ее историями уже сыт по самую макушку парика».

Казни эти сыграли в жизни Барселоны ту же роль, что и всегда: она сносила их молча, делая вид, что ничего не замечает; скорее всего, те, кто имел возможность, уезжал из города на пару-тройку дней, чтобы не стать свидетелем этого неприятного события… А целая толпа народу испытывала настоящий восторг от такого развлечения и гневно роптала из-за того, что обе казни были назначены на столь неудобное время. В общем, недовольными оказывались все. Однако город жил своей жизнью, камни лежали на камнях, влажные от мороси и тумана, сделавших этот декабрь самым дождливым за последние сто лет. Тогда этого еще никто не знал, кроме камней. Так или иначе, Барселона встречала конец месяца, конец года и конец века в состоянии какой-то коллективной апатии. Не стоит и говорить, что существовали весьма значительные разногласия теоретического характера, подогреваемые рационалистами, галломанами, непатриотично настроенными элементами и масонами, которые, как всегда, оказались в меньшинстве. Они ставили под сомнение то, что первое января тысяча восьмисотого года – первый день нового, девятнадцатого века. Поскольку – представляли свои доводы неверующие, скептики, сыны просвещенной революции и республиканцы – вовсе не очевидно, что первое января тысяча восьмисотого года можно считать первым днем нового, девятнадцатого века. По их мнению, тысяча восьмисотый год Разума являлся последним годом дряхлого восемнадцатого века, а первым годом нового, девятнадцатого века станет тысяча восемьсот первый год. Какие у них имелись причины это утверждать? Весьма многочисленные: досадить, уязвить, подкопаться и поднять на смех служителей Кафедрального собора, которые готовили благодарственный молебен невиданных масштабов, чтобы отпраздновать наступление нового века, потешиться над разнообразными празднествами и увеселениями, подготовка к которым шла полным ходом, – в общем, всем насолить, такие уж они люди. В качестве же аргумента они использовали тот факт, что началом нашей эры, если, конечно, ее можно считать эрой, да еще и нашей (раз уж они все подряд ставят под сомнение), был вовсе не нулевой, а первый год. И потому (задиристо продолжали они) первый век, то есть первые сто лет, продолжался с первого года до сотого. А второй век начался в сто первом году и закончился в двухсотом. Из этого они заключали, что тысяча восьмисотый год – последний год восемнадцатого века. Члены Комитета по организации празднества по случаю наступления нового века, развернувшего бурную деятельность в Барселоне, отвечали на эти ложные доводы, утверждая, что вовсе не дело приводить в пример события первого или сотого года, до чего так можно докатиться, ведь люди в то время вели себя как дикари и были практически язычниками, так или нет; они, скорее всего, и считать-то толком не умели. А важно то, что в тысяча восьмисотом году, видите ли, на втором месте есть восьмерка, а это нечто новое и доселе невиданное в цифрах, которыми обозначаются годы. И это новшество в разделе сотен и указывает на наступление нового века. А кто с этим не согласен, пусть сидит дома и носа не высовывает, ведь еще бабушка надвое сказала, где мы все будем в тысяча восемьсот первом году, как только людям в голову приходит откладывать великие события на потом. Еще одним весомым доводом против республиканских франкмасонов стал тупой и смехотворный календарь[206], который придумали эти французишки: согласно их календарю, замрите, вместо пятницы двадцать седьмого декабря тысяча семьсот девяносто девятого года, Дня Иоанна Богослова, следующего непосредственно за Днем святого Стефана Первомученика, выходило, что сегодня кинтиди нивоза восьмого года, а что это вообще такое и с чем его едят, неизвестно. Подавляющее большинство верноподданных его величества короля Карла определенно были за то, чтобы отпраздновать наступление нового века, и где наша не пропадала. Мастеровые прикидывали, что почем, запасались вином, откармливали птицу, украдкой присматривали гуся пожирнее, каплуна поупитаннее или индюка – они уже входили в моду – помясистее. И мечтали о праздниках. Люди, достигшие некоторых высот, входившие в неоформившийся круг буржуазии, разбогатевшей на сделках с Америкой, – адвокаты, врачи, зажиточные торговцы, судовладельцы, экспортеры, судебные поверенные, инженеры, – затевали истерическую перестрелку из приглашений и договоренностей на вечер Нового года и Нового века, с оглядкой на то, что случится нечто маловероятное, а именно, что какой-нибудь старинный барон или зазевавшийся маркиз пригласит их к себе на банкет и им придется отменить все предыдущие договоренности, пресыщенно замечая, что этого приглашения на самом-то деле я в глубине души ожидал, ведь мы с бароном – неразлейвода. Пропахшие нафталином аристократы, водившие закадычную дружбу с военной элитой, тоже делали подсчеты и рассылали приглашения, в построении стратегии руководствуясь исключительно тем, перед кем они в долгу и кому, напротив, сумели сделать одолжение. Что касается Святой Матушки-Церкви, ей тоже хотелось блеснуть в последний день века, еще при свете дня. Для незаинтересованного наблюдателя вопрос можно было вкратце изложить по следующей схеме: простонародье, ремесленники, люди обыкновенные и ничем не выдающиеся, устраивали гуляния в каждом квартале, с музыкой и танцами, полными кувшинами вина, копченостями и кучей выдумок. Если удавалось найти для этого помещение – амбар, где хранили зерно, или склад для одежды, – веселиться можно было в нем, а если нет, то на улице, назло холодам. Буржуазия же разделилась на две большие группы: одни собирались на банкет к дону Пасье Гарсиа, экспортеру вин и ликеров из Реуса, осевшему, вместе со своим состоянием, в Барселоне. Несколько более скромное пиршество для торговцев организовывал Амадеу Койель, успевший разбогатеть на почве Хлебных бунтов[207], открыв едальни, где посетителей кормили фидеуа: он приглашал к себе тех, кто считался недостаточно важной персоной для того, чтобы попасть на другие торжества. Было еще и третье сборище, не поддающееся учету: рационалисты, просвещенцы, революционеры и безбожники, отрекшиеся от тысяча восьмисотого года в пользу другого, следующего за ним. Они всеми силами старались раструбить направо и налево, что никакого кутежа устраивать не будут, в отличие от прочих, собравшихся чествовать призрак века. И разумеется, они даже носа не высунут на улицы, по которым пройдет шествие, организованное Святой Матушкой-Церковью, невежественнейшей из невежественных, суеверной шаманкой в мире безграмотных дикарей. И для того чтобы их позиция была всем предельно ясна, в этом году, несмотря на разочарование жен и детей, они ни в коем случае не собирались устраивать какого-либо особенного новогоднего застолья, дабы не оказаться понятыми превратно. С другой стороны, более узкий круг аристократов, несколько расширенный присутствием чиновников и военной элиты, собирался на два торжества: новогодний молебен, который служили в Кафедральном соборе, где немногим избранным были отведены заранее приготовленные сидячие места в креслах или на скамьях, и праздник во дворце маркиза де Досриуса, несомненно представлявший собой самое интересное предложение на этом невидимом аукционе празднеств в честь наступления нового века.

Без сомнения, смерть злосчастного Андреу Перрамона уже никого не волновала. А участь голландского кровопийцы – и того меньше, к тому же вообще неизвестно, была ли у него душа. Жизнь идет своим чередом, и невозможно бесконечно помнить обо всем, иначе мы испытывали бы сплошную боль. Одни только Тереза да маэстро Перрамон собирались справлять Новый год, вздыхая, плача и вспоминая о своем Андреу и, может быть, о песенке, которую нашли на чердаке его дома.

Все вышло случайно. Дело было так: он решил зайти в трактир, чтобы спросить, можно ли оттуда послать письмо и когда именно оно отправится по назначению. Но вместо краснолицего трактирщика Нандо наткнулся на курьера, который месяц назад уже разыскивал его, а сейчас приехал в те края по другим делам, но по зову профессиональной гордости решил поинтересоваться, незнаком ли юноше некто по фамилии Сортс, гвардеец, как и он. От посыльного Нандо узнал не содержание письма, написанного ему маэстро Перрамоном, в котором говорилось: «Милый Нандо. Приезжай. Вернись. Мой сын в тюрьме. Его обвиняют в убийстве певицы де Флор», – а то, о чем в нем шла речь, в общих чертах: «Ваш друг по имени Андреу, лейтенант, сидит в тюрьме по обвинению в убийстве, и некто по имени Перрамон, человек пожилой, отчаянно пытается вас отыскать. Он ищет вас повсюду, но вы как сквозь землю провалились». И Нандо Сортс, лейтенант пехоты гвардии его величества, не дав посыльному завершить рассказ и подкрепившись бокалом красного вина, умчался на поиски доброго коня. День близился к вечеру, когда все наконец было готово: и, не испросив благословения каких-либо военных, церковных или гражданских властей, Нандо ускакал из Фраги, взяв с собой подставную лошадь и оставив позади сумбурное прощание с любезными хозяевами дома, где он обитал, категорический запрет врача отправляться в какие бы то ни было поездки, определенную сумму денег в благодарность за заботу и неотвязную мысль: «Как все это могло произойти за один месяц? За что, Андреу? Во что ты впутался?» Когда солнце за его спиной уже клонилось к закату, он понял, что вследствие такого внезапного отъезда из Фраги его запросто могли бы счесть дезертиром.

Ровно в десять часов утра его честь верховный судья дон Рафель Массо сидел в своем роскошном кабинете Королевского верховного суда провинции Барселона в Палау де ла Женералитат. Он был насмерть перепуган, потому что еще недавно дела его могли пойти из рук вон плохо и ему с грехом пополам удалось избежать серьезных затруднений. Но в то же время он уже начинал успокаиваться: пронесло… Дон Рафель открыл пустой ящик и снова закрыл его. Он вцепился обеими руками в ручки удобнейшего кресла и обвел взглядом картины и драпировку на стенах. Все это он чуть не потерял… но самое ужасное заключалось в том, что он едва не утратил доброе имя, честь, славу… Безудержный страх охватил все его существо; лысина под париком вспотела. «Должность-то еще ладно», – подумал он. Уж кому-кому, а ему было хорошо известно, что ничье выгодное положение на службе, что бы он ни делал, не может длиться вечно и всегда существует угроза, что его сместят, дабы напомнить всем верноподданным о крепости авторитета короля-рогоносца, Карла IV Рогатого, Карла IV Породистого Оленя.

Дон Рафель вздохнул. Ему, побившему все рекорды долгосрочного пребывания на посту, на который в любой момент могли назначить кого-нибудь другого, в тревожном климате Барселоны эпохи Бурбонов, было грех жаловаться! Дон Рафель пережил смену восьми губернаторов, зубами и когтями держась за свою должность. Председателем Верховного суда его назначил невыносимый, но очень кстати ему пришедшийся дон Херонимо Хирон де Моктесума Аумада-и-Сальседо[208], маркиз де лас Амарильяс. Моктесума был совершеннейшим чурбаном, любившим баб до судорог, гордым своей никчемностью, но дону Рафелю удалось найти с ним общие интересы, связавшие благородных джентльменов прочными узами мужской дружбы, высшей точкой которой явилась продажа Моктесуме по дешевке всех пяти кораблей, составлявших торговую флотилию дона Жасинта Рекасенса, умело наладившего контакты с Севильей и Кубой, но проявившего опасную недальновидность, обнаружив свои симпатии к сторонникам австрийского двора, когда ему без видимых, казалось бы, причин отказали в разрешении вести морскую торговлю с Лондоном, и он, бедняга, решил подать на апелляцию. На этом он потерял все до нитки, включая вышеупомянутые суда, поскольку когда полиция берется за дело, она всегда что-нибудь незаконное да отыщет. К тому же политическое прошлое его деда и двоюродного деда явно сыграло против него, и кому только придет в голову в конце века симпатизировать австрийскому двору, к какому бы древнему роду Рекасенсов ты ни принадлежал. После Моктесумы его честь за шесть долгих лет успел пережить назначение на должность губернатора графа де ла Уньон, Уррутию, графа Ревильяхихедо, Ланкастера, Корнеля, Искьердо, и вот теперь настал черед дона Пере, с ним у дона Рафеля сложились самые напряженные отношения, с того дня как дон Рафель осмелился выслать из города даму, с которой генерал-капитан состоял в близких отношениях. Этого губернатор ему не только не простил, но и сделал это обстоятельство поводом к тому, чтобы поклясться отравить жизнь дону Рафелю. И погубить его. Несмотря на все это, дон Рафель интуитивно нашел способ удержаться на плаву и, хоть не без тревоги в сердце, продолжал в том же духе. В конце концов он стал политиком, из тех, что в огне не горят и в воде не тонут, из тех, кто говорит, что политика их не интересует, что они вообще не занимаются политикой, а только служат обществу, а это совсем другое дело, а никакая не политика. К тому же дон Рафель добавлял, что занимает пост председателя Верховного суда провинции Барселона по воле Божией, и все тут.

Дон Рафель встал и поглядел на улицу через окно. Иногда иметь мало работы таило в себе определенные неудобства, поскольку оставляло слишком много времени на раздумья. Он подошел к окну поближе: снова дождь, Пречистая Дева, сухого места в эти дни не осталось. Он обернулся, чтобы бросить взгляд на дверь. Прокурору д'Алосу пора бы уже быть здесь. Он вызвал его в такой неудобный час в первую очередь для того, чтобы убедиться, что все было выполнено согласно закону, в соответствии с требованиями правосудия и под строгим наблюдением его вершителей. Несмотря на то что эта процедура была чистой формальностью, дону Рафелю очень хотелось услышать, как прокурор, а за ним и председатель Уголовной палаты скажут, что распроклятый Перрамон уже жарится в аду. О существовании голландца он не имел особенно ясного представления. Дверь все еще была закрыта. Нет; он услышал шум, как будто кто-то ее открыл, и именно поэтому в гневе обернулся, точно так же он был разгневан в тот, первый день своего назначения, шесть лет назад, когда вошел судебный пристав… Тогда он разговаривал с доном Мануэлем д'Алосом… Дон Рафель задумчиво улыбнулся и сделал несколько шагов посередине просторного кабинета. Он с наслаждением вздохнул: шесть лет спустя это все еще его кабинет. Шесть лет назад этот тупица д'Алос тоже желал им завладеть, думая, что сможет обойти дона Рафеля в том, что касается милостей и in pectore[209] губернатора. Каким же болваном нужно было быть, чтобы пустить слух среди своих ближайших друзей, и это когда действующий председатель суда Памьес с грехом пополам оправлялся от сердечного приступа, что станешь новым председателем Верховного суда провинции Барселона, как только верховный судья Памьес превратится из председателя болящего в председателя покойного. Когда верховный судья Памьес таки умер («Бог всегда забирает лучших»; «святой муж»; «человек неколебимых принципов», «истинный патриот и неутомимый труженик», «верноподданный монарха»; «а ведь он был еще не стар, кто бы мог подумать»), прошло еще целых полмесяца, прежде чем тогдашний губернатор – некий Моктесума – наконец решил, кто из тех троих, кого служители правосудия представили на его выбор, с тем чтобы, ну и так далее и тому подобное, должен быть новым председателем. И вот в один прекрасный вечер этот слух, без сомнения пущенный с дурными намерениями, достиг ушей дона Рафеля на балу у Масдексаксартов. «Смехотворно. Даже и не знаю, как это назвать. Ничтожество д'Алос. Насекомое. Болван». А ведь у дона Рафеля уже лежало в кармане аккуратно сложенное назначение, которое славный Моктесума покамест не удосужился обнародовать. И это притом, что у дона Мануэля, размышлял дон Рафель, наличествовали все шансы на проигрыш: он недалек, уродлив, грубоват и подл. И невезуч. И не стоило ему задевать дона Рафеля, потому что в эти дни, вдобавок к волнениям по службе, возлюбленная его Эльвира капризничала, «даже и не знаю, что с ней творится». А дон Рафель считал, что средства, потраченные на содержание любовницы, должны приносить в полной мере удовлетворяющие его требованиям результаты. Итак, на следующий день после бала у Масдексаксартов славный Моктесума в официальном порядке призвал к себе во дворец новоиспеченного и уже утвержденного председателя Королевского верховного суда провинции Барселона дона Рафеля Массо-и-Пужадеса. Вступив в должность, дон Рафель первым делом решил вызвать дона Мануэля к себе в парадный кабинет – в котором еще оставались личные бумаги покойного Памьеса, – чтобы подразнить его. До чего же полезно для здоровья было созерцать перед собой эту исполинскую громадину с глазами навыкате, стоящим навытяжку, не в силах поверить, что его обошли, избрав этого зверюгу Массо, «Пречистая Дева, куда катится мир, какой, интересно, должок отплатил ему этим назначением мерзавец Моктесума». Две минуты. Целых две минуты дон Рафель продержал Мануэля д'Алоса перед собой на ногах, делая вид, что просматривает досье, которые оставил в папке на столе покойный Сальвадор Памьес в тот день, когда его сердце разорвалось. Две минуты, сначала одну, потом другую. Какое наслаждение, эти две минуты!.. Он с удовольствием рассматривал ничего ему не говорящие бумаги, до которых ему не было никакого дела, как будто… эка! Именно тогда он и нашел ту гравюру, которая… Но нет: ее он перевернул, упрятал подальше, боязливо скрыл… Ему необходимо было сосредоточиться на этих двух победных минутах, по прошествии которых он поднял глаза и сказал: «Батюшки, дон Мануэль! Садитесь, садитесь, господин прокурор, присаживайтесь. Приношу вам свои извинения, я еще только осваиваюсь с новым кабинетом, и…» Он произнес эти слова, воздев руки к небу, словно священнослужитель, чтобы одним движением принять в свои объятия весь кабинет, его стены, три изумительные, величественные картины, стол, роскошное кресло, должность, на которую он только что заступил. «И до чего же мне это приятно, а вам кукиш с маслом, дон Мануэль; все это досталось мне, а не вам». Дон Мануэль д'Алос, прокурор, бывший коллега судьи Массо по Уголовной палате, с натужной улыбкой, давясь желчью, присел. С этой улыбкой он становился подчиненным и заклятым врагом дона Рафеля. Такая уж штука жизнь.

– Вступив в должность, я в первую очередь вызвал вас к себе, дражайший дон Мануэль…

– Благодарю вас за доверие.

Когда беднягу д'Алоса разбудили во время послеобеденного сна, чтобы вызвать его в Верховный суд, он было решил, что председателем назначают его.

– …чтобы сообщить вам, что утверждаю вас в должности прокурора Уголовной палаты.

Несмотря на то что мир вокруг него рушился, новости это были хорошие. Ведь дон Мануэль уже вообразил, что его сейчас пошлют ко всем чертям, такие замечательные у них сложились взаимоотношения. Самый глубоко укоренившийся инстинкт дикого зверя – это борьба за выживание, и дон Мануэль пробормотал: «Благодарю вас… ваша честь».

«„Вот именно“. „Превосходно, ваша честь“. Этот болван уже со мной не шутки шутит», – подумал дон Рафель и обнажил острые зубы в гримасе, очень отдаленно напоминающей улыбку. Теперь дон Рафель припоминал, что их беседа шестилетней давности затянулась надолго, за разговорами о всякой бесполезной чепухе; между строк дон Рафель дал понять, что, по его мнению, да и по мнению общепринятому, на важные посты людей назначают для почета, а не для того, чтобы нагрузить их работой. Они распрощались, отвесив друг другу чрезвычайно вежливый поклон, и как только дон Рафель остался в одиночестве, он снова раскрыл папку своего предшественника, куда она подевалась, эта… Ах, вот она: гравюра. Выходит, его честь дон Сальвадор Памьес, по форс-мажорным обстоятельствам покинувший пост председателя Королевского верховного суда, развлекался… Выходит, покойный председатель суда дон Сальвадор, homo notabilis tanquam pristinus in Barcinona[210], занимался… Бедняга… Всегда есть в жизни место неожиданностям… Его честь положил гравюру на стол и собирался порыться в папке, не найдет ли чего еще. Но тут судебный пристав внезапно открыл дверь.

– Куда без разрешения?! – взревел его честь, яростно вскакивая и ухитряясь между тем прикрыть гравюру той же самой папкой.

– Простите, ваша честь… – произнес пристав, едва не провалившись сквозь землю.

С того самого дня в кабинет его чести без стука никто не входил, а в ящиках этого кабинета обнаружились еще две гравюры. Прелестные. Божественные. Как живые. Ох, до чего же хороши! Он унес их домой и запер на замок в своем письменном столе, подальше от когтей доньи Марианны. Надежно их спрятал.

Дон Рафель снова бросил взгляд на дверь. Прокурор опаздывал. Ну что ж; торопиться ему было некуда. Он зевнул, стоя посреди кабинета. Ему было хорошо, хорошо до блаженства. Он подошел к столу и открыл второй ящик, где хранил табак. Ему захотелось закурить сигару из футляра, привезенного с Кубы.

Глядя на дымок, лениво поднимавшийся от сигары, дон Рафель вообразил, что это не дым, а сидеральная туманность, и почувствовал себя еще лучше. Ему вспомнилось, что приближались дни, когда ему передохнуть будет некогда от суеты официальных заседаний и празднеств, посвященных окончанию календарного года, не говоря уже о самом новогоднем празднике, устраиваемом в честь наступления нового века и обещавшем удаться на славу, если только его не испортит дождь, который снова начал лить как из ведра. На несколько мгновений дон Рафель почувствовал себя в плену монотонного шума ливня. Он отодвинулся от окна с сигарой в руке; ему подумалось… но в такой дождь следовало запастись терпением. Пока он прикидывал, да или нет, в дверь трижды постучали. Господин прокурор дон Мануэль д'Алос, по кличке Дурачина, принес ему весть: оба приговоренных, как убийца соловьев, так и убийца проституток, были казнены в соответствии с требованиями закона. Laus Deo[211]. А вслед за прокурором господин главный судья Третьей, или же Уголовной, палаты тоже вошел в кабинет, где прокурор и председатель Верховного суда ожидали его, прикрывая руками срамные части тела, в соответствии с требованиями протокола, и подтвердил слова прокурора: приговор приведен в исполнение, правосудие свершилось, и снова laus Deo. Дон Рафель воспользовался случаем, чтобы сообщить органам Уголовной палаты, в лице наиболее важных ее представителей, здесь присутствующих, что из соображений человеколюбия дает позволение, чтобы место захоронения тела казненного Перрамона было оставлено на усмотрение членов его семьи. Утвердительно кивнув, господин главный судья поинтересовался:

– А с телом другого казненного, голландца, что будем делать, ваша честь? Каковы будут ваши распоряжения на этот счет?

– Черт с ним, с голландцем.

В переводе на язык судебной практики это распоряжение дона Рафеля было истолковано следующим образом: труп злополучного охотника за портовыми проститутками следовало откопать и, по обычаю, выставить тело на всеобщее обозрение в течение двадцати восьми дней возле поклонного креста Креу-Коберта, чтобы оно служило примером для всех жителей Барселоны: пусть им даже и не снится устраивать мясорубку из портовых проституток. Laus Deo.

И дон Рафель смог облегченно вздохнуть, оставшись в одиночестве в парадном кабинете, после исполнения предписанных протоколом формальностей с представителями Уголовной палаты. Он снова прикурил сигару, в ходе церемонии печально погасшую в серебряной пепельнице. И с наслаждением выдохнул дым, понятия не имея об исторической важности этого жеста: в просвещенных кругах говорили, что люди, глядевшие в будущее, предпочитают курительный табак нюхательному, потому что от последнего, несмотря на все усилия фабрикантов, производящих все более интересные комбинации различных сортов, вид у носовых платков отвратительный. Дым же, напротив, улетучивается, исчезает и не вредит здоровью, потому что от него не чихаешь. Дон Рафель был спокоен: недолгие формальности, соблюденные в соответствии с требованиями протокола, были знаком того, что распроклятый Андреу унес с собой в могилу все, что знал. Опасность миновала. Теперь можно было заняться другими делами. Он снова вздохнул, но теперь уже одним из тех вздохов, в которых выражается, что счастье не бывает полным: донья Гайетана по-прежнему оставалась равнодушна к его, возможно, слишком скромным притязаниям. Да и куда там, равнодушна! Она в открытую над ними потешалась, не желая понять, как ранит его этим! Для дона Рафеля этот вопрос был важным в повестке дня, но никакого решения его не предвиделось, поскольку с того дня, когда она над ним насмеялась, донья Гайетана стала Неприступной Ледяной Горой, с Каждым Днем Все Более Прекрасной и Все Менее Моей. «Господи, какая же гадость этот табачный дым!» – в омерзении закашлялся он.

Нотариус Тутусаус нетерпеливо вздохнул и на несколько мгновений задумался о том, что, в общем-то, да, адвокат Террадельес, засевший в бастионе своих упреков, совершенно прав. Однако признаться в этом он не захотел.

– Достопочтенный коллега, – смирился он, – я был уверен, что сеньор виконт Рокабруна целиком и полностью достоин моего доверия… то есть до сегодняшнего дня.

– Виконт Рокабруна – никуда не годный и ни в чем не сведущий лоботряс, единственное, что он умеет, так это со служанками путаться. Ну и денег у него навалом.

– Надеюсь, что по прибытии он сможет представить нам подробный отчет обо всем, что произошло, ну и документы, разумеется.

На самом же деле посыльный, отправленный адвокатом Террадельесом, застал виконта в постели, поскольку было еще только одиннадцать утра. И когда, уступив настоятельным просьбам слуги, виконт принял посыльного в гостиной, слова этого незнакомца, словно острые иглы, вонзались ему в голову. Виконт ровным счетом ничего не понял: он завалился в постель в пятом часу, опустошив две бутылки коньяка и полбутылки рома и произведя некие действия, о них у него, правда, осталось довольно смутное воспоминание, с двумя весьма достойными шлюшками, которые беспрестанно улыбались и поглаживали его между ног.

– Вы не могли бы еще раз повторить? – попросил он сквозь туман разгульной ночи.

И слуга адвоката Террадельеса в третий раз объяснил, что его господин требует, чтобы виконт с необычайной срочностью явился к нему в кабинет с бумагами, которые уже много дней назад были вручены ему нотариусом Тутусаусом из Фейшеса. И что это вопрос жизни и смерти.

Поскольку времени на то, чтобы совершить привычный эротико-гигиенический церемониал, у него не нашлось, юный виконт, когда они втроем уселись вокруг стола в кабинете адвоката, был весьма воинственно настроен против мира, жизни и обоих придурков, которым вздумалось к нему привязаться.

– Не знаю, куда я их дел, – признался он. И поднял в воздух палец. – То есть вроде бы знаю: я их кому-то отдал. Только не знаю кому.

Адвокат Террадельес постучал пером по поверхности письменного стола. Он всеми силами души ненавидел этого болвана, как нарочно лишавшего его возможности в кои-то веки по-настоящему навредить верховному судье Массо.

– Постарайтесь припомнить, – просил он, давясь желчью.

– Да вот хоть убейте меня…

В этот момент Террадельесом овладело желание придушить виконта, и на мгновение ему стало ясно, как в действительности легко поддаться всем нам присущему влечению к убийству. Дело было в том, что этот выдающийся юрист, считавшийся одним из лучших специалистов в области уголовного права, уже много лет как испытывал глубокую и искреннюю ненависть к дону Рафелю. По его мнению, теперешний председатель Королевского верховного суда был весьма посредственным адвокатом, начавшим свою карьеру, занимаясь только теми делами, которые могли принести ему какую-либо выгоду, чем вскоре заслужил презрение своих собратьев. Прекрасно отдавая себе в этом отчет, опять же с точки зрения Террадельеса, дон Рафель Массо сосредоточился на непростом и пропитанном фальшью искусстве политической карьеры, которое в тот момент состояло в том, чтобы правильно понять, чье кумовство придется тебе в том или ином случае больше на руку: он завел дружбу с тогдашним верховным судьей Памьесом, стал враждовать с независимыми адвокатами и добился того, чтобы его назначили заместителем второго судьи Третьей палаты. С тех пор он и думать забыл про законы и сосредоточился на поисках тепленького местечка. Он заискивал со всеми власть имущими, пока не осознал, что реальность представляет собой точную копию того, что о ней думают, а именно: командует парадом очередной генерал-капитан, настоящий царек, принимающий решения в соответствии с собственной выгодой, прекрасно понимая, что до Мадрида шесть дней езды и что когти Годоя – единственного, с кем следовало держать ухо востро, – могут достать тебя где угодно, но далеко не сразу. И дон Рафель стал устраивать все так, чтобы состоять в достаточно добрых отношениях с адъютантами соответствующих высокопревосходительств, чтобы те, в свою очередь, проложили ему верную дорогу в начальственную милость. И так вплоть до прибытия Моктесумы, человека крайне падкого на лесть. По его назначению дон Рафель стал председателем Верховного суда, обойдя прокурора д'Алоса (к изумлению профессионалов), судью Сапату (к изумлению видавших виды чиновников) и самого Террадельеса (к изумлению его самого, и никого больше, поскольку в то время он страстно желал занять это место). Дон Рафель знал, что, вступая в должность, он сию же минуту приобретает вражду всего юридического сословия в городе. Но принял вызов, безрассудно полагая, что ему было ровным счетом нечего скрывать. Пока жизнь не решила иначе. И вот теперь выходит, что этот остолоп Рокабруна, вооруженный собственной глупостью, встал на защиту дона Рафеля Массо.

– Что же мы можем предпринять? – задался вопросом нотариус Тутусаус, как только виконт откланялся с намерением немедленно упасть в объятия служанки.

– Необходимо отыскать это завещание, или исповедь, или как вам угодно, чтобы исполнить волю вашего клиента.

Дело ясное. Только не так-то это было просто. Ни тот ни другой не знали, как это сделать. Но оба понимали, что, если им это удастся, они смогут извлечь из этой новости немалую выгоду. Нотариус и адвокат не устояли перед искушением примириться и работать сообща, с тем чтобы выработать достойную стратегию.

– Не подлежит сомнению, дон Феликс, что система, предложенная Тихо Браге[212], смехотворна.

Дон Феликс Амат покосился на почтенного судью и решил пока что промолчать. Он рад был прогуляться по готическому дворику старинного здания Палау де ла Женералитат. Он всегда любил камни, в которых жила история, и воспользовался тем, что должен был сегодня утром нанести его чести визит, чтобы предложить ему поразмять ноги во внутренних двориках. Оба остановились перед капеллой Сан-Жорди.

– Я говорю, – настаивал распалившийся дон Рафель, наконец отделавшийся от своего кошмара, – что система, отстаиваемая Браге, согласно которой Солнце и планеты вращаются вокруг Земли…

– Да, я слышал, слышал, – недовольно парировал его собеседник. – Только, по правде сказать, если позволите, система Тихо является самой вероятной гипотезой с физической точки зрения и самой благоразумной гипотезой с астрономической точки зрения. – Он указал на затянутое тучами небо. – Неподвижная Земля занимает центральное положение во Вселенной, и противоречить этому, дон Рафель, есть delirium evidens filosofo indignum[213].

– Вы отвергаете ньютоновскую[214] и картезианскую систему![215] – вознегодовал дон Рафель.

– Естественно. Идеи Коперника[216] обязан отвергнуть любой благоразумный и верующий человек… Надеюсь, что их отвергаете и вы.

– Боюсь, что это не так. Я знаю, что мы движемся вокруг Солнца. Вы читали, что об этом говорит Далмасес?

– Ложь на лжи. Далмасес следует за Коперником, поскольку у него нет другого выхода.

– Далмасес, господин хороший, основывает свои теории на наблюдениях.

– Ну что ж, надеюсь, вы меня просветите, что у него за наблюдения такие.

Они замолчали. Приятная прогулка, на которую судья без промедления согласился, превращалась в ожесточенный спор. У дона Рафеля не хватало терпения молчаливо сносить все те нелепицы, которые отстаивал почтенный дон Феликс Амат, бывший ректор Барселонской семинарии. Дон Рафель не питал ни малейшей привязанности к дону Жасинту Далмасесу, но слышать, как его без единого аргумента уничижает суеверный невежа Амат, было ему противно. В подобные моменты ему хотелось бы быть ученым, разбираться в механике Ньютона, быть знатоком теорий Лейбница и Декарта, чтобы найти лучшее объяснение тому, что он наблюдал в телескоп. Однако ему приходилось довольствоваться смутной интуицией и отвлеченной идеей о том, что истина о Вселенной исходит из математических расчетов и наблюдений. Красноклювый дрозд уверенно приземлился перед ними. Священник остановился и провозгласил:

– Правда, дон Рафель, в том, что птолемееву систему[217] следует подкорректировать, поскольку Венера и Меркурий вращаются вокруг Солнца. В этом и состоял вклад Браге.

Дон Рафель тоже приостановился. Исподтишка он наблюдал за дроздом, искавшим крошки на мокрой земле готического дворика.

– Меркурий, – признался он, – Меркурий не дает мне покоя. Я его еще никогда не видел.

– Могу себе представить. Даже ваш Далмасес его не видел.

– Видел. Он его описал.

– Басни это все.

Они продолжили прогулку. Начинал накрапывать дождь, но этого собеседники не заметили. Дон Феликс Амат настаивал:

– Сложно принять на веру слова такого ученого, как Далмасес, который отвергает непреложность истины, содержащейся в Библии.

– Что вы имеете в виду?

– В Библии ясно сказано, что движется Солнце, а не Земля.

– Ну да. А в Книге Бытия говорится, что Бог создал свет и несколько дней спустя создал Солнце[218]. Превосходно!

