Давид Самойлов

Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х.

Художественное электронное издание

Составление, вступительная статья и комментарии Александра Давыдова

Дизайн, макет – Валерий Калныньш

Редактор Лариса Спиридонова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Корректор Елена Плёнкина

Верстка Светлана Спиридонова

© Давид Самойлов, наследники, 2020

© «Время», 2020

⁂

Александр Давыдов. «Утаённый» Самойлов

В предвоенные годы Давид Самойлов (1920–1990) казался поэтом быстрого развития таланта. В конце тридцатых – начале сороковых он входил в популярный среди московской литературной молодежи кружок учеников знаменитого в ту пору Ильи Сельвинского – вместе с Павлом Коганом, Михаилом Кульчицким, Борисом Слуцким, Сергеем Наровчатовым и Михаилом Львовским. Учившийся в Педагогическом институте Николай Глазков писал в своей ранней поэме «По Глазковским местам»:

…А рядом мир литинститутский,

Где люди прыгали из окон

И где котировались Слуцкий

Кульчицкий, Кауфман и Коган…

Притом что Давид Самойлов, тогдашний Дезик Кауфман, был студентом ИФЛИ. От его довоенного творчества сохранилось всего несколько законченных стихотворений, из которых в свой первый сборник «Ближние страны» (1958) он включил только «Софью Палеолог», но его «Плотников», «Охоту на мамонта» ифлийцы помнили наизусть и через много лет. Сам он весьма уважительно относился к своим юношеским стихам, записал в дневнике: «Если бы я умер двадцати лет, сказали бы, что из меня мог получиться гениальный поэт. Стоит ли жить до шестидесяти, чтобы доказать обратное» (25.12.1945)[1]. Тут, однако, заметны неудовлетворенность своими более поздними сочинениями и скепсис в отношении творческих перспектив.

В дальнейшем Самойлов будто сознательно утаивал свою поэзию военных лет, не один раз и устно и письменно утверждая, что на фронте стихов не сочинял, а вообще во время войны «писал редко и плохо». (Как увидим, не так уж редко и совсем неплохо.) Но утаивал также и поэзию послевоенную: в «Памятных записках» он с неизжитой горечью вспоминал о «провале» в конце сороковых своих произведений в доброжелательном дружеском кругу и критическом к ним отношении своего ближайшего друга, во многом поэтического наставника, Бориса Слуцкого. И вывод: «Мой поэтический дебют был во всех отношениях неудачен, от него стихов не осталось»[2]. Речь шла именно о «втором дебюте», противополагавшемся удачному «первому». Он этому находит объяснение: «Наше поэтическое развитие было ненормальным. Оно прервалось в 20 лет. Когда мы вернулись с войны, мы были 25-летними людьми и 20-летними поэтами»[3]. Однако Самойлов все-таки поместил в «Ближние страны» целых тринадцать стихотворений поры своего «неудачного дебюта», некоторые чуть подправив: «Осень сорок первого», «Семен Андреич», «Жаль мне тех, кто умирает дома…», «Тревога», «Элегия», «Крылья холопа», «Апрель», «Город зимний», «Извечно покорны…», «В переулке московском старинном…», «Снежный лифт», «Иван и холоп», «Смерть Ивана». Еще несколько можно отнести к этому периоду предположительно. А спустя годы напечатал в сборниках стихотворения «Гончар» («Дни», 1970); «К вечеру», «Перед боем», «Муза», «Рубеж», «Катерина», «Мы зябли, но не прозябали…», «Берлин в просветах стен без стекол…» («Залив», 1981, выделено в особый раздел ранних стихов); «Томление Курбского» («Голоса за холмами», 1985) и переработанный вариант «Баллады о конце мира» («Горсть», 1989). Можно вспомнить и его неудачную попытку публикации поэмы «Шаги Командорова»[4]. Значит, стихи все же остались, даже с его точки зрения. Однако подавляющую часть своих ранних сочинений он так и не опубликовал, причем вовсе не по цензурным соображениям: явно непригодными для советской печати были только поэма «Соломончик Портной» и стихотворение «Бандитка».

Уверенность в своем призвании вернулась к Самойлову в середине пятидесятых. Рубежом ученичества он считал поэму «Чайная» (1956): «После “Чайной” я стал писать, как сам умел»[5]. К 1961 году, когда поэма была опубликована в знаменитом альманахе «Тарусские страницы», она была уже хорошо известна литературной Москве. Действительно, после «Чайной» (также еще до публикации были высоко оценены «Стихи о царе Иване») в кругу московской интеллигенции, пока не широком, но – высшей квалификации, Самойлова наконец безоговорочно признали талантливым поэтом. Не только сверстники, но и авторитетнейшие писатели старшего поколения – Ахматова, Заболоцкий, Маршак, Чуковский. А до широкого признания оставалось еще полтора десятилетия. Формулировку Бориса Слуцкого «широко известный в узких кругах» Самойлов обидчиво принял на свой счет и, видимо, не напрасно.

Почти целиком утаивший эпоху своего творческого становления, Самойлов уже в первых книгах квалифицированным читателям и литературным критикам сразу открылся как «готовый» поэт, словно миновавший ученичество, что он сам удовлетворенно отметил в кратком предисловии к подборке ранних стихов в сборнике «Залив».

Но действительно ли «плохи» ранние сочинения Самойлова? Конечно, произведения неровные, во многих заметны свойственные ученичеству пробы и ошибки, но ведь немало и блестящих, с мощным, свежим дыханием, за которыми, к примеру, критик Сергей Чупринин признал «титаническую силу». Возможно, в своих ранних стихах Самойлов еще не освободился от внешних влияний, но по своему чувству, поэтическому дыханию они не менее вольны и своеобычны, чем написанные «как сам умеет». «Чайная», скорее, не открыла новый, а завершила прежний этап его творчества. В последующих сочинениях все больше чувствовался «зрелый Самойлов», который пришелся «впору» своему времени. Любовь к его творчеству широкого круга российской интеллигенции и радовала Самойлова, но, судя по дневниковым записям, и тяготила отчасти как нечто обязывающее. Не вдаваясь в филологические тонкости, задамся вопросом: не потому ли ранние стихи Самойлова были отвергнуты своей эпохой, что ее опередили, поскольку еще не сформировался их читатель? А поэт так или иначе подвержен общему мнению.

Думаю, перефразируя цитату из дневника, можно сказать: если бы Самойлов умер в тридцать лет, творчество поэта когда-нибудь «открыли бы», как не позабыты несколько замечательных стихотворений его рано умершего друга Семена Гудзенко (а ведь вспомнили и погибших совсем юными Когана и Кульчицкого). Судя по тому, что сейчас в интернете выложены многие стихи Самойлова 1940-х, происходит переоценка его раннего творчества.

Представляется мотивированным обозначить ранний период поэзии Самойлова уже названной условной границей – тридцатилетие. Условной во всех смыслах: из-за трудностей датировки, некоторые сочинения могут слегка выходить за установленный предел. Заканчивается поэтическая подборка одним из самых известных стихотворений Самойлова «Смерть Ивана», которое тоже можно счесть рубежом его становления.

Главная задача этой книги, многие произведения из которой, напечатанные уже после смерти автора, были разбросаны по журнальным публикациям, а некоторые вообще никогда не публиковались, – в полноте представить читателю «утаённого» Самойлова. Известно его рассуждение из воспоминаний о Заболоцком: «Я думаю, что живые не должны полностью считаться с поэтом. Когда он умер, нужно издавать все, что осталось. ‹…› А потомки из оставшегося материала пусть построят еще один дом или пристройку. И поэт в целом есть эти два дома»[6]. Теперь этот «второй дом» Самойлова постепенно обживается.

Блоки сочинений, относящихся к его различным жизненным этапам, предваряются дневниковыми записями со стихотворными набросками или высказываниями о поэтах и поэзии, чтобы показать динамику творческого развития автора, наглядно продемонстрировать, как поэт, по его собственным словам, «готовился, как приуготовлялся».

Александр Давыдов

1934–1941

Из дневниковых записей

1934

09.12

Дома и в школе скука, скука, скука. Хочется писать, о чем – не знаю. Эх! Написать бы что-нибудь хорошее и лирическое. К сожалению, не могу. Наверное, от этого что-то накопилось в сердце[7].

12.12

Читаю поэму Генриха Гейне «Германия». Замечательная вещь. Вот это поэт! Сегодня передавали по радио «современного Гейне» – «поэта» Светлова. Куда ему! Пишет: «в теплушках трамвая»… Дурак![8]

15.12

Между прочим, в библиотеке нашей школы нашел стихи моего любимца В. Брюсова.

Поэзия успокаивает меня. Когда я пишу стихи, то я чувствую, что все плохое уходит и в сердце остается только легкое и хорошее. К сожалению, теперь нет хороших поэтов, да и вообще искусства не могут развиваться при диктатуре, какой бы то ни было. Я знаю, что пролетарская наша диктатура, в которую я врос плотью и кровью, нужна теперь, чтобы задушить врага, но тем не менее и она препятствует развитию искусства.

28.12

Все эти дни не писал в дневник, потому что не хотелось. За это время написал два стихотворения в лирическом духе. В последнее время мне не хочется писать стихотворений борьбы и на всякие общественные мотивы. Я удаляюсь в заоблачные выси поэзии. Возможно, что это влияние Брюсова. Я увлекаюсь его чудесными стихами. Каждая строфа там отшлифована и блестяща, как бриллиант.

Читал свои стихи писателю Кривошапке[9]. Он говорит, что простота есть и стиль оригинален, но способы выражения мысли еще слабы. Это меня очень огорчает. Наверное, я никогда не буду значительным поэтом. Мои стихи просто юношеское увлечение. В общем – буза!..

1935

0З.01

Вчера вечером написал стихотворение «Иш-хоанг-ти». Мне кажется, что я стал писать гораздо лучше за последнее время и техника прибавилась. Мне хотелось бы показать кому-нибудь свои произведения. В. Г-ич[10] почему-то не хочет ни сказать мне конкретного мнения о них, ни посодействовать рекомендацией к какому-нибудь знатоку. Он хорошо знаком с Шенгели[11].

Другие люди, которые читают мои стихи, вообще в поэзии смыслят как свиньи в апельсинах и отделываются фразами: «Прекрасно! Восхитительно! Ну прямо будущий Пушкин!» Или: «Стиль оригинален», «Мысли хороши», «Нужно над собой работать» и т. д. Поэтому я наотрез отказался читать стихи таким людям и прячу их, уходя, а то родители достают их и читают.

Теперь я окончательно закончу «Жакерию» и отошлю ее Горькому.

05.01

Папа принес «Чапаева»[12], напечатанного на машинке. Я хочу его отдать печатать в какую-нибудь газету. Интересно. Но все-таки страшно, а вдруг все мои писания, плоды всех моих трудов – всего лишь пустая трата времени. Это будет для меня очень большой удар, так как я люблю поэзию всей моей душой.

09.01

Сегодня ходил к редактору «Пионерской правды». Понес стихи. Он посмотрел «Чапаева», раскритиковал зверски. Сказал, что, быть может, писателя мы из тебя и не сделаем, но ты будешь грамотным человеком. Поглядел стихи. Расчеркал, раскритиковал. Нет! Никогда я не буду поэтом! Никогда! Все это ерунда, но все-таки это очень грустно. Вот возьму и сожгу всю эту размазню. Образы, эпитеты. Слова, рифмы – все чертовски бузово. Пора кончать разводить писанину.

Редактор этот велел мне приходить 11-го в 7 ч. вечера. Там будут ребята, которые пишут.

Я не пойду – к чему зря терять время.

10.01

Поразмыслив, я думаю, что мое положение не так уж плохо. Мало ли кого ругала критика? Взять Пушкина, Некрасова и др. А такой критик, как этот, особого авторитета не представляет. Я исправлю все свои недостатки, буду работать над собой и…

Еще не такие трудности придется мне преодолеть. Главное – не отступать. «Тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет» – верные слова, которые я слышал мельком, идя вчера из театра.

04.02

Сейчас я хочу написать страшную поэму, продолжение «Сна», примерно такового содержания.

Я плыву по какой-то широкой реке в лодке. Рядом со мной таинственный спутник, одетый во все красное. Он молчит, и мне страшно. Мы едем дальше. Река разделяется здесь на три протока: Проток Пота, Проток Слёз, Проток Крови – и впадает в Океан Горя.

Между этими протоками два острова. Один – небольшой – полон чудной растительностью, прекрасными птицами и пр. В центре его стоит Золотой замок, где живет страшный великан. Второй – большой, скалистый и печальный остров. В центре его большая дыра, ведущая в подземелье, охраняемая тремя страшными псами. Таинственный спутник высаживает меня на берег и говорит, чтобы я спустился вниз, в подземелье, и освободил томящихся там людей. Для того чтобы это сделать, нужно их заставить самим развернуть красное знамя и достать факел свободы, который ослепит страшного великана, посадившего сюда людей. Я спускаюсь вниз и, пройдя через многие опасности, достигаю огромной залы, где в страшных мученьях трудятся люди, охраняемые псами. Я вскакиваю на камень и пламенной речью призываю их к освободительной борьбе. Злобные псы кидаются на меня, но я успеваю зажечь факел свободы, свет которого ослепляет их и будит рабов, которые кидаются на псов, кирками, кандалами разбивая им головы, душа их руками и впиваясь голодными зубами в их горла.

C диким криком следуют они за мной из темного подземелья наружу. Кидаются в воды и захватывают замок своего врага-великана, который сначала, ослепленный светом факела, кидается на людей и вступает с ними в битву. Но в это время появляется мой таинственный спутник, вид которого приводит в ужас великана, и, пронзив его кинжалом, бросает в реку. После этого он скидывает красный капюшон со своей головы, и все видят его благородное лицо, озаренное светом факела.

Может быть, это глупо. Фантастично, несовременно, но тем не менее я постараюсь написать это, хотя аппетит писания на сегодня у меня пропал.

09.02

«Только грядущее область поэта!»[13] – писал Брюсов. Хотя и не смею причислять себя к священному лику поэтов, но проблема грядущего очень меня интересует.

05.03

Стихи не пишутся и не лезут в голову. Торчит только одна глупая строчка:

снится,

Как мчит таинственная ночь

на золоченой колеснице.

И точка.

Как жалкий цвет растет в тени,

Так я живу печальный, хилый.

О, Р… на меня взгляни

И назовись моею милой.

Твой голос нежен, как свирель,

Он глубоко пронзает душу,

Твою божественную трель

Я целый день готов бы слушать.

Взгляни, пускай заря любви

Нас озарит прекрасным светом,

Моей души не отрави,

Пригрей несчастного поэта…

09.03

О чем писать? Иссякли мысли,

Устало быстрое перо,

Как тучи тайные нависли

Вопросы пламенных миров.

В бездонной тьме вы точки света,

Вы, указующие путь,

Вы вдохновение поэта

Влили в тоскующую грудь.

Когда, как будто черным шелком,

Положит вечер свой покров,

На вас, о звезды, диким волком

Завыть в экстазе я готов,

А на поляне, там, где черти

С усмешкой шепчутся в кустах,

Плясать безумный танец смерти

С кровавой пеной на устах.

Я зверь, я дик, я жажду крови,

Я в горло впить желаю клык,

Безумный взгляд мой жадно ловит

Последний стон, последний крик.

А после, в липкой теплой луже

Умыв лицо, опять плясать

И наводить безумьем ужас

На молчаливые леса.

И засмеяться диким смехом,

Звенящим гулко, будто сталь,

Чтоб после долго громким эхом

Переговаривалась даль.

Пускай кричат о злобе совы,

Кому не страшен я теперь?

Задвиньте крепкие засовы,

Не то вернусь! Я зверь, я зверь!

……………………………………

Ваш тайный свет налил мне в душу

Безумье силы в этот час,

И нет того, что не разрушит

Мой разрушающий экстаз.

03.09

Читал Тургенева и восхищался задушевной дикостью и яркостью «Песни о Гайавате».

06.09

Два друга у меня, с которыми делю я

Волнения и страсти жизненной игры.

Совместно радуясь и вместе негодуя,

Справляем юности безумные пиры.

Один из нас отбросил пылкие мечтанья,

Туманной тени грез его не ищет ум.

Опора наша в нем, в его самобладаньи,

В суровой глубине его правдивых дум.

Другой мой лучший друг, безумец и мечтатель,

Прелестных глаз и чудных губок обожатель,

Он юность размышленью посвятил.

Ему дороже всяких развлечений

Святые недра увлекательных учений

О всех системах неизведанных светил.

Я третий. Фантазер, гордец честолюбивый,

Неведомый певец непризнанных стихов,

Всегда влюбленный и слезливый,

Для радостных минут отдать себя готов.

Виденья светлых муз одна моя отрада,

Созвучия стихов я рад всегда впивать.

За песни за мои мне взор любви награда,

За звуки нежных слов готов я обожать.

10.10

Эта моя любовь не похожа на все эти интрижки, когда «да» было целью.

Нет, это чувство так же сильно и чисто, как чувство мое к Р. К… и еще более сильно.

В гирлянды слов вплетаю, как цветы,

Я о тебе прекрасные мечты.

В моей груди всегда рождаешь ты

Могучий дух любви и чистоты.

Тебя люблю, как тайны юных грез,

Взлелеянных под шепотом берез.

Ты вся чиста, как жемчуг детских слез,

Как лепестки моих любимых роз.

В тебе одной прекрасен светлый мир,

Тебе одной моих звучанье лир,

Ты идеал, ты счастье, ты кумир,

С тобой хочу свершить безумья пир.

У ног твоих готов я век лежать

И лишь «люблю» смиренно повторять.

Тебя одну безмолвно созерцать

И не желать, не думать и не ждать.

И выливать игру страстей моих

В витанье звуков, в заунывный стих.

18.11

Все идет хорошо. В классе я во главе группы нескольких ребят повел решительную борьбу против мещанских пережитков, процветающих в нашей школе. Последние дни вокруг поднимаемых мной вопросов разгорались ожесточенные споры. Вчера был устроен диспут о неофутуризме (так называется моя группа), где я в продолжительном докладе провозглашал основы коммунистической этики. Как водится, нашлись и противники, которые заявили, что в пионерской организации недопустимы какие-либо фракции или общества. На это я им отвечал, что мы не фракция и не общество, что мы ничего общего с футуризмом Маяковского не имеем и являемся передовым отрядом пионерорганизации, ее активом. Спор продолжался часа три, причем в числе моих противников выступал, конечно, и Бобчинский. В конце концов футуризм как идея победил. Осуждена была только форма.

29.11

Во-первых, я занимаюсь сейчас изучением этики, во-вторых, замышляю написать обширную теорию поэзии, но не в отношении правил стихосложения или теоретического построения стиха или прозы (здесь я не очень силен, чутье заменяет мне знание). Трактат этот будет приблизительно таков: сначала определение искусства вообще и подразделение его, затем уже о поэзии, об источниках ее, о причинах, о сущности, о значении в общественном отношении.

Кроме того, там будут затронуты вопросы значения теории поэзии, о таланте, о вдохновении, об отношении творчества к среде и эпохе, о будущем поэзии и т. д.[14]

06.12

А как интересно жить! Как ничтожны минуты горести, как низменны эти личные интересы!

Я обрел мир: я уверовал в свой талант. Всего удивительней, что убедил себя в этом я сам, сам убедил и сам уверовал.

Позавчера был у меня Герман. Он, оказывается, неплохо разбирается в поэзии. Он заявил, что не ожидал от меня таких стихов, а последнее стихотворение мое ему даже понравилось. Показывал я стихи и Пуцилло[15]. Он сказал, что писать я могу. Но не нравится ему «высокий штиль» и отсутствие современных мотивов. В пример он приводил Некрасова: простота и выразительность. Он прав. Нужно найти прекрасное в настоящем. Сейчас ищу я тему для монументального произведения из эпохи Гражданской войны.

28.12

Читал стихи Гюго.

По форме замечательны: «Турнир короля Иоанна» и «Джинны». Стихотворение «Бунаберды» нравится своей поэтично-суровой торжественностью.

Вообще более ценными я считаю стихотворения, созданные поэтическим чувством Гюго, а не его публицистическим жаром.

30.12

Бесшабашный разгул, беспредельная и беззаботная Русь, ржаные просторы, просто крестьянская грусть – это поэзия Есенина.

Я не читал ни одного поэта, который бы мог так хорошо передать настроение, так сильно заставить грустить, желать, тонуть с собой.

Есенин пьян своей поэзией, он тонет в ней, он махнул рукой на мир, он мучительно отрывает куски своей души и воплощает их в звучные строфы.

Его мотивы… Упадничество… Но разве заставишь соловья петь по-другому? И в конце концов, разве уже так важно, что он поет? Нет, важно, как он поет.

И вообще, разве сам поэт находит себе слова и мысли? Нет. Их внушает ему эпоха, среда; в себе он находит только поэтическую силу, только талант певца, чтобы пропеть эти слова, мысли и чувства.

Многие поэты ошеломляют блестящей техникой, оригинальной формой. Есенин привлекает мягкой лирической простотой.

И есенинская форма как раз под стать содержанию. В ней также много гибкости, мягкости и вместе с тем неподвижности. Замечательно оригинальна рифма, хотя критики обычно считают рифму не важным атрибутом поэзии. По-моему же, рифма придает больше привлекательности стиху и является внешним показателем технических возможностей поэта.

Многие стихотворения прекрасно технически и формально исполнены. «Шаганэ» – шедевр.

Да, прекрасный поэт Есенин! Настоящий большой лирический поэт, которого можно любить, которому можно подражать, отбросив его печальные настроения.

1936

14.01

Вчерашний вечер был для меня знаменательным. Давно не испытывал я чувства такого глубокого счастья, которое испытано было мною вчера!

Но я лучше попытаюсь рассказать все по порядку, вдобавок и мне нужно разобраться во всем, что было сказано, решено, прочувствовано.

Итак…

Вчера к нам пришла Е. В.[16] и привела с собой критика Ярополка Семенова[17]. Это молодой человек (лет около тридцати), высокий, красивый с живыми глазами. Пришел он к нам впервые и сразу внушил к себе всеобщие симпатии. Судя по виду его и речам, он кажется человеком искренним, живым, увлекающимся. Я, по крайней мере, просто влюблен в него. Он первый судил меня и указал мне мое место, мое призвание и мой путь.

Я начал читать ему стихи. Первыми прочел я песни из «Спартака»[18]. Он прослушал внимательно и сказал: «В этих песнях мне нравятся две вещи. Во-первых, честная работа. Эти песни похожи на хороший перевод, кропотливо и честно сделанный. В них не видно еще самостоятельности, но если эта честность останется у тебя и впредь, то ты сможешь много сделать. Во-вторых, мне понравилась сама подача Рима. Обычно он изображается в напыщенно-торжественных строках, а тут видно действительное нутро его».

Я принялся читать дальше. Прочел «Жакерию»[19]. Она тоже вызвала благосклонный отзыв.

После эпики я принялся за лирику. Прочитав «Блуждания», я взглянул на него. Лицо его было сурово. «Знаешь что, а это хуже, гораздо хуже. Стихотворение это звучит протестом против всех блестящих формальных достижений. Я согласен, что современная поэзия тенденциозна, но не следует игнорировать хорошего. Эти мысли твои вложены в рамки традиционного классического стиха. Ты сбился с пути. Вот, например, твои анапесты идут к Надсону[20]. Если ты пойдешь слепо – ты пропал».

Ну разве не прав он? Я обещался ему сойти с дорожки и протаптывать ее сам.

Мы долго говорили еще потом. Я не могу описать всего того, что сказал он. Я приведу только отрывки, которые запомнились мне, которые я поставил себе как вехи к достижению своей цели.

«У тебя несомненно глубокий дар, но если ты хочешь чего-нибудь добиться, то должен честно и упорно работать. Ты будешь велик только тогда, когда потомство сможет сказать: он был образованнейшим человеком своей эпохи».

«Поэт должен быть так же недоверчив к себе, как и самоуверен».

«У тебя, мне кажется, большая воля. Хорошо, что ты веришь в себя».

«Принимай во внимание все мнения, но знай себе цену».

Папа спросил: «Ну что, можно ли пить за будущего поэта?» И он ответил: «Да».

Так значит – я поэт!!! Хо-хо! ПОЭТ!

Расстались мы лучшими друзьями. Вот человек, который дал мне мой катехизис.

Талант мой он охарактеризовал так: «У тебя талант не как у Есенина. У того он бил ключом. В тебе он скрыт. Его талант – самородок. Твой талант – золотой песок. Много труда и времени нужно, чтобы извлечь из него золото. Ты не будешь как Есенин, ты будешь как Гёте».

Я и Гёте! Прекрасное сочетание!

24.01

Позавчера был у Ярополка. Он читал свою новую повесть. Он хороший критик. Но плохой писатель. Я думаю через него познакомиться с Кирсановым[21].

28.01

Занялся древностью и стихами. К величайшему удивлению Жоржа[22], увлекся Ксенофонтом[23] и Полибием[24]. Давно уже хотел я заполнить свой пробел в истории и надеюсь успешно это сделать.

Кроме того, принялся за драмы Сенеки[25]. Прочел «Медею». По правде сказать, скучновато. Впрочем, может быть, что в древности эти недостатки были достоинствами. Во всяком случае, длиннейшие монологи утомляют, хоры, не менее длинные, раздражают, диалоги искусственны, движения нет…

Перевожу отрывки из Гюго.

30.01

Я взял незнакомую книгу незнакомого писателя и хочу составить себе о нем определенное представление. Человек этот – Игорь Северянин. О его сборнике «Громокипящий кубок»[26] и буду писать я сегодня.

Так всегда бывает у больших талантов, в периоды безвременья, реакции, упадка, декадентства. Человек начинает жить только собой, он начинает презирать мир, ему кажется низким человек и бедным его язык. Он изобретает свой язык, свои слова, чтобы изобразить свои чувства. Такими словами изобилуют поэмы Северянина.

Поэт одинок и затравлен, поэтому мы многое можем простить ему, но нельзя не признать его блестящим поэтом и тонким мастером формы. Его «Рондели», «Nocturno», «Квадрат квадратов» и многие другие вещи сделаны изумительно. Ими хочется любоваться, как маленькими, тонкими и хрупкими фарфоровыми вещицами.

Замолкнули взволнованные губы.

Ушел поэт, страдалец, человек.

Он выпил, как громокипящий кубок,

Свой пьяный грезами и вдохновенный век.

22.04

Я совсем не так увлечен Пушкиным, как им увлечены другие. Я согласен, что он большой талант, даже замечательный талант, что он создал русский литературный язык; но к чему же преувеличивать его значение? Зачем называть «единственным в мире гением»? По своим идеям Пушкин не очень высок и порой выражает прямо реакционные мыслишки. А тут за несколько стихотворений, написанных в период юношеского увлечения, его провозглашают чуть ли не революционером.

По совести говоря, Пушкина создал Белинский. Он, конечно, создал великое дело, конечно, воздал должное Пушкину, но он же положил начало нескончаемой идеализации его. В этом отношении Писарев рассуждал гораздо более здраво, хотя и не совсем верно. По существу, кого мы можем считать гением? Человека, ведущего мысли и чувства своей эпохи, человека, открывающего будущее. Есть гении науки, есть гении чувства своей эпохи, человека, открывающего будущее, все они ведут к нему человечество. Эдисон, Гюго, Сталин, Леонардо да Винчи – гении, и у всех у них есть одна отличительная черта – они открывают, предугадывают, синтезируют будущее. Гении – это вехи, это могучие мысли, по которым отмеряет свои шаги человечество.

А что же мы видим в Пушкине, какими мыслями проникнуто его творчество? Что есть в нем еще, кроме поразительной легкости и игривости стиха? Возьмем «Евгений Онегин», эту вершину, этот апогей всего творчества поэта.

Вот перед нами сам герой, этот идеал Пушкина. Что представляет он собой? Пустой, бездушный, подлый и пошлый светский фат, без мыслей, без желаний, с одним нескончаемым притворством. И этот посредственный тип нравится Пушкину как герой, он всячески идеализирует его. Вот она вершина пушкинской мысли! Его замечательный художественный талант не искупает бедности идей.

Пушкин – поэт исключительно русского значения. Стихи непереводимы, переводимы только мысли, а поэтому стихи Пушкина в переводе будут звучать как самые посредственные штучки дюжинного поэта. Мы читаем «Чайльд Гарольда»[27] не потому, что увлечены красотой языка (перевод весьма гадкий), мы читаем великие мысли великого поэта.

На меня скажут: «Ай моська, знать она сильна, коль лает на слона!..»

По мне лучше быть моськой, чем казаться слоном.

17.06

В смысле стихотворства год тоже прошел не совсем даром, хотя он и не был особенно плодотворным. Я пошел довольно далеко в смысле техники, но не создал ничего хорошего. Зависит это от слабого питания, которое получал мой ум в обстановке нашей школы, а отчасти от недостатка времени и от моих занятий эстетикой…

‹…›

Итак, я попал на вечеринку и прекрасно провел время. Какая замечательная, умная и интересная компания.

‹…›

Читали стихи, читал и я, причем, кажется, не произвел особенного впечатления (правда, читал я мало – один отрывок из «Жакерии»)…

27.06. Там же [г. Серпухов]

Вечером был в парке. Там надрывается какой-то оркестрик, ходят по парку, как лошади по арене, пары. Между прочим, у определенного типа женщин из такой специфической мещанской среды в физиономиях и в походке есть что-то лошадиное. Больше всего отталкивает меня это тупое выражение, обычно сочетающееся с неимоверной ограниченностью.

Я бродил по аллеям, которые потемнее.

В этом веселом и светлом парке

Я сижу на скамье в одиночестве.

И кажется, будто кого-то жалко,

И кажется, будто чего-то хочется.

С думою я по аллеям рыскаю,

От шума стремясь под тенистую изгородь…

И думаю я про девушку близкую,

Которой бы душу я мог высказать.

11.09

У нас все становится культом. Если существует поговорка: «Отрицать все – значит ничего не отрицать», то не менее верно, что хвалить все – значит ничего не хвалить. Нельзя любить не ненавидя… О Пушкине кричат на каждом перекрестке, Пушкина превозносят плохие критики. Пушкин – добродетелен, идеал, мировой гений, совершенство и пр. Это, то есть любовь к поэту несомненно явление положительное, больше – замечательное и ценное, но любовь должна быть разумна. Мне одинаково противны и наши липовые, нахватавшиеся эрудиты, которые пышно-бездушными фразами цицеронят о Пушкине, втайне не понимая, не осмысливая его, и эти пощипанные интеллигенты, дрожащие над каждым словечком, залезая в каждую дырку, до приторности и отвращения смакующие всё и вся и извлекающие на свет божий тысячу ненужных, гадких, не относящихся к поэту вещей. Эти последние слепо любят Пушкина, но в их руках он похож на обсосанный леденец, как в руках первых – на обычную и скучную газетную статью…

Любить писателя – значит прежде всего видеть его недостатки. Я люблю Пушкина, но без трактатов о нем, без деталей его биографии, без фанатизма, как можно любить замечательного поэта и человека!

Первым делом Пушкин гениальный поэт! (Поэт, но не человек.) Как гениальный поэт он недостижим. В этом его громадная сила, привлекательность, за что я его ставлю первым из любимых мной поэтов, но в этом и его слабость.

Гёте был не только замечательным поэтом. Он был к тому же гениальным человеком, поэтому его называют поэтом мировым.

Пушкин – поэт русского значения именно потому, что он только гениальный поэт. Об этом говорил еще Чернышевский. Но напрасно думают те, которые принимают мое положение как умаление достоинств поэта. Совсем нет! В этом и выражается его гениальность. Переводить можно только мысли, поэтому все читают Шекспира. (Зачеркнуто: «Если мысли по своей обобщающей глубине поэтичны, то». – А. Д.) Мысли должны быть поэтичны по своей обобщающей глубине. Для этого нужен гениальный человек.

Пушкин только поэт, он совсем не философ, поэтому он так легок и приятен, поэтому его стихи полны такого оптимизма. Поэзия настоящего поэта всегда стремится к радости, поэзия философа всегда немного тяжеловата. Это не значит, что стихи Пушкина пусты. Они глубоки уже по своей поэтичности, по той непосредственности, с какой поэт воспринимает мир.

Несомненно, что Пушкин сделал русский язык, что он первый русский поэт, которому, может быть, нет равного, но тем не менее он не мировой поэт…

Я мог бы развить эти взгляды в более обширной статье, выразить их полнее и доказать, но не хочу быть похожим на сосателей Пушкина. Обожаю Пушкина – поэта, ненавижу Пушкина – фетиш.

20.09

В смысле литературном я попал в свою стихию. Спорим (собираясь у Лильки[28]) до отупения. Недавно я чуть не подрался из-за Пушкина.

Талант мой, кажется, признан, по крайней мере за естественный факультет меня ругают дураком, а «Жакерию» заставляют декламировать. Странно, что увлекаются тут Блоком, особенно Эся[29] и Лилька. Поэзия страданий и одиночества в большом ходу. Мне очень нравится Блок как поэт, но его философия явно не соответствует моему духу. Кроме Блока процветают самоанализ и Фрейд. Мне кажется, они слишком усложняют и чувства, и мир, и отношения. Для меня мир ясен, прост и радостен, а они покрыли его Блоком. Впрочем, моя проповедь оптимизма производит действие (по крайней мере, на Лильку. Эся слишком несчастна в своей семейной жизни, наружности и здоровье).

Увлечение поэзией начальных чувств и чувств вообще сильно снижает имеющийся у всех (Лильки, Эси, Эльки[30], Юрки[31], Марка и отчасти Лёвки[32]) литературный вкус, то есть часто нравится явно слабое, неоригинальное, банальное стихотворение только за давнишнюю истину, в нем изложенную.

Я раздобыл массу книг, но читать некогда. Северянинский сборник «За струнной изгородью лиры» мне где-то не понравился.

Прочел сборники Сельвинского[33] и Луговского[34], добыл Стефана Цвейга.

Все больше нравится Багрицкий[35]. Это настоящий поэт, которого следует любить. Именно любить, так как нравиться могут многие…

‹…›

Задумал новую лирическую поэму, которую нужно как следует продумать. История молодого человека, сына князя, в нашей действительности. Его желание срастись с современностью. Это будет отчасти зарисовка Юры Шаховского, а отчасти лирические размышления.

02.10

Слез нет, и смеяться не хочется,

Слов нет, и сказать нечего.

Оттого так легко и хохочется

Вам надо мной вечером.

(Зачеркнуто:

Боль, что смехом сделана,

Злость, что звучит остротою. – А. Д.)

Улыбка моя не знак веселья,

А остроты все, что могу сказать вам,

Это только яркие ожерелья

Меня, безнадежного, жмущие в объятьях.

И вы не поймете, веселая орава,

Что я завертелся в мирском колесе…

И разве хотеть не мое право

Быть немного не таким, как все.

Но в мире есть бездарности и гении.

Я не первый, а вторым не стать.

И это тяжело – парить мгновение…

Одно мгновение!.. и упасть опять.

Так где после этого искать ответа?

Бывшему на Солнце Земля тесна…

И правда прижатого к виску пистолета,

Может быть, только одна верна?..

22.10

Приливы грусти, смеха и тоски,

До бешенства не пишутся стихи,

Как будто ум опухший сел на риф

Каких-то мыслей и бессвязных рифм.

Сидишь весь день и тянешь, как паук,

Из книжек нити тягостных наук,

Но лишь взглянешь в окошко на закат

Забудешь все, что книги говорят,

И хочется от злобы выть и выть,

Но учишь вновь, что суждено забыть.

Кажусь себе ненужен, скучен, пуст,

И говорю себе беззвучно «пусть»,

И убегаю в этот глупый мир,

В котором небо, рифмы и Шекспир.

‹…›

Читаю Пастернака…[36] Пастернака нужно даже не понимать, а скорее, чувствовать каким-то особым чувством. Я приступал к нему с предвзятым мнением. Мне казалось, что это нечто вроде нового мошенника из сказки Андерсена, который заставляет всех восторгаться несуществующим платьем. Теперь я понимаю, что действительно Пастернака поймет не всякий, но он смотрит на мир совсем другими глазами. Порой у него встречаются гениальные строфы.

23.10

Я за одну строку стиха

Готов отдать веселья реки

И бездне всякого греха

Закабалить себя навеки.

Я не хочу хорей и ямб

Бубнить, отсчитывая рифмы,

Хочу ввергаться в бездны ям

И в гору восходить из рытвин.

14.11

И вновь бездумье и тоска

Меня скребут в своих тисках,

Комки в груди и боль в висках,

А мысли тяжелей песка.

В мозгу гнетущий кавардак:

Есенин, Пушкин, Пастернак

И ночь пустая, как чердак,

Унылый дождь, бездонный мрак.

Как хочется писать, писать

И строчки с рифмами бросать.

И жечь кого-то и терзать…

Хотеть, достигнуть и дерзать.

25.11

Читаю Пастернака. Его можно читать только про себя. Его поэзия не заключена в звуках. Она – тайная музыка, которая звучит внутри.

