Анна Малышева

Пианино из Иерусалима

Глава 1

Александра снова нажала серую западавшую кнопку звонка, прислушиваясь к долгому вибрирующему звуку, замирающему в глубине дома. Отступила, оглядывая дверь.

На Знаменке, в путанице переулков, в тесноте дворов еще остались жилые двухэтажные особняки времен Гоголя. Банки, рестораны, антикварные салоны, загадочные фирмы, о которых нельзя было составить представления по надписям на золотых табличках, – все это не первый десяток лет вытесняло из домов прежних обитателей. Недвижимость здесь была баснословно дорогой. Коренных жителей района и их наследников постоянно искушали предложениями – пугающе выгодными или откровенно подозрительными. И огромные старинные коммуналки, зажатые между Знаменкой, Волхонкой и Гоголевским бульваром, постепенно вымирали, превращаясь в частные музеи, офисы, роскошные квартиры, где, казалось, никто не жил. Освеженные, вылощенные фасады, зеркальные окна, дорогие машины вдоль тротуаров – все это придавало району официальный, натянутый вид. С подоконников исчезли раскормленные коты и горшки с фиалками, стопки книг, начатое вязанье, пронзенное спицами, подносы с посудой – все приметы тихой, тесной жизни старинного района, очертаниями похожего на растянутую шаль.

И все-таки здесь еще жили. В глубине двора, который только что пересекла Александра, стоял приземистый особняк в ложноклассическом стиле, выкрашенный в скучный желтый цвет. Дом был выстроен не в два этажа, как соседние, а в полтора – цокольный этаж венчался мезонином, по фасаду которого были выведены каменные перила и балясины фальшивого балкона. Балкона как такового не было, перила и балясины вплотную примыкали к стене, между ними не протиснулся бы и голубь. Два окна мезонина глубоко уходили под двускатную крышу, как подслеповатые глаза, тронутые радужной катарактой, –   под низко надвинутый платок. Весь дом, типичный образец городской застройки первой половины девятнадцатого века, хранил замкнутый, недоверчивый вид. Парадное крыльцо было заперто, деревянная двустворчатая дверь напоминала тесно сжатые скупые губы. Стучаться в эту дверь было бесполезно, как помнила Александра, уже бывавшая здесь дважды. Обитатели дома попадали вовнутрь через приземистый флигель, прилепившийся к задам особняка. Рядом с массивной железной дверью, поставленной в девяностые годы прошлого века, было прикручено несколько звонков. Работал, правда, один, самый верхний.

Александра снова вдавила кнопку в гнездо и, отступив от двери на шаг, оглядела темные окна флигеля. С жестяных отливов медленно капала талая вода – утром выпал снег, но к полудню потеплело. Неверный декабрьский свет таял над Москвой, в жемчужных облаках едва угадывалось солнце. Рыхлый влажный воздух забивал горло. Александра закашлялась, и, словно дразня ее, в разросшихся голых кустах сирени каркнула взъерошенная ворона.

Встреча была назначена на два часа пополудни. Художница достала из кармана куртки часы с оторванным ремешком – уже не первый год она собиралась купить новый ремешок, но, проходя мимо очередной часовой мастерской, никогда не вспоминала об этом. «Два часа десять минут». Похоже, ее никто не ждал, о ней забыли. Но Илана – так звали обитательницу особняка – производила впечатление дамы чрезвычайно собранной и энергичной. Ей никак нельзя было дать ее семидесяти с лишним лет, и забывчивостью эта подтянутая, ухоженная женщина явно не страдала.

Александра достала из сумки телефон и набрала номер. Пока шло соединение, художница медленно прохаживалась вдоль заднего фасада особняка, рассматривая треугольный двор, притиснутый к зданиям, выходящим на бульвар. Двор был перерезан пополам шлагбаумом. С той стороны шлагбаума, где бродила Александра, царило старомодное запустение, некогда придававшее своеобразное очарование этим дворам. Под кустом сирени пряталась черная покосившаяся скамейка. Бурая опавшая листва с пятнами не растаявшего еще снега источала тревожный горький аромат. У стены флигеля, на штабеле мокрых досок, сидел упитанный серый кот, наблюдавший за Александрой с выражением настороженного равнодушия.

По другую сторону шлагбаума двор выглядел иначе. Он был тесно уставлен машинами, среди которых преобладали черные. Рядом с подворотней, выходившей на бульвар, в будке виднелся охранник, неподвижный, как манекен. Сощурившись, Александра различила знак на въезде – стоянка только для служебного транспорта.

«Ворона, кот, охранник, – она нажала кнопку отбоя и спрятала телефон. На вызов так никто и не ответил. – Не густо! Похоже, придется уйти ни с чем».

Ей очень мешал сверток под мышкой, его то и дело приходилось поправлять. Под несколькими слоями оберточной бумаги скрывалась картина, которую она принесла заказчице. Если бы не картина, Александра просто отправилась бы на другой конец Москвы, к коллекционеру, который давно заманивал ее в гости. Тот желал кое-что продать, кое-что обменять, и в целом намечался неплохой заказ. Но везти картину в метро Александре вовсе не улыбалось. Она в последний раз поднялась на скрипнувшее крыльцо и нажала кнопку звонка.

– Вот и верь людям, – заметила она вслух, не дождавшись ответа.

Ворона прочистила горло и хрипло согласилась с ее высказыванием. Голос многоопытной птицы был исполнен сарказма. Кот, сидевший на досках, сощурил зеленые глаза. Он демонстративно не замечал вороны, хотя та сидела в паре шагов от него. Эти двое явно были знакомы не первый день.

– Ну что ж, граждане, тогда я пойду, – вздохнула Александра.

Словно разбуженный ее голосом, кот внезапно очнулся, выгнул спину высоким горбом, содрогаясь всем телом… Яростно поточив когти о доски, спрыгнув на землю и исчез за углом. В окне, под которым он сидел, что-то промелькнуло. Через несколько секунд послышалось щелканье замка, и дверь открылась.

– Ох, это вы! – приветствовала Александру хозяйка, отступая вглубь тесных сеней. – А я вас в окно увидела! Вы звонили, да? Я была наверху, там звонка не слышно. Хорошо, что вы не ушли сразу! Бывает так неприятно, если приходит курьер, например, а я не успеваю открыть… Но Генриху нездоровится, сиделка еще не пришла, и я все время бегаю наверх…

Александра переступила порог, вдохнула сырой кисловатый воздух – во флигеле, служившем прихожей, казалось холоднее, чем на улице. Зато в большой комнате, куда она вошла следом за хозяйкой, стояло ровное уютное тепло. Старомодно пахло гвоздичным маслом и сухой лавандой. В таком особняке можно было ожидать увидеть соответствующую обстановку – доставшуюся по наследству или купленную в антикварном салоне. Но мебель здесь стояла относительно новая – пухлый абрикосовый диван, такие же кресла, дорогой книжный шкаф, большой плоский телевизор на стеклянной тумбе…

– Вы принесли картину? – Илана подошла к обеденному столу, стоявшему между двух окон, быстро убрала со скатерти чашку с блюдцем, блокнот и телефон. – Положите сюда.

Александра устроила сверток на столе и осторожно освободила картину от оберточной бумаги. Хозяйка тем временем задернула плотные лиловые портьеры на обоих окнах. Включила верхний свет – потолки в особняке были невысокие, вспыхнувшая хрустальная люстра выглядела громоздко. Пожилая дама приблизилась к столу. Она то зябко натягивала на запястья рукава тонкого джемпера, то без всякой необходимости поправляла аккуратно уложенные седые волосы, отливавшие голубизной в свете люстры. Изящные сухие пальцы без колец были в непрерывном движении. Женщина волновалась. Ее раскосые голубые глаза удивительно яркого василькового оттенка сужались и расширялись, художница слышала ее участившееся дыхание.

Александра, немного озадаченная взбудораженным состоянием хозяйки, улыбнулась:

– Теперь ваша картина выглядит отлично, могу сказать без ложной скромности!

Она сняла последний слой упаковочной бумаги, и в свете люстры парадно блеснул свежий лаковый слой на красочном покрытии. Обновленный реставрацией холст был перетянут на новый подрамник – старый, неумело сделанный, перекосился, и холст от этого местами провис, пошел пузырями. Простенькая дешевая рамка раскололась, когда Александра освобождала картину для работы. Обломки художница принесла в отдельном свертке, в сумке.

– Если вы хотите заказать багет, то я могу рекомендовать отличного мастера, у него немецкий и американский материал, и мне он делает большие скидки…

Александра проговорила это, не сводя глаз с полотна. Не получив ответа, она удивленно повернула голову. Хозяйка даже не подумала подойти ближе к столу. Напротив, она отвернулась и подошла к правому окну. Чуть отдернув портьеру, Илана смотрела во двор. Даже ее узкая спина выражала тревогу.

– Что-то случилось? – обеспокоилась Александра.

– Нет-нет, все в порядке. – Илана задернула портьеру, поправила складки. Она все время что-то разглаживала, расправляла, мимоходом дотрагиваясь до предметов, словно пытаясь убедиться в их реальном присутствии.

– Все хорошо! – Хозяйка приблизилась и взглянула, наконец, на полотно. Ноздри напряглись и на миг застыли, взгляд скользнул по картине и поднялся выше, остановившись на пустом участке стены, оклеенной бархатистыми обоями кремового тона. Казалось, Илана считает завитки на обоях.

– Все хорошо, – повторила она. На картину женщина больше не смотрела. – Могу я предложить вам кофе?

– Я… Собственно… – Александра была слегка обескуражена и не торопилась принимать приглашение на кофе. Она была удовлетворена сделанной работой и не понимала, что вызвало странную реакцию клиентки. – Я должна быть еще в одном месте, и… Вы действительно довольны?

Илана на миг прижала ладони к лицу, затем тряхнула головой и глубоко вздохнула, словно просыпаясь:

– Эта картина… Столько воспоминаний! Не торопитесь, прошу вас, уделите мне еще немного времени. Вы очень хорошо все сделали. Но мне необходимо с вами поговорить…

Хозяйка усадила ее в кресло и скрылась в коридоре. Александра, утонув в пухлых подушках, навевавших ленивую истому, обводила взглядом комнату. Она уже была здесь два раза, полгода назад, в начале июня. Илана передала ей тогда заказ на реставрацию – небольшой натюрморт, купленный, по ее словам, во Франции. Датировка – вторая половина девятнадцатого века – была приблизительной, подпись художника – неразборчивой, само полотно представляло интерес лишь как деталь интерьера, не больше. Александра была рада каждому заказу. Она забрала картину и вскоре вернула ее хозяйке – освеженную, перетянутую, отмытую… И казавшуюся еще более заурядной, словно с трещинками на лаке и желтизной полотно лишилось единственной индивидуальности. Илана осталась довольна и работой, и ценой и обещала не забывать Александру.

Свое обещание она сдержала. Две недели назад, в конце ноября, к Александре в мастерскую явился незнакомец. Фил – так лаконично представился жизнерадостный молодой человек – был внучатым племянником Иланы. Сам он родился и жил в Израиле, в Москве бывал наездами, в гостях. Двоюродная бабушка еще летом презентовала ему картину – семейную реликвию, как объяснил Фил. Картина нуждалась в косметической реставрации, полотну было около шестидесяти лет. Фил передал Александре картину, аванс за реставрацию и список телефонов, по которым Александра могла звонить, если возникнут вопросы. Молодой человек торопился в аэропорт, и у художницы осталось впечатление, что судьба семейной реликвии не очень его занимает. Фил, скорее, был рад, что переложил заботы о картине на чьи-то плечи. Один телефон в списке принадлежал ему самому – мобильный израильский номер. Два других, московских – мобильный и стационарный, – его двоюродной бабушке.

Александра позвонила Илане на другой же день. Пожилая дама подтвердила все, что рассказал Фил: она подарила двоюродному внуку полотно, много лет хранившееся в ее семье. Рама, когда-то сделанная кустарным способом, была в неважном состоянии, разваливалась, стоило к ней прикоснуться. Однажды картина попросту упала со стены, так как крюк выскочил из треснувшего багета. С тех пор ее хранили в шкафу, что не пошло холсту на пользу. Илана попросила освежить полотно, привести его в порядок – она хотела, чтобы внук привез картину в Израиль во всей красе. Обеспокоенно спросила, достаточен ли аванс? Сумма была не только достаточной – она показалась Александре даже несколько чрезмерной, учитывая то, что картина особой художественной ценности не имела. Художница выполнила работу и вновь созвонилась с Иланой.

А заказчица вовсе не стремилась увидеть результат – такое впечатление складывалось у Александры. В глубине коридора тихо позвякивала посуда, слышался шум открываемой воды. Вскоре по маленькому особняку распространился крепкий аромат свежесваренного кофе. Александра прикрыла отяжелевшие веки – оттепель навевала на нее сонную одурь. Правый ботинок промок – она с сожалением подумала о том, что придется искать другие зимние ботинки, и срочно, иначе не миновать простуды. На миг комнату заволокло плотным туманом, в ушах туго зазвенело. Александра резко вздернула голову, упавшую было на грудь. «Неужели заболеваю?»

На пороге комнаты появилась Илана, катившая перед собой маленький сервировочный столик. Александра вскочила, но хозяйка настойчивым жестом усадила ее обратно в кресло:

– Позвольте уж мне за вами поухаживать! У меня не часто бывают гости. Вам со сливками? Сколько сахару?

Сливки оказались такими жирными, что на поверхности кофе поплыли желтые кружки масла. Сделав глоток, Александра почувствовала, как сонное оцепенение отступает. Илана тоже взяла чашку, но пить не стала – устроившись в кресле напротив гостьи, она держала чашку в одной руке, блюдце в другой, словно позируя. Поза была манерной и настороженной, как у кошки, застигнутой в разгар умывания. Во взгляде Иланы также было нечто кошачье – непроницаемое, отстраненное от действительности. «Не похоже, чтобы она очень страдала без общения!» – заметила про себя Александра, вновь делая глоток. Похоже, хозяйка о ней забыла, о чем-то замечтавшись.

Резкий стук в потолок заставил Александру вздрогнуть. Ее чашка была почти пуста, иначе она облилась бы кофе. Илана спокойно взглянула на сверкающую люстру:

– Это Генрих. В такие скверные дни, когда он не может ходить, он стучит в пол палкой, чтобы я поднялась. Одному сидеть невесело, конечно. В три часа придет сиделка. Еще чашечку?

– Спасибо, но я действительно не могу задерживаться надолго. – Александра поставила чашку на столик. – Вы хотели мне что-то рассказать?

Илана откинулась на спинку кресла. Ее голубые глаза сузились, и она вновь напомнила Александре кошку, погруженную в свои грезы – не столь уж безобидные, быть может.

– Не то чтобы хотела… – протянула она. – Должна рассказать. Это разные вещи. Раз уж мы с вами взялись за дело, нужно довести его до конца, не так ли?

Александра, сделавшая вывод, что речь идет о картине, кивнула.

– Фил сказал вам, что заказ включает в себя не только реставрацию?

– Да, он упомянул, что нужно восстановить кое-какие семейные события… Если я правильно поняла.

Илана тихо засмеялась.

– Если он правильно понял, – пожилая дама с нажимом произнесла слово «он». – Нынешние молодые люди на удивление нелюбопытны. Им кажется, что они и так все на свете знают. А если не знают, в два счета найдут это в своем телефоне. И когда найдут там что-то, то считают эту чепуху последней истиной…

Она несколько раз кивнула, словно подтверждая свои слова:

– Просто невероятно, насколько им лень думать… Вот, взять Фила – он прекрасный парень, добрый, сердечный, с хорошим характером. И голова у него не пустая. Но ему бесполезно поручать это дело. Фил недавно женился. Конечно, его сейчас мало волнует семейное прошлое. Он творит семейное будущее!

Илана вновь кивнула, свет люстры скользнул по ее серебряным пышным волосам.

– А вот меня семейная история волнует. У меня нет ничего, кроме этой истории. Я – ее часть. И вполне еще живая часть! Фил считает меня древней старухой с причудами. Но не так уж я стара, чтобы впасть в детство.

Сверху опять донесся стук – резкий, нетерпеливый. Илана досадливо махнула рукой, взглянула на часы – маленькие, золотые, похожие на шмеля, присевшего на запястье:

– Он всегда нервничает, когда должна прийти Маша. Девушка учится, иногда может запоздать. Она не очень пунктуальна, но мы за нее держимся. Генрих ей доверяет, неизвестно, по какой причине.

Снова тихий смех. Оборвав его, Илана внезапно сделалась очень серьезной и добавила:

– Но давайте к делу. Признаюсь, я рассчитывала на помощь Фила и разыскала его в Израиле именно поэтому. Написала ему, пригласила в гости, он приехал… И сразу же стало ясно, как мало все это его интересует. Я подарила ему картину, вот эту самую, – кивок в сторону стола. – Ее ценность невелика, конечно. Автор – любитель. Но это семейная реликвия, очень важная. Мне с трудом удалось ему это втолковать. Семейной историей он и вообще отказался заниматься. Я дала ему все необходимые сведения, рассказала, с кем он должен встретиться в Израиле… Но последовали отговорки – нет времени, семья, работа… Ему все это чуждо. Милый молодой человек, но…

Илана вздохнула:

– Он годится разве что в качестве курьера. Я решила найти другого человека для своего плана. И вспомнила о вас. Вы мне еще летом понравились, скажу откровенно. В вас есть что-то… Живое.

В потолок снова застучали. Женщина досадливо поерзала в кресле и вновь взглянула на часы:

– К сожалению, я не сохранила ваш телефон, но вспомнила адрес. Я послала Фила отнести вам картину на реставрацию и пригласить для последующего разговора. Начать… Непросто.

Илана поднялась с кресла, подошла к окну, слегка отодвинула портьеру, вглядываясь во двор.

– Маша идет, – сказала она. – Подождите минутку, я ее впущу.

Оставшись в комнате одна, Александра тоже встала и подошла к окну. Она успела увидеть молодую девушку, быстрым шагом пересекающую двор. Та шла со стороны Волхонки, на ходу расстегивая молнию короткой куртки. В ее пушистых светлых волосах играло солнце. Оттепель победила – облака разошлись, снег почти растаял, с карнизов бежала резвая талая вода. Девушка скрылась за углом особняка. Спустя несколько секунд в сенях раздались приглушенные голоса.

Александра к ним не прислушивалась. Отдернув портьеру до конца, она вновь придирчиво оглядела картину, знакомую ей, как все полотна, над которыми она работала, до последних мелочей.

Картина была небольшого размера – сорок на пятьдесят сантиметров. Александра называла этот размер «чемоданным» – картины такого формата легко влезали в чемодан, и потому любители живописи часто привозили их из-за границы в качестве добычи с блошиных рынков, из антикварных салонов. С датировкой вопросов не возникло – когда художница, получив картину от Фила, позвонила Илане, чтобы задать несколько вопросов относительно реставрации, та сразу сказала ей, что полотно написано в шестьдесят третьем году. «В одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем!» – шутливо уточнила тогда Илана. Имени автора она не назвала. Да и нужды не было – картину написал любитель, не бесталанный, но не обремененный академическим образованием. Неизвестный художник рабски следовал природе, мучительно робко копируя действительность. Полотно изобиловало мелкими деталями, как произведения малых голландцев, которые можно изучать часами, вооружившись лупой и совершая все новые открытия.

«Автор наверняка пользовался лупой, выписывая детали, – Александра оглядывала картину. – Хотя можно допустить, что у художника было исключительно острое зрение… Но все же нет. Это была бы очень редкая аномалия. Мне вот пришлось работать с лупой, как и ему, много лет назад…»

Картина была ориентирована вертикально. Художник изобразил комнату, небольшую, изрядно загроможденную мебелью. Мебель была старая, массивная, судя по топорному виду – кустарного производства. Белые стены, серый плиточный пол. В неуклюжем книжном шкафу с прогнувшимися полками – ряды книг, на стенах – несколько старых фотографий, небольшое зеркало. Вопрос перспективы был решен так же, как его решали во времена Возрождения – в задней стене располагалось окно, в котором виднелась часть улицы, – это и придавало картине условную глубину. Оконный проем, углы комнаты, элементы мебели – все было тщательно вычерчено и выверено, явно с помощью линейки и транспортира. Александра обратила внимание при реставрации, что многие линии в картине были проведены явно в ущерб достоверности. Действительность редко бывает настолько симметричной. В центре комнаты находился круглый стол. Расположенные на нем предметы – кувшин с водой, раскрытый журнал, чайная ложка, камертон – были направлены в сторону оконного проема совершенно одинаковым образом, словно их нарисовали вдоль косых параллельных линий, проведенных с помощью рейсшины. Художник всеми силами пытался добиться эффекта глубины пространства.

Самых больших трудов ему стоило, безусловно, пианино. Инструмент, задвинутый в угол комнаты, был изображен с огромной тщательностью. Сняв при реставрации пожелтевший слой лака, уничтожив грибок и промыв красочный слой, Александра различила множество мельчайших деталей: глубокие щербины на полированном дереве, название фирмы, выведенное бронзовой краской над открытой крышкой – «Steinway & Sons», нотные знаки на страницах альбома, установленного на пюпитре.

На круглом табурете перед пианино сидела молодая девушка. Она, безусловно, и являлась центром картины, хотя портретом это назвать было невозможно – девушка отвернулась от зрителя к окну, словно что-то вдруг привлекло ее внимание на улице. Художник изобразил ее затылок с вьющимися пшеничными волосами и часть скулы, напряженно изогнутую тонкую шею. Руки девушки лежали на клавишах. Легкое летнее платье с короткими рукавами, белое в синий цветочек, босые ноги – правая ступня слегка нажимала педаль, левая касалась плиточного пола лишь кончиками пальцев – создавалось впечатление, что девушка собирается встать. Ее поза, одновременно статичная и динамичная, была схвачена очень живо. «Такое ощущение, что автор вдруг забыл о своих линейках и транспортирах. Можно предположить, что фигуру рисовал другой человек. Как на знаменитой картине Левитана «Осенний день. Сокольники» – фигуру женщины в трауре написал его друг по училищу, Николай Чехов, брат писателя… И вообще, девушка здесь решена, скорее, в импрессионистическом ключе – художник вдруг начал «видеть» свет и цвет, мазок стал дерзким. Интересно бы узнать, права я или нет…»

Наверху слышались шаги и голоса. Скрипела передвигаемая мебель. Раздался молодой смех, показавшийся в теплой духоте старого дома совершенно неуместным. Через несколько секунд завизжали рассохшиеся ступени лестницы, и в комнату вернулась хозяйка.

– Итак, – едва переступив порог, Илана заговорила напористо, словно приняв, наконец, сложное решение. – Вкратце дело сводится вот к чему: мы хотим вам поручить доставить эту картину в Израиль, передать лицу, которое мы укажем, и взамен привезти в Москву пианино.

Она указала в сторону лежавшей на столе картины и уточнила:

– Вот это пианино.

Александра отрицательно покачала головой:

– Извините, но я не соглашусь. Объясню – через неделю очень важный для меня аукцион, я давно к нему готовилась, и заказчик уже частично оплатил мое участие.

Илана вздернула плечи:

– Через неделю? За неделю вы прекрасно все успеете. Даже быстрее справитесь. Виза в Израиль не нужна. Загранпаспорт у вас в порядке? Ну и все, берете билет и летите, хоть сегодня же вечером.

– Но…

– Что вас смущает? – продолжала Илана, прохаживаясь по комнате, от стены к стене, резко поворачиваясь на ходу. Она явно была взбудоражена. – Мы заплатим вперед, и заплатим очень хорошо. Естественно, дорога и все расходы за наш счет. Вы что, боитесь перевозить картину?

– Нет, конечно. – Александра покачала головой. – Мне часто случается перевозить через границу предметы искусства, это не проблема. Правда, нужно оформить разрешение, но у меня свои каналы. К тому же эта картина…

Она запнулась. Илана понимающе подняла аккуратно подведенные тонкие брови и закончила фразу за нее:

– Не представляет художественной ценности, так?

– Не является национальным достоянием, – нерешительно улыбнулась Александра. – О ценности можно спорить.