Дон Рафель после смерти бедняги Перрамона снова начал чувствовать себя в своей тарелке. Но преподобный Феликс Амат обиделся и внезапно остановился:

– На что вы намекаете, дон Рафель?

– Как говаривал кардинал Баронио[219], Библия учит нас не тому, как выглядят Небеса, а тому, как попасть на Небеса.

– Подобные афоризмы вовсе не дают права толпе так называемых ученых рассказывать небылицы.

– Какие же?

– Да какие угодно! Про эллиптические орбиты.

– Существование эллиптических орбит безоговорочно подтверждено математическими расчетами и наблюдениями, – парировал почтенный судья, которого это замечание, несомненно, задело.

– Все эти математические расчеты ставят физику под угрозу, дон Рафель. Это я вам точно говорю, ведь я серьезно занимался этой темой. И если позволите, я в астрономии не дилетант вроде вас, а истинный знаток.

Они в молчании продолжили прогулку… Дону Рафелю хотелось дать своему собеседнику ответ… Чего греха таить, он был всего лишь дилетантом. Но остолопом не был. И действительно, в основном на небесах ему виделись не формулы, а чудные сказки. Так, в схематическом рисунке астеризма Андромеды ему представлялась прекрасная дочь Кассиопеи, лениво возлежащая на холодном осеннем небе… И ее таинственный лобок, сформированный далекой и незнакомой туманностью, которую Мессье назвал М31[220], также был кладезем мечтаний для дона Рафеля. Но толковать обо всем этом было бесполезно. Дон Феликс его бы не понял и только посмеялся бы над ним. Так что судья решил немедленно прекратить этот разговор. Вследствие чего достал часы из жилетного кармана и напустил на себя озабоченный вид:

– Близок час обеда, а во второй половине дня у меня куча дел, ректор…

Похоже, красноклювый дрозд немедленно смекнул, о чем шла речь, и улетел с нежным криком, эхом отозвавшимся в древних камнях готического дворика Верховного суда провинции.

Маркиз де Досриус улыбался по двум причинам: поскольку сеньорита де Фойша весьма изящным образом играла на фортепьяно и поскольку уселась она за инструмент так, что бедра ее были весьма заметным образом раздвинуты. Взмахом руки он привлек внимание стоявшего за спинкой его инвалидного кресла Матеу, и тот пододвинул кресло практически вплотную к фортепьяно. Гайдн. Очень вдохновенная соната. И глаза маркиза заблестели при виде того, как блестят глаза сеньориты де Фойша. Allegro assai finale[221], исполненное безукоризненно и вдохновенно.

Когда музыка стихла, маркиз приосанился и усилием воли притушил блеск в глазах.

– Отлично, девонька, – произнес он. – Тебя ожидает блестящее будущее, если ты посвятишь себя игре на этом инструменте.

Родители девушки украдкой радостно переглянулись. Мать вздохнула, а отец сказал и маркизу, и дону Рафелю:

– Мы собирались обратиться к дону Карлосу Багеру[222], чтобы он занялся ее образованием.

– Это гарантия успеха. А самой тебе, девонька, по душе занятия музыкой?

– Да, господин маркиз, – грациозно поклонилась сеньорита де Фойша.

Маркиз постучал тростью об пол, и Матеу снова передвинул его к камину.

– Сыграйте-ка еще одну сонату Гайдна, сеньорита, – скомандовал маркиз с таким видом, чтобы никому даже и не вздумалось ему отвечать.

Девушка растерянно взглянула на отца, и тот одними губами беззвучно произнес: «Беетхооооовеееен». Девушка сосредоточилась, в то время как ее родитель использовал все свое обаяние, чтобы завоевать расположение маркиза:

– Достопочтенный маркиз, Клара сейчас исполнит сонату Бетховена.

– Эка. Отчего ж не Гайдна?

– Дело в том, что… Она сочла бы за счастье продемонстрировать вам все свое искусство на примере других композиторов: Бетховена, Сальери, Висенте Мартин-и-Солера…[223]

– А-а-а. Ну, давайте, давайте.

Он желал одного: слушать музыку. Он желал одного: чем-нибудь занять тоскливейшие вечера. А было это для маркиза худшей пыткой: чувствовать, как томительно медленно течет время. Будучи человеком нетерпеливым, он отдал бы свое состо… половину своего состояния, чтобы немедленно добраться до конца своей жизни; но не потому, чтобы он желал умереть; этого ему совершенно не хотелось; для одного того только, чтобы двигаться побыстрее. Поэтому он был благодарен, хоть и не показывал вида, всем тем визитерам, которые отвлекали его внимание от часовой стрелки. А когда, как в тот вечер, собирались у него в доме люди такие разные, как эти Фойши, неизвестно откуда взявшиеся, вместе с доном Рафелем Массо или виконтом де Рокабруной, он развлекался, выставляя их на посмешище друг перед другом.

Клара де Фойша исполнила юношескую, быструю и радостную сонату Бетховена, без сомнения написанную под влиянием Моцарта. «А ведь девчонка хорошо играет. Главная ее проблема, – думал маркиз, – в том, что она девчонка; нереально себе представить, как она будет скитаться по свету из одного концертного зала в другой. Но играет она очень даже прилично».

– Позвольте предложить вам одну вещь, любезный Фойша.

Жауме Фойша, безропотный, раскрасневшийся и полный радужных надежд, поклонился:

– С превеликим удовольствием, сеньор маркиз.

– Не соблаговолите ли вы принять мое приглашение на праздник окончания года и окончания века?

Супруги Фойша переглянулись, внезапно растроганные; они даже представить себе не могли, что когда-либо удостоятся такой чести.

– Я… сеньор маркиз… Мы с супругой…

– При условии, что ваша дочь нам что-нибудь исполнит.

– Можете на это рассчитывать. – Еще поклон: теперь поклонились все трое, муж, жена и дочка. – Сочтем это за честь.

Дон Рафель поближе присмотрелся к этим Фойшам, ловко добившимся того, чтобы затесаться к маркизу на праздник. Вслух он ничего не сказал, из вежливости, но позволил себе прийти к заключению, что изящества в них нет никакого, одеться, как положено, они не сумеют, и говорить с ними будет не о чем. Он-то, уж без сомнения, всеми силами постарается этого избежать, если столкнется с ними в углу зала на празднике. Все пьесы были сыграны. Бетховен имел значительный успех, и, когда внимание присутствующих переключилось от фортепьяно к разговору, маркиз обратился к дону Рафелю. По своему обыкновению, с каверзным вопросом.

– Как же… – смущенно ответствовал Массо. – Я… как вам сказать… Да, разумеется, дон Жасинт Далмасес – выдающийся астроном. Без сомнения, так оно и есть.

– Однако до моих ушей дошло, что вы с ним не согласны во многих вопросах касательно звездного неба…

– Ну же, ну же… – Дон Рафель был в восторге оттого, что ему отводят такую важную роль. – Я… я-то ведь всего лишь дилетант. Я работаю скрупулезно, но не посвящаю астрономии достаточное количество времени…

Краем глаза он проверил, какое впечатление производят его слова на юную Фойшу, которая была откровенно хороша собой. Отличная задница, вычислил он уже некоторое время назад. Отличная задница, хоть она и молоденькая еще.

– Вы отрицаете, что Альдебаран – двойная звезда.

– Ставлю на карту всю свою скромную репутацию астронома.

Как он умел блистать, когда хотел! Теперь, загнав треклятого Перрамона в могилу, он мог заняться светской жизнью. Теперь он мог спокойно и умно подвести мосты к губернатору, чтобы тот стал относиться к нему иначе. Теперь он мог… чем черт не шутит, снова так все подстроить, чтобы Гайетана…

– Как вы сказали, господин маркиз?

– Я говорю, что если вы ставите на карту свою репутацию, значит вы в этом полностью уверены.

– Разумеется, господин маркиз. Дон Жасинт обосновывает свое представление об Альдебаране как о двойной звезде тем, что в процессе наблюдений он обнаружил изменения в его яркости, – его честь высокопарно поднял палец вверх, – которые он наблюдал всего лишь раз. Всего лишь раз! Однако он признает, что не смог его расщепить при помощи телескопа. Уверяю вас, господин маркиз, Альдебаран не расщепляется потому, что он – одинокое солнце. А я провел немало ночей, наблюдая за ним!

Они продолжали толковать о земном и небесном, о жизни и смерти, о делах Божьих и делах людских. И даже дона Феликса Амата упомянули. Маркиз поморщился, поскольку считал его мыслителем скверным и невыносимым, а дон Рафель из благоразумия смолчал. Ему никак не удавалось перевести разговор на губернатора. Он явился к маркизу, чтобы поближе подобраться к дону Пере; ему хотелось разузнать, какие у этого вояки связи в свете. Выведать, где с ним можно ненароком встретиться, «какая неожиданность, ваше высокопревосходительство: вот уж не знал…» Именно поэтому выбор судьи и остановился на маркизе де Досриусе как на самом надежном источнике информации, поскольку тот, хоть и не выходил из дому, знал все и обо всех лучше любого другого жителя этого города. Он знал больше, чем все члены консистории[224], вместе взятые. Больше, чем все разрозненное и утомленное концом века аристократическое сословие. И больше, чем все едва зародившиеся промышленники, у которых не было времени на пересуды, потому что беднота без труда денег не заработает. От маркиза де Досриуса дон Рафель узнал, что дон Пере Каро, его высокопревосходительство генерал-капитан Каталонии, «не имел намерения быть ни на одном балу или фуршете, ни на одном благочестивом или светском празднестве, вплоть до последнего дня в году: он обещался присутствовать на новогоднем молебне во славу Господа и на празднике у маркиза. Куда вы, дон Рафель, приглашены, как вам, безусловно, уже известно». Так что увидеть дона Пере Каро не удастся до самого нового года. «Ну что ж… Необходимо будет стратегически подготовиться и понять, как действовать, чтобы праздник окончания года принес свои плоды».

От этих размышлений дон Рафель отвлекся только тогда, когда целовал руку сеньориты Клары де Фойши. Вот так бедра, вот так грудь. Знатная грудь. Издалека и не обратишь на нее особого внимания, но когда до нее рукой подать, совсем другое дело.

Вернувшись от маркиза, дон Рафель прикинул, в котором часу и при каком костюме пристойнее всего совершить пешую прогулку в одиночестве, без Ипполита, без Турка, без кареты, словно какой-нибудь ремесленник, почти инкогнито. Он даже надел шляпу, хранившуюся у него с окончания юридического факультета и даже не изъеденную молью. Возможно, дело было в том, что дождь уже час тому как перестал; по этой ли или по какой иной причине в тот вечер улицы были необыкновенно людны: бегали дети, с ликующим визгом топая по лужам; шли женщины с корзинами, нагруженными капустой и кормовой репой; грузчики, подмастерья, лоточники, продавцы вермишели и круп, ведущие разговоры на порогах своих заведений, мясники, бондарных и плотницких дел мастера, и все они болтали, кричали и шумели. Как будто, невзирая на холод, народ торопился вернуться к повседневной жизни в отсутствие дождя. На несколько секунд весь этот гомон перекрывал звук дудочки точильщика, и кому-нибудь из женщин немедленно приходило в голову, что ей необходимо заточить ножницы или нож для разделки мяса.

Дон Рафель шел посреди всего этого гвалта, не особенно обращая на него внимания. В одной руке у него был удлиненный сверток в форме цилиндра, а в голове – все те треволнения, которые не давали ему передохнуть с тех пор, как он снова обрел спокойствие; дон Рафель был бесспорным примером человеческой способности создавать себе проблемы и заменять потерявшие остроту проблемы новыми; лишь бы пострадать. На улице Баньс Ноус он остановился, чтобы поглядеть на фабрику индийских тканей Жузепа Терсоля. «Ух, лиса, ловок, как рыба в воде!» – мысленно вывел гениальную зоологическую метафору почтенный судья. По сути, его восхищала способность Терсоля к самообогащению. Этот тип входил в число пары десятков ловкачей, которые сумели воспользоваться разрешением, в свое время выданным коммерсантам, занимавшимся торговлей с заморскими странами, не столько для того, чтобы импортировать чинц[225], сколько для того, чтобы привозить хлопок и производить хлопчатобумажные ткани с печатным рисунком в Барселоне. Возами. И чем больше их продавали, тем большим спросом пользовались индийские ткани. А самые изворотливые, вроде Терсоля, заработанных денег не тратили, а вкладывали их в строительство подходящих для производства складов, в наем работников и в приобретение недавно изобретенных для этой зарождающейся промышленности станков. Воодушевление, которое вызвало появление набивных хлопчатобумажных тканей, распространилось не только на Барселону, но и на другие населенные пункты вдалеке от моря, в которых уже существовала традиция текстильного производства, таких как Фейшес или Сабадель, и вскоре на глазах всей Каталонии стали сколачиваться небольшие состояния, используемые не для того, чтобы вести роскошную жизнь без необходимости трудиться, а для того, чтобы вкладывать деньги в мануфактуру и в конце концов приумножать собственное богатство. Дон Рафель поморщился: голос этих проходимцев, накопивших денег, уже набирал силу. Он продолжил свой променад и вскоре очутился на пласа дель Пи. Вечер был самым подходящим моментом для того, чтобы разгуливать по этому кварталу, не опасаясь натолкнуться на деятельную донью Марианну, которая превратила пласа дель Пи, благодаря соседству базилики и здания, в котором располагалось братство, в место своего наиболее постоянного обитания. Не успел судья войти на площадь, как тут же столкнулся лицом к лицу с бароном де Малдой, который шагал, заложив руки за спину, и с любопытством разглядывал балконы, с видом человека, которому совершенно нечем заняться. «Еще тот лоботряс, все ворон считает», – мысленно сплюнул дон Рафель, с улыбкой склонившись в легком поклоне и до слез завидуя баронскому титулу. Барон ответил на приветствие с той же любезностью и в глубине души подумал, отчего же так бывает, что природа иногда ошибается и создает такие презренные существа, как его тезка Массо. «А ведь не отказался бы я быть на его месте: простой чиновник, а состояние сколотил, наверное, раза в три больше моего». Дон Рафель пересек площадь, понятия не имея о зависти, которую питал к нему рафинированный аристократ, потому что мысли его вернулись к житейским треволнениям, начавшим обретать форму в это утро в его кабинете в Верховном суде. Он пересек площадь и свернул на улицу Петричоль, едва успев увернуться от двух мальчишек, которые с криками затеяли там драку. Из зарешеченного окошка пахнуло вареной капустой, и дон Рафель скорчил гримасу отвращения, «капуста на ужин, беднота». Он остановился у книжной лавки и осмотрел здание с таким видом, будто подсчитывал, сколько оно стоит, перед тем как начать торговаться. Надпись на стекле входной двери, выполненная буквами неопределенно-розового цвета, оповещала прохожих, что это заведение, купля-продажа книг и бумаги, переплет и печатное дело, принадлежит Жуану Гали с улицы Петричоль. Желтые буквы поменьше, удивительного и тошнотворного оттенка, уведомляли, что дом Гали – единственное в Барселоне заведение, готовое выполнить любой, даже самый причудливый, заказ. Дон Рафель вздохнул в надежде, что так оно и есть. Поговаривали, что книжная лавка Жуана Гали снабжает печатным словом жаждущих братьев из трех недавно учрежденных франкмасонских лож. Поговаривали. Говорят. А еще говорят, что и доктор Жасинт Далмасес тоже масон. А еще говорят, что не только Жузеп Терсоль, владелец фабрики индийских тканей, но и Жауме Серра, хозяин торговой флотилии из восьми бригантин в Барселоне и еще восьми в Канете, – тоже франкмасоны. А еще говорят, что и среди искусников из Академии Недоверчивых попадались франкмасоны… Дон Рафель, по возможности, избегал разговоров с подобными людьми; как высокопоставленный чиновник и подданный его величества, он был тесно связан с военными и политиками высшего эшелона и не хотел иметь ничего общего с этими темными тайными обществами, которые страстно желали, как и все, только одного: править бал. А пока что это была его прерогатива. Визгливый голос женщины, гневно бранившей сопливого мальчишку, развеял думы судьи, и он снова очутился у дверей книжной лавки, перед вывеской, обещающей надежность и продуктивность. Он еще некоторое время поразмыслил: уже много лет нога его не ступала в заведения такого рода, и он в каком-то смысле страшился этого неведомого мира. Когда он наконец решил переступить порог лавки, раздался надтреснутый звон колокольчика, и он оказался в помещении, дремлющем в полумраке. Промозгло пахло сыростью. На самом верху лестницы дон Рафель разглядел владельца книжной лавки: в одной руке тряпка для пыли, на кончике носа пружинные очки, запыленная шляпа, в другой руке стопка книг. Печатных дел мастер Гали медленно обернулся, услышав, как хлопнула дверь. Он посмотрел на визитера с полным отсутствием интереса, как будто для возбуждения его любопытства люди должны были ходить в обложках, исписанных печатными буквами. Дон Рафель, в изумлении от того, с какой легкостью ему удалось преодолеть первое препятствие, вздохнул, не сводя глаз с владельца книжной лавки, стоявшего на лесенке.

– Я к вашим услугам, – произнес владелец книжной лавки, чтобы заполнить паузу.

И начал с трудом спускаться со своей дозорной башни. Когда они оказались на одном уровне, дону Рафелю стало ясно, что печатных дел мастер еще ниже ростом, чем он сам, настолько, что ему приходилось задирать голову, чтобы прислушаться к ответу посетителя.

– Я бы хотел… Меня интересует… – почесал в голове почтенный судья, – такой, такой… не знаю даже, как сказать. – Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что у стеллажей, забитых книгами, не выросли уши, и понизил голос, опуская сверток цилиндрической формы на изъеденный жуками прилавок. – Мне бы хотелось знать, не подскажете ли вы, какие шаги я должен предпринять для того, чтобы найти рисовальщика по имени… по имени Тобиас. – Последние слова он произнес едва слышным голосом, умирая от стыда.

Но владелец книжной лавки с большим интересом заметил, что рядом со свертком цилиндрической формы, как по волшебству, появилась серебряная монета. Он решил, что нужно дать этому важному человеку помучиться, а заодно вытянуть из него еще одну монету.

– Тобиас, Тобиас… – в вихре сомнений протянул он, краем глаза поглядывая, не зазвенит ли вторая монета рядом с первой. – Тобиас… А вы не могли бы уточнить, кого вы имеете в виду? Чем именно он занимается? – безжалостно спросил он.

– Вообще-то… гм, гм… как вам сказать… Это… это такой художник, который прекрасно умеет…

И тут появилась вторая серебряная монета. Она весело зазвенела и легла рядышком со своей коллегой, к уже полному восторгу владельца книжной лавки. А дон Рафель все мучился:

– То есть… то есть, я врач, и мне бы хотелось, чтобы он нарисовал мне несколько рисунков… Тобиас – автор этих рисунков…

– Поглядим, поглядим… – заинтересовался владелец книжной лавки, по всей видимости и думать забывший о лежавших на столике двух серебряных монетах, взяв в руки упаковку цилиндрической формы.

Он развязал узелок, и гравюры, принадлежавшие бывшему председателю Аудиенсии Памьесу, много лет проспавшие в потайном ящике его письменного стола, позабытые и тщательно спрятанные, выпали на прилавок. Привлекательная дама, прекрасно сложенная, бесстыдно смеялась им в лицо, обнажая изумительную, божественную грудь. Сердце дона Рафеля бешено заколотилось от унизительного осмотра, которому его подверг распроклятый владелец книжной лавки.

– Безусловно, безусловно, доктор, – успокоил его печатных дел мастер.

– Видите? – Его честь доктор указал на угол рисунка, в котором художник поставил свою подпись.

– «Тобиас», – прочел владелец книжной лавки. Он задрал голову вверх, как будто искал вдохновения на потолке. – Тобиас… Припоминаю, доктор… – Он бросил молниеносный взгляд на две серебряные монеты, чтобы удостовериться, что они все еще лежат на том же месте, и внезапно в голове у него прояснилось. – Улица Кануда, неподалеку от портала Санта-Анна. В третьем доме вниз по улице.

– В третьем?

– Вот именно. Тобиас… – Он постучал пальцем по гравюре, как раз по правому соску, как будто внезапно на него снизошло озарение. – Тобиас… Там у него вроде как мастерская… Лучше всего к нему прийти, когда стемнеет. – Это он сказал с ноткой презрения, как будто научные изыскания его чести не имели к нему никакого отношения, и отвернулся к прилавку, чтобы убрать с глаз долой две серебряные монеты, довольный тем, как хитроумно он заставил этого фальшивого доктора, ярого, как конь, раскошелиться и заплатить вдвое больше, чем тот собирался.

А доктор Массо, прощаясь с печатных дел мастером Гали и снова свернув гравюры в рулон, сгорал от стыда, но все же был полон радужных надежд, поскольку в денежном отношении дела его пока что шли весьма недурственно: на всякий случай он приготовил для владельца магазина пять серебряных монет.

Если бы донья Марианна узнала, что ее муж ходил по делам на пласа дель Пи, она бы удивилась. Если бы до ее сведения довели, по каким именно делам он туда ходил, она бы упала в обморок. А если бы ей показали эти гравюры, она бы просто умерла. Однако ее здоровье не подвергалось ни малейшей опасности, поскольку в тот момент она давала последние распоряжения слугам; она спросила Ипполита, где хозяин, и, не добившись внятного ответа, отправилась в семейную часовню перебирать четки с доньей Розалией Ферререс перед чтимым образом Блаженного Иосифа Ориолы. Донья Марианна и ее подруга провели вместе добрую половину дня в беседе о последних скандалах, происшедших в Барселоне. Всем видом своим говоря, «о боже, какой скандал», донья Розалия позволила себя убедить вступить в состав Дамского комитета по делам изменения маршрута Пасхальной процессии, с преувеличенной бодростью надеявшегося достичь, уже в текущем году, той цели, с которой он был создан. Как будто никто знать не знал, что о себе воображал сеньор епископ, прости господи; как будто никто и не догадывался, что каноник Пужалс, который на самом деле всем верховодил, в этом вопросе не уступит ни на шаг. Истощив эту тему, дамы перешли к анализу литургических возможностей продвижения в обществе, дарованных новогодним молебном во славу Господа, на который донья Марианна возлагала большие надежды, так как супруг подтвердил ей, что они оба будут сидеть в первом ряду, в креслах, в то время как умиравшей от зависти донье Розалии придется стоять всю службу на ногах в центре собора.

Дом Массо, дворец Массо, в эти предвечерние часы был погружен в привычную спячку. Холод и сырость овладели им начиная уже с первых дождей, чтобы держать его в лапах до тех пор, пока не расцветет миндаль в предместье Сан-Мартин-де-Провенсальс, где миндальные деревья расцветают в самую последнюю очередь. Поэтому Ипполит давал распоряжения всем девушкам и Селдони, чтобы они разожгли огонь во всех каминах и во всех трех жаровнях, чтобы жизнь в этом особняке со слишком высокими потолками стала чуть более сносной. Но никто во дворце: ни Ипполит, ни Селдони, ни Турок, клевавший носом у огня в столовой, ни Агнес, ни Эулалия или Рамонета, ни, уж конечно же, донья Марианна или донья Розалия – ни за что бы не обратил внимания на женщину, которая уже некоторое время бродила туда и сюда по улице Ампле, посматривая на дом Массо. Она бросала взгляды на садовую изгородь, затем – снова на ворота, и взгляд у нее был пристальный, как у человека, который уже давно смекнул, чего хочет достигнуть в жизни, но в последнюю минуту она, казалось, не решалась предпринять что-то никому не известное. А ведь уже начинало темнеть. Но женщина с пристальным взглядом, по-видимому, не особенно боялась темноты.

Под вечер, когда тени усталого города становятся похожими на камни, из которых построены дома. Под вечер, когда солнце играет в прятки с горой Монжуик, а небо окрашивается в алый цвет, будто готовится к широкому гулянию. Под вечер, когда лавочники снимают фартуки, зевают от усталости и голода и, если им улыбнулось счастье, успевают ущипнуть подручную за мягкое место. Под вечер, когда крестьяне из Орты, Сан-Адриа, Сарриа и Оспиталета ложатся спать, чтобы затемно быть уже на въезде в Барселону, на телегах, ломящихся от криков и латука, зеленой фасоли, кабачков, перцев, помидоров для салата, чтобы пропитывать их соком хлеб или вялить их, первых образчиков зимних артишоков и поздних каштанов, а еще найдется такой проныра, которому удалось набрать и везти на рынок пять полных лукошек опят, лисичек, яичных грибов и маслят. Под вечер, когда высокие окна Кафедрального собора служат приютом для воркующих голубей, которые готовятся провести в их укрытии еще одну холодную и ветреную ночь. Под вечер, когда дозорные во время обхода зажигают смоляные факелы, прикрепленные к крепостной стене, чтобы бульвар Рамбла мог задремать в их неясном свете. Под вечер, когда матери подходят к окнам и с криками, достаточно раздраженно, зовут детей домой, «пора ужинать, вас ждет вареная капуста или батат». Под вечер, когда дозорные лениво готовятся совершать обход и слуги во дворце Массо бегают по всему дому, зажигая свечи, канделябры и камины, точно так же как и слуги во всех остальных особняках и дворцах Рамблы или улицы Ампле. Под вечер, когда можно украдкой подсмотреть, проходя мимо домов, через щелочку света, что там затеяли. Под вечер, когда улицы становятся безлюдными, а город негостеприимным и настает смутный час, темный час встречи с недобрыми людьми, дон Рафель Массо-и-Пужадес, верховный судья Королевской аудиенсии Барселоны, велевший остановить карету на стратегически выверенном расстоянии, подходил к порталу Санта-Анна. Он обратил внимание на то, что небо было необыкновенно тихое и солнце еще не совсем скрылось. Над париком его чести подмигивал Альдебаран, но тот не обратил на него внимания. Нетерпеливой тростью он три раза постучал в обветшалую дверь третьего дома, и, словно его кто-то дожидался, створка окна наверху раздраженно хлопнула об стену. Старуха с глазами, как у хорька, следила за доном Рафелем из своей норы.

– Я ищу художника по имени Тобиас.

Женщина захлопнула окно, стараясь наделать, как можно больше шума, как будто ей хотелось объявить всем соседям, что в ее сети попался еще один «доктор». Ни малейших признаков жизни. Дон Рафель нетерпеливо вздохнул. Ему совершенно не улыбалось проводить время в ожидании в темном переулке. Когда он начал серьезно взвешивать доводы в защиту возможности достойного отступления, «и все встанет на свои места», дверь подъезда открылась, и та же самая старуха, которая выглядывала из окна, ткнула в сторону дона Рафеля пальцем, кривым пальцем, как будто обвиняя его:

– В конце коридора. Там, где свет горит. Можете войти без стука. – И нахально протянула руку.

Дон Рафель, не ожидавший такого поворота, долго рылся в карманах, пока не нашел реал. Он бросил его на землю, чтобы унижение не казалось ему таким невыносимым. Пока женщина шарила в поисках монетки, дон Рафель шагнул в длинный, темный, нищенского вида коридор. В одной руке он нес сверток в форме цилиндра, а другой – прикрывал нос платком. Он дошел до двери, из-за которой исходил тусклый свет, и, следуя инструкциям старухи, открыл ее, не постучав.

Это была просторная комната, с высокими окнами, так что в дневные часы света в ней, скорее всего, хватало. Все в этом логове было в беспорядке: полотна, тюбики с краской, кисти, карандаши, кусочки угля, грязные разноцветные тряпки, пара сундуков, до отказа набитых одеждой, а еще по всей комнате висело множество веревок, на которых сушилось белье. И все это пропитано едким запахом краски, бумаги, вареной репы и нищеты, от которого мутило в животе. Его честь был изумлен, но вовсе не этим беспорядком, и даже не странным впечатлением, которое производили облезшие стены, как будто скалившие зубы, и не присутствием художника, который, сидя спиной к двери, не соблаговолил повернуться, погруженный в работу над рисунком, освещенным канделябром с двенадцатью свечами. Дон Рафель был изумлен при виде галереи рисунков, которые приветствовали визитера, прикрепленные прищепками к одной из веревочек, протянутых по всей комнате. С дюжину нагих женщин в неправдоподобных позах бросали непристойные взгляды на входящего во владения Тобиаса. Наскоро и сластолюбиво оглядев их, его честь обратился к художнику и срывающимся голосом поздоровался с ним. И тут он пригляделся к рисунку, лежавшему у Тобиаса на столе: женщина раскрывала себе половые губы рукой, а лицо ее застыло в усмешке, при виде которой дон Рафель подумал, что подобного сладострастия не может быть на свете. Даже в выражении бедняжки Эльвиры, в самые славные ее моменты, не было столько похоти. Его лысина под париком покрылась потом. Дон Рафель сглотнул слюну и искоса поглядел на художника.

– Что вам угодно? – задал риторический вопрос художник, прекрасно знавший, зачем к нему являлись все эти взбудораженные господа.

Знала об этом и старуха, служившая ему посредницей и зорко следившая, руководствуясь немалым опытом и чутьем, чтобы в мастерскую не заявился какой-нибудь отряд дозорных или кто бы то ни было, имеющий отношение к правосудию. Вроде дона Рафеля.

– Видите ли, я… Я – доктор, понимаете?.. И я хотел бы…

– Разумеется, господин доктор. Можете выбрать любой из рисунков, которые тут висят. Эти два стоят одно дуро за штуку, и по два дуро за штуку…

– Эти рисунки мне не нужны. И к тому же это слишком дорого.

– Тогда погодите: здесь, в папке, у меня есть рисунки за полдуро, которые…

– Нет, Тобиас, нет, – в нетерпении оборвал его высший авторитет Каталонии в вопросах правосудия.

– Тогда за каким чертом вы сюда явились?

– Я хочу, чтобы вы мне кое-что нарисовали… – Он быстро оглядел всю галерею и остановился на женщине с рисунка на столе. – Нарисуйте мне такой же рисунок, как этот. Но в два раза крупнее, и… – Он вынул коробочку из кармана пальто и раскрыл ее. – Я хочу, чтобы вы к ней пририсовали вот это лицо.

– Хорошо, доктор.

Тобиас взял коробочку и уставился на миниатюрный портрет доньи Гайетаны. Он некоторое время его разглядывал, потом вернул владельцу:

– Он очень маленький, этот портрет. Работа тяжелая.

– Назовите цену.

– Четыре дуро за лицо и одно дуро за тело, – проворно нашелся Тобиас.

– Эка загнул.

– Работа тяжелая, доктор.

– По рукам. Только начинайте рисовать лицо прямо сейчас. Я хочу убедиться, на верном ли вы пути.

Тобиас согласился. А кто ж не согласится, раз тут такая спешка. На этом докторе медицины можно будет неплохо заработать. В мгновение ока он изобразил, срисовывая с портрета из коробочки, лицо, отдаленно напоминающее Гайетану. Пока он работал, дон Рафель в волнении стоял с ним рядом и говорил ему: да, да, вот так; нет, нет, рот не такой. А Тобиас ему, да ведь этот портрет совсем малюсенький – какие у нее губы: мясистые? полные? чувственные? манящие? влажные?.. Его честь был в отчаянии, потому что никогда еще ему не приходилось описывать губы «моей Гайетаны желанной». А Тобиас сказал: «У меня к вам предложение, доктор». И именитый медик Массо ответил: «Какое именно?» И художник Тобиас продолжал: «Давайте я вам нарисую столько набросков, сколько вам угодно, по две песеты за каждый». А доктор ему: «По две песеты? Это же бешеные деньги». А художник: «Ради науки ничего не жаль, доктор. Вы ведь хирург?» И хирург Массо удивился: «Как вы догадались?» А он: «По тому, с каким жаром вы отнеслись к этому вопросу: подобный интерес я наблюдал только среди людей ученых». И доктор хирургических наук Массо согласился: «Пусть каждый набросок стоит по две песеты». И только по истечении часа и десяти песет, выплаченных за наброски, у них получилось лицо, действительно очень похожее на далекое, недосягаемое, любимейшее и желанное лицо «Гайетаны моей».

– Завтра я вам нарисую ее тело.

– А сейчас не можете?

– Никак не могу, доктор. Это займет у меня несколько часов.

– В полдень я зайду за рисунком. Или, может быть… – размечтался он, – пришлю за ним кого-нибудь из своих помощников.

Итак, в ту ночь доктору Массо, выпускнику хирургического факультета Болонского университета, первооткрывателю техники надреза грудной клетки и остановки подкожных кровотечений, пришлось без посторонней помощи рисовать себе портрет возлюбленной масляными красками. И он долго и беспокойно ворочался в постели рядом со спящей блаженным сном доньей Марианной, которая самолично – ах, до чего безграничны наши возможности в мире снов – служила благодарственный молебен во славу уходящего века с главного алтаря Кафедрального собора Барселоны. И все знакомые умирали от зависти.

2

Рано утром в субботу, в День святых Невинных Младенцев Вифлеемских[226], Нандо Сортс, лейтенант гвардии его величества, уставившись в даль, пытался чудом сократить расстояние и перед каждым поворотом надеялся, что на горизонте появятся очертания горы Монтсеррат, ведь это значило бы, что перед ними лежит уже не так уж много лье. Но большего от несчастной скотинки он требовать не мог. Черт, черт! Черт бы все это побрал; он ему про Новалиса, а друг-то в тюрьме, Господи Боже ты мой! Он чувствовал себя идиотом, и к тому же никчемным. Без сомнения, приехав в Барселону, он горы бы свернул, он дал бы свидетельские показания, он бы потряс до самых основ Аудиенсию провинции. Только бы вовремя успеть… Эх, черт его дери!