День был весь в золоте, тихий и тучевый,

Пахло забвением, листьями, ясенем,

Ветер похаживал в мягких мокасинах

И декламировал что-то из Тютчева.

В чопорных чепчиках, клювы как щипчики,

Серые птички чирикали: чик-чи-ки.

(Зачеркнуто:

Старую корку, нашедший за парком. – А. Д.)

Старые корки искавшие вороны

Каркали, мчась над парками ворами.

День был весь в золоте. Тихий и шумовый.

В шелестах, в шепотах – только прислушаться.

(Только шатайся и рифмы выдумывай,

Ритмы в мозгу возникают и рушатся.)

(Зачеркнуто:

Так я сидел на скамье у дорожки

Пьяный немножко, влюбленный немножко.

Далее зачеркнуто пять строк. – А. Д.)

Ты проходила, чтоб тронуть и спрятаться.

Чтоб я бежал за тобой и печалился…

Клен улыбнулся, и в простеньких платьицах

Ели отзывчиво мне улыбалися.

Пусть от любви умирают и мечутся…

Я не желаю венчать и развенчивать.

Я ведь люблю тебя так. От беспечности:

Чуть-чуть мечтательно, чуть-чуть застенчиво.

26.11

Если меня спросят, кто из поэтов мне нравится больше других, то я назову разных: Тютчева, Верхарна[37], Пастернака. Я поэтов люблю, как девушек, – пока не знаю. Поэзия не есть что-то статическое. Я могу любить только такого поэта, который каждый раз, как я буду брать его в руки, откроет мне новое, дотоле неведомое. Таков Пушкин…

За это неведомое я буду долго любить и Пастернака…

Возможно, что через двести лет, взяв в руки стихи Пастернака, будущие люди засмеются – какая бессмыслица! Какая скука. Мы так же читаем теперь Кантемира[38]. Время определят ценности поэта.

Я окончательно понял, что мне не нравится Есенин. – Он хороший поэт, но писал плохо. Его поэзия ничего не дает.

30.11

В парках снег подтаивал. Небо было матовое.

И дали улиц попробуй разгадать…

Нет, хочу настаивать, чтоб не как у Ахматовой,

Думать и переживать[39].

02.12

Неужели забудешь, разлюбишь, отвыкнешь.

(Зачеркнуто:

когда-нибудь выкинешь. – А. Д.)

И другому кому-нибудь скажешь: хороший?

И меня, засмеявшись, спокойно выкинешь,

Как заржавленный, старый, ненужный грошик?

И не скажешь, как раньше, такая родная,

Как стихи Пастернака, как звезды, как лето:

– Не волнуйся, не надо. Я все уже знаю.

Я давно без тебя догадалась об этом.

Когда думаю о ней, то читаю Пастернака. В поэзии я люблю его так же. Пушкина люблю, как родителей, а его, как Наташу[40].

04.12

Я встал у тягостной мишени,

Большой и сумрачной, как мысль.

Еще немного уменьшений –

И сердце полетит на мыс.

В уме, в душе блуждают тени

И тихо просятся на лист…

Как много радостных хотений

Здесь и родились, и сбылись.

Но вновь я у твоей орбиты

Тобой расплавленный, как воск.

Ты скажешь: ваша дама бита…

И мысли улетят в хаос.

А в нем не много утешений,

В нем все одно и верх, и низ…

Еще немного уменьшений –

И сердце полетит на мыс.

05.12

Клянусь, мадонны Ренессанса,

Возобновив свой колорит,

Перед тобою мало шансов

Меня имеют покорить.

12.12

И ничего не хочется читать.

У Тихонова:

Ты мне нравишься больше собаки,

Но собаку я больше люблю[41].

Привязавшиеся строчки.

22.12

Моя цель – это наслаждение борьбой, чувством, поэзией, жертвуя себя всем. Наслаждение, но не сумасбродство. Чувство, но не извращенность. Непосредственное восприятие мира… и стихи.

‹…›

Любить беспечно и бездумно

Не раз, не раз…

Бросаться в омут безумно

Для светлых глаз.

Да сейчас я таков: готов быть для кого угодно бездумным, безумным, беспечным… Ради комсомола, ради Наташи, ради Пастернака…

‹…›

Забыл, какой сегодня день:

Последний или первый он…

Забыл я, сколько лет прожил:

Один ли год или миллион…

Забыл про то, как скучный мир проходит, семеня,

И только помню я, что ты забыла про меня.

25.12

Настроение паршивое. Кажется, кончено. Разлюбила. ‹…› Теперь она далеко, а я стою и смотрю. Теперь остался Пастернак.

Ведь и дни ушли, как знаменосцы,

И опять закрылся светлый диск.

Больше ты уже не улыбнешься

И не скажешь тихо: «Погоди».

Кто-нибудь тебе уже любимей…

Я не плачу, видишь – пусть хоть так.

Для меня любовь – пустое имя,

Да и сердце – маленький пустяк.

Может быть, тогда была весна,

И от этих розовых бездоний

Я тебе болтал тогда: весь – на!

Хочешь, положи меня в ладони.

А теперь зима и ветер груб;

Он уносит все, что скажут губы.

И пора б кончать уже игру

И уйти в холодную пургу бы.

‹…›

Почему меня не прошибает Блок. Он мне нравится, отдельные стихи очень хороши, но, прочтя его, чувствуешь какое-то неудовлетворение, будто чего-то не хватает. «Соловьиный сад» не произвел на меня особого впечатления. Поразила одна фраза из «Ресторана»:

Я послал тебе черную розу в бокале

Золотого, как небо, аи[42].

По мне, лучшее, что написал Блок – «Двенадцать». Хороши «Пузыри земли». Меня раздражает ритм «Возмездия» и отвратительная рифма. (Пусть меня сочтут формалистом.) Рифма должна звучать, обращать внимание и вместе с тем быть яркой приметой (Пушкин). Взять хоть рифмы Тютчева – без особой оригинальности, но очень освежают стих.

28.12

Эти два месяца ходил в думах, в мечтах, полупьяный, печальный от чего-то неясного, охваченный поэзией Пастернака. ‹…› Время идет бесплодно, стихи упорно не пишутся, и ничего не хочется. Скорей бы в комсомол.

Наяву ли все? Время ли разгуливать?

Лучше вечно спать, спать, спать

И не видеть снов.

Снова – улица. Снова – полог тюлевый.

Снова что ни ночь – степь, стог, стон

И теперь и впредь[43].

1937

11.01

А с Наташей кончено: где-то в глубине плавает тихая грусть. Что-то вышло не так. Мы не стали близки, и я люблю ее, как умею любить далекое. Люблю просто и не хочу страдать. Смешное слово.

Пусть страдают маленькие убоженькие,

Потонувшие в лужицах чувств,

Пусть милости молят у боженьки,

А я не хочу!

Потому что я сильный такой, как дуб,

И хвалюсь – попробуй, задень-ка!

Я тонны на горы махом кладу

И смелость кидаю, как деньгу.

Это, конечно, гиперболизм –

Говор могучих потенций.

Но нам, идущим в социализм,

Нужно ли брать патенты?

А-а, Маяковский! – очень рад,

Я гостеприимен, как бывший южанин…

Стихи, вы скажете, – плагиат,

Нет, это только еще подражанье.

А впрочем, припомним-ка с вами даль

(Каждый учись у няни),

Тем ведь на мир знаменит Стендаль,

Что делал хорошие вещи из дряни…

Говорить бы с вами – не перестать,

Но черта в свидетели призываю:

Устал, дьявольски хочется спать –

О-хо-хо-хо – зеваю.

12.01

Ну, теперь я выспался и свеж.

Поболтаем с рифмами беспечно.

Рад бы поспешить куда, да где ж:

«У меня да и у вас в запасе вечность»[44].

Вчера эта белиберда легко лезла в голову, а сегодня что-то не идет. Итак, беспечный разговор с Маяковским закончен.

03.02

Оторвался от Пастернака – сейчас он вреден мне. А оторваться трудно. Все-таки он моя сокровенная сущность. Теперь на столе мужественный Тихонов.

Это – поэт. Глубокий и замечательный поэт. Кто-то из знакомых ребят перефразировал строки Багрицкого:

А в походной сумке

Спички и табак,

Тихонов,

Багрицкий,

Пастернак[45].

Да, они должны быть в походной сумке нашего нового поколения, первых рядов наших юношей.

Вот декларация поэта[46]:

Праздничный, веселый, бесноватый,

С марсианской жаждою творить,

Вижу я, что небо небогато,

Но про землю стоит говорить.

Разве это не наш девиз?!

Тихонов – поэт глубоких потенций. Непосредственная, кряжистая сила мамонта. Сейчас я не продумал его до конца, но что-то распирает грудь, когда учишься «словам прекрасным, горьким и жестоким». Праздничная веселость бесноватого дикаря с «марсианской жаждою творить».

И в каждой капле спал потоп,

Сквозь малый камень прорастали горы,

И в прутике, раздавленном ногой,

Шумели чернорукие леса.

И вот сущность его поэзии:

Жизнь учила веслом и винтовкой,

Крепким ветром по плечам моим.

Узловатой хлестала веревкой,

Чтобы стал я спокойным и ловким,

Как железные гвозди – простым.

Твердый цветущий мир возникает из равновесья диких сил. Синтез разрушения и возникновения. Орда, громящая и строящая.

Поэт не знает, куда он идет, но – пускай! Он уверен в себе. Гюго сказал: «Если ты идешь для того, чтобы идти, – это хорошо».

Мы не знаем, кто наш вожатый

И куда фургоны спешат,

Но, как птица из рук разжатых,

Ветер режет крылом душа.

Мы идем для того, чтобы идти, но мы придем к цели!

А затем простые и мужественные стихи о простом мужестве простых людей. «Брага»[47].

«Баллада о синем пакете», «Баллада о гвоздях», может быть, лучшие баллады, написанные за последние 20 лет. Здесь героизм, здесь тонкая лирика и здесь мужество:

Гвозди бы делать из этих людей.

Крепче бы не было в мире гвоздей!

Лирика Тихонова, как мне кажется, чем-то очень похожа на тютчевскую. Но если тот ищет в мире хаоса, то второй ищет в хаосе равновесия.

04.02

Да, время ласково, как ласка,

Но бойтесь его ласк!

Раз! Слышите звонкий лязг

Из-под спокойной маски.

10.02

Сто лет тому назад умер великий поэт и потому великий оптимист. А теперь живу я – жалкий оптимист… Впрочем, все это так, для красного словца, и не в этом смысл. Я был и буду оптимистом, но сегодня я убедился в том, что романтика – чушь. Жизнь сложна (впрочем, месяц назад я улыбнулся бы на эти слова).

Года два назад я прощался с младенчеством и писал что-то вроде:

Детство кончилось, но мне не жаль,

Что ты промчалось звенящей каруселью,

Ведь перед нами целой жизни даль,

В ней место радости, и счастью, и веселью.

…………………………………………………………….

Жизнь – это мрамора кусок, чтоб из него

Создать прекрасное, трудов пойдет немало.

Она должна быть слепком сердца твоего

И воплощеньем дум и идеалов.

17.02

Только что с «Ромео и Джульетты»[48]. ‹…› Мне пришла в голову мысль о том, как много люди говорят и страдают и как мало делают. Нам нужно учиться делать наоборот. Опять Шекспир дал себя почувствовать. Здесь можно сказать только банальность: вот бессмертный гений, у которого следует учиться.

Странная ассоциация, но я подумал о Пастернаке. Это поэт. Но творчество его преходяще потому, что он не сумел схватить идею своего времени. Стихи его лишены мысли. Впрочем, глупое сравнение.

19.02

Натолкнулся случайно на Макса Нордау[49] и прочел его заметку о Матильде Гейне[50]. Он изумляется, как великий поэт мог увлечься обыкновенной парижской потаскушкой. Впрочем, он объясняет это благородством гейневского любвеобильного сердца.

«Гейне – один из немецких поэтов, более всех притворявшийся легкомысленным». Глупо. Гейне был легкомыслен, он обладал этим особым трагикомическим легкомыслием гения. Его верность Матильде объясняется ее неверностью и по существу равнодушием к нему. Абсолютное обладание ей было недосягаемо для поэта или казалось таковым. А поэты верны только тому, чего не имеют.

21.03

Как важно читать поэта под настроение! Перечел свои восторженные строки о Тихонове. Правильно, но, в конце концов, он холодноват-с, да и не совсем самостоятелен порой.

06.04

Весь угол неба стал опаловым,

И мы с тобой сидели рядом

А крепкий бриз катил по палубе,

И, затевая спор со скалами,

Прибой нервически раскалывал

Стекло воды на струи радуг.

Таким мне снился берег океана

И мне дышал экзотикой из книг.

И я – не я, а леди Лилиана

Из полного романтикой романа

Приехала со мною на пикник.

Но, мужеству выплачивая дань,

Я был <нрзб>, кудряв, неистов,

Во время шторма лазил на бизань,

Из сотни бурь чудесно вылезал

И был своим в кругу контрабандистов.

Так море стерегло меня, как зверь,

И на охоту выходило ночью,

Лишь изредка шутливо, как теперь,

Муссонами врываясь в многострочье.

Но я, влюбленней сказочного принца,

Желал взглянуть в зеленые зрачки,

Чтоб, заразившись солью, бросить принцип,

Запеть стихи и, обезумев, ринуться

На волны, тяжелее, чем эсминцы,

И полные огнями маяки.

Чтоб вместе стать поэтом и пиратом,

Чтоб даль постичь, приду к тебе

Припомнить книги, милые когда-то,

Назвать песок отцом, а братом

Невиданный, но ждущий Коктебель.

13.04

Трудно сейчас писать. По существу, ни одна из разновидностей современной русской поэзии не годится для продолжения. Есть три пути, одинаково трудные: ехать от прадедов, собирать с миру по нитке или изобретать самому. Для первого нужно обладать умом, для второго – вкусом, для третьего – гением.

‹…›

Адалис просила прислать ей мои стихи.

28.04

Небо такое, что не оторвешься. В парке распускаются первые листочки, а мне нужно сидеть и писать стихи о конституции, то есть рифмовать всем известные из газет мысли к Первому мая. Историк наш, Борис Иванович[51], хотя и строг со мной и скуп на слова, но, видно, любит меня. Чувствую в нем друга и сам люблю его. Он замкнутый человек. Раз как-то я говорил с ним о поэзии. Для него и пишу эти стихи.

20.05

Чтобы любить поэзию, нужно быть слишком большим эгоистом и слишком преданным альтруистом.

‹…›

Сегодня Люся[52] мне сказала из Багрицкого:

Я покидаю старую кровать:

– Уйти?

Уйду!

Тем лучше!

Наплевать!

У нее достаточно чувства юмора, чтобы иронизировать…

В начале года я был почти в нее влюблен…

Ищи, всегда во всем ищи

Смешную горечь скептицизма,

И пусть хоть это будет щит,

И пусть хоть это будет призма.

Всю эманацию скорбей

Копи, храни и концентрируй,

На вопль улыбкой на губе

Кривой и гибкой отпарируй.

Умей сказать надежде: «Мисс,

Дорогу мне, хоть вы и дама»,

И это будет оптимизм,

Известный со времен Адама.

Отбросить все, как медный цент

Кидают нищему калеке,

И отыскать незримый центр,

Где обитает верный лекарь.

А он с дощечкой «наплевать»

Сквозь уменьшающую лупу

Взглянет и кончит врачевать

Многомогущим словом «глупость».

30.05

Я недавно задумал поэму и даже написал для нее пару строф. Хотел продолжить родословную печориных: описать лишнего человека. Среди нашей молодежи немало архаизмов. Это – теоретики. Они начитаны и привыкли смотреть на строки газетного энтузиазма с улыбкой пренебрежения: фи, как это примитивно. Они жаждут великих дел, но скучают и не потрудятся пошевелить пальцем; в них избыток всех добродетелей, но нет самого главного – большой любви ко всем людям. В них масса альтруизма, но все же на большинство они глядят, как на кроликов. Я знаю их насквозь – это юноши и девушки моего круга.

Так вот. Я хотел изобразить одного такого теоретика. Он ищет романтики и сталкивается с большим, размашистым, рыжим парнем и предстает перед ним во всей своей начитанной никчемности. Потом вспомнил, что такая поэма написана – «День второй» Эренбурга,[53] – и дальше писать бросил.

31.05

Читаю Блока, впервые без нотки раздражения. Начинаю проникать в него. Вот стихи:

Свирель запела на мосту,

И яблони в цвету.

И ангел поднял в высоту

Звезду зеленую одну,

И стало дивно на мосту

Смотреть в такую глубину,

В такую высоту…[54]

В поэте первым долгом нужно искать «мир впервые». Блока я не любил потому, что из него всегда читают что-то очень нудное. Он мне казался поэтом, для которого мир стар и скучен, а это недопустимо для поэта, он должен быть неистощимым источником оптимизма.

Завтра мне семнадцать.

1938

12.10

Поэт ли я? Вчера Л. говорила Тольке[55], что – да. Но тогда и все прочие поэты. Нет, я не лучше их. Я понял только, что поэзию они не понимают. Эффект формы они принимают за стихи. Это скучно. Поэзию не делают рифмы и ритмы.

14.10

Хочу разработать какую-нибудь историческую тему, ибо писать на ура я не способен (если способен хоть каплю), а антиурбанистические тенденции «Пастуха»[56] не находят отклика. И вообще это слишком похоже на рисовое опрощение. (Впрочем, Чуваш мне нравится.)

27.10

Астерман[57] сказал сегодня, чтобы я не брыкался: я – их и похож на них. Они – социальный факт, и моя жизнь – они.

Ложь. Я не обречен на прозябание. Не быть ихним не значит идти по пути Твардовского. Они – тухлая каста Софоновых[58], плохого Пастернака, дурного Багрицкого и Паустовского.

Я верю, знаю, что хорошее со мной, что я правильно люблю этих поэтов. Я прав, и если они смеются, или негодуют, или считают меня дураком, то это только жалкая самозащита страусов, спрятавших голову под крыло. Кто они? Что можно писать о них?

Помоги, Велимир![59]

28.11

Пишу «Падение города»[60]. Читаю «Капитал». Теперь о Марксе можно говорить лишь затасканными метафорами. Но они верны. ‹…›

Что-то будет с «Падением»? Его, наверное, не поймут. Или поймут не так, как надо. А простоту не воспримут. Впрочем, пускай. Я готов сейчас по-ученически подражать Хлебникову, чтобы выйти из тупика порочной формы мистики. Я должен родиться из преодоления Хлебникова. Я – эпик.

03.12

Занят. Читаю Велимира. Пишу урывками.

‹…›

Почти спокоен. Хочется времени для стихов.

11.12

Годами когда-нибудь в зале концертной

Мне Брамса сыграют – тоской изойду[61].

Тоска и Брамс. Знакомое желание девушки и стихов.

‹…›

«Конец Казановы» Цветаевой[62]. Очень хорошо.

15.12

Скука. Зубрю историю. Бесплодно сидел над переводом <нрзб> Мюссе[63].

Социология и статистика меня усыпляют, но о греках читаю <нрзб>. Греческие герои нужны сейчас более, чем когда-либо. История Греции должна войти в сознание современного человека с самого детства.

‹…›

Нужно писать о героях.

Нужно видеть их.

«Падение города» не получается.

20.12

Кто лучше Гоголя среди русских прозаиков?

‹…›

Достоевский, Толстой, Чехов, Горький – настоящие прозаики в узком и определенном значении этого слова. Это значит, что целое для них – все. ‹…›

У Гоголя же каждая фраза так хороша, как и каждая повесть. Смелость его безгранична.

Достоевский заставляет забывать об искусстве. Гоголь же всегда ведет тебя по грани той утрировки, которая называется поэзией.

1939

07.01

Сижу над античной литературой. Целый день в читальне. Эврипид!!!

08.01

В голове «Антигона» Софокла. Это то, о чем часто приходится думать сейчас.

09.01

Нудно. Хочется писать стихи. Греки в громадных дозах. Аристофан немножко веселит.

15.01

Проза древних произвела на меня сильнейшее впечатление. Плутарх и Цезарь. Хочется написать что-то так же просто, изящно и увлекательно.

19.02

Годовщина смерти Багрицкого[64].

(Вырваны страницы. – А. Д.)

…поэтики стоит то простое положение, что необходимо начинать поэзию там, где она кончилась.

‹…› Пора начинать думать лучше и неожиданней.

27.12

Два наших выступления показали, что мы что-то можем. Но атмосфера литературных драк уже надоела. Мы получили немного скандальную известность.

Нужно закрыться и писать стихи.

Опять готов и люблю писать элегии, но всегда бессилен.

1940

13.05

Что мне дал этот год? Я всегда привык требовать от времени чего-то положительного, а тут, наоборот, оно показало себя разрушительной силой. В первую очередь – стихи. Все, что я писал, – детская, бессмысленная игра. Я не имел права называть это поэзией. Мне почти нечего было сказать. А теперь трудно. Я еще не знаю, как нужно говорить. И это учеба с самого начала. А писать нужно о большом и важном для всех и большими словами.

02.11

Меня окружают стихи, которых я не могу написать, друзья, которые не могут мне помочь, и любовь, которая может все, но не хочет ничего.

22.12

Вчера – у Павла[65]. Его дучизм[66] нас раздражает. ‹…› В субботу Гамбургский счет. 6-го намечается вечер в Энергетическом[67]. Павел требует заклания Аграновича[68], заявляя, что это бенедиктовщина[69], пародия на нас и пр., хотя все знают, что это теоретическое обоснование личной неприязни.

Стихотворения

Окраина

Улица. Фонарь. Аптека…

А. Блок[70]

Ветер угловат, груб, как палач,

Треплет мокрые оранжевые полотна.

Как зубы скрежещет жестяной калач,

К вывеске прибитый неплотно.

Это на окраине, где из сада

Клены роняют красные ладони

И ветер срывает старую досаду

На боли тополей и галочьем стоне;

Где гнезда как тряпки, где неуютно

Кричит бездомный локомотив,

Где в маленьких домиках ставни поют на

Старый, старый мотив;

Где хриплые женщины с голыми глазами

Стоят на перекрестках, как тонкие поганки,

Где дождь подробен, как предсказанье

Пятнадцатикопеечной цыганки.

– Отсюда надо уйти. Отсюда

Надо уйти, чтоб не стать преступным.

Бродит за мной толстогубый Иуда,

Ходит за мной неотступно.

И я ухожу в новую мглу,

В мокрый переулок, где некий

Бродяга просит чего-то на углу:

– Люди, молодые человеки!..

28 октября 1937

Плотники…[71]

Плотники о плаху притупили топоры.

Им не вешать, им не плакать – сколотили наскоро.

Сшибли кружки с горьким пивом горожане, школяры.

Толки шли в трактире «Перстень короля Гренадского».

Краснорожие солдаты обнимались с девками,

Хохотали над ужимками бродяги-горбуна,

Городские стражи строже потрясали древками,

Чаще чокались, желая мяса и вина.

Облака и башни были выпуклы и грубы.

Будет чем повеселиться палачу и виселице!

Геральдические львы над воротами дули в трубы.

«Три часа осталось жить – экая бессмыслица!»

Он был смел или беспечен: «И в аду не только черти!

На земле пожили – что же! – попадем на небеса!

Уходи, монах, пожалуйста, не говори о смерти,

Если – экая бессмыслица! – осталось три часа!»

Плотники о плаху притупили топоры.

На ярмарочной площади крикнули глашатаи.

Потянулися солдаты, горожане, школяры,

Женщины, подростки и торговцы бородатые.

Дернули колокола. Приказали расступиться.

Голова тяжелая висела, как свинчатка.

Шел палач, закрытый маской, – чтоб не устыдиться,

Чтобы не испачкаться – в кожаных перчатках.

Посмотрите, молодцы! Поглядите, голубицы!

(Коло-тили, коло-тили в телеса колоколов.)

Душегуб голубоглазый, безбородый – и убийца,

Убегавший из-под стражи, сторожей переколов.

Он был смел или беспечен. Поглядел лишь на небо.

И не слышал, что монах ему твердил об ерунде.

«До свиданья, други!

Может быть, и встретимся когда-нибудь:

Будем жариться у черта на одной сковороде!»

Май 1938

Конец Дон Жуана. Комедия, не имеющая самостоятельного значения[72]

СЦЕНА I

В трактире.

Дон Жуан (роясь в портфеле)

Едрена мать! Ни пятака!

Загнал штаны. Отдал еврею

Испанский плащ. И тело грею

Одной рубахой. Нет крюка,

Ножа, веревки, яду в чашке,

А все – то письма, то бумажки

Влюбленных дев, развратниц, скряг.

(Читает.)

«Смотри в окно – увидишь знак:

“Свеча и крест”». Видали знаки!

«Клянусь тебе, что вечно…» Враки!

Нет вечности! «Уехал муж.

Я буду ждать…» Пождешь, кобыла.

«Жуан, забудьте все, что было». Забыл!

«Вас ждет изрядный куш:

Старушка млеет». Млей! А здесь?

«Ты не последний, ты не первый –

Пошел к чертям!» Какая стерва!

«Мы все умеем сказки плесть…»

Поганка, знаю эти штучки!

«Прошу вас, Дон Жуан, не мучьте

Меня презреньем…» Не беда!

«Увы, наш друг, мы обе плачем

От радости…» К чертям собачьим!

«Жуан, я ваша навсегда».

Нет ни тебя, ни денег! «Милый…»

Все знаю дальше: до могилы

И прочая… «Я вам, синьор,

Готов дать тыщу отступного».

Хоть бы флорин! «Дон Сальвадор

Со шпагой у Фуэнте-Нова

Вас ждет». Там смерть меня ждала,

Но легкомысленна была,

Мне изменяя для другого…

Пятак, пистоль, флорин, туман…

Входит кабатчик.

Кабатчик

Пять луидоров, Дон Жуан,

Вы мне должны за две недели,

Вы, кажется, разбогатели?

Дон Жуан

Увы, милейший, пуст карман.

Еще два дня.

Кабатчик

Там у дверей

Вас некий спрашивал вельможа…

Дон Жуан

Кто он? Впустить его!

Входит Мефистофель.

Мефистофель

О боже!

Вы пышны, как архиерей!

Дон Жуан

Синьор! Оставьте эти шутки!

Я не терплю их.

Мефистофель

Две минутки!

Я – черт, и шутка мне мила.

Ну, как идут у вас дела?

Дон Жуан (мрачно)

Все хорошо. Пусты карманы,

Как мой желудок, а живот

Пуст, как карман.

Мефистофель

А как живет

Вдова, святая Донна Анна!

Дон Жуан

Она закрыла мне кредит.

Мефистофель

Будь нищ – апостол говорит.

Ступайте, милый, в францисканцы.

Дон Жуан

Без шуток!

Мефистофель

Шутка мне мила.

А впрочем, сядем у стола

И к делу. Мне нужны испанцы,

А вам богатая вдова!

Дон Жуан (оживляясь)

Клянусь душой – вы голова,

Проклятье…

Мефистофель

Бросим комплименты.

Довольны все мои клиенты.

Вдову на душу. Раз и два.

Дон Жуан

Так по рукам!

Мефистофель

Вдова в Одессе.

Спешите. Поезд ровно в десять.

Занавес.

СЦЕНА II

У вдовы. Жуан развалился на кушетке.

Дон Жуан

Мне скучен этот анекдот.

Вот я богат и сыт. Но так ли

Дышалось мне! Как будто в пакле

И грудь, и глотка, и живот.

Сам черт меня не разберет.

И здесь все то ж. Интрижки, вздохи,

Балконы, занавески, блохи

И куча приставных грудей.

Мне надоело у людей.

Я пленник здесь. Я раб комфорта.

И где гитара, где кинжал?

Как хлам закинуты в подвал

И с ними рваная ботфорта…

Но к дьяволу! Как прежде Дант –

Я в ад сойду. Приди, Вергилий![73]

Пусть плачут на моей могиле,

Пусть мечутся!..

Мефистофель (внезапно появляясь, одетый евреем)

Ах, комедьянт!

Дон Жуан

Кто это?

Мефистофель

Здесь ли вы, Жуан?

Дон Жуан

Кто это?

Мефистофель

Это мы.

Дон Жуан

Ужели?

О черт! Вы очень постарели.

И лапсердак… Ах, интриган!

Зачем вы сделались евреем?

Мефистофель (философически)

Бродя по разным эмпиреям

И видя множество людей,

Я понял: черт и иудей

Одно и то же… Но успеем

Об этом вдоволь поболтать…

Дон Жуан

Я должен прямо вам сказать,

Что вами злостно был проведен.

Ведь баба – в бок ей сто обеден –

Меня с ума свела. Грязна,

Глупа, толста, нежна, она…

Я был свободен, хоть и беден.

Мефистофель

Забудем эти пустяки.

Пора пришла. И я за вами

Пришел, как говорится в драме.

Не пробуйте идти в штыки.

Пора. Пора. Рога трубят.

Дон Жуан (легкомысленно)

С тобой хоть в бездну.

Мефистофель (потирая руки)

Очень рад.

Исчезают.

Занавес.

СЦЕНА III

Ад. Черти и грешники.

Мефистофель

Вот мы на месте.

Дон Жуан

Воздух спертый.

(Чертям.)

Эй вы! Не мазать мне ботфорты.

Бедняжки! Жарко им в котлах.

А там – кого я вижу. Ах!

Так вот где нынче Донна Анна!

Вельзевул (басом)

Подайте мне сюда Жуана.

Дон Жуана подводят к нему.

Грешил?

Дон Жуан

Грешил.

Вельзевул

Писал стихи?

Дон Жуан

Писал.

Вельзевул

Любил ли Пастернака?

Дон Жуан

Любил, и очень, но однако…

Вельзевул

Без оправданий! Есть грехи.

Как формалиста, в вечный пламень.

Дон Жуан

Я б поболтал охотно с вами

На эту тему. Но, увы,

Меня в огонь послали вы,

И ум мой не вполне свободен.

Мефистофель (подобострастно)

Так как решенье? Годен?

Вельзевул

Годен.

Жуана уводят гореть в вечном огне.

ТАНГО ЧЕРТЕЙ

Маленькому чертику понравилась блудница.

О-ля-ля!

Чертик, чертик, в грешницу не должен ты влюбиться,

О-ля-ля!

Маленький, лохматый ухватил ее за талию так нежно

И танцует танго безмятежно.

Дунь-плюнь, разотри,

Копытцами цок-цок.

Дунь-дунь-дунь-дунь –

Пойдем в лесок-сок.

Маленький чертик, уронил ты сковородку,

О-ля-ля!

Из кастрюли выпустил ты грешную красотку.

О-ля-ля!

Маленький, лохматый ухватил и т. д.

Рог в бок, в потолок,

Копытцами чок-чок.

Из лесу выходит Пан,

Под пеньками мох-мох.

Чертик, чертик бедненький, зачем ты чистишь рожки?

О-ля-ля!

И блуднице хвостиком обмахиваешь ножки?

О-ля-ля!

Маленький, лохматый ухватил и т. д.

Вбегает черт.

Черт

Беда! Беда! Жуан в аду

Дебош устроил. Сел в жаровню,

Кричит: «Не так! Поставьте ровно!

Кладите дров, не то уйду!

Побольше масла! Жарьте шибче!

Я знаю, на мои ошибки

В самом аду не хватит дров».

Мы жжем.

Вельзевул

А он?

Черт

Вполне здоров.

Кричит: «Шпана! Сажайте вилы

Вот в этот бок. Когда любила

Меня мадам де Попурри,

Мне было жарче, черт дери!

Побольше масла, чтоб, как пончик,

Я был поджарен, как гренок

Был жирен! Больше дров у ног!»

Нам с ним вовеки не покончить.

Влюбил окрестных дам и дев.

Мигает им, рукою машет.

Знакомых встретил, пьет из чаши

Он олово и, захмелев,

Кричит, что хуже пил он зелье,

Что знал и худшие постели…

Мы утомились, не сумев

С ним сладить.

Вельзевул

Привести Жуана!

(Все это в высшей мере странно!)

Входит Жуан.

Дон Жуан

Я здесь. Кто звал меня?

Вельзевул

До нас

Дошли такого рода слухи:

Что шлюхи все и потаскухи

Тобой совращены. И раз

Ты не сумел в аду с почетом

Вести себя и по подсчетам

Истратил двести кубов дров –

Ступай на землю. Будь здоров.

Дон Жуан

Прискорбно слышать. Но увы –

Уйду. Меня прогнали вы.

(Чертям.)

Эй, черти! Дать штаны с лампасом.

Где плащ? Где шпага? Пистолет?

Где шляпа? Где ботфорты? Нет!

Не те, а эти. По рассказам

Вот так я должен быть одет.

Готово. В путь пора. Синьоры,

Я вновь иду к вам. Где мужья,

Дуэньи, тетки? Вот моя

Со мною шпага. Вновь укоры,

Влюбленья страстные, глаза,

Обманы и монеты за

Уменье лгать. Теперь не скоро

Я вас увижу, господа.

Прощайте, может, навсегда.

(Уходит.)

Занавес.

1938

Пастух в Чувашии

Глухой хрипун, седой молчальник

Из-за коряг следил луну.

Вокруг стоял сухой кустарник,

Жевали совы белену.

И странны, как рога оленьи,

Валялись корни в отдаленье.

На холод озерных зеркал

Туман влачил свои полотна.

Здесь мир первичный возникал

Из глины и куги болотной.

…И, звезд питаясь млечным соком,

Сидел он, молчалив, как окунь.

Как дым кипели комары

В котле огромной лихорадки.

За косогоры падали миры.

И все здесь было в беспорядке.

Я подошел к огню костра.

– А сколько будет до кордона? –

Глаза лениво и бездонно

Глядели из болотных трав.

Он был божественный язычник

Из глины, выжженной в огне.

Он на коров прикрикнул зычно,

И эхо пело в стороне…

Я подражал «Цыганам» Пушкина

До третьих петухов.

Потом достигла речь кукушкина

Светлевших перьев облаков.

Коровы сбились в теплый ком,

Следя, как звезды потухали.

Шурша шершавым языком,

Они, как матери, вздыхали…

1938

Зима

Об удовольствиях весны

Железные мечтают сосны.

Дни нераздельны и ясны.

Снега задумчивы и косны.

1939

Охота на мамонта[74]

Я спал на вокзале.

Тяжелый мамонт,

Последний,

шел по болотам Сибири.

И камень стоял. И реки упрямо

В звонкие

берега

били.

А шкуры одежд обвисали.

В налушнах[75]

Стрелы торчали. И было слышно:

Мамонт идет по тропам непослушным,

Последний мамонт идет к водопою.

Так отступают эпохи.

Косые,

Налитые кровью и страхом глаза.

Под закосневшим снегом России

Оставив армию,

уходит на Запад.

Но челюсть разорвана криком охоты.

Кинулось племя. В руках волосатых

Свистнули луки, как птицы…

И кто-то

Уже умирал

на топях проклятых.

И вдруг закричал

последний мамонт,

Завыл,

одинокий на всей земле.

Последним криком своим и самым

Угрюмым и долгим

кричал зверь.

Так звал паровоз в ледниковой ночи,

Под топот колес,

неуемно,

грозно…

Мы спали тогда на вокзале тифозном

И там же кончались

при свете свечи.

1939

«Когда, туман превозмогая…»

Когда, туман превозмогая,

Пахнут набухшие ветра,

Земля откроется – нагая,

Слегка бесстыдная с утра.

И город веток и скворешен,

Влюбленный в мокрый окоем,

Вот так же редок и безгрешен

И так же мыслью напоен.

Когда под сферами пустыми

Бог твердь и землю создавал,

Всему давая цвет и имя, –

Свое поставить забывал.

Весь перепачканный и черный

Он шел, со лба откинув прядь,

К земле, еще не нареченной, –

Игру материи смирять.

И, насладясь архитектурой,

Неизменяемой уже,

Усталый, под бараньей шкурой

Заснул, как пахарь на меже.

1939

К вечеру

К вечеру лошади на ходулях

Шляются. Сосны пылят медью.

В травах болотных кузнечик колдует,

И мир поворачивается медленно,

Как деревянное колесо.

Перемежаются длинные спицы.

Вдруг прилетают тяжелые птицы

И улетают за горизонт.

1939

Падение города (Мангазея)[76]

«Мы боги», – мрачно жрец сказал.

И на далекие чертоги

Рукою сонно указал.

В. Хлебников[77]

Где робкие стада оленей

Лесной дороги сторонятся,

Ряды суровых поколений

Нам шлют закон: обороняться.

В страну наивных дикарей

Мы привезли с собой пищали.

За мех искристых соболей

Им злое зелье обещали.

Шаман промолвил: «Быть беде!

Нас голод ждет и лихорадка».

И каждый голубой звезде

Молился сумрачно и кратко.

Шаман промолвил: «Быть беде!» –

И в бубен бил, качаясь.

А слезы стыли в бороде,

В корявых идолах отчаясь.

Но рос бессонный город

У сумрачной гряды

В весенних разговорах

Деревьев и воды.