– Вы должны повторить это Генриху, – после краткой паузы проговорила Илана. Ее взгляд смягчился. – Ему будет приятно услышать такие слова. Он – автор картины.

Александра издала короткое восклицание и кивнула:

– В таком случае перевозка еще больше упрощается. Автор даст разрешение на вывоз.

– Нет, не даст, – отрезала Илана. – Генрих считает мою идею с отправкой картины авантюрой и участвовать ни в чем не будет.

– Но… – Александра окончательно растерялась. – Значит, автор возражает?

– Автор может возражать, сколько ему угодно. – Илана подошла к столу и мельком оглядела полотно. – Картина моя. Точнее, уже не моя, я передарила ее Филу. Полотно обязательно должно попасть в Израиль, а Фил придумывает разные предлоги, чтобы не брать его с собой. В искусстве он не разбирается, боится, что будут проблемы. Рассказывает что-то про таможню в Тель-Авиве… Словом…

Она энергично растерла сухие ладони:

– Мы заплатим, а вы сделаете! Это займет пару дней. Пианино тоже не имеет никакой ценности, если вас это беспокоит. Вы просто отправите его в Москву.

Александра собиралась снова ответить отрицательно – исчезнуть из города накануне важного аукциона ей совсем не улыбалось. Но она осеклась, не начав фразы – Илана открыла дверцу книжного шкафа. Достала синий пластиковый конверт, застегнутый на кнопку, протянула его художнице:

– Здесь все документы, которые понадобятся. Я приблизительно узнала стоимость транспортировки пианино. Есть фирма, которая перевезет его от двери до двери за три тысячи долларов. Отправлять из Хайфы, морским путем. Отель, билеты, прочие возможные расходы… И ваш гонорар, само собой. Из расчета тысяча долларов в сутки. Все здесь.

– Тысяча долларов в сутки? – медленно повторила Александра.

– Мне показалось, что я где-то слышала такую цифру. – Илана с беспокойством следила за изменившимся лицом гостьи. – Я предложила слишком мало?

– Слишком много, – вырвалось у Александры. Она тряхнула головой, взъерошила волосы, нервно рассмеялась. – Мне просто совестно брать у вас такие деньги за… В общем-то простое поручение. Да еще попасть из зимы в лето, посмотреть на море…

– Я уверена, что вы останетесь очень довольны, – кивнула Илана. – Значит, согласны?

– Вы предлагаете очень внушительную сумму. Тысяча долларов в сутки для простого агента по доставке… Помимо дорожных расходов… – Александра глубоко вздохнула, борясь с волнением. – Вероятно, эта цифра из какого-то старого кино. Вроде «Мальтийского сокола». В реальности платят меньше.

– Кто знает… – загадочно протянула Илана. – Может быть, вы и окажетесь в кино вроде «Мальтийского сокола»? Там очень красиво… В том маленьком мошаве[1], куда вы отправитесь. В Вифлееме.

– В Вифлееме? Я должна забрать пианино в Вифлееме?

Илана подошла к окну и настежь распахнула штору. Жемчужное сияние оттепельного предвечернего часа наполнило комнату, зажглось серебром в седых волосах женщины.

– Я говорю о другом Вифлееме, не о том, который знают все, – с грустью произнесла она. – В Израиле есть еще один Вифлеем, на севере страны, рядом с Назаретом. Вифлеем Галилейский. Там я и родилась… Так вы беретесь?

– Конечно, – ответила Александра. – Конечно!

В жестяной отлив за окном безостановочно била капель. Сверкающие капли разлетались солнечными брызгами. Декабрь притворился весной, по двору бежали ручьи.

– Тогда я сварю еще кофе, – кивнула Илана. – Мне нужно будет вас проинструктировать. Вы больше никуда не торопитесь?

– Уже нет, – улыбнулась художница. – Я полностью в вашем распоряжении.

* * *

Самолет улетал в начале первого ночи. После разговора с Иланой у Александры оставалось всего несколько часов, чтобы привести дела в порядок. Билет в Тель-Авив и отель в Хайфе она заказала еще находясь у Иланы, между двумя чашками кофе, в мобильном приложении. Рейс посоветовала хозяйка особняка:

– Вот этот, ночной – самый лучший! Ближе к шести утра будете в Бен-Гурионе. Оттуда в Хайфу можно приехать на поезде без пересадок. Быстро и дешево. Ну а там уж возьмете такси.

Илана помогла определиться и с выбором отеля – удобного и не слишком дорогого, по отзывам посетителей. Она заботилась о каждой мелочи, словно отправлялась в путешествие сама.

– Вы часто бываете в Израиле? – спросила Александра, проверяя свою электронную почту, на которую прислали бронь отеля.

Ответа не последовало. Художница подняла глаза и увидела застывшее лицо Иланы, непроницаемый взгляд из-под полуопущенных тонких век, прорезанных тонкими морщинами. На миг Александре показалось, что собеседнице стало плохо.

– Простите? – беспокойно спросила она. – Все в порядке?

Веки пришли в движение, взгляд смягчился. Илана глубоко вздохнула:

– Я не бывала в Израиле уже пятьдесят семь лет. В этом году будет ровно пятьдесят семь. Ну, вы все записали, все поняли. Если будут вопросы, вы всегда можете мне позвонить.

– Мне бы все-таки не помешало иметь при себе письменное согласие автора картины, – сказала Александра, поднимаясь с кресла. – Здесь, в Шереметьево, вопросов не возникнет, но это может сыграть роль в Израиле.

Илана взглянула на потолок.

– Я не хочу просить Генриха. У него отвратительный характер, и с годами лучше не стало. Мы только потеряем время. Напишу вам согласие на вывоз как владелица картины.

Александра продиктовала ей текст в свободной форме, Илана быстро покрыла половину листа округлым детским почерком, размашисто подписалась. Покидая особняк, Александра была уже совершенно поглощена мыслями о предстоящем полете. Еще утром у нее были совсем другие планы, а точнее – почти никаких планов. Хроническая беготня в поисках заказов, затянувшийся финансовый кризис, вечное опасение, что нечем будет заплатить за съемную квартиру…

* * *

– Как тебе повезло!

Марина Алешина, ее подруга, к которой она заглянула перед отъездом, чтобы отдать небольшой долг, с удовольствием приняла деньги и выслушала краткое изложение истории. Подробностей Александра избегала, как всегда, оберегая тайну клиента.

– До чего кстати подвернулось это дело. – Марина открыла стеклянную дверь шкафа с химической посудой и положила на полку деньги. – Сейчас у всех застой. И у меня ничего – ни продаж, ни экспертиз… Просто кошмар. Я такого не припомню!

Марина Алешина была крупнейшим экспертом по старинным пластикам, давно снятым с производства. Талантливый химик и бесстрастный коллекционер, умеющий чувствовать нестабильный рынок, она и во времена кризиса зарабатывала отлично. Ее специализация была редкой, ее экспертизы ценились во всем мире.

– В последнее время деньги только у китайцев, а я с ними не люблю связываться. – Марина смотрела на свое отражение в стеклянной дверце. Затем подошла к окну, опустила жалюзи, зажгла лампу на большом рабочем столе, поправила чехол на микроскопе, открыла ноутбук. – Несколько раз со мной забыли расплатиться до конца, а найти человека в Китае невозможно… Да, вот что!

Она резко повернулась к гостье:

– Пришла в голову одна мысль! В Хайфе у меня есть старый знакомый, он уехал лет десять назад. Мы пересекались на аукционах, и он за мной немного ухаживал…

Марина рассмеялась мягким щекочущим смехом, поправила блестящие черные волосы, уложенные в высокую прическу. Она умело копировала стиль шестидесятых годов прошлого века, и это очень шло к ее здоровой, полнокровной красоте. Александре она напоминала портрет молодой Екатерины Первой – пышная брюнетка с гордой осанкой и лукавым, дерзким взглядом.

– Павел… – Марина щелкала клавишами. – Он писал мне после отъезда несколько раз, просил скидывать заказы в Израиле, если попадутся. Но ничего никогда не попадалось. Да, вот его последнее письмо – Павел Щедринский. Тут и телефон есть. Давай я вас свяжу? Вдруг пригодится… Сейчас напишу ему.

– Давай. – Александра посмотрела на циферблат часов с оторванным ремешком. – Не очень понимаю, как он мне может пригодиться, но все же… Я в Израиле никого и ничего не знаю.

Марина протянула ей распечатанное письмо:

– Вот тут наверху его электронный адрес и телефон. Ты будешь на связи, надеюсь? Передай ему от меня привет и будь осторожна – он дамский угодник!

– О… – протянула Александра, пряча сложенный листок в огромную брезентовую сумку, испачканную красками. – Ты же знаешь – мною интересуются только сумасшедшие. Я их почему-то привлекаю. Ладно, пора в Шереметьево. Надеюсь, через несколько дней вернусь. Иначе пропущу аукцион в «Империи» и аванс придется вернуть.

– Это прекрасно, когда приходится выбирать между хорошим и более лучшим. – Марина крепко обняла подругу на прощанье и, отстранившись, оглядела ее. – Немного солнца тебе не помешает! Ты очень бледная!

* * *

И только в Шереметьево, сидя в кафе с чашкой капучино, ожидая начала посадки в самолет, Александра перевела дух и осознала, что на рассвете окажется в Израиле, очень далеко от московских дел и проблем. В последнее время ей редко приходилось ездить – международная торговля предметами искусства переживала кризис, заказчики редко посылали ее за границу. И как всегда в последние минуты перед вылетом, она испытала блаженное чувство свободы – обманчивой, короткой, драгоценной. Кофе остыл, Александра сидела за столиком, откинувшись на спинку диванчика, обводя взглядом полупустой вечерний терминал. На ее губах застыла улыбка. «Что ж, у меня есть причины улыбаться! – Она размешала ложкой остывшую сливочную пену и сделала глоток. – Илана меня прямо спасла! Сейчас и заказов-то нет, и продаж никаких, а ведь зима! Время предпраздничное, обычно рынок всегда оживает…»

Перед вылетом Александра успела наведаться домой – она уже привыкла называть домом съемную квартиру, где жила с начала этого лета. Художница собрала дорожную сумку и зашла к квартирной хозяйке, которая жила в соседнем подъезде. Юлия Петровна была приятно удивлена, получив квартирную плату за два месяца вперед.

– Я решила заплатить сразу за два, чтобы деньги не разошлись, – откровенно сказала Александра и тут же выругала себя за эту неуместную прямоту. Глаза квартирной хозяйки, щедро обведенные фиолетовыми тенями, внимательно сузились.

– Очень разумно, дорогая, очень разумно! – проворковала Юлия Петровна, опуская деньги в карман стеганого атласного халата, выдержанного в фиолетово-сиреневых тонах, как и ее макияж и даже цвет волос. Вдова художника, сдававшая Александре мастерскую покойного мужа, оставалась верна как его памяти, так и этой цветовой гамме. Она носила только эти цвета и говорила только о муже. «Собственно, это даже не недостатки, – делилась Александра с Мариной Алешиной. – Но больше десяти минут подряд я с ней общаться не могу. Устаю!»

– Мне ли не знать, как художники обращаются с деньгами, – Юлия Петровна подошла к столу и вырвала из тетрадки лист. – Сейчас напишу вам расписку. Мой Лёня получал за картину пять тысяч долларов… И через несколько дней этих денег не было. У художника всегда слишком много нищих друзей! Тут надо иметь железное сердце, чтобы деньги уцелели. А он был добрый, никому не отказывал.

И, молниеносно написав расписку, закончила, протягивая лист бумаги Александре:

– Ну и конечно, он выпивал.

– Я не выпиваю, к счастью, – улыбнулась Александра, пряча расписку в карман сумки. – Но деньги улетают все равно. Меня не будет два-три дня. Я еще не брала обратный билет.

– Какая вы счастливица! – Юлия Петровна зачем-то достала из кармана деньги и посмотрела на них, словно желая убедиться в их реальности. – Израиль в декабре… Ведь это мечта! Наверное, там еще купаются в море?

– Насчет моря не знаю, – улыбнулась Александра. – Но пальмы я точно увижу.

Хозяйка ответила ей улыбкой, несколько кислой, как перестоявшееся в кладовой варенье.

Александре пришло в голову, что та ей завидует. Да и все те немногие знакомые, которых она успела известить о своей командировке в Израиль, в один голос говорили, что ей сказочно повезло.

– Я тебя ненавижу, – шутливо сказал ей по телефону Денис Гурин, коллекционер, интересы которого она собиралась представлять через неделю на торгах в аукционном доме «Империя». Александра позвонила ему сразу, как прошла паспортный контроль. – Ты бросаешь меня накануне аукциона, улетаешь из этой слякоти в лето, нюхать розы, и тебе еще за это платят. Я бы предпочел, чтобы ты сидела в Москве – простуженная, нищая, никому не нужная. По крайней мере, ты всегда под рукой.

– Так оно и будет, Денис, – засмеялась в ответ Александра, привыкшая к его своеобразной манере шутить. – Ты же знаешь, если мне и везет, то это длится недолго. Дня через три я вернусь в Москву.

– Подвернулось что-то интересное?

– Не очень, – честно ответила Александра, заглядывая в свой билет и проверяя номер выхода на посадку. – Кое-что отвезти туда, кое-что привезти оттуда. На этот раз я просто курьер. Ты сам понимаешь, времена нынче такие, что поневоле хватаешься за все.

Гурин, сменив тон с шутовского на сочувственный, поддержал старую приятельницу:

– Мне ли не знать? Я в этом году хотел банкротиться, в последний момент передумал. Но это уже не бизнес, а любительство. Надо переходить на торговлю онлайн, а у меня к этому душа не лежит. Скоро от нашей старой гвардии и следа не останется. Рынок завоюют сетевые хунвейбины. Ладно, что-то я разнылся на ночь глядя. Не пропадай, звони! Я на тебя рассчитываю!

Под потолком терминала замурлыкал голос, объявляющий начало посадки. Александра, успевшая задремать с открытыми глазами, встрепенулась, повернула голову и увидела на табло номер своего рейса. Она встала с диванчика, сладко потянулась. «В самолете я отлично высплюсь, лететь четыре часа…» В Израиле Александра не бывала никогда, знакомых у нее там не было, и она лишь приблизительно представляла себе, какие действия следует предпринимать и в какую сторону двигаться. Но подобные ситуации были ей не в диковинку. Ей очень нравилось оказываться в незнакомых обстоятельствах, в новом месте. В такие моменты она испытывала азарт охотника, впервые входящего в незнакомый лес.

Александра подкатила свой исцарапанный чемодан к хвосту очереди, мгновенно скопившейся у выхода, где шла посадка на Тель-Авив. Время близилось к полуночи, и когда у нее в кармане куртки зазвонил телефон, она решила, что это кто-то из близких знакомых, узнавших о ее отъезде. Обычно так поздно ей не звонили. Но номер оказался незнакомый.

– Это Александра? – осведомился сипловатый, низкий мужской голос.

– Да, это я. С кем я говорю?

– Мы, к сожалению, не знакомы, но вы сегодня были у нас дома. У Иланы. Меня зовут Генрих.

– Очень приятно, – ответила Александра.

– Мне также, – отрывисто сказал мужчина. – Илана рассказала мне, с каким поручением отправила вас в Израиль. Я категорически против! Вы слышите? Категорически против!

Художницу обдало жаром, вдоль позвоночника пробежали булавочные уколы. Содрогнувшись, она как можно спокойнее произнесла:

– Но Илана сказала мне, что картина – это ее собственность.

– Это так. Я имел глупость подарить ей эту картину. Но вы ни в коем случае не должны отвозить ее тому человеку, к которому она вас направила! И это проклятое пианино вы тоже не должны привозить в Москву!

– Я… не знаю, что вам ответить, честно, – растерянно проговорила Александра. – Мне уплатили аванс…

– Оставьте себе аванс, вы потратили время, оно должно быть оплачено, – оборвал ее собеседник. – Вы еще в Москве, как я понимаю?

– Я сажусь в самолет.

– Возвращайтесь в город! – резко приказал Генрих. – Картину пришлите на наш адрес курьером. Больше не контактируйте с Иланой. Ваш договор можете считать расторгнутым.

– Извините, я…

– Вы меня слышали? – Генрих повысил голос. – Оставьте себе деньги и не делайте ничего. Неужели я многого прошу?

– Извините. – Александра перехватила телефон внезапно заледеневшими пальцами. – Но вы не мой клиент. Вы не можете отменить этот договор. Пусть мне позвонит сама Илана. Пусть она сама откажется от моих услуг.

– Илана спит, – после долгой паузы произнес мужчина. – И она не откажется. Послушайте! Вы можете просто принять мои слова на веру? То, что она затеяла, не просто глупо, это чревато большими неприятностями для нас. Это не сумасбродство, а куда хуже. К сожалению, она не дала мне вашего номера, я добрался до ее телефона, только когда она уснула. Я прошу вас…

Очередь, вначале двигавшаяся очень медленно, внезапно ускорилась. К стойке возле выхода на посадку подошла еще одна регистраторша. Александра покатила чемодан одной рукой, другой прижала к уху телефон:

– Я уже ничего не могу изменить, я сажусь в самолет и отключаю телефон. Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.

– Да послушайте вы! – неожиданно громко рявкнул в трубку собеседник.

Прикусив нижнюю губу, Александра неожиданно для себя самой нажала кнопку на ребре телефона и держала ее, пока экран не погас. Обычно она проделывала эту операцию уже сидя в салоне самолета. Через минуту она протянула паспорт и посадочный талон регистраторше и покатила чемодан по «рукаву», ведущему в самолет. Здесь было холодно, в щели свистел декабрьский ветер. Ребристый «рукав» примыкал к борту самолета неплотно, и Александра увидела в щели чернильное московское небо с заревой багровой каймой – в ночи светился огромный, никогда не спящий город. Порыв ледяного ветра, пахнувшего резиной и гарью, сладко обжег ей горло.

– Добрый вечер, – сказала она, протягивая бортпроводнице в алом костюме паспорт и посадочный талон.

– Добрый вечер, – ответила та. – Добро пожаловать на борт лайнера «Барклай де Толли»!

В салоне было тепло, звуки шагов и шум катящихся чемоданов приглушались синими дорожками в проходах. Пахло шампунем для ковров. Почти все пассажиры уже расселись, треть мест пустовала. Александра с удовольствием обнаружила, что летит без соседей, и заняла место у окна. В последние минуты перед вылетом возникла суматоха – в салоне обнаружилась синица, залетевшая с улицы. Птица порхала по салону, присаживаясь на откинутые дверцы багажных отсеков, на спинки сидений. Стюардессы пытались ее поймать и очень просили пассажиров не помогать им – желающих нашлось немало. Наконец, одна из проводниц догадалась набросить на птицу синий флисовый плед. Синицу, завернутую в плед, вынесли из самолета и выпустили. Эту сцену Александра наблюдала уже в легкой полудреме – она очень устала за этот день, показавшийся ей бесконечным.

– Не получилось у синички слетать в Израиль, – произнес сзади мужской голос.

– А знаешь, – ответила ему женщина, – птица, залетевшая в дом, – к смерти.

– Так это если в дом, – возразил ее спутник.

Тягуче, низко завыли турбины. Пассажиры на заднем ряду говорили еще о чем-то, но Александра больше не прислушивалась. Она бросила взгляд в иллюминатор, на оранжевый, залитый светом бетон взлетной полосы, на длинные цепи огней, за которыми караулила аэропорт безлунная ночь. И закрыла глаза. Когда мощная тяга взлетающего лайнера прижала ее к спинке сиденья, Александра уже спала.

Глава 2

За стеклянными стенами зала ожидания начинало светать. У выхода в зал стояли встречающие – по случаю раннего времени их было немного. Александра отлично выспалась в самолете – так как соседей не было, она подняла подлокотники и улеглась на три смежных сиденья, поджав ноги, сунув под голову подушку и укрывшись пледом. Проснулась она, когда самолет пошел на посадку и ее попросили занять свое место. Во тьме за иллюминатором ничего не было видно – лишь несколько раз мелькнули далекие огни, но на земле или на море, было не различить. В аэропорту Александра умылась в туалете, напилась воды из фонтанчика. Паспортный контроль она прошла без помех, и таможенники на выходе не заинтересовались ее чемоданом, где лежала картина. Все шло на редкость гладко.

Илана дала ей подробные инструкции, как проще и быстрее всего добраться до пункта назначения. «Выйдете из зала прилета, свернете налево и на лифте спуститесь на платформу, откуда идет поезд. Сядете на поезд на Наарию. Сойдете в Хайфе. «Хайфа – Мерказ – Центр». Оттуда возьмете такси. Иначе вы до Вифлеема Галилейского не доберетесь. Он на отшибе от больших шоссе. О его существовании знают далеко не все. Это другой Вифлеем, не тот, куда едут со всего мира».

Сориентировавшись в табличках и отмахнувшись от таксистов, предлагавших свои услуги по-русски, Александра двинулась к выходу, отмеченному табличкой с поездом. Внезапно ей преградил путь высокий мужчина. Она обогнула его, приняв за очередного таксиста, но он окликнул ее:

– Вы Александра? Корзухина? Из Москвы?

– Д-да… – с запинкой ответила художница, с ног до головы оглядывая незнакомца. У нее мелькнула мысль, что Илана послала кого-то встретить ее, но мужчина тут же представился:

– Я Павел Щедринский, знакомый Марины Алешиной. Она мне написала вчера вечером, что вы приезжаете и что никого не знаете в Израиле. Попросила помочь. Я попросил вашу фотографию, чтобы встретить в аэропорту, и Марина прислала.

Он говорил торопливо, неуверенно улыбаясь, словно опасаясь, что ему не поверят. Александра кивнула:

– Да, Марина говорила о вас. Но я не ожидала, что вы приедете меня встречать… Так неожиданно! Очень любезно с вашей стороны.

– Так пойдемте, у меня машина на стоянке. – Павел потянулся к ее чемодану и перехватил ручку. – Сейчас еще нет пробок, надо поторопиться.

Оказавшись на свежем воздухе, Александра едва успела отметить взглядом светлеющее небо, жесткую листву, в которой прятались цветы, вереницу такси, стоящих у входа, людей, курящих, смеющихся, катящих чемоданы в сторону железнодорожной платформы… Они спустились на стоянку, Павел сунул карточку в автомат, вытащил талон и провел Александру к своей машине. Она уселась на заднее сиденье потрепанного белого «фольксвагена». Павел устроил ее чемодан в багажнике и уселся за руль.

– Если бы вы знали, как я рад видеть кого-то из Москвы! – с воодушевлением сказал он, выезжая со стоянки. – Холодно там сейчас?

– Не очень, – улыбнулась Александра. – Оттепель. Снег выпадает и тут же тает.

– Здесь тоже бывает снег, – после паузы отозвался Павел. – В Иерусалиме, например. Но в Хайфе – нет, не помню. У нас все больше наводнения зимой, во время ливней. Я здесь десятый год уже.

И без перерыва осведомился:

– Вы с Мариной коллеги? Вы тоже эксперт по редким пластикам?

– Нет, я просто посредник, продаю, что подвернется, – отозвалась Александра, жадно ловившая взглядом ряды пальм за окном, рекламные щиты, огни заправок. За бетонными бордюрами вскипали незнакомыми цветами пышные кусты. На обочинах мелькали растения, которые Александра привыкла встречать в цветочных горшках и кадках в квартирах у московских друзей: фат-сия, драцена, цветущий алый гибискус… Рассвет наступил мгновенно. Теперь было совсем светло. На западе, над морем, громоздились неподвижные кучевые облака цвета кипящего молока.

Павел, не оборачиваясь, уточнил:

– Живопись, антиквариат?

– Да, как правило, – ответила она. – Все, что можно продать. Бывает и фарфор, и бронза, и мебель… Я за все берусь.

Машина остановилась на перекрестке. Пока сигнал светофора менялся с красного на желтый, Александра с умилением рассматривала дерево, сплошь усыпанное мандаринами, видневшееся за бетонным забором. Зажегся зеленый. Мандариновое дерево исчезло за поворотом.