Несколько минут назад поднялся ледяной северный ветер, который нельзя сказать, чтобы помогал ехать быстрее, хлеща Нандо по лицу и рукам. Нандо подумал: «Куда же я засунул перчатки, интересно знать», но, чтобы не останавливаться и не рыться в рюкзаке, предпочел, чтобы ледяные плети ветра ранили его, как бритвенные ножи. Спасибо еще, что дождя не было. Грязным и почти полностью изодранным платком он вытер со лба пот, пока тот не превратился в корочку льда. И чтобы придать себе сил, подумал об Андреу, заточенном в смрадной темнице, которому не может помочь ни одна живая душа…

Снова вытерев пот кружевным платком, донья Марианна подумала, почему же в базилике на пласа дель Пи всегда так жарко. Запах жженого воска оказывал на нее необычайно успокоительный эффект; с ним она чувствовала себя как дома. Но на алтаре Святого Леонарда и на могиле чтимого, пока еще не признанного блаженным (и непонятно, почему они с этим столько тянут) Иосифа Ориола-и-Богуньи была такая бездна горящих свечей, что она едва не задохнулась. Донья Марианна снова смахнула пот со лба и приготовилась участвовать в девятичасовой мессе и в последних в текущем году и в текущем веке субботних чтениях молитв Пресвятой Богородице, на которые собралось множество верных, горящих желанием воздать малую толику дани поклонения Матери Божией, Царице Небесной. Донья Марианна ни одного из них не пропускала уже три года подряд, даже летом, когда они переезжали в Санта-Колому. Она знала, что таким образом уже накопила солидный ворох полных индульгенций, а благодаря ее участию в братстве Святой Крови Господней – несколько дюжин частичных индульгенций, и с жаром молилась, чтобы они были употреблены на нужды душ, томящихся в чистилище. Патер Пратс взошел на алтарь Святого Леонарда вслед за двумя смешливыми алтарниками, и благочестивые души благоговейно приготовились слушать мессу. На улице, как и каждый день, лило как из ведра.

А неподалеку от Игуалады леденящий до мозга костей северный ветер смешался с мелкими каплями дождя; они впивались в кожу всадника и лошади, как острые иглы. Нандо Сортс в отчаянии выругался.

Дон Рафель провел спокойное утро в Аудиенсии. Но в глубине души ему было очень тревожно. Эта прискорбная история оживила в нем воспоминание о бедняжечке Эльвире: «Я не хотел, поверь мне, у меня нечаянно так вышло, хотя ты это и заслужила, кто бы мог подумать, что ты распутничаешь за моей спиной. Но я нечаянно». С той самой безотрадной ночи дон Рафель жил в состоянии непрестанной тревоги. Разумеется, он совсем неплохо выпутался из этой истории; но на его совести лежала смерть. Или нет: вероятно, больнее всего его терзала мысль, что кто-нибудь мог бы проведать о том, что произошло, больнее, чем сама смерть бедняжечки Эльвиры, потому что с ней-то уже ничего нельзя было поделать. Именно поэтому, когда у этого треклятого дурня Перрамона обнаружилось описание той жуткой ночи, со слов Сизета, гори он в аду, весь мир дона Рафеля стал рушиться. Он поручил секретарю Ровире съездить в Муру, и тот подтвердил, «что бывший садовник его чести преставился, ваша честь, а его жена, по-видимому, умерла за несколько дней до того, ваша честь». И дон Рафель возликовал: не будет Сизет больше тянуть из него жилы ценой своего молчания; иногда смерть знает, что делает. У него не оставалось другого выхода, он должен был заставить этого неизвестно откуда взявшегося Перрамона замолчать, хотя его и не переставало беспокоить то, что Херонимо Каскаль де лос Росалес знал о содержании этой бумаги. Однако глава полиции тоже получил вознаграждение за свое молчание и деятельнейшим образом участвовал в разрешении дела Перрамона. О, если бы он только мог вернуться назад, добраться до той постылой ночи, когда он узнал об украшавших его развесистых рогах, и постараться действовать по-другому: скажем, выгнать мерзостную шлюху плетьми из любовного гнездышка, или вызвать на дуэль тех двух молодых развратников, или просто-напросто туда не ходить, кто меня просил заглядывать в гнездо любви, пристанище утех и т. д., когда всем было известно, что он в Санта-Коломе? И пока дон Рафель соответствующим образом предавался отчаянию, он отдавал распоряжения касательно немногих ходатайств, попавших ему на рассмотрение: да, он даст аудиенцию главному судебному приставу, чтобы тот растолковал ему, чем недовольны его подчиненные, служившие на первом этаже Аудиенсии. А также примет первого судью Уголовной палаты, сетовавшего на то, что еще не найдена замена занемогшему главному альгвазилу. Дон Рафель успокаивал его: «Послушайте, дон Пруденсио, всему свое время». Но дон Пруденсио Сапата угрожал, что без главного альгвазила ни одного судебного заседания не состоится, и тут дон Рафель озверел, что было ему совершенно несвойственно, потому что обычно он пытался угодить и нашим и вашим, и заявил, исходя ядом, что, если до его слуха дойдет, что хотя бы одно заседание Третьей палаты будет отменено, дон Марсели Карбо, второй судья, ipso facto[227] превратится в первого, и дону Пруденсио пришлось отправиться восвояси из кабинета председателя Аудиенсии, проглотив душившую его злобу, потому что он никогда бы не допустил, чтобы такое ничтожество, как Карбо, обошло его в продвижении по служебной лестнице. А дон Рафель, оставшись наедине с собой, подумал: «Ну что за люди». А тут еще бедняжечка Эльвира возникла перед ним, как живая, бросая на него взгляды, полные упрека. «Ведь я же не нарочно, Эльвирушка моя». Но стоило ему вспомнить, что уже после обеда он получит портрет доньи Гайетаны, как черты Эльвиры несколько поблекли. Именно в этот момент судебный пристав, постучав в дверь, оповестил его честь о прибытии адвоката Террадельеса, которое, в свою очередь, предвещало бурю. Террадельес, чирей на попе, явился с каким-то незнакомцем.

– Хотелось бы знать, чему я обязан удовольствием вас видеть.

Дон Антони Террадельес весьма женственным движением поправил парик, перед тем как выпалить, с пропитанной цианидом улыбкой, что, если его честь не возражает, он вскоре собирается начать против него уголовное преследование. Дон Рафель, вместо того чтобы делать вид, будто ослышался, спросил: «На каком основании, если позволите узнать?» Так было проще для всех.

– На основании того, что вы совершили преднамеренное убийство, ваша честь.

Пришлось дону Рафелю присесть. Он осерчал, расхохотался со словами «какая ерунда», закатил глаза, поцокал языком, снова расхохотался: «Я? Да ну? Я?» Он все отрицал и говорил, что вся эта история – грязная, мерзкая ложь. Он потребовал, чтобы визитеры признались в том, действительно ли они поверили в это скопление бессмыслиц. У него вспотела лысина. Он возненавидел и Эльвирушку, и ледяную улыбку этого козлища Террадельеса. И в конце потребовал доказательств.

– В нашем распоряжении находятся завещание и чистосердечное признание некоего Сизета, – солгал адвокат, поддерживаемый благонамеренной улыбкой нотариуса Тутусауса.

– Да ведь они же у меня! – вскричал дон Рафель.

– А-а-а, следовательно, они существуют. – Слова нотариуса обрушивались на судью, как камни. – Я сам их оформил. И удостоверил. И копия у меня есть, – присочинил он.

– Сизет действительно работал у меня садовником, это правда. Но все, что он наплел, – ложь!

Дон Рафель понял: пора менять тактику. Он дал себе несколько мгновений передохнуть и достал табакерку. Распроклятые руки дрожали. Он попытался скрыть свое волнение за улыбкой и перешел к намекам: «Чем бы я мог вам услужить, не нуждаетесь ли вы в чем, могу ли я предложить вам: деньги, власть, исполнение желаний; не приходило ли вам в голову, дон Антони, что вы могли бы стать первым судьей Первой палаты? Только скажите». Но с лица адвоката не сходила ядовитая улыбка. Вскоре дон Рафель уяснил, что нотариус Тутусаус склонен к тому, чтобы поговорить о деньгах, в то время как адвокат Террадельес оставался несгибаем в своем намерении инициировать открытие уголовного дела.

– Я отклоняю ваше прошение о возбуждении какого-либо дела в этом суде, – произнес дон Рафель, желая поскорее закончить эту неприятную беседу.

– Отлично, – к неудовольствию нотариуса, поднялся со стула адвокат. – Я подам прошение губернатору.

– Вы пожалеете, если решитесь на это.

– Даже не сомневайтесь, я уже решился.

Срочная аудиенция, которую дон Рафель испросил у его высокопревосходительства, не смогла состояться сразу же, в субботу: дон Пере Каро назначил ему встречу в понедельник, поскольку, в соответствии с официальным ответом, присланным комендантом Сиснеросом, его высокопревосходительство был чрезвычайно занят делами королевского двора. Дон Рафель в отчаянии смял бумагу и почувствовал, что мир вокруг него рушится. Два года он прожил с тоской в сердце; два года он потратил на то, чтобы достичь относительного душевного спокойствия, и вдруг в руках некоего странного типа, замешанного в убийстве певицы, оказывается невероятное признание Сизета: от этого типа дон Рафель избавился. Но сейчас он начал отдавать себе отчет в том, что с его смертью ничего не кончилось; что доброй половине Барселоны могла быть известна тайна судьи. И то, что он не знал наверняка, кому и что известно, делало его абсолютно незащищенным. Дон Рафель вышел из здания Верховного суда в полдень, не имея ни малейшего представления о том, что ему следовало предпринять, кроме как пасть на колени перед губернатором, признаться ему во всем и умолять о защите, пообещав за это достать для него луну с неба.

Час обеда во дворце Массо превратился в монолог доньи Марианны о том, что завтра или в крайнем случае послезавтра предстоит примерка костюмов для новогоднего молебна и праздника в честь окончания года. «Будь добр, прими это на заметку, поскольку ты тоже должен явиться для примерки. И не забудь заказать себе новый парик. И туфли. А патер Пратс сказал, что хотел бы быть на нашем месте, сидеть в первом ряду и в кресле, Рафель! Даже патер Пратс нам завидует. Дай Бог, чтобы во вторник на следующей неделе не было дождя! Ты можешь себе представить, что Розалию не пригласили к маркизу де Досриусу? Ей придется пойти на праздник к дону Пасье Гарсия, который ни в коем случае не будет столь же блестящим, как наш. Позволь узнать, о чем ты думаешь, Рафель?» Его честь взглянул на супругу и не сказал, что думает о бывшей любовнице, которую в неровный час убил, не сказал, что художник Тобиас дорисовывает для него портрет их почтенной соседки доньи Гайетаны Реном, баронессы де Черта, не упомянул распроклятого Террадельеса с никому не известным нотариусом, которые попытались прихватить его за зад и погубить его карьеру, равно как не упомянул он и Перрамона, с легкостью отправленного на виселицу, потому что в руках этого юнца оказалась информация, которой, как думал его честь, не располагал больше никто. Ни о чем этом он не сказал: только поглядел на жену блуждающим взглядом и совершенно без аппетита проглотил немного макарон. За окнами, на улице Ампле, непрестанно моросил дождь, и женщина с пристальным взглядом, которая день назад уже посещала улицу Ампле, укрылась у входа в церковь Сан-Франсеск и бесстрастно следила за дворцом Массо, хотя, невидимо для постороннего наблюдателя, мысли женщины кипели, и ей было страшно.

После обеда, в строгом уединении своего кабинета, дон Рафель развязал веревочку и развернул бумагу на столе. Он дождался, чтобы донья Марианна отправилась наносить визиты, и приказал Ипполиту, чтобы никто его не беспокоил, что он запрется у себя и будет работать. Он снова провел рукой по листу бумаги и затаил дыхание. Донья Гайетана Реном, юная баронесса де Черта, женщина неслыханной красоты, несомненно, многими желанная, чья бурная сентиментальная жизнь, однако, была хранима за семью печатями; супруга ничего собой не представлявшего подкаблучника, почти в два раза старше ее, однозначного кандидата в рогоносцы; донья Гайетана Реном, по мужу баронесса де Черта, считавшаяся одной из самых элегантных дам увядающей бурбонской аристократии города, со значительным состоянием и нескончаемым списком кандидатов в любовники, которые так навечно и останутся ничего не достигшими претендентами; донья Гайетана, недосягаемая, далекая, волшебная, загадочная, желанная, расставив ноги, обнажала свои тайны дону Рафелю, улыбаясь ему той самой невинной улыбкой, которая так опьяняла его честь. Массивное влагалище. Бедра скорее широковатые. Ох, какие груди! Выпуклые, полные, вызывающие. Ты только посмотри, какой пупок. И обожаемое лицо. Бесстыдная донья Гайетана, распутная шваль, потаскуха из потаскух (не мелькнуло ли что-то знакомое в этих словах?), лежала у него на столе, раскорячившись и выставив свою киску напоказ. «Что, теперь ты не смеешься, срамница этакая? Не смеешься теперь, когда раздвинула мне ножки? Гайетана моя распутная, теперь-то ты над моим наконечником шутить не станешь, ведь ты меня любишь, правда, крепко меня любишь и поэтому отдаешься, так ведь?» Сердце дона Рафеля билось в хорошем ритме; воображая, что вместо рисунка углем перед ним раскинулась живая дама, почти без усилия он достиг того, чтобы член его затвердел. На несколько мгновений он забылся в мечтах, представляя, будто это она сама беспрестанно ласкает его и предлагает ему все, что в ней есть тайного. Под эти невероятные мысли он и эякулировал. Завершив символическое действо вступления во владение, дон Рафель Массо, председатель Королевской аудиенсии Барселоны, почувствовал, что до глупости счастлив.

Отужинав и стоически выдержав подробный пересказ того, как две другие подруги завидуют донье Марианне, побожившись всеми святыми, что будет дома к приходу модистки и портного, и приняв решение, что у нового парика должен быть голубоватый, а не желтоватый оттенок, дон Рафель заметил, подойдя к окну в столовой, что на небе ни облачка. Не обращая внимания на надутые губы доньи Марианны, считавшей увлечение супруга астрономией пустой тратой времени и лучшим способом заработать воспаление легких, он позвал Ипполита, чтобы тот вынес телескоп в сад, и приказал ему поставить его на клумбу с бегониями.

– Прямо на цветы, ваша честь?

– Да. Может, хоть так Роман в конце концов их пересадит.

– Я ему уже дважды об этом напоминал, ваша честь.

– Значит, предупреди его в третий раз. Пусть завтра с утра этим займется, и без разговоров. Я хочу, чтобы он посадил хризантемы, уже настало их время. Бегонии в декабре! Ох уж этот Роман…

– Слушаюсь, ваша честь.

Ипполит удалился, а с ним и свет его керосиновой лампы, и дон Рафель остался один, наедине с небом. Тоска становилась все нестерпимее, поскольку у него складывалось впечатление, что вот уже несколько дней единственная цель его жизни состоит в том, чтобы залатывать прорехи в собственной биографии; и не успевал он залатать одну, как неожиданно появлялась другая. Необходимо было добраться до губернатора, пока к нему не проник Террадельес: этот человек и представленные им опаснейшие обвинения против дона Рафеля вполне могли бы его погубить. Он представил себе, что признается во всем дону Пере. Согласится ли тот замять дело? И чего потребует взамен? Или решит, что уже пришла пора раздавить верховного судью, как муравья? Бездействовать было невозможно. Завтра с утра пораньше, решил он. Вздохнул и поглядел на небеса невооруженным глазом. Орион, фантастический охотник, царил над солидным куском темного неба. Он еще не добрался до Плеяд, несчастных и вечно преследуемых жертв. Казалось, что рога Тельца служат преградой между двумя созвездиями. Дон Рафель не знал, что небеса повествуют о его жизни, потому что не умел себя понять: вот он, кровожадный охотник, а чуть поодаль – его жертвы… Ведь жертвы на небе звались Майя, Тайгета, Алкиона, Келено и Электра, Астеропа и Меропа и были дочерями Плейоны и Атланта, а Орион их полюбил… Дон же Рафель, напротив, воздыхал лишь по одной возлюбленной, по своей прекрасной Гайетане, такой же далекой, как Астеропа. Дон Рафель не мог прочесть повествование небес о его жизни. Как не мог он знать, что, направляя свой телескоп в тот вечер Дня святых Невинных Младенцев Вифлеемских, в преддверии наступления тысяча восьмисотого года от Рождества Христова, в сторону Альдебарана и Гиад[228], он видел блуждающий и далекий, холодный и темный Плутон, который, в сопровождении своего нелепо объемистого спутника Харона, продвигался промеж Гиад медлительным, единожды в столетие заметным шагом… Плутон и Харон тяжелой поступью танцевали беззвучное рондо, кружа вокруг друг друга. Но знать о движении Плутона и Харона по небу над его садом дону Рафелю дано не было. Как не дано человеку знать о приближении собственной смерти.

Он поцокал языком от удовольствия, когда оранжеватый Альдебаран вошел в поле его зрения. На подходе была парочка Гиад (Евдора? Фесила?), но дону Рафелю хотелось сосредоточиться на оранжевой звезде альфа Тельца. Дон Жасинт Далмасес уверял, что это двойная звезда, и дон Рафель Массо твердо и достойно опроверг это утверждение ученого-астронома в статье, написанной цветистой прозой и опубликованной у Брузи[229] пять или шесть лет тому назад. Так и есть: о двойственности и речи быть не может. Ему стало холодно, и он подумал, что с минуты на минуту донья Марианна прикажет его позвать, чтобы он не простудился перед этим распроклятым праздником, а затем снова пойдет в наступление: «Ты что, не слышишь меня, Рафель? О чем ты думаешь? Ты что, не рад, что мы идем на праздник? Не знаю, ты какой-то квелый, по-моему. Ты плохо себя чувствуешь? Уже несколько дней ты как будто не в себе, Рафель». Он прекратил рассматривать Альдебаран («Совершенно очевидно и несомненно: ни о какой двойственности и речи быть не может; и точка») и протер глаза. На него снова нахлынула тоска. Дон Рафель потопал по земле, чтобы согреться, и, сам того не ведая, уплотнил девять вершков земли, покрывавшие истлевшее тело «бедняжечки Эльвиры, я не нарочно», а в это время с другой стороны садовой изгороди странная женщина с пристальным взглядом перестала ходить туда и сюда вдоль улицы Ампле и решительным шагом направилась в квартал Раваль, находившийся за бульваром Рамбла. Видимо, удовольствия от наблюдения за звездами она получать не умела.

Нандо Сортс тоже не обращал внимания на звезды. Он скакал галопом под покровом ночи, изводя лошадь и в кровь сбивая ягодицы. Слева возвышалась громада монастыря Педральбес, но, несмотря на холод, он ехал вперед, постоянно рискуя разбиться в темноте вместе с лошадью.

3

Как раз в то мгновение, когда его честь макал савоярди в горячий шоколад, Ипполит вошел к нему, чтобы сообщить, что «внизу ждет одна женщина, которая просит вашу честь принять ее, ваша честь».

– Женщина? Кто такая?

– Не признал-с.

– И чего она хочет?

– Не могу знать. Она хочет лично поговорить с вами, ваша честь. По важному делу.

– Тогда пусть подождет. Мой завтрак куда важнее. Где ты ее оставил? – Дона Рафеля кольнуло опасение, неизвестно почему.

– В прихожей.

– Не спускай с нее глаз. Не ровен час, она из тех, кто хватает все, что плохо лежит.

– Слушаюсь, ваша честь.

Дон Рафель допил шоколад и краем глаза поглядел в ту сторону, откуда слышно было, как возится в спальне супруга. Судя по звукам, она как раз убирала мантилью и молитвенник в тумбочку из красного дерева. Дон Рафель не желал показывать Ипполиту, что ему очень любопытно, что за женщина ожидает его внизу, но, с другой стороны, ему не хотелось заставлять посетительницу долго ждать, на случай чтобы в их разговор не вмешалась донья Марианна. Поэтому он решил, что завтрак окончен, и подошел к зеркалу, чтобы надеть парик. Он подавил отрыжку со вкусом шоколада и надел пальто, чтобы спуститься в вестибюль. С верхней площадки лестницы он посмотрел на посетительницу и передумал. Он вернулся к себе и позвал Ипполита:

– Передай ей, что я занят. Пусть она тебе скажет, чего ей нужно.

И отправился восвояси, бормоча себе под нос: «Стану я еще тратить время со всякими дамочками, которым взбрело в голову, что они могут так запросто наведаться ко мне домой». Ипполит вернулся, чтобы сообщить хозяину, что речь идет об очень важном деле, о котором женщина «может говорить только с вашей честью, ваша честь». И его честь снова отослал слугу в вестибюль со словами: «Скажи ей, что мое время важнее, чем эти ее важности, и что, ежели ей надобно что-либо имеющее отношение к правосудию, пусть она явится в присутствие, а если нет, то пусть идет своей дорогой: понимаешь?» И Ипполит три или четыре раза спускался по лестнице в вестибюль и поднимался к хозяевам в бельэтаж, как ведро, которое опускают на дно колодца и тянут вверх, и понемногу это уже начинало его раздражать: «Черт его дери, что я им волчок туда-сюда мотаться, как будто я мало целыми днями туда-сюда хожу по этой треклятой лестнице». Последний раз он вернулся с ответом незнакомки: «Она настаивает, ваша честь, что пришла по личному делу, в интересах вашей чести, и хочет поговорить с вами о женщине по имени Эльвира, ваша честь».

– Эльвира?

– Эльвира, ваша честь.

Дон Рафель побледнел, и в глазах у него помутилось. Он сел в кресло. Нет, нет: Марианна далеко; только Ипполит видел, как он побледнел. Ипполит да Турок. Последний, увидев, что от лица его хозяина отхлынула кровь, зевнул и перевернулся на другой бок. Ипполит, однако, подошел к дону Рафелю поближе и участливо спросил: «Вы не заболели, ваша честь? Что с вами, ваша честь? Не позвать ли хозяйку, ваша честь?» И дон Рафель встал и сказал: «Не надо никого звать, черт тебя дери, дьявол; это шоколад мне на печень действует; того и гляди придется мне перестать его кушать». И, делая вид, что ему это совершенно все равно, небрежно заключил: «Ладно, Ипполит, нет смысла все воскресное утро ходить туда-сюда, пойду сам посмотрю, чего этой треклятой посетительнице нужно, и отошлю ее восвояси». А Ипполит подумал, давно бы так, и понял, что имя Эльвиры имело для его чести огромное значение. Дон Рафель спустился по лестнице с тем же самым сосущим чувством в желудке. Ноги у него дрожали, и он беспрестанно повторял про себя, как литанию: «Кто же эта женщина, чего же хочет эта женщина, с чем ко мне явилась эта женщина». И было дону Рафелю неспокойно, потому что какие-то люди были готовы выкопать из могил мертвецов, которых следовало навсегда забыть, ведь сделанного не воротишь, и Господи спаси и сохрани нас от того, что мы наделали. Или нет у меня права жить спокойно, как у любого другого смертного?

Как только она увидела, что дон Рафель спускается по лестнице, Галана улыбнулась, обнажив гнилой зуб. Ее тоже била дрожь, но в это мгновение она понимала, что все идет как надо, поскольку имя Эльвиры распахнуло ей двери в дом судьи с невероятной легкостью. Это означало, что она на правильном пути.

– Доброе утро, господин Массо, – фамильярно, без тени должной почтительности, поприветствовала дона Рафеля Галана.

– Чего тебе надо?

– Поговорить. Мне кое-что известно.

Ей кое-что известно. Дон Рафель побледнел. Ей кое-что известно. Приступ головокружения. Этой женщине кое-что известно. Кому-то кое-что известно. Всем кое-что известно, много что известно. Он лишен права на тайны, потому что они всем могут быть известны. Всем известно, что у него за тайны. Всем известно то, что он считал уже сокрытым и навсегда похороненным. И есть ли смысл залатывать прорехи? Новые появятся. Я вижу, кто-то хочет меня погубить. Что людям известно? Откуда мне знать, что другим обо мне известно? Это не жизнь.

– Что тебе известно? – Вся тоска прозвучала в этом вопросе.

– Хотите прямо тут поговорить?

– У меня уйма дел и нет на тебя времени.

– Речь идет об Эльвире.

– О какой такой Эльвире?

– Она умерла пару лет назад.

– А мне что до этого?

– А вы ее убили. И мне еще кое-что известно.

Его честь машинально окинул взглядом стены, чтобы посмотреть, какое впечатление произвела на них эта скандальная новость. А еще ему захотелось схватить эту женщину за горло и задушить, чтобы она никогда больше не смогла сказать «мне еще кое-что известно». Чтобы все человечество умолкло вместе с ней.

– Не знаю, о чем ты, ни с какой Эльвирой я не знаком. Ты зря теряешь время.

И дон Рафель указал ей на дверь. На несколько мгновений тень сомнения мелькнула в глазах Галаны, но она сумела прийти в себя: этот человек надеялся, что она капитулирует, но она уже сорок восемь лет тянула лямку этой жизни, и не так уж легко было ее провести. Она не сдвинулась с места:

– Я знаю, что вы ее убили.

В это мгновение на верху лестничной площадки появилась внушительная фигура доньи Марианны. При виде супруги его чести захотелось провалиться сквозь землю. Дошло ли до ушей доньи Марианны неслыханное обвинение («Я не хотел; я не нарочно, Марианна») этой женщины, явившейся неизвестно откуда? Он улыбнулся. Холодный пот заливал его лысину под криво надетым париком. Он снова улыбнулся, глядя вверх, а затем устремил полный ненависти взор на незваную гостью.

– Поскольку я хотел бы внести ясность в этот бред, – почти шепотом проговорил он, чтобы сверху его не было слышно, – мы можем встретиться сегодня после обеда, в четыре… в часовне Маркуса.

– Не знаю, где это.

– Спросишь. От здания полиции вниз. На выезде из Барселоны.

– Рафель, – позвала донья Марианна, – примерка платья будет завтра.

– Как вы сказали? Маркуса?

– Да, дорогая; завтра. – И едва слышно: – Маркуса, пошевеливайся. После обеда.

Как только Галана скрылась из виду, донья Марианна спустилась на две ступеньки:

– Это еще кто такая?

– Бог ее знает!.. Решила устроить свои дела, явившись ко мне домой; как будто я и без того целыми днями не сижу в Аудиенсии.

– Неслыханно!

Осталось неизвестным, что, собственно, было «неслыханно»: то ли, что к человеку пришли домой по делам, или то, что он целыми днями сидит в Аудиенсии. Но разбираться в подобных тонкостях не имело смысла. Дон Рафель начал подниматься по лестнице. У него болел живот, и тоска сменялась тошнотой; до чего же неприятно ощущение, когда не имеешь власти над тем, что происходит, и не знаешь, в какой мере все прочие способны навести об этом справки. Нет ничего хуже. Как тяжело, Господи.

– Сегодня после обеда мы идем с визитом к семейству Масдексаксарт.

– Сегодня?

– Рафель! Они же были у нас с визитом в прошлое воскресенье.

– Но ведь я…

Дон Рафель прошел мимо супруги и продолжал подниматься по лестнице, тяжело дыша.

– Никаких «я». И надень парик как следует.

– Я уже договорился…

– Ты Уже Договорился с Масдексаксартами. Ты знаешь, что они не смогут присутствовать на новогоднем молебне?

– Да на черта он мне сдался, этот новогодний молебен? – раздраженно возопил дон Рафель, готовый схватить жену в охапку и спустить ее с лестницы.

– Рафель! – в негодовании, в недоумении, в тревоге, что-то здесь не так, чего-то я тут недопонимаю, воскликнула донья Марианна. – Позволь узнать, какая муха тебя укусила? Кто эта женщина?

– Какая женщина? – в отчаянии попытался схитрить супруг.

– Почему ты говоришь, что не сможешь пойти к Масдексаксартам?

– Я не сказал, что не смогу. Я зайду к ним чуть попозже.

– Кто эта женщина?

Дон Рафель, тяжело дыша, вошел в бельэтаж и подумал: «А что, если взять и сказать ей, что женщину эту я вижу в первый раз и что она меня только что обвинила – в моем-то доме! – что я убил бывшую любовницу. Пустяки, обычное дело, Марианна; твой муж – убийца».

– Какая женщина? – сказал он и исчез в глубине коридора.

Несмотря на то что она давно уже мыкалась по свету и умела за себя постоять, Галана чувствовала себя уставшей и несколько напуганной. Уже третий день она ходила по Барселоне. Она остановилась на постоялом дворе, расположенном в квартале Раваль, за бульваром Рамбла, и наметила, что нанесет решающий удар не позднее чем через неделю. Сначала весь этот замысел казался ей совершенно гениальным, а план действий – безупречным. Но по мере его исполнения страх начинал ее одолевать. А сейчас, когда развязка была близка, что-то подсказывало, что эта задумка может выйти ей боком. Вся эта история началась для Галаны несколько месяцев назад, когда она задалась вопросом, из каких закромов берутся деньги у Сизета и его жены, поскольку было предельно ясно, что работать они совершенно не работали. И, судя по их сермяжному виду, состоятельными рантье они, без сомнения, тоже быть не могли. У Галаны, устроившейся в дом Перика в Муре работать прислугой, было вполне достаточно времени, чтобы думать и гадать, откуда у ее хозяев столько мебели из благородного дерева и безделушек, которые Ремей так любила, хотя в доме у такой деревенщины им было совсем не место. Об этом Галана судила да рядила с двумя или тремя деревенскими кумушками. Но тайна осталась тайной. Она даже переговорила с Туйетес, экономкой сеньора настоятеля, находившейся в самом выгодном положении для того, чтобы иметь доступ к сведениям, сокрытым от посторонних ушей; но Туйетес не имела об этих вещах ни малейшего понятия, и Галане пришлось подавиться своими сомнениями и дальше прислуживать в доме Перика. Пока не случилось с ними, беднягами, несчастья и не послал ее Сизет за патером Жуаном. А тот провел весь вечер в беседе с ее хозяином, кашель которого становился все более глубоким и страшным. И в день, когда патер Эт-самое явился к ним с нотариусом из города Фейшес, ей с трудом удалось подслушать исповедь Сизета. До отпущения грехов дело не дошло, но она все поняла: ей стало предельно ясно, что тайна открылась, тайна, конечно, опасная, но с золотым дном. Для своего времени Галана могла считаться женщиной образованной. Работая подмастерьем у швеи, она научилась читать и писать, научилась считать до тысячи, а еще сложению и вычитанию. И Закону Божию, по наставлению Католической церкви. А еще вышивать, штопать и вязать крючком. Девушка она была способная, и все это прекрасно уложилось у нее в голове. Но самое главное, в ее карьере было нечто более значительное, чем у любого другого жителя поселка, за исключением сеньора настоятеля, поскольку она в течение пяти лет проработала служанкой в доме адвоката Мира, в городе Фейшес, откуда ее отослали обратно в поселок, когда наследнику крючкотвора слишком уж по душе пришлись пышные формы сметливой беднячки. Но этого Галане вполне хватило для того, чтобы смекнуть, что у богатея, сколько бы он ни тряс деньгами в качестве аргумента, всегда есть слабое место, благодаря которому он может оказаться во власти более смышленого человека. Поэтому ей не стоило особого труда догадаться, что за признанием Сизета скрывалась золотая жила, при условии, что ей удастся найти виновного раньше, чем до него доберется правосудие. И она ничуть не оробела. Она приступила к действию с азартом, которому сама потом изумлялась при мысли об этом. В тот же самый вечер, под предлогом, что, дескать, трутовика бы ей, а то огонь не развести, она явилась в домик настоятеля. Туйетес, погруженная в свои заботы, впустить ее впустила, но выдуманной отговорке не поверила. Галане хотелось подняться в комнату нотариуса, пользуясь тем, что он ужинает с настоятелем, но Туйетес разволновалась. Да ведь у Галаны и в мыслях не было ничего воровать. Что Туйетес себе вообразила? Ей просто хотелось поглядеть… Больше ничего говорить ей не пришлось, потому что Туйетес уже не нужны были никакие отговорки: глаза экономки засверкали при виде трех золотых монет, появившихся у Галаны – склонной к рискованным инвестициям – на ладони.

– Но ты должна мне обещать, что ничего не украдешь у сеньора нотариуса.

– Клянусь тебе, Туйетес.

– Не клянись. Это грех.

– Обещаю.

Монеты перешли из рук в руки, и с помощью Туйетес Галана спряталась в кладовой, ожидая наиболее безопасного момента. Там, в темноте, на нее нахлынули опасения, не безрассудный ли поступок она совершает, но отступать ей не хотелось, хотя настойчивый внутренний голосок и убеждал ее, что никогда не поздно пойти на попятную. Через полчаса, которые протекли необыкновенно вяло, Туйетес пришла за ней с керосиновой лампой в руке. В это время патер и нотариус были полностью сосредоточены на великолепном сиве из кабана, не обращая ни малейшего внимания ни на что, кроме содержимого их тарелок. Женщины вместе поднялись по лестнице в комнату для гостей.

– Уйди.

– Ну уж нет. Я хочу посмотреть, что ты тут будешь делать.

– Даже и не думай. Должен же кто-то за ними приглядывать. Представляешь, что случится, если сейчас они сюда зайдут.