Пора ветров и мятежей,

Дождей и смут.

Их в детском говоре чижей

Упомянут.

Из-за качнувшихся сучков,

Печальный леса гость,

Рожденье первых ручейков

Подслушивает лось.

В последних числах февраля

С зимой прощается земля.

Шаман на черные меха

Кидал седую прядь.

Он звал к себе свои войска –

Настало время воевать.

И выпь кричала по ночам:

Эй, люди мира, где вы, где вы!

Мужчинам в руки топоры

Давали ласковые девы.

Из дальних огнищ шли они,

Решительны и хмуры.

Жгли ночью мрачные огни

И спали, завернувшись в шкуры.

Где ветры кличут или плачут

У сумрачной лесины

И первый дождик прячут

В серебряных осинах,

Где ветры кличут или плачут,

Летел по небу белый кречет

И ворон, возвестив удачу,

Круги над лесом мечет.

Войска времен Батыя

Доспехами бренчали.

Их луки золотые

Висели за плечами.

Стояли камни, как быки,

Кричали совы вдалеке,

Берестяные каюки

Поплыли по реке.

– Вон город, – вымолвил шаман, –

Проклятье грохоту и стуку! –

И грозно в голубой туман

Уставил медленную руку.

И все, столпившись у пригорка,

В густую даль смотрели зорко.

Закат, алея червеницей

На тусклом серебре седин,

Следил, как войско шевелится

И выползает из трясин.

И в полусумраке, безмолвны,

С лесных дорог, с заросших троп

Ползли бессчетные, как волны,

Неотвратимо, как потоп.

1938–1940

Маяковский

Его безобразная дума сосет,

Что голос был отдан на крик

прокламаций,

Все прочно –

и нечему больше ломаться,

Короче,

что сломано все!

Он мог бы солгать.

Но конец.

Но каюк.

Стихи – только правда, без всякой

поправки.

Он чувствовал несправедливость

отставки,

Что временщики

генералам дают.

Он сердце свое приноравливал к датам,

Не зная сомнений,

не чуя вины.

Он делал себя Неизвестным Солдатом,

Но с правом на памятник после войны.

Он мир этот нянчил.

Он создан был пасть,

Как мост в половодье. Ему было мало

Назначенной меры. И строчки ломала

Стихами замерзшая страсть.

А выстрела ждали. Казалось – судьба.

Но время сметало решетки запретов,

И Сталин уж не улыбался с портретов,

А верил в суровость,

как верят в себя.

Мы трудно учились такому пристрастью,

Что душу сожми,

и увидишь – права!

Поэзия – тот недостаток пространства,

Где только на честность даются права.

1940

«Опять Гефест свой круглый щит кует…»

Опять Гефест свой круглый щит кует[78].

Морочат нас текучие измены.

Но мирные мужи уже не ждут Елены,

И время Андромахи настает.

Не женское искомое тепло,

Не ласточками сложенные руки!

Когда на наковальни тяжело

Кладут мечи и близятся разлуки –

Елена – вздор! Ахейцы спят в гробах.

И лишь одно останется от праха,

Как с Гектором прощалась Андромаха

И горечь просыхала на губах.

1940

Базар

Старик в тулупе деревянном

Скупает дымчатых овец.

И парни новые кафтаны

Влекут, как девок половецких.

У них глазища в пол-лица,

И рыжий чуб вовсю хохочет,

И мордой нежной, как пыльца,

Их кони за ухом щекочут.

Везде обновы и дешевки.

Косилки машут плавниками,

И благовидные торговки

Вокруг увешаны грудями.

Повсюду кринки молока.

Плакаты с мордой кулака.

………………………………….

1940

Конь

И снова конь

отряхает, как прачка,

Пену с мускулистых рук.

И огний глаз

несется в горячке.

И копыта сбиты

по четыре

в стук.

1940 или 1941

Софья Палеолог[79]

Отмерено добро и зло

Весами куполов неровных,

О византийское чело,

Полуулыбка губ бескровных!

Не доводом и не мечом

Царьград был выкован и слеплен.

Наивный варвар был прельщен

Его коварным благолепьем.

Не раз искусный богомаз,

Творя на кипарисных досках,

Его от разрушенья спас

Изображеньем ликов плоских.

И где пределы торжеству,

Когда – добытую жар-птицу –

Везли заморскую царицу

В Первопрестольную Москву.

Как шлемы были купола.

Они раскачивались в звоне.

Она на сердце берегла,

Как белых ласточек, ладони.

И был уже неоспорим

Закон меча в делах условных…

Полуулыбкой губ бескровных

Она встречала Третий Рим.

1941

1941–1945

Из дневниковых записей

1941, октябрь

39-й год был годом романтики. Люди нашего поколения впервые встретились. Они изумились тому, что мыслят одинаково и вместе с тем разнообразно. Мы были упоены дружбой. Ночи проходили в разговорах. Мы уходили ночью из прокуренной комнаты. У нас были свои тщательные правила и свои песни.

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом,

Что ищет он в стране далекой,

Что кинул он в краю родном.

В 1940 году мы начали действовать. Государство не знало нас. Мы предлагали ему себя. Мы гордо назвали всех наших поколением сорокового года. Это дата нашего вступления в жизнь. Мы начали штурмовать литературу. В этот труднейший и прекраснейший год нашей жизни многие из друзей ушли на войну. Наше поколение впервые узнало ужас боя и прелесть воспоминания о нем. С этой войны не вернулся юноша Миша Молочко. Друзья уже создали легенду о нем. Мы вспомнили его фразу: «Романтика – это та будущая война, в которой победим мы». Мы стали суровы и строги друг к другу. Для нас осталась единственная романтика – победить.

Я небрежно и торопливо набрасываю эти строки. Я еще не умею писать прозой. Мои фразы не приструганы друг к другу. Выражением нашего времени были стихи. Нас тянуло к эпосу, но у нас не было эпопеи. Гражданская война – это наши отцы. Пятилетка – наши старшие братья. Отечественная война сорок первого года – это мы.

Все три эпохи имели свои недостатки. Отцы пришли в социализм, полные идеальных схем. Они пробовали проводить их в жизнь. Появилось множество измов. Конструктивизм, футуризм, имажинизм. После многие поняли, что это нереально, что жизнь исправляет схемы, что правда одна для всех. Они ощупью искали путей к ней. Они придумали ей название: социалистический реализм. Но ни они, ни последующее поколение не умели его осуществить. В результате пострадали мы: наши головы были забиты идеальными рецептами жизни и реющим над ними общим правилом: все относительно. Мы искали того, что Гегель называет конкретной истиной. Война сорок первого года прервала эти поиски. Люди нашего поколения разными путями пришли к одному: все на фронт. Здесь были герои, трусы и обыкновенные люди. Никто не отрекся от войны.

Если мне придется когда-нибудь писать, я напишу о том, как категория долга стала для нас господствующей. Это единственное чувство, которое следует внушать людям с пеленок: долг.

Наши братья уже знали, что это такое. Но они были детьми реконструкции. Они героически трудились. Они создали себе памятник: город Комсомольск. Этот памятник был результатом прекрасной прямоты мыслей. Но он же был свидетельством их односторонности. Они переделывали себя, как переделывают вещи. Они верили в конкретное. Им нравилась «Шапка»[80] Безыменского. И мы, сопливые скептики, тогда не понимали их, как позже они не захотели понять нас. ‹…› А поэты старших братьев учили: коммунизм – это каждая мелочь. Я помню напечатанные в журнале стихи о катетерах. Эти поэты привыкли к мелочам. Они писали о них уже без вдохновения. Позднее мы вычитали или придумали теорию штампа. В ней было оправдание этой мелочности. Штамп показался нам началом возрождения, как песни провансальских трубадуров…

‹…›

Я перелистываю свой дневник, написанный безобразным языком начитанного мальчишки. Там есть спор инстинктов и почти отсутствуют идеи. Это вавилонское смешение различных силлогизмов. Не мудрено, что мы с таким трудом выпутывались из них. ‹…›

Шел тридцать шестой год… ‹…›

Мне было шестнадцать лет, и я знал много. Много для шестнадцати лет. Я писал стихи плохие и бесхитростные. Стихи о старых восстаниях, о Спартаке и Гильоме Кале[81]. Но этот героизм стоял в том же ряду понятий с прописной буквы. Я бессознательно отделял его от собственной жизни. Но на душе было нехорошо. В сознание постепенно проталкивались будни. Многие вопросы требовалось решать реально. Я охладел к стихам. Как мы тогда говорили, это было типичное не то. ‹…›

Я узнал людей, которые вели себя необычно. ‹…›

Они любили блоковские «Пляски смерти». Я вдруг вспомнил об этом с ужасом:

Он изнемог от дня чиновной скуки,

Но лязг костей музыкой заглушен…

Он крепко жмет приятельские руки –

Живым, живым казаться должен он[82].

Я попал к этим людям и поверил им. Они приняли меня охотно. Я был новинкой. Они придумали меня таким, каким я не был, каким я был им удобен. Я охотно откровенничал. Я не знал правды. Я искал ходов к стершимся школьным истинам, я искал романтики. Они мне предложили свою правду и свою романтику. После Павел Коган очень точно написал об этом в своей поэме[83]: «Нас мало». Вот основной принцип: «Мы не похожи на других. Других удовлетворяют формулы, а нас нет. Социализм – это прекрасно, но он далек. А нас мало. Мы должны беречь себя для больших дел». О характере этих дел никто никогда не говорил. Их не было. ‹…› Меня считали цельной личностью, мечтателем. Я не должен был помышлять о деле. Я стал снова писать стихи. Ужасные и фальшивые. О любви, которой не знал, о чувствах, которых не испытывал, о вещах, которые мне были чужды. Я был уверен, что так надо. Я честно зарабатывал право на исключительность. Мой мозг изощрялся парадоксами. Я перечитал кучу книг. Как хорошо, что не с них я начал свое чтение. Французский декаданс, Андре Жид[84], символисты вошли в мой репертуар…

1942

12.08

Почему мне не сорок лет? Мне было бы легче умереть. Я сделал бы хоть часть того, что мог. А так, десяток стихов, стопочка заметок. Почти все это написано еще тогда, когда основные мысли были еще невзрачными зародышами.

О! Мне необходимо жить.

22.10

Уже более месяца я на передовой. Живу как простой солдат. Каждый день я могу умереть. Но эта мысль уже привычна. Она не трогает. У меня появились замашки жителя блиндажей. Часто спрашиваю себя: я ли это? Вчера выпал первый мокрый снежок. Улетают гуси. ‹…›

Мерзли два солдатика

На посту придорожном.

Ветром покрыты,

Дождем огорожены.

Нам ружьишки – братишки,

Сабли востры – родны сестры.

Не верю я в тебя, Богородица.

ПЛАНЫ[85]

I. Эстетика.

1) Эстетическое познание мира.

2) Прекрасное как свобода.

3) Эстетическая перестройка мира (соцреализм).

II. 3-я часть трилогии, роман «Поколение сорокового года».

III. Пьеса о подлеце. Современная постэтическая трагедия.

IV. Поэма «Комедия страшного суда» (новый вариант).

V. Стихи о детстве.

VI. Цикл «Солдатские песни».

1) Хорватская песенка.

2) Баллада о человеке, несшем хлеб.

3) Дерево на заре.

4) Балагуры.

5) Баллада о двенадцати.

6) Стихи о Богородице и российских солдатах.

VII. Осень (элегия).

1943

03.02

Стихи Симонова – «С тобой и без тебя»[86] не столь бездарны, сколь холодны. И – безнадежный литературный консерватизм. Дух православия и народности. Недостает лишь самодержавия, чтобы стало совсем противно. Впрочем, это объяснимо. Несчастное поколение воспитано на лжемарксистских схемах. В погоне за «благородным металлом твердости» они обратились к традиции. Фабрика-кухня показалась им безвкуснее поварни. Симонов уже начал разговаривать с Господом Богом. Заблуждение это опасно. Русское дорого нам, ибо звучит как мировое, а вовсе не ввиду мнимых преимуществ русского кваса над пильзенским пивом.

Ни следу, ни огня, ни крику,

Не брешут псы сторожевые.

Да полно! Есть ли тут живые?

Дома нахохлились, как совы,

И спят, и двери на засовах.

06.04

Апрель за окном. Грязная улица провинциального городка. В бараке, где я лежу, холодно. Разговоры солдат о еде, о воровстве старшин, о доме. Нищая, израненная, солдатская Россия. И вот, глядя на редкие хлопья апрельского снега, обдумываю я свою короткую жизнь. Что я знал? Что я сделал? Был ли счастлив?

В детстве я помню только зиму. В комнатах тепло. Я болен. Мне нравится эта бредовая белизна раннего детства. Я расту один, приучаясь к мечтам и лени.

В восемь лет я написал первые стихи.

В двенадцать ощущал себя поэтом.

В семнадцать мучился неверием в себя.

Мне было семнадцать лет; я не знал ни жизни, ни сильных страстей. Я много читал, мечтал еще больше. Жизнь текла спокойно, как надо. Мысли были абстрактны, мечты туманны. Ничто не побуждало к деятельности. Мир больших страстей был за окном. Эти страсти мне казались банальными. Я жил один в сравнении с другими, и честолюбие меня не тревожило. Но часто я чувствовал себя бессильным. Перо выпадало из рук. Да и о чем я мог сказать миру.

Осенью тридцать восьмого я встретил людей, впервые разбудивших мою душу. Осенью тридцать девятого состоялся наш союз шести[87], заговор равных против косности в литературе.

12 декабря я впервые выступил со стихами перед многолюдным собранием. И был встречен благосклонно. Была стенограмма этого первого диспута о нас. Вероятно, она утеряна.

Мне было уже двадцать лет, когда я впервые полюбил. Эта любовь не была счастливой. Она была отравлена ревностью и неверием, этими знаками недолгой любви. Эта любовь закончилась весьма печально Anno Domini[88] 1941, ноября 16 дня.

Мне был двадцать один год и двадцать два дня, когда началась война. Она переменила мои мысли и всколыхнула душу. В голове моей родились дерзкие планы, которые осуществить мне не удалось.

В день, когда мне исполнилось двадцать два года, я стал солдатом, узнав перед этим голод и озверение бегства.

13 сентября года 42-го я прибыл на передовую. Через полгода и 10 дней был ранен в левую руку. И вот я лежу, здесь в солдатском госпитале, среди солдат российских, беседующих о еде, и думаю, хороша ли была моя жизнь? Был ли я счастлив?

15.04

Я знал торопливые ласки

Фронтовых девчонок.

Мы брали их по-солдатски

С жадностью обреченных.

Поскольку прекрасное составляет содержание искусства, можно сказать иначе, что содержание искусства есть свобода. Гегель указывает, что лишь определенное содержание способно перейти в форму искусства. Такой идеей является идея свободы. Идея свободы во всей ее философской, политической, социальной сложности составляет истинное содержание искусства. Гегель ощупью подходит к этой формуле, но суть в том, что он не видит оснований для нового расцвета искусства. Его эстетика пессимистична по существу. Времена объективной свободы, гармонии человека с окружающим безвозвратно ушли, оставив лишь прекрасные обломки искусства Древней Греции. Стоит проследить всю историю искусства, чтобы убедиться, что борьба за свободу составляет его содержание. Эта мысль звучит как крайность, но следует учитывать, что свобода здесь понимается как все широкое многообразие личной и общественной деятельности, направленной на то, чтобы расколоть жесткую кору мира, освободить мысли, чувства и тело человеческое от всех видов рабства, в котором столько веков прозябали люди.

С этой точки зрения содержанием трагедии, или, вообще говоря, трагического искусства является борьба личности с общественными обстоятельствами, так или иначе противодействующими ее субъективной свободе. Финалом трагедии является гибель героя, с одной стороны, а с другой, эта гибель содержит в себе высший пафос трагедии, ибо в ней герой достигает вершин субъективной свободы. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»[89], такова формула трагического искусства.

Но недостаточность его состоит в том, что деятельность героя неминуемо должна быть деятельностью разрушения, отрицательной работой, в результате которой он способен лишь не подчиниться обстоятельствам и остаться свободным сам, ибо он неспособен единолично изменить обстоятельства и достичь объективной свободы. В определенных пределах эта отрицательная деятельность индивидуального разрушения, бунта личности, разрушает прежде всего само искусство, как то было с футуризмом в начале нашего века. Отсюда можно понять, почему многие революции, особенно те, которые велись с участием мелкой буржуазии, не породили большого искусства. Их анархо-индивидуалистическая суть противна самой природе искусства, которое разрушает лишь для того, чтобы создать более прекрасное и принадлежащее всем.

Трагическое искусство поэтому спасает себя лишь тем, что обращается к подлинно народным движениям за свободу, ибо если народ и разрушает, то он способен создать нечто еще более великое.

Трагедия индивидуальности при всей ее величии неминуемо ведет к гибели искусства (символизм). (Над строкой: «ибо сам Метерлинк». – А. Д.) Наоборот, перспективы развития кроются в народной трагедии, отсюда начинает свое развитие патетическое, то есть социалистическое искусство, где человек побеждает обстоятельства и формула которого и есть формула нынешней войны: «Мужеством победить смерть и жить, чтобы строить».

Отечественная война – идеологическая и психологическая победа социализма, «революция душ». Переход к «эстетической эпохе», к «эстетическому человеку», а в сфере искусства к социалистическому реализму. Расцвет искусств после этой войны есть факт неоспоримой исторической необходимости. Политические условия смогут лишь ускорить или замедлить его, но не отменить, ибо все, откуда черпает свои силы искусство, созрело, чтобы его питать.

Способность эстетического восприятия мира лежит в природе человеческого труда, в свободной деятельности, которую проводит человечество в целом или большая его часть, познавая, осваивая и изменяя мир.

Деятельность активного познания мира, превращавшая его из «предмета в себе» в «предмет для нас», лишенная рабского характера узкого практицизма и вожделения, является не только источником восприятия прекрасного, но и наивысшим эстетическим предметом. Существует упорное мнение в пользу того, что с окончанием войн и кровавых страстей на земле погибнет искусство, ибо оно черпает именно из этих областей человеческих страданий сюжеты лучших своих творений. В противность этому можно сказать, что пока существует труд на земле, до тех пор будет существовать искусство. И чем больше свободы достигнет трудящееся человечество, тем сильнее и прекраснее будет это искусство. И если прежде ему и приходилось надевать доспехи, то только потому, что вся история человечества, начиная с разложения первоначальных патриархальных отношений внутри рабства, есть непрерывная борьба и война большинства против меньшинства за свободу.

Стоит взять хотя бы танец, этот древнейший вид искусства, чтобы убедиться, что в самых своих истоках он связан с мирным трудом, а не с войной. Работа Бюхнера[90] в этом смысле весьма показательна, хотя вообще ее положения лишь формально отрицают природу искусства.

23.04

«Зеленеющий луг не знает стилистических промахов», – говорит Бальзак.

Стендаль написал книгу о любви. Нужно написать книгу о мужестве людей, забывающих себя ради дела. Это мужество лежит в самой природе человеческой; лишь мещане, глубоко испорченные трусостью и корыстью, не верят в него. Это мужество возвещало грядущий социализм задолго до первых утопий.

Идеальное есть конкретное (приписано сверху. – А. Д.) единство общего и частного (единичного) (над строкой: «индивидуального». – А. Д.) и всеобщего, гармония субъективного и объективного. Это касается идеального состояния общества и человека.

Структура художественного образа идеальна.

12.06

Солдаты говорят о литературе.

– Маяковский из-за бабы покончил.

– Грамотный, а дурак. Я бы лучше ее застрелил.

– Пушкин тоже из-за бабы.

– Большой вред от них. У нас в гражданке механик был. Тот спился.

‹…›

Присели, как цыпленки.

Мужик пашенку пахал

И с сохой туда попал,

И с сохой, и с бороной,

И с кобылой вороной.

(Непристойная песня)[91]

16.06

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы углом свисают над умным лбом; остренький хохолок на затылке, густые черные брови. Он сдвигает их, когда недоволен. Глаза карие, неулыбчивые; не выпуклые и не добродушные, как у большинства близоруких. Он чуть прищуривается, когда разглядывает дальние предметы и когда читает стихи.

Лицо узкое с резкими чертами. Нос с горбинкой, подвижный рот и вокруг него глубокие складочки.

Роста он среднего. Фигура жилистая, костистая, мальчишеская, точно вся в острых углах.

Я с детства не любил овал,

Я с детства угол рисовал[92].

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий, читающий стихи голос. Громкий смех, неожиданный и отрывистый. Любил петь, но слуха был лишен. Музыкален был по-блоковски – изнутри. И когда пел, то казалось странным – так громко, энергично и убежденно пел.

Это все помню. А слова, поступки, разговоры – только отрывками. Потому что жили вместе. Многие его мысли, слова, поступки стали общими, моими, преобразились, сделались другими словами.

Тогда складывались убежденья. Он первый часто угадывал трепетанья новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было неважно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. И мы гордились друг другом и тем, что мы были вместе. Никто не настаивал на авторстве.

Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.

Пишет Сергей [Наровчатов]: «Гибель Павла потеря непоправимая, но тем прочнее мы должны держаться вместе, тем дальше пройти по “широкой литературной дороге”».

Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных. И всегда был хранителем нашего равенства. Он умел ради общего дела многое побороть в себе. Хотя и было трудно. Он кричал, возмущался, но не рисковал нашей дружбой.

‹…›

Помню, как писался «Владимир Рогов». Зимой 40-го года Павел писал мало. И все мы были чем-то в себе недовольны. Что-то новое вызревало и мучило. Но как-то еще не укладывалось в стихи.

Весной нас пригласили в Дом пис[ателей] на семинар тамошних молодых. Наша цитадель была в «Художественной литературе». Мэтром – Сельвинский.

Из «тех» читали П. Железнов[93], Кедрин[94], А. Коган[95] – самый скверный поэт в Союзе. Стихи были так плохи, что решили их не обсуждать. Нас критиковали, но косясь на Сельвинского. Все понимали, что есть о чем говорить.

Там же, в Домписе, Павка завел нас в уголок и прочел отрывок: часть будущего монолога Олега. Он сам еще не знал, что из этого выйдет. Мы тоже как-то пропустили его мимо ушей.

Осенью была готова 1-я глава поэмы.

Павел был болен. Мы собрались вчетвером в крошечной комнатушке за кухней – И. Рабинович[96], Борис[97], Сергей[98], я. Кажется, кто-то еще. Павел лежал худой, небритый на диване.

Читал немного глуховато, рубя рукой. Очень понравилось. В следующие читки – еще больше. Это был катехизис. За лето многое утряслось. Поэма была – внутренний спор в нас самих, вышедший наружу, ставший стихами.

Она положила начало какой-то новой серьезности. Мы почувствовали свою силу.

Читающие нас студенты приняли ее с восторгом. Еще не готовая, она ходила по частям в списках.

Сельвинский сказал: такие вещи пишутся раз в десятилетие. Хотел напечатать отрывки. Но не пустили.

Пишущая братия вообще приняла холоднее, кроме Зелинского[99], Агапова[100], еще немногих.

На дебюте в Д[оме] п[исателей] поэма не понравилась. Брики[101] тоже не восторгались. Не было формальной заковыки.

Но у нас была и осталась чудная уверенность в себе. Мы вполне полагались друг на друга. И были рады лишь тогда, когда встречали одобрение у себя, среди «равных».

Не помню, кто первый сказал: «Мы – поколение сорокового года». Это было после Финской войны и с тех пор стало термином, обозначающим «нас».

Слуцкий любит психологические эксперименты. Если бы кто-нибудь из нас умер, какую бы икону сотворили из него остальные, какую бы создали легенду!.. Ему как будто жалко, что никто из нас не умер, все-таки интересно, что из этого получится.

25.06

Упорядочить планы[102].

1. Роман «Поколение сорокового года».

2. Эстетика.

3. Маленькая трагедия (о подлеце).

4. «Суды». Осюжетить? Вообще создать каркас.

5. Сцены Смутного времени.

6. Драма «Шамиль».

7. Слово о Богородице и солдатах.

8. Портрет Павла.

28.07

А мир так полон новизны,

Что лишь глаза протер,

Сияющей голубизны

Колышется простор.

17.08, Горький

Опять солдатские слова,

Что живы будем – не помрем.

Опять записаны права

Скрипучим писарским пером.

Опять походка рядовых

И черная людская лава,

И в этих муках родовых

В грязи родившаяся слава.

18.08

Марьина роща под Горьким. Карантин. Окрики отъевшихся тыловых старшин. Нетрудная, но унизительная работа. Тоска!

Моя любовь, моя надежда!

Прости во что бы то ни стало,

Что я любил тебя небрежно,

Что дорожил тобою мало.

03.09

Поэзия. Стихи! Мы пишем друг для друга. Кого знают? Маяковского понаслышке. Есенина уже забывают. Симонова. А из стариков. Пушкин, Лермонтов, тоже не по стихам, а по имени. Вот и все. Лучшее, чего может ожидать поэт, это если его поют, не зная имени автора, как несколько песен Некрасова, Никитина, Кольцова[103] и десятка других.

Нужно переходить на прозу.

04.09

Биография – половина поэта. Гомер – это спор семи городов. Тиртей[104] – это легенда о боевой песне. Рембо без биографии был бы половиной поэта (эх бы Паустовскому такую!).

21.10

Можно привыкнуть к усталости, как привыкает к ней рабочая лошадь. Возникает своего рода второе сознание, как второе дыхание при беге. Ноги и руки производят движения механически, как бы без участия разума. А голова работает сама собой, тоже медленно. Мысли текут, как вода.

За изгородями соседей

Холмы наметаны стогами.

Течет за медленной беседой

Вино в граненые стаканы.

03.11

Ого! Приехал генерал!

Скорее: пуговицы, петли,

Гляди, сержант, небритых нет ли.

Ну как? Ну что?

Да поорал

Насчет постелей и матраца.

Да, он найдет, к чему придраться.

12.12

Моей простреленной руке

Знакомо чувство непогоды.

Далёко на большой реке

Гудят в тумане пароходы.

27.12

Нестеровский[105], жестоко скучающий в неуютной и скудной редакции бригадной газеты. Высокий, с лицом Черкасова, с большими, нескладными руками. Хорошо знает современных французов и очень плохо современных русских.

Мы с ним сошлись, и я, проголодавшись по нежности, сразу ее почувствовал.

«О поэзии у меня особое мнение. Сейчас ее нет, – говорит он. – Симонов – мещанский писатель». Обо мне он отзывался, как и все другие: «Здорово, но слишком умно. Это – головная поэзия. И это не для всех». И попросил: «Прочтите что-нибудь другое, лирику».

31.12

Что же делать? Я на пороге двадцати четырех лет. И ничего еще не сделано. Время уходит и вместе с ним надежды быть полезным. Двадцать четыре года! Для поэта это зрелость, для прозаика – молодость, для ученого – пеленки. Но плоды дает нормальное детство. А я…

1944

09.01

Неделями мне не удается подумать о стихах, даже записать несколько строчек в записную книжку. Я растрачиваю себя на сидение взаперти над раздражающими бумагами. ‹…›

Волгу я вижу только из окна. Она – белая, ровная плоскость.

Стихотворения

Пьяный корабль (Из Артюра Рембо)[106]

Когда я вверился бесстрастным волнам рек,

Я не был, как всегда, влеком бичевщиками.

Индейцы-крикуны направили мой бег,

Бичевщиков прибив над косяками.

Теперь уже ничто не трогало меня –

Фламандское зерно и английская пряжа,

Когда с командою окончилась возня,

Я плыл по воле Рек, лишившись экипажа.

В свирепой толчее, дрожа от торжества,

Как мозг младенца глух, я мчал другую зиму,

И расшвартованные полуострова,

Напора не сдержав, проскакивали мимо.

Меня благословил упругий ураган.

Как пробка я плясал, не зная дня и ночи,

Забыв средь жерновов, что катит океан,

Дурацких фонарей расплывчатые очи.

Зеленая вода текла в мое нутро,

Как мякоть яблока, мне это сладко было.

И хрупкие рули слизнула, как перо,

И пятна черных вин с блевотиной отмыла.

С тех пор я был пленен поэмою морей,

Притихнув, я глотал настой созвездий млечных,

Где голубой водой плывет без якорей

Продолговатый труп в своих скитаньях вечных;

Где, вдруг окрасив синь, и тихий ритм, и бред

Сильнее ваших лир, забористей, чем зелье,

В напруженной тиши горчайший брезжит свет

И бродит рыжина любовного веселья.

Я знаю смерч, прибой, водоворот, борей

И небеса, грозой расколотые с краю,

Зарю, смятенную, как стая сизарей,

И то, что никому увидеть не желаю.

Я видел низкое светило по утрам

И сгустки синие его лучей безмолвных;

Я видел, как актеров древних драм,

Трепещущие лопастями волны.

Я бредил, весь в снегах, в зеленоватой мгле,

О поцелуях волн, медлительных и жгучих.

В круговращеньи сил, неведомых земле,

Я видел синеву их фосфоров певучих.

Я месяцы бродил за валом сквозь туман

(Меня топтал прибой, как стадо в истерии),

Не ведая тогда, что грузный океан

Одышливо падет у светлых ног Марии.

С цветами я мешал глаза пантер, когда

Невиданных Флорид я озирал угодья.

И зрел, как радуги стремят через стада

Сквозь горизонт морей упругие поводья.

Я знаю смрад болот, подобье старых мреж,

Гниющих в тростниках, как труп Левиафана[107],

Стремительный обвал глухой воды, и меж

Далеких падунцов возникнувшие странно

Бесцветные солнца, и небо из углей,

И посреди мелей в коричневых лиманах

Чудовищные сны: паденье вшивых змей

Со скрюченных ветвей, запутанных в дурманах.

Мне б детям показать поющие стада

Золотоперых рыб. Не зная о причале,

Весь в пене лепестков я был. И иногда

Рассветные ветра полет мой отмечали.

Порой, устав от всех широт и полюсов,

Баюкали меня морей печальных стоны,

Дарили мне цветы оранжевых лесов.

И я, как женщина, коленопреклоненный,

Качаясь на борту, не прекращал свой путь,

Где, не пугая птиц, пришедших в исступленье,

Неосторожный труп, задумавший соснуть,

Попятившись вползал сквозь хрупкие крепленья.

И вот, как черт космат, покрыт морской травой,

Я тот, кто у смерчей заимствовал прическу.

Ганзейский монитор и парусник кривой

Не в силах выловить мой кузов, пьяный в доску.

Свободный, я летел сквозь синеватый свет,

Багровый небосвод тараня, точно стены,

Покрытые везде – вот лакомство, поэт! –

Лишайниками солнц или соплями пены.

Весь в пятнах плоскостей, безумная доска,

Сопровождаемый веселыми коньками,

В то время как Июль ударом кулака

Воронки заставлял синеть меж облаками;

Я, слышавший Мальштрем[108] за пятьдесят округ

И бегемота вздох, покинувшего тропы,

Извечной тишиной переболевший, – вдруг

Я начал сожалеть о гаванях Европы.

Я видел острова звездистые и тишь

Бредовых облаков, открытых для ветрила.

В такую ночь ты спишь, изгнанница, ты спишь

В миллионе пестрых птиц, о будущая Сила!

Я много пролил слез. Как все солнца горьки,

Как луны мнительны и как жестоки зори!

О, пусть скорее киль расколется в куски

И хрупкие борта пускай поглотит море!

Нет! Я б хотел узнать Европу, где дитя,

На корточках присев у лужицы студеной,

В пахучих сумерках о чем-то загрустя,

Следит за лодочкой, как мятлик оснащенной.

Я больше не могу, как птица без крыла,

Перегонять суда с перегруженным трюмом.

Я больше не сношу огни и вымпела

И гибкие мосты с их обликом угрюмым.

1941

Отступление

А у женщин глаза, как ручьи,

запрокинуты в небо…

Они лежат, как забытые вещи,

На полях,

полных зеленого хлеба

И убитых женщин.

1941

Слово о Богородице и русских солдатах

За тучами летучими,

За горами горбатыми

Плачет Богородица

Над русскими солдатами.

Плачет-заливается за тучкою серой:

«Не служат мне солдаты правдой и верой».

Скажет она слово –

лист золотится;

слезу уронит –

звезда закатится.

Чует осень долгую перелетная птица.

Стояли два солдата на посту придорожном,

ветром покрыты, дождем огорожены.

Ни сухарика в сумке, ни махорки в кисете –

голодно солдатам, холодно им на свете.

Взяла их Богородица за белые –

нет! –

за черные руки;

в рай повела, чтоб не ведали муки.

Привела их к раю, дверь отворила,

хлеба отрезала, щей наварила;

мол, – ешьте, православные, кушайте досыта,

хватит в раю

живности и жита.

Хватит вам, солдатам, на земле тужити,

не любо ль вам, солдатам, мне послужити.

Съели солдаты хлеба по три пайки.

Жарко стало – скинули «куфайки».

Закурили по толстой.

Огляделись в раю.

Стоит белая хата на самом краю.

И святые угодники меж облаками

пашут райскую ниву быками,

сушат на яблонях звездные сети…

Подумал первый солдат

и ответил:

«Век бы пробыть, Мати, с тобою,

но дума одна не дает покою, –

ну как, Богородица,

пречистая голубица,

бабе одной с пятерыми пробиться! –

избу подправить, заработать хлеба…

Отпусти ты меня, Пречистая, с неба».

И ответил другой солдат –

Тишка:

«Нам ружьишки – братишки,

сабли востры – родные сестры.

И не надо, Богородица, не надо мне раю,

когда за родину на Руси помираю».

Не сказала ни слова, пригорюнилась

Пречистая.

И опять дорога.

Опять поле чистое.

Идут солдаты страной непогожею.

И лежит вокруг осень

мокрой рогожею.

1942–1943

«Как пахнет Самарканд зимой…»

Как пахнет Самарканд зимой[109],

Мне вспоминается сейчас.

Я жил его голубизной

Не мучаясь, не горячась.

Наверно, почки пялят рты,

Наверно, облака бегут,

Как белоснежные гурты,

Прямой дорогой на Ургут[110].

Наверно, старцы (пусть Аллах

Им даст еще по две жены)

Толкуют о своих делах

На солнышке у чайханы.

И прут кусты через дувал,

И на далекие холмы

Веселый март понадевал

Зеленоватые чалмы.

Шумит вода о водосток,

И самаркандская весна

Сдувает белый лепесток

На строчки моего письма.

1943

«Во тьме прифронтовых станций…»

Во тьме прифронтовых станций,

Сквозь прошлого мелкое крошево

Опять ощутимость пространства,

К душе безнадежно приросшего,

И дым непогоды и странствий

В страну неизменно хорошего…

1943

‹Госпитальная поэма›[111]

I

Кто знает быт госпиталей!

Скучай, страдай, хоть околей.

Лежат, как статуи и монстры

Один в бинтах, другой в гипсу,

До глаз в подушках, на весу,

И всюду нравственные сестры.

Но, впрочем, я не так остер,

Чтоб сразу начинать с сестер.

II

В эвакогоспиталь из Курска

Я был направлен в сентябре

Лежать до окончанья курса

Леченья. Осень на дворе

Сияла янтарем и златом.

И пахло яблоком гнилым

В саду. И синеватый дым

Стелился облаком крылатым.

Я испытал весь список мук

От перевязочной до бани.

(Там, если не хватает рук,

Вас очень мило моют няни.)

Потом глядел меня хирург

В очках и сапогах стомильных

И целый штат сестер стерильных.

III

Что ж относительно людей?

Все разговоры про б…,

Про мир, про воровство на складе,

Про то, что Турция хитрит,

И медлит осторожный бритт,

И Штаты тоже не внакладе.

Увы, патетика речей

Чужда российскому солдату,

Треск барабанов, блеск мечей

И фраза, ставшая крылатой,

Которую лихой капрал

В пылу сраженья проорал.

Сказать по правде, наш солдат

Всему предпочитает мат.

Зато, когда гремит сраженье,

Он прет, не изменив лица,

Запачкан копотью ружейной,

Под град железа и свинца.

Его стремление вперед

Так неэффектно для поэта:

– Е… мать! – И он умрет

В борьбе за дело это.

IV

Однако – вечный грех поэм –

Мысль растекается по древу.

Начнешь одно, а между тем

Слова летят вослед напеву

Строптивых рифм. И ты с тоской

За здравьем тянешь упокой.

V

Итак, начнем. В Красноуральске

Следы губительной войны

Не то что слишком уж видны.

На дрожках катится начальство,

И в воскресенье каждый раз

В саду играет местный джаз.

Конечно, если посмотреть,

Пыхтит завод, буравят шахты,

Субботники, ночные вахты,

Мужчин уменьшилось на треть,

А может быть, и на две трети.

Как раз об этом вот предмете

Хотел черкнуть я пару слов,

Как говорит Фома Смыслов[105].

VI

Конечно, критик и педант

Вскричат: кощунство! Будьте немы!

Где благородные поэмы?

Где чувство долга? Где талант?