– А я раньше работал с пластиками, с декоративно-прикладным искусством, специализировался на арт-деко и на модерне. Думал, что так оно будет всегда. Теперь занимаюсь чем попало, – после паузы продолжал Павел. – Здесь нет настоящего рынка антиквариата, как в Европе и Америке. И как в России. Торгуют в основном китайскими подделками для туристов, якобы ближневосточного происхождения. Всякие там кувшины, кальяны, инкрустация, прочий мусор. Еще есть арабская тема – всякая дрянь типа кинжалов, сбруи… Тоже штамповки для туристов. Арабы сами скупают весь стоящий антиквариат. К ним на рынок не впишешься. Знаю я одного бедуина, под Хайфой, так он может легко такой музей открыть, что закачаешься! Но старик не хочет. Даже фотографировать свои сокровища не разрешает. Вы давно Марину знаете?

Александра, жадно созерцавшая новый мир за окном, встрепенулась:

– Пару лет. Мы познакомились на одном аукционе, я там представляла владельца. И сперва мы дико враждовали! Марина практически сорвала эти торги. Но потом она мне очень помогала, и мы подружились. На сегодняшний день можно сказать, у меня ближе подруги и нет.

– У Марины непростой характер, – заметил Павел. – Она все еще одна?

Художница помедлила, прежде чем ответить. Она очень не любила обсуждать кого-то за спиной, особенно если речь шла о личной жизни. Ей вспомнились слова Марины о том, что Павел за ней ухаживал. Его интерес был понятен. «Да и скрывать тут нечего!»

– Одна, – просто ответила Александра.

– Она говорила вам, что мы собирались пожениться? – голос прозвучал сдавленно, с наигранной беззаботностью. – Сто лет назад.

– Нет, этого Марина не говорила. – Александра сощурилась – в глаза ей ударили солнечные лучи, пробившиеся между бетонных уродливых коробок. Машина ехала по промзоне, вокруг громоздились склады, застывшие подъемные краны, контейнеры, тут и там виднелись разрушенные дома с обвалившимися балконами. Некоторые здания были обитаемы – на перилах балконов сушилось белье.

– Собирались… – повторил он. Александра видела его внимательный взгляд в зеркале заднего обзора. Глаза у него были голубые, усталые, веки покраснели. – К счастью, так и не поженились. Такие люди, как мы с ней, не должны жить вместе. Короткий роман – да. А семья – нет.

Александра промолчала, удивляясь такой откровенности незнакомого человека. Кроме того, Марина совершенно иначе упоминала об их с Павлом отношениях. «Старый знакомый, она сказала. Старый знакомый, немного за ней ухаживал. Но роман? Планы на свадьбу?»

– Я женился вскоре после нашего с Мариной разрыва, – продолжал Павел. – Собственно, из-за Дианы мы и расстались. Потом мы с женой уехали в Израиль. А сейчас мы разводимся. Это такой тягомотный процесс, вы себе не представляете!

Александра продолжала хранить молчание – она просто не знала, что отвечать. Да Павлу, судя по всему, и не требовались ответы – он говорил много и охотно, как человек, долгое время страдавший от отсутствия слушателей.

– Раздел имущества… Расходы на адвоката… Все, все оплачиваю я! Диана с виду – сущий ангел, но у нее оказались очень острые зубы! Так оно часто бывает. Ей удалось доказать факт моей неверности – она установила в нашей квартире камеры наблюдения, когда я был в отъезде, и естественно, мне об этом не сказала. И теперь я должен ей кучу денег. Это счастье еще, что мы поженились не в Израиле, а в России, иначе она бы с меня с живого шкуру содрала! Здесь развод – это…

Павел сделал такое движение, словно выкручивал из потолка машины невидимую лампочку.

– Пришлось съехать на съемную квартиру, в трущобах… Я официальный банкрот. И самое глупое, что Диана продолжает меня преследовать. Казалось бы – уничтожила человека, так оставь его в покое! Но нет. Она заявляется ко мне без звонка, следит, проверяет, подружилась с квартирной хозяйкой за моей спиной… Боится, как бы я от нее лишний шекель не скрыл. Поэтому я вас к себе и не приглашаю. Во-первых, мне просто негде вас устроить, во-вторых, если Диана заявится, это будет… Неприятно, мягко скажем.

Александра протестующе подняла руки:

– Нет-нет, я прекрасно устроюсь в отеле! У меня есть бронь.

– В каком отеле? В Хайфе?

– Да, сейчас скажу. – Она порылась в сумке, достала распечатку с бронью, зачитала название и адрес. – Бронь на три дня.

– Отлично, это отель у самого моря, – кивнул Павел. – Неплохой. В декабре там должно быть народу немного. У вас дела в Хайфе?

– Мне потом понадобится грузовой морской порт в Хайфе, – сообщила Александра. – А вообще, мне нужен Вифлеем Галилейский.

– Да ну?! – мужчина повернул к ней голову. Машина снова стояла на большом перекрестке, справа и слева затертая фурами. – Бывал там однажды, очень милое местечко. И что там, в этом Вифлееме?

– Надо забрать оттуда старое пианино и отправить в Москву, – улыбнулась Александра. – Работа совсем не творческая, как видите.

– Это какое-то редкое пианино?

– Да вроде бы нет. Просто старое. Семейная реликвия, как я понимаю.

– Перевозка будет стоить бешеных денег, – задумчиво произнес Павел.

– Это дело заказчика, он платит, – сдержанно ответила Александра.

– У меня в морском порту, на таможне, есть старый приятель, он все ходы и выходы знает, – после минутного раздумья сообщил мужчина. – Я с ним свяжусь.

– Это будет здорово! – искренне отозвалась Александра. – Я в Израиле впервые и совсем здесь не ориентируюсь. Я очень вам благодарна!

– Да бросьте, – фыркнул Павел. – Я только рад отвлечься от всей этой мороки с разводом. Бывают дни, когда жить не хочется. Я дал себе слово – как только разведусь, на пару недель уеду в Москву. Нужно переключиться. Очистить голову… Значит, я везу вас в отель, а потом? Когда вы собираетесь в этот сказочный Вифлеем? Туда ведь без машины не доберешься, пожалуй. Насколько я помню, от шоссе туда ходит какой-то местный кислый автобус, пару раз в сутки. Это же просто мошав, да еще на отшибе.

– Я планировала несколько часов отдохнуть, связаться с человеком, у которого должна забрать пианино, и сразу ехать. Сегодня же.

– Ну, тогда мы так сделаем – я вас отвожу в отель, вы занимаетесь своими делами, потом просто позвоните мне и скажете, что готовы ехать. Я через двадцать минут буду у вас, и мы отправимся в Вифлеем.

– Мне неудобно… – начала художница, но Павел ее остановил:

– Бросьте, это вы мне делаете одолжение. Я в последние дни сам не свой. Спать не могу. – Мужчина провел тыльной стороной ладони по щеке, послышалось легкое похрустывание отросшей щетины. – Кто-то снимает стресс алкоголем, а я не люблю этого. Мне нужно на что-то отвлечься. Ничего, что я все время разговариваю? Это я чтобы не уснуть. Ночью глаз сомкнуть не могу, а днем на ходу засыпаю.

– Конечно, говорите! – воскликнула Александра.

– Нет, теперь вы расскажите мне что-нибудь, – усмехнулся Павел.

– О чем?

– О Москве.

– А что?

– Все равно что, – ответил он. – Все равно.

* * *

Она смотрела на море сверху, с балкона восьмого этажа. Серое всклокоченное море, пустая линия пляжа. Справа – очертания порта, вдали – трубы. Слева – закрытые кафе, дорожка для пробежки и вдали – трубы. Далеко в море Александра различала очертания нескольких судов. Дул сильный ветер, растрепанные пальмы яростно шумели ветвями, похожими на плавники летучих рыб. Пока Александра отсыпалась после ночного перелета, ясное утро сменилось темным днем. С моря шли грозовые тучи.

Александра запахнула на груди махровый халат, еще раз жадно вдохнула морской воздух и вернулась в номер. Художница проспала чуть больше трех часов, настежь открыв дверь на балкон и глубоко зарывшись в гостиничные белые одеяла, но у нее было ощущение, что она великолепно отдохнула. Перевалило за полдень.

Широкая кровать манила снова прилечь, но Александра присела в одно из кресел и взяла телефон, поставленный перед сном на подзарядку. Звук она на время сна отключила и теперь обнаружила два неотвеченных вызова. Марина Алешина и Илана. В телефоне заказчица была записана просто по имени, ее фамилия была Александре до сих пор неизвестна, но значилась где-то в бумагах – на прощание Илана, помимо аванса и картины, вручила художнице синий пластиковый конверт с бумагами, среди которых была и копия ее паспорта. Илана выступала получателем груза, который предстояло отправить из Израиля в Москву.

Отчаянно хотелось кофе. Александра с удовольствием обнаружила чайный уголок – на столике стоял электрический чайник, чашки и поднос с пакетиками растворимого кофе, чая, сахара. Спускаться в ресторан или кафе не хотелось. Звонить и заказывать кофе в номер не хотелось. Хотелось просто смотреть на море.

– Потрясающе, – сказала она через несколько минут, выходя на балкон с чашкой дымящегося черного кофе. Она высыпала туда все пять пакетиков. Получился горький напиток не самого приятного вкуса. Тем не менее ей удалось очнуться от сонливости. – Просто потрясающе!

Замечание, конечно, относилось к морю, которое продолжало набрасываться на прибрежный песок, еле различимый под хлопьями серой пены. Александра присела в плетеное кресло, изрядно отсыревшее, и, поставив чашку на плиточный пол, набрала номер Марины.

– Добралась? – немедленно раздался в трубе знакомый сочный голос. – Павел мне тут ночью писал, просил твои приметы и фото. Встретил?

– Встретил, отвез в отель, обещает помогать с отправкой груза. Просто золотой человек!

Марина засмеялась:

– Ну, я бы сказала, что это не чистое золото, а позолота, и довольно тонкий слой! Иногда на него находит желание быть милым, оказывать услуги, причем от чистого сердца, вполне бескорыстно. Но вообще, это не самый приятный человек, с которым мне довелось общаться. Надеюсь, он изменился и тебе с ним больше повезет. Сама знаешь: что одному – яд, другому – мед…

– Да у меня нет никаких планов на него, – улыбнулась в трубку Александра.

– И не надо! – горячо поддержала ее Марина. Пожалуй, излишне горячо, как показалось художнице. – Нельзя связываться с мужчиной, который угрожает самоубийством, если его отвергли.

– Мне такие кавалеры не попадались, но ты права – это слишком сильные страсти. Я человек тихий, скромный.

– Нет, ты не подумай, что у меня тут есть какая-то личная заинтересованность, – продолжала подруга. – Но я просто обязана тебя предупредить. Паша очень влюбчивый. И ужасно тяжело переживает поражения.

– У него не будет времени в меня влюбиться, – рассмеялась Александра. – Сейчас я ему позвоню, и мы поедем куда-то в деревню, как я поняла. А потом в морской порт. И если все пойдет хорошо, я надеюсь уже завтра улететь в Москву. Мне надо готовиться к аукциону.

– Да пес с ним, с аукционом, – вздохнула Марина. – Неужели так не терпится вернуться в нашу слякоть? У тебя там море где? Рядом?

– Метрах в пятидесяти. Я на него смотрю.

– Зараза, – с чувством прокомментировала ее ответ подруга.

Перебросившись с Мариной еще парой реплик, Александра закончила разговор. И поняла, что тянет время – прежде всего она должна была позвонить Илане. Она не могла решить, стоит ли сообщать заказчице, что звонил Генрих? Его звонок был по меньшей мере неприятен. «И могут быть проблемы, несмотря на то что картина ему не принадлежит!»

Пока она размышляла, Илана позвонила сама – ее имя отразилось на экране ожившего смартфона.

– Вы не брали трубку, я уже пыталась дозвониться. – Голос казался на удивление близким и молодым. – Как добрались? Где вы, в Хайфе? В отеле? Уже были в Вифлееме?

– В Вифлееме? – Александра пригладила ладонью растрепавшиеся на ветру волосы, словно стараясь унять заодно и разбегавшиеся мысли. – Нет, но я сейчас туда собираюсь. Надеюсь вечером порадовать вас новостями.

– Ничего не случилось?

Вопрос поставил художницу в тупик. Она вопросительно посмотрела на свое отражение в балконном стекле.

– Все в порядке, – осторожно ответила она. – А что? Что-то может случиться?

– Всегда что-то может случиться, – невозмутимо заметила Илана. – Просто голос у вас был такой… Напряженный. Вы должны мне сразу сообщать обо всех затруднениях, вы помните, я вам говорила? О любых, самых мелких. Да вообще обо всем, до мелочей.

– Да, да, конечно… – Александра, наконец, решилась. – Знаете, о первом затруднении я вам уже могу сообщить.

И передала заказчице содержание вчерашнего телефонного разговора с Генрихом.

– Ваш супруг ясно заявил, что против отправки картины в Израиль и против того, чтобы пианино ехало в Москву, – подытожила Александра. – Я думаю, вы должны это знать.

– А я знала, – спокойно ответила Илана. – Жаль, что он вас смутил. То, что он против, не должно вас волновать. Я банкет заказываю, я за него и плачу. Он не имеет никакого права вам указывать.

– Примерно это я и постаралась объяснить вашему супругу, – вздохнула Александра. – Что мне ему сказать, если он позвонит еще раз?

– Он не позвонит. – Голос Иланы прозвучал жестко, и художница была готова поклясться – в нем ясно слышались презрительные нотки. – Обычно ему хватает одной отповеди. Я с ним сама разберусь. Давайте не будем больше это обсуждать. Лучше повторим ваши действия. Вы едете в Вифлеем и обращаетесь по адресу, который я вам дала. Вы должны найти Ракель Хофман, она работает гидом-волонтером в Музее истории мошава. Утром я написала ей, что вы приехали. Она готова принять картину и передать вам пианино. Платить ничего не надо. Картина передается в дар Музею мошава. Пианино, как думала Ракель, тоже являлось экспонатом музея, но потом выяснилось, что ни в одной описи оно не значилось. Так что это просто старый, не имеющий никакой ценности инструмент, который много лет простоял в сарае. Ракель с удовольствием от него избавится. Она предупредила, что пианино в плохом состоянии. Все предельно ясно, так?

Александра кивнула, забыв, что собеседница не может ее видеть.

– Вы отправляете пианино в Москву, и ваша миссия выполнена, – закончила Илана. – Только не откладывайте визит на завтра. Я заинтересована в том, чтобы все совершилось как можно быстрее. И без того много времени потеряно с Филом. Я должна была сразу понять, что на него где сядешь, там и слезешь…

– Я постараюсь сегодня же все и закончить, – пообещала художница. – Что ж, если вопросов больше нет, я приступлю немедленно.

– И да, если вам снова будет звонить Генрих, просто не отвечайте, – раздалось в трубке. – У него и всегда-то характер был неважный, а с возрастом и вовсе испортился. Каждый день новая блажь или новые страхи. Удачи!

И она дала отбой.

Александра взглянула на часы и набрала номер Павла. После нескольких долгих гудков ей ответил сонный голос. Художница поспешила извиниться:

– Я вас разбудила? Все, кладу трубку.

– Нет-нет, я не спал, так, валялся! Едем?

– Мне ужасно неудобно вас эксплуатировать…

– Да в чем неудобство-то? Я уже и машину заправил. Через полчаса спускайтесь, буду ждать внизу.

Торопливо одеваясь и собирая сумку, Александра твердо решила настаивать на том, чтобы оплатить хотя бы бензин. «Илана платит мне тысячу долларов в сутки, а этот Павел явно не купается в деньгах!» Она взяла синий пластиковый конверт, который передала ей Илана. Помимо документов – немногочисленных, впрочем, – в нем лежало два бумажных конверта, поменьше. В одном Илана передала Александре аванс, как она выразилась, – три тысячи долларов наличными. «За трое суток, – сказала она. – Думаю, больше времени это никак не займет. Но если вы управитесь за сутки, деньги все равно останутся у вас!»

Александра достала свой конверт, пересчитала купюры – после расчетов с квартирной хозяйкой их стало значительно меньше. Двести долларов переложила в бумажник. В другом конверте лежали деньги для расчетов с транспортной компанией. Илана, судя по всему, везде предпочитала расплачиваться наличными.

Напоследок художница пролистала документы – в Москве она взглянула на них только мельком. Адрес в Вифлееме. Координаты транспортной компании в Хайфе. Письменное согласие Иланы на вывоз картины из России. И ксерокопия ее паспорта.

Когда Александра бросила взгляд на эту ксерокопию в Москве, она решила, что Илана скопировала разворот загранпаспорта. Сейчас же, вчитавшись, художница обнаружила, что перед ней ксерокопия паспорта гражданина Британии. «UNITED KINGDOM OF GREAT BRITAIN AND NORTHERN IRELAND… ILANA MAGR. BRITISH CITIZEN»[2].

«Кого только не встретишь в этих переулках на Знаменке, – думала Александра, закрывая за собой дверь гостиничного номера. – Даже британских граждан, с виду вполне себе москвичей, желающих любой ценой привезти из Израиля старое расстроенное пианино…»

Павел сидел на диване в углу лобби, уткнувшись в телефон. Когда раздвинулись двери лифта, он поднял голову и помахал Александре.

– У нас есть время или вы торопитесь? – спросил он, поднимаясь и опуская телефон в нагрудный карман куртки. Александра отметила, что он успел побриться. Навязчивый аромат лосьона после бритья вызвал у нее желание чихнуть. Редеющие русые волосы Павла были расчесаны на косой пробор и казались влажными. Он сменил свитер на белую рубашку.

– Собственно, я хочу закончить дела как можно скорее, – призналась Александра. – Меня ждут в Москве.

– Как я вам завидую, – произнес Павел, открывая перед ней дверь отеля. – Меня уже давно никто нигде не ждет.

Его постоянные попытки перевести разговор на личные проблемы начинали угнетать Александру. Ответить на подобные замечания ей было нечего. Не замечать их – невежливо. Она дипломатично вздохнула.

Павел отпер машину и пригласил ее сесть:

– Сейчас хорошее время, утренние пробки уже рассосались, вечерних еще нет. Итак, Вифлеем Галилейский?

– Вифлеем, – повторила Александра.

– Вам не надо позвонить предупредить о своем приезде? Вас ждут? Будет жалко, если съездим зря.

– У меня есть телефон. – Александра достала синий пластиковый конверт, извлекла оттуда лист с записями. – Вот – Ракель Хофман. Адрес и телефон. Она знает, что я приехала в Израиль и должна вот-вот появиться у нее. Но я не знаю, говорит ли она по-английски.

– Давайте, – Павел не слишком церемонно отнял у нее листок. Вытащил телефон, набрал номер. Почти сразу в трубке послышался бодрый женский голос. Павел быстро заговорил на иврите. Александра поняла только слово «Москва», произнесенное с непривычным ударением, на первом слоге. Разговор закончился быстро.

– Нас ждут с самого утра, – сообщил Павел. – Она спросила, когда мы можем забрать пианино. Как я понял, ей не терпится от него избавиться.

– Здесь у меня адрес транспортного агентства. – Александра показала ему другой лист.

Павел глянул и поморщился:

– Эти? Ни в кое случае. Обдираловка! Найдем лучше и дешевле.

– Что бы я без вас делала. – Александра спрятала бумаги. – А вам не кажется, что надвигается шторм?

Небо над морем совсем почернело. Порывы ветра достигли такой силы, что «фольксваген» заметно содрогался. С набережной исчезли многочисленные бегуны и велосипедисты. Только парень, выгуливавший на сворке сразу трех собак, не торопился уходить. Беспородные упитанные псы, возбужденные ветром и волнами, с упоением топтались у линии прибоя, что-то выглядывая в гроздьях пены и скрученных водорослей.

– А нам-то что? – заметил Павел, выруливая со стоянки. – Мы ведь от моря уедем. Вифлеем – тихое местечко. Там и время, кажется, застыло. Да вы сами сейчас убедитесь.

* * *

Ливень обрушился на шоссе, как только машина остановилась на первом светофоре. Незнакомый город за стеклами окон сразу превратился в текучее море огней, неразличимых, бесплотных. «Дворники» бешено сгоняли с лобового стекла воду, но Александра едва могла различить габаритные огни едущей впереди машины. Мгновенно возникла пробка. Но Павел был спокоен и даже весел:

– Как вам погодка? Тут, внизу, у моря, бывают такие наводнения в сезон дождей – машины плавают, как танкеры… Просто страшно. Один раз я видел, как тут плыл кабан!

– Кабан?! – изумленно переспросила Александра.

– Ну да, натуральный дикий кабан, здоровенный. Я сзади увидел его, сперва решил, что мотоцикл затопило и он плывет задом кверху. А это кабанище, матерый. Они с Кармеля прибегают, с горы, из заповедника. Роются в помойках. Отстреливать их нельзя, в Израиле охота запрещена.

Александра почти прижалась лбом к оконному стеклу, больше угадывая, чем разглядывая, торговые центры, тесно застроенные кварталы, сгрудившиеся на всех полосах автомобили и фуры, грузовые краны в порту, похожие на остовы доисторических чудовищ… Прямо у окна мелькнул мотоциклист, взревел мотор, в стекло плеснула вода. Павел раздраженно фыркнул:

– Как они ездят, эти…

– Эти? – обернулась Александра.

– Это Ближний Восток, не забывайте, – снисходительно пояснил он. – Очень ближний, и очень восток. Тут до сих пор некоторые товарищи выливают помои из окон и бросают мусор на лестнице. И в школу ходили далеко не все. Я говорю об определенном контингенте, конечно. Вам не нужно вникать, к счастью…

Впереди маячило что-то огромное, темное, увенчанное алыми огнями.

– Кармельский тоннель, – прокомментировал Павел.

Грохот ливня по крыше прекратился мгновенно, смутная водяная мгла сменилась ровным желтым светом под бетонными гладкими сводами. Все то время, пока машина ехала через тоннель, Александра сидела чуть подавшись вперед, крепко сжав кулаки. Когда по кузову «фольксвагена» вновь загремел дождь, она откинулась на спинку сиденья и глубоко вздохнула.

– Боитесь тоннелей? – не глядя на нее, осведомился Павел.

– Да… Есть такое, – через силу улыбнулась Александра. – Глупо, но я их недолюбливаю. И даже знаю почему, но это не очень помогает справиться. Как-то в детстве родители повезли меня на море отдыхать. Мы отправились на автобусную экскурсию и должны были проехать через тоннель. И возле тоннеля, на склоне горы, на всех кустах валялись разбросанные вещи: раскрытые чемоданы, какие-то обломки, куски автобусных кресел… Кое-где я заметила кровь. Потом мне сказали, что на рассвете, на въезде в тоннель, какой-то автобус столкнулся с грузовиком. В те времена про жертвы обычно умалчивали, но и так было ясно, что без жертв не обошлось. А в тоннеле было совершенно темно. Никакой подсветки, кроме фар автобуса. И пока мы оттуда не выехали, я, можно сказать, не дышала. С тех пор тоннели для меня…

– Вам бы у психолога побывать, – заметил Павел. – Он бы помог.

– Ну, эта фобия мне не так уж мешает жить. – Александра снова смотрела в окно. Водяная завеса начинала заметно редеть, немного посветлело. Теперь художница различала буро-зеленый, окутанный туманом холмистый рельеф над городом. – Там вон и есть гора Кармель?

– А? – Павел едва глянул в ее сторону. – Да, это она. Дивное место, но не в такую погоду, конечно. Да и сама Хайфа вам должна понравиться. На завтра нам обещают хорошую погоду, надеюсь хоть что-то вам показать.

– О, я на это совсем не рассчитываю, – улыбнулась Александра. – Я ведь не туристом сюда приехала. Нам долго ехать?