Вероятность этого привела Туйетес в такое смятение, что она предпочла подождать в коридоре, в темноте. Оставшись одна, Галана направилась прямиком к переносному письменному столику нотариуса, раскрыла его, и ее взору предстал закрытый и запечатанный конверт, содержащий завещание и последнюю волю Сизета («Чтоб ты в аду сгорел, чертов Сизет, со своим подзеркальником, что я с ним делать-то буду, интересно; я золота хочу»), а под ним конверт поменьше, тоже закрытый и запечатанный, с предсмертной исповедью несчастного дурня Сизета, соучастника в убийстве, прожившего последние годы своей жизни в диковинной ссылке, запуганным и одичавшим. Галана действовала очень хладнокровно и уверенно, будто всю жизнь только этим и занималась. Казалось, ей хорошо знакомо крючкотворство нотариусов и адвокатов, приводившее в ужас стольких крестьян и вынуждавшее их обращаться к ним. Не зря она годами приглядывалась ко всему, что творилось у адвоката Мира в городе Фейшес. Итак, Галана взяла в руки конверт, заключавший в себе исповедь, и без малейших колебаний открыла его, сломав сургуч. Она достала листы и прочитала текст. Она быстро прикинула: три листа бумаги, исписанные мелким, но хорошо понятным почерком. На всех трех листах стоит подпись, как она и надеялась. Она еще раз перечитала документ и оставила себе лист, лежавший в середине. Она достала чистый лист бумаги из того же переносного письменного столика и положила его между оставшимися двумя листами. Затем порылась в ящиках столика в поисках кусочка сургуча и печати, отскребла ногтем остатки высохшего сургуча и при помощи керосиновой лампы снова запечатала конверт с исповедью. Все вместе заняло у нее шесть с половиной минут, в продолжение которых Туйетес кусала себе ногти в темном коридоре, а патер услышал шорох наверху и сказал нотариусу: «Видать, завелись у нас опять эт-самые, в смысле, мыши», – а нотариус ничего ему не ответил потому, что в гробу он видал эт-самых мышей, и потому, что пил такое крепкое вино, что оно требовало полного его внимания. Галана еще раз оглядела кощунственно вскрытый и вновь запечатанный конверт. Было практически ничего не заметно. Она положила конверт на свое место и вышла из комнаты. Туйетес вздохнула, женщины вместе спустились по лестнице на цыпочках, и, когда они были уже на лестничной площадке в прихожей, Туйетес воскликнула:

– Хотелось бы знать, чем ты там занималась, там, наверху?

А та ей:

– Ах, Туйетес!.. В конце концов придется тебе об этом рассказать, но поклянись мне, что никому не скажешь.

– Обещаю. Клясться грех.

– Хорошо. Ладно. Мне нужно было посмотреть, не присвоил ли себе нотариус перстень несчастного Сизета.

– Пресвятая Дева!.. Да неужели…

– Ты понимаешь, я хватилась перстня, а несчастный Сизет сам за себя постоять уже не может…

– И нашла?

Галана достала из кармана перстень и показала ей. Бедняжку Туйетес чуть удар не хватил:

– Ты же мне обещала, что ничего не украдешь.

– А я ничего и не украла. Я возвращаю Сизету то, что ему принадлежит. А ты мне обещала, что никому не скажешь, не забывай.

Туйетес перекрестилась, и, поблагодарив ее за услугу, Галана опрометью унеслась прочь, потому что ей жалко было оставлять Сизета одного так надолго, ведь эту ночь он, может быть, уже не переживет.

Закон природы, более универсальный, чем все законы термодинамики[230], вместе взятые, гласит, что на неделе нет времени более безмятежного, чем первые послеобеденные часы по воскресеньям. Не стало исключением из правил и это воскресенье: богачи и бедняки умиротворенно переваривали томленый рис или же вермишель с мясом, а на мокрых улицах не осталось ни души. Шел четвертый час, Галане было очень жутко и в то же время ясно, что шансы пойти на попятную стремительно улетучивались. Часовня Маркуса. Женщина закуталась в шаль, потому что было промозгло и моросил дождь. Она не заметила, что в нескольких метрах от часовни, за постоялым двором, судя по всему уже давно, стояла запряженная лошадью карета. Казалось, что кучера, с безразличным выражением лица сидевшего на козлах, не интересовало ничего, кроме холода и дождя, с которыми ему волей-неволей приходилось мириться. Прошло пять минут, десять, четверть часа, и в конце концов Галана нетерпеливо взмахнула рукой. Именно тогда кто-то сидевший внутри постучал тростью в крышу экипажа, и кучер подстегнул лошадь, чтобы она пробежала те несколько метров, которые отделяли их от часовни.

– Полезай-ка сюда.

Внезапно перед носом Галаны оказалась открытая дверца экипажа и рука, приглашавшая ее внутрь. Это была ее жертва. И Галана села в карету, уверенная, что зашла уже так далеко, что останавливаться не имеет смысла. Карета тронулась, как только захлопнулась дверца.

– Теперь ты можешь рассказать мне все эти басни в тишине и покое, – послышался голос сеньора Массо.

Но Галана в испуге вглядывалась в другого человека, с угловатым, ужасающим лицом, который сидел не шевелясь, словно хотел, чтобы его присутствие осталось незамеченным снаружи.

– Кто… кто этот господин? – спросила женщина.

– Суперинтендант полиции, – злобно прошипел его честь, а на лице дона Херонимо Мануэля Каскаля де лос Росалес-и-Кортеса де Сетубала появилась улыбка, которую запросто можно было истолковать как некое предостережение.

– Выпустите меня отсюда.

– Твое дело сейчас – рассказать мне все, что тебе известно и откуда это тебе известно.

– Нет, только не в присутствии этого господина.

– Именно в присутствии этого господина.

Несколько мгновений прошли в молчании; слышно было только, как все трое подпрыгивают на выбоинах дороги под динь-динь-динь колокольчика на шее бегущей лошади и скрип колес. И вот дон Рафель снова ринулся в атаку:

– Мне нечего скрывать. И я никому, кто бы то ни был, не позволю портить мне жизнь ложными обвинениями.

Снова молчание. Экипаж вез их к морю, далее – к Порталь де ль'Анжель, а оттуда они поехали по направлению к Грасия, чтобы не привлекать к себе внимания на безлюдных улицах Барселоны.

– Растудыть.

– Чего?

– Растудыть, – снова произнес Сетубал Растудыть. – Не хочешь говорить, так отправляйся за решетку, там и сгниешь.

Галана, переполошившись, стала храбриться:

– Коли отправите меня за решетку, выплывут на свет улики, что вы – убийца.

– Какие такие улики, растудыть?

– Та часть признания Сизета, в которой он обвиняет сеньора Массо.

– Не верю! – защищался сеньор Массо. – Это ложь! Что ты такое говоришь? Какой еще Сизет?

– Давай-ка сюда эту бумагу, – более здраво рассудил растакой де Сетубал.

– У меня нет ее с собой.

– Отыщу, даже если она у тебя в заднице спрятана, – улыбнулся полицмейстер.

Снова молчание. Дон Рафель не знал, куда себя деть, поскольку было совершенно ясно: Еханый Каскаль не подвергал ни малейшему сомнению, что его честь виновен. Задолго до того, как они доехали до предместья Сан-Жерваси, Галане, уже полумертвой от страха, пришла в голову блестящая идея.

– У меня есть еще доказательство, – сказала она. – Даже если бумагу найдете, у меня есть еще доказательство!

– Какое?

– А вот такое.

Она разжала ладонь. Бриллиантовый перстень, принадлежавший бедняжечке Эльвире, который Сизет стянул с трупа, нотариус конфисковал у Сизета, а Галана стащила у нотариуса, очутился перед тем, кто его купил. Дон Рафель невольно протянул к нему руку, но женщина оказалась умнее. При виде этого кольца его чести захотелось плакать, «бедняжечка моя, что с тобой сотворили!». Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить разговор:

– Где ты взяла этот перстень?

– Вот видите, какие у меня улики? Видите, что я правду говорю?

– Ты где угодно могла его украсть.

– Это перстень Эльвиры. Так или не так? А вы его купили. Так или не так?

– Ох… – Дон Рафель умолк. «Бедняжечка моя, что ж я себе на память перстень-то не оставил… И вот сижу и не могу сказать, чтоб эта сволочь мне его вернула». – Это кольцо – большая ценность, – заикаясь, произнес он.

– Я знаю. Это улика.

Дон Сетубал Растудыть ткнул дона Рафеля локтем в бок, чтобы тот прекратил его донимать своим кольцом. Галана продолжала обосновывать свою защиту:

– И у меня еще улики есть.

– Ах так? – разом вырвалось у обоих сеньоров.

– Да. Труп, – сказала она. – Я знаю, где труп.

Дон Херонимо сделал знак его чести: «Отдайте ее мне. Отправляйтесь к Масдексаксартам, или куда вам угодно, растудыть, а я с ней сам справлюсь». И приказал кучеру возвращаться в город.

Дону Херонимо Мануэлю Каскалю де лос Росалес-и-Кортесу де Сетубалу, более широко известному под именем Растудыть, стоило совсем небольших усилий заставить перепуганную Галану, которая наконец-то поняла, что слишком перегнула палку в надежде на счастливый случай, запеть, как канарейка, и пропеть ему все до последней колыбельной песенки. Кольцо он у нее отобрал, и оно навеки исчезло в глубине его карманов, и пусть его ядрена честь попробует востребовать его обратно, растудыть. В его намерения входило преподнести его одной очаровательной дамочке, к которой он уже начинал испытывать некоторое пристрастие. И дон Херонимо снова сосредоточился на Галане. Он испросил ее имя, адрес и цель визита. А еще она рассказала ему, где хранит бумагу с исповедью Сизета. Она не заставила долго себя упрашивать, поскольку два громилы, стоявшие справа и слева от улыбающегося Сетубала, были достаточно убедительным доводом, чтобы не молчать. Сетубаловы агенты нашли документ, он прочитал его, и уже не было необходимости заставлять ее рассказывать, где похоронен труп; но он таки вынудил ее признаться и в этом, из чистого желания заставить свою подопечную вывернуть душу наизнанку. Все рассказала, как миленькая. И дон Херонимо Растудыть довольно улыбнулся, потому что в этот спокойный воскресный вечер он отлично потрудился, чтобы заработать себе на жизнь.

Карцер, находившийся в распоряжении Сетубаловой полиции, еще более темный и сырой, чем тот, что находился в тюрьме на пласа дель Блат, закрыли наглухо и повесили тяжелый замок. Португальцу было предельно ясно, что выбраться из этих четырех стен Галана сможет только в деревянном костюме. Да и пора было ввести в курс дела его честь, если, конечно, его всенепременные визиты уже подошли к концу.

Немноголюдному шествию, направлявшемуся на кладбище дель Пи, был безразличен колокольный звон и праздничные дни. Они сносили дождь смиренно и молча. В тесном закутке вода стекала по желобам ниш и ударялась о землю, переполняя лужи. Нандо подошел к могиле своего друга с выражением человека, который никак не может поверить своим глазам. Маэстро Перрамон и Тереза, стоявшие от юноши по бокам, сопровождали его молчание все еще оторопевшими взглядами; все они начисто лишились способности понимать, что происходит. Раздался крик дрозда, но они не обратили на него внимания, в особенности Нандо, который бормотал «не верю, не верю», и плакал про себя, а это же так больно, и смотрел на могильную плиту, на которой неуклюжим почерком было выведено: «Андреу Перрамон, тысяча семьсот семьдесят девятый – тысяча семьсот девяносто девятый („Даже конец века не дали ему увидеть, Господи!“), requiescat in pace»[231], – и больше ничего, потому что это была простенькая и незатейливая могильная плита. У Нандо не укладывалось в голове, что смерть невозможно повернуть вспять, и он решил, что жизнь несправедлива и ни один из их доводов не оправдан, тех доводов, которые они с Андреу и еще кое с кем из их товарищей называли единственно верными в пользу того, что жизнь не лишена смысла (и при этом пытались украдкой осведомиться, пришлись ли их слова по вкусу тени Гёте). И Нандо Сортс почувствовал, что виноват в том, что все еще жив, и неожиданно вспомнил про письма.

– Что? Какие письма?

– Я написал ему уйму писем. Где они?

– Мы ни одного из них не получали, – промолвила Тереза.

– Ты их адресовал к нему домой?

– Да.

– Там они, должно быть, и лежат.

На несколько мгновений все трое прислушались к говору дождя. «Андреу Перрамон, тысяча семьсот семьдесят девятый – тысяча семьсот девяносто девятый, requiescat in pace». Нандо понимал, что, как только у него окажутся в руках эти письма, он должен будет их сжечь, потому что они не представляли собой ничего, кроме жестокой шутки судьбы. «Милый Андреу, избранник богов, да здравствуют во веки веков искусство и красота!» А Андреу гнил и умирал, чувствуя, что остался один на свете, потому что его лучший друг волочился за крестьяночками по дороге в Мадрид и в Малагу. Нандо помотал головой, чтобы отогнать гнетущие мысли, и решил не говорить о них вслух, потому что они, Тереза и маэстро Перрамон, бедняги, и без того страдальчески несли тяжелый крест нелепой и необъяснимой смерти Андреу. И тогда ему стало ясно, что дождь все не перестает и что он уже много дней живет в промозглой сырости, как сын дождя. И он поклялся отомстить за смерть друга.

– То есть как это, Эльвира похоронена у меня в саду?

Дон Рафель Массо, председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона, как молния взлетел со стула в своем домашнем кабинете. Кровь его застыла в жилах, и множество шипов пронзили кожу. Так, что голова у него закружилась. Перед ним на стуле преспокойно сидел зловещий Сетубал, не теряя присутствия духа.

– В глубине центральной клумбы, возле фонтанчика.

– Как… как же… Но ведь…

– Уже два года тому назад.

– Это… это ложь! Сизет бросил ее в море!

Он снова сел. Теперь он задыхался. Новый поворот событий, без сомнения, был чрезвычайно опасен, не столько по содержанию, сколько по тому, кто явился его вестником.

– Это ложь, – повторил он, стуча кулаком по столу.

Дон Сетубал и Прочая в ответ потряс в воздухе листом бумаги:

– Так сказано в отрывке из чистосердечного признания Сизета, хранившегося у этой женщины. Выдумывать это Сизету было совершенно незачем.

– Как же?! Чтобы погубить меня!

– Вздор, ваша честь… Я уверен, что это правда. – Он подавил зевоту, возможно с целью показать, что на него эти события никак не влияют, и продолжил: – Если вы так уверены, что это ложь, поищем труп в саду, для вашего же спокойствия.

– Как же я объясню жене и прислуге, что мы принялись перекапывать клумбы? Скажу, что колодец копаю? – Неожиданно дон Рафель без всякой причины вспотел. Он снял парик и вытер лысину кружевным платком. – А если вдруг, не ровен час, мы найдем ее…

– Итак, возможность, что она там, существует, – отрубил Каскаль де лос Росалес.

– Понятия не имею… несчастный я человек! – Дон Рафель украдкой поглядел на суперинтенданта и смекнул, что ему следует каким-то образом проявить свое отношение к данной проблеме. Он сел и, изображая хладнокровие, хотя внутренности его сводило судорогами, обратился к португальцу со следующими словами: – Если она там уже пару лет лежит, друг мой… то может пролежать и двадцать.

Дон Херонимо не успел ответить, потому что легкое постукивание в дверь вынудило его переменить тему разговора.

– Что такое?! – В крике его чести невольно выразилось раздражение.

Вошла донья Марианна и сделала вид, что удивлена:

– Ах, дон Херонимо! Какая неожиданность! Чему мы обязаны чести вашего посещения?

– Присутственные дела, Марианна, – отрезал дон Рафель.

Но суперинтендант уже лобызал ручку хозяйки с коротким энергическим поклоном.

– Очень приятно быть у вас, – неведомо зачем сказал он.

– Благодарю вас, дон Херонимо. Хотите, я прикажу принести вам чаю?

– Марианна…

– Или кофе? Дон Херонимо, может статься, предпочитает кофе…

– Марианна… – почти взорвался дон Рафель. – Мы с доном Херонимо очень заняты.

– Превосходно, превосходно. Однако ты должен найти минутку, чтобы решить, в каком костюме пойдешь на новогодний молебен… А к нам как раз пришел мастер Далмау, и ему хотелось бы, чтобы ты померил новый сюртук.

– Но, Марианна…

– Ах! Кстати, Конча д'Алос сказала мне, что дон Мануэль пойдет туда без парика. Вы можете себе представить? – И шаловливо рассмеялась себе под нос.

– Дон Мануэль без парика? – На несколько мгновений дон Рафель забыл о своих терзаниях и заинтересовался этим новшеством, тоже выбивавшим почву у него из-под ног. – Без парика?

Страх до такой степени охватил все его существо, что дону Рафелю начинало казаться, что любой поступок, им не контролируемый, – это неприкрытое нападение; по всей вероятности, его злоключения уже были известны всем на свете.

– Ему лишь бы себя показать, – успокоил его дон Каскаль де лос Херонимос, при этих словах машинально поправив свой парик.

– Несомненно, несомненно… Порой дон Мануэль ведет себя как ребенок.

– Вы не откажетесь от чашечки кофе? – продолжала настаивать донья Марианна.

– Сеньора, это было бы для меня превеликим удовольствием, но, к величайшему сожалению, я очень спешу, и мне не представляется возможным…

– Видишь, Марианна? – торжествовал его честь.

– Превосходно. Не буду вам мешать. Мое почтение… То есть всего хорошего, дон Херонимо.

Оставшись наедине, оба присели. В памяти дона Рафеля воскресли сад, труп, Галана, весь ужас и страх.

– Что мне делать? – взмолился он.

Губы Сетубала тронула улыбка, тщательно просчитанная, чтобы остаться незаметной для собеседника; он несколько секунд помедлил, прежде чем изложить свой план действий:

– Дайте мне восемьсот тысяч реалов.

– Как вы сказали? – ужаснулся дон Рафель, чувствуя, что кожа его теряет гибкость и становится картонной.

– Другими словами: положитесь на то, что ваша тайна в надежных руках. И разумеется, за все приходится платить.

– Я готов щедро отблагодарить вас за услуги. Но вы сказали…

– Восемьсот тысяч реалов.

– Это все, что у меня есть. Все мое состояние. Это невозможно, дон Херонимо!

– Я не ошибся в расчетах.

– Но разве вы не понимаете, что я останусь ни с чем? Даже этого дома у меня не будет! Даже…

– Восемьсот тысяч реалов, ваша честь. Вы сохраните дом в Муре. И я уверен, что у вас во владении еще много разных вещей, о которых никто и не догадывается.

– Но что скажут люди? Они решат, что дело тут нечисто. Мне придется уйти с должности… Вы погибели моей хотите?..

– Отнюдь. Я всего лишь хочу восемьсот тысяч реалов в обмен за свое деятельное молчание, понимаете? За то, что послужу вам защитой. А то ведь я и поиски трупа организую.

– Но это меня погубит! – вскричал дон Рафель, чуть не плача. – Ничего у меня больше нет! Это равносильно убийству!..

Сетубал де лос Саркастикос Улыбкос поднялся со стула. Его движения стали более сухими и резкими, как будто уже не имело никакого смысла ломать комедию.

– Дон Рафель, по нраву вам это или не по нраву… вы в моих руках. Я вскоре сообщу вам, в какой форме мне желательно получить от вас деньги. Недвижимость тоже подойдет.

– Я мог бы донести на вас! – наобум выпалил дон Рафель.

Португалец де лос Шантажос ограничился тем, что от души расхохотался. Он иронически откланялся и вышел из кабинета, вежливо бормоча себе под нос: «Не утруждайте себя, я сам найду дорогу».

Дон Рафель провел значительное количество времени в оцепенении. Он уже два года толком не жил по вине «бедняжечки Эльвиры, я не нарочно». Два года на сердце его было неспокойно. И вот наступило время, когда он к этому почти привык, ведь все несчастья позабыты – и дело с концом. Но теперь его преступление могло оказаться с позором выставлено на всеобщее осуждение. Имя дона Рафеля могло стать притчей во языцех в глазах всего аристократического общества, в глазах Гайетаны, в глазах губернатора, в глазах всего города… Его имя и все его состояние оказались в руках этого эстремадурского или португальского разбойника с большой дороги, чтоб ему пусто было, и гори он в преисподней. И словно этого было мало, на горизонте маячили адвокат Террадельес и тень нотариуса Тутусауса. Устоит ли он перед этим? Дон Рафель встал и надел пальто. Проходя через гостиную, в которой уже сгущались сумерки, он споткнулся о спящего Турка и выругался. Пес угрожающе проворчал, уже зная, что его хозяин стал персоной нон грата, и перевернулся на другой бок. Дон Рафель вышел в сад. Как всегда, он машинально удостоверился, что Турок не выбежал из дому. Они уже давно, уже два года… И дон Рафель почувствовал весь ужас правды: уже два года назад они перестали выпускать Турка в сад, потому что он как одержимый мчался к клумбе рядом с фонтанчиком и начинал в ней рыться. И теперь дон Рафель понимал причину этой звериной одержимости. И душа его исполнилась отвращения. Прав был Сетубал, и права была та наглая баба: Сизет надул его самым худшим образом – и он остался один, один как перст. Как вспышка, пронеслись у него в голове те бесконечные часы, которые он провел возле клумбы у фонтанчика, вглядываясь в небо, преследуя Кассиопею, Полярную звезду или Орион, блуждая от звезды к звезде в созвездии Пегас или по Млечному Пути… А на самом-то деле он бдел над телом «моей Эльвирушки, я не нарочно», бдел над своей покойницей, над женщиной, которая теперь его погубит, из гнилой своей пещеры, из треклятой берлоги, загаженной смертью, отомстит ему через два года после своей нелепой смерти, а ведь «так тебе и надо, шлюха, шлюха из шлюх». Его чуть не вырвало на хризантемы. Хризантемы, которые Роман сегодня поспешно посадил взамен бегоний, которые дон Рафель вчерашним вечером нарочно растоптал. Ах, осенние хризантемы, цветы мертвых, кладбищенские цветы, пышно расцветшие в саду его чести, с неукоснительной верностью служили своему предназначению. На дворе уже стемнело, небо затянуло тучами, а дон Рафель все стоял перед фонтаном, недвижим, будто молился за упокой души милого друга, и все его существо было пронизано тоской, омерзением и жутью. В голову ему пришла мысль отыскать дона Херонимо и пасть перед ним на колени, умолять его, заставить его уменьшить приговор и выторговать более выгодную цену его молчания. Или схватить его за шею и задушить, и пусть исчезнет под водой, или сжечь его в огне… И еще много всякой ерунды пришло ему в голову. Но дон Рафель сознавал, что явью было только то, что тайна, которой он тяготился уже два года и с которой по прошествии месяцев научился справляться, стала для него неизбежно гибельной, сродни расплавленному железу, способному, как говорят, проникнуть в сердце земли и разрушить ее. Он принялся ходить кругами по саду, чуть не плача. Можно ли было пасть к ногам Марианны и покаяться ей во всем? Можно ли?.. Нет: слишком многое пришлось бы тогда объяснять. И по всей вероятности, в этом не было бы никакого проку. Он мог сносить равнодушие, но не презрение Марианны.

Размышляя о невозможном, дон Рафель добрел до сарая, в котором хранился садовый инвентарь. Озарение нашло на него внезапно: он схватил тяпку и направился к проклятой клумбе. Сумерки уже полностью сгустились, и единственным источником света, очень рассеянного, был дом. Не обращая внимания на то, может ли его кто-нибудь увидеть, его честь председатель Верховного суда начал копать клумбу в поисках смертной гнили, пока та сама его не настигла. «Как я тебя ненавижу, Эльвира, любовь моя». Первый удар тяпки уничтожил несколько хризантем. Дон Рафель был движим безумием. Но так лучше, так гораздо лучше, чем дожидаться, пока его навсегда погубит португальский черт.

Все люди имеют право сойти с ума, и дон Рафель отстаивал свое ударами тяпки. Через десять минут он взмок и перепачкался, руки его покрылись мозолями, парик оказался весь в земле, и при этом углубился дон Рафель всего лишь на пядь, в то время как оставалось еще восемь. Тогда, оплакивая собственную беспомощность, он заслышал шаги. Как привидение, без особого шума, сжав руки, не шурша пышными юбками, прямая, как спица, донья Марианна созерцала странные манипуляции супруга. Он заметил ее в темноте, но ничего не сказал. Она застыла неподвижно, как видение. Немое, словно призрак. Его честь разогнулся, похолодев. Весь его мир рушился. Настало время прийти к Марианне с повинной головою и рассказать ей не только о том, что была у него содержанка, но и о том, что он, блюститель правосудия, любовницу эту случайно задушил. А там, в фамильном саду, захоронен труп, не верится, не так ли, Марианна? Он набрал в легкие воздуха, и, когда уже собирался сказать – хорошо хоть глаз в темноте не видно: «Прости меня, Марианна, все это очень долгая история…» – она сухо и властно опередила его:

– Ты с ума сошел, Рафель!

– Я… вот это…

– Вчера ты водрузил телескоп прямо на бегонии, поскольку тебе были нужны хризантемы, а сегодня, как только Роман их посадил, ты губишь и их. Ты же и в руки никогда не брал подобный инвентарь. – Она глубоко вздохнула, пытаясь совладать со своим негодованием. – Позволь Узнать, Чего Ты Добиваешься?

– Так это… – «Что ей сказать, что ей сказать?.. С чего начать?..»

– Ты не садовник. Давай-ка зарой все это обратно. А завтра Роман уберет хризантемы и посадит то, что ты скажешь… – (Мгновение тишины нарушало только тяжелое дыхание его чести.) – Ступай-ка домой!

Она произнесла эти слова так, как будто отдавала команду Турку. Как будто ей было доподлинно известно, что ее супруг – человек окончательно сломленный. Дон Рафель бросил тяпку.

– И будь любезен, удели наконец время мастеру Далмау, он и так уже от тебя натерпелся.

Дон Рафель сделал шаг по направлению к дому. Сердце его колотилось, тук-тук-тук, словно барабан, почти причиняя ему боль. Это тук-тук-тук могло донестись до слуха доньи Марианны. А также слуг, соседей, распроклятой доньи Гайетаны и лежащей в могиле Эльвиры; всей Барселоне могло быть слышно тук-тук-тук сердца того, кто совершил преступление, но признаться в этом не может, поскольку вся сущность его репутации состоит в искусном определении должного наказания, которое обязан понести виновный, в том, чтобы благодаря ему непреложно соблюдался закон. Для всеобщего блага.

– Пусть примулы посадят, Марианна, – сказал он, начиная отступление. Голос его звучал хрипло, как голос убийцы, приговоренного к смерти.

– Превосходно. А ты пока ступай на примерку платья для новогоднего молебна.

Ни примулы, ни хризантемы, ни бегонии. Сплошные балки на потолке. Перед глазами у Феррана Сортса были потолочные балки в комнате Андреу на верхнем этаже на улице Капельянс. Он явился туда под предлогом найти письма: на самом же деле ему просто-напросто хотелось как следует выплакаться, и вот он лежал в кровати Андреу, и слезы текли ему прямо в уши. С утра пораньше он хотел зайти к себе, искупаться и переодеться в более парадную одежду, потому что, ознакомившись со всеми деталями дела, он был готов свидетельствовать, что провел с Андреу всю ночь. Он собирался заявить это кому угодно и где угодно, несмотря на то что никто и никогда уже не вернет его друга. Он даже готов был солгать. Потому что он знал, что Андреу был не способен ни на что подобное, бедняга Ква-ква, влюбленный в Соловья! Нандо старался думать о чем-нибудь хорошем, как, например, о светловолосой девушке из Калафа, улыбчивой и молчаливой тени, сделавшей его жизнь и воспоминания более радостными… чем он и воспользовался для того, чтобы разработать целую вереницу теорий о роли искусства для искусства: «Милый мой Андреу…» – и давай огород городить, а Андреу в это время был уже в тюрьме. Как бы он ни старался, он уже никак не мог вспомнить лица девушки из Калафа; перед ним вставало только истощенное лицо Андреу, заживо похороненного в гнилой темнице, да еще ужасающий и невероятный образ виселицы; и заснуть он не мог. Вот и смотрел он на потолочные балки, бледно выделявшиеся на белом потолке комнаты Андреу. Сквозь жуткие мысли ему послышалось ровное и негромкое постукивание, успокаивающее лежавшего в кровати: дождь усиливался. Шум дождя отвлек Нандо от бремени его забот, и под монотонный шелест зимнего ливня он уснул.

Дону Рафелю было завидно, что его супруга так ровно дышит. Они улеглись в постель уже два часа назад, после совершенно выбившей его честь из колеи примерки костюмов с мастером Далмау («На черта мне сдался этот новогодний молебен и новогодний праздник, если я только одного хочу – не умереть от стыда. Да, мастер Далмау, я согласен, решайте сами, мастер Далмау…» А Марианна: «Да что с тобой такое, хотелось бы знать?»), и он все еще не мог заснуть. Слуги уже не шумели, и только колокола Сан-Франсеска и Санта-Моники, с некоторой сдержанностью, присущей ночному времени суток, напоминали ему о том, что ночь проходит медленно и ей совершенно безразлична терзающая его честь бессонница. Он сотни раз обдумал создавшееся положение и не видел никакого выхода. С горечью во рту припомнил он, что не прошло еще и двух недель, как он почувствовал себя несчастнейшим из смертных, потому что донья Гайетана не удостаивала его взглядом… Если бы он только мог вернуться к той стародавней тоске… Если бы он мог произвести невероятный обмен одних страданий на другие!..

Он перевернулся на другой бок, и на мгновение перестало слышаться дыхание Марианны. Он замер, с ужасом в глазах, и тут же вспотел. Он совсем не желал, чтобы она проснулась и увидела, что он не спит.

Его супруга была из тех, кто считает, что причиной бессонницы являются угрызения совести, и ему совершенно не хотелось затевать объяснения с супругой в четвертом часу ночи. Кстати, Марианна продолжала спокойно и ровно дышать. Наверное, во сне она наносила ответный визит кому-нибудь из знакомых или благодарила Бога за наступление нового века. «Бога? А если помолиться? Найти духовное пристанище?» В мыслях его чести наступило неловкое молчание.

В четыре часа его честь начала мучить та малая толика совести, которая еще у него оставалась, несмотря на то что он столько лет трудился на ниве правосудия. Ведь как ни крути, а женщину он убил. И раз уж дело дошло до признаний, это именно он, одним взмахом пера, отправил на виселицу человека, который по неведомым причинам намеревался предать это обстоятельство огласке. «Эльвира, я не нарочно, ты понимаешь? У меня ум за разум зашел, потому что ты вела себя как шлюха, любимая моя бедняжечка». Лицо Эльвиры пробуждало в нем эти остатки совести. Кстати, Марианна тяжело вздохнула, перевернулась на другой бок и принялась храпеть. Теперь уж точно не уснешь. Был ли он виновен в смерти Эльвиры? Четверть пятого, пробил колокол на башне Сан-Франсеска. Нет. Она согрешила против него, украв то, что ему принадлежало, предала его, превратив в посмешище для всего города: она должна была быть наказана. «Марианна, бога ради, не храпи». Разумеется, она была наказана не в соответствии с предписаниями закона. Со стороны ее убийство могло показаться злоупотреблением, но он-то знал, что Эльвира заслужила свою участь; и, кроме всего прочего, ее смерть стала результатом чистой случайности. Дело в том, что общество не в состоянии понять этого довода, следовательно пусть оно лучше никогда не узнает о том, что произошло. Понятно. Вплоть до этого пункта, понятно. Необходимо было всеми средствами предотвратить разглашение. Таким образом, могли быть оправданы некоторые из решений, принятых доном Рафелем; а жизнь – непростая штука. «Да перестань же ты храпеть». На несколько минут к дону Рафелю вернулось ровное дыхание: приятно было чувствовать себя оправданным перед самим собой. Но вдруг на него снова накатило, как тошнота, лицо окаянной Эльвиры, бедняжечки, с умоляющим и потерянным взглядом словно говорящее ему, «не убивай меня, Фелечка», за мгновение до смерти, «но я ведь не нарочно, Эльвирушка». Чтобы отогнать это видение, он сосредоточился на портрете непристойно раскорячившейся доньи Гайетаны: «Вот ведь какая ты срамница». Но особенно это ему не помогало, потому что угрызения совести не оставляли его в покое, а вместе с ними и боязнь стать единственным действующим лицом самого грандиозного скандала, который долго будет служить предметом пересудов во всех аристократических, интеллектуальных, художественных и модных кругах Барселоны.