Вы, милый, в здравом ли рассудке –

Писать в такое время шутки?

Как хорошо ему в тылу,

В очках, в халате, сев к столу,

Вопить о мужестве солдата,

О родине и о любви,

О громе пушек и крови.

А мы – у пояса граната,

В руках винтовка, за плечом

Мешок, и котелок, и каска –

Неужто хуже в нас закваска?

О чем мы мыслили, о чем,

Когда под бурей и дождем,

Когда под снегом и обстрелом

Мы землю прикрывали телом,

Не отдавая нипочем,

Когда все осени России

На нас дождями моросили,

Когда до сердца, до костей

В нас Русь впиталася дождями?

Когда у брошенных траншей

С улыбкой смерти дожидали?

Что ж, хуже знали мы, чем вы,

О подвигах и о любви?

А шутка – тем она мила,

Что всюду спутницей была,

Что всюду мы ее носили

И знали – если и беда,

То с шуткою всегда осилим.

VII

Так где мы встали?.. Город… Да!

Припомнил. Местные мужчины,

Отбыв с почетом на войну,

Оставили, один – жену,

Другой – невесту. Нет причины

Предполагать со стороны,

Что жены не были верны.

И впрямь – они весьма рыдали,

На картах вечером гадали,

Писали письма. Долго ждали

Ответа. И в конце концов

Грустили, блекли, увядали.

VIII

И вдруг событье! Черт дери –

Эвакогоспиталь! Откуда?

Из Курска! Госпиталь! О чудо!

Начальник прибыл! Посмотри!

Блондин! А это кто? Ездовый!

Нет, видеть не могу мужчин!

Где мой Сергей? Где Константин?

Так перешептывались вдовы

И каждая пошла «ему»

Писать в тот вечер по письму.

Но письма как-то не писались,

И с недописанной строкой

Листки помятые бросались.

А вдовы, потеряв покой,

Достали пудру и белила,

Щипцы, помаду, уголь, мыло –

Весь этот женский арсенал

Я толком никогда не знал.

IX

Назавтра прибыли больные.

Встречать героев на вокзал

Пришел весь город. Речь сказал

Предгорместторгснабсбыт. Иные

Рыдали. Касками блестя,

Пожарники ревели в трубы.

И вот, хромая и шутя,

Неся приглаженные чубы,

Прошел ходячий комсостав

И вслед за ними весь состав.

X, XI

………………………………….

XII

Земляк мой Спиридон Сабуров[112]

Был белозуб, широк, высок,

И прядь свисала на висок.

Благословенная натура

Ему дала веселый нрав

И страсть до шуток и забав.

Он, впрочем, не был идеален

И был мастак по части спален.

В тиши российских городов

Он ведал б… всех родов,

В Москве, в Казани и в Тбилиси

Они толпой за ним вилися.

………………………………..

XIII

Познав все радости побед,

Он порешил не жить уныло,

Что на семь бед – один ответ,

А посему – е…, гаврила,

И часто про себя твердил:

Пришел, увидел, победил.

И не было числа победам.

И сам он был неутомим:

К одним спешил перед обедом,

А перед ужином – к другим.

К нескромным женам, к девам, к вдовам,

К печальным, к ласковым, к бедовым,

К сорокалетним, к молодым.

Чтоб только треск стоял и дым,

Чтоб лопались матрасы ночью,

Чтоб платья, юбки, свитера,

Набрюшники, бюстгальтера

От нетерпенья дрались в клочья.

Так жил. И умственным трудом

Не занимался Спиридон.

XIV

Едва почуяв облегченье

От ран, повязок и свищей,

Он порешил, что для леченья

Необходимы ряд вещей:

Что не мешают развлеченья,

Прогулки для поднятья сил.

(О большем он и не просил.)

А то средь госпитальной скуки

Совсем, мол, коченеют руки.

Вот разве шефы? Да и те

Сидят недолго в духоте.

Придут, покрутят патефоны,

Подушку подоткнут под бок,

А чтоб «того» – помилуй бог.

XV

И страсть, как воздух разреженный,

Першила в горле. У виска

Стучала жилка. О тоска!

Зачем коварная природа

Раздельно создала быка

И рядом тварь иного рода,

Чье вымя полно молока

И голос полон лжи и меда!

XVI

Итак, был вечер. И закат

Все красил земляничным соком,

Звенели голоса ребят,

И все солдаты возле окон

Вдоль улицы сидели в ряд,

Кидая в дом туманный взгляд

И в одиночестве жестоком.

И вдруг вдали… Неужто сон!

Явился долгожданный «он».

XVII

Все встрепенулось. Дружный вздох

Заставил пошатнуться древо,

И даже те, кто в сон и в чох

Не верили, узрели: слева,

Слегка опершись на костыль,

В ремнях и брюках комсоставских,

Горячий глаз скосив на штатских,

Сквозь дебри взглядов дев и жен

Неторопливо выплыл «он».

Так только в сказках принц счастливый,

Без свиты, в предвечерний час

Ступал стопой неторопливой,

На подданных склоняя глаз.

XVIII

А наш любезный Спиридон,

Чтоб дать начало разговору,

Пошел к ближайшему забору,

Через минуту скрылся в дом,

Еще через одну минуту

Обнял счастливицу – Анюту

(Которая пред тем клялась,

Что лучше потеряет глаз,

Чем опорочит добродетель).

Затем припал к ней жадным ртом,

Прижал к себе. А что потом?

Не знаю. Бог тому свидетель.

…………………………………..

XIX

Ахметов – местный Торквемада[113],

По прозвищу Японский бог,

Не то чтоб был умен, но строг,

И знал, что надо, что не надо.

«Что надо» – то внушал он нам,

А «что не надо» делал сам.

………………………………

Он был особый враг любви.

А знал ли сам любовь? Еще бы!

Он ведал страсть одной особы,

Под стать фонарному столбу,

С лицом – припомнишь и в гробу…

(Что если бы сие знакомство

Дало законное потомство?

Узрел бы мир перед собой

Смесь павиана с каланчой.)

И будучи в душе аскет,

Боясь пороков и разврата,

Превыше всех возможных бед,

Грозящих чистоте солдата,

И чтобы не было проказ,

Он начал сочинять приказ.

XX

Ахмет не слишком был речист.

Слова плелись чрез пень-колоду,

Искали броду, перли в воду,

Хромали боком через лист:

«Свершивший прелюбодеянье

Лишится обмундированья

И прочая». Подобный бред

Любовь поставил под запрет.

Но нет! Мети ее метлой,

Гони взашей, забей в колодки,

Ставь сторожей на околотке,

Коли ножом, пили пилой,

Грози, пиши приказы в раже!

Ей наплевать. Она все та же.

Так что ж? Зачем все эти штуки?

– Собака лижет х… со скуки.

И скука корень всех начал,

Я это часто замечал.

XXI

Ахметову в ту ночь не спалось.

Едва замкнет глаза на малость,

Задремлет, как уже в глазу

То клоп величиной с козу,

То баба с колокольню ростом.

Смущен таким неблагородством,

Он встал и сильно не в духах

Сказал: «Пройдусь-ка по палатам,

Взгляну, узнаю, как дела там».

И вышел.

XXII

Сразу, впопыхах,

Толкая дверь, вбежал дневальный:

«Ахмет идет!» И сон повальный

Мгновенно всеми овладел,

Как в сказке, средь речей и дел.

Иные дулися в картишки,

Чесали зад, читали книжки,

Вели солдатский разговор,

Но сон пришел как приговор

Невинным. Сразу все заснули,

Носами отливая пули.

XXIII

Пока средь неги и забав

Блаженствовал Сабуров бравый,

Ахметов, пыл и злость собрав,

Как лиходей перед расправой

(О треск бумаг и перьев скрип!),

Строчил решительный рескрипт:

«Изгнать прельстительный соблазн,

А для того глядеть в шесть глаз,

Забить все окна, двери, щели,

Ходячих привязать к постели,

Поставить сторожей у дыр,

Т. д., т. п. и пр. и др.».

Но тщетно, все приказы слабы,

Когда солдат попер до бабы.

XXIV

Вслед за Сабуровым лихим

С пути свихнулись все иные,

На Гидромедь, в детсад, на Хим

Толпою поползли больные.

На костылях, в гипсах, ползком,

В окно и в дверь в пору ночную,

А надо – так в трубу печную.

Как снежный ком

Росли грехи. Иные б…

Вином поили, смеху ради.

Другим дарили самосад.

Пошли веселье и разврат.

XXV

А Спиридон нетерпеливый,

Считая страсть за трын-траву,

Покинул первую вдову

И ринулся, как черт на пиво,

На прочих. Кто бы мог их счесть,

Забывших верность, долг и честь.

Марии, Веры, Анны, Паши,

Татьяны, Ольги и Параши,

Авдотьи, Иры, Тоси, Глаши –

И вскоре целый городок

Лежал, поверженный, у ног

Прельстительного Спиридона,

Повесы, щеголя, лгуна,

Кота, гуляки, б…

Увы! Непостоянны жены,

И в этом не его вина.

XXVI

Прости меня, моя душа

За вольный нрав, за стиль неловкий.

Я славно жил, я жил спеша.

Без роздыха, без остановки.

И ты всегда со мной была,

В любой ночи, как лебедь, белой

И здесь, под коркой огрубелой,

Как в прежние года, бела.

XXVII

Но требует роман развитья.

Пусть наш герой хмелен в пиру,

Иные лица и событья

Стремятся к моему перу.

В неровные брега романа

Вплывает наконец «она».

Жена младая – Донна Анна,

Красноуральского Жуана

Сугубо верная жена.

XXVIII

О простота уральских лиц!

Ты не прельстишь огнем и цветом.

Ты ранним утром, ранним летом

Сияешь робкою красой,

Как мир, обрызганный росой,

Как озеро перед рассветом.

Передрассветные глаза

На лицах, и на скулах плоских

Румянец легкий. Так из-за

Далеких гор глядит полоской

Рождающаяся заря,

Высоким слогом говоря.

XXIX

Вот и она была такой,

Печальной, робкою и нежной.

Кто слышал, как она с тоской

Певала о дороге снежной

В глухой степи, о ямщике,

О доле злой, и по щеке

Слеза катилась белоснежной.

XXX

Едва среди лихих страстей

О ней узнал Сабуров бравый,

Он заявил, любимец славы,

Что нет подобных крепостей,

Которых не берут осадой,

Что пять стаканов самосада

Он ставит против трех щелчков,

Что он, Сабуров, не таков,

Чтоб сопли распустить и нюни.

Так заявил он некой Дуне,

Известной в городе б…

И в тот же день Сабуров мой

Явился прямо к ней домой.

XXXI

Она не то чтобы была

Враждебной, но отменно строгой,

Себя с достоинством вела,

Спокойною, но недотрогой.

Как ни старался Спиридон,

В какие ни пускался речи,

Был то печален, то смешон,

То груб, то брал ее за плечи,

То пробовал насчет грудей,

То перся в глубину идей,

И все от цели был далече.

И сколько он ни лопотал,

За все по морде схлопотал

И принужден был снять осаду,

Оставив на сердце досаду.

XXXII

Он шел на приступ три раза,

Но без успеха. И с позором.

Ее спокойные глаза

Не меркнули пред дерзким взором.

Так славой гордые полки

Несут победные знамена,

И стройные летят колонны

На стены и на бастионы,

Где горсть голодных храбрецов

Палит из заржавевших ружей

И дети тащат неуклюже

К мортире черное ядро, –

И славные колонны в прах

Разбиты, как волна о камень,

И над победными полками

Растет позор.

XXXIII

В снегу, в ветрах

Пришла зима. И стало

Просторно сразу и светло.

Мужья с фронтов писали письма,

И наконец-то ей пришло

Письмо. Она разорвала

Тугой конверт. Ведь как ждала,

Ведь как скучала и томилась,

Такою верною была.

И вот письмо – скажи на милость!

Там было почерком чужим

И сквозь сочувствие простое

Сообщено, что смело жил,

И был награды удостоен,

И славные творил дела,

Но пуля жизнь оборвала.

XXXIV

Пускай твердит холодный разум,

Что пищи требует война.

Пускай былинам и рассказам

Дивиться будут времена,

Но если умер кто из близких,

Пускай героем, пусть в громах,

В огнях, оставив след в умах,

Здесь, как ни мысли по-марксистски,

Всегда в тоске жена и мать.

И горе о родных и милых

Любой умеет понимать,

Но, право, описать не в силах.

1943, Красноуральск

«Жмет на последней скорости…»

Жмет на последней скорости

«Виллис», кидаясь в крен.

Вдоль по шоссе на Коростень[114]

Ветер сбит набекрень.

Струйкой, змейкою вьется

Полинялый флажок.

По полям раздается

Простодушный рожок…

1943 или 1944

«Прости мне горькую досаду…»

Прости мне горькую досаду

И недоверье к чудесам.

За неименьем адресатов

Я изредка тебе писал.

И знал, что широко отверсты

Глаза бессонные твои,

Что разгадала ты притворство

Несуществующей любви.

Но как бы мог в рассветный иней

Идти по наледи шальной,

Когда бы книжной героиней

Ты не таскалася за мной.

И что ни виделось, ни мнилось

Моей кочующей судьбе,

Ты принимала все как милость,

Не помышляя о себе.

1944

Перед боем

В тот тесный час перед сраженьем

Простуженные голоса

Угрюмым сходством выраженья

Страшны, как мертвые глаза.

И время не переиначишь.

И утешение одно:

Что ты узнаешь и заплачешь

И что тебе не все равно.

1944

Муза

Тарахтят паровозы на потных колесах,

Под поршнями пары затискав.

В деревянном вагоне простоволосая

Муза входит в сны пехотинцев.

И когда посинеет и падает замертво

День за стрелки в пустые карьеры,

Эшелоны выстукивают гекзаметры

И в шинели укутываются Гомеры.

1944

Стихи о солдатской любви[115]

1

Оседлое право на женщину

В войну не сыскало хвалы.

Из Киевщины в Смоленщину,

Из Гомельщины на Волынь

Мятутся солдатские тысячи.

Любовь и для них отыщется,

Но горькая, как полынь…

В наградах и ранах –

Штык да сума –

В шинелишке драной

Он входит в дома.

И справная баба безоговорочно

Признает хозяином запах махорочный.

«Быть может, и так

скитается, мучится!..» –

Подумает белая, как Троеручица[116].

Быть может, осудят и нас времена,

Быть может, и нас развенчают когда-то,

Но в бабе

Россия воплощена

Для тесной души солдата.

И губы целуя красивые,

И очи лаская – смородины,

Он снова в своей России,

Он дома, он снова на родине,

Он снова в уютном и теплом

Дому,

где живет постоянство…

А там,

за темными стеклами, –

Неприбранное пространство.

А там, за темными стеклами, –

Россия,

с войною, с бедою;

И трупы с слепыми глазами,

Залитыми водою.

И мельницы, как пугала,

Закутанные в рогожи,

И где-то родимый угол,

И дом почти такой же.

И там – почти такой же –

Солдат, усталый и черный,

Лежит с твоею бабой,

Податливой и покорной…

Я душу с тоски разую.

Закрою покрепче двери,

Чтоб мучить тебя, чужую,

За то, что своей не верю,

За то, что сто лет не бачил,

Какая ты нынче стала,

За то, что холод собачий,

И дождь, и вороньи стаи,

И псы цепные брешут,

В ночи чужого чуя,

И реже все

и реже

Над нами сны кочуют.

И нет, не жить нам снами,

Покуда беды дуют

И вся Россия с нами

Во весь простор бедует!

2

Как смеют женщину ругать

За то, что грязного солдата

Она к себе пустила в хату,

Дала попить, дала пожрать,

Его согрела и умыла

И спать с собою положила

Его на мужнину кровать?

Не потому, что ты хорош,

А потому, что сир и жалок,

Она отдаст последний грош

И свой свадебный полушалок

За синеватый самогон,

Чтоб ты не в такт тоске-баяну

Стонать полы заставил спьяну,

Стуча зубастым сапогом.

И ей не нужен твой обман,

Когда ты лжешь, напившись вдосыть.

Любви не ждет, писать не просит.

(Уже звучат слова команд,

И ветер издали доносит

Лихую песню сквозь туман.)

А после, на ночном привале,

Тоску сердечную скрывая,

Бахвалясь перед дураком,

Кисет с дареным табаком

Достанешь ты из шинелюхи.

И, рыжеватый ус крутя,

Промолвишь, будто бы шутя:

– Да что там бабы… Бабы – шлюхи…

Прости, солдат, мой грубый стих.

Он мне напомнил те минуты,

Когда супротив нас двоих

Ломились немцы на редуты.

И пулемета злая дрожь

Тогда спасала нас от страха,

И ты, на бинт порвав рубаху,

Был не по-здешнему хорош.

И если нас с тобой, солдат,

Потомки будут видеть чище –

Неверность женщине простят,

Но за неблагодарность

взыщут.

1944

«В колокола не звонят на Руси…»

В колокола не звонят на Руси,

И нужно ли звонить в колокола.

Беззвучный Бог живет на небеси,

Ему нужна безмолвная хвала.

А нам понятней варварский Перун,

Чем этот, желторукий и текучий.

Но иногда, бывает, ввечеру,

Мы молимся ему… на всякий случай…

1944

Прощание

Я вновь покинул Третий Рим,

Где ложь рядилась в ризы дружбы,

Где грубый театральный грим

Скрывать нет поводов и нужды.

А я готов был метров со ста

Лететь, как мошка на огонь,

Как только Каменного моста

Почуял плиты под ногой.

Здесь так живут, презрев терновники

Железных войн и революций, –

Уже мужья, уже чиновники,

Уже льстецы и честолюбцы.

А те друзья мои далече

Узнали тяжесть злой стези,

На крепкие прямые плечи

Судьбу России погрузив.

Прощай, мой Рим! Гудок кричит,

Вправляя даль в железную оправу.

А мы еще придем, чтоб получить

Положенное нам по праву!

1944

Девочка

Восемь дней возила иудеев

Немчура в песчаные карьеры.

Восемь дней, как в ночь Варфоломея,

Землю рыли и дома горели.

«Слушай, Бог!» – кричали их раввины.

«Слушай, Бог!» – рыдали их вдовицы.

И Господь услышал неповинных –

Спас одно дитя от рук убийцы.

Девочка, растрепанный галчонок,

Бурей исковерканная птаха.

И глаза – не как у всех девчонок –

Полусумасшедшие от страха.

Я обнял несчастного ребенка,

Сел на покосившемся крыльце с ней,

Расчесал ей волосы гребенкой,

Волосы из «Песни Песней»[117].

Девочка! И я ношу и грею

Под личиной грубой и несхожей

Сердце Божьей милостью евреев,

Милости не заслуживших Божьей.

1944

1942

Паек уменьшен был на треть,

Но только начался обстрел,

Я весь запас двухдневный съел,

Чтоб натощак не умереть.

Потом был снова путь без карт,

Без компаса, по облакам.

И таял снег. И шли сквозь март

Остатки нашего полка.

А голод пух в мозгу. Кричал

В кишках.

Тащили пушки на руках.

Был март. И снег чернел, тончал,

Сырел, как сыпь. И трупом пах.

Промерзший, черствый труп хирел

В снегу, оттаяв. И в бреду

Я у него нашел еду:

Пяток заволглых сухарей.

И, приотстав, как пес в углу,

Закрывшись рукавом, сопя,

Оглядываясь, торопясь,

Я ел.

И снова шли сквозь мглу

Остатки нашего полка.

И пушки вязли в колеях.

Был март. И снег хирел и чах,

И на оттаявших ветвях

Сырели облака.

1944

Атака («Перед атакой пили ром…»)

Перед атакой пили ром,

Захваченный вчера в траншее.

В прокисшей глине вчетвером

Сидели мы, упрятав шеи.

Артподготовка, а за ней –

Вперед, в штыки, через лощину,

Через людей, через коней,

И раненых, и матерщину.

Сперва давленье изнутри

И только памяти биенье,

Но нагнетают пушкари

Снаружи равное давленье.

И смерть кончается. И лжет.

Штык молодец, а пули – дуры.

И рвутся смельчаки на ДЗОТ

Закрыть собою амбразуры.

Но мины рвутся на куски,

Удар – и грудью на дорогу!

Я жив! Я ранен! Слава Богу –

Отвоевался! – Нет руки.

Май 1944

Катерина

1

Баян спасает от тоски,

Но не спасает от печали,

Когда поет, как казаки

Дружка убитого встречали.

Есть где-то в мире Бах и власть

Высокой музыки над сором.

Органа ледяная страсть

Колючим восстает собором.

Той музыке не до любви!

Она светла и постоянна!

О руки белые твои,

О скомороший визг баяна!

Кривляется горбатый мех,

Дробится в зеркальце лучина.

И только твой счастливый смех

Я вдруг услышал, Катерина.

2

В стихах господствует закономерность,

Как в подвижном строении светил,

Как будто с мерным замыслом Гомера

Господь свое создание сличил.

И облака российского ненастья

Теряют вид нестираных рубах,

И горький ветер зла и разногласья

Приобретает старость на губах.

И бытия растерзанная глина

За столько лет, наверное, впервой

В твоем саду, родная Катерина,

Неосторожной поросла травой…

1944

Из цикла «Разговор с друзьями»

I. «Скажите, правда ли рассудок…»

П. П. Н.

Скажите, правда ли рассудок

Вредит поэзии сейчас,

Среди невинных незабудок

Болотной ржавчиной сочась?

И неужели это плохо,

Что мысль, как камень, тяжела,

Что камнем тем мостит эпоха

Свои поступки и дела!..

Когда германец бил по нервам

И наш мужик бежал с полей,

Прямой рассудок в сорок первом

Слепых осаживал коней,

Он отрицал судьбы нелепость,

Был едким, как ружейный дым,

Копал окоп, врывался в крепость,

И крепость падала пред ним.

1944

II. «О, нужно ли спускаться с Марса!..»

М. Ф.

О, нужно ли спускаться с Марса!

С душой смиренно сговориться,

Забыть исконное бунтарство,

Позорной прозе покориться.

Нет. В мире нам не будет скидок

На бедность, на войну, на нервы,

На недостаток и убыток,

На то, что есть на свете стервы.

Июнь 1944

III. Вдохновение

Я снова ощущаю трепет

Души, спекающейся в горле,

Стихов еще невнятный лепет,

Навязчивость слогов повторных.

Они томят меня упорством,

Забывчивостью, глухотою.

И воздухом, сухим и спертым,

Передгрозовой духотою.

Потом – неповторимый ливень

Ошеломляющих резонов.

И вдруг – возможность жить счастливым,

Дыша живительным озоном.

10 сентября 1944

Из цикла «Дорога на Польшу»

I. «Мы в старый дом вошли. А стужа…»

Мы в старый дом вошли. А стужа

Алмазом режет, как стекольщик.

Мы в угол прислонили ружья.

– Хозяйка, далеко до Польши?

Покурим. Помолчим. И в хлесткий

Упорный дождь ныряет «виллис».

Кресты пугались перекрестков.

Погосты белые молились.

Мы снова осмотрели диски

И автоматы. Украина

Нас привечала по-бандитски –

Кривым ножом и пулей в спину.

1944

II. Мария

Рушники, расшитые цветами.

Хата мелом выбелена чисто.

Здесь живет Мария, как святая,

Хлеб печет и звякает монистом.

Здесь она. И вся как на ладони,

Ласточкой летит неосторожной,

Ручейком, источником, водою,

Зайчиком, упавшим на порожек.

Но, красноармеец, не гляди ты!

Женщине не верь, она как кошка –

К ней приходят хмурые бандиты

Вечерком протоптанной дорожкой.

Им она вчерашних щей согреет,

Все она расскажет им про наших,

И они, пока не посереет,

Будут водку пить из грубых чашек.

Овруч – Гладковичи[118], июнь 1944

III. Прибытие в Ковель[119]

О, я бы запил, запил, запил

В суровых зарослях дождя,

Ушел в бессрочный шорох капель,

Где мокнет поле, как нужда.

Где на обломанной макушке

Печальный аист в колесе,

Где исковерканные пушки

Лежат на ковельском шоссе.

И где кресты остановились

Воспоминаньем о страстях,

Где мимо мчит упрямый «виллис»

На перегретых скоростях…

О, я бы запил, запил, запил

В суровых зарослях дождя.

Он хлещет вкось со звоном сабель,

Струю до блеска наведя.

О, злоба уцелевших кровель!

Дожди бессрочные стучат.

Сквозь заросли пришедший в Ковель,

Трезвеет медленно солдат.

21 августа 1944

IV. Рубеж

Свет фар упирается в ливень.

И куст приседает, испуган.

И белый, отточенный бивень

Таранит дорогу за Бугом[120].

Рубеж был почти неприметен.

Он был только словом и вздрогом.

Всё те же висячие плети

Дождя. И все та же дорога.

Все та же дорога. Дощатый

Мосток через речку. Не больше.

И едут и едут солдаты

Куда-то по Польше, по Польше.

1944

V. Бяла-Подляска[121]

На стенках римские святые

Ведут невинный разговор.

Воздев пространства завитые,

Пылит торжественный собор.

Старух головки черепашьи,

Молящих о своих делах.

Теней, одетых по-монашьи,

Неразговорчивость в углах.

Не та ли высохшая глина,

Соборной ставшая скалой,

В вонючих лагерях Люблина[122]

С людскою смешана золой?

Где Польша бунтов и восстаний?

За занавеской тишины

Живут старательные пани,

Торгуют грушами паны.

Нет! Нам был дом немил и проклят,

Когда на дальних рубежах

Звучал орудий первый рокот,

Победу ворогу стяжав.

А здесь, над пыльной позолотой

Едва остынувшей земли,

Приличный пан потертый злотый

Меняет срочно на рубли.

Сентябрь 1944

Атака («Приказ проверить пулеметы…»)

Приказ проверить пулеметы.

Так значит – бой! Так значит – бой!

Довольно киснуть в обороне.

Опять, опять крылом вороньим

Судьба помашет над тобой!

Все той же редкой перестрелки

Неосторожный огонек.

Пролает мина. Свистнут пули.

Окликнут часовых патрули.

И с бруствера скользнет песок.

Кто знает лучше часовых

Пустую ночь перед атакой,

Когда без видимых забот

Храпят стрелки и пулемет

Присел сторожевой собакой.

О, беззаботность бытия!

О, юность горькая моя!

О, жесткая постель из хвои.

Мы спим. И нам не снятся сны.

Мы спим. Осталась ночь до боя.

И все неясности ясны.

А ночь проходит по окопам.

На проволоке оставит клок.

И вот – рассвет. Приедут кухни.

Солдатский звякнет котелок.

И вот рассвет синеет, пухнет

Над лесом, как кровоподтек.

И вдруг – ракета. Пять ноль-ноль.

Заговорили батареи.

Фугасным адом в сорок жерл

Взлетела пашня. День был желт.

И сыпался песок в траншеи.

Он сыпался за воротник

Мурашками и зябким страхом.

Лежи, прижав к земле висок!

Лежи и жди! И мина жахнет.

И с бруствера скользнет песок.

А батареи месят, месят.

Колотят гулкие цепы.

Который день, который месяц

Мы в этой буре и степи?

И времени потерян счет.

И близится земли крушенье.

Застыло время – не течет,

Лишь сыплется песок в траншеи.

Но вдруг сигнал! Но вдруг приказ.

Не слухом, а покорной волей

На чистое, как гибель, поле

Слепой волной выносит нас…

И здесь кончается инстинкт.

И смерть его идет прозреньем.

И ты прозрел, и ты постиг

Негодованье и презренье.

И если жил кряхтя, спеша,

Высокого не зная дела,

Одна бессмертная душа

Здесь властвовать тобой хотела.

«Ура!» – кричат на правом фланге.

И падают, и не встают.

Горят на сопке наши танки,

И обожженные танкисты

Ползут вперед, встают, поют,

«Интернационал» поют.

И падают…

Да, надо драться!

И мы шагаем через них.

Орут «ура», хрипят, бранятся…

И взрыв сухой… и резкий крик…

И стон: «Не оставляйте, братцы…»

И снова бьют. И снова мнут.

И полдень пороха серее.

Но мы не слышим батареи.

Их гром не проникает внутрь.

Он там,

за пыльной пеленой,

Где стоны, где «спасите, братцы»,

Где призрачность судьбы солдатской,

Где жизнь расчислена войной.

А в нас, прошедшая сквозь ад,

Душа бессмертия смеется,

Трубою судною трубя.

И, как удача стихотворца,

Убийство радует тебя.

Уж в центре бросились в штыки

Бойцы потрепанной бригады.

Траншеи черные близки.

Уже кричат: «Сдавайтесь, гады!»

Уже иссяк запас гранат,

Уже врага штыком громят

Из роты выжившие трое.

Смолкает орудийный ад.

И в песню просятся герои.

Конколевница, 8 сентября 1944

Пастернаку

Мы были музыкой во льду…

Пастернак[123]

О Пастернак! О марбургский девятиклассник![124]

Вам слишком плоским показался свет,

Где делят всех на белых и на красных

Без прочих отличительных примет.

Нам не уйти от правды гололобой –

Она велит! – и места нет стыду,

И злоба дня святою стала злобой.

Так где же ваша музыка во льду?

Все тех же дней в окне мелькают хлопья.

Идет зима. Дома курят табак.

Неужто мы напрасно наши копья

За вас ломали в спорах, Пастернак?

Я помню лед на Ладоге. И срубы

С бойницами, где стынет пулемет.

Где ж ваша музыка! Я помню этот лед,

Мы там без музыки вмораживали трупы.

И мы не подстригались под псковских,

Куря в окопах грубую махорку.

Нас тоже жребий некогда постиг

Не поддаваться попусту восторгу.

И мы противоречили азам

Бесспорных политграмот и декретов…

Но вот простор, открывшийся глазам,

Он стал, как степь, посередине света,

Он стал, как музыка! И музыка была,

Пусть незатейлива. Пускай гармошкой вятской

С запавшим клапаном и полинявшей краской,

Пускай горбатая – и ей стократ хвала!

Где каждый час, свистя, влечет беду

И смерть без очереди номер выкликает,

Нельзя без музыки, без музыки во льду,

Нельзя без музыки!

Но где она такая?

Сентябрь 1944

Дом на Седлецком шоссе[125]

Дом на Седлецком шоссе.

Стонут голуби на крыше.

И подсолнухи цветут,

Как улыбки у Мариши.

Там, на Седлецком шоссе,

Свищут оси спозаранок.

В воскресенье – карусель

Разодетых хуторянок.

Свищет ось – едет гость,

Конь, как облак, белоснежен.

Там Мариша ждет меня,

Ждет российского жолнежа[126].

Ты не жди меня, не жди –

Я давно под Прагой[127] ранен.

Это едет твой жених –

Скуповатый хуторянин.

Скоро в доме на шоссе

Будут спать ложиться рано.

Будешь петь, дитя жалеть:

«Мое детско, спи, кохано.

Спи, кохано, сладко спи.

В небе звездочка кочует.

Где-то бродит мой жолнеж?

Где воюет? где ночует?»

1944

«Вы просите стихов. Их нет…»

Вы просите стихов. Их нет.

Есть только сердца боль. И бред

Ума, привыкшего вдвойне

К любым разлукам на войне.

Неужто называть стихом

Печные трубы при глухом

Проселке, тусклые кресты

На перекрестках, мертвый танк –

Черты осенней пустоты.

Неужто называть стихом

Ночные вспышки батарей,

Останки боя, мелкий дождь

И вкус солдатских сухарей.

Пусть мир сперва научит нас

Тоске, бессоннице, беде,

Пусть совесть не смыкает глаз,

Пусть бой преследует везде,

Пускай в душе перегорит,

Пускай в мозгу переболит,

Пускай как шомпол по плечу

Сечет и колет, как игла, –

Я вынесу и различу,

Что жизнь по-прежнему светла.

Тогда я вновь приду к стихам,

Как мне писалось на роду.

Да будет так, чтоб не стихал

Огонь в душе и дождь в саду!

1944

Вкраина

Сапоги по дороге стучат –

Пехотинцы идут по Вкраине.

Петухи на рассвете кричат –

Есть еще петухи на Вкраине!

На шляху перед светом темно,

И туман копошится в долине.

В погребах солодеет зерно. –

Есть и жито еще на Вкраине!

Авангарды проходят вперед,

Мы шагаем, подобны лавине.

Молодицы стоят у ворот. –

Есть и бабы еще на Вкраине!

Синеватый весенний рассвет,

На деревьях игольчатый иней.

Флаги вешают на сельсовет. –

Нету немцев на нашей Вкраине!

1944 или 1945

Дом у дороги

Когда-то здесь жили хозяева,

За этими стенами белыми,

А нынче потухли глаза его,

Закрыты фанерными бельмами.

И мы здесь стояли постоем,

Недолгие постояльцы.

И мы здесь вдыхали простое

Домашней судьбы постоянство.

В цветении яблонь пернатых,

В печных разноцветных разводах

Здесь дремлет домашних пенатов

Войной потревоженный отдых…

Мы вышли в тот вечер из боя,

С губами, от жажды опухшими.

Три дня рисковали собою,

Не спали три дня и не кушали.

Почти равнодушные к памяти,

Не смыв с себя крови и пороха,

С порога мы падали замертво

И спали без стона и шороха.

Так спят на оттаявшей пахоте,

Уткнувшись пробитыми лбами.

Так спят утонувшие в заводи

Слепцы с травяными чубами…

Мы спим под разметанной крышею,

Любимцы фортуны и чести,

От дома надолго отвыкшие,

Привыкшие к смерти и мести.

1945

«Разведчики пьют и гуляют…»

Разведчики пьют и гуляют[128] –

Из тыла вернулись живые,

Бушуют, и в воздух стреляют,

И финки кидают кривые.

И горница пахнет уютом –

Исконным, извечным и сущим,

Который войной перепутан,

И вспорот, и по ветру пущен.

Хозяйка стаканы достала,

Протерла их все полотенцем,

Потоньше нарезала сало,

Пошла за капустою в сенцы.

…………………………………

1945

«Мы зябли, но не прозябали…»

Мы зябли, но не прозябали,

Когда, съедая дни и сны,

Вокзалы лязгали зубами

В потемках, как цепные псы.

Холодный шорох снегопада.

И привокзальные костры.

А в отдаленье канонада

Катает гулкие шары.

1945

Бандитка[129]

Я вел расстреливать бандитку.

Она пощады не просила.

Смотрела гордо и сердито.

Платок от боли закусила.

Потом сказала: «Слушай, хлопец,

Я все равно от пули сгину.

Дай перед тем, как будешь хлопать,

Дай поглядеть на Украину.

На Украине кони скачут

Под стягом с именем Бандеры[130].

На Украине ружья прячут,

На Украине ищут веры.

Кипит зеленая горилка

В беленых хатах под Березно[131],

И пьяным москалям с ухмылкой

В затылки тычутся обрезы.

Пора пограбить печенегам!

Пора поплакать русским бабам!

Довольно украинским хлебом

Кормиться москалям и швабам!

Им не жиреть на нашем сале

И нашей водкой не обпиться!

Еще не начисто вписали

Хохлов в Россию летописцы!

Пускай уздечкой, как монистом,

Позвякает бульбаш[132] по полю!

Нехай як хочут коммунисты

В своей Руси будуют[133] волю…

Придуманы колхозы ими

Для ротозея и растяпы.

Нам все равно на Украине –

НКВД или гестапо».

И я сказал: «Пошли, гадюка,

Получишь то, что заслужила.

Не ты ль вчера ножом, без звука

Дружка навеки уложила.

Таких, как ты, полно по свету,

Таких, как он, на свете мало.

Так помирать тебе в кювете,

Не ожидая трибунала».

Мы шли. А поле было дико.

В дубраве птица голосила.

Я вел расстреливать бандитку,

Она пощады не просила.

1944–1946

1945 – начало 1950-х

Из дневниковых записей

1945

03.05

Берлин капитулировал. Ходят разные слухи. Будто бы Гитлер застрелился, Геббельс отравился и отравил семью. ‹…›

Но и это не радует. ‹…›

Где мои друзья и соратники? Где мои надежды? Мои стихи? Романы, трагедии? Прекрасные мысли?

Ничего этого нет. В двадцать пять лет я начну жить сначала. И видимо, трудно жить.

25.12

Если бы я умер двадцати лет, сказали бы, что из меня мог бы получиться гениальный поэт. Стоит ли жить до шестидесяти, чтобы доказать обратное.

1946

05.01

Вечер молодых поэтов. Тарасенков[134] причесал их и положил в ящик с названием «четвертое поколение». Так они себя и вели, даже руками не размахивали, не говоря уже о мыслях. Поэзия стала скучным эстрадным номером. Брали голосом. Больше всего понравились пародии.

Львовский[135] спросил: «Как у тебя настроение?» Я сказал – «хорошее». – «А у меня плохое. Каждый из них издал уже по книге». – «Что же, значит, для этого не надо быть гением».