– Здесь все сравнительно рядом, – пожал плечами ее спутник. – Израиль маленький. Хотя… Он похож на Страну чудес и Зазеркалье. То, что кажется близким, оказывается вдруг далеко, и наоборот. Многое существует и работает по законам абсурда. Если эту логику принимаешь – то живешь не хуже людей. А если нет…

Он внезапно замолчал. Заинтригованная Александра напрасно ждала продолжения. Дождь перестал. В бетонированных канавах вдоль шоссе бежали бурные потоки мутной воды. Сквозь плотные облака сочился белесый послеполуденный свет. Город закончился вместе с горным массивом – теперь машина ехала среди полей, разделенных лесопосадками. Бархатная зелень, блестящие полосы воды, тонкий пар, встающий от влажной земли, – все это погружало Александру в мечтательное состояние. «Да почему бы и не помечтать?» – спросила она себя, жадно ловя взглядом невероятное смешение деревьев и цветущих кустарников по обе стороны дороги. Здесь, как в райском саду, все росло вперемешку: кипарисы и ливанские кедры, оливы и лимонные деревья, приземистые дубы, огромные раскидистые кактусы, усыпанные оранжевыми плодами, пальмы и какие-то высокие деревья с белыми стволами и плакучими ветвями, которые Александра сперва приняла за березы, а потом за тополя.

– Это эвкалипты, – развеял ее сомнения Павел. – Можете перед отъездом себе веничек в баню нарезать. Мои московские гости все с веничками уезжают.

– Я в баню хожу не часто, – улыбнулась Александра. – Даже не подозревала, что в Израиле растут эвкалипты!

– В Галилее все растет, – заверил ее спутник. – Даже маслята. Хотите по грибы сходить?

– В декабре? Как в сказке – за подснежниками…

– Насчет подснежников – крокусы как раз вылезают. Вчера был на природе, видел парочку. Скоро их будет море! И крокусы, и цикламены, и анемоны всех цветов – ногу будет некуда поставить. По мне, так зима – самое лучшее время в Израиле. Жаль, что вы к нам ненадолго!

– Жаль, – откликнулась она, провожая взглядом маленький поезд – всего несколько вагонов, деловито едущий вдоль шоссе. Александра едва успела на него взглянуть – машина свернула с главного шоссе и ушла влево, на извилистую дорогу, стиснутую оливковыми рощами и виноградниками. Небо все больше расчищалось. Далеко впереди уже пестрили яркие пятна солнца, и сочная зелень ослепляла. Дорога еще сузилась. Перед ними с проселочной гравийной дороги на шоссе вывернул трактор с прицепом. Павел не успел его обогнать и теперь вынужден был сбросить скорость. Он нервничал, но Александра вовсе не была в претензии – она жадно рассматривала пейзаж.

– Хорошо? – спросил Павел, косясь на ее довольное лицо.

– Хорошо! – подтвердила она.

– Вот и мне первые месяцы было хорошо… Это пока туристический восторг не уляжется. Потом начинаются проблемы, вопросы… И ты уже никому не интересен, как в первые дни. С новичками сперва все нянчатся, а потом их просто бросают на произвол судьбы. Мол, пора тебе уже привыкнуть, стать самостоятельным, в совершенстве знать иврит… Хлебнуть свою порцию сами понимаете чего. Диана тоже сперва восхищалась каждым кустиком и цветочком. Потом начала плакать… А потом до нее вдруг дошло, кто во всем виноват. Вообще во всем! Я, разумеется. Да сверни уже куда-нибудь! – внезапно рявкнул Павел.

Последние слова относились к трактору, который невозмутимо тарахтел впереди со скоростью пятьдесят пять километров в час. Но трактор ехал с ними до самого конца – Павел сообщил Александре, что они почти прибыли на место.

– Сейчас увидите этот мегаполис, – мужчина глубоким выдохом проводил трактор, свернувший вправо перед самым въездом в Вифлеем. – Райское местечко с необычной историей.

– Много здесь народу живет?

– Ужасно много. Человек восемьсот, думаю. Любуйтесь!

* * *

Сразу за воротами начиналась аллея, обсаженная огромными старыми деревьями, переплетавшими пышные кроны над узкой проезжей частью. Сперва Александра приняла их за старые дубы, потом, поближе рассмотрев листву, усомнилась в своей версии.

– Что это за деревья? – спросила она Павла.

– Дубы, наверное, – ответил он, посматривая по сторонам. – Не похоже. Листья другие, и желудей нет. И стволы не такие. А издали – дуб, да.

– А вот видите, – он указал налево, – кафешка, называется как-то вроде «У старого дуба».

– Но дерево рядом с ним – совсем не дуб! – настаивала Александра.

– А тут все так, – загадочно ответил Павел.

– Простите, я становлюсь занудой, – рассмеялась художница. – Старость, наверное.

Машина ехала медленно – проезжую часть то и дело пересекали «лежачие полицейские». Александра могла рассматривать старые дома вдоль обочины. Это был совсем не такой Израиль, каким она себе его представляла. Двухэтажные особняки с деревянными резными балконами, синими деревянными ставнями, оконными переплетами в мелкую клетку, керамическими табличками с именами владельцев у дверей… Черепичные крыши в изумрудных бархатных покровах мха. Сады без оград, старые, запущенные, заросшие розовыми кустами, голубыми и белыми глициниями, многоцветной бугенвиллеей… Резкий запах навоза с фермы, скрывавшейся за домами. Теплое, протяжное мычание коров. Вдохновенное пение муэдзина из соседнего арабского села. Рыжий растрепанный петух, стоявший у обочины, дерзко рассматривал их машину, будто собираясь напасть. Маленький спаниель с шелковистыми кудрявыми ушами мирно дремал прямо поперек дороги. Павлу пришлось остановиться и посигналить, только тогда собака с неохотой встала и ушла к себе во двор.

– Здесь всего несколько улиц, нам какую? – Павел повернул к спутнице голову. – Она мне сказала адрес, но я забыл.

Александра сунула ему под нос бумаги.

– А, это где-то здесь. Дома-то без номеров, все по именам. Ищите табличку «Хофман».

– Да я же не читаю на иврите, – напомнила Александра. И тут же воскликнула, указывая направо: – Вон «Хофман», там и по-английски есть!

Павел резко затормозил. Сзади раздалось звяканье велосипедного звонка. Их обогнала девушка на спортивном велосипеде, в ярко-зеленом шлеме и обтягивающих лайкровых шортах. Девушка свернула на подъездную дорожку к маленькому домику, на который указывала Александра. Остановившись у крыльца, велосипедистка уперлась в нижнюю ступеньку загорелой мускулистой ногой, расстегнула шлем, взмахнула головой, расправляя слежавшиеся черные волосы.

– Геверет! – крикнул ей Павел, опустив стекло. – Зе бейт шель мишпаха Хофман[3]?

Велосипедистка обернулась. Александра увидела коричневое от загара, прорезанное сетью морщинок веселое лицо женщины лет шестидесяти.

– Ани Ракель Хофман[4], – звонко ответила она. – Говорите по-русски?

– Ой, – Александра радостно заторопилась, распахивая дверцу машины. – Как хорошо! Это я приехала из Москвы, меня зовут Александра!

Она пошла к маленькому белому дому, заранее протягивая руку для рукопожатия, потому что Ракель тоже протянула свою. Женщины поздоровались. Ладонь у Ракель была сухая, жесткая, Александра ощутила колючие мозоли у основания пальцев. Хозяйка дома улыбалась и сыпала вопросами, на которые Александра едва успевала отвечать:

– Вы уже бывали в Израиле? А, вы здесь впервые? Вам нравится? Как доехали? Где вы остановились? А, знаю, это очень хороший отель. Давайте обедать!

– Давайте, – приблизился Павел, озираясь с очень довольным видом. – Какой у вас красивый сад!

Ракель просияла еще больше и заговорила еще быстрее:

– Я все делаю сама! Эти розы есть только у меня. Мне прислали из Голландии. Я буду участвовать в конкурсе… Давайте сядем здесь!

Она провела гостей на веранду, крошечную, заставленную всякой всячиной – пустыми керамическими горшками, пластиковыми мешками с торфом и удобрениями, садовыми инструментами. В углу приткнулся стол со столешницей, облицованной кафельными треснувшими плитками. Рядом стояло четыре пластиковых стула. Ракель торопливо обмахнула полотенцем стулья и столешницу:

– Садитесь! Я только разогрею.

Александра уселась, оглядела сад, открывавшийся за перилами. Она сидела рядом с окном, выходившим в кухню. Стол одной стороной примыкал вплотную к окну, так что блюда можно было подавать оттуда напрямую. Чем и занялась Ракель: сдвинув вбок стекло, она протянула Александре стопку тарелок:

– Держите!

Александра расставила тарелки, не переставая бросать взгляды внутрь помещения. Кухня даже при беглом осмотре ее очаровала. Побеленные стены с неровной штукатуркой. Пол, выложенный красным кирпичом, почерневшим от времени. Большая газовая плита в глубокой нише, под жестяным вытяжным колпаком. Вместо современной кухонной мебели – несколько массивных деревянных буфетов и большой разделочный стол, также стоявший вплотную к окну. На этот стол Ракель быстро ставила тарелку за тарелкой, продолжая приговаривать:

– Держите! Держите!

Александра переставляла с одного стола на другой тарелки и блюдца с закусками и приправами: горячие лепешки с семечками, салаты, соленья… Напоследок Ракель открыла духовку, замахала полотенцем, чтобы разогнать жар, и вытащила большой противень. Ухватив его полотенцем, она почти бегом бросилась на веранду и с грохотом поставила его посредине кафельного стола:

– Петушки!

На противне исходили паром два упитанных запеченных цыпленка, обложенных картофелем. Ракель еще раз метнулась на кухню и принесла бутылку белого вина, штопор и три бокала, которые с необыкновенной ловкостью зажала между пальцами одной руки.

– Хотите пива? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, принесла из холодильника бумажную упаковку с шестью маленькими бутылками.

– Настоящий праздник! – воскликнул Павел, принимаясь открывать вино и с нежностью посматривая на петушков.

– Я не ожидала, – проговорила Александра, оглядывая накрытый стол, на который солнце бросало яркие пятна сквозь виноград, завивший веранду до потолка. Распогодилось. О грозе напоминал только лепет бегущей воды, льющейся с деревьев при каждом дуновении ветра.

Ракель уселась и протянула Павлу свой бокал:

– Да, это праздник! Лехаим!

Вино было слабым, кисловатым, очень холодным. Александра пила маленькими глотками, Ракель тоже не торопилась. Павел осушил свой бокал в один прием и потянулся к пиву:

– Если не возражаете…

Ракель, привстав, разрезала цыплят и разложила по тарелкам жаркое. Александра почувствовала, что очень голодна. Если не считать ночного завтрака в самолете, она ничего толком не ела уже сутки. Ракель с удовольствием следила за тем, как едят гости, и непрерывно потчевала:

– Ешьте, я все делаю сама, даже хлеб!

– Потрясающе вкусно! – Павел поставил под стол вторую опустевшую бутылку из-под пива. Александра с некоторым беспокойством поглядывала на его покрасневшее лицо, прикидывая, сможет ли он сесть за руль. – Здесь просто рай, у вас в Вифлееме! Кстати, мне кто-то говорил, что ваш Вифлеем – это тот самый Вифлеем, куда Мария приехала на ослике из Назарета.

Ракель засмеялась, показав крепкие желтоватые зубы:

– Отсюда по прямой – десять километров. Можно и на ослике приехать. А до того Вифлеема, который на территориях, – это через всю страну… Я бы поехала в этот! А вообще…

Она привстала, оглядев стол, и, не спросив Александру, положила ей на тарелку большой кусок цыпленка:

– Вы должны есть! И вы ничего не пьете!

– Я ем и пью, все так вкусно, – Александра смеялась, чуть захмелев, как всегда, от половины бокала, и пыталась защитить тарелку ладонями. – Все как во сне. Цветы… Апельсины на обочинах валяются. Вы так хорошо говорите по-русски!

– Мама была из России, – пояснила Ракель. – Здесь многие говорят по-русски, а кто не говорит – тот понимает. Так что будьте осторожны!

И она с шутливым видом приложила палец к губам.

– Вы историей интересуетесь? – продолжала она. – Тут, в Вифлееме, есть постройки времен темплеров! Я вам все покажу!

– Тамплиеров? – воскликнула Александра. – Невероятно! Но ведь это было… Веке в двенадцатом?

– Нет, это не те. – Павел, заложив руки за голову, рассматривал пронизанные солнцем виноградные листья у себя над головой. – Вы, Саша, говорите о тамплиерах, бедных рыцарях Иерусалимского храма. Официально с ними было покончено еще веке в четырнадцатом, хотя популярны всякие бредовые версии, что они существуют до сих пор. Если они, бедолаги, вас интересуют, могу свозить вас в Акко. Там много чего от них осталось. А Ракель говорит о темплерах. Это немецкая лютеранская секта, они прибыли сюда в девятнадцатом веке. У них в Израиле были колонии – в Хайфе, в Иерусалиме, в Яффо. Ну и здесь, в Нижней Галилее. Вифлеем, например, это их творение.

Ракель несколько раз хлопнула в ладоши, наклонив кудрявую голову набок:

– Идите работать к нам в музей!

– Да куда мне, это почти все, что я знаю! – Павел откупорил последнюю бутылку пива. – Вот наша гостья даже представить себе не может, что здесь в тридцатых годах существовала Палестинская национал-социалистическая партия.

– Да, было такое, – кивнула хозяйка. – Потом, уже во время Второй мировой войны, немцев начали интернировать, высылать, отбирать имущество… А тут были богатые хозяйства. Такое началось! Подделка документов, фиктивные браки… Многие остались здесь, выдав себя за евреев.

И она снова рассмеялась.

– Это не так трудно, как кажется.

– Мне бы хотелось обсудить наше дело. – Александра положила вилку на край тарелки. – Я привезла картину, вы знаете…

– Да-да, в дар музею, – кивнула Ракель. – С радостью возьму. А пианино здесь!

Она махнула вглубь крошечного сада, и Александра разглядела в зарослях ежевики проржавевший железный контейнер.

– В Музей мошава его нельзя было поставить, потому что оно не имеет никакой ценности для музея. А в доме его держать было невозможно, оно все заплесневело, и запах… – Ракель поморщилась. – Туда забирались куры, от соседей, и гадили на пианино. Я все помыла, когда мне написали из Москвы, но… Запах!

Она выразительно покачала головой.

– Запах очень сильный. Мне написали из Москвы, что состояние пианино не имеет значения. Но я должна сказать… Это просто обломки. И они плохо пахнут. Пианино никогда не будет играть.

Ракель достала из кармана куртки ключ, позеленевший, золотистый на ребрах:

– Это от клавиатуры. Но он совершенно бесполезен. Когда пианино поступило к нам в музей, я его попробовала. Но оно просто шипит, как простуженная черепаха. Хотите посмотреть?

– Да, конечно, – Александра положила салфетку на стол и встала.

Павел, оставшись за столом, открыл новую пивную бутылку. Кресло, от обивки которого остались лишь клочки поддельной белой кожи. Два деревянных ящика. Стеллаж, на котором рядами выстроились пыльные стеклянные банки. Заднюю стену проржавевшего бокса занимало старое пианино.

Это была рухлядь, в полном смысле слова, как с первого взгляда поняла Александра. Разбухшие от сырости доски, пятна плесени, глубоко въевшиеся в багровый лак, зеленая патина на бронзовых деталях. «И вот за это… За доставку этого груза клиент готов платить три тысячи долларов!»

– Я говорила… – Ракель стояла на пороге, скрестив руки на груди. – Я ей писала… Это просто нужно выбросить. Но она хочет, чтобы я отправила это в Москву.

– Мы отправим это пианино. – Александра подошла к инструменту, коснулась надписи над клавиатурой. – Я не задаю вопросов. Итак, взамен я передаю вам картину.

– Да, да. – Ракель отстранилась, чтобы пропустить ее, и пошла к машине следом за Александрой. – Илана написала мне, что картина имеет отношение к истории мошава. Что это для нашего музея.

Александра открыла дверцу заднего сиденья, достала сверток в пузырчатой пленке. Сорвала пломбу.

– Рамки нет, она сломалась, но подрамник новый, я перетянула. Вот, это для вас.

Ракель неподвижным взглядом смотрела на картину, склонив голову набок. Она молчала. Неподалеку закричал петух, но Ракель не вздрогнула. Александра слышала ее участившееся тяжелое дыхание.

– Я узнаю эту комнату… – произнесла Ракель, не сводя взгляда с картины и прикрывая ладонью рот. – И девушку. Ох, как это было давно… Мне было десять лет. Это дом наших знакомых, здесь, в Вифлееме. А девушка – моя старшая сестра. Ее убили. Ей было пятнадцать лет. Ее звали Анна.

Глава 3

Павел дремал, облокотившись на треснувшие плитки, покрывавшие стол. Его голова то и дело ныряла к тарелке с остатками цыпленка и кусками лепешки. Тогда он широко открывал покрасневшие глаза и бормотал, что это все виноваты бессонная ночь и пиво.

Если в бессонной ночи Александра хоть косвенно была виновата и сама, то всю упаковку пива он выпил совершенно добровольно. Ракель принесла три чашки кофе, но Павел к своей не прикоснулся. Женщины сели ближе друг к другу и заговорили вполголоса.

– Вы узнали комнату, – тихо говорила Александра, неизвестно отчего взволнованная услышанным. – Это неудивительно – столько деталей… Но как вы узнали сестру? Ведь лица девушки не видно.

– Лицо я могла и не сразу узнать, – ответила Ракель. Она, как и Павел, не притрагивалась к кофе, налив себе взамен бокал вина. Александра от вина отказалась. – Мне было десять лет, с тех пор прошла целая жизнь. Но я сразу узнала платье! Она сшила его сама.

– А пианино? Которое вы мне передаете? то самое, что на картине?

– Я не знаю, откуда оно попало к нам в музей, – покачала головой Ракель. – Просто кто-то выбрасывал старый хлам из сарая, а пианино пожалел. Привез к нам. Я на него никогда внимания не обращала.

– Моя заказчица уверена, что пианино – то самое.

– Она права, наверное, – покладисто согласилась Ракель. – Сколько таких пианино может быть в мошаве? Тут людей не так много. Интересно, кто нарисовал эту картину?

– Это я как раз знаю, – заметила Александра. – Обычно я не говорю о делах заказчика, но, сдается мне, это не тайна. Меня не просили хранить этот секрет. Автор – муж моей московской заказчицы.

– Этой Иланы? – Ракель сдвинула на переносице четко обрисованные брови. – Интересно. Получается, он бывал в том доме и знал Анну?

– Несомненно! – кивнула Александра. – Такие детали не выдумаешь, вы вот сразу узнали и комнату, и сестру. Или же… Он мог рисовать по фотографии. Но полотно старое. Я сужу по состоянию холста и красок. Ему вполне может быть около шестидесяти лет.

– А как его зовут? – Ракель жадно рассматривала картину, которую поставила рядом с собой на свободный стул.

Поколебавшись – художница нарушала все свои принципы относительно тайны заказа, – Александра ответила:

– Генрих. А судя по тому, что у его жены фамилия – Магр, то Генрих Магр.

– Не помню ни одного Генриха среди знакомых Анны. – Ракель не сводила взгляда с картины, словно заворожившей ее. – И фамилию слышу впервые.

– Илана упомянула, что она родилась в Вифлееме.

Ракель задумчиво сделала глоток вина. Ее глаза затуманились, она вновь переживала прошлое, глядя на картину.

– Илана – имя популярное. Может, у сестры была знакомая Илана… Когда тебе десять, а сестре пятнадцать, это два разных мира… Когда Анна пропала, я это очень хорошо поняла. Меня расспрашивали больше всех, думали, что сестра должна все знать. А я не могла ответить на каждый второй вопрос.

– Вы сказали… – нерешительно произнесла Александра. – Извините, если причиняю вам боль, но… Вы сказали, что вашу сестру убили?

– Я вам расскажу, – ответила Ракель.

В этот момент Павел издал легкий мелодичный храп. Очнулся, изумленно огляделся, словно не понимая, где находится.

– В кухне стоит диван, – Ракель махнула в сторону открытой двери. – Там есть подушка.

– Спасибо огромное, – пробормотал мужчина, растер ладонями лицо и, слегка пошатываясь, словно все еще во сне, направился в кухню. Оттуда донесся скрип рассохшейся мебели, на которую грузно осело тело.

– Я все вам расскажу, – повторила Ракель. – Я это рассказывала много раз, когда пропала Анна. Очень давно…

* * *

Рассказывая, она смотрела не на гостью, а на картину, и говорила словно со своим прошлым, почти забытым и внезапно ворвавшимся в ее жизнь.

– Мы с сестрой не отсюда, мы родились в Хайфе. Отец работал в порту, мама ходила убирать квартиры. Квартира была крошечная, вся в плесени, в Бат-Галим, у самого моря. Жили бедно, но после войны многие так жили. Однажды отец управлял неисправным подъемником, груз сорвался и ранил его. Он умер там же, на месте. Его не решились вытащить из-под контейнера. Мама уже тогда болела. К врачам она не обращалась, бегала по уборкам, зарабатывала деньги. Потом у нее вдруг отказали почки. Через неделю мы остались одни. На похороны приехал мамин брат, из Вифлеема. Мы никогда его не видели раньше, он не ладил с нашим отцом, как сказала однажды мама. Он забрал нас с сестрой сюда.

Ракель говорила монотонно и как будто равнодушно, но именно это скованное звучание голоса, прежде веселого и оживленного, яснее всего свидетельствовало о боли.

– Детей у дяди с тетей не было. Жили они хорошо – это всегда был богатый мошав. Мне было пять лет, сестре – десять. Для нас началась новая жизнь. Тетя красиво одевала нас, причесывала, брала с собой в гости, покупала подарки. Один раз сестра сказала, что она играет с нами, как с куклами. Я этого не поняла. Теперь понимаю. Ей было приятно везде показывать двух сирот, которых они так балуют, она любила слушать, когда ей говорили, что они с дядей сделали святое дело. В гостях она целовала нас. Дома – никогда. А дядя нас просто не замечал.

Загорелые пальцы Ракель скребли край стола, словно пытаясь ухватить что-то невидимое. Она не сводила глаз с картины.

– Тетя умерла, когда Анне было двенадцать, а мне семь лет. Тогда мы по-настоящему остались одни. Мы не любили тетю, потому что она не любила нас. Но дядя был совсем как чужой, хотя он кровный родственник. Он начал на нас экономить. Тетя покупала нам ткань на платья и отдавала шить портнихе. Дядя велел Анне научиться шить самой. Через год она могла сшить что угодно, и себе и мне. Со стороны было ничего не заметно, все жалели дядю. А мы за столом боялись взять лишний кусок хлеба. Он ничего не говорил, но смотрел, как мы едим, и это было очень…

Голос внезапно сел, словно кто-то схватил Ракель за горло. Александра слушала, затаив дыхание. Она сама не понимала, отчего эта простая история так захватывает ее.

– Анна мечтала играть на рояле. Дядя согласился, чтобы она училась музыке, только потому, что уроки были бесплатные. Анну учила старушка, соседка. Эта семья переехала в наш мошав из Иерусалима, и пианино они привезли с собой. Многие люди тут впервые увидели пианино. Вот, на картине и нарисована та самая комната, где они занимались. Учительница считала, что у Анны есть талант. Дядя, наверное, не согласился бы на эти занятия, но он очень любил все бесплатное.

Губы женщины презрительно скривились.

– Конечно, сам он пианино покупать не собирался. Чтобы заниматься дома, Анна нарисовала на доске клавиатуру и часами сидела перед ней, выстукивала музыку. И каждую свободную минуту бегала к учительнице. Та записала ее на конкурс молодых музыкантов-любителей в Хайфе. Это было в шестьдесят третьем году. В том году Анна и пропала…

Пауза. Солнце опускалось за гряду Кармель, запутавшись в уходящих к морю тучах. Между розовых кустов показался тощий рыжий кот с острой мордочкой. Он вопросительно смотрел на Ракель, как будто тоже слушал.