Половина пятого, а глаза как апельсины. Напасть на Сетубала, обвинить его; все это было как плевать в небо. Молить о помощи д'Алоса и Каро… Ждать, каким боком повернется змеюка Террадельес… Опередить его и пасть в ноги губернатору: я все отдам, дон Пере, все, что хотите, только не бесчестье, ваше высокопревосходительство… Нет. Наверное, было бы надежнее просить подмоги у дона Мануэля д'Алоса. Господин прокурор мог бы войти в его положение: в конце концов, они коллеги, а между коллегами обычно есть большее взаимопонимание, можно больше рассчитывать на помощь… Но если суперинтендант уже закинул удочку, то вряд ли кто-либо захочет перейти ему дорогу. Или захочет. Или нет. Коллеги. На самом деле его коллеги были бы безумно счастливы видеть его безусловное унижение и, без сомнения, с улыбкой на устах позволили бы ему размозжить себе голову, ведь суд – это джунгли, а все судьи, адвокаты и поверенные – свирепые хищники. Генерал-капитан. Итак, нужно будет пойти к дону Пере и сказать ему: «Послушайте, дон Пере, ваше высокопревосходительство, у меня когда-то была любовница, а я ее убил, и вот сейчас ко мне из-за этого прицепилась полиция». А дон Пере Каро скажет: «Боженька ты мой, вот так штука, дон Рафель, давно хотел поймать вас за зад, дон Рафель, так что пеняйте на себя». Так и скажет его высокопревосходительство: это уж точно. И добавит еще: «И поделом вам, не впутывайте меня в свои передряги, я представляю в Каталонии интересы королевства, так что скатертью дорога, дон Рафель. Пять утра, друг ты мой». И тогда он заплакал. Беззвучно, но заплакал. И услышал тихий шум дождя, ровный и нежный. Та же самая тучка, только что усыпившая Сортса-младшего, теперь оказывала снотворный эффект на его честь. В Барселоне шел проливной дождь, и казалось, что его струи очищают не только стены домов, но и растревоженные, измученные бессонницей души. А когда сон приходит, он приходит ко всем. Пробило четверть шестого.

4

Дон Рафель прибыл в Аудиенсию ровно в десять. После бессонной ночи завтракать он не стал, односложным и ни к чему не обязывающим мычанием ответил на все приставания доньи Марианны, которая предупреждала его, что мастер Далмау и портниха придут в четыре, а новые парики принесут в пять. Ведь дон Рафель примерил только костюм для новогоднего молебна, а к праздничному кафтану даже и не прикоснулся: «А погляди, как мало у нас осталось времени». И дон Рафель отвечал: «Да, Марианна, как хочешь, Марианна, как скажешь, Марианна», делая вид, что макает савоярди в горячий шоколад. Ему было грустно, страшно и неуютно и не хотелось, чтобы кто-либо, будь то Марианна, Ипполит, прочие слуги или Турок, начал строить какие-либо предположения. Поэтому он сразу же направился в здание Аудиенсии, позволив вырвать у себя торжественное обещание, что в три часа дня он будет в полном распоряжении мастера Далмау и мастера-башмачника: «Да, Марианна, как хочешь, Марианна; я же тебе сказал „да“, а „да“ значит „да“». По дороге, свернувшись в комочек в глубине кареты, он впал в отчаяние, думая о том, что раз ему не пришло в голову никакое решение, наверное, его просто не существовало. Час пробуждения в то утро был самым печальным моментом в его жизни. Все то недолгое время, что он проспал, ему снились странные кошмары. Но если обычно душа проснувшегося радуется пробуждению, спасаясь от сновидений, дон Рафель, напротив, предпочел бы остаться в этом ужасном сне навеки, потому что вернуться к жизни значило снова оказаться в невозможном, мучительном, невыносимом, чудовищном положении, которое давило на него, как могильная плита. И дабы все это еще немного усложнить, опять пошел дождь, сыпал непрестанной моросью, от которой одежда становилась ни на что не похожа, а из парика клочками выпадали волосы. И было холодно. Весь мир ополчился против него.

Дон Рафель не знал, собственные ли это причуды его воображения или что иное, однако пристав на лестнице поглядел на него краем глаза, будто и ему была доверена тайна… Тяжело дыша, дон Рафель шел по ступеням, по которым столько раз поднимался уверенно и гордо. Уже наверху, на лестничной площадке, взгляд подчиненного стал ему почти невыносим.

– Ты что? – невольно вырвалось у него.

– Простите, ваша честь? – всполошился пристав, не совсем понимая, чем он провинился.

Но дон Рафель уже стоял у двери своего кабинета. Он не соизволил поглядеть в лицо дежурному секретарю, услужливо приветствовавшему его с папкой бумаг, которые следовало подписать. Он вошел в кабинет, не удостаивая своим вниманием ни одного из служащих.

– Я потом все это подпишу, – сказал он, не оборачиваясь.

– Ва… ваша честь, – заикаясь, забормотал дежурный секретарь. – Позвольте напомнить вам, что господин епископ ждет вашего ответа… Новогодний молебен завтра вечером.

– Пусть господин епископ подождет, – бесцеремонно заявил дон Рафель. – К полудню я этим займусь.

Секретарь ушел. «Его честь сегодня не в духе», – подумал он, откланиваясь на прощание у двери. Дон Рафель, обернувшись, взглянул на дежурного секретаря и заметил странный блеск в его глазах, как будто тот безмолвно предъявлял ему обвинение в преднамеренном убийстве, сокрытии трупа, злоупотреблении служебным положением, результатом которого явилась смерть другого лица, сокрытии улик и воспрепятствовании осуществлению правосудия. И это только начало. Все это промелькнуло в глазах дежурного секретаря, откланивавшегося на прощание. Глядя, как он исчезает за дверью, дон Рафель задался вопросом, что этот человек знает о его мытарствах, что могут знать о них все служащие Аудиенсии… Ему хотелось бы знать, когда они наконец на него набросятся, чтобы уничтожить его… Не потому, чтобы его поступки явились для них предметом особого негодования; в той или иной мере за всяким в этом заведении водились свои грешки; но они насмеялись бы над ним и извлекли бы из его гибели выгоду, все без исключения, «так стервятники бросаются на падаль, на оголенные кости жертвы, на меня, а ведь я на самом деле не нарочно».

– Дон Ферран Сортс, ваша честь.

Не успел он сказать «то есть как?», «это еще кто такой?», «кто позволил…», как Нандо уже сухо раскланивался перед председателем Аудиенсии, негромко цедя сквозь зубы «ваша честь». И тут же изложил перед ним суть своего дела: речь шла о суде против Андреу Перрамона. О том, что его, Феррана Сортса, должны были привлечь в качестве свидетеля, поскольку он всю ночь провел в обществе Андреу; но повестки он так и не получил. О том, что это неслыханно, чтобы ни защита, ни сами судебные власти не предприняли каких-либо шагов для того, чтобы пролить свет на действия человека, которому грозила виселица. О том, что кто-нибудь да должен был сообщить председателю Верховного суда о том, что они приговорили к смерти невиновного. В итоге Нандо заявил, что, «при всем уважении к учреждению, достойным представителем которого вы являетесь, кого-то особенно интересовало, чтобы это дело было поспешно доведено до конца». Нандо проговорил все это, не повышая голоса, на одном дыхании, в отчаянии думая об Андреу, которого повесили по ошибке или по халатности.

– Это вы так решили, молодой человек…

– Лейтенант гвардии его величества Ферран Сортс.

– Лейтенант Сортс… Я не следил за ходом этого дела с особенным вниманием, – покривил против истины дон Рафель, – но могу вас уверить, что и адвокаты, и судьи, и судебные поверенные – люди глубоко порядочные. А требования господина прокурора ни в коей степени не выходили за рамки того, что предусмотрено законом. – Его честь коротко перевел дыхание, чтобы не дать этому нахальному юнцу парировать. – А потому своим долгом считаю заявить, что все ваши доводы – не более чем плод вашего воображения, и я согласен сделать вид, что до моего слуха они не доходили.

Дону Рафелю Массо тут очень кстати пришелся бы судейский молоток, чтобы ударить им по столу и дать понять, что обсуждение окончено, вердикт вынесен, а затем встать и удалиться от этого злосчастного гвардейца, от всех его домогательств, от памяти об Эльвире и от своего кошмара.

– Я буду сражаться до последнего, – сказал Сортс-младший, от внимания которого не ускользнул жалкий, словно испуганный, взгляд его чести, – за то, чтобы был начат пересмотр дела Перрамона.

– Поступайте, как вам заблагорассудится. – В голосе его чудным образом звучало полное отсутствие интереса. – То, как вам угодно тратить деньги, меня не касается. Однако же напоминаю вам, что губернатор утвердил приговор и отклонил прошение о помиловании.

– Я попрошу аудиенции у губернатора.

– Ах, разумеется… Когда вам будет угодно, – позволил себе съехидничать дон Рафель. – И поищите хороших адвокатов.

Неприятный лейтенант ретировался, не попрощавшись, чтобы дать понять, что обижен. Но перед тем как уйти, он сказал нечто вроде: «Могу себе представить, насколько нелегко Верховному суду будет признать столь существенную ошибку, но придется с этим смириться». И не успел дон Рафель подыскать подходящий ответ, как юнец уже исчез из виду.

В течение нескольких минут дон Рафель пытался собраться с силами, чтобы переварить это новое известие: новая линия обороны, новая зияющая воронка, куда утекает вода, распроклятый и незнакомый юнец угрожает использовать именно против него саму машину правосудия. Разумеется, лично его лейтенант Сортс покамест не обвиняет. Но как начнет копаться… Дону Рафелю стало ясно, что круг погибели неумолимо замыкается. Он встал со стула и глубоко вздохнул, как будто это могло помочь ему с большей уверенностью шагать навстречу стольким бедам. Он заглянул в расписание аудиенций, лежавшее на столе. Не успел он сообразить, кто еще собирается терзать его сегодня утром, как послышался безразличный голос пристава, докладывающего у дверей:

– Господин прокурор, ваша честь.

И тут же после нежданного объявления – заячья ухмылка гадкого д'Алоса. «Ух, этому все уже известно. Чертов лейтенантишка Сортс уже нашел время с ним сойтись накоротке и излить прокурору все свои подозрения. Несомненно. В противном случае, с чего бы он ухмылялся?»

– Я слыхал, что вы решили завтра не надевать парик, – с невероятной ловкостью нашелся председатель Верховного суда.

– Самое время менять привычки. Парики скоро выйдут из моды.

– Не думаю, дражайший дон Мануэль, – натужно улыбнулся его честь. – Мы все уже сто лет как будем червей кормить, а парики носить не перестанут. Но что ж… если вам хочется перемен…

– Новый год, новый век… Вы не согласны, ваша честь, что это время перемен?

– Да, новый год, новогодний хоровод, – пошутил он.

– Ах да!.. Говорят, хоровод завертится недурственный, ваша честь. Не сказывали вам?

«Несомненно, ему все известно, – убедился дон Рафель. – Он знает про все мои несчастья». И это было одним из худших унижений, какие только могли выдаться на долю судьи. Скользкий червяк д'Алос, терпеливо ожидавший его падения, чтобы самым грациозным образом получить доступ на пост, которого он жаждал так давно. Он знает, он все знает. А то бы не явился сюда с таким видом. Сетубал всем уже разболтал, чтобы закрыть ему все пути к отчаянному нападению. Он ему даже продохнуть не хочет позволить. А это уже комплот[232].

– Что привело вас сюда, господин прокурор? – наконец решился он спросить после чуточку неловкой паузы.

По-видимому, его визит был вызван причинами строго профессионального характера. Они перешли к делу. Но дон Рафель, погруженный в совсем иные думы, соглашался или протестовал несколько наобум и не столько прислушивался к тому, что говорил прокурор, сколько пытался обнаружить какое-нибудь замечание, утверждение, слово, знак, взгляд, колебание, заминку… чтобы наконец подтвердить для себя, что дон Мануэль д'Алос, прокурор Третьей, или же Уголовной, палаты, просто-напросто играет с ним в кошки-мышки, поскольку ему доподлинно известно, что перед ним стоит почти уже приговоренный преступник, обвиняемый в преднамеренном убийстве, сокрытии трупа, злоупотреблении служебным положением, результатом которого явилась смерть другого лица, сокрытии улик и воспрепятствовании осуществлению правосудия. И супружеской неверности.

– Итак, чего же именно вы от меня хотите?

Нандо Сортс с некоторым изумлением взглянул на адвоката Террадельеса: ему казалось, что он все вполне понятно объяснил.

– Докажите, что мой друг невиновен; пусть пересмотрят дело, даже не знаю, как вам сказать…

Адвокат вздохнул и умолк. Ему не хотелось ни ранить этого юношу, ни портить отношения с его семейством. Однако именно сейчас…

– В настоящее время я очень занят. Я сосредоточен на деле важнейшего характера, и у меня каждая минута на счету.

– А я, к превеликому несчастью, никуда не спешу. – И, говоря это, Нандо думал об Андреу, кончившем свои дни на виселице из-за того, что его приятель в дальних краях волочился за крестьяночками да писал никому не нужные письма. – И знаю, что продлится это долго.

– В этом нет ни малейшего сомнения. Машина правосудия работает медленно.

– А в этом случае будет работать еще медленнее. Поскольку им придется признать свою ошибку.

– Да, да… – нетерпеливо перебил адвокат, у которого было полно дел.

– Добиться этого будет очень трудно: именно сегодня я уже обсуждал свою просьбу с председателем Верховного суда.

– Ах вот как? – навострил уши адвокат.

– Да. И он дал мне понять, что моя цель полностью противоречит его интересам.

– Вы рассказали ему, что хотите добиться пересмотра дела мадам де Флор?

– Да. И ему это пришлось совсем не по вкусу.

– И… как вы его нашли? Как самочувствие дона Рафеля?

– Как самочувствие? Да кто его разберет. Я в первый раз в жизни с ним разговаривал; я не был с ним знаком до сегодняшнего дня. Нервный какой-то. – Сортс улыбнулся. – И в каком-то смысле мне показалось… Так, пустяки.

– Расскажите, расскажите, – подбодрил его адвокат.

– Да нет, мне просто показалось, что мое намерение добиться пересмотра дела его глубоко задело. Глубочайшим образом.

Адвокат Террадельес откинулся назад на спинку стула и стал, по своему обыкновению, вертеть в руках перо. Он улыбнулся и встал, давая Сортсу-младшему понять, что они еще вернутся к этому вопросу.

– Нервничает, стало быть, его честь, – заметил он на прощание.

И, глядя визитеру вслед, прикидывал в уме. О да, он был весьма заинтересован в том, чтобы заняться пересмотром дела мадам де Флор! Даже если считать его заранее проигранным, главное – тут можно было открыть новый фронт для лобовой атаки этой крысы дона Рафеля.

С точки зрения моральных принципов адвокат дон Антони Террадельес не особенно отличался от дона Рафеля: за годы, проведенные в скитаниях по коридорам Верховного суда, он досыта насмотрелся на человеческие невзгоды, и это притупило его чувство сострадания: так, уже не трогает врача страдальческая гримаса больного. Не потому, что очерствело его сердце: эта непроницаемая оболочка – единственная возможная защита от нескончаемых приступов чужой боли. Дону Антони Террадельесу было ясно, что момент следует ловить, а служебное положение существует для того, чтобы им пользоваться. Это он прекрасно понимал. Единственное, что отличало его от дона Рафеля, так это то, что дон Рафель был наверху, а пока он наверху, всем остальным дорога туда заказана. А еще, три года назад, дон Рафель заставил его пойти на попятный в одном выгодном спекулятивном дельце (речь шла о закладе и продаже имения), которое принесло бы адвокату весьма и весьма солидную кучу денег. А эта сволочь заставила его отступиться. А когда страсти улеглись, дон Рафель, не поднимая шума, сам провернул эту сделку и забрал все денежки себе. Этого адвокат Террадельес никогда ему не простит. А теперь у него появилась возможность взять его за жабры.

– Котлету из него сделаю, – сказал он вслух безмолвным фолиантам, покоящимся на книжных полках его кабинета.

Утро выдалось очень непростое. Судьи-магистраты всех трех палат и еще один прокурор потребовали аудиенции у его чести. Все они хотели того же, чего и обычно хотят судьи-магистраты и прокуроры. Но во взгляде каждого из них дон Рафель усматривал невидимый ранее блеск, в складках рта оттенок презрения, в речах вместо почтительного молчания, характерного для былых времен, язвительные замечания. Он провел все утро, задыхаясь от тоски, с тревогой в глазах и бешено колотящимся сердцем.

Да, дона Рафеля одолевал страх, непомерный страх. Но, кроме того, он безмерно страдал от бессилия перед всеобщим саботажем, против которого он не мог ничего предпринять. Это чувство приумножалось, когда он думал о других возможных последствиях катастрофы: вся эта история будет предана огласке и люди смогут показывать на него пальцем и смеяться себе под нос; это было невыносимо. И дон Рафель ходил по присутственному зданию с тревогой в глазах в поисках врагов, затаившихся за гобеленами. Он перенес встречу с начальником тюрьмы, расположенной на пласа дель Блат, и отложил sine die[233] ответ на запрос о том, чтобы Верховный суд рассмотрел два случая злоупотреблений со стороны военных. Более трех раз он прикидывал, имеет ли смысл пригласить суперинтенданта полиции к себе в кабинет для того, чтобы обсудить этот вопрос в официальной обстановке. Но все же передумал, поскольку опасался, что это может раньше времени спровоцировать агрессивные маневры со стороны распроклятого Сетубала. А ему совсем не хотелось, чтобы скандал разразился прямо в помещении Верховного суда. Ни в коем случае. В двенадцать часов, в полдень, сердце его замерло, кровь в жилах застыла и дыхание остановилось: ему принесли срочную повестку, чтобы он немедленно явился к губернатору.

Каждый раз, когда его вызывали во дворец губернатора, путь туда становился для него сущим мучением: «Зачем я ему понадобился, к чему такая спешка, почему я не получил приглашение заранее, по какой причине повестку подписал полковник Вильявенсио, а не этот идиот Сиснерос; в этот час аудиенция, скорее всего, будет недолгой, поскольку время обеда для его высокопревосходительства – дело святое. Будет нагоняй? Или просто выговор? А может быть, меня похвалят? Поздравят? У него уже был Террадельес?» Когда его мысли дошли до этого места, экипаж уже въезжал на пласа Палау, проделав короткий путь от пласа Сан-Жауме. А еще, каждый раз, когда они проезжали мимо улицы Капучес, что находится чуть ниже улицы Аржентерия, сердце его замирало. Но в этот дождливый, тоскливый полдень мысли дона Рафеля были чернее туч, которые терпеливо собирались над Барселоной, пока что проливая лишь малую толику дождя, но угрожая потопом, после которого весь город окажется погребен под слоем глины, о, как это было бы прекрасно.

– Боженька ты мой, дон Рафель, вы не здоровы?! – участливо осведомилось самое важное лицо в Каталонии у его чести, превратившегося в комок нервов.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство. Легкое недомогание, ваше высокопревосходительство…

И дону Рафелю показалось, что дон Пере усмехнулся себе под нос, без сомнения, для того, чтобы дать ему понять, что он в курсе дела, он знает, что перед ним стоит обыкновенный убийца, совершивший преступление при отягчающих обстоятельствах, ничтожный укрыватель трупов, нарушитель служебного долга, результатом чего явилась смерть другого лица, скрывающий улики и препятствующий осуществлению правосудия, злоупотребляющий служебным положением, приводящий весь свет в негодование, недостойный звания подданного и неверный муж. Но это еще не все, ведь каждый живет как знает; кроме этого, по улыбке дона Пере было предельно ясно, что ему известно, как бездарно дон Рафель угодил в ловушку такого чрезвычайно опасного и скользкого осьминога, как распроклятый дон Херонимо де лос Розовос Кустос, «гори он в преисподней, когда умрет, и поскорей бы. Неужели же это известно уже всей Барселоне?» Дон Рафель чуть было не пал перед ним на колени, чтобы молить о пощаде, молить о правосудии, молить о том, чтобы португальца кто-нибудь остановил, потому что единственное, чего он хочет, – это присвоить себе состояние честных людей, ведь если у тебя выдался дурной день, это совсем не значит, что ты настоящий убийца в соответствии с буквой закона.

– Он из Эстремадуры, дон Рафель.

– То есть как это, в каком смысле? – всполошился председатель Верховного суда.

– Шеф полиции не португалец. Он из Эстремадуры.

– Да я… да…

– Вы, наверное, думали вслух. Я так полагаю.

– И что же я сказал? – еще сильнее перепугался он.

– Он что же, вам свинью какую подложил, наш дон Херонимо?

– Нет, что вы! – Сам не зная откуда, дон Рафель вытянул из себя улыбку и пощечинами прибил ее к лицу. – Но этот человек мне очень неприятен.

– Я бы сказал, что это человек… опасный… но я вас пригласил не для того, чтобы толковать о суперинтенданте Сетубале, дон Рафель, а для того, чтобы внести ясность в один вопрос, который начинает меня беспокоить.

– Я весь внимание, ваше высокопревосходительство. – Увы! Что за новая трещина ведет в бездну отчаяния? Адвокат Террадельес, без сомнения, его опередил.

– Дело мадам де Флор.

– Да, ваше высокопревосходительство?

– Дон Мануэль Годой лично поздравил меня с быстрым раскрытием дела. Довожу это до вашего сведения…

– А…

– Но я получил еще и жалобу… так скажем, от одного военного, касательно недостаточного рвения, проявленного Третьей палатой в вопросе сбора свидетельских показаний…

– Но, ваше высокопревосходительство…

– И выходит, что у одного из этих свидетелей была информация, достаточная для того, чтобы доказать невиновность приговоренного.

– Но помилуйте… Позвольте мне объяснить, ваше высокопревосходительство…

– Несмотря на это, и вы, и Уголовная палата действовали так, как будто вам было необходимо срочно приговорить его к смерти.

Губернатор замолчал и начал буравить верховного судью глазами. Председателю Аудиенсии было предельно ясно, кто направил на него эти острые иглы: молодой лейтенант. Тот паренек, приятель осужденного. Но с какой головокружительной быстротой он добрался до высших эшелонов! На несколько мгновений дон Рафель задумался о том, что губернатор мог привести в движение такие силы, по сравнению с которыми угрозы Сетубала покажутся пустой шуткой. И пошел в атаку. Совершенно просчитавшись, пошел в атаку:

– Вы же сами сказали мне, что он виновен. Вы торопили меня, чтобы я поскорее довел это дело до конца.

– Дон Рафель… – прервал его ледяным ядовитым тоном дон Пере, – будьте любезны навсегда запомнить, что я ни при каких обстоятельствах не мог дать вам совета, идущего вразрез с требованиями правосудия, которые всегда руководили любыми моими действиями. Пересмотрите дело Десфлор.

– Ваше высокопревосходительство, мне хотелось бы поточнее ввести вас в курс дела.

– Аудиенция окончена, дон Рафель.

Председатель Верховного суда проглотил слюну, склоняя голову. Было очевидно, что он впал в немилость. И к тому же против него был Сетубал, а сзади подбирался Террадельес, чтобы нагреть ему задницу.

– До встречи на новогоднем молебне? – любезно произнесло самое важное лицо.

Дон Рафель еще раз проглотил слюну и сделал шаг к двери:

– Разумеется, ваше высокопревосходительство.

– Превосходно. А под вечер на празднике у маркиза. – Генерал-капитан лукаво подмигнул. – Я бы предположил, что, раз уж речь идет о конце века, праздник выдастся очень веселый и… и дамы будут весьма благосклонны.

– Очень на это надеюсь, ваше высокопревосходительство.

Все эти игривые прибаутки терзали дону Рафелю душу. Зачем дон Пере с ним играет? Ведь аудиенция окончена? Ведь он уже исключил его из своего избранного круга? Объявил ему войну?

– Превосходно, превосходно… И вы больше не станете чинить мне препятствия, держа меня в отдалении от милых моему сердцу красавиц.

– Но, ваше высокопревосходительство… я могу вам все объяснить. Я был бы искренне счастлив сделать вам одолжение… Не подумайте, чтобы я когда-либо желал вызвать ваше неудовольствие…

– Превосходно, превосходно… – И снова ледяным тоном: – Позвольте вам напомнить, дон Рафель, что аудиенция окончена.

Поджавший хвост, вспотевший и поверженный, дон Рафель отправился восвояси, склонившись в благоговейном поклоне. У него возникла мысль броситься в проем помпезной дворцовой лестницы, и он преисполнился яростной ненависти ко всем, потому что все они, даже Турок, были ему врагами. Кому же он мог излить свои страдания? Никому! Совершенно никому!.. Разве что телескопу. Дон Рафель остался один и знал, что остался один «А ведь я не нарочно, Эльвира. Перед Вселенной тебе клянусь».

– Но… Как вы смеете?..

Его честь снял новый парик и сказал мастеру Далмау, чтобы тот подождал, что у него срочное дело.

– Но ведь уже четыре часа пополудни, ваша честь… – пробормотал портной.

– Ну и что же? У вас еще навалом времени, чтобы хоть десять платьев сшить.

– У меня? Но, ваша честь…

Дон Рафель снял кафтан, который примерял, и в палец ему вонзилась иголка. Ему удалось проглотить проклятие и передать одежду портному, который умоляюще глядел на него, ничего не говоря. Дон Рафель состроил для внимательно глядевшего на него Ипполита некое подобие уверенной улыбки, хотя и дрожал как осиновый лист. В двух шагах от двери комнаты для шитья Сетубал де лос Шантажос в Восемьсот Тысяч Реалос наблюдал за ним с выражением крайней любезности. Он принес свои извинения:

– Меня провели прямо сюда, дон Рафель… Я не имел удовольствия знать…

– Ваша честь!.. – взмолился Ипполит.

– Не важно, не важно, – прервал его дон Рафель, стряхивая с себя обрезки ткани и нитки. – Следуйте за мной, дон Херонимо.

В одной рубашке, он провел его в кабинет, трепеща от ярости и испуга одновременно, если только такое возможно. В том, что он трепетал, однако, сомнения не было. Он захлопнул дверь и повернулся к полицейскому, не приглашая его присесть:

– Что вам нужно? Позвольте узнать?

– Все сразу. И немедленно.

– Не понимаю.

– Восемьсот тысяч реалов. Или ваш дом и ваше состояние.

– Разбойник! Вы разбойник!

– На вашем месте я не стал бы никого ни в чем обвинять, ваша честь.

– Вы меня убиваете. Вы убийца.

– Отнюдь. Вы можете уехать за границу и начать новую жизнь…

– У меня нет столько денег, сколько вы просите. Я дам вам сто тысяч реалов и буду вам вечно благодарен.

– В гробу я видал вашу благодарность, ваша честь. Я хочу получить все и сразу.

– Сто пятьдесят тысяч.

– Восемьсот тысяч реалов, деньгами или недвижимостью. И если это все, что у вас есть, то, значит, все, что у вас есть. А если вам придется отдать мне ваш дворец со всей прислугой, да будет так. Ни сантимом меньше, дон Рафель. И сделку мы произведем в присутствии человека, пользующегося моим полным доверием, он и произведет оценку всего имущества, которое вы передадите мне в собственность. – Дон Херонимо развел руками с видом человека, действующего по чистой совести. – Раз я сказал восемьсот тысяч, то восемьсот тысяч, большего мне не нужно.

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать.

– Хорошо. Тогда сегодня же я напишу на вас донос с обвинением в преднамеренном убийстве, сокрытии трупа, захоронении, противоречащем предписаниям закона, злоупотреблении служебным положением, сокрытии улик и воспрепятствовании осуществлению правосудия. А может быть, и не только в этом.

– Вы не найдете никакого трупа! Его там уже нет.

– Неправда. Мои люди уже давно за вами следят… – Дон Херонимо улыбнулся. – А если дело дойдет до суда, то, вероятно, будет очень весело поглядеть, чем вы объясните всему свету свое пристрастие к дамам, нарисованным в чем мать родила и трогающим себя за задницу… Представляете, какие пересуды пойдут во всех кругах? – Он от души расхохотался и огляделся вокруг, как будто искал, нет ли каких-нибудь печенюшек, чтобы перекусить.

Дон Рафель покраснел, глубоко уязвленный. У него создавалось ужасное впечатление, что вся его жизнь, вплоть до самых интимных подробностей, сделалась открытым и явным достоянием всего города. В сердце у него кольнуло, и он возжелал умереть на глазах у португальского черта. Или у черта из Эстремадуры. Но судьба лишила его этого удовольствия, и он по-прежнему дышал, стоя перед доном Херонимо, внимательно наблюдавшим за тем, как он реагирует.

– Да я на вас сейчас же донесу!

Первого же взрыва хохота было достаточно, чтобы остановить дона Рафеля. Он знал, что, как бы ни поступил, именно он и останется в проигрыше. Если бы ему угрожал донос, шантаж и ненависть со стороны другого человека, он мог бы нажать на кой-какие клавиши, задеть чувствительные ноты. Но перед ним стоял хозяин клавиш, и клавесина, и концертного зала. А у входа на улице его поджидали Террадельес, нотариус Тутусаус, дон Пере и юнец-лейтенант. А может, и не только они?

– Пусть меня осудят, пусть меня приговорят… Пусть меня унижают… Но вы не получите ни реала.

– Я вам не верю. Ваше доброе имя важнее всего на свете. Или я не прав?

Дон Рафель вытер платком потную лысину. Ответа не требовалось. Эстремадурец улыбнулся и присел к столу, не спрашивая позволения.

– Я пришел за деньгами, ваша честь. Я хочу начать год и век богатым человеком.

На какое-то мгновение дона Рафеля охватило искушение схватить любой увесистый предмет и размозжить голову этой крысе из сточной канавы, которая сама на это напрашивалась, усевшись к нему почти спиной. Но он не посмел; он слишком быстро просчитал, какие проблемы может создать для него эта новая смерть. Клумб вскоре начнет не хватать. К своему глубочайшему унижению, он залился слезами. Дон Херонимо терпеливо дождался окончания ливня.

– Дайте мне еще пять дней. Вы получите максимальное количество денег, которое я смогу собрать, клянусь вам.

– Я не требую максимального количества, дон Рафель. Я требую полную сумму.

– Полную сумму… Я принесу вам полную сумму. Они у меня не здесь. Мне нужно будет их доставить сюда и подписать долговые обязательства и чеки.

– Делайте все необходимое. Но вам должно быть предельно ясно, что глаз я с вас не спускаю.

«А может, преклонить колени и молить о пощаде? А может, пообещать ему безграничную власть и связи при королевском дворе? А может…» Дон Рафель взглянул в ледяные глаза полицейского и оставил безрассудные мысли.

– А… кто сказал, что вы не будете и дальше вымогать у меня деньги?

– Если вы дадите мне то, чего я требую, я никогда вас больше не побеспокою.

– Как я могу в этом удостовериться?

– Даю вам честное благородное слово.

– Ну-ну.

На самом деле все уже было сказано. Разумеется, он не будет и дальше вымогать у него деньги, потому что по пустому месту хоть обухом бей. И оба они знали, кто взял верх в этом поединке.

Дон Херонимо любезно согласился предоставить своей жертве еще сорок восемь часов, и они договорились встретиться в четыре часа пополудни послезавтра, первого января нового года нового века новой сетубаловской эры. После новогоднего молебна, после праздничного новогоднего шествия. Если дон Пере еще не стер его с лица земли своей немилостью. И дон Рафель вернулся, с болью в сердце и с болью в желудке, в примерочную, в которой теперь уже донья Марианна выражала свое одобрение по поводу юбки к новому платью. Она увидела входящего мужа в зеркале:

– Куда ты запропастился? Ты видел, какая юбка? Это для праздника, понимаешь? А в Кафедральный собор я надену вот это… Смотри, какая прелесть…

Дела в мире могли идти как угодно. Сколько бы ни придумывали новогодних молебнов, сколько бы ни сочиняли райской музыки, спасти его никто не мог. Никто не мог протянуть дону Рафелю руку помощи, ведь он не мог сказать ни донье Марианне, ни Ипполиту, ни д'Алосу, да никому другому: «Послушай, так получилось, что как-то раз я взял да и убил свою любовницу»; такого он сказать не мог, и в этом заключалась сила Сетубала и всех остальных. И весь позор его самых интимных переживаний может стать достоянием всего города. Гайетана, ей тоже все стало бы известно, о Боже ты мой! Она бы узнала, что под личиной доктора хирургических наук он подпитывал болезненное и губительное любопытство развратника портретами скандального характера: это было для дона Рафеля невыносимее всего. «Она, прекраснейшая, ангельская распутница, которой смешна моя любовь… она бы тоже узнала». И это было страшней негасимого пламени ада.

– Нет, Рафель, ну что ты! Вот этот кафтан. Удивляюсь, где твои мысли витают! Ты знаешь, что донья Кандида не сможет прийти? Она слегла в ужасной лихорадке, можешь себе представить?

Дон Рафель надел тот кафтан, который нужно, с видом барана, идущего на убой, и подошел к зеркалу, чтобы им занялся портной. Вот-вот все будет потеряно, а он тут платье примеряет! Он попытался не смотреть в зеркало.

– Вам все по вкусу, ваша честь?

– Да, да. Превосходно, Далмау.

– Но как же… – поспешила на помощь супругу донья Марианна из противоположного конца зала. – Как же ты решил, что все отлично, если здесь складка…

– Это еще только наметано, сеньора! – обиженно воскликнул мастер Далмау.

Дону Рафелю эти разногласия пришлись кстати, чтобы развеяться, пока перед зеркалом его пытались обрядить в роскошный саван, сшитый для праздника, который станет последним как для него самого, так и для его супруги, потому что им скоро придется жить в полнейшей нищете. Он посмотрел в затылок мастеру Далмау, и у него еще хватило духу украдкой улыбнуться при мысли, что этот человек даже и не подозревает, что за работу ему никто не заплатит.

– Мы будем работать всю ночь, сеньора, – отвечал портной на вопрос доньи Марианны. – Но завтра, с утра пораньше, все будет сюда доставлено. В полной готовности.

Дон Рафель позволил снять с себя жюстокор и пересел на стул, чтобы приступить к примерке туфель с мастером Вентурой. Под удовлетворенным и выжидающим взглядом башмачника необходимо было выбрать одну из семи пар туфель, а он все думал, что было бы, если бы не произошло то, что произошло с Эльвирой, если бы он даже не был с ней знаком, если бы любовного гнездышка никогда не было… Мастер Вентура прервал его размышления, протягивая ему пару туфель с увесистой пряжкой:

– Не пойдете же вы босиком, ваша честь. У меня других фасонов не осталось, ваша честь. Не угодно ли вам поглядеть еще раз? Других я вам пошить до завтрашнего дня уже не успею.