Литература «четвертого поколения» не стала поэзией. Гудзенко[136], Урин[137], Межиров[138] – все они талантливы. Но это лишний раз доказывает, что поэзия это – идейное движение. Был период Пушкина, Лермонтова. А следующего периода уже не было. Тогда стали Белинский, Грановский[139], Станкевич[140].

Если у нас не будет поэзии, время будет названо по нашим мыслям.

Шакалы набросились на войну, как на труп лошади. Когда они всё съедят, жить им будет нечем.

Мандель[141] говорит: «Я хочу такой поэзии, где бы я был средним поэтом».

24.01

Какими тесными сплетениями сосудов и нервов привязаны мы, поэты, к своим биографиям. Как должны мы уметь жить, чтобы уметь писать!

15.02

Моя мысль очень проста. Единственный пафос поэзии наших дней – это самосознание целого поколения людей, ставших в войну движущим фактором государственной жизни.

Дураки брюзжат на цензуру. Не знаю. У нас нет поводов спорить с цензурой. Новая поэзия – это органическое принятие. Вне этого принятия – декаданс, гибель поэзии.

‹…›

С[ельвинский] очень бодр. Это человек большого масштаба. Может быть, поэтому он не слишком с нами считается. Старик решил свести счеты с Симоновым, взяв нас за ноги и размахивая нами. Может быть, он и расшибет голову С.[142], но и нам не поздоровится.

Глупо. Единственный метод литературной борьбы в наше время – писание. Этого ждут. Декларации никому не нужны.

26.02

Мой первый вечер перед многими людьми на филологическом факультете. Первый успех.

11.03

Читка в «Октябре»[143]. Единодушное мнение, что поэма не удалась. И всё же все оценивали мою «первую обойму» гораздо значительнее, чем я сам. Это первое, что мне необходимо было сказать. Неудача поэмы меня не огорчает.

Сельвинский говорил о поэзии очень высоких мерок. Как бы ни было слабо все, что я сделал, все они чувствуют силу прямолинейных принципов. Среди всех шатаний и хитроумных домыслов, среди этой звонкой игры словами, среди всех разговоров о трудностях времени, – я твердо провозгласил истину, что правда государства есть правда поэзии и что до нас никогда этого не было.

20.03

Мандель, талантливый мальчишка, одержимый стихами. В нем есть старинное сумасшествие хасидского святого, талмудические выверты рассудка и прекрасная непосредственность чувств. Идиоты, которые ему завидуют, убедили его в том, что поэт должен быть эксцентричен.

04.04

Вечер поэтов в Колонном зале. Старинное благородство позы у Ахматовой. Пастернак, читающий стихи гнусавым голосом, который можно только нарочно придумать. Но это его голос. Сельвинский – человек больших заблуждений, размах которого виден в его заблуждениях. Он создает поэзию только на пути к крайностям.

‹…›

Мандель пришел, размахивая японской тетрадкой. Молодые корифеи выставляют его в смешном виде. Я утешил его, и он с детской радостью показал мне переписанные крупным почерком шестиклассника стихи.

«У меня и оглавление есть, – сказал он с гордостью. – Теперь, если Сашка скажет, что у меня нет стихов, я посмотрю оглавление… Вот».

«Буйство грозы в коридоре», – называет он Межирова.

27.04

Первомайский вечер молодой поэзии в университете. Всем хотелось танцевать, и мы провалились. Поэзию перешибает простой джаз. Может, и поэзия-то – одна дрянь.

20.08

Я, может быть, и не стал бы писать поэму сейчас, когда еще не улеглись страсти и сумрак не прояснился. Но приходится торопиться. Идеальные этические схемы, которые, мне казалось, необходимо осуществятся в эту войну, оказались фикцией. Однако история идет своим путем. Сила нашего взгляда на вещи в том, что это взгляд исторический. Люди делают ошибки. История их выправляет.

Необходимость моей поэмы именно сейчас состоит в том, чтобы прояснить нынешний темный ход истории и поддержать колеблющихся, не ожидая, пока все прояснится само собой. Проясниться должно, но пройдет два-три-пять лет, за которые вырастет целое бледное поколение скептиков и релятивистов.

28.08

Интереснейший разговор с Сергеем Н[аровчатовым].

Судя по ряду признаков, постановление ЦК о ленинградцах есть часть программы обширного идеологического поворота, связанного с нынешним положением[144].

Период соглашения с «демократиями» неминуемо должен кончиться. В этом смысле наша твердость и правильное различение стратегии и тактики целиком оправдались.

Совершенно ясно, что послевоенный поворот в политике уже произошел. Литературное мещанство его не расчухало.

Европа стала провинцией. Дело, в конечном счете, решается англосаксами. У этих последних страшно воинственный дух в литературе против нас как единственного государства с «тоталитарным» режимом, как они говорят.

Отсюда резкое размежевание – подготовка следующей войны. Можно ожидать восстановления коминтерновских лозунгов, так дорогих нам.

Как всегда, литература отстала от политики. Решение ЦК спасает литературу от провинциального прозябания. Генеральный путь литературы – широкие политические страсти. Особенно сейчас, во время складывания коалиций для будущей войны.

Меня радует, что ход времени подтверждает мои поэтические предсказания (в поэме). Радует, что нас не сбила с пути международной революции никакая тактика.

Русопятские позиции неминуемо должны замениться прежними.

12.09

Вчера приехал Слуцкий. Это замечательный политический ум.

Рассказывал об отце Кульчицкого[145], – в прошлом штабс-капитан, автор статей по вопросам заядлой офицерской морали. Затем – деникинский полковник. Статьи его были выкопаны во время этой войны и опубликованы в подчищенном виде.

Во время оккупации Харькова немцами – работал следователем. Затем был арестован, видимо за связь с антинемецкими кругами, и умер в тюрьме.

Мишка Кульчицкий не был фигурой аполитичной. Его Россия, при всей нечеткости мышления, была вещью с честными принципами. Но в нем никогда не было личной кристальности, хотя это и поэтизируется Глазковым[146].

В моих стихах Слуцкий заметил [не только] определенную раскованность и «облик», но и замах на печатность. В них уже нет той независимости, что была в «Мамонте».

Вряд ли это верно. Просто государственная тенденция выражается во мне гораздо яснее, и активная сторона поэзии стоит на первом плане.

16.09

Больная – и в силе своей – изломанная Цветаева. И все же негодование не переплескивается в презрение к миру. Там, где поэзия пробивается через бабью лихую злость и позу гордой нищенки, там правда – бунт против пошлости Гаммельна, там тончайшая связь с революцией[147].

1948

18.02

Тихоновы принимают меня радушно и… равнодушно.

‹…›

Вряд ли они меня считают человеком слишком талантливым. Уж слишком в разных местах ищем мы романтику нашего времени.

21.02

Отнес шесть стихотворений Тихонову, Вишневскому[148] и Тарасенкову. Стихи довольно банальны по замыслу, но свежи ритмически и являют собой попытку перевести ряд политических убеждений в ряд поэтических ощущений. Я не жду от них большого успеха, но надеюсь, что они обратят на себя внимание при нынешнем бесстишье.

Был у Сашки Межирова. Его грузинские стихи – бесформенные груды таланта и поэтического труда с обманной страстью и без мысли. Отлично чувствуя фальшь словесную, образную, формальную, он культивирует фальшь духовную, что во много раз хуже. Как всегда, привлекает своей влюбленностью в слово. Как бы то ни было, его ложь обаятельна.

С. показывал стихотворное послание Глазкова. Стихи блестящего таланта и трагической искренности. Он чувствует страшный тупик, в который зашла «глазковщина».

Наше поэтическое развитие было ненормальным. Оно прервалось в 20 лет. Когда мы вернулись с войны, мы были 25-летними людьми и 20-летними поэтами. Опыт не укладывался в стихи. Человеческое развитие обогнало рост поэтического мастерства. Это объясняет многие недостатки, странную незрелость моих послевоенных стихов.

05.03

Уже Россия ощущается не «равной среди равных», а главнейшей силой новой истории, ее генеральной дорогой. Уже самые слабые ростки русского прогресса приобретают громадный смысл, потому что им не суждено погибнуть, как прогрессу Англии, Франции, Германии, а суждено было развиться в новую социальную формацию – в коммунизм.

Может быть, с этой точки зрения иконы Рублева важнее сейчас, чем живопись итальянцев, реформы Ивана глубже, чем кромвелевская революция, «Слово о полку» серьезнее «Песни о Роланде»[149].

Это новая, увлекательная задача времени.

‹…›

Для Суркова[150] Пастернак – сегодняшний день нашей поэзии. Для нас и Сурков, и Пастернак – день вчерашний. Но Пастернак и не претендует быть днем сегодняшним. Бог с ним! Он сделал меньше, чем мог бы сделать. Отдадим дань уважения тому малому, что он принес в русскую поэзию. Сурков тщится быть сегодняшним днем поэзии. Это хуже. Он ничего не сделал вчера и ничего не сделает сегодня.

11.03

Перечитывал стенограммы съезда писателей. Это документ первостепенного интереса. «Попутнический»[151] дух еще сильно веял в то время. Когда-то мне казалось это интересным. Б[ухарин] хотел увести поэзию от политики, все его оговорки пустая болтовня[152].

Прекрасное впечатление производит речь Суркова[153]. За эту речь можно многое простить его поэзии. В конце концов, для поэзии будущего важнее те слабые и неудачные попытки, которые он защищает, чем все высоты «неофициальных корифеев». Наше время резкого размежевания – прекраснее и возвышеннее. В ближайшие годы поэзия или погибнет, или найдет в себе силы для величайшего взлета, иначе прогресс поэзии отодвинется еще на два поколения.

17.03

Мой вечер в университете. Одни ждали скандала и надеялись, что я фрондер. Другие ничего не ждали, т. к. отвыкли чего-нибудь ждать от поэзии. Я не устроил ни тех, ни других. Ругнули формалистом, похлопали по плечу. Один Урин раскричался, что любит меня, и требовал, чтобы его примеру следовали остальные.

А все-таки читать на публику нужно! Плохих читателей нет, есть плохие писатели. В сущности, никто из хороших не считал публику дурой. Сто дураков умней одного умного, как стол о четырех ножках устойчивей волчка.

Говоря языком военных, я сориентировался на местности, сверил свою поэтическую карту с местностью. Оказалось, что там, где прежде были колодцы с кристальной водой, их больше нет, что старые тропы заросли, а проезжая дорога уже не та, что прежде, и лежит она совсем в другом месте.

31.03

Статья К. Зелинского в «Знамени» о Севке Багрицком. Совсем недавняя юность становится историей. Вот уже есть биография, есть свои покойники, начинаются мемуары. Да, многое можно уже записать. Много хорошего было тогда. Много романтического, свежего, полного веры, страсти, честности.

Были Коган, Кульчицкий, Майоров[154], Смоленский[155], Молочко[156], Лебский[157], Севка Багрицкий. Помню арбузовский театр[158], его наивное новаторство. Был я там однажды по приглашению. Читал стихи арбузовцам.

‹…›

Писали мы тогда неважно. Лучше других – Кульчицкий, Майоров. Но верили друг в друга. Чувствовали – поднимается поколение. И насколько легче было бы идти сейчас, если бы все погибшие остались живы. Может быть, поэзия выглядела бы совсем иначе…

15.04

В коктейль-холле.

Читаю стихи Светлову и актеру Гушанскому[159]. Со своей доброй чудесной улыбкой Светлов говорит: «Вы расточительны. Вы бесхозяйственны… Зачем вы присутствуете в каждой строке? Это назойливо. Это все равно если бы каменщик писал на каждом кирпиче свое имя… Стиху нужно служить. Нужно быть официанткой при нем…»

16.04

Сельвинский – настоящий новатор, огромный талант, чрезвычайно умный человек. А между тем он ничего не создал. Его творчество анекдотично. Его уважают поэты, даже завидуют ему. Но – самое страшное – читатели его не читают, да и читать его невозможно.

«Уляляевщина» при всем блеске ничего не дает ни уму ни сердцу. «Пао-Пао» и «Пушторг»[160] безнадежно устарели. Исторические драмы кажутся блестящими стилизациями. Философская драма – смехотворное сочетание дерзания и невежества.

В чем дело? Почему так округлы маленький Тихонов и крошечный Антокольский?[161]

В Сельвинском мало души. Он не умеет быть самим собой. Он – бутафория. Блестящая, талантливая, но – бутафория.

Он замыслил себя громадным поэтом, замыслил себе облик не по плечу. Это ему не удалось. А честолюбие продолжает мучить…

21.04

Приходил Коля Глазков – в старой шубе на меху, в шляпе, напяленной на уши. Маленькие, бегающие глаза. Оттопыренные губы. Беззубый рот. Реденькая щетинка на скулах и подбородке. Страшен.

Но когда к нему привыкаешь, даже мил.

Говорил, что хочет написать десять хороших стихов для печати.

«Когда я говорю, что я гениален, я не кривляюсь. Я твердо знаю, в чем я гениален, в чем я просто одарен, а в чем бездарен. Например, в детских стихах».

Под этой страшной шкурой шизофреника скрывается подлинная интеллигентность, ум, несомненный громадный талант.

Кажется, стихи мои одобрены Тихоновым. Вишневский, надеюсь, не будет против. Если пойдет четыре, три из шести, я буду рад до смерти. Дал бы бог! Это нужно не столько мне, сколько людям, которые меня любят, – родителям, Ляле[162], друзьям.

04.05

В «Знамени». Шубин[163] говорит, что из моих стихов три или четыре пойдут в июльском или августовском номере. Я рад!

17.05

В Литинституте о нашей довоенной компании ходят легенды. Наши старые стихи помнят.

18.05

Если я по лени не напечатаю стихи и по легкомыслию не сдам экзамены – я потеряю всякую почву в глазах окружающих. Видимо, так и будет.

Никто не знает, как я ленив и легкомыслен! Дали бы мне жить, как я хочу, я уехал бы, уехал бы на год, куда угодно подальше от Москвы. Я поступил бы учителем в школу и писал бы книгу… Хорошо бы!

Читал Державина. Удивительно талантлив!

20.05

Статья в «Н[овом] мире», хулящая Хлебникова. Ненавижу этих шакалов, питающихся трупами! Таков Тарасенков. Ну что им дался бедный сумасшедший дервиш, объедками которого долго еще будет кормиться поэзия.

Литературу хотят сделать вещью условной, договориться – нужно писать об этом, нужно писать так, такими словами, такими размерами, такими рифмами. Все прочее – не литература!

Ничего подобного! Литературой станет именно «все прочее», то, что сделают гении, таланты.

21.05

Почти счастливый день. Был в «Знамени». Стихи идут в августовском номере.

П. Шубин правит стихи какого-то молодого. Тот угодлив. Шубин втолковывает ему, слегка заикаясь, что стихи плохи. Напротив сидит еще один с суконным рылом и в каком-то восторге слушает, время от времени вздергиваясь и неестественно громко вставляя свои замечания. Стихи написаны о нефти. Слушать их невыносимо скучно. Шубин говорит: «У тебя тут строчка: в пятнадцать минут приготовят обед… Нельзя же так мелко… Нефть. Проблема!.. А тут слишком утилитарно – обед… Нужно увидеть другое… Что-то значительное… Поэтическое…» – «Например, победу можно увидеть», – вздергивается восторженный. Молодой отвечает важно: «У меня про победу уже вставлено». Он спокоен. Он знает, что такое поэзия.

24.05

Глазков затащил меня к себе. Подарил пару своих книжечек. Читал стихи о Белинском. Они печатны, но репутация Г. отталкивает редакторов.

Квартира у него старая, разваливающаяся. На стене фотографии: некрасивая полная женщина, мужчина бухгалтерской наружности; рядом – двое детишек. Один из них – Коля.

Показывал мне «два тома седьмого собрания стихов». Это довоенные и военные стихи. Далеко не все, что написано. В издание входит 5 тыс[яч] строк. Глазков уверяет, что они отжаты из тридцати тысяч. С каждым «изданием» он сжимает свои стихи, оставляя лишь самые лучшие, с его точки зрения, строки.

25.05

В коктейль-холле. Светлов говорит: «Декадентская манера – раздолье для людей “малой одаренности”. Стихи нужно лепить… строить… делать…»

Он человек без особой эрудиции, может быть, без широкого взгляда на поэзию вообще. Но у него очень точный взгляд на стихи. Здесь он редко ошибается…

26.05

Занимаюсь фольклором. Былины наивны, но места в них есть прелестные. Нужно бы свести их воедино, в одну поэму, как сделали греки, германцы, финны. От этого характеры выиграли бы в полноте, предстали бы в полном величии.

Настоящее чудо – сказки, особенно бытовые про мужиков, бар и попов, – это самые русские сказки.

Язык русских сказок, пословиц, загадок всегда меня необычайно притягивает. Я не копирую его только из стеснения. Загадки – груды самых точных метафор, скопление метафорического мышления целого народа…

Фольклор наш плохо разработан, не связан воедино. Его плохо знают даже поэты.

27.05

Читаю «Эмали и камеи»[164] в переводе Гумилёва. Это одна из книг, которым повезло. Ее перехвалила история литературы. Мы до сих пор принимаем это на веру.

06.06

Прочел книжку Межирова «Дорога далека»[165]. Впервые вижу его стихи на бумаге.

Он завораживает своим чтением. Перестаешь слушать смысл – видишь, что перед тобой – поэт.

Своим вдохновением он заворожил и критику. Книга была критикована как неудача мастера. На самом деле она – чистое ученичество. Все неясности ее – от незрелости ума, от пренебрежения смыслом, от недостатка знаний, от мальчишеского увлечения звучаниями, перебивками ритма, «задыханиями» – всем, чему может научиться любая поэтическая шлюха, имитирующая страсть.

Это поэзия «глаза», пытающаяся казаться поэзией «сердца». В ней мало сердца, еще меньше ума, хотя сам Межиров человек умный и тонкий. В поэзии нельзя только показывать (этого хотят Межиров, Гудзенко, отчасти – Луконин[166]), в ней необходимо доказывать.

Межиров ничего не доказывает. А показывает – человека, безмерно испуганного войной, но бодрящегося в каждом заключительном катрене.

«Нижний план» – метафоры, эпитеты и пр., то, чем тайно гордится Межиров и считает своей сильной стороной, – тоже однообразен и не слишком блестящ. На тридцать восемь стихов – пятьдесят дождей, тридцать девять ветров и шестьдесят семь дорог, путей, верст и кюветов. Скучно!

05.08

Я был счастливее во время войны, когда кочевал по земле с прекрасной верой в «потом».

И вот оно, это «потом». Еще ничего не сделано. Запутаны мысли, я страшусь прямоты и привязан к мелочам. Очистить душу! Жить снова в большом мире, в котором жил, в котором блуждают до сих пор мысли моего романа.

Тревожусь о Л. Сумеет ли она выдержать трудности моего пути?

Планы мои велики и громоздки. Сумею ли осуществить их?

Роман, поэма о провинции, поэма о детстве Ленина, повесть о Пушкине и декабристах, эстетика.

Мне как воздух нужен успех. Я из тех, кто силен в удаче. Не обязательно во внешней удаче. Но давно у меня не было удач внутренних…

Да исполнится!

26.10

Вне нашей печатной литературы (поэзии) существует другая, которая когда-нибудь предстанет перед удивленным взором общества. Она насчитывает, может быть, десяток имен.

14.11

Разговор со Слуцким.

Есть три типа поэтов: поэты идеологии, поэты темы, поэты ощущения.

Пушкин – поэт идеологии, Лермонтов – темы, Блок – ощущения.

Есть и плохие образцы: Симонов – идеологии, Гудзенко – темы, Северянин – ощущения.

В эпохи декаданса выдвигаются поэты ощущения: Блок, Бальмонт, Анненский[167], Мандельштам, Ахматова, Пастернак, Есенин.

Даже поэты идеологии (Белый[168]) и темы (Брюсов, Сологуб[169]) притворяются поэтами ощущения.

Маяковский – типичный поэт идеологии.

Из западных: Байрон, Гейне, Гюго, Гёте, Шиллер – поэты идеологии; Киплинг, Готье, Бодлер – темы.

Сельвинский – поэт темы, мечтающий быть поэтом идеологии.

Межиров – поэт ощущения, выдающий себя за поэта темы (на идеологию не претендует).

В эпохи расцвета поэты темы и ощущения тянутся к идеологии – Кюхельбекер, Рылеев.

Первый тип поэтов – самый высокий. Наибольшее количество гениев дают они. Есть примеры гениальных поэтов и в двух других категориях.

О методах работы. Есть несколько способов взаимоотношений поэта с темой.

Стихотворением может стать извне пришедшее задание, силлогизм, который сознательно, без предварительной внутренней подготовки втискиваются в форму поэзии. Есть хорошие образцы этого метода у позднего Пушкина, у Байрона, у Гейне, хотя ни для одного из них этот метод не характерен.

Второй способ, когда пришедшая извне тема попадает на сложившееся внутри поэта настроение. Наиболее результативный способ творчества. Так написаны наиболее страстные стихи Лермонтова.

Третий способ – вырастание стиха из внутреннего ощущения без явного соприкосновения с данной извне темой. «Как соловей поет». Способ, редко оправдывающий себя в других жанрах, кроме любовной лирики. Невозможный в поэме.

Стихотворения

«Берлин в просветах стен без стекол…»

Берлин в просветах стен без стекол

Опять преследует меня

Оскалом сползшего на цоколь,

Как труп, зеленого коня.

Продуты смертным сквозняком

Кривые пальцы мертвых сучьев.

Над чем смеешься, страшный конь,

По уши тучи нахлобучив!..

1945

Романс

Последний раз я плакал на вокзале

Тому назад почти уже пять лет.

Какими равнодушными глазами

Вы поезду тогда глядели вслед.

Я глаз не видел. Я тот холод чуял.

Он, как декабрь, студил наверняка.

И после, долго по свету кочуя,

Его я ощущал издалека.

Вы не любили? Нет, за то не судят.

И я любви не требовал от вас.

Но пожалей, Господь, кого остудит

Безмерный лед таких, как ваши, глаз.

1945

В шесть часов вечера после войны

Вот когда припомнились друзья!

Вот когда пошли терзать разлуки!

Вспомнили про души – ведь нельзя,

Чтоб всегда натянуты, как луки.

И куда помчится мой двойник

Через все пределы ожиданья?

С кем он в шесть часов после войны

Побежит на первое свиданье?

Он устал… Иных давно уж нет…

Камни у разбитого Рейхстага…

В тишину, как лекарь в лазарет,

Ночь идет, не замедляя шага.

Кислой медью крыши зеленя,

Ночь идет в просветы стен без стекол.

Медный труп зеленого коня

Скалится, поваленный на цоколь.

Здесь в тиши накрыт наш скромный стол.

Шесть часов… Мы празднуем победу.

Но никто на праздник не пришел.

Те, кого позвал бы я к обеду,

Где они, поэты и друзья!

Кто убит, а кто пропал без вести.

А который, может быть, как я,

Пьет коньяк в проклятом Бухаресте.

Трудно в тишине дышать и жить…

И сосед сказал, вздохнув глубоко:

– Может, этот праздник отложить –

Здесь ведь до Парижа недалеко…

1945

Божена

Нас обнимали украинки,

Нас целовали польки…

Кто сосчитает, сколько

Было их, нежных и грустных:

Бандитские жинки под Сарнами[170],

Под Ковелем – брови черные,

Под Луковом[171] – очи чарные,

Под Седлецом – косы русые.

Но все равно не утолить

Душе бессмертной жажды.

И как болело, так болит

У любящих однажды.

От переправ

левей Пулав[172],

Вперед передовых застав

Врывался на броневиках

Отряд, кося заслоны.

И нам полячки на руках

Тащили крынки молока

И хлеб недосоленный.

На третий день нам отдых дан:

Расположиться по домам,

Оставив караулы.

И спирта выдать по сту грамм,

Чтоб выпили и отдохнули.

Закон войны суров и строг:

Вот хлеба черствого кусок,

Вот спирта синего глоток.

Но входит женщина к тебе –

И к черту сыплется закон,

Хотя бы на короткий срок…

Был смех ее, как тихий снег:

Слегка слепил и жег.

И сыпался с ресниц и век,

И я заснуть не мог,

Хотя без отдыха и сна

Три дня нас мучила война.

Божена! Здесь бы обрубить

Пути. Влюбиться наповал,

Чтоб только дальше не идти,

Чтоб только губы целовал.

Забыть, что нас сжимает сеть

Порядков и примет,

Что отступает по шоссе

Четвертый регимент[173],

Что отдых – несколько часов,

А после – сердце на засов…

И вдруг парабеллум пролаял

Где-то за пологом ночи.

И сразу пошла удалая

Косить пулеметная очередь.

И мы по-солдатски вставали,

Вмиг забывая про губы.

И мы на бегу надевали

Тяжелые наши тулупы.

Нас властно хватала за ворот война:

Мужская работа – да будет она!

Прощай, моя радость, Божена, Божена!

Я мог быть блаженным –

Да воля нужна!

Июль-август 1945

«Так рубят лозу на скаку…»

Так рубят лозу на скаку,

Так гнется струя голубая,

Так прежнюю нашу тоску

Событья навек обрубают.

Не стоит на сытость менять

Бездомье и чистую совесть.

Нам хватит о чем вспоминать,

Но этим не кончилась повесть.

Пять дней тарахтел эшелон,

Деревни в потемках чернели,

И били погосты челом

Бесчисленным серым шинелям.

Курили зловредный табак,

Уже помирать приготовясь.

Так было. И помнится так.

Но этим не кончилась повесть.

На годы покой потерять

В горячем всемирном потопе.

Солдаты судьбу матерят

В простреленном мокром окопе.

И пуля собьет на бегу.

Атака – и это не новость!

Застывшие трупы в снегу.

И этим не кончилась повесть.

В начале такого-то дня

Очнуться в дыму окаянном,

Услышав, что в море огня

Сдается Берлин россиянам.

И скинуть гранаты с ремня,

От сердца отринуть суровость.

Ты дожил до судного дня.

И этим не кончилась повесть.

1945

«На любовь дается право…»

На любовь дается право,

А ревность живет без прав.

Она растет, как травы,

Она сильнее трав.

Она растет зимою

На льду и на снегу.

И я с такой живою

Бороться не могу…

1945

Первая повесть. Поэма[174]

Поэма начинается раздумьем,

Где мирятся рассудок и чутье.

Три макбетовских ведьмы[175],

три колдуньи

Злословят при рождении ее.

Поэма начинается Москвою

В свету шарообразных фонарей,

И дружбой невнимательной, мужскою,

И спорами в студенческой дыре…

Но мимо! мимо! Нам бока измучил

Рассудка несгибаемый каркас.

От нами созданных чудес и чучел

Железный век оттаскивает нас.

Он требует не жизни на коленях,

А сердца – безраздельно и сполна.

Так постигают люди поколенья,

Что началась Троянская война.

1

Был ранний час. Умытые дождями

Сокольники дышали новизной.

Цветные капли на кустах дрожали,

Березы удивляли белизной.

Неясный улыбающийся лучик

Блуждал в траве, счастливый от любви.

И бегали средь кочек и колючек

Похожие на буквы муравьи.

Так шел Сережа к райвоенкомату,

Печаль мешая с этой теплотой

И чувствуя – обрубленные даты

Живут уже, как травы под водой.

Уже почти не тяготят разлуки

(Где мать, сквозь слезы,

с поцелуем в лоб

И торопливо переданный в руки

С домашним скарбом пестрый узелок).

Какое-то бессмысленное счастье,

Подобное начавшемуся дню.

– А с Верой даже и не попрощался!

Пожалуй, я оттуда позвоню…

Наверное, той самой беспричинной

Беспечностью отмечены вокруг

Все странствия из мальчиков

в мужчины

И постиженье подлинных наук.

Мы дожили до дней такого ранга,

До наших дней, где наши чудеса.

(Как Павка говорил: дойдем до Ганга[176],

И Мишка[177] про романтику писал.)

Романтика! она еще нам снится,

Курлыкают степные журавли,

Когда ее на западной границе

Уже вминают танки в колеи;

Когда слепым кочевьем бредят шляхи,

И дымом сёл прогоркли вечера,

И косят разноцветные рубахи

На всех дорогах вражьи «мессера»;

И съедена последняя буханка,

И гибель нам пророчат старики…

Но осажденный полуостров Ханко[178]

Еще обороняют моряки.

Еще райком, решив без протокола

Бесспорно оставаться на местах,

Не директивы требует, а тола,

О взорванных мечтая поездах.

Еще мечта достойна испытанья,

Она готова к жизни кочевой.

Еще дерется партизанка Таня

И верует в победу Кошевой.

И мы приходим в райвоенкоматы,

Стоим у неуютного стола.

– Ну что ж! Пускай запишут нас

в солдаты,

Когда такая надобность пришла.

2

Вокзал, вокзал! Кипи, зубами ляскай!

Перебесись бессильем всех разлук!

Ночной вокзал, ты –

памятник солдатский.

Мне мил твой лязг, и свист, и перестук.

Здесь наши перемены и начала,

Вагонный быт, теплушечный уют.

Здесь в голодуху мать меня качала.

Здесь на смерть уезжают и поют.

И девушке на сумрачном перроне,

Среди солдат, снующих с кипятком,

Вдруг кажется, что слишком

посторонней

Она стоит с закушенным платком.

Здесь так их много, так они похожи.

И он ведь тоже стал из их числа.

И сразу, неожиданно: «Сережа!»

Он у вагона: «Вера, ты пришла!

Как хорошо… Я думал, ты не будешь.

Ведь может статься, что в последний

раз…»

Они молчат. Но от чудес и чудищ

Ночной вокзал оттаскивает нас.

Уже свистком командует начальник,

И топает вдали локомотив.

И, как слепец, толкается плечами

Вагон, соседей за руки схватив.

Еще толчок. Железо уши гложет.

– Прощай, прощай, подходит

мой вагон. –

Не слышит. «Я люблю тебя, Сережа!»

Не слышит. Тараторит эшелон.

Пристукивая, с арками вокзала

Вагоны затевают болтовню.

«Люблю!» Зачем ты раньше не сказала!

Ах, слишком поздно я тебя виню.

3

Я вспоминаю детские романы.

Не жалко ли, что невозможны вновь

Почти неощутимые обманы,

Почти не тяготящая любовь.

И – душу в душу, точно руку в руку,

Без поцелуев, без сомнений, без

Летающих по замкнутому кругу

Снижающихся ветреных небес.

Когда вдвоем бродили по Миусам[179],

Расталкивая заросли дождя.

Там капли были с запахом и вкусом

Черемухи. Немного погодя

Из ливнем зацелованного мрака

Спешили в скользкий отсвет городской

И подтверждали строчкой Пастернака

Неясность, не грозящую тоской.

Но все прошло. И мы теперь иные.

Бушует пламя непочатых дел.

Нас ожидают женщины земные,

Земные страсти и земной удел.

Иным ветрам поручим наше судно.

Неблизкий путь начертан кораблю.

Но позабыть не хочется и трудно

То пущенное по ветру «люблю».

4

Передний край.

Пространства нежилые

Одни обстрелы в памяти хранят.

Живут в земле солдаты пожилые,

Запал не вынимая из гранат.

Здесь каждый день –

дуэль без секундантов,

Привычный случай правит бытием.

Грызем сухарь. Ругаем интендантов.

Вполглаза спим. Вполголоса поем.

И говорим про ночи Ленинграда,

Когда, пытаясь оседлать шоссе,

Морской пехоты славная бригада

Погибла на нейтральной полосе.

Слетают с нас фальшивым опереньем

Полутона домашнего житья.

Живи с своим стрелковым

отделеньем –

Все перед пулей братья и друзья!

Я постигал ряды простейших истин,

Простейших слов, которым нет цены.

Меня дышать учили бескорыстьем

В пехоте русской нижние чины.

Меня учили бревна брать под комель,

Копать окоп, не спать, делить сухарь.

Меня с водой и птицами знакомил

Иван Васильич Каботов – волгарь.

Загадывали, жили по приметам,

Что девки – к диву, яблоки –

к слезам.

И был окоп мне университетом,

Где обучают по своим азам.

5

Был первый бой.

Не первый бой ружейный,

А первый бой с инстинктом и с собой.

Он нарастал предельным напряженьем,

Чугунным ритмом, дымом и пальбой.

Атака пролетала перед каждым,

Горячим дымом била по лицу,

Из подданных выкраивая граждан

По своему лихому образцу.

Хотелось жить. Чтоб теплым было тело,

Чтоб пухли губы. Чтоб томила боль.

Чтоб каждый миг взрывалось и свистело

Летящее несчастье над тобой.

Калечат, мнут тяжелые разрывы,

Земля летит, дубася и круша.

Но вот сигнал. Вставай, вставай, служивый!

Очнись, закоченевшая душа!

Очнись, восстань – и выходи на бруствер.

Слепящим снегом обожги глаза.

Гляди, как твой сосед, уже бесчувствен,

Раскинув руки, падает назад.

Вставай, уже не надо пригибаться.

На судный день тебя зовет труба.

(Орать «ура», стрелять или ругаться,

Злорадствуя, что мина не в тебя.)

И вот, как нарастанье канонады

И как азарт оглохших пушкарей,

Лихое ликованье рвет преграды

Души перенасыщенной твоей.

Уже осколок ранил лейтенанта.

Но ты встаешь, подхваченный волной,

И в штыковую взвод ведет команда:

«Товарищи, за Родину! За мной!»

6

Поэзия – не обнаженность факта.

В ней времена иную точность чтут.

Она живет возникновеньем такта

В вещах, освобожденных от причуд.

Она – характер, до предела сжатый,

И пущенный по сумеркам страстей,

Прицелясь,

как внимательный вожатый,

В эпоху небывалых скоростей.

Вторгается плечами вдохновенье,

Взмывает на распахнутом крыле.

Поэзия живет возникновеньем

Свободы на застуженной земле.

Когда разбег волны идет на убыль,

Она не поддается, ей видней,

Как крепкие прорезывались зубы

В капризах и ненастьях наших дней.

7

«Я жив, здоров. Но это между прочим.

Необходимо рассказать тебе,

Как становлюсь я постепенно точен

В соотношеньях времени к судьбе.

Я стал, наверно, менее лиричен

И очень многим удивил бы вас.

Но я все тот же, я не обезличен,

В шеренгу с автоматом становясь.

Мне кажется, что в нашей эпопее

Есть чувство небывалой простоты –

Не жить минутой и не стать скупее,

Придя к простому делу из мечты», –

Писал Сергей задумчиво и просто.

Над блиндажом, снежинками пыля,

Сквозь редкий звук

ружейных отголосков

Шла ночь на поиск в минные поля.

Была в России ночь и непогода.

Гудок в ночи как проклятый орал.

В последних днях сорок второго года

Санпоезда летели на Урал.

Войска формировались на Урале,

Ковались остроребрые штыки.

Ветра в рожки почтовые играли,

Летя в снегу, в степи, как ямщики.

Была в России ночь и непогода.

Но был уже особый ритм рожден.

И в Сталинграде мерзлая пехота

Без сна пять дней отстаивала дом.

Уже входили в песню сталинградцы,

И шли событья вопреки уму.

Тогда у нас – не только что письму –

Судьбе нетрудно было затеряться.

8

Метель, как кот хвостом, стучала в двери.

Который день не разгребали снег.

Уставшей за день и озябшей Вере

Иные дни мерещились во сне.

Давным-давно нет писем от Сережи.

Здоров ли он? Зачем не стал писать?

Нет, женщины красивей и моложе

Таким, как он, наверное, под стать.

Он выдумщик. Он, может быть, умнее

Живет, от мелких бед отворотясь.

Ему легко. А нам стократ труднее

Такими быть, как выдумали нас.

Метель играет мягкая над домом.

Трамваи в парк уходят на ночлег.

Над крышами, над городом огромным,

Как белый кот, разгуливает снег.

Дымятся трубы печек и времянок,

За ставнями не светится ночник,

И бережно, как Повесть лет времянных[180],

Упрямый школьник прячет свой дневник.

9

Любил и я веселые попойки,

Когда уйдем на формировку в тыл.

Вокруг стола рассядемся на койки

И врать начнем друг другу, где кто был.

О самых небывалых переделках,

О том, какой у нас был генерал,

О пленных фрицах, о рязанских девках.

И сам поверишь в то, что сам наврал.

Ведь в тех рассказах есть такая сила,

Рожденная беспечностью самой:

Пусть не со мной, а с кем-то это было,

Раз так бывает – будет и со мной…

Играют вальс на хромке хриплой старой,

И лезет с кружкой чокнуться сосед.

Сергею вспоминаются гусары,

Лихие председатели бесед.

Но вдруг веселье, взмыв до верхней ноты,

Вниз падает сердечною тоской.

– Да ты совсем не пьешь, Сережа!

Что ты

Засел в углу задумчивый такой?

– Небось не пишет из дому дивчина?

Или старуха начала хворать?

Давай еще по стопке! Будь мужчина!

Да попроси цыганочку сыграть.

10

Далекий бой гремит на переправах.

В воронках стынут синие пруды.

Пейзаж весны. Обрывки туч слюнявых.