– Анна выиграла конкурс! Это было невероятно. Мы все так ею гордились, весь мошав! Про нее написали в журнале «Давар а-Шавуа»[5]. Такая хорошая заметка, с фотографией за роялем! Мы читали всей школой, да что там – всем мошавом! А дядя… Он совсем не радовался. И один раз даже пытался разорвать журнал, но Анна спрятала его. Дядя сказал, что все эти глупости ему надоели. Что мы с Анной не миллионеры и едим его хлеб. И что он не позволит ей больше заниматься музыкой. Что она будет шить на заказ.

В соседнем саду, отделенном живой изгородью, показались люди. Они разжигали мангал, смеялись, и Александра, сидевшая к ним лицом, то и дело ловила на себе любопытные взгляды. Было ясно, что чужаки здесь – редкость.

– Анна отвечала ему очень смело. Впервые она решилась… Сказала, что станет пианисткой и знает, куда ей идти.

Он… Ударил ее по лицу. Проклятый!

Над изгородью показался дымок, запахло шашлыком. Павел в кухне заворочался на диване, словно его будил запах.

– На другое утро мой класс отправился в поход с ночевкой, – продолжала Ракель. – Мы должны были идти весь день, осматривать кибуцы, коровники, фабрику оливкового масла. Потом стреляли из лука. Ночевали в разрушенной школе, спали в мешках на полу. Утром пошли обратно другой дорогой. Я вернулась домой только к десяти вечера. Еле дотащила рюкзак. Меня сразу удивило, что все окна в доме темные. А когда вошла и включила свет, сразу увидела дядю. Он лежал на полу, в луже крови. Мертвый.

Александра была готова поклясться – в голосе рассказчицы прозвучало удовлетворение.

– Все было перевернуто, разбросано по всему дому. Анны нигде не было. Поднялась тревога, приехала полиция. Дядю убили сзади, ударом топора в голову. А куда делась сестра, было непонятно. Обыскали все дома, все сараи. Начали обыскивать соседние кибуцы. Ее вещи остались на месте. Никто из соседей ничего не слышал и не видел. Посторонние в мошав не въезжали. Здесь один въезд, и там сидел сторож. Правда, кто-то мог появиться со стороны полей… Там дальше – арабская деревня.

– Так может быть… – вырвалось у Александры. Она осеклась, испугавшись тех слов, что просились на язык. Ракель ответила ей жестким взглядом. Помолчав, женщина произнесла:

– Нет, Анна не убивала. Она бы не сделала этого, она бы просто сбежала. Ее саму убили.

– Ее… нашли?

Ракель вонзила пальцы в волосы с такой силой, словно хотела вырвать прядь:

– Да, через год. В пяти километрах отсюда. И что странно… Я надеялась, что она все-таки сбежала, и тогда она должна была двигаться в сторону Хайфы, чтобы сесть на поезд или автобус и уехать в центр. А она, наоборот, направилась вглубь долины. Тело нашли в канаве между кукурузными полями. Ее закопали рядом с канавой, а когда пошли сильные ливни, могилу размыло, и тело упало в воду. Я…

Ее голос вновь пресекся. Ракель сделала усилие, чтобы продолжать.

– Я ее опознала. Я узнала платье.

– Вот это? – Александра взглянула на картину.

– Другое… Красное, в белых цветах. Я и сейчас помню все ее платья. Я помогала ей шить… А вот лицо почти забыла… Когда хочу вспомнить, вижу то, что мне показали в морге. Лицо обглодали полевые крысы.

И словно проснувшись, женщина взглянула на Александру и добавила уже другим, более твердым голосом:

– А знаете, что странно? Когда объявили розыск, нужна была фотография Анны. Так вот, ни одной фотографии в доме не нашли. Все пропало. Словно кто-то хотел стереть даже память о ней. У ее учительницы музыки нашлась фотография, где они снялись вместе, после конкурса, по ней и искали. Фотография была плохого качества… Лицо трудно разглядеть.

– А журнал? – спросила Александра. – Ведь был еще журнал с фотографией вашей сестры?

– Полиция взяла ту фотографию, которая была у учительницы. Про журнал вспомнили, но тот, который был у нас, пропал. Это был единственный журнал на весь мошав, а искать в библиотеке в Хайфе не было времени. Полицейские сказали, что не нужно, раз одну фотографию уже нашли.

– Значит, и журнал пропал… – медленно проговорила Александра. – Значит, похититель знал, что там есть фотография Анны.

– Получается, что знал, – кивнула Ракель. – Хотя Анна сама его несколько раз перепрятывала, от дяди. Пока журнал не исчез окончательно.

– Вашего дядю ограбили?

Ракель несколько раз кивнула, и снова на ее лице мелькнула тень злорадства:

– Да, все забрали. Он не доверял банкам и хранил деньги в тайнике. Тайник нашли и вскрыли. Там должна была быть большая сумма. Мы с Анной не знали, сколько в точности. Зато знали, где тайник. Дядя разводил кур. Мы должны были чистить сарай, где они жили, кормить их. Яйца он собирал сам, никому не доверял. И не разрешал нам с ним ходить туда, когда он собирает яйца. Один раз мы за ним подсмотрели. Он сидел в углу курятника и закапывал что-то в землю. Потом поставил сверху корзину, где курица сидела на яйцах. Вид у него был такой, будто он что-то украл. Так вот, после убийства на этом месте нашли свежую землю и яму, а в яме – пустую железную коробку. Из-под английских конфет.

И, внезапно поднявшись со стула, Ракель закончила:

– Деньги полиция не нашла. И сестру не нашла. Ее нашел тракторист. Знаете, я бы очень хотела поговорить с этим Генрихом… Как его фамилия?

– Магр. – Александра тоже встала. – Я вам скажу только одно: он был очень против того, чтобы картина отправилась в Израиль. Но его жена сказала, что картина принадлежит ей и чтобы я его не слушала.

– Да? – Ракель сощурилась, внимательно глядя в лицо собеседнице. – Значит, он чего-то боится?

– Все может быть, – сдержанно подтвердила Александра.

– А жена его немного странная, – подумав несколько секунд, добавила Ракель. – У нашего музея есть сайт, один мальчик недавно сделал. Там можно делать пожертвования, писать отзывы… И там есть мой мейл. Она написала мне письмо, сообщила, что обладает картиной, имеющей отношение к истории мошава, и хочет подарить ее музею. Я, конечно, ответила, что мы будем очень рады. Она задала вопрос – а нет ли в музее старого пианино? Я ответила, что есть. Илана предложила купить пианино. Я написала, что буду рада отдать его даром. Предложила позвонить по вотсапу, так быстрее договоримся. Так вот, она отказалась. Написала, что не любит говорить по телефону.

Ракель пожала плечами, словно удивляясь собственным словам:

– Она не писала мне, что родилась здесь. Интересно было бы узнать, из какой она семьи… Не помню никаких Магров. А ведь ее муж точно знал мою сестру и бывал у ее учительницы. Как же это было давно! Пятьдесят семь лет назад.

Александра как наяву увидела перед собой гостиную Иланы, ее загадочный кошачий взгляд, услышала ее голос. «Я не бывала в Израиле пятьдесят семь лет».

– Значит, не осталось ни одной фотографии Анны? – спросила она. – А та, где она с учительницей?

– Не знаю, где та фотография, – покачала головой Ракель. – Может быть, осталась в полиции. Или они вернули ее учительнице. Эта семья в том же году уехала куда-то в центр, в доме давно живут другие люди. А журнал… Тогда мне было не до библиотек, я осталась одна, меня отправили в пнимию. Это интернат, там живут и учатся. Потом армия… Все стало забываться понемногу. Ну, – неожиданно закончила она, – давайте будить вашего друга.

Павел уже сидел на диване и крутил головой, прогоняя остатки сна. Залпом выпил остывший кофе и галантно поблагодарил Ракель:

– Спасибо огромное! Как хорошо у вас спится, а в Хайфе я совсем не могу уснуть!

– Переезжайте к нам жить, – просто ответила женщина.

Павел неискренне засмеялся:

– Не по карману! У вас тут такие цены! Ну что ж, завтра утром я пришлю грузовик за пианино. А кстати, можно мне на него посмотреть?

Ракель отвела гостей к контейнеру, вновь сдвинула засов. Александра, пользуясь телефоном, как фонариком, осветила пианино, стоявшее у дальней стенки. Павел выразительно откашлялся и проговорил:

– Античная вещь.

– Завтра я буду вас ждать. – Ракель тоже рассматривала пианино, словно видела его впервые. – Да, это оно. Пианино из Иерусалима. Другого в мошаве просто не было.

* * *

В Хайфу возвращались, когда уже стемнело. Ночь наступила сразу, черная, наполненная огнями. Александра глядела в окно и была так молчалива, что Павел забеспокоился:

– Все в порядке?

– Да-да, – очнулась она от своих мыслей. – Просто Ракель рассказала странную историю.

– Поделитесь со мной, – попросил он. – Все не так скучно будет за рулем.

– Это их семейная история, – уклончиво ответила художница. – Очень давняя. Тогда ни меня, ни вас еще на свете не было.

– Но вы из-за нее расстроились, я же вижу.

– Просто задумалась. Это настоящий детектив, если хотите.

Павел запрокинул голову и коротко хохотнул:

– Детектив в мошаве! Вот в Хайфе – чего только не бывает, я мог бы вам порассказать… Слушайте, завтра с утра я поеду в порт договариваться о грузовике и контейнере. Вам бы лучше поехать со мной. Стоимость будет от многого зависеть – от срока доставки, например.

– Конечно, я поеду! Вы только разбудите меня.

– И все-таки не понимаю, зачем тащить в такую даль эту рухлядь, – продолжал Павел. – Неужели у людей столько лишних денег? Это что, их фамильная реликвия?

Александра не ответила.

– Тайна! – иронично произнес Павел, обращаясь, по всей видимости, к красным габаритным огням идущей впереди машины. – Я тоже когда-то хранил тайны своих клиентов. Пока один из них не подставил меня так, что пришлось брать кредит, чтобы не проститься с жизнью. Можете себе представить: дал мне на оценку и продажу заведомо фальшивую вещь. Несессер якобы середины девятнадцатого века, двенадцать туалетных принадлежностей, слоновая кость, серебро, перегородчатая эмаль… Роскошная вещь в отличной сохранности. Я ухватился. И сразу нашелся клиент, очень солидный человек.

Последние слова Павел произнес уныло.

– Он хотел купить немедленно. Мне срочно нужны были мои комиссионные. Я торопился и решил обойтись без независимой экспертизы. Я ведь и сам в этом разбираюсь. Сделка состоялась. Через неделю ко мне в квартиру вломились две гориллы – охранники этого покупателя. Поволокли к нему на расправу. Эта французская вещь оказалась чистым материковым Китаем. Вчерашнего производства. Нет, серебро было серебром, эмаль – эмалью, а не лакированной краской. Кость, правда, не слоновая, но кость. Яка, что ли. Бить они меня не били, правда. Пообещали просто убить. Мужик, который всучил мне несессер, от всего отрекся. Мне нужно было вернуть клиенту деньги и оплатить моральный ущерб. Это было начало конца. Диана думала, что вышла замуж за удачливого коммерсанта. И тут вот это все.

Павел помотал головой, словно вдруг получил невидимую пощечину.

– После этого моя репутация испортилась. Мне перестали доверять хорошие сделки. Пришлось заниматься мелочами, клянчить заказы. Улыбаться, делать вид, что дела идут превосходно. Тогда у меня появились мысли, что нужно все полностью изменить. Уехать в Израиль, начать сначала. Но здешней реальности я не знал. Тут таких умных и предприимчивых, как я, – пруд пруди. В основном занимаются тем, что пытаются залезть друг к другу в карман. А такие вещи я всегда просекаю слишком поздно.

Он рассказывал о своих неудачах, жаловался на жену и явно рассчитывал на сочувственное внимание. Александра слушала вполуха. Она вновь и вновь перебирала подробности истории, которую рассказала Ракель. История была очень простой и вместе с тем таила в себе нечто темное, непроницаемое. «Такое случается, это классическая драма – две сироты, недобросовестный опекун… Бунт. Ссора. Но что дальше? Пятнадцатилетняя девочка, музыкантша, берет топор и убивает дядю? Выкапывает в курятнике деньги и бежит с ними? Не в Хайфу, где можно скрыться, откуда идут поезда и автобусы во все концы страны. А в противоположную сторону. В поля. Могила на краю кукурузного поля. Денег не нашли. Это похищение? Или спланированное убийство? Тогда должен был быть либо похититель, либо сообщник. Кто-то же ее похоронил. Его тоже, как я понимаю, не нашли. А может, не искали. Никто ничего не видел. Фотографии пропали – как это понимать? Она взяла их с собой? Зачем?»

Все время, пока художница задавала себе эти вопросы, перед ней стояло лицо Иланы. «Она написала Ракель, что картина имеет отношение к истории мошава. Значит, история Анны ей известна. Она знает, что за комната изображена на картине, что за девушка. И велела привезти «это самое» пианино – указала на инструмент на картине. Это подруга Анны, о которой младшая сестра ничего не знала? Они примерно, должны быть ровесницы. Но почему Генрих так воинственно настроен?»

Александре не удавалось дословно вспомнить того, что говорил ей муж Иланы, когда позвонил во время посадки в самолет. «Упоминал опасность? Нет, неприятности, большие неприятности. Просил оставить себе деньги. Он сказал, помню, “проклятое пианино”. Был вне себя…»

– А вы меня совсем не слушаете, – донесся до нее голос спутника. Александра повернула к нему голову:

– Я все слышу. Просто устала очень.

– Я говорю, что завтра, когда мы управимся с грузом, приглашаю вас на прогулку по Хайфе. И на ужин, конечно.

– Спасибо, – скованно улыбнулась художница. – Прогулки будет совершенно достаточно. Я обычно не ужинаю.

– Вот как вы меня отщелкали. – В голосе мужчины слышалась обида. – А ведь я от чистого сердца приглашаю. Когда еще придется увидеть кого-нибудь из Москвы…

– Вы меня не так поняли, – примирительным тоном произнесла Александра. – Я действительно не поклонница ресторанов. Вот и все.

Ей было неловко, что она так молниеносно отвергла приглашение на ужин. «Будто ханжа и недотрога», – упрекала она себя. Но ей хорошо запомнились наставления Марины Алешиной, предупреждавшей, что поощрять ухаживания Павла не стоит.

– Тогда можно просто посидеть в кафе на пляже, – предложил Павел. – Конечно, в декабре там мало что работает – холодно, ветер… Но есть застекленные веранды при гостиницах, которые выходят к морю. В вашем отеле тоже есть.

– Договорились, – без особого воодушевления согласилась художница. – Только это я вас приглашаю. Вы столько для меня сделали!

– Ни в коем случае, – отрезал Павел. – Вы меня обидите!

«Легко тебя обидеть», – подумала она. Александра избегала так называемых ранимых людей – не потому, что действительно боялась их ранить, а потому, что считала их манипуляторами. Такие люди постоянно напоминали о своей уязвимости, ставили рамки, диктовали условия… И сами верили в свою исключительность. Александра по опыту знала, что такие люди сами ничуть не боятся обидеть кого-то. «Вроде он отзывчивый человек и бескорыстно для меня старается, теряет время… А все-таки мне с ним неуютно».

* * *

В лобби отеля Александра еле-еле рассталась со своим спутником, договорившись, что он будет ждать ее на этом же месте ровно в восемь утра. Глаза у нее слипались, она мечтала только об одном – вытянуться в кровати и погрузиться в глубокий черный сон без сновидений. Но Павел все не отпускал ее. Было видно, что идти ему некуда, и он не торопится остаться один. Жалость боролась в Александре с раздражением. Наконец, она довольно резко попрощалась и пошла к лифту не оглядываясь. Зайдя в кабину и нажав кнопку, художница бросила последний взгляд в холл. Павел стоял на том месте, где она его оставила, и смотрел на нее все время, пока медленно закрывались дверцы кабины.

В номере ее встретил ослепительный мертвенный свет люстры, отраженный белыми стенами, белой кроватью, белой блестящей плиткой на полу. Александра зажмурилась и, нашарив выключатель, погасила люстру. «Разве я ее включала? – пыталась она припомнить, почти на ощупь продвигаясь к чайному столику, на котором стояла настольная лампа. – Наверное, горничная включила и забыла».

Загорелся мягкий свет под белым матовым абажуром. Дизайнер – если только он был – явно обожал белый цвет. Он не утруждал себя поиском контрастных цветовых пятен – Александра разбавила бы эту больничную белизну красным, лиловым, золотом… Белое-белое внушало ей тревогу, напоминая о болезни, о смерти, о чистом холсте, бросающем вызов художнику…

Над балконной дверью надулась и опала белая занавеска. «Она и балкон не закрыла, – Александра переступила порожек и вышла на балкон. – Я точно закрывала».

Набережная, унизанная поддельным жемчугом фонарей, тянулась в обе стороны и казалась бесконечной. В темноте тихо рычало море. Сон, так манивший Александру, внезапно прошел. Ей хотелось выйти в город, пройтись по незнакомым улицам, выпить кофе в каком-нибудь крошечном заведении на один-два столика – во всех городах мира, где ей случалось бывать, она предпочитала такие грязноватые забегаловки дорогим ресторанам, куда ее приглашали на деловые ужины солидные клиенты. Александра боролась с этим искушением, понимая, что прежде всего ей нужно как следует выспаться… В комнате глухо зазвонил телефон, оставленный в сумке. Она поспешила за ним.

Звонила Илана. Александра, сама себе удивляясь, помедлила пару секунд, прежде чем ответить. Ей вспомнилась Ракель Хофман. «Ей Илана сказала, что не любит говорить по телефону».

– Да, я слушаю! – сказала она, наконец ответив на звонок.

– Как успехи? – без предисловий поинтересовалась клиентка.

– Все идет отлично, – бодро заверила ее художница. – Мы были в Вифлееме и видели пианино. Завтра утром везем его в порт, отправляем. И я передала Ракель Хофман картину. Так что, не беспокойтесь…

– Кто это «мы»? – изменившимся голосом осведомилась Илана. – Кто еще занимается моим делом?

Александра проклинала свою беспечность. «Кто меня за язык тянул, ей совсем не нужно знать о Павле!» Но отступать было поздно.

– Не беспокойтесь, – повторила она, стараясь не выдать своего волнения. – Это просто русскоязычный шофер, которого я наняла. Без него я не так скоро попала бы в Вифлеем.

– Откуда он взялся? – напористо и нервно спросила Илана. – Как вы его нашли?

– В аэропорту… Случайно… – растерялась Александра. Она начала врать, и чувствовала себя ужасно – не потому, что так уж ненавидела ложь, а потому, что знала – большинство обманов рано или поздно раскрывается.

Илана пробормотала что-то неразборчивое и, кажется, не по-русски. Потом громко произнесла:

– Нанимайте шофера, если нужно, но ни в какие детали его не посвящайте. И никого другого. Вы меня поняли?

– Да, конечно, – ответила Александра. Ее лицо пылало.

– Вы общались с Ракель Хофман при этом шофере?

– Нет, он сидел в машине, – снова соврала Александра.

– Хорошо. – Тон заказчицы немного смягчился. До этого в ее голосе хрустело битое стекло. – Эта Ракель ничего не говорила о картине?

– Она очень много о ней говорила, – сообщила Александра, радуясь, что опасная тема с «шофером» закрыта. – Она узнала и комнату, и девушку. Оказывается, это портрет ее старшей сестры. Ракель рассказала мне очень печальную и загадочную историю, которая случилась много лет назад. Девушка, которая сидит за пианино, погибла. Ее звали Анна.

– Все верно, – бесстрастно подтвердила Илана. – Ее больше нет. Что она еще говорила?

– Там было еще убийство… Убили дядю Анны и Ракель, их опекуна. Убили и ограбили. Анна пропала. Ее тело обнаружили случайно, через год. А убийцу так и не нашли.

– Все верно, – вздохнула Илана. – Значит, правдивые слухи до меня доходили. Я к тому времени, когда все это случилось, уже в мошаве не жила. И в Израиле тоже. Ну, время позднее, вы устали, думаю. Постарайтесь отправить пианино завтра же.

– Я все для этого сделаю! – горячо пообещала Александра. Но собеседница уже пропала из трубки.

Александра приняла душ – такой горячий, какой только могла вытерпеть. Ее немного знобило – от усталости или от волнения. Отчего она волновалась, художница и сама не понимала. «Все идет хорошо!» – убеждала она себя, расчесывая мокрые волосы и включая гостиничный фен. Ее отражение в запотевшем зеркале выглядело наброском, подмалевкой на холсте – смутное пятно лица, белый халат. «Про Павла я зря заикнулась, но кажется, Илана успокоилась. С другой стороны, она не предупреждала, что дело настолько секретное. Тогда бы я обошлась и без его помощи…»

Мысли путались, голова немного кружилась – сон был уже близко, теплыми ладонями сжимал виски, вкрадчиво гладил затылок. Александра погасила свет и забралась в кровать. Натянув одеяло до подбородка, закрыла глаза. На стене номера лежала ребристая тень жалюзи – словно рентгеновский снимок грудной клетки средиземноморской ночи. В Италии, в Греции – везде, где ей случалось бывать по работе, ночью на стене гостиничного номера появлялся этот рисунок. Александра безотчетно улыбнулась… И провалилась во тьму.

Из сна ее вырвал звонок мобильного телефона. Она вслепую пошарила по тумбочке, смахнула телефон на плиточный пол, сразу проснулась, испугавшись, что он разбился… Но экран уцелел. И на нем светилось имя Ракель Хофман – на прощание женщины обменялись телефонами.

– Да? – хрипло проговорила Александра, спуская ноги на пол и тут же отдергивая их – плитки показались ей ледяными.

– Я вас не разбудила? – спросила Ракель.

– Нет-нет, – соврала Александра. Часы показывали начало двенадцатого. – Что-то случилось?

– Это насчет картины, – виновато произнесла Ракель. – Я просто не смогла удержаться, хотя можно было подождать до утра. Я пытаюсь понять… Там кое-что странное.

– Да? – Сон мигом прошел, художница насторожилась. – Что именно?

– Понимаете, комната нарисована очень точно. Кто там хоть раз был, тот сразу ее узнает. Но вот то, что в окне!

– Что в окне? – непонимающе спросила Александра.

– Из окна видно совсем не то! – голос Ракели звучал взбудораженно. – Из того окна был виден большой цейлон… Это такое дерево, цветет сиреневыми цветами. А за ним – лимонное дерево и большая пальма. Соседский сад, понимаете? А на этой картине…

– Улица и какая-то старинная круглая башня, – ошеломленно сказала Александра. Ей припомнилась эта башня – она мелькнула в переулке слева от дороги, когда они с Павлом ехали по тенистой аллее, ведущей вглубь мошава и обсаженной старыми деревьями. С виду это были дубы, но Александра, памятуя, как приняла эвкалипты за тополя, не решалась их так называть. Своей зачарованной старинной красотой это место напомнило ей Прованс – те же водопады цветов, апельсиновые деревья, ветер, несущий аромат шалфея и лаванды, те же белые старые дома с черепичными крышами, выгоревшими на солнце, с маленькими балкончиками и синими деревянными ставнями на окнах.

– Эта башня даже не рядом, – заявила Ракель. – И это окно выходит совсем на противоположную сторону. Художник нарисовал вид из другого окна. Из другого дома, на другой улице.

– Зачем? – Александра провела пальцами по виску, почувствовав внезапный укол невралгии. – Зачем, не понимаю?

– Я тоже не могу понять, – ответила Ракель. – Знаете, что я думаю? Тут есть какой-то смысл. На картине как бы одна комната, да? А получается – две! Может, это вид из окна его дома? Этого Генриха Магра? Я схожу в тот дом завтра. Семьи, которая жила там в шестьдесят третьем году, давно уже нет в мошаве, там живут их дальние родственники. И вас тоже свожу на улицу с башней. Это наша темплерская достопримечательность. Это построили очень давно.

– Обязательно! – с воодушевлением согласилась Александра. – То есть у нас картина с загадкой.

– Да, верно… – В трубке послышался вздох. – Вот уже пятьдесят семь лет никто эту загадку разгадать не может. Мне нелегко было слушать то, что говорили про мою сестру. Что только не придумают люди… Столько грязи… Я завтра вам еще кое-что расскажу. Извините, что я так на вас набросилась, но мне долго не с кем было поговорить об этом. Да еще по-русски! Ну, не буду вас больше мучить! Спокойной ночи!