Дон Рафель едва не сказал ему, да какая разница, Вентура, будь моя воля, я вообще бы не ходил ни на какие праздники. Но присутствие доньи Марианны заставило его отказаться от публичного признания своего поражения.

Поужинать дону Рафелю Массо не удалось, как не удалось ему и отвертеться от последних новостей, нескончаемым потоком лившихся из уст воодушевленной доньи Марианны, которая уже заметила, что с супругом творится что-то неладное, но решила не уточнять, что именно, пока не пройдут праздники, чтобы он ей их не испортил. Она еще не решила, что приводило ее в больший восторг: то ли, что на новогоднем молебне они будут сидеть в креслах («Впервые, и давно пора бы! Колоссальная победа над правлением братства Святой Крови!»), или же праздник во дворце маркиза, или примерка двух платьев, или даже новогоднее шествие. Только что донье Марианне пришло в голову, что ей хотелось бы пойти на рынок, располагавшийся в квартале Борн, и купить красивую вазочку: «Ты ведь сходишь со мной, правда?»

«Я ей что ж, кошелек ходячий?» – подумал дон Рафель, вставая из-за стола под предлогом того, что неважно себя чувствует, не вдаваясь в особые детали и избегая дальнейших разговоров, и вышел из столовой в сад. Было холодно, и он надел пальто. В эти минуты не только перестал лить дождь, но даже и видны были отдельные клочки безоблачного неба, как будто наконец вернулась благодатная погода после пятидесяти бесконечных дней сплошного ливня. Машинально дон Рафель поглядел вверх. Казалось, что Орион, охотник, наполовину скрытый за грядой слоисто-кучевых облаков, пытался схорониться от людских глаз, как будто он натворил что-то неладное. Дону Рафелю было не до символов и аллегорий: ему было элементарно страшно, очень страшно, потому что сейчас настала его очередь делать ход в этой смертельной шахматной партии, в которую он ввязался против своей воли. Он ходил черными. Черные ходят и проигрывают. И с другой стороны шахматной доски неясные тени сопровождали дона Херонимо Мануэля Каскаля де лос Росалес-и-Кортеса де Сетубала, улыбка которого говорила, что дону Рафелю поставлен шах и мат.

Тридцать тысяч раз все передумав, он возвращался к тому же, с чего начинал: «Я в лапах у португальца. Эстремадурца. Что бы я ни делал, он меня погубит. А если примириться с этим и отдать суперинтенданту все свое состояние…» Конечно, он мог не согласиться на это вымогательство, но тогда ему пришлось бы столкнуться с тем, что через час вся Барселона уже будет знать, что он убийца; но у него появится право доказать свою невиновность, объяснить, что никакой он не убийца, «ведь он же не нарочно»… Да куда там. К тому же Сетубалу была известна история с гравюрами, и суперинтендант знал, где спрятан труп. Все пропало. Но самое ужасное заключалось в том, что, если он и выполнит требования шефа полиции и отдаст ему все, что у него есть, включая этот дом, не пройдет и пяти минут, как люди начнут задаваться вопросом, в чем причина разорения его чести. Все пропало, а Сетубал разбогатеет на его костях… Где же выход? А если попытаться дать отпор Сетубалу и Террадельесу?

Дон Рафель подошел к проклятой клумбе. «Смотри-ка, а Роман-то уже и примулы посадил», – подумал он. Он поглядел на этот клочок земли без отвращения, которое поначалу наполняло его… как будто ему хватило нескольких часов, чтобы привыкнуть к этой жути. Как будто не было ничего особенного в том, что любовница похоронена у него в саду, в девяти пядях земли от цветущих примул. Страшно. Ему было страшно. Он был охвачен ужасом. Паникой, жутью, смятением, холодом в венах и в сердце… Потому что все то, чего он больше всего в жизни боялся, вот-вот должно было с ним произойти. Но еще ему было страшно потому, что в отчаянном положении человеку свойственно переступать известные пределы, и дон Рафель, сам того не желая, начал задумываться еще и о загробной жизни. Несмотря на то что хождение в церковь никогда не пробуждало в нем особого энтузиазма, общественное мнение по этому вопросу не позволяло ему допустить никакой другой логической возможности, что влекло за собой принятие учения Святой, Соборной и Апостольской Католической церкви-матушки, а именно: рая, ада, греха, дьявола и геенны огненной. Как бы ему хотелось ни во что не верить, как утверждал, что ни во что не верит, Жасинт Далмасес! В глубине души дон Рафель знал, что под конец жизни ему придется платить по счетам. И ад, хотя до него было еще далеко и был он понятием расплывчатым и не лучшим образом доказанным, его страшил. И не только ад, но и другие вещи: как, например, смысл вечности. Эту мысль порождала очевидная всем истина, что жизнь нам дается только раз. И что же тогда происходит, если мы ее испортили по ошибке? Нужно жить дальше. А если ошибка чудовищна, то, возможно, с нами навсегда останется зловещее сознание того, что мы ошиблись безвозвратно. Дон Рафель считал, что в жизни человеческой всегда была эта неясная идея вечности, которая неизменно связывалась с мыслью о грехе. С точки зрения дона Рафеля, сознание греха берет начало в противопоставлении между эталоном идеальной жизни, который человек для себя построил, и действительностью. И если в ходе этой очной ставки человек видит погрешности, ошибки… совесть дает ему знать, что он поступил неправильно. Поэтому люди всегда верили в грех, но виды греха с течением времени менялись. Они зависят от эталона идеальной жизни, сформировавшегося в каждую конкретную эпоху. Наказание и ад, и это действительно было ему ясно, основаны на том же сознании. До чего же беззаботно живут кошки! Из всего этого дон Рафель делал вывод, что полное покаяние невозможно, за исключением тех случаев, когда человек, против которого ты согрешил, сам тебя прощает. Как же она могла его простить, «бедняжечка моя, Эльвира, ведь я же не нарочно»? Чувству вины предстоит остаться с ним навсегда… А навсегда – это значит навечно. Ад состоит из Эльвир и Андреу Перрамонов, или как его там звали, этого злосчастного паршивца. Или он даже может состоять из тех дюжин подсудимых, которые благодаря верховному судье закончили свои дни с петлей на шее… «Ну-ну, постойте-ка! Все, что касается служения на ниве правосудия, не имеет с этим ничего общего, понятно? Еще не хватало… Грех, то есть настоящий грех, – это разве что „Эльвира, и я не нарочно“, так и запишите». А плотские грехи? Их сколько совершил? Все, сколько есть. А кражи? Дело известное, у него рыльце в пушку. Дона Рафеля начинали мучить угрызения совести, смотри-ка; а ведь его поступки никогда не мешали ему спокойно спать, за исключением случая с бедняжечкой Эльвирой. Однако, да, да: его мучили угрызения совести. За несколько часов до того, как все потерять, включая, по всей вероятности, честь и доброе имя, он тратил время на то, чтобы думать о своей вине. Скорее всего, потому, что ничего не мог сделать, чтобы предотвратить развитие событий. От полного бессилия. «Орион, как же тебе спокойно там, наверху, возвышаться над холодом ночи. Ах, быть бы мне звездой».

5

День святого Сильвестра[234]. Невзирая на беззастенчивое изобилие дождя, город проснулся в праздничном настроении. Был вторник, такой же, как и все, но речь шла о последнем вторнике года и века, и в воздухе парило сознание исключительного момента. Колокола, из-за дождя звучавшие глуше, пытались перезвонить друг друга в суматохе улиц, которые, даже промокнув до нитки, не хотели быть по-прежнему пустынными. Иные кляли небо за то, что оно не послало им более залитый солнцем, тихий и сухой конец года и века, не обременяя их неудобствами луж, холода и особенно грязи, которая за осень и начало зимы развелась такая, что барселонцы засели в ней почти по самую макушку. День святого Сильвестра. День Носатого человека[235].

Адвокат Террадельес был из тех людей, которые имеют обыкновение не пренебрегать никакой информацией, связанной с делами, которые он вел, какое бы отдаленное отношение она к ним ни имела. Он давно уже смекнул, что жизнь соткана из взаимодействий и перепутий и что достаточно выяснить значение этих линий, которые всем остальным смертным казались чисто анекдотическими совпадениями, чтобы прослыть умным человеком. Поэтому он уделил время юному Сортсу, который уже с раннего утра ждал у него в бюро, и поэтому же решил, что нотариус Тутусаус должен присутствовать при их беседе. Он дал Сортсу выговориться: пусть изольет свою душу, пускай повторяет хоть тысячу раз, что совершенно уверен в невиновности Андреу, потому что тот был не способен причинить боль кому бы то ни было, и так далее. Он даже притворился, что почти согласился взять в свои руки пересмотр дела. С единственной целью, чтобы у его посетителя развязался язык, на случай если в том, что он скажет, найдется какая-нибудь зацепка, которая поможет очернить Массо. Вот почему Сортсу-младшему никто не мешал, сколько он пожелает, распространяться на тему «последней ночи»: «Я его видел, я с ним был в час преступления; я отдал ему конверт в три часа ночи; когда он ушел от мадам де Флор, та была еще жива, я видел ее на постоялом дворе, вы понимаете, сеньор Террадельес? А когда я отдал ему конверт… А конверт был как раз вам адресован…»

– Какой еще конверт? – навострили уши нотариус и адвокат.

– Да так… По просьбе виконта Рокабруны. Там…

Тут все встало на место. И Нандо пришел в отчаяние. Все до такой степени встало на место, что теперь они понимали, почему Массо так интересовало стереть этого злополучного Андреу с лица земли. И Нандо пришел в еще большее отчаяние. И поскольку не было больше нужды ходить вокруг да около, поскольку стало предельно ясно, что интересы всех троих мужчин, собравшихся в этом кабинете, самым удовлетворительным образом совпадали, дон Антони Террадельес несколько напыщенно объявил, что берется за это дело, что согласен копаться в грязи до тех пор, пока не добьется пересмотра решения суда и нового расследования, и что он уверен: «Дело это мы выиграем, любезный Сортс, и восстановим добрую память вашего покойного друга».

Но Нандо Сортс, дойдя до этой точки, уже не особенно заботился о доброй памяти друга. Им овладело и укоренилось в глубине его души полное отчаяние. То же отчаяние пережила и Тереза, когда узнала, что медальон любви отправил Андреу на виселицу. Жизнь бывает бессердечна: Тереза и Нандо, те двое, кто любил Андреу, стали причиной его смерти. И Андреу умер в одиночестве, пока он развлекался с il bravo capitano Lupo[236].

– Великолепно выглядим, не правда ли?

Донья Марианна гордо любовалась своим отражением в платье для новогоднего молебна и заодно поглядывала на мужа, который с грустью смотрелся в то же самое зеркало.

– Такое ощущение, что тебя ведут на убой, Рафель. Что с тобой такое, хотелось бы знать?

«Ты понимаешь, я убийца, а бессовестные люди скоро из меня высосут всю кровь. Эта дрянь дон Херонимо хочет разорить меня в обмен на молчание; в обмен на то, что он никому не скажет, что это я убил Эльвирушку мою любимую, а также в обмен на то, что никому не скажет, что я – любитель неприличных рисунков с изображением доньи Гайетаны. А сегодня в полдень ко мне явился адвокат Террадельес и сообщил, что я могу быть уверен: честное имя мое уже потеряно, что он подает прошение о пересмотре дела мадам де Флор и раскроет всему свету мое преступление, которое таковым не являлось, а произошло в целях самозащиты. „И нелегко мне будет, – сказал Террадельес, – остановить юного лейтенанта Сортса, который хочет вас убить собственноручно и тем самым сэкономить силы палачу“. Это если еще они не отправятся к дону Пере с настоятельной просьбой с позором сместить меня с должности. Ты понимаешь, через день-два я стану посмешищем всей Барселоны. И ты вместе со мной, Марианна. Мы со стыда сгорим, ведь люди будут толковать обо мне, смеясь себе под нос, и говорить: „Кто бы мог подумать, что за проходимец, а ведь так я и знал, что-то с ним было неладно; картинки неприличные, убийство. А ведь был-то он судья“. А я не хочу, чтобы так говорили, Марианна, потому что не могу позволить, чтобы надо мной потешались. Ни за что. Вот что со мной такое. И что со всем этим делать, я не знаю. Такие дела, Марианна».

Но вместо того чтобы все это ей сказать, дон Рафель продолжал глядеться в зеркало с грустным видом, как будто хотел поменяться местами со своим отражением. «Уверен, что там, в зазеркалье, нет столько ненависти и интриг. Вне всякого сомнения, Марианна. А тебя я туда не возьму, я хочу там остаться один: наедине со звездами и туманностями, не просящими ничего взамен».

– Ты не заболел, Рафель? Вот было бы некстати тебе сейчас что-нибудь подхватить, как раз перед новогодним молебном и праздником у маркиза.

«Ты и не представляешь, Марианна, как мне больно. Здоровье у меня в порядке, а вот душа болит. Я на пороге такого ужасного ада, который никогда и вообразить не мог. Скоро я стану предметом пересудов во всех домах города. Скоро я испытаю худшее и самое невыносимое унижение».

– Может, хочешь прилечь? – разочарованно спросила донья Марианна. – У тебя жар?

– Нет. Пойдем на новогодний молебен. – Дон Рафель поглядел на карманные часы. – Уже пора, мы должны быть там до прибытия губернатора.

– Это один из прекраснейших гимнов католического богослужения[237]: проникновенные, но простые слова, возвышенные понятия, апогей чувства. Это пламенная поэзия, божественный дифирамб, вдохновенно возносящийся к Небесам. «Aeterna fas cum sanctis tius in gloria numerari»[238]. Он прославляет тройственность и единство Божие.

– Благочестивый отголосок иерусалимского богослужения.

– Бесспорно, патер Касканте. – И его светлость епископ Диес Вальдес продолжал проповедовать на литургические темы официальным лицам, во главе с губернатором собравшимся в ризнице, дабы откушать пирожных с бокальчиком сладкого вина, чтобы скоротать время в ожидании крестного хода. – «Te Deum» есть восхваление вочеловечившемуся Слову, напоминание о кульминационных моментах Его земной жизни и не терпящее отлагательств воззвание.

Монсеньор продолжал свою речь, уставившись в потолок ризницы, вероятно воображая, что ему внимает собрание именитых теологов. Каноник Пужалс, не говоря ни слова, наблюдал за происходящим на почтительном расстоянии.

– В этом гимне представлены все разумные существа (ангелы, святые и Церковь в полном составе), падшие ниц перед Святой Троицей и поющие ей хвалу, исповедуясь Отцу, Сыну и Святому Духу. Он также содержит, содержит…

– Многочисленные аллюзии? – пришел на подмогу епископу каноник Касканте.

– Бесспорно, патер, бесспорно. Содержит многочисленные аллюзии на присутствие Христа во всех Его ипостасях: Царь Славы, Вечное Слово, ставшее плотью, Искупитель, Триумфатор и Верховный Судья. Это также не терпящее отлагательств воззвание к Спасителю с просьбой принять нас в вечную славу Небес со всеми святыми, и «in gloria numerari»[239] как раз об этом… Все это, господа, содержится в сем благодарственном песнопении…

Монсеньор Диес Вальдес перевел дыхание и отхлебнул винца. Воспользовавшись его молчанием, официальные лица несколько оживились. Патер Касканте искоса поглядел на каноника Пужалса, пытаясь дать ему понять, чтобы тот помог прервать достопочтенного епископа, который, судя по его мимике, как раз собирался указать крайне заинтересованным этим вопросом официальным лицам на сходства и различия между гимнами «Te Deum» и «Gloria in excelsis Deo»…[240] Но каноник Пужалс не уловил мольбы о помощи, сквозившей во взгляде его коллеги, будучи занят мыслями о том, что «Te Deum», по сути своей, с соблаговоления его светлости, – это просто-напросто организационная неразбериха.

– И если позволите… – произнес епископ, вытирая губы после того, как глотнул вина, – я могу раз и навсегда разъяснить вам все различия… Нет, сходства и различия между этими двумя изумительными славословиями: «Te Deum» и «Gloria in excelsis Deo»…

Каноник Касканте обреченно вздохнул, а патер Пужалс незаметно вышел из ризницы.

Новогодний благодарственный молебен прошел с достаточным успехом, без помех организационного характера, несмотря на то что в последний момент к числу официальных лиц, для которых были предназначены кресла, присоединился еще и португальский посол, которому по дороге в Мадрид пришла в голову блестящая идея насолить канонику Пужалсу.

В то время как все сливки барселонского общества воздавали Господу хвалу и благодарение за наступление нового века (проникновенными словами прославляя тройственность и единство Божие), дон Рафель Массо делал над собой титанические усилия, не для того, чтобы сосредоточиться, а для того, чтобы не показать виду врагам, что разваливается на мелкие кусочки: пускай они видят, что он неколебим, пускай страшатся возможной контратаки со стороны своей жертвы; пускай проникнутся ужасом, который заставит их передумать и отказаться от мысли его преследовать… Эти усилия настолько превышали его человеческие возможности, что времени для того, чтобы прислушаться к хвалам Всемогущему Богу, Всеблагому и Всепрощающему, у него не осталось. А донья Марианна, пребывая на седьмом небе, парила в облаках от счастья и краем глаза наблюдала, приковано ли внимание доньи Розалии и доньи Агнес, сидящих за ней на скамье, к великолепию ее кресла.

Успех новогоднего молебна был очевиден, несмотря на негодование конгрегации сестер Святого Августина по причине предпочтения, оказанного монахиням ордена Святой Клары[241]; вопреки ропоту капуцинов, которых совершенно затмили францисканцы, и невзирая на возмущение братства Обездоленных, глядевших, не будучи в силах что-либо изменить, на то, как выскочки из братства Крови начинают играть решающую роль, а с чего бы это, и пары десятков важных персон, которые, не будучи сочтены достаточно официальными лицами, на протяжении всей службы промучились вопросом, почему дону Рафелю досталось кресло, а им, гораздо более достойным, не досталось.

Это был вполне успешный новогодний молебен: облачения сияли безупречной белизной; безукоризненным было и качество ладана, который пришлось поспешно принести из церкви с пласа дель Пи, поскольку главный ризничий забыл им обзавестись. Достойный орган, приличный хор. Откровенно говоря, для каноника Пужалса это был предел мечтаний. И когда довольные и горделивые официальные лица направились к выходу, он облегченно вздохнул, понимая, что, если прямо сейчас Кафедральный собор не поглотит геенна огненная, беспокоиться ему больше не о чем. Мимоходом он обратил внимание на странное выражение лица дона Рафеля Массо; тот выглядел так, как будто это ему пришлось заниматься организацией этого великолепного литургического акта.

Когда они вышли на площадь перед Кафедральным собором, на пропитанный дождем свежий воздух, донья Марианна внезапно почувствовала некое разочарование, наступающее при завершении долгожданного события. «И все? И больше ничего?» – думала она. Но тут же сама себе возражала, клянясь, что день этот имел для ее жизни крайне важное значение. А вечер еще даже не наступил, и самое лакомое блюдо – праздник в доме маркиза – было еще впереди.

Огни и краски; суматоха. Приветствия, улыбки, поцелуи, переходившие за грань обычной вежливости, воспламененные желанием взгляды, завуалированные галантными жестами. Лакеи, стоявшие как вкопанные именно там, где могут понадобиться. Свечи, свечи, множество свечей. Запах воска и разговоры о том, что некая юная девица из семейства Фойша (из тех Фойшей, что живут на улице Аржентерия), восхитившая гостей вдохновенным исполнением музыкальных пьес на фортепьяно маркиза де Досриуса, возможно, сделает профессиональную концертную карьеру. Дон Рафель, пытавшийся скрыть смятение своих чувств за притворной улыбкой, открещивался, как умел, от необходимости выражать свое мнение по поводу сеньориты Фойши, невзирая на настоятельные просьбы доктора Жасинта Далмасеса и виконта Рокабруны, на которых, по всей видимости, дар юной пианистки произвел наиболее сильное впечатление.

Дон Рафель сделал вид, что занят выбором закусок, чтобы ему не пришлось здороваться с бароном де Черта, стоявшим поблизости. Отойдя от него подальше, его честь с канапе в руке проследовал в другой зал. В кружке дам (сеньора де Картелья, сеньора де Сентменат и несколько незнакомок), судачивших о том, что происходит в городе, наступило гробовое молчание, как только он вошел. Судья смущенно отвесил поклон, не останавливаясь и не переставая притворно улыбаться. Он съел бутерброд и тут у двери на другом конце зала увидел ее. Избежать встречи было невозможно, и сеньор Массо попытался набраться мужества.

– Донья Гайетана… – произнес он и слегка поклонился.

– Дон Рафель…

Разумеется, столь унизивший его хохот баронессы все еще звучал в ушах дона Рафеля. Теперь же о нем, без всякого сомнения, думала и очаровательная Плеяда. Бедняга не знал, как выкрутиться из этого положения. Он попытался сделать вид, что ничего не происходит, и улыбнулся еще шире.

– Праздник получился весьма удачный.

– О да, дон Рафель. Весьма удачный.

И баронесса отступила на шаг назад, чтобы дать ему пройти. И чуть хохотнула, чтобы напомнить ему о том, как унизила его тогда своим смехом. Дон Рафель покраснел до корней своих редких волос, желая в этот миг задушить ее. Было ясно, что звезда его телескопа, она же свет его очей, над ним глумится, желая доставить ему новое унижение. В прежние времена дон Рафель ей бы этого не спустил. Однако теперь у него не оставалось иного выхода, кроме как делать вид, что он ничего не заметил, и потому он перешагнул через порог этой комнаты, как будто ему было крайне необходимо конкретно куда-то попасть.

Из большого зала раздались аплодисменты. Их звук заинтересовал донью Гайетану, и она устремилась туда, как муха на мед, тут же забыв о доне Рафеле и об адских муках, раздиравших его душу. Заслышав аплодисменты, дамы, сплетничавшие неподалеку, тоже поднялись со своих мест. Увидев, что зал, в котором он находился, опустел, дон Рафель сел в кресло. Ему хотелось несколько минут подумать, чтобы навести хоть какой-то порядок в царившей у него внутри неразберихе. При условии, что это возможно. При условии, что существует выход из создавшегося положения. Если играть умеючи, с пересмотром дела мадам де Флор можно разобраться. Впрочем, ему было известно, что адвокат Террадельес слишком тертый калач, чтобы сидеть сложа руки, когда дела идут не так, как ему хочется. Однако важно было найти способ выиграть время. А тут еще и дон Херонимо. До окончания срока, данного ему этим флибустьером, оставалось всего несколько часов. Если бы у дона Рафеля сложились добрые отношения с губернатором… может быть, ему и удалось бы его остановить. Но как же губернатор? А может, все же попытаться переговорить с доном Пере?

Он был настолько погружен в эти размышления, что вскочил от испуга, когда увидел, что ему кто-то улыбается. Дон Херонимо Мануэль Каскаль де лос Росалес-и-Кортес де Сетубал с улыбкой расселся прямо перед ним.

– Дон Рафель… – заявил он. – Хотелось бы вам напомнить, что у нас с вами имеются общие интересы. – (Верховный судья презрительно покосился на суперинтенданта и ничего не ответил.) – И что срок истекает завтра во второй половине дня. Вы уже заняты порученными вам финансовыми операциями?

Дон Рафель по-прежнему не произносил ни звука. Будучи в положении загнанного зверя, скалить зубы было бы смешно. Однако оставалась возможность полебезить.

– Я… я всю жизнь был бы вам благодарен за проявление великодушия.

– Об этом и речи быть не может, – отрезал полицмейстер. – Вам ясно сказано, я хочу получить все и сразу.

Дон Херонимо встал и вежливо раскланялся, чтобы не оставлять сомнений в том, что пощады не будет. Дон Рафель не стал утруждаться тем, чтобы демонстрировать приличные манеры, и так и остался сидеть, как будто присутствие этой пиявки было ему безразлично.

Ровно в одиннадцать начинался бал. Скромный, но в достаточной степени шумный оркестр уже расположился в одном из углов большого зала. Кучка дам, среди которых была и донья Марианна, уселись в противоположном от оркестра углу с тем, чтобы продолжать разговор в минимально приемлемых условиях. Понемногу, словно манимые неодолимым притяжением, все люди, разошедшиеся по семи или восьми залам дворца, открытым для гостей, начали собираться в большом зале, потому что никто не хотел пропустить этот бал, который должен был им запомниться надолго. За исключением дона Рафеля, который все сидел в том же кресле, где к нему подступил с ножом к горлу дон Херонимо. Дона Рафеля словно охватила какая-то беспомощность, вызванная тем, что перед ним, без всякого сомнения, роковым образом захлопывались все двери. Все до единой.

Но так уж было предначертано, что в тот вечер никто не собирался проявлять ни малейшего участия к его горю. Пытаясь укрыться от грохочущего оркестра, заводившего первые такты в большом зале, дон Рафель направился вглубь дворца в поисках уединения. Не успев войти в очень уютную и тускло освещенную гостиную, он лицом к лицу столкнулся с доном Антони Террадельесом. Его сопровождал молчаливый и угрюмый нотариус, с которым дон Рафель уже имел удовольствие познакомиться, и юный музыкант-лейтенант, который был также вхож к губернатору. И словно они уже давно его поджидали, Террадельес немедленно выкатил вперед всю артиллерию:

– Нам известно, почему вы велели казнить Андреу Перрамона.

– Я никого не велел казнить, – парировал он. – Ему просто-напросто был вынесен приговор. А губернатор отклонил прошение о помиловании.

– Я знаю, почему вы велели его казнить. – Доводы дона Рафеля не произвели на адвоката ни малейшего впечатления. – И уверяю вас, мы наделаем много шума.

– Это что же, угроза? – Дон Рафель еле нашел в себе силы улыбнуться. – Но ведь мне скрывать нечего, к тому же я в любой момент готов выслушать, чего вы хотите от меня добиться, чтобы уже перестать меня преследовать.

Не давая времени нотариусу, с готовностью поднявшему голову, вступить в переговоры, Террадельес сухо отрубил:

– Мы в торги не вступаем, ваша честь.

Оба они ретировались, и дон Рафель, проглотив новое унижение, остался наедине с Нандо Сортсом, который до этого момента хранил молчание.

– А вам-то чего еще нужно? – нетерпеливо бросил дон Рафель. – Вы же знаете, что дело будет пересмотрено.

Сортс-младший подождал, пока адвокат с нотариусом не выйдут из гостиной, и тогда ринулся в атаку:

– Вы убийца. Вы виновны в смерти моего лучшего друга. Теперь у меня есть доказательства.

– Я же вам сказал, что… Послушайте, – нашелся дон Рафель, – я никому не обязан давать объяснения в отношении тех или иных своих решений, принятых в рамках суда.

– Отлично. Но вы еще не знаете, чего я от вас хочу.

– Не знаю и знать не желаю.

– Я хочу вашей смерти.

«Дело за малым стало», – подумал дон Рафель. Он был на дне колодца, так глубоко, что пасть еще ниже не представлялось возможным. Его даже развеселило дерзкое заявление этого юнца. Будь у него на душе немного поспокойней, он встретил бы его рукоплесканиями.

– Что ж, если вам заблагорассудилось меня убить, приступайте прямо сейчас, – хладнокровно ответствовал дон Рафель. – Но не обольщайтесь: вы тоже окончите свои дни на виселице.

– Сомневаюсь. Я вызываю вас на дуэль.

– Да ну? – В судье еще оставалась малая толика иронии.

– За вами выбор оружия.

Дон Рафель сделал вид, что раздумывает.

– Не стойте у меня на пути, молодой человек. В полночь меня ждет праздничный тост за наступление нового века.

– Я сказал, – не двинулся с места лейтенант, – что выбор оружия за вами.

– Не в моем обычае драться. А с наглецами и подавно.

Пощечина Сортса-младшего отозвалась, как хохот Гайетаны, в обклеенных обоями стенах миленькой гостиной. Дон Рафель побагровел от гнева и унижения. И тут ему не было дороги назад.

– Пистолеты, – сказал он в ответ. – И насмерть.

Время от времени человеком, даже самым рассудочным, овладевают приступы гнева; дон Рафель не являлся исключением. И потому он в конце концов согласился на смертельный поединок в шесть утра, по окончании банкета, на поле перед кладбищем Сарриа, вдали от любопытных взглядов, при двух секундантах с каждой стороны и враче. Невероятно. Не столько потому, что стреляться на дуэлях было противозаконно, сколько потому, что это считалось неприличным. Так что тот факт, что не кто-нибудь, а сам верховный судья позволил впутать себя в такую авантюру, не мог не вызвать удивления. Но ставки были уже сделаны, и дону Рафелю хотелось только одного: чтобы этот малолетний нахал исчез с глаз его долой, раз и навсегда.

Дон Рафель остался один в уютной гостиной, сотрясаясь от безудержного смеха. Более сильного даже, чем хохот доньи Гайетаны, поскольку поводом к нему было не презрение, а страх. Почтенный судья смеялся от страха, и его глаза заливались слезами. Куда ни повернись, кто-нибудь да был готов раздавить его как насекомое. Успокоившись, он утер глаза кружевным платочком. Тут на него накатил приступ тошноты. Бледнее воска, не в силах совладать с собственным организмом, он бросился в угол гостиной, и его вывернуло наизнанку. Вперемешку с кусочками плохо переваренных канапе на пол падали все его опасения и тревоги. Быть может, парочка-другая из них так и приклеилась к обоям этой миленькой гостиной, ставшей свидетельницей его последних унижений. Почувствовав некоторое облегчение, он сбежал из этой комнаты, где позволил стенам и стульям, и только им одним, догадаться о его слабости.

В большом зале дворца маркиза де Досриуса донья Марианна уже давно хватилась мужа. Никто не знал, куда он запропастился, и она была несколько удивлена: «Как-то все это странно, ума не приложу, чем он занят. А ведь он неважно себя чувствовал…» Увидев, что дон Рафель входит в гостиную, она тут же потеряла к нему всяческий интерес и продолжала рассуждать об идеале женского парика.

Миг наступления нового года и века неуловим. В его мимолетности заключалось отрицание его же существования, поскольку до двенадцати часов он был мечтой, а после первого удара часов в полночь – всего лишь воспоминанием. И все же, несмотря ни на что, именно по поводу этого исчезающего, этого эфемерного мгновения был устроен праздник во дворце маркиза и огромное количество банкетов по всей Барселоне.

По вышеупомянутой причине, по мере того как приближалось наступление этого момента, все заметнее становились нервные смешки и взволнованные взгляды. Внимание слуг было сосредоточено на раздаче бокалов белого вина, и они с нетерпением ждали, когда закончится исполняемая оркестром пьеса Сальери. (По мнению маркиза де Досриуса, который внимательно слушал музыку, сидя в инвалидном кресле, эти несчастные землекопы с инструментами в руках уже давным-давно покончили с Сальери, с музыкой и с жалкими остатками его терпения. Но нужно было соблюдать изящные манеры, а гостям сегодня было не до тонкостей.) Доиграв позорнейшее scherzo finale[242], способное заставить любого чуткого слушателя возненавидеть род человеческий, оркестр смолк. Дон Пере Каро подошел к маркизу. Понемногу, подобно тому как сглаживается поверхность озера, когда унимается ветер, разговоры утихли.

Его честь дон Рафель Массо появился в глубине зала с самым неустрашимым видом, на какой был способен. Почтенному судье было особенно любопытно, удастся ли ему выдержать напряжение этой церемонии в присутствии всех его врагов. Он не решился поглядеть в глаза его высокопревосходительству. Однако заметил, что у камина устроился дон Херонимо и не спускает с него глаз. А возле окна расположился дон Антони Террадельес со своим нотариусом, и оба пристально наблюдали за каждым его движением. Почти рядом с ними, слишком тесно, для спокойствия судьи, приблизившись к донье Гайетане, стоял малолетний придурок, вызвавший его на дуэль, и тоже пожирал его глазами… Нужно было улыбнуться. И дон Рафель улыбнулся. Вышло недурственно. Он взял свой бокал и обратился к маркизу и губернатору.

– Достопочтенный маркиз, ваше высокопревосходительство, – начал дон Рафель, – я чрезвычайно польщен оказанной мне честью провозгласить тост за наступление нового века в вашем присутствии.

Его слова расслышали все, но очень немногие заметили, что у него дрожит голос. Губернатор поднял бокал, к нему присоединился и маркиз. На несколько мгновений глаза всех присутствовавших на празднике сосредоточились на стрелке больших часов зала, и они в бездумном нетерпении потратили целую минуту жизни, завершавшую тысяча семьсот девяносто девятый год и, с некоторой долей вероятности, восемнадцатый век.

Но вот наступил этот миг – и тут же исчез невозвратно. И люди сдвинули бокалы, услышали и произнесли любезные пожелания, расчувствовались и заулыбались, чтобы забыть о том, в чем заключается смысл уходящего времени. А дон Рафель играл подобающую ему официальную роль. И из всех тех, кому не были известны его печали, один только маркиз де Досриус почувствовал, что под маской почетного гостя на дона Рафеля накатила черная полоса.