Под сапогом ледок – листком слюды.

Подбитый танк. Забытый труп в кювете.

Горелый лес. Воронки, валуны.

Что может быть печальнее на свете

Весны среди разрухи и войны!

Разъезжены осклизлые дороги,

Разляпаны по полю вкривь и вкось.

И конь, хрипя, вытягивает ноги.

Кричит ездовый. Тянется обоз.

Закрыта даль кустарником корявым,

Дробит булыжник отдаленный бой.

Пехотный полк плетется к переправам.

Солдаты говорят между собой.

А девочка… Как ты сюда попала?

Зачем ты здесь? Тесна тебе земля?

Солдатская судьба нас побратала,

В неловкие одела шинеля…

Ты далека от этих мыслей здравых.

Ты здесь, со мной. Иначе быть нельзя…

Играет бой на дальних переправах,

Людские кости жерновом грызя.

11

Перебирая желтые страницы

Случайно уцелевших дневников,

Я прочитал про вольные станицы

Гусей среди весенних облаков.

А это было самым страшным утром.

Был друг убит. Вчера он был живой.

И мне казалось – было самым мудрым

Лежать в траве с пробитой головой.

Трава, трава – и никакой тревоги:

Ни голода, ни крика старшины…

Разутые, раздувшиеся ноги.

Уснуть, уйти, укрыться от войны.

Лежать вот так – бездумно, одиноко

Среди травы, ненастий и дождей…

Но в этот час под облаком, высоко

Услышал я весенний крик гусей.

Весенний крик!

Он как былинка вырос.

Он приближался. С облаками шел.

Какая даль кругом! Какая сырость!

Как на земле просторно и свежо!

Есть в мире смерть. Она неодолима.

Ее пространство слишком велико.

Есть в мире смерть. Но гибель легче дыма:

Душа чиста. И умереть легко.

12

Сергей сидел в избе. За трое суток

Измучен и потрепан батальон.

Он сидя спал. И сон был слишком чуток,

Тяжел, бессвязен, боем опален.

А городок был будто замурован

И тишину разглядывал вблизи:

Калитка скрипнет, замычит корова,

Кавалерист прочмокает в грязи.

Он сидя спал. Помятых туч платочки

С утра в окне не устают белеть.

Как воробьи, рассевшиеся почки

Раскрыли рты, готовясь улететь.

А на горе – сожженные кварталы,

Развалин допотопные стада.

И талый снег. И толпы краснотала.

И синяя весенняя вода.

Вошел связной. Сергей очнулся:

– Что там?

(Как тихо здесь. От тишины отвык.)

– Да ничего. Сейчас прошел по ротам.

Живые спят. Да много ли живых!

Позавтракали. Выдана тушенка.

По банке водки. Сахар – три куска…

А там лежит убитая девчонка,

Наверно, из соседнего полка.

В проулке, где разбитые домишки,

Валяется девчонка на спине.

И адрес есть в красноармейской книжке.

На, лейтенант, и напиши родне. –

(Есть карточка в красноармейской книжке.

Есть все слова, но трудно их прочесть.

Есть карточка – подстрижена мальчишкой.

Есть имя, званье, полный адрес есть!)

А тишина берет, не отпускает,

Натягивает стонущий канат.

Какая тишина кругом! Какая…

– Да что с тобой, товарищ лейтенант?

13

Такая боль слезой не унесется.

Она желтей пустынного песка.

На много дней бессонница, без солнца.

Тоска мужская – адская тоска.

Она берет, палит, не отпуская,

Она любые жертвует права.

Без памяти твердит любовь мужская:

– Уйди к другому, только будь жива!

Идет беда, с восторгом льды ломая,

И поступает с нами, не чинясь.

Но вопреки всему любовь прямая

Как вдохновенье осеняет нас…

Мы рано встали. Мы глаза протерли.

Со всем живым почуяли родство.

Мы рано песнь почувствовали в горле,

Как жажду ощущая мастерство.

Познав бои до белого каленья,

Порой сердца закручивая в жгут,

Мы выросли. Мы стали поколеньем.

Сухие ветры наши губы жгут.

………………………………………

………………………………………

………………………………………

………………………………………

17 января – 15 февраля 1946

«Я верю в нас. И это свято…»

Я верю в нас. И это свято.

Мне этот стяг незаменим.

Мне все равно, какую дату

Подарят нам для именин.

Весной вздуваются овраги,

Бурлят и корчатся снега.

В исписанном листе бумаги

Ты видишь первого врага.

Ты шаришь ошалевшим взором,

Кладешь пространство на ладонь.

Пруды сливаются в озера,

Висят скворешни над водой,

Висят деревья вверх ногами,

Кричат в деревне петухи.

Родится истина нагая,

И начинаются стихи.

Вот так же мы. И это свято.

Измучив рифмами мечты,

С войны пришедшие солдаты,

Прорвем плотины немоты.

1946

«Зачем кичимся мы и спорим…»

Зачем кичимся мы и спорим,

Коснеем в давних недоверьях –

Одним мы выброшены морем

На тот же самый звонкий берег.

Мы оттого росли с пристрастьем,

Что, став препоной темной силе,

Была не именем пространства,

А имя времени – Россия.

Так поступайте, как хотите,

Чтоб только песни не стихали!

Для всех достаточно событий,

Пытающихся стать стихами.

И пусть попытка будет пыткой –

Любая мука будет легче,

Чем жизнь с оглядкой и со скидкой

В уютном логове залегши.

Ты прав, товарищ, не до спора,

Когда в цене любое слово.

Быть может, скоро, очень скоро

Горнисты заиграют снова.

Быть может, снова полустанки

Пойдут раскачивать закаты

И поползут на приступ танки,

Как неизбежность, угловаты.

На то даны глаза поэту,

Чтоб разглядеть в кромешном быте,

Как даты лезут на планету

С солдатским топотом событий.

1946

Из поэмы[181]

Из вступления

Идет рылеевская дума

От медных бунтов и стрельцов,

От протопопа Аввакума

До петропавловских жильцов…[182]

Найди попробуй, кто зачинщик,

Когда сбираются тайком

Чахоточные разночинцы,

Дыша дешевым табаком.

Сбивались с ног агенты сыска

И не умели расплести

Интеллигенции российской

Неповторимые пути.

В ней то простое благородство,

Той чистой твердости металл,

С которой верить и бороться,

Я с детства некогда мечтал.

……………………………….

Он не бежал простого дела,

Он шел в деревню с букварем,

Хотя грозилась и шумела

Чернь, обольщенная царем.

Он не боялся, что задаром

Святой растрачивает пыл,

Когда невежливый жандарм

Его с допроса уводил.

Он все равно сбежит из ссылки

И, пробираясь по ночам,

Представит доводы и ссылки

Чернорабочим и ткачам.

Во мглу вперяя взгляд колючий,

Он им укажет без прикрас

На правомочность революций

Вести в огонь рабочий класс.

И безрассудочно и странно

Россию мучили дела…

Иным казалось – слишком рано

Будить ее колокола.

Казалось – нищета и пьянство,

Кабак косится на тюрьму.

И скопидомствует крестьянство.

До революции ль ему?

…………………………

Доколе будем горло кутать?

Доколе время обвинять?

Боясь, что могут перепутать

И за кого-то нас принять…

Во что ты веришь? Чем ты дышишь?

Зачем живешь? На чем стоишь?

Кому свою неправду пишешь?

И правду от кого таишь?

………………………………….

Глава первая

О кто ты – друг мой или недруг –

Мой дальний отсвет, мой герой,

Рожденный в сокровенных недрах

Ума и памяти игрой?..

Дожди. Глухая непогода.

Небрежной осени мазня.

И ты уже четыре года

Живешь отдельно от меня.

Вот, руки затолкав в карманы,

Бредешь сквозь редкие туманы…

Москва сороковых годов

(Или точнее – сорок пятых).

Повсюду явный отпечаток

Дождей и ранних холодов.

На Пушкинском шумит листва,

Пусты скамейки на Никитском.

И в сумраке, сыром и мглистом,

Все видится едва-едва:

Изгиб деревьев косолапых,

Мерцающий витрины газ

И возникающий внезапно

Из мглы автомобильный глаз;

И фонарей лучистых венчик

Внутри фарфоровых кругов

Уже невнятен и изменчив

На расстоянье трех шагов.

Но в белой пелене тумана

Не молкнут шорохи толпы,

Спешат, сбиваясь, силуэты

Среди туманом стертых черт,

Как мотыльки на венчик света –

На симфонический концерт.

Консерваторский вестибюль

Как будто бы из эха слеплен.

Взойди! стряхни туман! ослепни!

И сразу память распакуй.

Восстанови в затертом списке

Рояля бешеный оскал

И гром симфоний, где Мравинский[183]

Оркестр в атаку вел на зал.

Восстанови – и опечалься,

Спустись душой на черный лед,

Где Софроницкий[184] между пальцев

Серебряную воду льет.

Сергей слегка ошеломлен

Над ним свершающимся счастьем.

Но ряд голов и ряд колонн

Ему воспоминанье застят:

Вот Пастернак, похожий на

Араба и его коня[185];

Табун заядлых меломанов

В потертых, куцых пиджаках

С исконной пустотой в карманах

И с партитурами в руках.

А это кто там вдалеке?

Ах, Сашка! – смесь еврея с Блоком[186],

О сногсшибательной строке

Мечтающий с туманным оком…

Они целуются:

– Ну как?

– Живем как будто лапутяне[187].

А ты?

– Меня куда потянет:

Порой на свет, порой на мрак.

Ее как хочешь понимай –

Поэзию… хоть днем с свечами…

Она (у Блока помнишь?) – «Май

Жестокий с белыми ночами!»…[188]

Они в партере.

Оркестранты.

Большая люстра зажжена.

И вдруг вступает тишина

В консерваторские пространства.

Подходит к пульту дирижер,

Как голубей вспугнув ладони,

И тишина, еще бездонней,

Глядит в светящийся собор.

И вдруг издалека

труба

Лучом пронизывает своды.

И рушатся глухие воды

Неодолимо, как судьба.

Консерваторские высоты!

Простой, как глыба света, зал,

С твоим порывом в эти годы

Я мысль о Родине связал.

Ведь все, что ни случалось с нами,

Что нас спасало и вело,

Еще не ставшее словами,

Быть только музыкой могло!

А дирижер, достав со дна,

Аккорд терзает властной дланью.

И вот – когда уж нет дыханья,

Опять вступает тишина.

Она звучит дрожащим светом

И воздухом, слегка нагретым,

Дрожаньем камня на стекле

Переливается во мгле.

И вдруг – как всадники с клинками,

Влетают в песню скрипачи.

Под лебедиными руками

Из светлой арфы бьют ключи.

И в грудь колотят барабаны.

Труба страстям играет сбор.

В тебя впивается губами

Неописуемый простор…

С одной тобой он мог сравниться

Тем ощущеньем, как во сне,

Что вдруг прервется, не продлится

Любовь, подаренная мне,

Придет, и с ней пора проститься,

Уйдет она, как звук, как дрожь…

И ты расплывшиеся лица

Никак в одно не соберешь.

Сергей хотел: еще, еще!

Но, взяв предсмертные высоты,

Звук прерывается.

И кто-то

Его хватает за плечо.

Так вот ты где, жестокий май,

Бессонный май передвоенный,

Раскрытый настежь!

Принимай!

Опять испей напиток пенный!

Узнай опять: ее смешок

Слепит и тает, как снежок,

Все та же искорка, все та же

Рискованная синева.

И в рамке золотистой пряжи –

Закинутая голова.

…………………….

…………………….

Из второй главы

Как в дни библейские, вначале

Был бури свист и ветра вой.

Нас наши матери зачали

В лихие дни гражданских войн.

Над нашей колыбелью сонной,

Вооруженный до зубов,

Пел ветер революционный:

«Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!»

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

О, кто б ты ни был, где б ты ни был,

Какой ни властвовал судьбой –

Настанет час. Приходит гибель,

Последний сердца перебой…

Строка, пересеки пространство

И скромный птицы пересвист.

Войди. Открой пошире ставень.

Стань невидимкой за порог,

И вслушайся в слегка картавый,

В его неспешный говорок.

Там лоб как шар слоновой кости.

И тень колеблется оплечь.

Жужжанье пчел. А рядом – гостя

Простой полувоенный френч.

– Да, мы на взлете. Нынче вещи

Тогда в цене, когда годны

На баррикады в Будапеште.

Мы – суть, мы гребень той волны,

Что бьет, поблескивая скупо,

Что бьет, сметая рубежи.

И тупорылым пушкам Круппа

Диктуют волю мятежи.

Но путь истории негадан.

И мы должны считаться с тем,

Что лет с полсотню будет рядом

Существованье двух систем,

Что вдруг волна найдет на камень;

Что передышка; что покой;

Что невозможно кулаками,

А нужно хлебом и строкой.

Тогда настанет мир колючий,

Настанет ясная для нас

Неправомочность революций

Вести в огонь рабочий класс.

Топча трехцветные знамена

И прославляя динамит,

Косая тень Наполеона

Опять Европу заслонит.

Ну что ж! И вы костями лягте.

Поход играют времена.

И вместо всех абстрактных тактик –

Национальная война!

Опять страна в пожаре алом,

Опять дымится черный торф.

И прославляют генералы

Бородино и Кунерсдорф[189].

Слова! Да что тогда в них толку!

Слова – бессильная мазня.

Нам не трястись, держась за холку

Обезумевшего коня.

Кривой дорогой скачет время.

Его дорога непроста.

Но – крепче в седла!

Ноги в стремя! В руке железная узда!

Пусть не у всех достанет пылу.

Иных возьмет хула и бред.

Она придет – не в лоб, так с тылу,

Как конницы полночный рейд…

………………………………………

……………………………………….

Отрывки

Тяжелый мост в пыли заката

Над фиолетовой рекой.

Шуршит вода, как под рукой

Рукав бухарского халата.

…………………………….

Вагон летит на мост, на воздух

Ракетой с голубым хвостом.

Его двойник мелькает в звездах

Под опрокинутым мостом.

Как несгораемые кассы

Стоят вокзалов терема.

Сдвигают светлые каркасы

Полунаклонные дома.

И как гладильная доска

Шипит шоссе под утюгами.

Двумя асфальтными кругами

В потемках светится Москва.

Из третьей главы

Вдруг приближается гроза,

Жару беззвучно нагнетая.

Под ветром падает лоза,

И к небу ласточка взлетает.

А облака, прогрохотав,

По тракту катятся обозом.

И ветер, не касаясь трав,

Летит, задрав подол березам.

И вдруг – ударом кулака,

И вдруг – по шкуре барабанной

Налетом влаги ураганной

Снижающиеся облака –

Секут и хлещут – не струей –

Сплошной водой, стеной, обвалом,

И молньи тычут острие

С размаху и куда попало,

Как водяное колесо

Глухими крутит жерновами

И ледяною полосой

Бесчинствуют над головами.

Эге, гроза! ликуй и лей!

Пройдись своим разгулом синим

По одиночеству полей

И по лепечущим осинам.

Переиначивай, крои!

Мости луга кусками тверди!

Неодолимее любви

И неминуемее смерти!

………………………….

………………………….

Когда, очнувшись, семафор

Честь отдал с выправкой солдатской,

И поезд утащил в простор

Вагоны, пахнущие краской,

На затерявшемся разъезде

Мир стал предельно ощутим

В росе разбрызганных над ним

Прохладных, гаснущих созвездий.

Светало. Воздух был глубок.

Внизу – лощина, точно заводь.

Кустарник. Дальше на восток

Два облака учились плавать.

Большак. Прибрежное село

Открылось за холмом покатым.

Сиреневым и розоватым

Стал угол неба. Рассвело.

Давно знакомые места…

Ночь. Вьюга. Круговерть. Метель.

Опутан музыкой железной,

Там мост, как тяжкий конь, взлетел.

Ночь. Ночь. – И человек над бездной.

Прядут прядильные станы

Пурги. – А человек без звука.

Буран свистит стрелой из лука.

Ночь. Ночь. – И руки скрещены.

Ночь. Вспыхивает снег, как фосфор,

Дома приобретают крен.

Патруль по льду обходит остров –

Бураном заметенный Кремль…

И если бы в зенитной вспышке

Прохожим было суждено,

К той белизне слегка привыкши,

Взглянуть в высокое окно,

Там был бы виден профиль четкий.

Но нет прохожих. Снег белей

И сумрак выкован походкой

Заиндевелых патрулей.

Апрель-май 1946

Бабельсберг. 1945[190]

Мне снился сон, тифозный и огромный,

Как долгий дождь, подробно, не спеша,

Как будто в целом мире от разгрома

Не уцелела ни одна душа.

И только пятна трупов вдоль обочин,

И только – крупы вымерших коней,

И только – роща голая и очень

Просторный сумрак плещется по ней.

Прошли войска по Западной Европе.

Пролязгали железные стада.

И медленно, как в сказке о потопе,

Обратно в русла схлынула вода.

И просыхают прусские долины.

И тишина объемлет шар земной.

Но где он, голубь с веткою маслины[191],

Не жди его, новорожденный Ной!

Так холодно в Германии и пусто.

По рощам осень ходит не спеша.

Дома оглохли. И такое чувство,

Что нет души. Что вымерла душа.

А в кабаке оркестр играет танцы.

Цветные юбки кружатся в пыли.

И пьют коньяк в домах американцы,

И русские шагают патрули.

Скрежещут ставни, старые, косые,

Тревожное идет небытие…

Как хорошо, что где-то есть Россия,

Моя мечта, прибежище мое!

1946

Семен Андреич[192]

С. А. Косову

Помню! Синявинские высоты[193]

Брали курсанты три раза подряд.

Еле уволокли пулеметы.

А три батальона – там и лежат.

Помню! Расстреливали перед строем

Солдатика девятнадцати лет

За то, что парнишка не был героем.

Бежал. А этого делать не след.

Помню! Мальчик простерт на талом

Снегу с простреленным животом.

Помню еще – о большом и малом,

Об очень сложном и очень простом.

И все же были такие минуты,

Когда, головой упав на мешок,

Думал, что именно так почему-то

Жить особенно хорошо.

И ясно мне все без лишних вопросов,

И правильно все и просто вокруг.

А рядом – Семен Андреевич Косов,

Алтайский пахарь, до смерти друг.

Да, он был мне друг, неподкупный и кровный,

И мне доверяла дружба святая

Письма писать Пелагее Петровне.

Он их отсылал, не читая.

– Да что там читать, – говорил Семен,

Сворачивая самокрутку на ужин, –

Сам ты грамотен да умен,

Пропишешь как надо – живем, не тужим.

Семен Андреич! Алтайский пахарь!

С тобой мы полгода друг друга грели.

Семь раз в атаку ходил без страха.

И пули тебя, как святого, жалели.

Мы знали до пятнышка друг о друге,

И ты рассказывал, как о любви,

Что кони, тонкие, словно руки,

Скачут среди степной травы.

И кабы раньше про то узнать бы,

Что жизнь текла, как по лугу, ровно,

Какие бывали крестины и свадьбы,

Как в девках жила Пелагея Петровна.

Зори – красными петухами.

Ветер в болоте осоку режет.

А я молчал, что брежу стихами.

Ты б не поверил, подумал – брешет.

Ты думал, что книги пишут не люди,

Ты думал, что песни живут, как кони,

Что так оно было, так и будет,

Как в детстве думал про звон колокольный…

Семен Андреич! Алтайский пахарь!

Счастлив ли ты? Здоровый? Живой ли?

Помнишь, как ты разорвал рубаху

И руку мне перетянул до боли!

Помнишь? Была побита пехота,

И мы были двое у пулемета.

И ты сказал, по-обычному просто,

Ленту новую заложив:

– Ступай. Ты ранен. (Вот нынче мороз-то!)

А я останусь, покуда жив.

Мой друг Семен, неподкупный и кровный!

Век не забуду наше прощанье.

Я напишу Пелагее Петровне,

Выполню клятвенное обещанье.

Девушки в золотистых косах

Споют, придя с весенней работы,

Про то, как Семен Андреич Косов

Один остался у пулемета.

И песни будут ходить, как кони,

По пышным травам, по майскому лугу.

И рощи, белые, как колокольни,

Листвою раззвонят на всю округу.

И полетят от рощи к роще,

От ветки к ветке по белу свету.

Писать те песни – простого проще

И хитрости в этом особой нету.

1946

Павлу Когану

Кахетинским славным, старым

Наши споры начаты

За Рождественским бульваром

С наступленьем темноты.

Павка Коган! Выпьем, Павка,

Нашу молодость любя!

Офицерская заправка

Почему-то у тебя.

Ты не будешь знать про старость.

Ты на сборище любом –

Угловатый, белый парус

В нашем море голубом.

Помнишь, Павка, тамадою

Вечер в звездных угольках,

Весь как политый водою,

Весь в сирени, как в стихах.

Черный вечер, весь в сирени,

Весь сверкающий от глаз, –

Он входил в стихотворенье,

Как вино входило в нас.

Головой качаешь, Павка,

Ты не помнишь эти дни…

Офицерская заправка,

Пехотинские ремни.

Руки брошены, как плети,

Брови сведены в одну…

Погубило лихолетье

Нашу первую весну!

Но весною, после Финской,

В ожиданье новых дат

Мы бокалы с кахетинским

Поднимали за солдат.

Выпей, Павка! С разговором,

Как когда-то, как живой.

Ты не вейся, черный ворон,

Над моею головой.

Наша молодость осталась!

И на сборище любом

Ты – упрямый белый парус

В нашем море голубом.

1946

Баллада о конце мира[194]

Последний час сражалась рота.

И каждый к гибели привык.

Хорошая была работа,

Да мало виделось живых.

Стреляли изредка, с прищуром,

Оставшиеся храбрецы.

Засыпанные амбразуры

Обороняли мертвецы.

И приближалась грозно, внятно

Та неизбежная черта,

Где только – под ноги гранату

С последним лозунгом: «За Ста…!»

И вдруг, врываясь в цепь событий,

На вражеских грузовиках

Закаркал громкоговоритель

На двух враждебных языках.

Кричал обезумелый рупор,

Что нынче на исходе дня

Так неожиданно и глупо

В комету врежется Земля;

Что мрачной радиевой мощью

Ожесточенный звездный пыл

Вобьется в Землю этой ночью

И превратит планету в пыль.

«Кончайте, воины России,

Братоубийственную брань!

Вчера явившийся мессия

Над вами простирает длань.

Со всепрощеньем умирая

В астрономической пыли,

Братайтесь два передних края

Перед кончиною Земли!»

И замолкает перестрелка.

И сохнет в бочагах вода.

И только часовая стрелка

Неумолима, как всегда.

Но тут, придя в соображенье,

Героев собирает в круг.

О межпланетном положенье

Повестку ставит политрук.

Что, мол, ввиду поломки раций,

Ориентация туга,

Но я зову не поддаваться

На провокации врага…

И только лица побелели.

Цветной сигнал взлетел, как плеть…

Когда себя не пожалели,

Планету нечего жалеть!

1946

Декабристы

Поэзия! не хитросплетеньем,

Не покоем, не отводом глаз –

Ты дана нам гамлетовской тенью,

Чтобы мучить слабых нас.

Не затем, что сами не доели,

Не затем, что низость лезет в честь,

Не затем, что будни надоели,

А вино в бутылках есть;

А затем, чтоб на Сенатской пушки

Разбудили дремлющий металл;

А затем, чтоб Александр Пушкин

Нам стихи о вольности читал.

Она подобна пламенному сплаву

Неповиновенья и тоски,

Где генералы, отвергая славу,

К Рылееву идут в ученики.

1946

Смотр полка

По-воробьиному свистнет

Синий ветер, задев за штыки.

Солнце медное виснет

Над осенним простором реки.

Холодно маршевым ротам,

Коченеет рука.

Учиняет инспекторский смотр

Командир седьмого полка.

Подполковник с деревянной ногой

Прочтет приказ.

И опять в деревянный вагон

Погружают нас.

Замелькает, ни жив и ни мертв,

Простор. А пока –

Учиняет инспекторский смотр

Командир полка.

Бьет барабан. Ветер сквозной

Доносит до барж

Выдохи медных труб – выходной

Марш.

Идет, сжимая губы,

Подполковник с деревянной ногой

Нас сквозь медные трубы

Посылать на огонь.

1946

«Тебя узнают по моим стихам…»

Тебя узнают по моим стихам,

Тебя полюбят за мою тоску.

Я как к воде припал к твоим рукам –

Который день напиться не могу.

1946

Праздник

Цветами-купавами купола в Кремле.

Заря окликается, как искра в кремне.

У звонаря вся звонница на ремне.

Собирается вольница на Москве-реке.

Как ударят в крашеные

Купола лучи,

Заиграют ряженые

Трубачи…

В серебряном лепете,

Точно в каплях росы,

Корабли, как лебеди,

Выгибают носы.

По воде, как по шелку,

Заря выткана.

Течет она в Волгу

Разноцветными нитками.

Через сколько недель

До Казани дотащится,

Расплетая кудель,

Вода-рассказчица;

Как она расплещется,

Ударяя в плечо.

В реке не поместится,

В море потечет.

Понесет она в русле

Луга и облака.

Заиграют, как гусли,

Корабельные бока.

1946

Сибирь

Сибирь! О, как меня к тебе влечет,

К твоим мехам, к твоим камням.

Там бешеная Ангара течет

С губами в пене, как шаман.

Сибирь! Перемолоть ногами тракт,

Перевалить Урал.

И вдруг – Байкал лежит в семи ветрах,

У океана синеву украл.

Сибирь! – тысячелетняя тайга.

Я с детских лет, как сказку, полюбил

Иртыш, Тобол, кержацкие снега[195],

Киргизские глаза твои, Сибирь.

Когда во глубине сибирских руд

Кирки бросали, точно якоря,

И верили, и знали – не умрут

И наконец взойдет она, заря.

Когда в охотничий трубила рог пурга

И старатели пили, ругая пургу,

В татарские скулы упиралась рука

И глаза грозили тебе, Петербург.

И вот я заболел тобой,

Тобой, Сибирь! Не мамонтовый клык,

Не золото связало нас судьбой,

А вольности осмысленный язык.

Сибирь! Ты этой вольности простор,

Простор не в бубенцах, а в кандалах.

Лежит Алтай, как каменный топор.

Прими его, помыслив о делах!

1946

И<лье> Л<ьвовичу> С<ельвинскому>

Как узнаёт орел орлят,

Вы узнавали нас по писку[196].

Пускай вам снова не велят

Отдаться пламенному риску![197]

У будней жесткая кора.

Льстецы довольствуются малым.

Война окончена. Пора

На отдых старым генералам.

Но вам не удается так.

Вы видите в клубке метаний

Картины будущих атак

И планы будущих кампаний.

И, в кабинете пол дробя,

Руками скручивая главы,

Вы вновь осмотрите себя

И убедитесь в том, что правы.

Вы правы, может быть, не в том,

Что в нас бессмертны заблужденья.

Но в том порука – каждый том

И ваше столпное сиденье,

Что к вам поэзия строга,

За исключением балласта.

Любая точная строка

Одной лишь истине подвластна.

Между 6 и 9 апреля 1946

«Пора бы жить нам научиться…»

Пора бы жить нам научиться,

Не вечно горе горевать.

Еще, наверное, случится

Моим друзьям повоевать.

Опять зеленые погоны.

Опять военные посты

И деревянные вагоны.

И деревянные кресты.

Но нет! уже не повторится

Еще одно Бородино,

О чем в стихах не говорится

И нам эпохой прощено.

1946

«Ты не торопи меня, не трогай…»

Ты не торопи меня, не трогай[198].

Пусть перегорит, переболит.

Я пойду своей простой дорогой

Только так, как сердце повелит.

Только так. До той предельной грани,

Где безверьем не томит молва,

Где перегорают расстоянья

И ложатся пеплом на слова.

Горький пепел! Он стихами правит,

Зная, что придет его черед,

Даже если женщина оставит,

Друг осудит, слава обойдет.

1946

«Извечно покорны слепому труду…»

Извечно покорны слепому труду,

Небесные звезды несутся в кругу.

Беззвучно вращаясь на тонких осях,

Плывут по Вселенной, как рыбий косяк.

В раздумье стоит на земле человек,

И звезды на щеки ложатся, как снег.

И в тесном его человечьем мозгу

Такие же звезды мятутся в кругу.

В нас мир отражен, как в воде и стекле,

То щеки уколет, подобно игле,

То шоркнет по коже, как мерзлый рукав,

То скользкою рыбкой трепещет в руках.

Но разум людской – не вода и стекло,

В нем наше дыханье и наше тепло.

К нам в ноги летит, как птенец из гнезда,

Продрогшая маленькая звезда.

Берем ее в руки. Над нею стоим,

И греем, и греем дыханьем своим.

1946

«Ночь дымится метелью, как прорубь…»

Ночь дымится метелью, как прорубь.

Город как обледенелый короб.

Дымно клубится снег за окном.

Свет расплывается жирным пятном.

(Надо ли ехать дальше в какой-нибудь город другой?

Там тоже мороз позванивает бубенчиком под дугой.

Там тоже ночь распластана в окне за полштыка.

Узором стекла засыпаны, как женская щека.)

Ночь в дуду дудит в трубе

О моей солдатской судьбе.

Хозяйка с тулупом идет за печь,

Чтоб мне было теплее лечь.

(Как хорошо, что до света осталось четыре часа.

Горсть сухого снега бьется в стекло, как оса.)

Я погружаюсь в оттепель

Медленно, как в мазут.

Сны – крылатые кони –

Уже удила грызут.

…Ночь – черная, как чугун,

Звонкая, как чугун.

Переулки звенят на каждом шагу.

На Красную площадь

В озерную рябь

Кремль выплывает –

Старинный корабль.

Иду, аки по суху, мимо поста,

Часовые не спрашивают паспорта.

1946

Казаки

Слегка грустит весенний паводок,

Овраги водами полны.

И казаки спускают на воду

Свои высокие челны.

И поплывут они, грудастые,

Вздымая веслами волну,

По морю синему, по Каспию,

Туда, в Персидскую страну.

Туда за золотом, за шалями,

За сталью твердой, как алмаз,

Чтоб только ждали вы да ждали бы –

Молили Господа за нас.

А мы-то пьяные да грешные,

Марая брагою усы,

Гуляя с девками нездешними

Вдали от вас и от Руси.

Но только птица мимолетная

Пройдет над нами высоко,

Мы под надутыми полотнами

Челны расставим косяком.

И на весло наляжем разом мы,

Вздымая белую волну,

И запоем про Стеньку Разина

И про персидскую княжну.

1946

«А вдруг такая тьма наступит…»

А вдруг такая тьма наступит,

Где ни любви, ни веры – нет.

Одно в небесной черной ступе

Существование планет.

И время – длительность простая,

И страсти – выдумка моя,

И счастье – видимость пустая

Для оправданья бытия.

Все пролетает мимо, мимо.

И средь чугунной пустоты

История неумолимо

Усовершенствует кнуты.

Напрасно чистые тоскуют,

Любовью окрестив тоску.

Зачем рыдают и токуют

Тетеревами на току…

Но нет! Нельзя, нельзя, нельзя же

Навек отречься от мечты.

Нельзя в обыденном пейзаже

Искать лишь смертные черты.

Сухая плоть стихотворенья,

Пространство, ставшее строкой,

Сулит осмысленность творенья

И мягкость глины под рукой.

1946–1947

В гости[199]

Порой затоскую по снегу,

По нежному свету,

По полю,

По первому хрусткому следу,

По бегу

Раздольных дорог, пересыпанных солью.

Там к вечеру – ветер. И снежные стружки,

Как из-под рубанка,

Летят из-под полоза.

Эх, пить бы мне зиму

Из глиняной кружки,

Как молоко, принесенное с холода!

Знакомая станция. Утренний поезд,

Окутанный паром,

Как дверь из предбанника.

Пошаркает, свистнет, в сугробах по пояс

Уйдет,

Оставляя случайного странника.

И конюх (всегда подвернется на счастье!)

Из конторы почтовой

Спросит, соломы под ноги подкатывая:

– А вы по какой, извиняюсь, части?

– А к нам почто вы?

– Стужа у нас сохатая!

И впрямь – сохатая!

В отдаленье

Деревья рога поднимают оленьи,

Кусты в серебряном оледененье.

Хаты покуривают. А за хатами –

Снега да снега – песцовою тенью.

– А я не по части,

– А так – на счастье…

Мороз поскрипывает, как свежий ремень.

Иней на ресницах.

Ветерок посвистывает.

Едем, едем – не видно деревень,

Только поле чистое.

И вдруг открывается: дым коромыслом,

И бабы идут с коромыслами

К проруби

По снегу, что выстлан

Дорожками чистыми,

Одеты в тулупы, как в теплые коробы.

В знакомую хату

Ворвешься с мороза,

Утешишь ребят городскими гостинцами,

Обнимет тебя

Председатель колхоза,

С которым полсвета прошли пехотинцами.

Подробно расспросит

Про то, как живу.

Потом о себе.

И добавит со вздохом:

– Вот дай только выбраться, братец, в Москву.

Хоть там отдохнешь.

А у нас суматоха!

6 января 1947

«Город зимний…»

Город зимний,

Город дивный,

Снег, как с яблонь,

Лепестками.

Словно крыльев

Лебединых

Осторожное дыханье.

Дворники,

Как пчеловоды,

Смотрят снежное роенье.

И заснеженной природы

Принимают настроенье.

1947

«Мир, отраженный в синеватой луже…»

Мир, отраженный в синеватой луже.

Он мира настоящего не хуже.

Какая тишь! Какая глубина!

И нет границ за хрупкими краями:

Висят деревья пышными строями,

Скворешники, как лодочки, плывут,

И люди прямо на небе живут.

Войди в тот мир. Шагни. И небо – вдрызг!

И гибнет он средь разноцветных брызг.

И ты, в него вступивший сапогом,

Глядишь на мир, расставленный кругом.

На белый дом, где свищет детвора,

На солнце, что стоит среди двора,

На то, как полдень ходит ходуном.

Я б задохнулся в мире водяном!

1947

«Все равно будут матери плакать…»

Все равно будут матери плакать –

Никуда им печали не деть.

Все равно будут в раннюю слякоть

Сквозь туманные окна глядеть.

Не приедут желанные гости,

Не вернутся в поту и в пыли.

Где-то по свету желтые кости

Разметались, быльем поросли…

1947

«Исполосованный лес. Грай…»

Исполосованный лес. Грай

Вороний из-за коряг.

Пара окопов. Передний край –

Край, за которым враг;

Край, откуда дорога в рай,

Край, где постреливают снайпера!

Край, острее, чем край ножа…

Пара окопов. Болотная ржа.

Он – как весною ножом по коре,

Плетью по телу – хлестнул: рассек!

Вымер, разрушился, погорел,

Рытвинами искусал песок.

Нож, свистя, рассекает кров,

Над головою, блестя, свистит.

– Мертвой водой! Не поможет… – Кровь!

– Ну так живой!.. Не поможет… – Кровь!

Край передний телом прикрой.

Голову – под острие ножа.

Сердце на самый на острый край!

Пара окопов. Болотная ржа.

Двое закуривают не спеша.

1947

Крылья холопа[200]

Стоишь, плечами небо тронув,

Превыше помыслов людских,

Превыше зол, превыше тронов,

Превыше башен городских.

Раскрыты крылья слюдяные,

Стрекозьим трепетом шурша.

И ветры дуют ледяные,

А люди смотрят, чуть дыша.

Ты ощутишь в своем полете

Неодолимый вес земли,

Бессмысленную тяжесть плоти,

Себя, простертого в пыли.

И гогот злобного базара,

И горожанок робкий страх…

И Божья и людская кара.

О человек! О пыль! О прах!

Но будет славить век железный[201]

Твои высокие мечты,

Тебя, взлетевшего над бездной

С бессильным чувством высоты.

1947

Слово

Ты меня в ладони не уложишь,

Не упрячешь в письменном столе.

Ты меня, как пулю, спрятать можешь

В гладко отшлифованном стволе.

Чтоб в со всех сторон зажатом теле

Под угрозой острого бойка

Знать одно лишь ощущенье цели…

Только бы не дрогнула рука!

1947

Марине Цветаевой

1

Много слов о тебе говорилось.

Я хочу, чтобы ты повторилась!

Но не так, как лицо повторяется

В зеркале бездушном,

Но не так, как облако покоряется

Водам душным.

Но не так, как эхо отворяется

В пустотах лестниц –

Только так, как сердце повторяется

В просторах песни.

Как жила ты, того не ведаю –

Мы родились врагами.

Но была ли ты легкой победою

Над словами, слогами?

Или без отдохновенья

Над черновиками

Мучило тебя вдохновенье

Каменными руками?

Мы к тебе не ходили друзьями

И в друзья не просились.

В какой парижской яме

Бредила ты о России?

Пограничные полосы,

Иноземные грады. –

Мы различные полюсы,

Между нами – разряды.

Ты – царица невольная,

Не вкусившая власти.

Между нами, как молнии,

Накипевшие страсти.