И в трубке наступила тишина. Александра легла, не выпуская телефона из пальцев. Снова темнота номера, белые ребра на стене – свет фонарей, располосованный лезвиями жалюзи. В отеле было так тихо, что на миг ей сделалось не по себе. Она выругала себя за малодушие: «Сейчас не сезон, отель почти пустой, чему удивляться?» Закрыла глаза и тотчас увидела картину, знакомую ей до последних мелочей. Когда она реставрировала полотно, то в какой-то мере становилась соавтором художника. «Ракель заметила то, о чем я бы никогда не догадалась. Но не увидела того, что сразу бросилось в глаза мне – девушку, судя по всему, рисовал другой человек. Другая рука, другой мазок, понимание объема, все другое. Или художников было двое, или я ничего не понимаю в живописи. Тот же фокус, что с видом из окна – кажется, один интерьер, а их два, один художник, а их двое! Поговорить бы с Генрихом… Но после того, как я отшила его в аэропорту, он вряд ли станет откровенничать. Разозлился, как пить дать. И почему Илана не желает разговаривать с Ракель? Не любит она телефонные разговоры, как же!»

Она уже проваливалась в сон, мысли брели нестройно, как пленные солдаты, по краю сознания. «Я снова во что-то влипла… Чувствую. Мне платят тысячу долларов в сутки ни за что. Плюс оплачивают путешествие в рай, в декабрь с цветами и пальмами. Картина – чисто любительская. Пианино – гнилые доски. Генрих чего-то боится. Илана боится свидетелей. Она испугалась, что я кому-то рассказала о… О чем я могла рассказать? Я ничего не знаю. Зачем эта таинственность? Почему такой высокий гонорар? Не из-за картины же. Не из-за пианино. Тут что-то еще… Та старая история с Анной. Вот за что мне столько платят! Восстановить кое-какие события из семейной истории – так выразилась Илана. Какое отношение она имеет к сестрам Хофман? Ракель не знает ни ее, ни Генриха».

Внезапно она увидела добродушное круглое лицо Дениса Гурина и одновременно поняла, что спит. Это совсем не мешало ей разговаривать со старым приятелем. Но разговор получался странный – Александра пыталась поведать ему о своих сегодняшних впечатлениях, а говорила совсем о другом, сама себе удивляясь, испытывая смутный стыд оттого, что произносит какие-то глупые фразы. «Он решит, что я дура, и отменит аукцион», – мелькнула у нее нелепая мысль. Но остановиться она не могла – с губ, против ее воли, срывались тяжелые, вязкие фразы, лишенные смысла. Александра в чем-то оправдывалась, пыталась острить, чтобы избежать каких-то вопросов, которые она боялась услышать… Гурин презрительно кривил рот. Это было так мучительно, что Александра застонала, стискивая зубы. И проснулась.

Ее окружала все та же темнота, рассеченная резким белым светом. Фонари были далеко внизу, на набережной, но на крыше отеля стояли яркие прожектора, освещавшие весь фасад здания, обращенный к морю. Балкон за полупрозрачными белыми шторами был залит мертвенным сиянием.

Она поежилась, глубже прячась под одеяло. Сердце сжимала тоска. Александра не любила эти пробуждения среди ночи, в чужой стране, в чужом углу, в отеле или в доме малознакомых людей. В такие минуты она остро ощущала свое одиночество, от которого в Москве совсем не страдала. Вслед за этим тревожным чувством подкрадывались другие: тревога за будущее, угрызения совести – прожито немало, а не сделано ничего… Ей начинало казаться, что рассвет никогда не наступит и с ней уже ничего хорошего не произойдет.

Тихо выругавшись, Александра коснулась ледяного пола босыми ногами, прошла в ванную, включила свет, взглянула на свое бледное лицо в зеркале. Умылась. Сон окончательно прошел. На часах была половина третьего ночи.

Она прошлась по номеру, зажгла лампу на чайном столике, включила телевизор и несколько минут изучала каналы. Оставила передачу про природу на английском. Вид орлов, парящих над водопадом, успокаивал. Заглянула в мини-бар. Мысленно позавидовала людям, которые могут утихомирить тревогу алкоголем. Ей бы стало только хуже. Откинула штору, раздвинула балконные двери и, кутаясь в халат, вышла на балкон.

Ветер сперва отхлестал ее по щекам, затем схватил за волосы – как ревнивый муж, поджидавший за дверью припозднившуюся супругу. Море взревело во тьме, приветствуя Александру, словно публика – вышедшую на сцену примадонну. Художница подошла к перилам, содрогаясь от холода, и взглянула вниз, на большую стоянку перед отелем.

Наверное, в сезон здесь не нашлось бы свободных мест. Сейчас, в декабре, стоянка была полупустой. Александра пересчитала машины, по детской привычке загадав про себя: четное число – ее ждет удача, нечет – провал. Получилось шестнадцать машин. И как это было ни глупо, художница вдруг повеселела. И тут же заметила еще одну машину, семнадцатую. Та стояла в самом углу стоянки, поодаль от остальных автомобилей, на кузов падала черная, густая тень растущего рядом куста. Машина была темной, синей или черной, и потому не сразу бросилась в глаза. Александра больше развеселилась, чем расстроилась, – ее насмешило собственное суеверие. Она попробовала рассмотреть море, убедила себя, что это у нее получилось – хотя ничего, кроме чернильной тьмы, так и не увидела. Художница уже собиралась вернуться в номер, выпить чаю и снова попробовать уснуть… Как вдруг заметила в том углу стоянки, где был припаркован семнадцатый автомобиль, какое-то движение. Она бросила взгляд в тот угол и вздрогнула.

Дверца со стороны водителя была теперь открыта. В шаге от машины стоял мужчина – он показался ей очень высоким и худым, но, может быть, это шутили тени. Ветер становился все сильнее. В понимании Александры, это был уже не шторм, а настоящий ураган. Мужчина не курил, не звонил по телефону – просто стоял, заложив руки в карманы черной куртки, чуть нахохлившись, пряча затылок в воротник. Потом он поднял голову и взглянул прямо на Александру.

Ее было отлично видно на ярко освещенном балконе. Она на шаг отступила от перил, и мужчина, словно привязанный к ней невидимой нитью, сделал шаг вперед, не сводя с нее взгляда. Александра дрожала, но виновником был не холод – прожив долгие годы в неотапливаемой мансарде, она закалилась так, что перестала простужаться. Эта дрожь рождалась где-то под сердцем. Лица мужчины она рассмотреть с такого расстояния толком не могла, это было светлое пятно с едва намеченными резкими чертами. В свете стоящего рядом фонаря серебрился ежик волос на макушке. Седина или световой эффект.

Держась очень прямо, Александра повернулась и переступила порог номера. Задвинула дверь. Тщательно задернула шторы. Взяла пульт от жалюзи, и тут же положила его на место. «Незачем закрывать жалюзи, я на восьмом этаже. Снизу ничего не видно». Тем не менее она погасила лампу. Теперь номер был освещен только экраном телевизора. Огромная стая фламинго рыбачила на отмели. Вдали, за ртутно блестящим озером, виднелись горы.

Ничего преступного мужчина на стоянке не делал, ничего отталкивающего в его облике не было. Художница даже не могла с точностью сказать, смотрел ли он на нее или любовался небом. Но Александра почувствовала его взгляд – как бесцеремонное, жесткое прикосновение. «И он как будто знал, что я здесь. – Она продолжала следить за перемещениями стаи фламинго, едва сознавая, на что смотрит. – Да нет! Ничего он не знал и смотрел не на меня. Нервы разболтались. Мне бы радоваться, что внезапно удалось заработать, ничего не делая! По нынешним-то временам, когда на один кусок – десять ртов…»

Основательно отругав себя за мнительность, Александра выключила телевизор. Чай она заменила бутылочкой воды, которая отыскалась в мини-баре. Прежде чем лечь в постель, художница, не удержавшись, снова вышла на балкон.

Машина, стоявшая в углу парковки, исчезла. Теперь на стоянке перед отелем было шестнадцать машин. Но у Александры пропала охота играть в чет – нечет. Она забралась под одеяло, приказала себе ни о чем не думать…

…И проворочалась до рассвета.

Глава 4

Павел разбудил ее звонком в половине восьмого утра, как они и договаривались.

– Сейчас спущусь, – пробормотала она. Плеснула себе в лицо холодной водой, не глядя в зеркало, почистила зубы, провела по слежавшимся волосам щеткой. Натянула одежду. Сумка с документами и деньгами была собрана с вечера. Все заняло от силы минут десять, но, когда Александра спустилась в холл, Павел казался недовольным:

– Нам надо застать одного человека в порту, он появляется только рано утром, после девяти его уже не поймаешь. – И неожиданно добавил: – Давайте завтракать! Я вижу, в ресторане уже столы накрыли.

Александра удивленно взглянула на него, и Павел осведомился:

– У вас ведь завтрак входит в стоимость?

– Насколько я помню, да, – ответила она.

Павел без всяких церемоний отправился в ресторан первым, Александра последовала за ним. Когда она подошла к стойке бара, на которой был устроен шведский стол для немногочисленных декабрьских постояльцев, Павел вовсю угощался. Он взял себе омлет, салат, сыр, налил стакан апельсинового сока и теперь возился с кофемашиной. Бармен, веселый рыжий парень, неожиданно заговоривший с Александрой по-русски, совершенно не возражал против того, что кто-то угощается за счет отеля, не проживая в нем. У Александры даже сложилось впечатление, что если бы в зале ресторана появились любители даровых завтраков с набережной, веселый бармен накормил бы их тоже. Всех, включая собак.

Она взяла себе хлопья с молоком и круассан. Кофе с молоком бармен подал ей на столик, за которым пировал Павел.

– Приятного дня! – пожелал он ей снова по-русски, и Александра ответила ему признательной улыбкой. – Если что-то нужно, обращайтесь ко мне. Меня зовут Сэм. Сэмюэль.

Павел проводил парня взглядом, вслепую тыча вилкой в ломтики огурцов.

– Я завидую тем, кто уже тут родился или маленьким приехал, – неожиданно сказал он. – Насколько им легче… Даже преимущества есть – знают русский, это во многих местах требуется. Туризм, сфера обслуживания… Русская алия большая. Но таким, как я, тут места нет и не будет. Хотя я стопроцентный еврей, по всем линиям. Язык я знаю на уровне пообщаться с продавцом. Высокого иврита у меня не будет никогда, это я уже понял. Профессии, в сущности, нет. То, что есть, здесь профессией не считается. А теперь и семьи нет. Что же вы не едите?

Спохватившись, Александра принялась за хлопья. Потом выпила кофе с круассаном. Встала, снимая куртку со спинки стула:

– Идемте? Мы ведь торопимся?

– Сейчас!

Павел сбегал к стойке бара, что-то сказал Сэму, и тот, сияя улыбкой, достал из-под прилавка большой крафтовый пакет и принялся укладывать туда выпечку. Павел придирчиво указывал, что именно класть. Александра, обеспокоенная, подошла к стойке.

– Сейчас запасемся и поедем, – невозмутимо бросил Павел. – Жаль, я термос не взял, налили бы кофе. Кофе у них неплохой.

– Что вы делаете? – тихо проговорила она, заливаясь румянцем.

– А что? – мужчина бросил на нее непонимающий взгляд. – Да они все равно все выбросят вечером, и так уже булочки не первой свежести. Знаю я эти завтраки в отелях. А нам пригодится. Чем платить в кафе…

Она решила не вмешиваться и вышла из зала ресторана. Пересекла лобби, вписалась во вращающуюся стеклянную дверь и вышла на набережную.

Утро было тихим и серым. Ветер улегся. Море, сизое, взъерошенное, с утробным ворчанием обгладывало берег. Корабли, которые Александра видела вчера на рейде, ушли. Зато появились серферы в ярких гидрокостюмах – целый клуб. Они столпились у линии прибоя, придерживая свои пластиковые доски, и что-то обсуждали, готовясь войти в воду. Александра с удовольствием понаблюдала бы за ними – она любила смотреть, как другие люди делают то, чего не умеет она сама.

Но тут ее потрогали за локоть. Она резко повернулась. Павел с заговорщицким видом помахивал пакетом:

– Едем!

Она молча уселась на заднее сиденье «фольксвагена». Павел бросил пакет рядом с ней и сел за руль. В салоне запахло корицей и ванилью.

– Сперва заскочим ко мне на квартиру, надо взять кое-какие бумаги, – сообщил он. – Я не ночевал дома, так что…

– Как скажете, – кратко и не слишком любезно ответила Александра. Ее потрясла его мелочная выходка в ресторане. «А еще ужинать меня приглашал!»

– Вы сердитесь на меня? – не оборачиваясь, спросил Павел. Не дождавшись ответа, неискренне хохотнув, продолжил: – Не сердитесь. Ничего постыдного я не сделал. Это нормально. Вы платите им бешеные деньги за очень средние удобства и ненавязчивый сервис. За такие деньги на Кипре или в Турции вы две недели будете отдыхать как королева. Ничего, от них не убудет. Не обеднеют. С худой козы хоть шерсти клок…

– С овцы, – поправила его Александра.

– Да ладно, – раздраженно ответил он. Раздражался он куда убедительней, чем веселился. – А будете слишком деликатничать – сожрут.

– Не успеют, – возразила Александра. – Я думаю вечером улететь.

– Как?! – Павел обернулся и едва не проехал перекресток на красный свет. Он едва успел затормозить. – Сегодня?! Уже?

– Как только отправим пианино, сразу забронирую билет. – Александра смотрела в окно. Серое безветренное утро придавало пестрым портовым кварталам смягченный, живописный колорит. Темный янтарный свет сочился сквозь тучи, бредущие над морем, как бесконечная отара овец. Александра наполовину опустила стекло в своем окне. Пахло близким дождем, бензином, дымом сигарет, свежесваренным кофе. Машина снова остановилась на перекрестке. Рядом, на тротуаре, стоял оранжевый киоск лото, к которому примыкало крошечное кафе на один столик. Продавец, темнолицый, морщинистый, с виду – столетний, уже разворачивал свою нехитрую торговлю – загружал в холодильник, стоявший на тротуаре, бутылки колы, фанты, неторопливо варил кофе в замызганной старой кофемашине. Первый посетитель вальяжно развалился на пластиковом стуле и что-то хрипло кричал продавцу, не выпуская из зубов изжеванную сигарету. Ему тоже было на вид лет сто.

– Радость жизни. – Павел бросил на киоск лото косой взгляд. – С виду – оборванцы. Но здесь по одежде не судят. Оба могут оказаться миллионерами, самыми настоящими. Я знаю одного такого типа тут, в Бат-Галим. Сволочь несусветная, из Ирана. Дает деньги в рост. Это незаконно, а он плевать хотел. Вы бы его видели… Он одежду носит только с помойки. Воняет, как покойник. Резиновые тапки – на пляже кто-то бросил, а он подобрал. Миллионер, представьте. В России такого нет. Там умеют тратить деньги.

– Не скажите, – пожала плечами Александра. – Мне всякие чудеса встречались. С виду – бомж, а коллекция бесценная. С такими труднее всего работать. Ломят несусветные цены, во всем тебя подозревают. И насчет умения тратить деньги тоже поспорю.

– А стоит ли? – бросил Павел через плечо и внезапно остановил машину рядом с белым трехэтажным домом, сплошь покрытым черными пятнами плесени. – Мы приехали. Вы давно не были в трущобах? Идемте, наберетесь впечатлений.

…Один вид этого дома, построенного, по словам Павла, годах в семидесятых, мог вызвать депрессию. То было унылое панельное сооружение на бетонных опорах, словно на сваях. Оно было похоже на дохлого длинноногого паука, забытого в темном углу. Открытые лестничные площадки, проемы, затянутые зелеными пластиковыми сетками. Полусгнившие, продавленные диваны во дворе, маленькие подслеповатые окна, забранные ржавыми решетками. Острый запах мусора, крыс и восточной кухни. Несмотря на ранний час, с верхнего этажа водопадом катилась зажигательная африканская музыка, с бубнами и барабанами.

– Второй этаж. – Павел шел впереди, не оглядываясь на спутницу. Ступив на площадку второго этажа, он внезапно воскликнул: – Вот сволочь!

Александра с любопытством выглянула у него из-за плеча. На площадку, также открытую с двух сторон, выходили четыре двери. За одной дверью слышался истошный женский крик – то ли женщину били, то ли она сама кого-то била. Возле другой двери стояла замызганная детская коляска, набитая пустыми пластиковыми бутылками и жестяными банками. Третья дверь, неожиданно дорогая, бронированная, хранила важный солидный вид. И наконец, возле той двери, куда устремился Павел, стояли два больших мусорных мешка.

– Тварь! – крикнул Павел, занес ногу, словно готовясь ударить по мешку. Передумал и ногой отодвинул их в сторону. Открывая дверь, пояснил удивленной Александре: – Соседка, понимаете, марокканка… У марокканцев в квартирах чисто, можно с пола есть. Но то, что они разводят вокруг квартиры… Самая настоящая помойка. Это она свой мусор до контейнера не доносит, а ставит у меня под дверь. Якобы потом вынесет. А тут жарко, все моментально гниет, вонь несусветная. Я пробовал с ней говорить, но она так визжит… Так что я сам этот мусор выношу.

– Да уж, – заметила Александра, переступая порог квартиры вслед за хозяином. – Приятного мало.

Они сразу попали в большую комнату – так называемый салон. Это была и гостиная, и столовая, и кухня. В углу стояла плита, висели кухонные шкафчики. Тихо шипел желтоватый от старости холодильник. Два дивана, небольшой телевизор, обеденный стол, накрытый клетчатой клеенкой, – вот и вся обстановка. В глубине салона виднелась дверь, в проеме Александра заметила край незастеленной постели. Павел исчез в спальне, крикнув гостье:

– Присаживайтесь, мне нужно минут пять!

Она прошлась по комнате, попыталась выглянуть в высоко прорезанные маленькие окошки, забранные решетками, но увидела в них только лимонные и мандариновые деревья в цвету. Прошлогодние лимоны и мандарины висели на ветках рядом с цветами, никто и не подумал их собрать. Одно окно было открыто, створка сдвинута в сторону, и сквозь рваную москитную сетку в комнату лился легкий, свежий, пьянящий аромат флердоранжа – аромат, который во всей его тревожной чистоте не удалось заточить во флаконе еще ни одному парфюмеру. К этому благоуханию примешивался удушающий смрад стоявшего под окнами мусорного контейнера. Гремучая смесь красоты и убожества, грязи и благоухания – смесь чисто восточная – зачаровывала художницу. Она никогда не боялась трущоб.

– А прошлой весной, на пейсах, – крикнул из спальни Павел, хлопая дверцами шкафов, – она вообще выставила к моей двери пакетов двадцать. И все тяжелые, зараза… Я их перетаскал на помойку в несколько приемов. Через полчаса слышу – она на лестнице визжит. Оказывается, мадам убиралась на пейсах и кучу посуды хотела отнести в подвал, в кладовку. Так полагается. Она орала, что ее обокрали. Я заперся у себя и ржал.

Мужчина показался на пороге спальни, помахивая прозрачным файлом с какими-то бумагами:

– Нашел, поехали. Я с этим мужиком имел дело пару лет назад, он мне очень помог и взял по-божески. Деньги у вас при себе? Карта, наличные?

– Наличные, – заторопилась Александра. – Но в долларах.

– Сейчас поменяем. – Павел взглянул на золотые часы, украшавшие его запястье. Александра почему-то сразу решила, что часы поддельные – у них был неприлично роскошный вид.

– Это хорошо, что наличные, картой получилось бы дороже, – продолжал Павел, выходя вместе с гостьей на лестничную клетку. – Сейчас все быстренько обделаем в порту и поедем за вашим Страдивари в Вифлеем. О, вот и мадам…

Последние слова он произнес, понизив голос. Из соседней бронированной двери показалась дама весьма внушительного вида. Рослая, полная, с резкими чертами красного лица и собранными в пучок иссиня-черными волосами. Взгляд у нее был настороженный и злой. Наряд более чем изысканный – куртка с меховым капюшоном, прозрачные розовые лосины и резиновые шлепанцы на босу ногу. Дама послала Павлу убийственный взгляд, оглядела Александру и направилась к лестнице. Павел скривился:

– Она меня человеком не считает.

– Почему? – не удержалась от вопроса Александра.

– Русский. Не религиозный. Денег у меня нет.

Павел отчеканил все это и вдруг рассмеялся:

– Сам знаю, что не надо на все это обращать внимание, но ничего поделать не могу. Как себя грыз, так и грызу, вот уже десять лет. Почему у вас такое лицо? – внезапно спросил он, меняя тон. – Вы торопитесь?

– Это вы торопились в порт, кажется, – напомнила Александра. Она понимала, что Павел помогает ей бескорыстно, что у него тяжелый период в жизни, но никак не могла испытать ни благодарности, ни сочувствия. Чем-то он ее отталкивал. «Он ни о ком не говорит хорошо, – думала Александра, спускаясь вслед за ним по лестнице. – Ни разу ни о ком не сказал доброго слова». Таких людей она избегала, помня правило: с человеком, которому подобные особы изливают душу, они поступят точно так же. При первой возможности обольют грязью.

Белый «фольксваген» двинулся в сторону порта – Александра издали заметила грузовые краны, похожие на гигантских металлических жирафов. Но улицы Хайфы имели странное обыкновение скручиваться в улитку – казалось, машина все время едет по спирали, не приближаясь к цели. Александра то видела вдали море и краны, то снова теряла их. Павел был совершенно спокоен и болтал, жуя круассаны, которые по одному доставал из пакета:

– Сейчас заглянем в обмен валют, я знаю один, где курс лучше… Потом в порт, к Израэлю. Он по-русски не говорит, но немного понимает. Потом едем в Вифлеем. Успеть бы до вечера… Вам заказчик за срочность платит?

– Мне платят посуточно, – ответила Александра.

– Ну?! – Павел округлил глаза, повернувшись к пассажирке. Александра предпочитала сидеть на заднем сиденье. – Так зачем же тогда торопиться?!

– Есть и другие дела, – сдержанно пояснила она.

– Посуточно… Бывает же такое, – бормотал он, видимо, целиком поглощенный этой мыслью. – Так вы можете спокойно отдохнуть за счет клиента! Если платит за перевозку такого гнилого хлама, значит, не бедствует.

Внезапно он свернул в переулок и с ювелирной точностью втиснул машину в просвет между другими автомобилями, тесно припаркованными вдоль бордюра.

– Обменник. Давайте ваши доллары, я поменяю. Это частная лавочка, с туристов норовят содрать, а для своих другой курс.

– Как такое возможно? – изумилась Александра, доставая деньги.

– Это Ближний Восток, говорю вам, тут возможно все! – Павел выхватил у нее стодолларовые купюры и пересчитал. – Понятия не имею, сколько запросит Израэль за перевозку. Ну, если потребуется, заедем сюда еще. Ждите!

Он хлопнул дверцей машины и скрылся за стеклянной дверью, украшенной ободранными красными буквами. Надпись на иврите, на английском и на русском сообщала, что здесь производится обмен валюты с разрешения правительства. Приглядевшись, Александра различила внутри стол, за которым сидел пожилой мужчина. Павел поздоровался с ним за руку. Не было видно ни табло с курсами валют, ни компьютера, ни кассы с окошечком. Пожилой мужчина неторопливо пересчитал деньги, сунул их в ящик стола, показал Павлу калькулятор и так же неспешно отсчитал пухлую пачку шекелей. Павел сунул деньги в карман куртки, снова пожал руку меняле и, довольный, вышел.

– Яков – золотой мужик, поменял по льготному курсу, как старому знакомому, – сообщил Павел, садясь за руль и вытаскивая из пакета еще один круассан. – Ничего, не раздражает, что я все время ем? Кто-то курит, когда нервничает, кто-то пьет. А я ем.

– На здоровье, – ответила Александра. – Сколько получилось?