И потому, когда снова заиграла музыка, и настал черед Глюка быть мучимым недопонимавшими его музыкантами, и все пошли танцевать, никто, кроме прикованного к инвалидному креслу маркиза де Досриуса, не обратил внимания на то, что председатель Аудиенсии незаметно исчез из зала. Да, наверное, и из дома. Но маркиз ничего не сказал: ни словом никому не обмолвился, потому что был твердо уверен в том, что каждый должен жить своей жизнью так, как ему заблагорассудится. Laissez vivre[243].

6

Дон Рафель велел запрягать ровно в три. Он наказал Ипполиту предупредить кучера, чтобы тот к четырем утра уже позавтракал и был наготове. В эту ночь его честь не спал. Вдоволь нагулявшись по саду, поглядывая на распроклятую клумбу, то подходя к ней поближе, то отходя подальше, он в потемках поднялся к себе в кабинет. Просмотрел бумаги и написал коротенькую записку, чтобы сообщить донье Марианне, что ему пришлось срочно уехать в Сарриа, но что он вернется к обеду, и чтобы она не беспокоилась, он прекрасно помнит, что мастер Вентура должен принести ему пару туфель с неброской пряжкой; что он ни о чем не забыл, но у него возникла срочная необходимость переговорить с Миравильесом на темы, связанные с семейным капиталом. В конце концов записка вышла вовсе не такая уж короткая, поскольку он поддался искушению придать ей напыщенный стиль, пытаясь сказать нечто важное и торжественное: «Вот уже столько лет мы вместе, жаль, что детей мы так и не завели, и могли бы жить дружно, в мире и согласии, а ведь сейчас другого выхода уже не будет, после обеда сегодня спокойно обо всем переговорим…» – и закончил откровенно пугающими словами: «Не волнуйся, все в порядке». Он оставил записку на столе и вынул из дальнего ящика вельветовый футляр. Потом раскрыл его. Внутри друг против друга лежали два позолоченных пистолета с рукоятями из орехового дерева. И патроны, рассчитанные на шесть выстрелов. Это были настоящие пистолеты Бельвиста, работы лионских мастеров, воистину великолепные образцы оружейного дела, подарок бывшего губернатора, с которым у дона Рафеля сложились такие отношения, какие ему так никогда и не удалось наладить с доном Пере. Он закрыл футляр и положил его в сундучок.

С того момента, как он заперся в кабинете, охватившее его смятение понемногу сменилось неким подобием объективного интереса, как будто все то, что с ним происходило, не имело к нему никакого отношения. Ему было любопытно, каким образом он выпутается из этой передряги, как преодолеет возникшие препятствия. Всю свою жизнь дон Рафель провел, превозмогая преграды, которые нагромождали перед ним завистники. И выбираясь из ловушек. Он привык жить по законам джунглей и научился принимать их как неизбежность. Но сейчас у него накопилось слишком много забот, и отделаться от них одним движением было невозможно. Дон Рафель, погруженный в эти размышления, принялся ходить кругами по кабинету. Он бегло просмотрел корешки избранных томов и невольно съежился под высокомерным взглядом своего портрета. Этот портрет был написан задолго до Эльвиры, когда он еще не разучился улыбаться. Если бы можно было заново прожить часть жизни… Если бы можно было заснуть и, пробудившись, удостовериться, что все исчезло, как растворяются в воздухе сны… Так, с тоской в сердце, он и провел ночь. Было, должно быть, часа три, когда он вспомнил про рисунок. В свете недавних событий он совсем о нем позабыл. В самом запыленном уголке кабинета, рядом с никогда не читанным трактатом, лежал тот самый цилиндрический футляр. Дон Рафель вынул рисунок и расправил его на столе. Предательская, карикатурная, непристойная, мерзкая, непотребная, тупая, въедливая, распущенная, грязная, гадкая, подлая донья Гайетана лукаво улыбалась ему, с неслыханным бесстыдством выставляя напоказ свой передок.

– Похабная тварь, – промычал дон Рафель. И бесконечно возненавидел ее за то, что она унизила его до глубины души. Человек, загнанный в угол, становится агрессивным и отбрыкивается как может, даже если в его беспорядочных движениях нет никакого смысла, как в том, чтобы вгрызаться в обрывки тумана. – Мерзкая шлюха, – злобно сплюнул он, чтобы окончательно внести в дело полную ясность.

Он сорвался. Но то, что кто-то вдруг сорвался, подчас становилось основой величайших свершений в истории человечества, а ночь выдалась такая, что не перегнуть палку было невозможно. Дон Рафель, под покровом ночи спустился в сад с портретом доньи Гайетаны. При свете тусклой керосиновой лампы долго рылся в сарае, где хранился садово-хозяйственный инвентарь. Закончив со своей деятельностью в сарае, он направился к воротам сада и вышел на улицу. В такие часы он на улицу никогда не выходил. Разве что по молодости лет, когда они с ребятами по ночам дебоширили и выпивали. По его позвоночнику пробежала искра, вызванная чувством, что впереди запретное приключение, ах, жаль, что ему было не до смеха. В уже полной темноте он прошлепал по лужам до дворца де Черта. Выбор его пал на небольшую дверцу, которую никогда не открывали, несмотря на то что она выходила на улицу Ампле. С многочисленными предосторожностями, обмотав молоток тряпкой, чтобы не слышно было, как он колотит, его честь дон Рафель Массо, словно новый Лютер в Виттенберге, под покровом дождя и мрака из мести прибил единственный имевшийся у него тезис – непристойный портрет доньи Гайетаны Реном, баронессы де Черта, к дверям ее собственного дома, всем на посмешище и в качестве возмездия за невыносимое унижение. Шлюха Гайетана, обрывок тумана.

Тяжело дыша, пытаясь справиться с одышкой, дон Рафель провел остаток ночи, бродя быстрым шагом по саду, стараясь при этом не шуметь и остаться незамеченным. Он десять раз плевал на неведомую могилу Эльвиры: «Подстилка несчастная, до чего ты меня довела» – и тут же наклонялся, чтобы стереть плевок, и говорил ей: «Эльвира, бедняжечка моя, я не нарочно; но так тебе и надо, свинья ты эдакая. Эльвирушка, я нечаянно». Он ушел из сада только тогда, когда его выгнал оттуда непрестанный шум моросящего дождя. И до четырех часов утра, пока не настало время выезжать, просидел у себя в кабинете, тая, словно свечка, тусклым светом освещавшая его насквозь прогнившие мысли.

Первый день нового года и нового века. Торжество Пресвятой Богородицы[244] и завершение октавы Рождества[245]. Еще не рассвело, когда дон Рафель выехал из дому в карете, не взяв с собой ничего, кроме небольшого сундучка с документами. Дождь лил все сильнее, и кони, смирившись со своей участью, неторопливо продвигались вперед, поскольку при тусклом свете звезд необходимо было соблюдать осторожность. Стук копыт и поскрипывание экипажа звонким эхом отдавались от мокрых стен домов на улице Ампле. Из дворца маркиза де Досриуса доносился приглушенный шум бала. Донья Марианна, скорее всего, еще не хватилась его. Съежившись в глубине кареты, дон Рафель невидящими глазами смотрел на фасады домов. После бессонной ночи его знобило, а холод у него в душе жил уже много дней. Они выехали из Барселоны через Порталь де ль'Анжель, в направлении Сарриа, когда было еще темно и на дорогах никого не было.

Когда экипаж почтенного судьи проехал предместье Сан-Жерваси, оставив его позади, по левую руку, становилось уже светлее, но дождь не унимался, ему тоже хотелось присутствовать на празднике Торжества Богородицы в первый день предпоследнего века нашего тысячелетия. Как и любому человеку. Сквозь скрип кареты дону Рафелю послышался бой Антонии, доносившийся в этот неурочный час издалека, из Барселоны, с колокольни на пласа дель Пи.

Уже неподалеку от Сарриа дон Рафель приказал кучеру туда не въезжать, а повернуть на Эсплугес. Слуга пожал плечами: хозяин – барин. И повернул на Эсплугес. Поодаль, за завесой дождя, можно было разглядеть дома на окраине Сарриа. Кучер гнал коней той же мерной неторопливой рысью: «И так слишком быстро трюхают по такой-то грязи; когда-нибудь, не ровен час, увязнем в ней по уши».

Конские копыта еще четверть часа поцокали по дороге: карета продвигалась вперед сквозь дождь и слякоть, пока дон Рафель не приказал остановить ее возле монастыря Педральбес.

– Поезжай в Сарриа, только не пьянствуй, – сказал он, выходя из экипажа и протягивая кучеру несколько монет.

– Благодарствую, ваша честь. Во сколько прикажете за вами заехать?

– Перед обедом.

Грязь была непролазная. Дон Рафель подождал не двигаясь, пока громыхание его кареты, направлявшейся в Сарриа, не исчезло вдали. После этого он прошлепал по лужам до самого входа в здание монастыря. От холода и дождя все птицы, которых в этой местности весь год превеликое множество, попрятались в гнезда. Был слышен лишь звук усталых шагов дона Рафеля и веселое журчание дождевой воды, текущей по водостоку. Судья вдохнул полной грудью и на несколько мгновений представил себе, что он просто человек, как и все прочие, и в его прошлом не копаются никакие Сетубалы и адвокаты, и подумал: «Почему я не смог стать счастливым, ведь это же было так просто». Было холодно, и дона Рафеля знобило. Он остановился перед кельями, где обитало небольшое сообщество францисканских монахов. Он еще несколько мгновений поколебался, но холод заставил его перейти к делу. Он вошел в ворота, которые вели в небольшой монастырский крытый дворик. Тут, вдали от шумного водостока, было слышно только, как дождь тихонько стучит о сланцевую отделку колодца, расположенного в центре дворика. Дождь лил все сильнее, и дон Рафель почувствовал, как у него стало спокойно на душе, оттого что он стоял сейчас под крышей. Он машинально окинул взглядом садовые деревья и цветы, украшавшие дворик. На его вкус, они были слишком густо насажены. Но под дождем вся эта растительность выглядела фантастически роскошно.

Он не мог надышаться этим воздухом. Запах влажной земли всегда пробуждал в нем счастливые воспоминания. Судья закрыл глаза, чтобы сильнее почувствовать любимый аромат. Но тут он услышал, что рядом с ним что-то шуршит, и ему пришлось поспешно их открыть. Это оказался сгорбленный монах в капюшоне, он вежливо спросил, как ему удалось проникнуть во дворик. Дон Рафель отвечал, что ворота были открыты, и объяснил, что ему нужно. Францисканец, скупой на слова, указал незнакомцу на дверь на другом конце дворика. Его честь с достаточным почтением поклонился и неспешно направился к ней. Однако замялся, когда монах исчез в противоположном направлении. Он с жадностью глядел на этот сад: ах, что за сад, ни тебе тайных могил, ни кошмаров. Тут до него донеслось, приглушенное на расстоянии, монотонное, чистое, стройное и нежное пение монастырских монашек ордена Святой Клары. Дон Рафель не знал, что им пришлось отвлечься от целого ряда будничных забот, чтобы всем вместе славить Бога молитвами Третьего часа. Ему подумалось, что даже если эти женщины и не были счастливы, какое уж тут счастье, когда живешь взаперти в четырех стенах, то и горя они не знали. Не знают же горя кошки. И ему захотелось плакать. Он вынул кружевной платочек и отер пот со лба. Невзирая на холод, он все же вспотел; или, может быть, это был дождь. Он снова вдохнул полной грудью, в последний раз окинул взглядом дворик и переступил порог, как человек, готовый погрузиться во тьму. И действительно, в часовенке было сумрачно. Он поморгал, чтобы привыкнуть к темноте, и в знак уважения снял треуголку. Дрожавшее в глубине пламя масляной лампы служило пропитанием совам[246] и напоминало посетителю о присутствии тайны. Дон Рафель понемногу разглядел смутные очертания скамейки и двух исповедален. В углу возле алтаря открылась дверь, и гулкое эхо разнеслось по часовне. Молчаливая тень направилась к одной из исповедален, и у дона Рафеля бешено забилось сердце, потому что он не знал, был ли какой-либо смысл во всем том, что он делает в эти последние дни. Под покровом темноты он подошел поближе к исповедальне. Поставил сундучок на пол, рядом с собой.

– Вот уже два года я не исповедовался, отец мой, – только и произнес он. Вслед за этими словами наступило молчание, всегда предшествующее признанию собственной вины. – Я убил женщину, и теперь меня не желают оставить в покое.

После этих слов снова воцарилась тишина. У монаха, в деревянной кабинке, голова пошла кругом, и он прислонился к стене. Прошло, наверное, около минуты.

– Ты сказал…

– Я сказал, что убил, отец мой.

Ему мгновенно стало ясно, что он теряет время: теперь-то уж какой смысл был в том, чтобы пытаться облегчить себе душу? Разве червь, точивший его беспрестанно с той самой ночи, когда все так вышло с Эльвирой, исчез бы от обыкновенной исповеди?

– Ты говоришь это в переносном смысле, сын мой?

Впервые до него донесся запах чеснока, сопровождавший слова монаха. Между двумя мужчинами начался драматический торг; схимник, полумертвый от страха, движимый неясным чувством долга, выпытывал сведения о смягчающих и отягчающих обстоятельствах, чтобы ничего не упустить перед тем, как перейти к отпущению грехов, и беспрестанно пытался удостовериться в искренности раскаяния исповедующегося. А тот, столько месяцев не решавшийся открыть кому-либо душу, был сконфужен и обезоружен, ему хотелось убежать, исчезнуть. Монах требовал от него чистосердечного покаяния, чтобы дать ему отпущение грехов, а сам на завтрак, как пить дать, наелся хлеба с чесноком. Отпущение грехов. Отпускать, absolvere, solvere, отпустить, освободить… Какой узел он пытался разрубить посредством этого прощения, которое ему действительно было необходимо?.. Ведь в противном случае разве отправился бы он в путь на поиски незнакомого священника, который ведет отшельнический образ жизни, а потому не знает его в лицо?.. Отпущение грехов… прощение Божие, спокойствие духа… Но после того как монах скажет «Ego te absolvo»[247], все самым что ни на есть абсурдным образом вернется на круги своя. Он снова окажется в дьявольских лапах врагов. В детстве, на уроках Закона Божия, его учили, что главное, чтобы Бог тебя простил. Со временем он понял, что самое важное для человека – это мнение себе подобных; Бог далеко, и Его не видать. А может, он уже не верил в Бога?

– Я не смогу отпустить тебе грехи, если ты не раскаешься, – настаивал исповедник.

Одно дело мучиться угрызениями совести, и совсем другое – признать перед каким-то мужланом, что он, признанный авторитет в вопросах правосудия, совершил ошибку. Но схимнику было не до шуток, ему было необходимо покаяние.

– Я раскаиваюсь, – проговорил наконец судья.

– В таком случае, сын мой, теперь, когда Бог, перед которым ты согрешил, простил тебя, ты должен поступить, как подобает. Богу угодно, чтобы ты искупил свою вину: ты должен предать себя в руки правосудия, потому что это твой долг перед обществом и перед Богом.

Эти слова подействовали на дона Рафеля как пощечина. Какая дерзость, диктовать ему, что он должен предать себя в руки правосудия! Какой у него может быть долг перед обществом, когда правосудие – это он и есть… Уж в этом-то у него не было сомнений. Одно дело – свои собственные угрызения совести, и совсем другое, никак с ними не связанное, – это искупление вины, которого может требовать от него общество. Дон Рафель Массо был из числа людей, уверенных, что они – исключение из правил и, соответственно, что общепринятые нормы по отношению к ним неприменимы. «Исполни свой долг перед обществом… Ты согрешил перед Богом…» Именно это он и сам произносил десятки раз в более официальной обстановке, когда в качестве председателя Уголовной палаты выносил подсудимым обвинительный приговор… А теперь захудалый францисканишка из захолустного монастыря обращается с теми же словами к нему – к нему! Председателю Верховного суда! – с теми же словами… Прощение Божие – это дело частное, личное, оно касается единственно его души: затем он к священнику и пошел. Но публичное покаяние было ему совершенно не нужно. Он опустился до уровня исповедника и примерно так, в двух словах, все ему и объяснил. Но монах стоял на своем: чтобы заслужить прощение Господне, нужно загладить свою вину.

– Но, отец мой, как я могу ее загладить, если женщина уже мертва? – разозлился дон Рафель и повысил голос. И тут же испугался, что у стен есть уши. – Как?

– При совершении преступления, последствия которого непоправимы, сын мой… его можно искупить, только понеся наказание, которое тебе определит суд человеческий.

– А кто дал людям право говорить мне, как я должен быть наказан?

– Что, сын мой?

– Кто дал людям право говорить мне, как я должен быть наказан!

– Умерь гордыню, сын мой. А иначе зачем же ты тогда явился исповедоваться?

Дон Рафель промолчал. И молчал добрую минуту. Монаху снова стало дурно. Ему было страшно, потому что до этого дня ему никогда еще не приходилось сталкиваться в исповедальне с ужасом преступления.

– Я сам не знаю, для чего пришел…

– Ты веришь в Бога?

– Да. Да, думаю, что верю. Но я хочу, чтобы меня простила Эльвира, бедная девочка.

– Эльвира?

– Женщина, которую я убил.

– Ты веришь в Бога?

– Вы уже спрашивали.

– Зачем ты решил прибегнуть к таинству исповеди, сын мой?

– Я вам не сын. И не обращайтесь ко мне на «ты»… Меня такое панибратство раздражает.

И разве что про чеснок не упомянул.

– Простите… – Наступило молчание. Наверное, этого странного человека было уже не спасти. – Вы хотите, чтобы Бог вас простил, но искупить свою вину не желаете…

– Если бы можно было ее искупить без огласки… Если бы можно было решить этот вопрос при помощи солидного пожертвования… я готов…

– Что вы, что вы… – всполошился монах. – Что за кощунственная нелепость!

– Я не желаю быть наказанным людьми.

– Вы не верите в человеческое правосудие.

– Раньше верил. А сейчас… нет, сейчас уже не верю.

– Дело ясное: когда пришел ваш черед ему повиноваться.

– Нет, отец мой. Все гораздо сложнее. Я знаю все о человеческом правосудии. В нем нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди… которые тоже способны на преступление. – Он помолчал, чтобы перевести дыхание. – Людской суд несправедлив по определению. У человека нет права решать… хотя ему и дано различать между добром и злом… – Он прервал свою речь и обратился в темноту исповедальни с вопросом: – Кто дал людям право назначать виновному наказание?

– Закон. Его величество король. Господь.

– Король? Господь?.. Они и не догадываются о нашем существовании…

– Покайтесь, это богохульство.

– Каюсь. Я не нарочно…

– Хорошо, сын мой, то есть сударь. Вам не кажется необходимым наличие какой-либо системы для защиты общества от злоупотреблений отдельных индивидов? Вы с этим не согласны?

– Не знаю. Но я с сомнением отношусь к суду людскому. Я не доверяю людям.

– Люди, творящие правосудие, делают все возможное, чтобы быть справедливыми… Они следуют законам.

– Законы! Чудесное изобретение! Панацея для служителей правосудия… Чтобы не нужно было ломать голову над каждым отдельным случаем.

– Я вас не понимаю.

– Закон есть собрание произвольностей, заключенных в Кодекс и освященных обычаем каждой эпохи. Понимаете, отец мой? Он создан для профессионалов.

– Тут я не разберу, к чему вы клоните.

– Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.

– Да. Но блюстители закона – люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.

– Не стоит на это рассчитывать.

– Но почему вы так в этом уверены?

– Я – судья, отец мой.

Наступило молчание. Похоже, эта последняя фраза окончательно добила несчастного исповедника. Скорее всего, ему безумно хотелось пуститься наутек и где-нибудь скрыться: «Спасите, люди добрые, за что меня, бедного, смиренного францисканского монаха, впутали в такую неприятную историю». Дон Рафель, стоя на коленях и вглядываясь во тьму, понемногу привыкал к мысли – хоть никогда прежде он и не мог бы такого себе даже представить, – что его моральное растление привело к тому, что он в конце концов оказался с другой стороны барьера. Скорее всего, будь у него немного времени, он, возможно, и начал бы понимать всех тех людей, которых осудил и приговорил на протяжении своей блестящей и плодотворной профессиональной карьеры.

– Быть осужденным людьми не представляет для меня ни малейшего интереса.

– Почему же вы решили исповедаться?

– Потому что хочу почувствовать, что Эльвира, бедняжечка, простила меня.

– По логике вещей, когда грех прощен, следует искупить вину. Вы должны понести наказание за совершенное вами преступление.

На дона Рафеля накатила волна бешенства. Этот человек его не понял, был не способен его понять. Единственное, чего он хотел, когда сделал над собой усилие, чтобы снизойти до этой унизительной исповеди, – это расплатиться за долг, оставшийся у него перед Эльвирой, бедняжечкой. И общество тут было вовсе ни при чем, ведь общество даже не заметило отсутствия этой женщины.

– Я каюсь в том, что убил женщину, давайте с этим покончим. Отпустите мне грехи, и дело с концом.

Снова молчание. Чувствовалось, что это предложение было исповеднику не по душе.

– Кто вы по профессии?

– Я? Да я же вам сказал, что судья.

– Но… вы и работаете судьей?

– Ну да. Сужу людей. Выношу приговоры.

По-видимому, несчастному монаху было не под силу как следует переварить услышанное. Они несколько минут просидели молча. Дону Рафелю показалось, что запах чеснока, который в начале разговора был ему так неприятен, уже совсем выветрился. Негромкий бой колокола о чем-то оповещал немногочисленных обитателей монастыря. Монах вздохнул, и в исповедальне снова завоняло чесноком.

– Вы циник.

– Нет. Не думаю. У меня нет другого выхода, отец мой. И мне сейчас очень плохо. Я уже вам говорил, что есть люди, желающие моей погибели.

Послышались шаги и эхо открывшейся и закрывшейся двери под куполом собора. Дон Рафель, инстинктивно приготовившись защищаться, обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Неясная тень неуклюже встала на колени возле скамейки.

– В вас еще теплится искра нравственности, раз вы решили исповедаться.

– Возможно. Но я хотел бы избавиться от угрызений совести и быть счастливым.

– Похоже, у вас их и не было, когда вы ее убили.

– Я же сказал вам, что я не нарочно; когда я пришел в себя, она была уже мертва. Кроме того, вы не в силах меня понять: мне страшно, очень страшно. Очень страшно, отец мой.

– Но ведь сделанного не воротишь?

– Я не хочу, чтобы все об этом узнали. Я не хочу, чтобы меня поймали… Я до сих пор держал это в секрете.

– Я мог бы на вас донести.

– Вам запрещено нарушать тайну исповеди.

Дону Рафелю хотелось объяснить этому туповатому монаху, что правосудие всегда кичится тем, что действует во имя Господне; но забывает о нем, когда наступает время принимать решения, которые, может быть, и не зависят исключительно от того, не страдает ли судья-магистрат расстройством желудка, но основаны на бездушном Кодексе и вопиющем несоответствии между виной и проступком. А что проще сказать: «Бог вас простил, живите дальше»? Но куда там: общество назначило судей, магистратов, председателей Верховного суда, адвокатов, судебных поверенных… тех, кто решает, что можно, а что нельзя. Дону Рафелю хотелось все это ему объяснить, но он промолчал. Причудливая вышла исповедь, она могла длиться часами, перемежаясь долгими периодами молчания. Этот, последний, длился долго. Усевшаяся на скамейку тень кашлянула, и дон Рафель снова заговорил:

– Теперь я хочу только, чтобы меня не схватили, не показывали на меня пальцем… и чтобы она меня простила…

– Вы можете избежать суда людского… Но прощения этой женщины вы так и не получите, не искупив свою вину.

Искупить вину? Дон Рафель был профессионалом в этом вопросе и знал, что для правосудия наличие греха реально только тогда, когда кому-либо известно о его существовании. Или, другими словами, грех существует, если он выведен на свет. Для правосудия безупречно совершенное преступление – не грех. И только угрызения совести могут довести человека до того, чтобы он предстал перед правосудием в поисках наказания.

– Если меня отправят на виселицу, – вдруг раздраженно воскликнул он, – мы что, воскресим Эльвиру?! Если я стану посмешищем перед людьми, что это за искупление?!

Они снова замолчали. Стало так тихо, что слышно было, как стучит дождь по монастырской крыше. Дон Рафель снова заговорил:

– Наложите на меня суровую епитимью, отец мой, но только такую, чтобы она не ставила под угрозу мою жизнь и честь.

– Мне нужно было бы посоветоваться… Я же не… В подобных случаях…

– Я тороплюсь, отец мой. Очень тороплюсь. Наложите на меня епитимью.

– Ну что ж… – Монах собрался с духом. – В качестве епитимьи, сын мой, вы отдадите себя в руки правосудия, чтобы должным образом расплатиться за свое прегрешение в этом мире. «Ego te absolvo a peccatis tuis. In nomine Patris et Filii et Spiritu Sancti. Amen»[248].

Но дон Рафель уже шагал по собору семимильными шагами, глубоко разобиженный и раздраженный этим треклятым монахом, неспособным его понять. Когда он вышел из монастыря на свежий воздух, где уже не пахло чесноком, тень, стоявшая на коленях в часовне, молча встала.

В это время в доме Массо негодующая и измученная донья Марианна только что обнаружила конверт, в котором лежало письмо мужа. Она уже перевернула вверх дном весь дом и сад, изумленная необъяснимым отсутствием своего супруга. Она так и говорила, что-то с ним творилось неладное. А вдруг он заболел? А вдруг ему стало плохо где-нибудь в заброшенном уголке дома? Но письмо, вместо того чтобы что-нибудь разъяснить, совершенно все запутало. За это досталось Ипполиту, который, исполняя приказания хозяина, ни слова не сказал за все время поисков. И донья Марианна, превратившись в комок нервов, стала ждать обеденного часа, как было указано в письме. Этот шальной Рафель совершенно испортил ей новогодний праздник. А может, приказать, чтобы запрягали лошадей, и поехать за ним в Сарриа?

Однако донья Марианна ничего предпринимать не стала. Зато Нандо Сортс в это время сидел в экипаже и стучал зубами от холода. Невидящим взглядом он смотрел на барселонский тракт, пытаясь ни о чем не думать, в ожидании появления ландо его чести. Оба его молчаливых секунданта, такие же продрогшие, как и он, предпочли пойти прогуляться под дождем, чтобы размять ноги. В тот час в безлюдных окрестностях кладбища Сарриа хлестал беспощадный ливень. Нандо Сортс протер глаза. Он так долго и пристально смотрел на дорогу, пытаясь ни о чем не думать, что глаза у него разболелись. В отчаянии он вздохнул. Ему становилось ясно, что этот жалкий трус никогда не явится на дуэль и ему не удастся исполнить свой долг перед памятью мертвого друга. И тут Нандо Сортсу стало бесконечно грустно.

Дон Рафель так и знал, что уже все потеряно… Но он не ожидал, что душе его откажут в утешении. Во имя правосудия! Что он о нем знает, о правосудии, этот злополучный францисканец! Судья втянул носом воздух, пропитанный запахом насквозь промокших каменных плит. Выйдя из монастыря, он тут же столкнулся с тем самым человеком: его ждали.

– Пройдемте с нами, ваша честь. Дон Херонимо предпочитает, чтобы вы не уезжали далеко от Барселоны. Он нуждается в вашем присутствии, чтобы решить одно важное дело.

Дон Рафель обернулся. Из монастыря выходил другой молчаливый субъект. Это был один из прихвостней Каскаля Сетубальского, грозы верховных судей. Его взяли на мушку.

– Как вы узнали, что я здесь? – проговорил он, сжимая сундучок, как будто тот мог его защитить.

– Мы за вами следим, ваша честь.

Ответ был настолько очевиден, что прозвучал даже несколько виновато. Это значило, что и возможности побега в одиночестве у него не оставалось.

Все стихло, и мир наполнился шумом дождя, бьющего о камни. Дон Рафель решил не затруднять себя и не прятаться от него. Молча и с достоинством, малая толика которого у него еще оставалась, он начал спускаться по направлению к выходу из монастыря. На месте его экипажа стояла другая, более легкая карета. Он сел в нее, не задавая бесполезных вопросов, его не смутило даже то, что наглые прихвостни захлопнули за ним дверцу. На несколько мгновений дону Рафелю показалось, что он заперт в гробу причудливой формы. Карета тронулась, и через окошко ему было видно, как дождь хлещет бесстрастно восседающих на конях прихвостней Сетубала. Они ехали за ним. Они даже в одной карете с ним сидеть не желали. Однако было яснее ясного, что его честь взят в плен самолично доном Херонимо. А может быть, сейчас имеет смысл попытаться настроить Распроклятого Сетубала против адвоката Террадельеса?

Через запотевшие стекла со стекавшими по ним каплями было нелегко разглядеть, что происходит снаружи. Они ехали уже долго, а дон Рафель сидел, сжавшись в комочек, закрыв лицо руками, пытаясь привести в порядок безнадежное положение дел. Отняв руки от лица, он печально улыбнулся, думая, что пока еще не так напуган, как следовало бы… Его честь открыл сундучок. Кроме кое-каких документов, в нем лежал мешочек с золотыми монетами и футляр с двумя пистолетами Бельвиста. Он раскрыл и его. Какая красота. Заряжая один из них, он вспомнил про дурачка, который, по-видимому, все еще дожидался его на кладбище Сарриа, измученный холодом и скукой. Представив себе эту картинку, дон Рафель удовлетворенно улыбнулся. Он подумал о Сетубале и Террадельесе с той же улыбкой. Как ни странно, у него не дрожали руки. Он взял пистолет. За стеклами совершенно ничего не было видно. Ему думалось, что Сарриа уже осталась позади и экипаж подъезжал к предместью Сан-Жерваси. Времени оставалось немного. Он вздохнул и зажмурился. Как будто принесенные порывом ветра, ему внезапно стали слышны все будничные звуки: скрип колес кареты, цоканье конских копыт по грязи, обрывки разговора и смех прихвостней Сетубала… Пения птиц до него не доносилось, но зато он отчетливо слышал, как стучит дождь по крышке гроба. Он снова вздохнул. Тут ему вздумалось вспомнить о своих любимых звездах: о верных Плеядах, вечных беглянках, о невозмутимом охотнике Орионе, царствующем на небесах, и томной Андромеде, беззастенчиво возлежащей чуть ближе к закату, на холодном зимнем небе, о стройной, изящной Андромеде… ее таинственный лобок окутан далеким неведомым облаком… Андромеда, Ариадна, Эвридика, Гайетана, Эльвира – его женщины, вечно сопутствующие ему звезды… Я не нарочно, Эвридика, бедняжечка моя… И поскольку на глаза ему наворачивались слезы, а плакать он не хотел, он прицелился себе в грудь, туда, где, по его расчетам, разрушение должно иметь наибольший эффект, и не подумал, что un bel morire tutta una vita honora[249], быть может, потому, что особо хороших смертей не бывает. Дон Рафель даровал себе две, три, четыре секунды жизни, сосредоточившись на громком и непрестанном шуме дождя… И выстрелил. И содрогнулся всем телом, так что с него слетели парик и треуголка. Дон Рафель Массо-и-Пужадес, председатель Королевской аудиенсии провинции Барселона, прощаясь с шелестом ливня, внезапно понял, что на самом деле значит тишина.

М., 1986–1990

Примечания

1

Цитата из романа английского писателя Эдварда Моргана Форстера (1879–1970) «Морис».

2

Каталонская пословица.

3

Зёйлихем Христиан ван Гюйгенс (1629–1695) – голландский механик, физик, математик, астроном и изобретатель. Член Французской академии наук с момента ее основания в 1666 году и ее первый президент. В области астрономии: открыл кольца Сатурна и его спутник Титан, изучил и дал систематическое описание Большой туманности Ориона, открытой ранее, в 1610 году, французским астрономом, антикваром, энциклопедистом Никола-Клодом Фабри де Перейском (1580–1637).

4

Эдмунд Галлей (1656–1742) – английский астроном и геофизик. Член Лондонского королевского общества. Профессор математики Оксфордского университета, с 1720 года – директор Гринвичской обсерватории. Составил первый телескопический каталог звезд Южного неба; открыл первую периодическую комету (1682, комета Галлея) и предсказал ее возвращение в 1758 году; открыл собственное движение звезд.

5

Королевский верховный суд (Аудиенсия) – суд высшей апелляционной инстанции, существовавший в XVIII веке во всех провинциях испанской империи. Аудиенсии подчинялись генерал-капитану провинции, который выступал также в роли губернатора территории, попадающей под юрисдикцию Аудиенсии. Во главе Аудиенсии стоял так называемый гражданский регент, исполнявший функции президента Аудиенсии (в тексте романа: председатель Королевского верховного суда, или же верховный судья). В каждой Аудиенсии существовала Уголовная палата, являвшаяся судом последней инстанции по уголовным делам, ответственная за вынесение окончательного приговора и приведение его в исполнение.

6

Улица Ампле – Каррер-Ампле, или Широкая улица (кат.); расположена в Готическом квартале Барселоны.

7

Бурбоны – королевская династия, занимавшая престол в Испании в 1700–1808, 1814–1868, 1874–1931 годах. Начало испанской ветви Бурбонов в 1700 году положил внук французского короля Людовика XIV Филипп V Испанский.

8

«И сердце с той поры одною местью дышит…» – строка из трагедии Жуана (в испанском написании Хуана) Рамиса-и-Рамиса (1746–1819) «Лукреция», написанной на Менорке в 1769 году на каталанском языке в неоклассическом стиле.

9

Луиджи Керубини (1760–1842) – итальянский композитор, педагог и музыкальный теоретик, главный представитель жанра «опера страха и спасения», большую часть своей жизни проведший во Франции (с 1788 г. до кончины).