Ты – беглянка болезная,

Заплутавшая в чаще.

Между нами – поэзия,

Этот ливень кипящий.

2

Марина, Марина,

Много мы ошибались:

Сухие долины

Райским долом казались.

Трудно нам живется,

Трудно плывется

По глухому морю,

По людскому горю.

Но щедрей и угрюмей

Наши вольные страсти –

Ты – как золото в трюме,

Мы – как парус и снасти.

У глубинного кабеля

Ты заляжешь, тоскуя.

Нас же выкинут на берег,

На потребу людскую.

Может, где-то на Каме

Для веселых людей

Поплывем челноками

Под весеннею сетью дождей.

Иль, как символ братанья,

Об осенней поре

Прогорим над Бретанью

В полуночном костре.

3

Назначенье поэта –

Счастье или ярмо?

Ты, Марина, – комета

В полете ее непрямом.

Ты еще возвратишься

Из далеких гостей,

Когда в мире затихшем

Будут мерять по силе страстей.

Ты еще повторишься –

Не как облако в тихой воде,

А как в песнях парижских

И московских людей

Повторяются вольные,

Не признавшие власти

Накопившейся молнии

Накипевшие страсти.

1947

Тревога

Долго пахнут порохом слова.

А у сосен тоже есть стволы.

Пни стоят, как чистые столы,

А на них медовая смола.

Бабы бьют вальками над прудом –

Спящим снится орудийный гром.

Как фугаска, ухает подвал,

Эхом откликаясь на обвал.

К нам война вторгается в постель

Звуками, очнувшимися вдруг,

Ломотой простреленных костей,

Немотою обожженных рук.

Долго будут в памяти слова

Цвета орудийного ствола.

Долго будут сосны над травой

Окисью синеть пороховой.

И уже ничем не излечим

Пропитавший нервы непокой.

«Кто идет?» – спросонья мы кричим

И наганы шарим под щекой.

1947

Осень сорок первого

Октябрь бульвары дарит рублем…

Слушки в подворотнях, что немцы под Вязьмой,

И радио марши играет, как в праздник,

И осень стомачтовым кораблем

Несется навстречу беде, раскинув

Деревьев просторные паруса.

И холодно ротам. И губы стынут.

И однообразно звучат голоса.

В тот день начиналась эпоха плаката

С безжалостной правдой: убей и умри!

Философ был натуго в скатку закатан,

В котомке похрустывали сухари.

В тот день начиналась эпоха солдата

И шли пехотинцы куда-то, куда-то

К заставам, к окраинам с самой зари.

Казалось, что Кремль воспарил над Москвой,

Как остров летучий, – в просторе, в свеченье,

И сухо вышагивали по мостовой

Отряды народного ополченья.

И кто-то сказал: «Неужели сдадим?»

И снова привиделось, как на экране, –

Полет корабельный, и город, и дым

Осеннего дня, паровозов, окраин.

И было так трудно и так хорошо

Шагать патрулям по притихшим бульварам.

И кто-то ответил, что будет недаром

Слезами и кровью наш век орошен.

И сызнова подвиг нас мучил, как жажда,

И снова из бронзы чеканил закат

Солдат, революционеров и граждан

В преддверье октябрьских баррикад.

1947 или 1948

«Я чую рождающуюся мощь…»

Я чую рождающуюся мощь,

Крылья, прорезывающиеся под ключицами.

И я не спрашиваю, дождь случится ли,

Я знаю твердо – случится дождь…

1947 или 1948

«Нет, еще не прорвались плотины…»

Нет, еще не прорвались плотины,

Нет, еще не запели ручьи,

Нет, еще через все карантины

Не проникли напевы мои!

Но все чаще победно и сильно

Подо льдом закипают ручьи.

И почти ощутимые крылья

Начинают шуметь у ключиц.

Пусть шумят они, крылья Икара,

Голубая непрочная снасть![202]

Что ж, с обдуманным шаром Пикара[203]

Не дано мне на землю упасть!..

1948

«Из-за поворота, лоснящимся ящером…»

Из-за поворота,

лоснящимся ящером,

Ртутные блики по рельсам гоня,

Глазом помаргивая растаращенным,

Вагон

накатывается

на меня.

Он гонит прохладу,

притертый, как поршень.

И тормоз визжит,

как ладонь по стеклу.

Раздвинуты двери.

Минута – не больше, –

И вновь улетает в туннельную мглу.

А мне выходить.

Остановка «Динамо».

Как пара гармоник гудит эскалатор.

И я выхожу.

За деревьями прямо

Заря доцветает бухарским халатом.

А глянешь направо –

весомо и зримо,

Почти неподвижные издалека,

На сизых столбах фабричного дыма

Античным фронтоном лежат облака.

……………………………………………

1948

На Оби

Барнаульская ночь высока, холодна,

И видать далеко на Оби.

И звезду на куски расшибает волна

О корму деревянной ладьи.

Мы беседу ведем, приглядевшись ко тьме,

Где болтливые волны спешат.

Красноватый фонарик горит на корме,

Где тяжелые сети лежат.

Пароходы плывут под сипенье гудка,

Просквозив огоньками кают.

Барнаульская ночь холодна, высока,

А на палубе песню поют.

Это жизнь пролетает, светясь и крича,

Лопастями плеща по Оби.

А рыбак на весло налегает с плеча

И к рассвету шумят воробьи.

Мы идем к островам, где чернеет ветла,

Чтоб соснуть, привалившись к костру.

Там под ветром береза метет, как метла,

Выметая созвездья к утру.

А рассвет розоват, а потом – серебрист,

А потом и светло на реке.

Пароходы уходят на Новосибирск

И гудят, и гудят вдалеке.

1948

«В переулке московском старинном…»

В переулке московском старинном,

Где луна заливает дворы стеарином,

Я люблю этот дом со столбами простыми,

А на доме –

Annо Domini –

По-латыни.

Может быть, перед тем как стоять на Сенатской,

Залетал сюда сокол

В гвардейском мундире

Из полнощной столицы.

И копыта будили отточенным цоком

Былого счастливца

Времен государыни императрицы.

Да! Быть может, впервые

Залетели сюда бескорыстье и вольность России.

И опять верховые

Спешили,

Суровою волей исполнясь,

И в полночь

Их кони разгневанные уносили.

О Россия!

Мы умели читать твое горе

В помутившемся взоре

Этих окон, осевших от времени,

О, свобода твоя

Не пришла из-за моря,

Нет! Она не без роду и племени!

Где-то рядом дышала она бескорыстьем,

Где-то рядом вещала она декабристам,

Чтоб потом воплотиться в Ленине.

В тот дом прилетали в метельном огне

Тройки-кони, как вьюги, легки.

И гремела музыка,

И свет был в окне…

Только в дальнем покое

Под детской щекою во сне

Были сжаты мальчишеские кулаки…

Лоб был чистый, высокий, суровый.

Спал ребенок

Вдали от гостей

Под мурлыканье няньки дворовой…

Отгремела

Цыганская музыка вьюги и тройки,

И жестокая шаль пала с плеч,

Откружив, отслужив…

Все ушло.

Только в дальнем покое

На койке

Спит мальчишка суровый,

Под подушку кулак подложив…

1948

Новоселы

Шипит рубанок

В желтой пене

Смолистых стружек.

Встает строенье,

Прогибы балок

Слегка напружив.

Стоят и курят

Новоселы,

Стоят и спорят:

– Деревня будет.

– А нет – поселок.

– А может, город!

Конечно, город!

Он будет белый

И веселый.

Здесь хватит места

И хватит дела

Всем новоселам.

Здесь на заре,

На самой ранней,

На самой свежей,

Весенних яблонь

Благоуханье

Вдохнет приезжий.

Пройдет приезжий

Мимо почты

И мимо школы.

Перемигнутся

И улыбнутся

Новоселы.

– Нельзя ли, братцы,

На постоянно

Здесь прописаться? –

И потолкуют,

И посмеются,

И согласятся.

1948

Тавда[204]

Прежде ставили города

На раскрестках дорог

Да на волоках.

Приходила Орда –

Запирались в острог.

Уходила Орда –

Били в колокол.

Коченея от холода,

Отвечали приезжему стражи:

– Чей он, город-то?

– Царский, княжий.

– Чем он, город, славен?

– Пеньем церковным.

– А когда поставлен?

– Не упомним.

Перекрестки дорог

Зарастали травой.

Прозябал городок

Позабытый Москвой.

Безвестный, уездный,

Прибитый тоской.

Неладный, заштатный,

Косой да кривой.

Про то, как у нас растут города,

Расскажет таежный поселок Тавда.

На памяти нашей, в недавнем году

Пришли инженеры в поселок Тавду.

Вокруг тайга,

Посреди Тавда –

Далеко отсюдова города.

Вокруг Урал –

Лес да руда.

Далёко отсюдова города.

И люди решили: место есть.

Город будет построен здесь!

Лес упал,

Годный для шпал,

Сколько лет он без дела спал!

«Эй, берегись!» Полетели лесины

Со свистом разодранной парусины.

И пилы запели в долине лосиной.

И взвыли моторы глоткой стосильной.

А люди трудились, смеялись, пели.

И шпалы лежали, как ступени.

И дни проходили, за ними – недели,

Дорога шла, и леса редели.

А в перерыве, присев на рельсы,

Между собой толковали уральцы

О том, что люди у нас – умельцы,

О том, что город у нас удался,

О том, что строить бывает трудно,

Зато уж в городе будет людно,

Зато и работать в нем будет ладно,

Просторно строить и жить приятно.

И вот из березовой белой пены,

Как корпус судна в лучах заката,

Легко и стройно вставали стены

Древообделочного комбината.

Так был построен город Тавда

И тавдинский комбинат

Там, где лесиной скрипела тайга

Десять лет назад.

Кем он, город, ставлен?

Большевиками.

А чем прославлен?

Золотыми руками.

Приезжай в этот город –

Там работы по горло.

Приезжай в этот город –

В нем живется просторно.

Нет у нас захолустья,

Нет дороги безвестной.

Распрощались мы с глушью

С заштатной, с уездной.

Тем, кто жить собирается

Для открытий и странствий,

Коммунизм открывается

На огромном пространстве.

1948

«Каких людей я ни встречал…»

Каких людей я ни встречал,

Всегда на дружбу отвечал

Словами братского привета

И счастлив в дружбе был за это.

Друзей искал и находил,

Своим за стол садился тесный…

В каких местах я ни бродил,

Я оставлял стихи и песни.

А песни – что мне их жалеть! –

Искусство, как оно ни свято,

Пусть лучше – действенная медь,

Чем похороненное злато.

1948

Люблю поезда

Люблю поезда.

Станционного лязга

Люблю переплески.

Как пахнет нагретая краска!

Как падают на перелески

Комочки мятого пара

Из чрева чудовищного самовара.

Люблю поезда.

Струйкой горизонтальной

Текут провода

Над водой, над проталиной,

Над весенним разливом,

Над журчаньем счастливым.

Люблю поезда –

Одышливые самоварища,

Там вагоны поют: «То ли так, то ли эдак».

Люблю разговоры случайных товарищей

И случайных соседок –

Весь гомон разноголосый

В доме на колесах.

Там вдруг в разговорах

За чаем и воблой

Широких просторов

Врезается облик.

Там разные нити

И разные судьбы,

Там разных событий

Строгие судьи.

И там ощущается, что неслучаен

Простой разговор, возникший за чаем.

Колеса выстукивают наперебой,

Мимо бегут столбы.

Так разговаривают между собой

Люди одной судьбы.

Так собираются на совет

Братья одной семьи…

Жаль, что не виделись столько лет,

Жаль, что кончается мой билет,

Жаль, что не опоясали свет

Наши дорожные колеи.

На своем полустанке сойду, освежен,

В весенний студеный мир.

Он весь до капли во мне отражен,

Я весь с головой в него погружен…

Идут поезда.

Струйкой горизонтальной,

Текут провода

Над водой, над проталиной.

И колеса стучат, вдалеке замолкая:

«Весна-то какая! весна-то какая! весна-то какая!»

1948

Элегия

Дни становятся все сероватей.

Ограды похожи на спинки железных кроватей.

Деревья в тумане, и крыши лоснятся.

И сны почему-то не снятся.

В кувшинах стоят восковые осенние листья,

Которые схожи то с сердцем, то с кистью

Руки. И огромное галок семейство,

Картаво ругаясь, шатается с места на место.

Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо

Писать, избегая наплыва

Обычного чувства пустого неверья

В себя, что всегда у поэтов под дверью

Смеется в кулак, и настойчиво трется,

И, черт его знает – откуда берется!

Обычная осень! Писать, избегая неверья

В себя. Чтоб скрипели гусиные перья

И, словно гусей белоснежных станицы,

Летели исписанные страницы…

Но в доме, в котором живу я – четырехэтажном, –

Есть множество окон. И в каждом

Виднеются лица:

Старухи и дети, жильцы и жилицы.

И смотрят они на мои занавески

И переговариваются по-детски:

– О чем он там пишет? И чем он там дышит?

Зачем он так часто взирает на крыши,

Где мокрые трубы, и мокрые птицы,

И частых дождей торопливые спицы? –

А что если вдруг постучат в мои двери

и скажут: – Прочтите.

Но только учтите,

Читайте не то, что давно нам известно,

А то, что не скучно и что интересно…

– А что вам известно?

– Что нивы красивы, что люди счастливы,

Любовь завершается браком

И свет торжествует над мраком.

– Садитесь, прочту вам роман с эпилогом.

– Валяйте! – садятся в молчании строгом.

И слушают.

Он расстается с невестой.

(Соседка довольна. Отрывок прелестный.)

Невеста не ждет его. Он погибает.

И зло торжествует. (Соседка зевает.)

Сосед заявляет, что так не бывает,

Нарушены, дескать, моральные нормы

И полный разрыв содержанья и формы…

– Постойте, постойте! Но вы же просили…

– Просили! И просьба останется в силе…

Но вы же поэт! К моему удивленью,

Вы не понимаете сути явлений,

По сути – любовь завершается браком,

А свет торжествует над мраком.

Сапожник Подметкин из полуподвала,

Положим, пропойца. Но этого мало

Для литературы. И в роли героя

Должны вы его излечить от запоя

И сделать счастливым супругом Глафиры,

Лифтерши из сорок четвертой квартиры.

………………………………………………………….

На улице осень… И окна. И в каждом окошке

Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки.

Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке.

Глафира выносит очистки картошки.

А может, и впрямь лучше было бы в мире,

Когда бы сапожник женился на этой Глафире?

А может быть, правда – задача поэта

Упорно доказывать это:

Что любовь завершается браком,

А свет торжествует над мраком.

1948, 1956

«Жаль мне тех, кто умирает дома…»

Жаль мне тех, кто умирает дома,

Счастье тем, кто умирает в поле,

Припадая к ветру молодому

Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,

Поднесет родимому напиться.

Даст водицы, а ему не пьется,

А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,

В рот ему весенний лезет стебель,

А вокруг него ни стен, ни крова,

Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,

Что он в чистом поле умирает,

Что смертельна рана пулевая.

…Долго ходит почта полевая.

1949

Снежный лифт

Все сегодня легко, свежо…

Взять хотя бы вон тот снежок,

Тот, что смехом сыпучим жжет

Твой полуоткрытый рот,

Тот, что падает наискосок

На бульвар, на киоск,

На лоток,

На дома,

На забор из досок.

Он белее, чем белый конь,

Он свежее, чем молоко,

Он навален до самых стрех,

Он просеян сквозь сотню сит.

Вот уже неподвижно висит,

Это город летит вверх.

Город – вверх, мимо снежных сетей,

Город – вверх, на забаву детей.

Мимо снега

Летят фонари,

Окна,

Трубы,

Часы,

Карниз –

Прямо в медленную пургу.

Эй, держись!

Не свались

Вниз!

Там все тоже в снегу!

В снегу!

Если ты сегодня счастлив,

Я возьму тебя в снежный лифт.

1949

Гончар

Продавали на базаре яблоки, халву, урюк,

Полосаты, как халаты, запотели арбузы.

А разгневанное солнце било в медные тазы.

И впервые я услышал, что лучи имеют звук.

Как развенчанный владыка, гордо щурился верблюд

На сурового узбека из колхоза «Кзыл юлдуз».

Тот, не глядя на прохожих, молча вспарывал арбуз.

А вокруг горшков и блюд волновался разный люд.

Ах, какие это блюда – и блестят, как изразец,

И поют, как колокольчик, и звенят, как бубенец.

Их безоблачному небу взял Аллах за образец.

Это маленькое небо за десятку продают.

А какие там узоры по глазури завиты!

Красноперые пичуги в синих зарослях поют,

И прохладные озера меж цветами налиты.

Эти милые озера за десятку продают.

Он, как глина, мудр и стар, этот каменный гончар.

Он берет ломоть арбуза – красноватый хрусткий снег,

Он к прохожим безучастен, этот старый человек:

Пусть, мол, сам себя похвалит звонкий глиняный товар.

Он недаром желтой глиной перепачкан по утрам,

Веселясь своим удачам и грустя от неудач.

А болтливость не пристала настоящим мастерам.

Суетливость не пристала настоящим мастерам.

1949

«Золотая моя, как же так? как же вдруг?..»

Золотая моя, как же так? как же вдруг?

Я мечтаю о грубом железе.

Медный век, медный век зеленеет вокруг,

Ядовитою ржавчиной лезет.

Золотая моя, золотая моя,

Вот и ты залетела в бессонье,

Как порой в облаках залетают моря,

Проливаясь слезами без соли.

В нас соленая кровь до краев налита,

Медь от крови становится ржавой.

Ну а ты – управляй, как Иван Калита,

Золотою своею державой.

1949

Офицеры его величества

Сорок первый.

Ветер высвистывает

В крышах соломенных.

Рощи ветвистые,

Как руки, заломлены.

По Волоколамскому

В рассвете брезжащем,

Тент прополаскивая

Ветром режущим,

Взлетая на мостиках,

Кренясь и силясь,

С гостями заморскими

Несется «виллис».

А гости кутаются,

Совсем заиндевев,

В потемках путаница

Путей невидимых.

Но офицерам его величества

Удивляться не приличествует.

(Из самого Лондона

Депеша пришла:

Узнать доподлинно,

Как дела,

Каково действительное

Положенье,

Скоро ль решительное

Пораженье,

Сколько недель Россия продержится

При крайней русской Самоотверженности?)

Летят, по выжженности

Узнавая,

Что здесь поблизости

Передовая.

То там, то тут

Ее приметы…

Контрольный пункт.

– Документы!

Офицеры его величества

Достают удостоверения личности.

С улыбкой союзной,

Почти что ангельской,

Подходит грузный

Генерал английский,

Из тех, которые

С вражьей сворою

Когда-то высаживались

В Архангельске.

…Командир дивизии,

Подполковник,

Встречает «ревизию»:

– Гуд моунинг!

На вопрос подробный –

Без охоты особенной:

– Полки потрепаны,

Но боеспособны.

Офицеры его величества

Решают бросить все околичности…

Послушав обстрел,

Поглядев искоса,

Командир пободрел,

Как будто выспался.

Он вносит миссии

Предложенье

Пройтись по дивизии

В расположенье

Рот, батальонов,

Поскольку там

Яснее истинное положенье.

…Сорок первый.

Ветер высвистывает

Над синими елями.

Рощи ветвистые

Снарядом прострелены.

У края полянки

Лежит отделение.

Мертвые танки

Горят в отдалении.

Сержант в шинели,

Почти что глиняной,

Командует

Оборонительной линией.

И входят британцы

Отнюдь не без робости

В особую область

Упорства и доблести.

Особая отрасль

Характера нашего –

Советская доблесть

Стоит не прикрашена.

(В продрогшем окопе

Присевший «максим».

И тесный блиндажик

Из хлипких лесин.)

И в той тишине

Под шинелью английской –

Озноб по спине,

Как тогда, в Архангельске.

И голос сержантский

(Рукою – честь):

– Будем держаться.

Патроны есть.

Взвод в составе

Шести красноармейцев.

Офицерского состава

Не имеется.

К миссии вопросец

От наших рот:

– Когда откроется второй фронт?..

И чуть лукаво

Вздернута бровь:

– Поровну славу –

Поровну кровь.

Офицеры его величества

Считают, что можно ограничиться.

И, как будто картошкой,

Заляпан рот,

Тугим языком

Генерал проворачивает

Слова

Про второй фронт.

…Сорок первый.

Ветер высвистывает

Так, как вначале,

Рощи ветвистые

Хлещут бичами.

По Волоколамскому

Навстречу миссии

Прицепами лязгают

Мотодивизии.

Сибирские роты,

Железный народ:

На фронт! На фронт!

На фронт! На фронт!

Отряды. Отряды.

Танки. Орудия.

Снаряды. Снаряды.

Люди. Люди.

И грохот стоит над полями и пущами,

Как будто пружина огромная спущена.

И неудержима

Стальная пружина.

Ее разворот –

До ворот Берлина.

1947–1950

Шаги Командорова. Поэма[205]

1

Простой городишко русский,

Уютный, как голубок.

Над речкой, немного грустной,

Деревьев весенний клубок.

На улице главной, мощеной –

Райком, райсовет, финотдел.

Купол, когда-то злащенный,

От времени поседел.

А на небольшом расстоянье –

Кирпичная полоса,

Железных рельсов слиянье,

Высокие корпуса.

Стеклянные соты завода.

Забор. И труба. А за ней –

Неяркие краски восхода

Пугливее, тоньше, нежней.

2

Федор Ильич Леонов

В городе этом живет

В должности почтальона

Сорок четвертый год.

В зимний, осенний, летний

Или весенний сезон

Носит письма, и сплетни,

И телеграммы он.

Ходит, судит да рядит,

Впрочем, не любит зря:

Так, интересу ради,

Собственно говоря.

Стукнет в окошко рано

И подмигнет глазком:

– Почта, Анна Иванна!

Почерк мне незнаком…

3

Простой городишко русский

Раскинулся за окном.

Анне ужасно грустно,

Думается об одном.

Как никогда ей дорог

Облик его и вид:

Старший сержант Командоров,

Тот, что уже убит.

Пишут ей, что начальство

Помнит его труды,

Но он погиб, не дождался

Ордена Красной Звезды.

Пишут от имени роты,

Что мстят за него огнем.

И посылают фото,

Найденное при нем…

Пепельный локон мнется,

Лоб кулаками сжат.

Больше к ней не вернется

Гвардии старший сержант.

4

Весна запевает в канавах –

Ветреная весна.

От оттепелей слюнявых

Речка стала тесна.

Ветер сластит, как солод,

Пахнут березы легко,

Выставленные на холод,

Белые, как молоко.

С треском взрывает почки

Острый зеленый лист…

Тихо идет на почту

Федор Ильич, моралист.

Ветки полны, как вены,

Тополь кипит прямой…

Анна с утренней смены

Тихо идет домой.

– Что ж это вы, отшельница!

Можно ли в ваши года!

Стерпится-перемелется,

Помер, так навсегда…

(Белые вешние бури

Властно шатают райцентр.)

– Вечером в Дом-культуре

Будет большой концерт!..

(Ласточки смелый росчерк.

Воздух – подобье сна!)

Весна запевает в рощах,

Ветреная весна.

5

Маленький русский город

В лужах луну дробит.

Старший сержант Командоров

Вражьей пулей убит.

Волосы оправляя,

Светом поражена,

В клуб под раскат рояля

Входит его жена.

– Анечка! Аня! Анюта!

Анна Иванна! А… –

Господи! На минуту

Кружится голова.

Нежно глаза прищурив,

В свете хрустальных огней

Сам Спиридон Сабуров

Смело подходит к ней,

Вздергивает плечами,

Просит: «Позвольте вас…»

Оркестр играет печальный

Кавалерийский вальс.

6

Медленный, старый, уездный…

В неком армейском полку

Один капельмейстер безвестный

Так выражал тоску.

«Месяц глядит из-за тучек

В синь – в ночь.

Он был молодой подпоручик.

Она – генеральская дочь.

Сон ему нежный приснился

В синь – в ночь.

Он скромно в любви объяснился,

Она прогнала его прочь».

Кружатся медленно, плавно,

Динь-дон.

– Я вас увидел недавно, –

Ей говорит Спиридон.

7

Разные сны нам снятся,

Сердце свивают в жгут.

Сны не умеют стесняться –

Мучат, целуют, жгут…

…Снег на полях белеет,

Реки покрыты льдом…

А перед ней на коленях

Бледный стоит Спиридон.

…Страсть в глубине зеленых

Неотвратимых глаз…

– Федор Ильич Леонов

Может увидеть нас.

Но соблазнитель суровый

Губы в усмешке кривит:

– Этот работник почтовый

Только что мной убит!..

Ах, просыпается Анна,

Дивного страха полна.

В небе светло и стеклянно,

Полная светит луна.

8

Желтых, багровых, бурых

Листьев летит листопад.

Сам Спиридон Сабуров

Влюблен с головы до пят.

Любит с тоской, навечно,

Как в восемнадцать лет.

Хочет, чтоб в тот же вечер

Был для него ответ.

Федор Ильич лениво

В старой бредет дохе.

– Что ж! Одного схоронила,

Нужен другой. Хе-хе!

– Что же вы, Спиридоша,

Прямо как женихи?

В новом пальто, в галошах…

Есть табачок? Хи-хи!..

9

Ждать. Сомневаться. Пытка.

Сердцу нехорошо.

Кто-то идет. Калитка.

Скрипнула. И вошел.

Не рассуждая. Грубо.

Медленно, по-мужски.

Губы впиваются в губы,

Бледные от тоски.

10

Мутно окно за шторой.

Холодно. Нет дождя.

Остановился скорый.

И улетел, гудя.

Холодно. Тихо. Далёко.

Отблеск созвездий потух.

Ветром пахнуло с востока.

Трижды кричит петух.

За сквозняками заборов

Вдаль пролетел мотор…

…Старший сержант Командоров

Медленно входит во двор.

Анне усталой снится

Нетерпеливый звук –

Каменная десница:

Тук. Тук. Тук.

– Кто там? – спросила, бледнея.

Руки у бедной дрожат.

Видит – стоит перед нею

Гвардии старший сержант.

1947, 1950

Начало зимних дней

Прекрасная пора – начало зимних дней,

Нет времени яснее и нежней.

Черно-зеленый лес с прожилками берез,

Еще совсем сырой, мечтающий о снеге.

А на поле – снежок и четкий след колес:

В ходу еще не сани, а телеги.

В овраге двух прудов дымящиеся пятна,

Где в белых берегах вода черным-черна.

Стою и слушаю: какая тишина,

Один лишь ворон каркнет троекратно

И, замахав неряшливым крылом,

Взлетит неторопливо над селом…

Люблю пейзаж без диких крепостей,

Без сумасшедшей крутизны Кавказа,

Где ясно все, где есть простор для глаза, –

Подобье верных чувств и сдержанных страстей.

Около 1949

Апрель

Словно красавица, неприбранная, заспанная,

Закинув голову, забросив косы за спину,

Глядит апрель на птичий перелет

Глазами синими, как небо и как лед.

Еще земля огромными глотками

Пьет талый снег у мельничных запруд,

Как ходоки с большими кадыками

Холодный квас перед дорогой пьют.

И вся земля – ходок перед дорогой –

Вдыхает запах далей и полей,

Прощаяся с хозяйкой-недотрогой,

Следящей за полетом журавлей.

Около 1949

Соломончик Портной. Краткое жизнеописание

Выбыл в связи со смертью…

Из донесения

1

Жил когда-то в Одессе

Соломончик Портной,

Сын молочницы Песи,

Парень простой.

Шил дешевое платье –

Что стесняться того!

Это было занятье

До семнадцатого.

2

И пришел благородный

Огонь Октября.

И воздвигся народный

Гнев на бар и царя.

И поднялся со всеми

Соломончик Портной

На змеиное семя,

Ради власти родной.

Пулеметною лентой

Он себя окрестил.

Он огонь пистолетный

В те года полюбил.

Отучился картавить

На проклятое «р».

В общем, можно представить –

Революционер.

Он ругался, как грузчик,

И скакал, как казак,

На деникинцев прущих,

У полка на глазах.

Он служил не для денег –

Ради правды одной.

Он был самый идейный,

Соломончик Портной.

Он хотел, чтобы в мире

Были люди равны

И друг с другом дружили,

Как во время войны.

Он был ранен снарядом

Прямо в грудь и плечо,

Он ходил с продотрядом

Потрошить кулачье.

Он был в соке и в силе,

Как береза весной.

Он был сыном России,

Соломончик Портной.

3

Мирный клич раздавался

Над огромной страной.

Демобилизовался

Соломончик Портной.

Города на планете

Мирный приняли вид.

Вот в районном совете

Соломончик сидит.

Он проходит науку,

И решает дела,

И, склонясь близоруко,

Не спит до утра.

И ни влево, ни вправо

Не колеблется он.

Чтит он твердо и здраво

Генеральный уклон…

И куда Соломона

Ни бросала страна,

И какие знамена

Ни вручала она!

Он служил в агитпропе

И работал в ЧК,

Колесил по Европе

И стоял у станка.

Он кидался в прорывы,

Шел сквозь стужу и зной.

Он был самый счастливый,

Соломончик Портной.

4

Мы вгрызалися в горы,

Мы ковали металл…

Раз огромное горе

Соломон испытал.

В этот день истлевала

Заря, как свеча.

В этот вечер не стало

На земле Ильича.

День был мутный, морозный,

Слишком тихий денек,

И гудок паровозный

Кричал, одинок.

И брели по сугробам

К знаменитой стене.

И стояли над гробом

В налитой тишине.

И замерзшие слезы,

Как тяжелая ртуть,

Всё текли на морозе

Соломону на грудь…

5

Подымались, взметались,

Летели года,

И росли-разрастались

По стране города.

Только времени в эти

Годы было в обрез.

То в затылок нам метил

Кулацкий обрез,

То войною грозилась

Зарубежная рать.

Каждый шаг приходилось

Атакою брать.

И была в этой воле

Кровинка его,

И росла в каждом поле

Былинка его.

В той борьбе повсеместной,

В той шеренге стальной

Он был самый железный,

Соломончик Портной.

6

Но весенние птицы

Пели у эстакад.

В облаках по ступицы

Катился закат.

Ветерок осторожный

Нес дожди и теплынь.

Путь железнодорожный

Погружался в полынь.

И тоскою любовной

Полон был Соломон –

С Катериной Петровной

Познакомился он.

Собирались прорабы

К ним в семейный уют –

Здесь гулять до утра бы,

Но дела не дают.

А какие ребята!

Остряки, плясуны –

Боевые комбаты

Гражданской войны:

Гордиенко и Савва,

Карасев и Бантыш,

И грузин Горулава,

И Мужайтис – латыш,

Что хранили в квартирах,

В память сбывшихся дней,

Имена командиров,

Городов и коней…

7

Подымались, взметались,

Летели года.

И росли-разрастались

По стране города.

Но снаряды со свистом

Подняли целину.

В сорок первом фашисты

Начинали войну.

И пошел в ополченье

Соломончик Портной,

Получил назначенье,

Попрощался с женой.

По Смоленщине шел он

С ополченским полком,

По районам и селам

Проходил он пешком.

И от горького дыма

Накипела слеза.

Шли и шли они мимо,

Опуская глаза, –

Мимо сел прифронтовых,

Где не время гостить,

Мимо женщин, готовых

Пожалеть и простить.

И вступила в сраженье

Ополченская часть.

И ему в окруженье

Случилось попасть.

Шел, стыдясь, что живой, он

Восемь суток подряд,

И прорвался он с боем

В партизанский отряд,

И краснел на дознанье

От вопросов прямых:

– На каком основанье

Вы остались в живых?

Что ж! Готов со вчерашней

Расквитаться виной!

(Он был самый бесстрашный,

Соломончик Портной.)

8

На исходе той ночи

Мы сражались за мост.

И пошел Соломончик

На карателей в рост.

И строчил пулеметчик,

Пробираясь в обход.

И упал Соломончик

На его пулемет.

Лег, белее холстины,

В пулеметном дыму…

Никакой Палестины

Не надо ему.

Он был малой кровинкой

Среди моря кровей,

Он был малой людинкой

Среди моря людей…

…Спит над речкою синей,

Под высокой сосной

В середине России

Соломончик Портной.

Конец 1940-х – начало 1950-х

Мост

Стройный мост из железа ажурного,

Застекленный осколками неба лазурного.

Попробуй вынь его

Из неба синего –

Станет голо и пусто.

Это и есть искусство.

Между 1949 и 1955

Подмосковье

Если б у меня хватило глины,

Я б слепил такие же равнины;

Если бы мне туч и солнца дали,

Я б такие же устроил дали.

Все негромко, мягко, непоспешно,

С глазомером суздальского толка –

Рассадил бы сосны и орешник

И село поставил у проселка.

Без пустых затей, без суесловья

Все бы создал так, как в Подмосковье.

Между 1949 и 1955

Стихи о царе Иване

В тумане

Ты мало грозен был, Иван,

Тебе бы надо быть лютей,

Учил бы разуму людей –

Не удержаться головам!

А если кровь кругом течет,

Да пот, да горькая слеза,

Свистит лоза, топор сечет –

Так это, царь Иван, не в счет.

Вставай, Иван, седлай, скачи,

С метлой да с песьей головой[206],

В лесу по-волчьему завой,

В степи по-птичьему вскричи.

Не видно света в слободе,

Не скрипнут двери в темноте,

Ни разговора, ни огня…

Вставай, Иван, седлай коня!

Ты черным вороном лети

Со сворою своей вокруг!

Ты вора-ворога найди,

Найди за тридесять округ.

Ты лютым зверем стань для всех –

Хватай, как волк, юли, как лис,

А дело сделаешь – за грех

Свой человечий помолись.

Не скрипнут двери в слободе,

Темно и тихо, как в воде.

И скачет по полю Иван.

А вкруг него туман, туман…

1947

Томление Курбского[207]

Над домами, низко над домами,

Медным ликом выплыла луна.

Во тумане, близко во тумане

Брешут псы, сошедшие с ума.

Только совесть бродит под туманом,

Как изветник, смотрится в пробой.

Не доспорил князь с царем Иваном,

Не поладил князь с самим собой…

Пишет Курбский в лагере литовском –

И перо ломает на куски.

Сторожа по деревянным доскам

Бьют – и то, наверно, от тоски.

«Огляди меня, как саблю, на свет,

Выспроси бессонницу мою.

Предаю тебя, проклятый аспид,

Но с тобою Русь не предаю.

Не иду к льстецам твоим в науку,

Не плутаю с хитростью лисы.

Награжден за муку, за разлуку,

Говорю прямыми словесы.

Оглядись! Среди непрочных топей

Ты столбы трухлявые забил.

Воспитал вокруг себя холопей,

А высоких духом – погубил.

Отворил ли правду властью царской?

Водворил ли счастье и покой?

Времена жестокости татарской

Воцарились под твоей рукой!

Годы – суть для вечности минуты,

Перейти их мыслями сумей.

Гневом Божьим не родятся ль смуты,

Царь Иван, за гибелью твоей?..»

Оплывая, свечи плачут воском,

Под глазами тени-медяки.

Пишет Курбский в лагере литовском

И перо ломает на куски.

За домами, низко за домами,

Засветилась алая черта.

Во тумане, близко во тумане,

В час рассвета кличут кочета.

1947

Иван и холоп[208]

Ходит Иван по ночному покою,

Бороду гладит узкой рукою.

То ль ему совесть спать не дает,

То ль его черная дума томит.

Слышно – в посаде кочет поет,

Ветер, как в бубен, в стекла гремит.

Дерзкие очи в Ивана вперя,

Ванька-холоп глядит на царя.

– Помни, холоп непокорный и вор,

Что с государем ведешь разговор!

Думаешь, сладко ходить мне в царях,

Если повсюду враги да беда:

Турок и швед сторожат на морях,

С суши – ногаи, да лях, да орда.

Мыслят сгубить православных христьян,

Русскую землю загнали бы в гроб!

Сладко ли мне? – вопрошает Иван.

– Горько тебе, – отвечает холоп.

– А опереться могу на кого?

Лисы – бояре, да волки – князья.

С младости друга имел одного.

Где он, тот друг, и иные друзья?

Сын был, наследник, мне Господом дан.

Ведаешь, раб, отчего он усоп?

Весело мне? – вопрошает Иван.

– Тяжко тебе, – отвечает холоп.

– Думаешь, царь-де наш гневен и слеп,

Он-де не ведает нашей нужды.

Знаю, что потом посолен твой хлеб,

Знаю, что терпишь от зла и вражды.

Пытан в застенке, клещами ты рван,

Царским клеймом опечатан твой лоб.

Худо тебе? – вопрошает Иван.

– Худо, – ему отвечает холоп.

– Ты ли меня не ругал, не честил,

Врал за вином про лихие дела!

Я бы тебя, неразумный, простил,

Если б повадка другим не была!

Косточки хрустнут на дыбе, смутьян!

Криком Малюту не вгонишь в озноб![209]

Страшно тебе? – вопрошает Иван.

– Страшно! – ему отвечает холоп.