– Почти десять тысяч шекелей. До чего жалко отдавать их за ту рухлядь… Там внутри, наверное, крысы водятся!

В порту они полчаса искали Израэля, который «только что был здесь». Александра начала сомневаться, что ей удастся отправить груз сегодня. Но когда Израэль, крепкий веселый человечек маленького роста, с живыми голубыми глазами и блестящей лысиной, все-таки нашелся, он моментально взялся за дело, и через час все бумаги были готовы.

Александра ни во что не вмешивалась – она бы и не смогла, поскольку Израэль английским не владел. Она сидела на диване в углу его конторы, располагавшейся в железном вагончике, в самом центре порта. Израэль угощал ее кофе – очень крепким и душистым. Александра выпила три чашки и ощутила, как сердце заколотилось в висках. Пока они оформляли документы, выглянуло солнце. Вагончик мгновенно раскалился. Лысина Израэля заблестела еще сильнее, он смеялся, шутил, жестикулировал, не выпуская из зубов сигареты. Дверь вагончика была открыта, на пороге лежала большая беспородная собака в ошейнике. Белый упитанный пёс то и дело шевелил ушами, прислушиваясь к разговору, приподнимал голову, глядя на гостей. Потом подошел к Александре и с тяжелым вздохом опустился на пол у ее ног.

– Израэль говорит, что вы очень хороший человек, – сказал ей Павел. – Потому что его собака к незнакомым не подходит. Ну, все готово. Ваши бумаги и сдача. Идемте грузить контейнер, и в дорогу!

Александра горячо благодарила Израэля по-английски, а тот лукаво и довольно кивал, словно соглашался хранить какую-то тайну. На прощание он неожиданно произнес по-русски:

– Молодец, хорошо, будь здоров!

– Это я его научил. – Павел пожал руку хозяину вагончика и пошел к выходу. Александра последовала за ним. Белая собака поднялась с пола и потрусила следом за художницей. Израэль звал пса, легонько свистел, хлопал себя по коленям – пес делал вид, что не слышит. Он сопровождал Александру все время, пока они искали погрузчик, шофера, заполняли еще какие-то документы. Отстал только у ворот порта, когда откинулся шлагбаум и «фольксваген» Павла первым выехал с территории склада. За ним, громыхая, следовал грузовик с краном, везущий в кузове стальной контейнер.

* * *

Ракель ждала их на подъездной дорожке к дому. Сегодня она была в мешковатых холщовых штанах с карманами на бедрах, в растянутом свитере неопределенного цвета и потертых кожаных сабо. Кудрявые волосы собраны в кривой пучок. Лицо осунулось и словно постарело за ночь. Женщина слегка сутулилась, засунув руки в рукава свитера и наблюдая за тем, как возится шофер погрузчика, освобождая кран от цепей.

– Я всю ночь не спала, – призналась Ракель Александре, крепко пожав ее руку. На Павла она едва взглянула. – Во мне словно все перевернулось. Нет, я никогда не забывала Анну. Но это было так ужасно… И так давно… Мне было десять лет. Вся моя жизнь после ее исчезновения пошла иначе. Я оказалась совсем одна, среди чужих людей. И все говорили о ней плохо… Даже когда нашли тело. И наверное, я пыталась все это забыть.

Произнося отрывистые признания, Ракель продолжала сжимать руку Александры. Художница оглянулась на дорогу, услышав громкие голоса – Павел и водитель погрузчика начали маневрировать, грузовик пытался задом въехать на участок, чтобы оказаться ближе к контейнеру. Дверь контейнера была открыта настежь. На пороге соседнего дома стояла молодая женщина с годовалым младенцем на руках. Она с беззастенчивым любопытством наблюдала за неуклюжими рывками грузовика с краном. Возможно, ее волновала судьба своей живой изгороди, которая находилась в непосредственной близости от контейнера с пианино. Грузовик продолжал пятиться, шофер управлял им, наполовину высунувшись из кабины, Павел бегал вокруг машины, размахивал руками и что-то кричал. На улице показались первые зеваки: пожилой мужчина в спортивном костюме, с пакетом мусора в руке, беременная женщина с коляской, несколько собак, заинтригованных настолько, что они даже не лаяли.

– Видите, как здесь тихо? – Ракель кивнула в сторону немногочисленных зрителей. – Незнакомый человек появился – уже событие. Экскурсии я не считаю, к нам часто ездят, но это другое… Меня вчера весь вечер соседи спрашивали, кто это ко мне приезжал в гости. А теперь представьте: пятьдесят семь лет назад – смерть дяди, исчезновение Анны. Что тут творилось! Что о нас говорили… Хорошо, я сразу уехала жить в пнимию. А потом в армию ушла.

– А что говорили? Можно узнать? – Александра сама не понимала, как решилась задать подобный вопрос. С одной стороны – она касалась болезненной темы, очень личной. С другой – она чувствовала, что Ракель хочет ей все рассказать.

– Говорили, что это Анна убила дядю, – с горечью ответила та. – Придумали целую историю… Что, когда я уехала в поход и она спала в нашей комнате одна, дядя к ней пришел. Она схватила топор и убила его. Выкопала деньги и сбежала. – Ракель покачала головой, словно поражаясь чужой глупости. – Дядя никогда бы к ней не стал приставать. Мы для него вообще не существовали. Две тощие заморенные девчонки… У него была любовница в соседнем кибуце. Еще при жизни тети… Мы все знали от самой тети. Она нам рассказала. Тетя болела, оттого у них и детей не было. Она ревновала и злилась, до самой смерти. Нет, дядя не мог приставать к Анне. А она не смогла бы его зарубить. Она и курицу не могла убить. И топор лежал в сарае, а не в доме.

Александра выслушала это объяснение молча. Она полагала, что наличие любовницы в соседнем кибуце не могло помешать мужчине, привыкшему быть деспотом в своем доме, пристать к племяннице. Тем более, младшая девочка дома не ночевала… Но удар топором, украденные деньги и, наконец, труп самой девушки на краю кукурузного поля – все указывало на то, что в этой кровавой истории было замешано третье лицо.

– Еще говорили, что у Анны кто-то был, – продолжала Ракель, словно угадав мысли слушательницы. – Что у нее был парень, но она это скрывала. И что они вместе убили дядю, ограбили его и сбежали. Но и это чепуха. Я бы знала, если бы она влюбилась в кого-то. Она не была влюблена. Любила только музыку, мечтала учиться, хотела выступать. После победы на конкурсе в Хайфе она была сама не своя. Как будто жила во сне. Часто мечтала вслух, как прославится на весь Израиль, а потом на весь мир. Как мы с ней уедем в Америку… Она собиралась выступать с концертами, а не встречаться с парнями. Даже на танцы никогда не ходила. У нее даже помады не было!

– Но той ночью в доме был кто-то третий! – вырвалось у Александры. – Ведь Анна погибла!

– Да, кто-то был, – Ракель произнесла эти слова медленно, словно каждое из них было очень тяжелым. – Но соседи не видели возле нашего дома чужих людей. Не видели вообще никого.

– Это тот самый дом? – Александра указала на веранду, где они вчера пировали, впрочем, заранее догадываясь об ответе. Она не ошиблась: Ракель отрицательно замотала головой. Как показалось художнице, даже со страхом:

– Нет-нет, в доме дяди давно живут другие люди! Тот дом на другом краю мошава и куда больше этого. А этот дом, где я живу… Его мне выделили, когда я вернулась в мошав из армии. Называлось – «жилье для одиночки». В доме только одна комната, она же кухня, она же и спальня. Есть еще душ и туалет, это пришлось сделать самой, раньше все было во дворе. Мне полагалось тут жить только до тридцати лет. Зато за очень маленькую плату. Получилось так, что я прожила в этом доме всю жизнь…

Ракель иронично улыбнулась:

– И я осталась одиночкой. Никогда не выходила замуж. Мне в правлении предлагали выкупить участок, на котором стоит дом. Теперь это разрешается. Но я не захотела. Детей у меня нет. Когда меня не станет, все отойдет обратно мошаву.

Женщина говорила без всякой горечи, напротив – в ее голосе звучала насмешка. Александра чувствовала к ней уважение – смеяться над своей судьбой, совсем нелегкой, может только очень сильный человек.

– Все словно с ума сошли, когда Анна пропала, поливали ее грязью… А раньше гордились ею! Когда нашли тело, уже никто не сомневался, что у нее был любовник, они вместе убили дядю, чтобы захватить деньги. Но кто был этот парень? Анна ни с кем в мошаве не встречалась, все это знали. Говорили, будто она познакомилась с кем-то в Хайфе, на конкурсе. Вы представляете двух пианистов, финалистов конкурса для юных исполнителей, с топором? Полиция тоже считала, что у нее был парень из Хайфы. У меня осталось такое впечатление. Они спрашивали меня, с кем дружила сестра, с кем встречалась, была ли у нее лучшая подруга. Но у нее никого не было. Я отвечала правду, а мне никто не верил.

И, вздохнув, Ракель добавила:

– Ну, хоть меня не подозревали. Я ведь была в походе…

– Простите, что я спрашиваю… – нерешительно проговорила Александра. – Но вы действительно считаете, что Анна в пятнадцать лет не интересовалась парнями и у нее не было близкой подруги?

Ракель подняла вверх раскрытые ладони, словно принося присягу:

– Никого! Были знакомые девочки из школы, конечно. Но близкой подруги не было. Она была вся в себе, понимаете? Если с кем-то и была близка, то со своей учительницей музыки. Но та ведь была уже совсем пожилая женщина… Годилась ей в бабушки. Сейчас я ее ровесница. Она мне казалась такой старой!

Грузовику тем временем удалось приблизиться к контейнеру. Шофер выпрыгнул из кабины и залез внутрь контейнера, Павел сунулся туда же помогать. Вдвоем они выкатили на свет пианино, и теперь оно предстало перед Александрой во всем своем печальном убожестве. Помутневшая полировка, облезший лак, трещины на дереве… Это был труп пианино, изъеденный проказой забвения. Глядя на инструмент, художница испытывала грусть и отчего-то – тревогу. Поневоле ей вспомнился звонок Генриха Магра, его яростное нежелание, чтобы пианино ехало в Москву.

– Подумать только, – Ракель не сводила взгляда с инструмента. – Столько лет я знала про это пианино и ни разу не подумала об Анне. А сегодня ночью не могла уснуть, ходила в сад с фонариком, смотрела на него. Эта Илана… Она вам не говорила, зачем оно ей?

– Нет, – покачала головой Александра. – Но она очень хочет получить инструмент.

– Странно… – Ракель перевела взгляд на новую знакомую и вдруг нахмурилась: – Ночью я вспоминала последние дни перед тем, как Анна пропала. Что она делала, как себя вела. Знаете, ничего особенного! Совсем ничего. Только одно было необычно… За два дня до того, как я ушла в поход, Анна поехала в Рамат-Ишай, в парикмахерскую, коротко постриглась и покрасила волосы в каштановый цвет. Я, когда увидела ее, не сразу узнала! Ей совсем не шло. Она была блондинка, у нее были такие красивые золотые волосы, как на картине…

У Александры внезапно сильно забилось сердце. Она сама не понимала, отчего ее так взволновала эта деталь.

– Сестра сказала вам, почему сменила прическу?

– Я ее спросила, зачем она испортила волосы, а она ответила, что я ничего не понимаю. Дядя разозлился, когда увидел ее прическу, кричал, что она тратит деньги на всякие глупости. Да, это было странно. Но больше ничего странного не происходило.

…Пианино уже обмотали плотной синей пленкой, продели под днищем стальные тросы, шофер прицепил к тросам крюк крана и залез в кабину. Зевак стало заметно больше – теперь за погрузкой инструмента следило человек десять. Кран дернул тросы, синий огромный сверток покосился на сторону и медленно, неохотно оторвался от земли. Залаяла собака, по всей видимости, встревоженная разграблением имущества средь бела дня.

– Идемте в дом, – неожиданно сказала Ракель. – Мне тяжело на это смотреть.

В кухне она подошла к плите, включила газ и поставила на огонь турку с водой для кофе. Во дворе гремели цепи, натужно гудел кран, продолжала надрываться собака. Ракель морщилась, словно эти звуки причиняли ей боль. Александра украдкой оглядывалась. Обстановка была более чем скромная. Плита, старые буфеты, встроенный стенной шкаф с фанерными дверцами, в которых были тут и там просверлены круглые отверстия для вентиляции. Большой диван со свернутой постелью. Маленький письменный стол в углу, похожий на школьную парту. Несколько полок с книгами. Телевизора Александра не увидела, но на письменном столе стоял ноутбук последнего поколения. Под столом застенчиво прятался лазерный принтер, прикрытый кухонным полотенцем. По всему было видно, что это место используется только для самых простых нужд – сон, еда, отдых. Остальная жизнь протекает где-то вовне. По обстановке даже невозможно было судить, женщина живет в доме или мужчина. Ясно было одно – обитатель этого дома одинок и вполне равнодушен к комфорту.

– Никогда мне это пианино не было нужно. – Ракель говорила не оборачиваясь, следя за водой, закипающей в турке. – Я была рада от него избавиться. Но теперь мне больно. От Анны и так ничего не осталось. Все ее забыли… Даже я ее почти забыла.

Женщина открыла кухонный шкафчик, достала пачку молотого кофе, насыпала несколько ложек в закипающую воду. Размешала и выключила газ. Повернулась к Александре лицом. В глазах у хозяйки дома застыли непролившиеся слезы.

– Я хочу поговорить с вашими знакомыми из Москвы, – произнесла Ракель сдавленным голосом. – Они знали Анну, это ясно. Но я их не знаю! Где они ее встречали? Что они о ней могут рассказать?

– Я передам вашу просьбу, конечно. – Александра чувствовала себя очень неловко перед этим внезапно выплеснувшимся горем. – Но вы сами можете написать Илане!

– Я уже написала ей большое письмо ночью, задала много вопросов. Она не ответила.

– Думаю, она скоро ответит, – примирительным тоном произнесла Александра. – Обязательно! Ведь еще совсем рано.

Но время близилось к обеду. Пианино погрузили, шофер прицепил крюк к стреле крана, и громыхающий грузовик отбыл в Хайфу. Павел без стука вошел в дом. Вид у него был такой измотанный, будто он грузил пианино в одиночку, причем без помощи крана. Первым делом он бросил взгляд на пустующую плиту, затем поднес к глазам циферблат своих слишком блестящих золотых часов:

– Почти два часа! Я надеялся, раньше закончим…

– Кофе? – без тени вчерашнего радушия осведомилась Ракель. Не дожидаясь ответа, налила две чашки кофе для гостей, поставила на стол сахарницу и пузатый фарфоровый молочник. У Павла вытянулось лицо – Александра поняла, что он рассчитывал на основательный обед. «Почему мне за него стыдно? – выругала она себя. – Он мне никто!»

– Спасибо огромное за все! – от души поблагодарила она хозяйку, в несколько глотков опорожнив свою чашку. – Вы хотели мне показать башню темплеров…

– Да. – Ракель сняла ключи с крюка над разделочным столом. – Идемте, это здесь рядом. Я запру дом.

Они шли по узкому тротуару – женщины рядом, впереди, Павел сзади, словно охраняя их. Собака, которая облаивала грузовик, увязалась с ними. Александра вообще отметила исключительное любопытство и дружелюбие встреченных ею в Израиле собак. Когда процессия свернула на главную улицу, обсаженную старыми деревьями, которые Александра упорно принимала за дубы, Ракель указала вперед:

– Там, в переулке – башня. Сейчас вы все поймете.

Александра убыстрила шаг, приноравливаясь к темпу своей спутницы. Ракель шагала быстро, ее упругая походка свидетельствовала о том, что женщина много занимается спортом. Александра слегка задыхалась, хотя давно бросила курить. Сзади сопел Павел. Через несколько минут они свернули в переулок и оказались прямо перед башней.

Массивная, круглая, сложенная из серых гладких камней, башня очень напоминала по форме шахматную ладью. Александра внимательно осмотрела ее и оглянулась, ища взглядом дом напротив. Ракель перешла мостовую и поманила художницу к себе:

– Смотрите, вот из этого окна башню видно так, как на картине! Вон то окно, угловое. Я сегодня утром ходила сюда, проверяла.

Александра последовала за ней и убедилась, что Ракель обладает отличным глазомером. За невысокой каменной оградой, полускрытый разросшимися деревьями, стоял двухэтажный старый дом с деревянными синими ставнями. Картину Александра помнила во всех деталях, как помнила все картины, которые ей приходилось реставрировать. Даже не заглядывая в телефон, где у нее было несколько снимков картины, она могла сказать, что, вероятнее всего, именно из углового окна в первом этаже этого дома башня и была видна в том ракурсе и приближении, в котором ее изобразил художник.

– И это не дом учительницы, – просто сказала Ракель. Она стояла, глядя себе под ноги, словно высматривала на земле что-то оброненное. – Дом учительницы музыки был не на этой улице, а совсем в другой стороне. Я говорила вам.

– А здесь кто живет?

– Я плохо знаю эту семью, но они живут тут давно, – ответила Ракель, продолжая разглядывать тротуар. – И никакого отношения ни к учительнице, ни к нашей семье эти люди не имели.

– Но почему художник изобразил вид именно из этого окна?

– Может быть, потому, что это очень эффектный вид – с башней… Башня – символ мошава. Сразу понятно, где нарисована картина. А там из окна был виден просто сад.

– Но если автор картины – Генрих Магр, то он в те давние времена явно жил или бывал в этом доме, – настаивала Александра. – Может, расспросить жильцов?

– Не надо! – отрезала Ракель. – Я уже спросила. И еще навела справки в нашем архиве, я имею туда доступ. Никакой Генрих Магр никогда не жил ни в этом доме, ни в нашем мошаве. Во всяком случае, после тысяча девятьсот сорок восьмого года, когда мошав и образовался. До этого здесь была немецкая колония Темплер Бет-Лам. Илана Магр здесь тоже никогда не жила. Архив полностью оцифрован, – не без гордости добавила она. – Найти информацию – дело пяти минут.

– Она сказала, что родилась в этом мошаве, – пробормотала Александра, скорее про себя. Но Ракель услышала и кивнула:

– Это могло быть! Илан здесь рождалось достаточно. Но у нее тогда явно была другая фамилия. Так вы можете с ней поговорить? И главное, с этим Генрихом? Вы обещали!

– Да, конечно, я постараюсь все устроить!

– Мне не будет покоя, пока они не ответят на мои вопросы. – Ракель подняла руки и глубоко погрузила пальцы в спутанные кудрявые волосы. Взгляд у нее был отсутствующий. – Вчера вы вернули мне мое прошлое. И я поняла, что никто тогда по-настоящему не искал Анну.

* * *

Когда они с Павлом вернулись в порт, Александре показалось, что она попала сюда впервые. Все разительно изменилось – огромные грузовые краны, платформы, контейнеры были залиты ослепительным, совершенно летним солнцем. Тучи, с утра висевшие над взморьем, в несколько минут разошлись, словно сметенные с неба жесткой метлой. От них осталось несколько длинных облачных обрывков далеко, на горизонте, где виднелись стоящие на рейде огромные корабли.

Веселый Израэль исчез вместе со своей собакой, их обслуживала другая смена. Александра даже не пыталась прислушиваться к разговорам, в которых ничего не понимала, – только расписывалась и отдавала деньги Павлу. Тот бегал в кассу, с кем-то спорил, на кого-то кричал, с кем-то пил кофе и шутил… Через пару часов, когда стало заметно смеркаться, оформление было завершено.

– По ускоренному тарифу. – Павел, измученный и словно измятый, уселся за руль машины, бросил на соседнее сиденье папку бумаг. – Море – воздух. Пришлось переплатить три тысячи. Но это вообще не значит, что кто-то будет торопиться. Я вас предупреждал – не доплачивайте здесь за скорость, это пустой звук.

– Я просто выполняю пожелания клиента. – Александра тоже чувствовала себя усталой, хотя ничего, в сущности, не делала. Но роль безмолвного наблюдателя всегда утомляла ее больше, чем бурная деятельность.

– А я не спорю, – пожал плечами Павел. – Деньги не мои. Ну что? Поужинаем? Я голоден страшно.

– Отлично, – согласилась Александра. – Мы договорились посидеть в ресторане отеля, так ведь?

Но ее спутник, обернувшись, поморщился:

– Там ресторан уровня столовой… И потом, сейчас не сезон, отель пустой, значит, повар стараться не будет – не для кого. Вот ближе к Новому году, когда публика понаедет, – другое дело. Нет, я вас повезу в отличный рыбный ресторанчик, рядом с садами Бахаи. Хотя бы что-то увидите в Хайфе, кроме пробок.

Павел с трудом нашел место, чтобы втиснуть «фольксваген» – вдоль тротуаров тянулись бесконечные ряды машин. Выйдя на тротуар, он потянул Александру к мраморной балюстраде, стилистически очень напоминавшей образчики парковой архитектуры парка Горького в Москве.

– Сады Бахаи! – помпезно объявил Павел, делая широкий жест и обводя рукой открывшийся перед ними вид.

Вниз по склону горы Кармель сбегал большой регулярный парк, мгновенно напомнивший Александре все виденные ею парки французской планировки. Мягкие рельефы подстриженных травяных террас, цветочные фигурные клумбы, мраморные лестницы, симметрично обсаженные кипарисами, – и как логический центр – белый дворец с золотым круглым куполом.

– Это храм Бахаи, – Павел ткнул пальцем в сторону дворца. – Там гробница их пророка. Или не знаю, кем он у них считается. Здесь столица мирового бахаизма, ни больше, ни меньше. В девятнадцатом веке из Турции выслали семьи еретиков, они здесь и обосновались. Сюда бешеные деньги со всего мира текут. Пожертвования они принимают только от своих адептов, садовники тоже все бахаисты. Цветочки очень любят! Если хотите, можно пойти вниз погулять.

Александра отказалась, не сводя взгляда с залива, над которым опускалось медленно краснеющее солнце. Ей хотелось тишины среди этой красоты, пронизанной теплым ароматом цветов. Павел, с его критиканством и жалобами, не представлялся ей желанным спутником. Охотнее всего она бы погуляла в садах Бахаи одна.

– Тогда в ресторан! – явно обрадовавшись, заявил ее спутник. – Здесь рядом, два шага.

…Но по пути в ресторан, который оказался вовсе не в двух шагах от входа в парк, Павел показал художнице еще одну достопримечательность. Махнув рукой на парк, тянущийся по другой стороне улицы, он заявил:

– А вот это романтичное место, я бы вас сюда повел, если бы решился ухаживать. Променад Луи. Оттуда вид еще лучше. Ничего особенно примечательного там нет, просто аллея со скамеечками, пара обелисков, садовые скульптуры… История места интересная. Жил-был когда-то молодой человек, совсем молодой, девятнадцать лет. Его звали Луи Ариель Гольдшмидт, он с родителями приехал в Израиль из Южной Африки. Хороший парень, учился, готовился к выпускным экзаменам. И вот за несколько недель до экзаменов он погибает в автокатастрофе. Родители, люди состоятельные, выделили деньги на устройство этой аллеи, имени своего сына, чтобы люди о нем помнили. Этот парень ничего выдающегося не успел сделать, он еще и не жил, можно сказать. А память осталась – Променад Луи знают все израильтяне. Грустная история…

– Это хорошая история. – Александра замедлила шаг, глядя на темные ветви, отягощенные цветами, которые просовывались через ограду. Багровое солнце почти коснулось розового моря – теперь оно напоминало разваренную ягоду клубники, всплывшую в пене кипящего варенья. Горизонт наливался тьмой. Она подумала об Анне – об убитой юной пианистке, которую все забыли, от которой остался только силуэт на посредственной картине. Светлые завитки волос на затылке, тонкая смуглая шея, белое платье в синих цветах… И полуразрушенное безголосое пианино, которое сейчас, должно быть, ожидало своей очереди на погрузку там, внизу, в порту, где еще можно было различить стальные громады грузовых кранов.

– Грустная история, – повторил Павел. Его голос изменился, стал ниже и тише. Александра давно заметила, что голоса при наступлении сумерек меняются. – История о жизни, которая так и не началась. Ведь многие люди так и умирают, не начав жить. И дело тут не в возрасте.