10

День Всех Святых – один из десяти главных праздников, имеющий ранг великого торжества. В этот день церковь вспоминает всех святых, прославивших Бога, – не только тех, чьи имена числятся в церковном календаре, но и тех, кто известен одному Богу. Отмечается 1 ноября.

11

Людвиг ван Бетховен (1770–1827) действительно некоторое время брал уроки у Франца Йозефа Гайдна (1732–1809) – австрийского композитора, представителя Венской классической школы, одного из основоположников таких музыкальных жанров, как симфония и струнный квартет. Встреча музыкантов состоялась в Вене в 1792 году.

12

Бетховен высоко ценил творчество Керубини, а Антонио Сальери (1750–1825) – одного из самых известных и признанных композиторов своего времени, автора более чем 40 опер, многочисленных инструментальных и вокально-инструментальных сочинений, на протяжении 36 лет занимавшего в Вене пост придворного капельмейстера, – выбрал себе после Гайдна в учителя. У Сальери Бетховен обучался в период с 1792 по 1795 год. Своему наставнику посвятил три скрипичные сонаты и op. 12, опубликованные в Вене в 1799 году.

13

Нандо – уменьшительно-ласкательный вариант испанского имени Фернандо, соответствующего каталонскому имени Ферран. Так Андреу обращается к своему другу, каталонскому композитору и классическому гитаристу-виртуозу Феррану Сортсу (в испанском варианте произношения – Фернандо Сору; 1778–1839), виднейшему представителю романтизма в каталонской классической музыке и автору оперы «Телемах на острове Калипсо».

14

Довольно ворчливому (фр.).

15

Имеется в виду один из братьев Тремульес-и-Роч, Мануэль (1715–1791) или Франсеск (1722–1773). Оба они были известными каталонскими художниками.

16

Франсиско Байеу-и-Субиас (1734–1795) – испанский художник, придворный живописец Карла III, профессор, а позднее директор Королевской академии изящных искусств Сан-Фернандо; писал в неоклассическом стиле, в основном на религиозные и исторические сюжеты.

17

«Я мук своих не утаю» (фр.).

18

Песню (фр.).

19

Местного композитора (ит.).

20

«Сперва любовь» (фр.).

21

Спокойно, очень медленно (ит.).

22

Очень живо (ит.).

23

Дорогой мой (фр.).

24

Лягушатница – имеется в виду презрительное прозвище, данное французам из-за их приверженности к поеданию лягушек.

25

Мой голубчик (фр.).

26

Мой кто? (фр.)

27

Мой кто-кто (фр.) – по-французски «кто-кто», которым певица передразнивает Андреу, звучит как «ква-ква».

28

«Ква-ква» – см. примечание выше.

29

Гостиница «Четыре державы» («Куатро Насьонес») – в настоящее время недорогой четырехзвездочный отель на бульваре Рамбла; был в XVIII веке одним из великолепнейших и самых знаменитых гостиничных заведений Барселоны, особенно ценимым аристократами, бежавшими из революционной Франции. Оставался популярным в течение долгого времени: здесь останавливались Стендаль, Жорж Санд и Шопен, Альберт Эйнштейн и многие другие знаменитости.

30

«Телемах на острове Калипсо» (ит.) – опера Жузепа Феррана Сортса (Фернандо Сора), написанная им в 1796 году, в возрасте 18 лет, и поставленная в Театре Святого Креста (Санта-Креу, или, в испанском произношении, Санта-Крус).

31

Жан-Франсуа Лесюэр (1760–1837) – французский композитор и музыковед, дирижер, музыкальный критик и педагог, профессор парижской консерватории, автор опер и духовных произведений.

32

«Медея» (фр.).

33

Жан-Мари Леклер (1697–1764) – французский скрипач и композитор, основоположник французской скрипичной школы XVIII века. Утром 23 октября 1764 года Леклер был найден убитым на пороге своего дома. Преступление так и не было раскрыто, хотя у полиции имелось трое подозреваемых: нашедший труп садовник, жена Леклера и его племянник (именно на него указывало большинство улик).

34

Кантилена – широкая, свободно льющаяся напевная мелодия: как вокальная, так и инструментальная. Кроме того, термин также обозначает напевность самой музыки или манеры ее исполнения, способность певческого голоса к напевному исполнению мелодии.

35

Колоратурность – от колоратуры (ит. coloratura – украшение) – совокупность орнаментальных приемов в вокальной музыке, прежде всего в классической опере, особенно итальянской и французской опере периода барокко, классицизма и раннего романтизма.

36

Доринда – пастушка из оперы Георга Фридриха Генделя «Орландо», созданной композитором в 1733 году. В партии Доринды очевидно комедийное начало, придающее герою дополнительную карикатурность. Первая исполнительница роли Доринды Челеста Джисмонди прославилась, играя служанок в комических интермедиях в Неаполе.

37

Подбородок (фр.).

38

Мил, мой мальчик (фр.).

39

Прощайте навсегда (фр.).

40

Фонтанчик Портаферрисс (Железная дверь) – питьевой фонтанчик; был установлен в 1680 году в районе нынешней Рамблы и назван в честь городских ворот, которые в давние времена служили входом в древний город.

41

Монгольфье – братья Жозеф Мишель (1740–1810) и Жак Этьен (1745–1799), французские изобретатели воздушного шара, наполненного горячим воздухом.

42

Папагено – персонаж оперы В. А. Моцарта «Волшебная флейта».

43

Святой Мартин Турский (или Мартин Милостивый; Мартин, епископ Тура; 316–397) – один из наиболее почитаемых во Франции и в Каталонии святых. День святого Мартина католики отмечают 11 ноября.

44

Имеется в виду Театр Святого Креста (Санта-Креу, или Санта-Крус, в испанском произношении), старейший театр Барселоны, открытый в 1603 году, тот самый, в котором была поставлена опера Феррана Сортса «Телемах на острове Калипсо». Сейчас он называется Театр Принсипаль.

45

Площадь Пшеницы, или же Рыночная площадь (кат.); получила свое название из-за того, что на ней располагался рынок, где торговали зерном, в настоящее время называется площадью Ангела (пласа дель Анджел) и расположена на углу виа Лайетана и Жауме I.

46

Дворец Виррейна – здание XVIII века, расположенное на бульваре Рамбла, в настоящее время культурный центр. По преданию, по этому зданию долго бродила душа вдовы вице-короля Перу.

47

Серебряных дел мастеров (кат.).

48

Святая-Мария-что-на-Море (кат.).

49

Святая-Мария-что-у-Сосны (кат.).

50

Бальдассаре Галуппи (1706–1785) – итальянский композитор, автор многочисленных комических опер-буфф. Руководил капеллой собора Сан-Марко в Венеции.

51

Имеется в виду ночь на 1 ноября.

52

Карл IV (исп. Carlos IV; 1748–1819) – испанский король (1788–1808), второй сын короля Испании Карла III и Марии Амалии Саксонской.

53

Святой Филипп Нери (1515–1595) – католический святой, основатель конгрегации ораториан.

54

Мантилья – элемент национального испанского женского костюма, длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль, который обычно надевается поверх высокого гребня (пейнеты), вколотого в прическу, и ниспадает на спину и плечи.

55

Савоярди – бисквитное печенье вытянутой плоской формы, сверху покрытое крупинками сахара.

56

Кому выгодно (лат.).

57

Рынок Бокерия (также известен как Сан-Жузеп) – городской рынок в районе Эль-Раваль, с входом с бульвара Рамбла.

58

Наполеон Бонапарт (1769–1821) – французский государственный деятель и полководец, первый консул Французской республики (1799–1804), император французов (1804–1814 и март–июнь 1815).

59

Декреты Нуэва-Планта – три королевских указа, которыми были ликвидированы политические структуры Каталонии, Валенсии, Балеарских островов (так называемых каталонских земель) и Арагона. Эти указы были подписаны во время и сразу после Войны за испанское наследство. Указы относились к тем территориям, которые поддержали в борьбе за испанскую корону Карла VI Габсбурга. Этими декретами территории «каталонских земель» были разделены на провинции, каждой из которых управлял назначенный из Мадрида губернатор (генерал-капитан).

60

Стиль Людовика XIV (Большой стиль) – художественный стиль золотого века французского искусства второй половины XVII столетия, в котором соединились элементы классицизма и барокко. Своим образным строем выражал идеи торжества сильной, абсолютной королевской власти, национального единства, богатства и процветания.

61

«Филипп V, король Испании, могущественнейший из трех мужей» (лат.).

62

«Могущественными» (лат.).

63

«Филипп» (лат.).

64

Короля Испании (лат.).

65

Карл III (1716–1788) – король Испании с 1759 года, из династии Бурбонов, сын Филиппа V.

66

Капелланов (кат.).

67

Дворец правительства (кат.).

68

Аграфия – это грубая дезорганизация письменной речи, приводящая к невозможности реализации акта письма.

69

Фанданго – старинный испанский народный танец, с медленным началом и постепенным ускорением к концу, исполняется в паре под пение фанданго в сопровождении гитары и кастаньет.

70

Пласа дель Пи – площадь Сосны (кат.), в испанском произношении пласа дель Пино); расположена в Готическом квартале Барселоны.

71

Мотет – вокальное многоголосое произведение полифонического склада.

72

Иосиф Ориола-и-Богунья (Жозеф Ориоль, 1650–1702) – испанский католический священник, с 1686 года приходской священник в церкви Санта-Мария дель Пи, прославившийся даром исцеления; при жизни исповедовал жесточайшую аскезу, питаясь только хлебом и водой и уделяя сну не более трех часов в сутки. В настоящее время почитается как святой Католической церкви, «Чудотворец из Барселоны». Был беатифицирован папой Пием VII в 1808 году, а позже, в 1909 году, папа Пий X канонизировал его как святого.

73

Братство Святой Крови Господней – основано в Барселоне в 1547 году в часовне Святого Таинства, более известной как часовня Крови Господней, которая находилась в церкви Санта-Мария дель Пи, и до недавнего времени имело официальную резиденцию в доме номер один на пласа дель Пи.

74

Скорее всего, имеется в виду монастырь капуцинов Санта-Мадрона в Готическом квартале Барселоны, сгоревший в 1835 году.

75

Иероним Стридонский (342–420) – святой Католической церкви, аскет, создатель канонического латинского текста Библии, церковный писатель.

76

Евлалия Барселонская (лат. Eulalia Barcinonensis; 290–304) – святая Католической церкви, 13-летняя девочка из числа раннехристианских мучеников, принявшая смерть в эпоху Римской империи во входившей в ее состав провинции Барселона (в то время носившей название Барсино) за исповедание христианства. Святой Евлалии посвящен Кафедральный собор Барселоны (готический, в старом городе).

77

Новых Купален (кат.).

78

Имеется в виду так называемый Папский конклав 1800 года, который последовал за смертью папы римского Пия VI 29 августа 1799 года и привел к избранию 14 марта 1800 года следующего папы – Пия VII.

79

«Ангел Господень возвестил Марии» (лат.).

80

Розарий (лат. rosarium – «венок из роз») – традиционные католические четки, а также молитва, читаемая по этим четкам.

81

Каркас южный (лат. Celtis australis) – вид цветковых растений рода каркас семейства коноплевые.

82

По собственной инициативе (лат.).

83

Феликс Торрес Амат (1772–1849) – испанский епископ, по повелению короля Карла IV перевел Библию на испанский язык. Помимо перевода Библии, наиболее значимым его трудом считаются «Отчеты», которые помогают составить критический словарь каталонских писателей и дают некоторое представление о древней и современной литературе Каталонии.

84

Площадь Возниц (кат.).

85

В руках судьи (лат.) – не подлежит разглашению.

86

Недоверчивые – представители Академии Недоверчивых, литературно-исторической организации, основанной в 1700 году в Барселоне группой аристократов и священнослужителей, просуществовавшей до 1714 года и посвященной изучению каталанского языка, литературы и истории. Академия Недоверчивых получила большую известность благодаря изысканности ее заседаний во дворце одного из ее основателей, Пау-Игнази Далмасеса, с кунсткамерой и музыкальными инструментами, чем благодаря творчеству ее членов, называвших себя «мудрецами Эль-Борна». Наследником Академии Недоверчивых считается Королевская академия изящной словесности в Барселоне, основанная в 1729 году.

87

Примите мои извинения, мой Ква-ква (фр.).

88

«Слово „свобода“ звучит так красиво…» (нем.) – целиком цитата Иоганна Вольфганга Гёте звучит следующим образом: «Слово „свобода“ звучит так красиво, что без него не обойтись, даже если оно обозначало бы ошибку».

89

Новалис. И на земле, и в небе друг. Из «Духовных песен». Перев. В. Микушевича.

90

Святой Кукуфас – святой Католической церкви, мученик, живший на рубеже III и IV веков, один из святых – покровителей Испании.

91

Мануэль Годой, маркиз Альварес де Фариа (1767–1851) – испанский государственный деятель, фаворит королевы Марии-Луизы и ее мужа Карла IV.

92

«Не борзей» (португ.).

93

«Свобода, равенство, братство…» (фр. Liberté, Égalité, Fraternité) – национальный девиз Французской республики и Республики Гаити, берущий свое начало со времен Великой французской революции.

94

Габсбурги – одна из наиболее могущественных монарших династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени. Представители династии известны как правители Австрии (c 1342 г.), трансформировавшейся позднее в многонациональные Австрийскую (1804–1867) и Австро-Венгерскую империи (1867–1918), а также как императоры Священной Римской империи, чей престол Габсбурги занимали с 1438 по 1806 год (с кратким перерывом в 1742–1745 гг.). Помимо Австрии и Священной Римской империи, Габсбурги также были правителями Чехии, Венгрии, Испании, Неаполитанского королевства и других государств.

95

Луций Анней Сенека (4 до н. э. – 65 н. э.) – римский философ-стоик, поэт и государственный деятель.

96

Потир – сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении вина и принятии Святого причастия.

97

Орден Пресвятой Девы Марии выкупа невольников (Мерседа́рии) – католический монашеский орден, основан в 1218 году. Главной целью ордена был выкуп из мусульманского плена христиан.

98

Мадригал – небольшое музыкально-поэтическое произведение, обычно любовно-лирического содержания.

99

Эскуделья – традиционный каталонский суп с мясом.

100

Альгвазил (альгвасил) – в Испании младшее должностное лицо, ответственное за выполнение приказов суда и трибуналов, в соответствии с законодательством.

101

Епископа (кат.).

102

Ландо – легкая четырехместная карета с открывающимся верхом.

103

Пере Каро де Суреда Валеро-и-Маса де Лисана (1761–1811) – испанский генерал и политический деятель. Губернатор Каталонии с 1800 по 1801 год.

104

Рехидор – член местного или муниципального совета, городской или муниципальный советник.

105

Посмертного характера (лат.).

106

Королевского указа (исп.) – имеются в виду декреты Нуэва-Планта.

107

Бегинки – члены женских полумонашеских общин, которые не относились ни к одному из религиозных орденов и объединялись в целях ведения благочестивой совместной жизни.

108

Фаланстер – в учении утопического социализма Шарля Фурье дворец особого типа, являющийся центром жизни фаланги – самодостаточной коммуны из 1600–1800 человек, трудящихся вместе для взаимной выгоды.

109

Капюшонщиков (кат.).

110

Фома Кемпийский (1379–1471) – немецкий католический монах, предполагаемый автор богословского трактата «О подражании Христу», основной темой которого является обретение внутреннего мира через самоотречение.

111

Святая Каламанда – святая покровительница Калафа. По традиции считается, что она родилась в Калафе в VIII веке, умерла мученической смертью, и ее мощи хранятся в церкви Святого Иакова.

112

От ит. Fiorella – цветочек.

113

Храбрый капитан (ит.).

114

Тенора капитана (ит.).

115

О, горе… о, горе… (ит.)

116

О, жестокая судьба! (ит.)

117

Волк (ит.).

118

«Мы убили волка! Мы убили волка!» (ит.)

119

Капитан Волк (ит.).

120

«О боже, о боже!» (ит.)

121

Фьорелла, или Сила любви. Опера в трех актах. Либретто Андреа Перрамоне. Музыка Фердинандо Сортса (ит.).

122

До свидания (ит.)

123

Ослов (кат.).

124

Черешни (кат.).

125

Лилий (кат.).

126

Мух (кат.).

127

Барселонета (или Малая Барселона) – квартал района Старый город. Его застройка началась в XVIII веке при сооружении нового причала, и в нем традиционно селились мореплаватели и рыбаки. Проект квартала был сделан военными инженерами и предусматривал прямолинейную равномерную планировку улиц, застроенных равновысокими зданиями со схожими фасадами.

128

Королевского указа (исп.) – имеются в виду декреты Нуэва-Планта.

129

Разбойника Перота (кат.).

130

«Не борзей» (португ.).

131

«Ублюдок» (португ.).

132

Все уголовные дела должны быть рассмотрены на испанском [кастильском] языке (исп.). Статья четвертая декретов Нуэва-Планта: а именно королевского указа от 16 января 1716 года, которым были ликвидированы политические структуры Каталонии.

133

Лазарь – согласно Евангелию от Иоанна, житель Вифании, брат Марфы и Марии, которого Иисус Христос воскресил через четыре дня после смерти (Ин. 11: 1–44).

134

Франсеск Монтагут – военный архитектор, спроектировавший здание университета в городе Сервера по приказу короля Филиппа V.

135

Виола – семейство струнных смычковых музыкальных инструментов. В современном значении виолами называют семейство инструментов, бытовавшее в музыкальной практике Западной Европы XVI–XVIII веков, но к началу XIX века почти вытесненное из академической музыки.

136

Нарсисо Касановас (1747–1799) – испанский бенедиктинский монах, композитор и музыкант-органист.

137

Павана – торжественный медленный танец, придворный и аристократический, распространенный в Европе в XVI веке.

138

Первый (лат.).

139

Второй (лат.).

140

Третий (лат.).

141

Четвертый (лат.).

142

Покойной (лат.).

143

Пятый (лат.).

144

Мальчуган (фр.).

145

Сайягуз – городок в департаменте Восточные Пиренеи, также называемом Французской Каталонией или Северной Каталонией.

146

Все уголовные дела должны быть рассмотрены на испанском [кастильском] языке (исп.).

147

«Скажу вам о любви» (фр.).

148

«Это что, мать твою, такое» (исп.).

149

Время уходит безвозвратно (лат.).

150

Манисес – город в Валенсии, знаменитый своей керамикой.

151

Виола да гамба – старинный струнный смычковый музыкальный инструмент семейства виол, близкий по размеру и диапазону современной виолончели.

152

Педро Виргили Бельвер (1699–1776) – один из наиболее выдающихся королевских хирургов Испании, основатель хирургического колледжа Кадиса.

153

Егор Николаевич Шеффер (также – Георг Антон Алоиз фон Шеффер; 1779–1836) – немецкий и российский ученый-натуралист, минералог, биолог, аптекарь и путешественник.

154

Время летит (лат.).

155

Милосердия (кат.).

156

Амбигю – пиршество, на котором совместно подают теплые и холодные кушанья, фрукты и печенье.

157

На деле, фактически (лат.).

158

День всех усопших верных (или Поминовение всех усопших верных) – отмечается 2 ноября, вслед за Днем Всех Святых. В отличие от Дня Всех Святых это прежде всего поминовение умерших родных и близких. В этот день в разных странах принято ходить на кладбища, убирать могилы зеленью и цветами, зажигать на них свечи, устраивать общую семейную трапезу.

159

Имеется в виду 24 ноября – день памяти этой святой.

160

Сидерическим называется ответвление астрологии, использующее сидерический зодиак, привязанный к звездам. В отличие от традиционной астрологии в нем не различается понятие «эклиптические созвездия» от понятия «знаки зодиака». Сидерический – значит «звездный» (от лат. sidus – созвездие, звезда, небосвод).

161

На Гайетану и Эльвиру здесь заменены имена нимф Келено и Астеропы.

162

Имеется в виду католический святой Доминик Силосский (1000–1073).

163

Сыроваров (кат.).

164

Стекольщиков (кат.).

165

Шляпников (кат.).

166

Вязальщиц (кат.).

167

Фидеуа – блюдо испанской кухни, готовится из морепродуктов и отличается от паэльи тем, что в качестве соединительного продукта в нем вместо риса используется жареная «сухая» вермишель.

168

Река Святого Михаила (кат.).

169

День святой Люции – праздник, отмечаемый 13 декабря в католических и протестантских странах. Считается, что название праздника связано с мученицей из Сиракуз, ослепленной и убитой за веру в Христа.

170

Дела милосердия – христианские поступки, которые исполняются в воздаяние грехов и от любви к ближнему. Эта практика популярна в Католической церкви как акт покаяния и милосердия. Дела милосердия традиционно делятся на две категории – «Телесные дела милосердия», касающиеся материальных нужд других людей, и «Духовные дела милосердия», касающиеся их духовных нужд; каждая из которых состоит из семи элементов. Семь телесных дел милосердия: 1) накормить голодного; 2) напоить жаждущего; 3) одеть нагого; 4) приютить бездомного; 5) посетить больного и заключенного в темницу; 6) выкупить пленного; 7) похоронить мертвого.

171

Катехизис (от греч. katechesis – поучение, наставление) – это руководство, содержащее основные положения христианского вероучения.

172

Шарль Мессье (1730–1817) – известный французский астроном, чьи работы по исследованию комет привели к составлению каталога объектов глубокого космоса, известного как Каталог Мессье.

173

Дзета Тельца – это спектроскопическая двойная система с одной линией, что означает, что эти два компонента вращаются по орбите так близко друг к другу, что их невозможно разрешить с помощью телескопа.

174

Виктор Амазаспович Амбарцумян (1908–1996) – армянский, советский астрофизик, работал в области физики звезд и туманностей, звездной астрономии и динамики звездных систем, космогонии звезд и галактик; основатель школы теоретической астрофизики в СССР.

175

Меч Ориона – компактный астеризм в созвездии Орион. Он состоит из трех звезд (42 Ориона, тета Ориона и йота Ориона) и M42, туманности Ориона, которые вместе, как полагают, напоминают меч или его ножны.

176

«Что мне делать без Эвридики?!.» (ит.)

177

Господин Глюк (нем.). – Имеется в виду Кристоф Виллибальд фон Глюк (1714–1787) – немецкий композитор, преимущественно оперный, один из крупнейших представителей музыкального классицизма. Его опера «Орфей и Эвридика», созданная в 1762 году, положила начало реформе, направленной на достижение органичного слияния в опере музыки и драмы и подчинение музыкального развития драматическому.

178

Башмачников (кат.).

179

Порталь де ль'Анжель – Ангельские ворота (кат.).

180

Перед повешением (лат.).

181

Речь идет о крепости, построенной в центре Барселоны в 1716–1729 годах по приказу Филиппа V. Чтобы удержать захваченный им в 1714 году город, Филипп приказал соорудить Цитадель и направить пушки крепости на жилые дома бедных районов Барселоны. С тех пор крепость служила напоминанием жителям Каталонии об их поражении в Войне за испанское наследство (1701–1714), которая лишила их национального суверенитета. Цитадель просуществовала около ста пятидесяти лет, и только когда крепость потеряла всякое военное значение, центральные власти Испании дали согласие разрушить ее; в 1869 году крепостные стены были снесены.

182

«Идоменей, царь Критский, или Илия и Идамант» – опера (по определению автора, «музыкальная драма») в трех актах В. А. Моцарта.

183

Клир (греч. κλήρος – «жребий») – в христианстве духовенство как особая общность в Церкви, отличная от мирян.

184

«День гнева, тот день, повергнет мир во прах» (лат.). – Здесь и далее в сносках к настоящей главе приводится текст, входящий в состав традиционной заупокойной мессы, часто используемый композиторами в качестве Реквиема, или траурной оратории. Под «днем гнева» подразумевается день Страшного суда.

185

Праха (лат.).

186

«По предвещанию Давида и Сивиллы… <…>…разнесется чудесный звук трубы» (лат.). – В цитируемом тексте опущено трехстишие. Видимо, это, в частности, имеет в виду патер Террикабрес, указывая на плохие знания старшего советника братства Святой Крови Господней.

187

«По могилам всех краев, призовет всех к престолу» (лат.).

188

«Призовет» (лат.).

189

«Человек, чтобы предстать перед судом, Боже, дай ему прощенье!» (лат.)

190

«Будет вынесена написанная книга, в которой содержится все, по ней мир будет судим» (лат.).

191

«День суда и воздаянья» (лат., перев. Л. Л. Кобылинского/Эллиса).

192

«Слезным день тот Судный станет, как из праха вновь воспрянет» (лат., перев. Л. Л. Кобылинского/Эллиса).

193

«[И перед судом предстанет] человек, но в час отмщенья, Боже, дай ему прощенье, Иисус и Царь благой» (лат., перев. Л. Л. Кобылинского/Эллиса).

194

«Иисус и Царь благой, вечный дай ему покой!» (лат., перев. Л. Л. Кобылинского/Эллиса).

195

В 1609 году Галилей, итальянский физик, механик, астроном, философ и математик, построил свой первый телескоп, дающий приблизительно 3-кратное увеличение. Вскоре он создал телескоп с увеличением в 32 раза, с помощью которого сделал ряд выдающихся астрономических открытий. Галилей – основатель экспериментальной физики. Своими экспериментами он убедительно опроверг умозрительную метафизику Аристотеля и заложил фундамент классической механики.

196

Ратафия – спиртной напиток, который получают посредством настаивания спелых ягод и плодов на спирте крепостью 90 % и добавления в настой сахара.

197

Терминологическое противоречие (лат.).

198

Епитрахиль – принадлежность богослужебного облачения священника и архиерея – длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь, спереди сшита или скреплена пуговицами, надевается поверх подризника или рясы. Символизирует благодатные дарования священника как священнослужителя.

199

«Освобождаю тебя от твоих грехов» (лат.).

200

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа» (лат.).

201

Сиве – блюдо окситанской кухни, разновидность рагу.

202

Канапе – диван для сидения трех и более человек с обитыми сиденьем, спинкой и подлокотниками, с открытым деревянным каркасом, на четырех, шести или восьми ножках. При изготовлении канапе используется древесина грецкого ореха, вишни или красного дерева.

203

Здесь: чтобы не вдаваться в лишние подробности (фр.).

204

Дорогуша (фр.).

205

Масия – тип постройки в сельской местности, распространенный на востоке Пиренейского полуострова и на юге Франции; характеризуется крепкими каменными стенами, иногда имеется одна или несколько смотровых башен.

206

Имеется в виду французский республиканский (революционный) календарь, введенный во Франции в ходе Великой французской революции декретом Национального конвента от 5 октября 1793 года, отменен Наполеоном с 1 января 1806-го. Календарь был разработан специальной комиссией под руководством Жильбера Ромма и знаменовал разрыв с традициями, дехристианизацию и «естественную религию», ассоциируемую с природой. 1792 год – первый год революции – был объявлен началом эры. Эра «от Рождества Христова» и начало года с 1 января упразднялись.

207

Хлебные бунты – протестные выступления населения Испании 1766 года, частично вызванные реформами Карла III 1765 года, повлекшими за собой повышение цен на зерно и либерализацию рынка.

208

Херонимо Хирон де Моктесума Аумада-и-Сальседо, 3-й маркиз де лас Амарильяс (1741–1819) – испанский генерал, участник Пиренейских войн. Вскоре после того, как он стал командующим армией Каталонии, был уволен за допущенные на поле боя грубые ошибки.

209

Тайного расположения (лат.).

210

Почтенный муж, сродни тем, какие бывали прежде в Барселоне (лат.).

211

Восхвалим Господа (лат.).

212

Тихо Браге (1546–1601) – датский астроном; не признавал гелиоцентрической системы мира и взамен ее предложил другую, представляющую неудачное сочетание учения Птолемея с системой Коперника (Солнце движется вокруг Земли, стоящей в центре мироздания, а планеты – вокруг Солнца).

213

Очевидная бредятина, недостойная философа (лат.).

214

Ньютоновская система (или механика Ньютона) – законченная система классической механики, основанная на понятиях количества материи (массы тела), количества движения, силы и трех законах движения: закона инерции, закона пропорциональности силы и ускорения и закона равенства действия и противодействия, – изложена в знаменитом труде Ньютона «Математические начала натуральной философии» (1687). В своей механике Ньютон отказался от построения всеобъемлющей картины Вселенной и создал свой метод физического исследования, опирающийся на опыт, ограничивающийся фактами и не претендующий на познание конечных причин.

215

Картезианская система – основана на постулатах философии приверженцев и продолжателей идей Декарта. Исходным пунктом в этой системе полагается самодостоверность сознания («Cogito, ergo sum» (лат.) – «Я мыслю, следовательно существую»), а также последовательный дуализм тела и души и рационалистический математический метод.

216

Имеется в виду Гелиоцентрическая система мира Коперника, утверждающая, что Солнце является центральным небесным телом, вокруг которого обращаются Земля и другие планеты. Возникла в противовес геоцентрической системе мира в Античности, но получила широкое распространение в XVI–XVII веках.

217

Птолемеева система (Геоцентрическая система мира) – представление об устройстве мироздания, согласно которому центральное положение во Вселенной занимает неподвижная Земля, вокруг которой вращаются Солнце, Луна, планеты и звезды.

218

Быт. 1: 1–18.

219

Чезаре Баронио (Цезарь Бароний; 1538–1607) – католический историк, кардинал, член конгрегации ораториан. В Католической церкви Бароний считается «отцом церковной истории».

220

М31 (галактика Андромеды, туманность Андромеды) – спиральная галактика, наблюдаемая в созвездии Андромеда.

221

Жизнерадостный, бодрый финал (ит.).

222

Карлос Багер (1768–1808) – каталонский композитор и органист.

223

Висенте Мартин-и-Солер (1754–1806) – испанский композитор, капельмейстер, педагог. Один из крупнейших представителей итальянской оперы-буфф.

224

Консистория – в Римско-католической церкви особое совещание коллегии кардиналов в присутствии папы римского.

225

Чинц – индийская ткань из льна или хлопка, украшенная рисунком, чаще всего с цветочными и растительными мотивами на светлом фоне.

226

День святых Невинных Младенцев Вифлеемских – отмечается в Испании 28 декабря, посвящен поминовению жертв царя Ирода.

227

По одной этой причине (лат.).

228

Гиады – рассеянное звездное скопление в созвездии Телец, видимое невооруженным глазом; соседствует со звездой Альдебаран. В древнегреческой мифологии нимфы дождя, дочери титана Атланта и океаниды Плейоны.

229

Имеется в виду ежедневная газета «Диарио де Барселона» («Барселонская газета»), публиковавшаяся с 1792 года и долгие годы принадлежавшая семейству Брузи.

230

Термодинамика – раздел физики, изучающий наиболее общие свойства макроскопических систем и способы передачи и превращения энергии в таких системах. В термодинамике изучаются состояния и процессы, для описания которых можно ввести понятие температуры. Существует три закона термодинамики.

231

Покойся с миром (лат.).

232

Комплот (книжн.) – преступный заговор, союз против кого-нибудь.

233

На неопределенный срок (лат.).

234

День святого Сильвестра – отмечается католиками 31 декабря в память о святом папе римском Сильвестре, защитнике христианской веры. Согласно легенде, в 314 году святой Сильвестр укротил ветхозаветное чудовище – морского змея Левиафана.

235

День Носатого человека – отмечается 31 декабря. Носатый человечек – популярный новогодний персонаж в Каталонии. По преданию, у этого человека столько носов, сколько дней осталось в году, и в последний день года он прогуливается по улицам города и раздает детям конфеты.

236

Храбрым капитаном Лупо [Волком] (ит.).

237

Имеется в виду христианский гимн «Te Deum» (лат. Te Deum laudamus – «Тебя, Бога, хвалим»). По преданию, написан в конце IV века Амвросием Медиоланским. В православном богослужении тот же текст известен как «Тебе Бога хвалим».

238

«Навеки сопричти их ко святым Твоим во славе» (лат.). – Здесь и далее в этой главе цитируется гимн «Te Deum» (см. примеч. выше).

239

«Сопричисли во славе» (лат.).

240

«Слава в вышних Богу» (лат.) – древний христианский богослужебный гимн, доксология, входящая в состав католической мессы.

241

Орден Святой Клары (Клариски) – женский монашеский орден Римско-католической церкви, тесно связанный духовно и организационно с орденом францисканцев. Орден был основан святой Кларой Ассизской в качестве второго (женского) ордена францисканцев в 1212 году.

242

Финальное скерцо (ит.).

243

Пускай себе живут (фр.).

244

Торжество Пресвятой Богородицы – католический праздник, посвященный Деве Марии. Отмечается ежегодно 1 января.

245

Октава Рождества – в литургическом календаре Католической церкви восемь праздничных дней между 25 декабря и 1 января.

246

Согласно каталонскому народному суеверию, совы являются дурным предзнаменованием, поскольку эти птицы пьют масло из горящих в церквях масляных ламп.

247

«Освобождаю тебя» (лат.).

248

«Освобождаю тебя от твоих грехов. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь» (лат.).

249

«Хорошая смерть делает честь всей жизни» (ит.) – цитата из сонета 207 «Книги песен» («Канцоньере») Франческо Петрарки (1307–1374).

Content

Жауме Кабре
Ваша честь

Книга первая. Под знаком Ориона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Книга вторая. Смятение Плеяд

1

2

3

Книга третья. Блуждающий Плутон

1

2

3

4

5

6

Примечания