– Ты милосердья, холоп, не проси.

Нет милосердных царей на Руси.

Русь – что корабль. Перед ней – океан.

Кормчий – гляди, чтоб корабль не потоп!..

Правду ль реку? – вопрошает Иван.

– Бог разберет, – отвечает холоп.

1947–1950

Смерть Ивана[210]

Помирает царь, православный царь!

Колокол стозвонный раскачал звонарь.

От басовой меди облака гудут.

Собрались бояре, царской смерти ждут.

Слушают бояре колокольный гром:

Кто-то будет нынче на Руси царем?

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Гулкая медь,

Звонкая медь,

Как он захочет, так и будет греметь!

«Где же то, Иване, жены твои?» –

«В монастырь отправлены,

Зельями отравлены…» –

«Где же то, Иване, слуги твои?» –

«Пытками загублены,

Головы отрублены…» –

«Где же то, Иване, дети твои?» –

«Вот он старший – чернец,

Вот он младший – птенец.

Ни тому, ни другому

Не по чину венец…» –

«Где же, царь-государь, держава твоя?» –

«Вот она, Господи, держава моя…»

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Он по сизой заре

Распугал сизарей.

А может, и вовсе не надо царей?

Может, так проживем,

Безо всяких царей,

Что хочешь – твори,

Что хошь – говори,

Сами себе цари,

Сами государи.

Лежит Иван, в головах свеча.

Лежит Иван, не молитву шепча.

Кажется Ивану, что он криком кричит,

Кажется боярам, что он молча лежит,

Молча лежит, губами ворожит.

Думают бояре: хоть бы встал он сейчас,

Хоть потешил себя, попугал бы он нас!

А на колокольне, уставленной в зарю,

Весело, весело молодому звонарю.

Раскачалась звонница –

Донн-донн!

Собирайся, вольница,

На Дон, на Дон!

Буйная головушка,

Хмелю не проси!..

Грозный царь преставился на Руси.

Господи, душу его спаси…

1950–1952

Комментарии

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ:

ДС – Давид Самойлов;

ПамЗ – Самойлов Д. Памятные записки. – М.: Время, 2014.

Над книгой работали

Примечания

1

Здесь и далее дневниковые записи приведены по кн.: Д. Самойлов. Поденные записи: в 2 т. Т. 1. – М.: Время, 2002 (кроме записей с 3 февраля по 23 апреля 1943 г.).

2

Давид Самойлов. Памятные записки. – М.: Время, 2014. С. 211.

3

«Баллада о конце мира» – к работе над балладой ДС вернулся ровно через сорок лет. Ее переработанный вариант напечатан в его книге «Горсть» (М.: Советский писатель, 1989) под названием «Баллада о конце света» и с подзаголовком: «Из блокнота 41 года». Здесь публикуется первоначальный вариант.

4

См. запись от 21.02.1948 г.

5

Памятные записки. С. 213.

6

Памятные записки. С. 507.

7

В настоящем издании дневниковые записи приведены как полностью, так и частично. Сохранены авторские особенности орфографии и пунктуации.

8

В дальнейшем Давид Самойлов изменил свое отношение к Михаилу Аркадьевичу Светлову (1903–1964); см. записи от 15.04.1948 и 25.05.1948.

9

Кривошапка – видимо, писатель Илья Григорьевич Кривошапкин (1884–1985), писавший под псевдонимом Леонид Викентьев.

10

В. Г-ич – Ян (настоящая фамилия Янчевецкий) Василий Григорьевич (1874/1875–1954), прозаик, друг семьи ДС (см.: ПамЗ, гл. «Василий Григорьевич»).

11

Шенгели Георгий Аркадьевич (1894–1956) – поэт, переводчик, теоретик стиха.

12

«Чапаев» – утерянное раннее стихотворение ДС. о посещении «Пионерской правды» см. ПамЗ, с. 110.

13

Только грядущее область поэта!.. – строка из стихотворения Валерия Яковлевича Брюсова (1873–1924) «Юному поэту» (1896). Когда ДС был еще младенцем, его семья снимала комнату в одной квартире с поэтессой и переводчицей Аделиной Ефимовной Адалис-Эфрон (1900–1969); см. запись от 13.04.1937. К ней часто заходил Брюсов и даже, по семейной легенде, как-то раз убаюкивал новорожденного ДС. Поэтому он в детстве считал, что это стихотворение обращено к нему лично.

14

Этот свой полудетский замысел ДС не забыл. См. наброски «эстетического трактата»: записи от 15.04.1943 и 23.04.1943.

15

Пуцилло Владимир Петрович (1920–1995) – одноклассник ДС по школе № 24, инженер, кандидат технических наук.

16

Е. В. – Евгения Васильевна Можаровская, приемная дочь В. Яна, театровед. См. ПамЗ, с. 78, 130–131.

17

Семенов Ярополк Александрович (1906–1950) – поэт, критик. В 1948 был арестован за «контрреволюционную пропаганду» и через два года расстрелян. Упоминается в мемуарной литературе о Марине Цветаевой. См. ПамЗ, с. 131–133.

18

«Спартак» – драма в стихах по мотивам одноименного романа В. Яна.

19

«Жакерия» – ранняя поэма ДС о крестьянском восстании во Франции (XIV в.); см. также комментарии к 1941 году.

20

Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – популярный в конце XIX века поэт.

21

С Кирсановым Семеном Исааковичем (1906–1972), поэтом, в ту пору близким к кругу Маяковского, ДС познакомился только спустя пару десятилетий. См. ПамЗ, гл. «Кирсанов».

22

Жорж – Георгий Васильевич Острецов (1919–1984), друг ДС с дошкольных лет, а потом одноклассник. Впоследствии кандидат технических наук, доцент СТАНКИНа. См. ПамЗ, с. 123–128.

23

Ксенофонт – древнегреческий писатель и историк V–IV в. до н. э.

24

Полибий – древнегреческий историк III–II в. до н. э.

25

Сенека Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) – римский философ и писатель.

26

«Громокипящий кубок» – стихотворный сборник Игоря Северянина, наст. имя – Лотарев Игорь Васильевич (1887–1941); издан в 1913 г.

27

«Чайльд Гарольд» – имеется в виду поэма Дж. Байрона (1788–1824) «Паломничество Чайльд-Гарольда» (1812–1818).

28

Лилька, леди Лилиана – Маркович (в замужестве Лунгина) Лилианна Зиновьевна (1920–1998) – подруга ДС со школьных лет. Переводчица французской, немецкой и шведской литературы. См. ПамЗ, с. 130. В документальном телесериале Олега Дормана «Подстрочник» (литературная запись опубликована книгой в изд-ве «Corpus», М., 2010) она рассказывает и о своей дружбе с ДС.

29

Эся – Эсфирь Чериковер (1920–1944), одноклассница ДС.

30

Элька – Илья Исаакович Нусинов (1920–1970) – драматург, сценарист.

31

Юрка – Юрий Шаховской, потомок князей. Во время войны попал в плен, умер в Америке.

32

Лёвка – Лев Александрович Безыменский (1920–2007), сын поэта Александра Ильича Безыменского (1898–1973). Одноклассник ДС, впоследствии журналист-международник. См. ПамЗ, с. 321.

33

Сельвинский Илья Львович (1899–1966) в дальнейшем сыграл большую роль в творческой биографии ДС, который в 1939–1941 гг. входил в поэтическую группу его учеников вместе с П. Коганом, М. Кульчицким, Б. Слуцким, С. Наровчатовым и М. Львовским. См. записи от 16.06.1943, 11.03.1946, 04.04.1946, 16.04.1948, 14.11.1948 и стих. ДС «И<лье> Л<ьвовичу> С<ельвинскому>». Также см. в ПамЗ гл. «В мастерской стиха» и с. 153–154.

34

Уже после войны ДС познакомился с поэтом Луговским Владимиром Александровичем (1901–1957), редактировавшим его переводы.

35

Незадолго до войны ДС познакомился с сыном Багрицкого Эдуарда Георгиевича (1895–1934) Всеволодом Багрицким (1922–1942), тоже молодым поэтом, который погиб на фронте в феврале 1942 г. (см. запись от 31.03.1948).

36

Из многих дневниковых записей ДС видно, что с Борисом Леонидовичем Пастернаком (1890–1960), одним из своих самых любимых поэтов, он находился в остром внутреннем диалоге. См. стих. «Пастернаку», а также в ПамЗ гл. «Предпоследний гений».

37

Верхарн Эмиль (1855–1916) – бельгийский поэт-символист, писавший на французском.

38

Кантемир Антиох Дмитриевич (1708–1744) – поэт, зачинатель русской светской поэзии.

39

В дальнейшем отношение ДС к Анне Андреевне Ахматовой (1889–1966) сильно изменилось. См. запись от 04.04.1946, а также в ПамЗ гл. «Анна Андреевна».

40

Наташа – Корнфельд (в замужестве – Матвеева) Наталья Яковлевна (р. 1920). Одноклассница ДС, архитектор, кандидат наук. См. ПамЗ, с. 123.

41

Начало стихотворения Николая Тихонова (1896–1979), написанного в 1919 г.

42

В различных изданиях стихотворения А. Блока «В ресторане» (1910) пишется то «небо», то «нёбо».

43

Начало стихотворения Бориса Пастернака «Конец (“Наяву ли всё?..”)» (1917).

44

У меня, / да и у вас, / в запасе вечность… – из стихотворения Владимира Маяковского «Юбилейное» (1924).

45

В стихотворении «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» (1927) вместо Багрицкого – Сельвинский.

46

Далее процитированы стихотворные строфы из книги Н. Тихонова «Орда» (1922):

Праздничный, веселый, бесноватый… и далее – начальная строфа стихотворения (1920).

И в каждой капле спал потоп… и далее («Огонь, веревка, пуля и топор…», 1920).

Жизнь учила веслом и винтовкой… и далее («Посмотри ненужные доски…», между 1917 и 1920-м).

Мы не знаем, кто наш вожатый… и далее («Наши комнаты стали фургонами…», 1921).

47

Сборник «Брага» также вышел в 1922 г.

Вскоре ДС уже не испытывал такого восторга от поэзии Тихонова (см. запись от 21.03.1937, а также от 8.02.1948 и 16.04.1948), но, как следует из дневника, Тихонов посодействовал первой послевоенной публикации стихов ДС в журнале «Знамя».

48

Имеется в виду постановка «Ромео и Джульетты» в Театре Революции (1935, реж. А. Попов).

49

Макс Нордау (1849–1923) – писатель и политик.

50

Матильда Гейне – жена Генриха Гейне.

51

Борис Иванович Леонтьев – учитель истории.

52

Люся – Дорошенко Елена Алексеевна (1920–1998). Соседка по дому и подруга ДС с детских лет. Востоковед, доктор исторических наук. Она процитировала окончание стихотворения Э. Багрицкого «Происхождение» (1930).

53

Собственно, «День второй» (1933) не поэма, а роман Ильи Григорьевича Эренбурга (1891–1967).

54

Свирель запела на мосту… и далее – первая строфа стихотворения А. Блока (1908).

55

Толька – Черняев Анатолий Сергеевич (1921–2017). Одноклассник ДС. В брежневские годы был заместителем заведующего международного отдела ЦК. Позже – помощник М. Горбачева по иностранным делам. Л., которая о нем говорила, вероятно, Л. Маркович.

56

«Пастух», Чуваш – стихотворение ДС «Пастух в Чувашии».

57

Астерман Евгений Михайлович (1919–1942) – однокурсник ДС по ИФЛИ, погиб на фронте.

58

Тухлая каста Софоновых – скорее всего, описка и имеется в виду Сафонов Вадим Андреевич (1904–2000), писатель, лауреат Сталинской премии.

59

Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников (1885–1922) был одним из любимых поэтов ДС. См. ПамЗ, гл. «Хлебников и поколение сорокового года».

60

«Падение города (Мангазея)» – неоконченная поэма ДС, от которой сохранилось только начало.

61

Начало стихотворения Б. Пастернака 1931 года.

62

«Конец Казановы» – пьеса в стихах Марины Ивановны Цветаевой (1892–1941).

63

Альфред де Мюссе (1810–1857) – французский поэт, прозаик, драматург.

64

Дата смерти Эдуарда Багрицкого – 16 февраля 1934 г.

65

Павел, Павка – Коган Павел Давидович (1918–1942), поэт. Соученик ДС по ИФЛИ и его близкий друг. Автор знаменитой песни «Бригантина». Погиб на фронте. См. записи от 1941 года и 16.06.1943, коммент. (Пулавы – город на юго-востоке Польши) и стих. «Павлу Когану». См. также ПамЗ, гл. «Есть в наших днях такая точность…» и с. 150–151.

66

Дучизм – то есть авторитаризм, иронический намек на дуче Бенито Муссолини.

67

Известно, что выступление молодых поэтов в Энергетическом институте состоялось. Возможно, именно оно упомянуто в записи от 6.04.1943, притом что названо не 6-е, а 12 декабря.

68

Агранович Евгений Данилович (1918–2010) – сценарист, поэт, бард.

69

Бенедиктовщина – синоним литературной пошлости, от фамилии поэта Бенедиктова Владимира Григорьевича (1807–1873).

70

Эпиграф: из первой строки стихотворения А. Блока 1912 г. В оригинале: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

71

«Плотники…» – самое известное из довоенных стихотворений ДС. Хотя было опубликовано только в 1981 г. (сб. «Залив». – М.: Советский писатель), многие соученики ДС по ИФЛИ его помнили наизусть с институтских времен. Бард Анатолий Полянин написал на эти слова песню «Плотники о плаху притупили топоры».

72

«Конец Дон Жуана: Комедия, не имеющая самостоятельного значения». – К теме соблазнителя Дон Жуана ДС вернулся почти через сорок лет в своей поэме «Старый Дон Жуан» (1976). Эта тема также отзывается в поэме ДС «Шаги Командорова».

73

Как прежде Дант / – Я в ад сойду. Приди, Вергилий! – в «Божественной комедии» римский поэт Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.) был проводником Данте по аду.

74

«Охота на мамонта» – первое опубликованное «серьезное» стихотворение ДС («Октябрь», 1941, № 3, за подписью: Давид Кауфман). До него был напечатан только шуточный стишок «Разные характеры» («Крокодил», 1941, № 7):

У магазина Главтомата

Два телефона-автомата.

Первый из них с замашками вора:

Сунул монету – и нету гудка,

А что касается разговора,

Не выйдет, хоть прыгай до потолка.

Зато у другого другие замашки,

Как кот журчит, долгими и редкими.

(– Позовите Машеньку… – Это ты, Машка?)

И обратно выкинет две монетки.

Уйдешь изумленный. А впрочем, что ж:

В одном посеешь – в другом пожнешь.

Д. Кауфман

75

В налушнах – налушно, или налучие (устар.) – футляр для лука.

76

Мангазея – заполярный город в Сибири, основанный в начале XVII в.

77

Эпиграф: начало поэмы В. Хлебникова «Гибель Атлантиды» (1912). В оригинале пунктуация: «“Мы боги”, – мрачно жрец сказал…»

78

«Опять Гефест свой круглый щит кует…» – Согласно древнегреческому мифу, похищение троянским царевичем Парисом Елены, жены спартанского царя Менелая, стало причиной похода ахейцев на Трою. Муж Андромахи, троянский царевич Гектор, был убит Ахиллом, щит которого выковал бог покровитель кузнечного ремесла Гефест.

79

Софья (Зоя) Палеолог (ум. 1503) – племянница последнего византийского императора Константина XI, жена (с 1472) великого князя Московского Ивана III.

80

«Шапка» – стихотворение А. Безыменского «О шапке» (1924), посвященное Л. Троцкому.

81

Гильом Кале (Каль) – руководитель Жакерии; казнен в 1358 году.

82

Он изнемог от дня чиновней скуки… и далее – четверостишие из первого стихотворения поэтического цикла А. Блока «Пляски смерти» (1912–1914).

83

Павел Коган очень точно написал об этом в своей поэме… – имеется в виду неоконченная поэма, которую автор первоначально называл «Владимир Рогов», а потом «Первая треть». См. запись от 15.04.1943.

84

Французский писатель Андре Жид (1869–1951) в ту пору был очень популярен в СССР.

85

Эти творческие планы ДС осуществил только в небольшой части: см. стих. «Слово о Богородице и русских солдатах», наброски которого – в этой же дневниковой записи, и «Элегию». Замысел «Хорватской песенки» через много лет отзовется его циклом «Балканские песни» (1970–1973). К теме детства ДС обращался в своей лирике неоднократно (см., например, кн.: Самойлов Д. Из детства. – М.: Время, 2020).

86

«С тобой и без тебя» – стихотворный цикл (начат в 1941 г.) Симонова Константина (Кирилла) Михайловича (1915–1979), посвященный его жене киноактрисе Валентине Серовой.

87

О довоенной молодой поэзии и «союзе шести» см. ПамЗ, часть II.

88

Anno Domini, то есть «от Рождества Христова» (лат.). До революции это словосочетание ставили на фронтонах некоторых домов перед датой постройки.

89

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» – фраза приписывается Хосе Марти (1853–1919) – кубинскому поэту и революционеру.

90

Работа Бюхнера – скорее всего, это описка и имеется в виду книга немецкого экономиста и историка культуры Карла Бюхера (1847–1930) «Работа и ритм» (1896).

91

«Непристойную песню» ДС использовал как песенку шутов в драматической поэме «Сухое пламя» (1959–1963).

92

Я с детства не любил овал! / Я с детства угол рисовал! – окончание стихотворения П. Когана «Гроза» (1936).

93

Железнов Павел Ильич (1907–1987) – поэт, драматург.

94

Кедрин Дмитрий Борисович (1907–1945) – поэт.

95

Коган Александр Григорьевич (1921–2000) – критик, литературовед; соученик ДС по ИФЛИ.

96

И. Рабинович – Рабинович Исаак Наумович, псевдоним Крамов (1919–1979) – критик; соученик ДС по ИФЛИ и его близкий друг.

97

Борис – Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986) – поэт, близкий друг Д С. С м. ПамЗ, гл. «Друг и соперник». См. также: Давыдов А. 49 дней с родными душами. – М.: Время, 2005. С. 55–62. («Лучшим Другом» назван Слуцкий.)

98

Сергей – Наровчатов Сергей Сергеевич (1919–1981) – поэт. Соученик ДС по ИФЛИ, впоследствии крупный литера турный чиновник и главный редактор «Нового мира». Прообразом героя поэмы «Первая повесть» в какой-то мере послужил Сергей Наровчатов. См. также ПамЗ, гл. «Попытка воспоминаний».

99

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970) – литературовед, критик.

100

Агапов Борис Николаевич (1988–1973) – писатель, очеркист.

101

Брики, Лиля Юрьевна (1891–1978) и Осип Максимович (1888–1945). – ДС и его друзья неоднократно читали свои стихи в доме Бриков.

102

Теперь к творческим планам ДС (см. запись от 22.10.1942) добавился «Портрет Павла». Этот замысел осуществлен: см. стих. «Павлу Когану».

103

Никитин Иван Саввич (1824–1861), Кольцов Алексей Васильевич (1809–1842) – поэты, писавшие в «народном» стиле.

104

Тиртей – древнегреческий поэт VII в. до н. э. По легенде, он, будучи хромым, своими стихами вдохновил спартанцев на победную битву.

105

Нестеровский Петр Петрович (1914–1998) – киевский драматург и театральный критик (см. ПамЗ, с. 308–309). Ему посвящено первое стихотворение из цикла «Разговор с друзьями».

106

Пьяный корабль (Из Артюра Рембо) – первый законченный перевод ДС (см. ПамЗ, с. 383). К переводу этого знаменитого сочинения Артюра Рембо (1854–1891), написанного в 1871 г., ДС вернулся через много лет. Окончательный вариант см.: Рембо А. Поэтические произведения в стихах и прозе. – М.: Радуга, 1988.

107

Левиафан – морское чудовище, упоминаемое в Библии.

108

Мальштрем (Мальстрем) – опасный для мореплавателей водоворот у берегов Норвегии.

109

«Как пахнет Самарканд зимой…» В эвакуации в Самарканде ДС провел зиму 1941/42 г., оправляясь от тяжелой болезни. Оттуда добровольцем ушел в армию. См. ПамЗ, с. 247–252.

110

Ургут – город в Самаркандской области.

111

Фома Смыслов – герой серии стихотворных агиток С. Кирсанова времен Великой Отечественной войны под общим названием «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата».

112

Спиридон Сабуров также герой более поздней поэмы ДС «Шаги Командорова».

113

Местный Торквемада – Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции, славившийся своей жестокостью.

114

Коростень (др. – русск. Искоростень) – город в Житомирской области. Согласно летописи, этот центр племени древлян был сожжен княгиней Ольгой в 945 (946) году, так отомстившей древлянам за убийство ее мужа Игоря.

115

«Стихи о солдатской любви» даются в ранней редакции.

116

Троеручица – икона Божией Матери с младенцем, где в нижней части под правой рукой Богоматери изображена человеческая кисть.

117

Волосы из Песни Песней – «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской (Песнь Песней, 4:1).

118

Овруч – районный центр в Житомирской области; Гладковичи – село в Овручском районе.

119

Ковель – районный центр в Волынской области.

120

Таранит дорогу за Бугом… – по реке Буг проходила граница с Польшей.

121

Бяла-Подляска – город в Люблинском воеводстве (Польша).

122

В вонючих лагерях Люблина… – в окрестностях польского города Люблина находился концлагерь Майданек.

123

Эпиграф: из поэмы Пастернака «Высокая болезнь» (1923):

Мы были музыкой во льду.

Я говорю про всю среду,

С которой я имел в виду

Сойти со сцены, и сойду.

124

Марбургский девятиклассник – Б. Пастернак проучился летний семестр 1912 г. в Марбургском университете у философа Германа Когена (1842–1918).

125

«Дом на Седлецком шоссе» – Седльце – город в Польше, в окрестностях которого ДС довелось воевать.

126

Жолнеж (от польск. żołnierz) – солдат.

127

Прага – здесь: пригород Варшавы.

128

«Разведчики пьют и гуляют…» – После ранения ДС вырвался из тыловой части на фронт и в 1944–1945 гг. воевал в разведроте 1-го Белорусского. См. ПамЗ, главы: «Эренбург и прочие обстоятельства», «Белоруссия родная, Украина золотая…».

129

«Бандитка» – ДС участвовал в боях с бандеровцами (см. ПамЗ, с. 327–330). Стихотворение (также и в переводе на украинский) приобрело популярность в связи с событиями на Украине 2012 г.

130

Семен Бандера (1908–1959) – руководитель повстанческого движения украинских националистов в 1943–1947 гг.

131

Березно – поселок в Ровненской области.

132

Бульбаш – боец украинских повстанческих отрядов под командованием Тараса Бульбы-Боровца.

133

Будуют – строят, созидают (укр.).

134

Тарасенков Анатолий Кузьмич (1909–1956) – критик, в ту пору зам. главного редактора «Знамени».

135

Львовский Михаил Григорьевич (1919–1994) – драматург, сценарист, поэт-песенник.

136

Гудзенко Семен Петрович (1922–1953) – поэт, соученик ДС по ИФЛИ.

137

Урин Виктор Аркадьевич (1924–2004) – поэт. Эмигрировал, умер в Нью-Йорке.

138

Межиров Александр Петрович (1923–2009) – поэт. Эмигрировал, умер в Нью-Йорке.

139

Грановский Тимофей Николаевич (1813–1855), – историк и общественный деятель, глава московских «западников».

140

Станкевич Николай Иванович (1813–1840) – общественный деятель, поэт.

141

Мандель – настоящая фамилия поэта Коржавина Наума Моисеевича (1925–2018).

142

С. – К. М. Симонов.

143

В журнале «Октябрь» ДС читал свою поэму «Первая повесть».

144

Отношение ДС к «Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах “Звезда” и “Ленинград”» (1946), с которого фактически началась так называемая борьба с космополитизмом, вскоре изменилось.

145

Кульчицкий Михаил Валентинович (1919–1943) – поэт. Друг ДС. Погиб на фронте. См. запись от 31.03.1948, коммент. к поэме «Первая повесть» (Прообразом героя поэмы в какой-то мере послужил Сергей Наровчатов) и ПамЗ, гл. «Кульчицкий и пятеро». Его отец Валентин Михайлович Кульчицкий (1881–1942) – военный и литератор, автор книги «Советы молодому офицеру». Убит в гестапо во время оккупации немцами Харькова.

146

Глазков Николай Иванович (1919–1979) – поэт, лучшие стихи которого были опубликованы уже посмертно.

147

Имеется в виду поэма М. Цветаевой «Крысолов», навеянная немецкой легендой о некоем крысолове. Обманутый жителями Гаммельна, он в отместку, играя на дудочке, выманил из города всех детей. См. стихотворный цикл ДС «Марине Цветаевой».

148

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951) – драматург, в ту пору главный редактор «Знамени».

149

«Песнь о Роланде» – французский эпос XII в.

150

Сурков Алексей Александрович (1899–1983) – поэт, крупный литературный чиновник.

151

«Попутчиками» члены Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) называли писателей непролетарского происхождения.

152

Бухарин Н. И. выступил на Первом Всесоюзном съезде писателей (1934) с докладом «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР».

153

К речи А. Суркова на Съезде писателей, агрессивно выступившего против гуманизма в литературе, ДС вскоре изменил свое отношение.

154

Майоров Николай Петрович (1919–1942), поэт, погиб на фронте.

155

Смоленский Борис Моисеевич (1921–1941), поэт, погиб на фронте.

156

Молочко Михаил Денисович (1919–1940) – соученик ДС по ИФЛИ, критик. Погиб на Финской войне.

157

Лебский Борис Миронович (погиб в 1943 г.) – молодой поэт, погиб на фронте.

158

Арбузовский театр – созданная в 1938 г. театральная студия под руководством драматурга А. Арбузова и режиссера В. Плучека, поставившая сочиненную студийцами пьесу «Город на заре».

159

Гушанский Семен Ханаанович (1904–1981) – актер, режиссер.

160

Имеются в виду поэмы И. Сельвинского «Улялаевщина», «Пушторг» (обе – 1927) и пьеса «Пао-Пао» (1931–1932).

161

С поэтом Павлом Григорьевичем Антокольским (1896–1978) ДС впоследствии подружился. См. ПамЗ, гл. «Поэт, мастер, учитель».

162

Ляля, Л. (см. запись от 05.08.1948) – Ольга Лазаревна Фогельсон (1924–1977) – первая жена ДС, искусствовед. См. также: Давыдов А. 49 дней с родными душами. – М.: Время, 2005. С. 92–111.

163

Шубин Павел Николаевич (1914–1951) – поэт, редактор «Знамени». В журнале «Знамя» (1948, № 8) были опубликованы три стихотворения ДС под общим заголовком «Стихи о новом городе».

164

«Эмали и камеи» – стихотворный сборник (1852) французского поэта и прозаика Теофиля Готье (1811–1872), вышедший в переводе Н. С. Гумилёва (1886–1921) в 1914 г.

165

«Дорога далека» – первая книга А. Межирова (1947).

166

Луконин Михаил Кузьмич (1918–1976) – поэт, лауреат Сталинской премии (1949), литературный чиновник.

167

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942), Анненский Иннокентий Федорович (1855–1909) – поэты Серебряного века. Интересно, что в эту «поэтическую классификацию» среди знаменитых литературных имен включен поэт, стихи которого практически забыты, – Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797–1846), больше известный как участник восстания декабристов.

168

Андрей Белый (наст. имя Бугаев Борис Николаевич; 1880–1934) – поэт-символист, прозаик, филолог.

169

Сологуб (наст. фамилия Тетерников) Федор Кузьмич (1863–1927) – поэт-символист, прозаик, драматург.

170

Сарны – город в Ровненской области Украины.

171

Луков (Лукув) – город в Люблинском воеводстве.

172

Пулавы – город на юго-востоке Польши.

173

Регимент (от фр. régiment) – полк.

174

«Первая повесть» (поэма). Прообразом героя поэмы в какой-то мере послужил Сергей Наровчатов.

175

Три макбетовских ведьмы – шекспировский «Макбет» начинается с разговора трех ведьм, предсказавших герою судьбу.

176

Как Павка говорил: дойдем до Ганга… – имеется в виду последняя строфа из «Лирического отступления (Из романа в стихах)» Павла Когана (1940–1941):

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

177

Мишка – Михаил Кульчицкий.

178

Ханко – полуостров на северном берегу Финского залива, который советские войска до сентября 1941 г. обороняли от немцев.

179

Когда вдвоем бродили по Миусам… – имеется в виду Миусская площадь и Миусские улицы.

180

Повесть лет времянных – «Повесть временных лет» (нач. XII в.) – первая русская летопись.

181

«Из поэмы» – попытка ДС создать задуманный им роман в стихах о своем поколении, который так и не осуществился.

182

От протопопа Аввакума / До петропавловских жильцов… – Аввакум (1620–1682) был сожжен за отказ принять церковную реформу. В XIX в. в Петропавловской крепости содержались особо опасные государственные преступники, включая декабристов и народовольцев.

183

Мравинский Евгений Александрович (1903–1988) – дирижер.

184

Софроницкий Владимир Владимирович (1901–1961) – пианист.

185

Вот Пастернак, похожий на / Араба и его коня… – Про Пастернака в шутку говорили, что он похож одновременно и на араба, и на его коня.

186

Ах, Сашка! – смесь еврея с Блоком… – поэт А. Межиров.

187

Живем как будто лапутяне… – На острове Лапута из «Путешествий Лемюэля Гулливера» Дж. Свифта жили ученые педанты.

188

Май жестокий с белыми ночами… – первая строка стихотворения А. Блока (1908), посвященного поэту Владимиру Пясту.

189

Кунерсдорф – деревня в Силезии, где в 1779 г. русско-австрийские войска разгромили войско Фридриха Великого.

190

Бабельсберг – район немецкого города Потсдама.

191

Но где он, голубь, с веткою маслины? / Не жди его, новорожденный Ной… – «Голубь возвратился к нему в вечернее время; и вот, свежий масличный лист во рту у него: и Ной узнал, что вода сошла с земли» (Быт. 8:11).

192

«Семен Андреич» – Косов Семен Андреевич был фронтовым другом ДС, с которым он воевал в одном пулеметном расчете. По рассказам ДС, Косов спас ему жизнь – раненого вынес из-под минометного обстрела. См. ПамЗ, с. 268–270, 280–281.

193

Синявинские высоты – возвышенность у дер. Синявино в Приладожье, где шли ожесточенные бои.

194

«Баллада о конце мира» – к работе над балладой ДС вернулся ровно через сорок лет. Ее переработанный вариант напечатан в его книге «Горсть» (М.: Советский писатель, 1989) под названием «Баллада о конце света» и с подзаголовком: «Из блокнота 41 года». Здесь публикуется первоначальный вариант.

195

Кержацкие снега… – кержаками называли старообрядцев, от реки Керженец в Нижегородской области.

196

Как узнаёт орел орлят, / Вы узнавали нас по писку… – Сельвинский Илья Львович (1899–1966) в дальнейшем сыграл большую роль в творческой биографии ДС, который в 1939–1941 гг. входил в поэтическую группу его учеников вместе с П. Коганом, М. Кульчицким, Б. Слуцким, С. Наровчатовым и М. Львовским..

197

Пускай вам снова не велят / Отдаться пламенному риску… – в 1940-е годы Сельвинский был в опале, мало печатался.

198

«Ты не торопи меня, не трогай…» – обращено к первой жене ДС О. Л. Фогельсон (как и стих. «Золотая моя, как же так? как же вдруг?..».

199

«В гости» – в первой редакции стихотворение называлось «Желание».

200

«Крылья холопа» – стихотворение навеяно легендой о «летающем мужике». См. ее версию в фильме А. Тарковского «Андрей Рублев», где роль «мужика» сыграл Николай Глазков. Сергей Никитин написал песню на эти слова.

201

Но будет славить век железный… – в поэме «Труды и дни» Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.) «железным веком» названа современная автору эпоха, время деградации человечества. ДС имеет в виду XX в.

202

По древнегреческому мифу Икар слишком высоко взлетел на крыльях, сделанных его отцом скульптором Дедалом из перьев, скрепленных воском. Солнце расплавило воск, и он рухнул на землю.

203

Огюст Пикар, или Пиккар (1884–1962) – швейцарский ученый, изобретатель стратостата и батискафа.

204

Тавда – город в Свердловской обл. на берегу одноименной реки.

205

«Шаги Командорова» (поэма). В конце 1960-х ДС сделал попытку опубликовать поэму, включив ее в первый вариант книги «Равноденствие», набор которой был рассыпан «в наказание» за подписанные им правозащитные письма. Сборник вышел в 1972 г., но без поэмы, она была опубликована уже после смерти автора.

206

С метлой да с песьей головой… – эмблема опричного войска.

207

Курбский Андрей Михайлович (1528–1583) – князь, военачальник, писатель. В 1564 бежал в Литву, откуда направил Ивану Грозному три послания.

208

«Иван и холоп» – на эти слова С. Никитин написал песню.

209

Криком Малюту не вгонишь в озноб… – Григорий Лукьянович (Малюта) Скуратов-Бельский (?–1573) – думный боярин, глава опричного террора.

210

«Смерть Ивана» – самое известное из ранних сочинений ДС. На эти слова С. Никитин написал песню «Смерть царя Ивана», которую кроме Никитиных также исполняют Е. Камбурова, Д. Козлов и др.

Content

Давид Самойлов
Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х.

Александр Давыдов. «Утаённый» Самойлов

1934–1941

Из дневниковых записей

1934

1935

1936

1937

1938

1939

1940

Стихотворения

Окраина

Плотники…

Конец Дон Жуана. Комедия, не имеющая самостоятельного значения

Пастух в Чувашии

Зима

Охота на мамонта

«Когда, туман превозмогая…»

К вечеру

Падение города (Мангазея)

Маяковский

«Опять Гефест свой круглый щит кует…»

Базар

Конь

Софья Палеолог

1941–1945

Из дневниковых записей

1941, октябрь

1942

1943

1944

Стихотворения

Пьяный корабль (Из Артюра Рембо)

Отступление

Слово о Богородице и русских солдатах

«Как пахнет Самарканд зимой…»

«Во тьме прифронтовых станций…»

‹Госпитальная поэма›

«Жмет на последней скорости…»

«Прости мне горькую досаду…»

Перед боем

Муза

Стихи о солдатской любви

«В колокола не звонят на Руси…»

Прощание

Девочка

1942

Атака («Перед атакой пили ром…»)

Катерина

Из цикла «Разговор с друзьями»

I. «Скажите, правда ли рассудок…»

II. «О, нужно ли спускаться с Марса!..»

III. Вдохновение

Из цикла «Дорога на Польшу»

I. «Мы в старый дом вошли. А стужа…»

II. Мария

III. Прибытие в Ковель

IV. Рубеж

V. Бяла-Подляска

Атака («Приказ проверить пулеметы…»)

Пастернаку

Дом на Седлецком шоссе

«Вы просите стихов. Их нет…»

Вкраина

Дом у дороги

«Разведчики пьют и гуляют…»

«Мы зябли, но не прозябали…»

Бандитка

1945 – начало 1950-х

Из дневниковых записей

1945

1946

1948

Стихотворения

«Берлин в просветах стен без стекол…»

Романс

В шесть часов вечера после войны

Божена

«Так рубят лозу на скаку…»

«На любовь дается право…»

Первая повесть. Поэма

«Я верю в нас. И это свято…»

«Зачем кичимся мы и спорим…»

Из поэмы

Из вступления

Глава первая

Из второй главы

Отрывки

Из третьей главы

Бабельсберг. 1945

Семен Андреич

Павлу Когану

Баллада о конце мира

Декабристы

Смотр полка

«Тебя узнают по моим стихам…»

Праздник

Сибирь

И<лье> Л<ьвовичу> С<ельвинскому>

«Пора бы жить нам научиться…»

«Ты не торопи меня, не трогай…»

«Извечно покорны слепому труду…»

«Ночь дымится метелью, как прорубь…»

Казаки

«А вдруг такая тьма наступит…»

В гости

«Город зимний…»

«Мир, отраженный в синеватой луже…»

«Все равно будут матери плакать…»

«Исполосованный лес. Грай…»

Крылья холопа

Слово

Марине Цветаевой

Тревога

Осень сорок первого

«Я чую рождающуюся мощь…»

«Нет, еще не прорвались плотины…»

«Из-за поворота, лоснящимся ящером…»

На Оби

«В переулке московском старинном…»

Новоселы

Тавда

«Каких людей я ни встречал…»

Люблю поезда

Элегия

«Жаль мне тех, кто умирает дома…»

Снежный лифт

Гончар

«Золотая моя, как же так? как же вдруг?..»

Офицеры его величества

Шаги Командорова. Поэма

Начало зимних дней

Апрель

Соломончик Портной. Краткое жизнеописание

Мост

Подмосковье

Стихи о царе Иване

В тумане

Томление Курбского

Иван и холоп

Смерть Ивана

Комментарии

Над книгой работали

Примечания