И, тряхнув головой, с натужной веселостью добавил:

– Давайте поторопимся, или рыбу нам зажарят только ночью!

Глава 5

Стемнело мгновенно, и террасы садов Бахаи, вид на которые открывался из панорамных окон ресторана, превратились в море чернильного мрака, усыпанного огнями. Храм был освещен и, казалось, парил без фундамента, ни на что не опираясь. Хайфа лежала на склонах горы Кармель ручьями и озерами огней. Внизу огни внезапно обрывались – там дремало море.

Им подали жареного морского окуня, горячие лепешки с кунжутом, хумус, салаты, острые приправы – разноцветные кашицы в мисочках, куда Александра с азартом обмакивала куски лепешек. Павел пил пиво, Александра попросила сок. Непонятная тревога, то и дело подступавшая к сердцу в последние сутки, улеглась. Ей было почти хорошо в компании с этим полузнакомым человеком. Павел вспоминал о своей московской карьере, расспрашивал о том, как обстоят дела на рынке антиквариата.

– Я каждый день думаю вернуться. – Он вертел в пальцах пустой бокал, на внутренних стенках которого застыла пивная пена. – Думаю… И прекрасно понимаю, что не вернусь. Мне нечего делать здесь и нечего делать там. Я ничего из себя не представлял, а теперь стал совсем никем. Только не говорите мне, что никогда не поздно начать все заново! Это не про меня. Таков уж я – ничего у меня не получается. Знаете, что мне недавно один умный человек сказал? «Бог, – говорит, – не будет для тебя создавать мир заново. Учись жить здесь!»

Александра ничего подобного и не собиралась говорить. Она украдкой нажимала под столом на кнопку подсветки мобильного телефона, следя за временем. Ужин был съеден, пауза перед кофе затянулась. Говорить с Павлом о жизни ей совсем не хотелось. Она боялась, что ее собеседник замечает, насколько он ей безразличен, и старалась хотя бы сочувственно улыбаться в ответ на его излияния. Ее не покидала мысль, что она прекрасно провела бы этот вечер в полном одиночестве, бродя по незнакомому приморскому городу, среди тьмы и огней, уличных кафе и цветущих розовых кустов…

– У меня во входящих письмах – сплошной спам, реклама… – продолжал Павел, растирая ладонями измятое покрасневшее лицо. Он опьянел сразу и некрасиво, размяк и был полон жалости к самому себе. Александра считала минуты, чтобы сообщить, что ей пора возвращаться в отель. – И вдруг письмо от Марины! Что я себе вообразил? Не понимаю. Показалось, что вот оно, снова начинается жизнь, есть выход из тупика… На самом деле… на самом деле я не такой дурак, чтобы себя обманывать. Я просто был нужен, вот и все. Теперь она снова забудет обо мне на десять лет.

– Я вам очень благодарна за все, что вы для меня сделали, – решилась, наконец, произнести Александра. – Я бы не справилась одна так быстро!

– Да не стоит благодарности, – вяло ответил Павел. Его голубые глаза помутнели. – Вы уже купили билет?

– Как раз собиралась забронировать. Мне пора вернуться в отель…

Против ее ожидания, Павел не стал ее удерживать. Он заявил, что кофе они выпьют в другом месте, подозвал официанта, веселого арабского парня в черном фартуке до пола, расплатился и вместе с Александрой вышел на улицу.

Ночь была неожиданно теплой. Взглянув на небо, Александра не увидела звезд – их скрыли тучи. Асфальт был сухим, но воздух пах дождем. Вокруг фонарей роились большие ночные бабочки. Павел с усмешкой кивнул на них:

– Не боитесь?

– Бабочек? – улыбнулась в ответ Александра.

– Если бы. Это летучие мыши. Диана боялась их до ужаса. Она тоже долго принимала их за бабочек… Значит, вы завтра улетаете? – неожиданно сменил он тему. – Утром?

– Хотелось бы утром. Дела в Москве…

– Без проблем, самолетов много… Давайте заедем ко мне на квартиру, хочу кое-что передать Марине. Не возражаете?

– Что вы, я охотно…

Александра недоговорила – она почувствовала, что спутник совсем ее не слушает. Павел казался поглощенным своими мыслями, совсем невеселыми, – он шел рядом, слегка шаркая подошвами, повесив голову, и едва не миновал свой белый «фольксваген».

По вечерним пробкам машина двигалась еле-еле. От усталости у Александры слезились глаза, она молча ругала себя за неумение сказать «нет» в нужную минуту. «К тому же Павел выпил… Хватило ума сесть с ним в машину. Взяла бы такси, их было несколько у Променада Луи. Сейчас была бы в отеле. Горячий душ. Чай. Заказать билет. Завтра – Москва! Нет, я тащусь в трущобу с человеком, который мне совсем не интересен…»

– Не терпится вернуться в Москву? – осведомился Павел, застряв в очередной пробке.

– Честно говоря, мне всегда не терпится вернуться в Москву, – призналась Александра. – Я без нее – как улитка без раковины.

– Верно… Верно… – пробормотал Павел, кивая алым огням, заливающим впереди запруженную машинами улицу. – Я вот уже десять лет – улитка без раковины. Некуда спрятаться. Любая ворона заклюет. Вот если бы вы задержались в Израиле еще на пару дней, я бы вас по таким местам прокатил! Пианино все равно будет ехать неделю с лишним.

– Невозможно, – сухо ответила Александра. Она смотрела в окно, пытаясь отвлечься созерцанием уличных сценок.

Портовый город жил ночной жизнью, полнокровной, яркой, живописной. Казалось, все жители Хайфы дожидались темноты, чтобы выйти на улицы и от души поесть. Ели на каждом шагу – вдоль тротуаров тянулись бесконечные ряды крошечных закусочных, где торговали фалафелем, шаурмой, пиццей, мороженым. На тротуарах теснились пластиковые столы, заваленные промасленными бумажками и смятыми одноразовыми стаканами. Дети вились возле столиков, почти под колесами машин, но родители, поглощенные ужином и беседой, едва обращали на них внимание. Мелькали невероятные женские наряды: пестрые балахоны и яркие тюрбаны; заношенные платья из бабушкиного сундука и растоптанные кроссовки; мини-юбки, усеянные блестящими пайетками и вызывающие топы без бретелек – причем такой наряд мог украшать почтенную даму лет шестидесяти, мирно поедающую свой кебаб в окружении галдящих внуков.

– Адар, – бросил Павел, перехватив ее взгляд.

– Что?

– Район, которым вы любуетесь, называется Адар. Здесь селится самый сброд, включая русских бандитов и проституток. Русскими здесь называют тех, кто говорит по-русски. Правда, мой район, Бат-Галим, еще краше. Там селятся уже те, кому падать некуда. Или те, кто привык к грязи и не хочет из нее вылезать. Удивительные истории бывают! Недавно умер один старик, нищий, побирался в порту. Его весь город знал. Все имущество – рваный матрац. И вот, в этом матраце нашли два миллиона шекелей наличными, золото и документы на четыре квартиры в северном Тель-Авиве.

Рассказывая о богатствах нищего старика, Павел причмокивал, будто пробовал что-то очень вкусное. Александра отметила про себя, что это не первая история о баснословно богатых оборванцах, которую рассказывает Павел. В этом было что-то инфантильное – так ребенок с увлечением смакует легенду о сокровищах, которые сторожит дракон.

Машина, прорвавшись через пробку, покатила вниз, к порту. Наверху, на склонах горы, сверкал город, казавшийся сказочной декорацией, населенной статистами. Теперь «фольксваген» ехал портовыми кварталами – вдоль дороги теснились облезлые приземистые дома, мелькали пестрые грязноватые закусочные, на перекрестках стайками топтались черные подростки с отсутствующими взглядами.

– Мой дед, – неожиданно начал Павел, сворачивая то в один переулок, то в другой, – под конец жизни начал покупать деревянные шкатулки. Уродливые деревянные изделия, из советских галантерейных магазинов. По рублю двадцать копеек. Там же он покупал кошмарные дамские брошки из цветного стекла. Не чешскую бижутерию, если бы! А самое что ни на есть уродство, «вырви глаз» – в жизни не видел, чтобы какая-нибудь женщина прицепила себе на платье такую брошь. Дед приколачивал эти броши к шкатулкам, пока живого места не оставалось. Шкатулки превращались в этакие арт-объекты… Дикого вида. Мне было пять лет примерно, и мне эти шкатулки казались невероятно красивыми. А дед, уж не знаю зачем, уверял меня, что они очень дорогие. Что это настоящие и очень редкие драгоценности, и что он мне эти шкатулки завещает. Я считал себя богатым наследником. Время прошло, я вырос, дед умер. Шкатулки выбросили на помойку, где им было самое место. Я о них и думать забыл. А вот в последнее время почему-то часто вспоминаю. Мне эти глупые шкатулки напоминают мою жизнь. Кто-то обещал мне, что она будет яркой, удивительной, что я чего-то добьюсь. И я сдуру поверил и все ждал этого. А ничего нет. Уродство. Грошовая возня. Пустота. Такими достижениями и ребенка не обманешь. Хорошо, что у меня нет детей…

Павел начинал трезветь, и на него напала охота к самобичеванию. Александра уже не в состоянии была понять, где они находятся, – одна трущобная панорама сменялась другой. Ее охватил смутный страх. Наконец, ей показалось, что она видит знакомый белый дом на бетонных опорах – ориентиром служили сильно разросшиеся кусты с малиновыми цветами, рядом с наружной лестницей.

Она не ошиблась – Павел остановил машину.

– Идемте, – повернулся он к ней. – У вас такой вид, будто вы меня боитесь!

– Ничего подобного. – Александра выбралась из машины. Ночной ветер пах близким морем и цветами мандарина. Ею овладевали сложные чувства – хотелось скорее вернуться в Москву, хотелось остаться здесь. Она несколько раз спрашивала себя, что мешает ей задержаться еще на сутки – оплаченные сутки! Ведь Илана сама сказала, что даже если Александра управится быстрее трех дней, все три тысячи долларов останутся у нее. Свое задание она выполнила. Так в чем же дело? «Все друзья, как один, твердят мне, что я не умею отдыхать. Так оно и есть…»

– Идемте! – повторил Павел. Он уже ступил одной ногой на лестницу. В свете уличного галогенового фонаря его лицо казалось бескровным, глаза исчезли в провалах. Александра пошла за ним.

На лестнице было темно – она освещалась только светом уличных фонарей. Павел, не глядя, сразу попал ключом в замочную скважину своей двери. На верхних этажах гремела восточная музыка, оттуда доносились гортанные вопли и мерный топот ног.

– Праздник, который всегда с тобой, – мрачно сказал Павел, пропуская гостью вперед.

В этот поздний час квартира выглядела еще более уныло. Все вещи смотрели пристыженно, словно сознавая свое убожество. Павел отшвырнул ногой пустой пакет, валявшийся посреди комнаты, подошел к стенному шкафу, открыл дверь. Вытащил картонную коробку.

– Вот, – отрывисто произнес мужчина, ставя коробку на пол, рядом с диваном. – Мои сокровища. Такие же сокровища, как шкатулки деда, просто барахло. Это – для Марины. Она любит, я помню.

Павел извлек сверток со дна коробки. Развернул тряпку, оказавшуюся старой мужской рубашкой с короткими рукавами. Извлек несколько ярких целлулоидных браслетов.

– Попались тут на барахолке, в Иерусалиме… Я сразу вспомнил о Марине и купил. Стоит увидеть старый пластик, сразу думаю о ней. Смешно?

Александра покачала головой.

– Передадите ей? – Павел критически рассматривал браслеты. – Ничего особенного, просто знак внимания.

– Конечно, передам! Думаю, Марина обрадуется.

– Неважно, – бросил Павел, снова заворачивая браслеты в тряпку. – Передайте – и все. И, конечно, передайте привет. Я в Москву никогда уже не приеду, так что вы появились очень кстати.

– Почему же никогда? – Александру смутил и расстроил его упаднический тон. – Это не так сложно…

– Нет, нет, – отрывисто ответил мужчина. – Я чувствую, что никогда туда не вернусь. Я только говорю об этом много. – Его взгляд потускнел, речь стала вялой. – Куприн писал в романе «Яма», что проститутка застывает в своем развитии в том возрасте, в каком ею начали торговать. То есть этим тридцатилетним, сорокалетним – пятнадцать, шестнадцать… Так и я застыл, когда уехал. Духовно замерз. Идти мне некуда…

Он рассмеялся и резко провел по лицу ладонью.

– Вы уж меня извините, до отеля не провожу. Что-то я сам не свой, голова кружится. Обычно я насчет пития очень воздержанный человек. Вызову вам такси, не возражаете?

Александра горячо заверила его, что это будет самый лучший вариант. Она радовалась, что Павел не вспомнил о намеченном кофе – художница считала минуты, когда попрощается с этим человеком, который даже своей услужливостью наводил на нее уныние.

– Когда забронируете билет в Москву, сразу позвоните мне, я повезу вас в аэропорт! – напомнил Павел, провожая гостью до такси. – Извините за эти глупые круассаны… Я видел, что вам было стыдно.

– Да ничего подобного, – почти искренне ответила Александра, открывая дверцу остановившейся у подъезда белой машины. – Я вам сразу позвоню, как только возьму билет.

Она уселась на заднее сиденье, Павел сказал водителю название отеля, и машина тронулась. В свете фар мелькнули цветущие кусты, мусорный контейнер, фосфорически сверкнули глаза сидевшего на его крышке кота.

– Вы откуда? – по-русски, с сильным кавказским акцентом спросил веселый смуглый водитель. И следующие десять минут рассказывал о Баку, откуда его увезли подростком.

* * *

Первым, кого Александра встретила в лобби отеля, был веселый рыжий бармен. «Сэм», – припомнила она, улыбаясь. Он тоже расплылся в улыбке, увидев гостью:

– Хотите кофе? Чаю? Я могу заварить очень хороший чай, с наной… С мятой.

– Да, очень хотелось бы чаю! – Александра взглянула на закрытые стеклянные двери ресторана. За ними было темно.

Сэм покачал головой, проследив за ее взглядом:

– Нет гостей, не работаем. Такой сезон… Погода плохая. Вы можете здесь чай выпить или я вам в номер принесу?

– Я здесь посижу. – Александра с удовольствием присела в одно из низеньких удобных кресел в углу. Поставила брезентовую сумку на пол, рядом с чайным столиком. Сэм принялся хлопотать за стойкой портье, где имелись и чайник, и кофемашина. Попутно он болтал, явно очень радуясь тому, что у него нашлась слушательница:

– Сейчас половина персонала в отпуске, я иногда заменяю ночного портье. Все равно делать нечего! А деньги не лишние. Нравится вам в Хайфе?

– Очень, – искренне ответила художница.

– А что вы видели?

– Сады Бахаи… Променад Луи… – Подумав, Александра добавила: – Морской торговый порт!

– Да вы ничего не видели! – эмоционально воскликнул парень. Отвернулся к вскипевшему чайнику, достал из шкафчика стеклянный чайник для заварки, зашуршал пакетами, зазвенел ложками… Через несколько минут перед Александрой поставили запотевший чайник, в котором плавали распускавшиеся жгуты зеленого чая и листья свежей мяты. Сэм принес на подносе также стеклянную чашку с блюдцем, баночку меда, тростниковый сахар и коробочку с восточными сладостями.

Александра всплеснула руками:

– Роскошно!

– Отдыхайте на здоровье, – пожелал Сэм, наполняя чашку душистым прозрачным чаем. Парень вернулся за стойку, обмахнул несуществующую пыль бумажным полотенцем, посмотрел на часы, потом перевел взгляд на привинченный под потолком телевизор, где шло какое-то невероятно цветистое шоу. Снова взглянул на Александру, которая изучала сладости.

– Если вам что-то нужно – обращайтесь ко мне, пожалуйста! Я все могу – экскурсии заказать по всей стране, прогулку по морю, билеты забронировать по выгодной цене… Валюту поменять. Врача вызвать – не дай бог, конечно…

– Мне как раз нужно билеты забронировать, – откликнулась Александра. – Я хотела в телефоне…

– Я могу вам найти дешевле, чем в телефоне, – сообщил Сэм. – У нас вход в специальную базу данных. Когда вы хотите улететь?

– Завтра утром.

Рыжий бармен, по совместительству – портье, неподдельно огорчился:

– Как жалко, всего двое суток были… Но вы в следующий раз заезжайте прямо к нам, я вам устрою королевский отдых! И это будет совсем не дорого. Не бешеные деньги!

– Так и сделаю, – пообещала Александра. – Так вы можете посмотреть мне билеты?

– Конечно. Сразу и купим. – Сэм повернулся к включенному ноутбуку, пощелкал мышкой. – Бывают выгодные предложения, которые висят всего пять минут… Вот, вижу, утренний рейс, семь часов, «Эль-Аль», скидка пятьдесят процентов! Хотите?

Открыв приложение в своем смартфоне, Александра спустя несколько минут обнаружила, что билет на этот же рейс ей предлагают купить намного дороже. Сэм расцвел, когда она ему об этом сообщила:

– Во-от! Я говорил! Всегда надо обращаться к профессионалам. И с обменом валюты тоже так. Вас могут обмануть. Туристам кажется, что они попали в рай, что тут все люди хорошие… Но бывают и плохие. Израиль – маленькая страна, но тюрьмы в ней пустые не стоят…

– Валюту мне менять уже не нужно, утром в городе поменяли, – сообщила Александра.

– Можно узнать, по какому курсу? – подался вперед Сэм, облокотившись на стойку.

– Я дала четыре тысячи долларов… Получилось…

Сэм, сощурившись, выслушал итоговую цифру, заглянул в свой телефон, глубоко вздохнул.

– Где это вы поменяли по такому курсу? – осведомился он.

– В порту… У какого-то Якова, – с екнувшим сердцем ответила Александра.

– Знаю я этого Якова, – проворчал Сэм. – Жулик. И как вы его нашли?!

– Знакомый посоветовал. Он и поменял.

– Понятно, – сдержанно ответил рыжий парень. Но Александра уже не могла успокоиться:

– А вы бы по какому курсу поменяли?

– Вы бы получили на полторы тысячи шекелей больше. Это просто грабеж!

Деньги были не ее, и вряд ли Илана заметила бы подобную финансовую брешь в бюджете. И все же настроение у Александры упало. Она задумалась о том, так ли бескорыстна была помощь Павла.

– Покупаем билет? – спросил Сэм. – Боюсь, уйдет.

– Да-да, – очнулась Александра.

– Тогда мне нужен ваш паспорт и кредитная карта.

Через две минуты из принтера выползло несколько листов – билет в Москву. Сэм снова углубился в компьютер:

– Тогда я вас и рассчитаю… Знаете, я фиксирую, что вы выехали в шесть вечера и оставили вещи в камере хранения до утра. Иначе вы еще за целые сутки заплатите, а зачем вам это?

– Но это как бы… Незаконно? – с улыбкой спросила Александра.

Сэм замахал карандашом, глядя на экран компьютера:

– Какая разница, сидите вы тут внизу или у себя в номере? Горничная все равно придет только в восемь утра. Вы уже давно будете лететь в Москву. Все, сделал. Дайте еще раз картис, пожалуйста! Карту вашу, карту.

Он вручил ей новую распечатку, свидетельствовавшую о том, что Александра покинула отель в шесть часов вечера, полностью рассчитавшись и сдав номер. Александра взяла лист, с грустью чувствуя, как рвутся тонкие, невидимые нити, привязавшие ее к этому прекрасному приморскому городу, так и оставшемуся для нее непознанным.

– Такси вызвать? – спросил Сэм. – Я вызову на три утра. Доедете быстро, без пробок, но там в аэропорту будет интервью, досмотр, так что время пригодится. И у нас отличный дьюти-фри!

Александра поблагодарила парня, допила чай. Надо было торопиться – воспользоваться несколькими часами отдыха перед возней в аэропорту, принять душ, попробовать вздремнуть… Она подумала о погоде в Москве и передернула плечами, невольно взглянув на освещенную стоянку за стеклами панорамных окон.

– А скажите, – обратилась она к Сэму, – отель охраняется?

– Конечно! – заверил ее парень. – Все в камерах, есть охранная сигнализация.

– Я о другом… Может кто-нибудь посторонний зайти с улицы и попасть в номер?

– Нет! – категорически ответил Сэм. – Здесь всегда есть портье. Вам нечего бояться.

– Просто отель почти пустой, и поэтому такие мысли, – извиняющимся тоном произнесла художница. – Я не сомневаюсь, что система безопасности здесь надежная. Просто вчера поздно вечером я вышла на балкон… И заметила внизу, на стоянке, человека. Он смотрел на меня. Так мне показалось. И мне стало… Тревожно.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной, неубедительной. Сэм, против ее ожиданий, отнесся к заявлению очень серьезно.

– Вчера ночью дежурил не я, другой портье, – сказал он. – Я у него спрошу, было что-то или нет. Что тот мужчина делал?

– Ничего, – развела руками Александра. – Просто стоял и смотрел на меня.

– Может быть, ваш знакомый?

– Нет-нет, я его не знаю. И у меня нет в Израиле знакомых. Он стоял рядом со своей машиной, а когда я выглянула второй раз, машина уехала.

– Хорошо, что вы меня предупредили! – задумчиво произнес Сэм. – Я спрошу… А где стояла машина, показать сможете?

Александра подошла к панорамному окну – из него прекрасно была видна освещенная стоянка.

– В том углу!

Сэм всмотрелся и возмущенно воскликнул:

– Еще и на инвалидное место встал! Ну, если он не инвалид, это ему обойдется в тысячу шекелей! А что, машин было много?

– Шестнадцать, – ответила Александра и, встретив удивленный взгляд Сэма, объяснила: – Я случайно сосчитала. Не спалось.

– То есть были свободные места, – пробормотал Сэм. – Тогда он, может быть, правда, инвалид. Встал туда по привычке. Вы не переживайте! Я никого к вам не пущу. Отдыхайте и собирайте вещи. В три часа за вами приедет такси. В половине третьего я вам позвоню в номер.

Когда Александра поднималась в лифте на восьмой этаж, она ругала себя за мнительность и за то, что всполошила Сэма. «Действительно, тот человек ничего плохого не делал. И возможно, смотрел он вовсе не на меня. Это нервы. Мало сплю…»

Белоснежный номер встретил ее натянуто, словно видел в первый раз. Александра скинула мокасины, босиком прошла по ледяным плиткам в ванную комнату, включила душ. Стоя с закрытыми глазами под струйками горячей воды, решила не звонить Павлу и не сообщать, когда улетает. «Знал он или не знал, что курс плохой, но получилось, что он меня здорово нагрел. Уж какие у него там дела с этим Яковом, гадать не берусь… И разбираться не хочу. И ведь главное – я была готова ему заплатить за услуги, а он постоянно твердил, что все это делает по дружбе, что я его обижу… Получилось, что он взял свои комиссионные».

Александра слишком давно работала с самыми разнообразными посредниками, чтобы сохранить какие-то иллюзии по поводу человеческой честности. Знакомясь с новым человеком, она по старой привычке и по врожденному свойству натуры считала этого человека честным. Но если выяснялось, что перед ней обманщик, она ничуть не удивлялась и не расстраивалась. Время, когда Александра принимала близко к сердцу каждое разочарование в человеке, давно прошло. «Честные люди тоже иногда обманывают, да еще как! – сказала ей как-то Марина Алешина, когда они обсуждали недавний московский скандал с большой поддельной коллекцией. – Жуликам до них далеко… Жулика видно, жулика чувствуешь. Его опасаешься. А честный тебя ограбит и еще цитату из классика скажет на тему твоего несовершенства. Или из Священного Писания что-нибудь припомнит! Один такой старец недавно меня на полмиллиона нагрел. И такие слова о нестяжательстве привел, что мне же еще и стыдно стало!»

Закутавшись в белый махровый халат, Александра поспешила забраться в постель. Вытащила из сумки телефон, проверила звонки и сообщения. Важных среди них не было. Илана молчала, Марина Алешина ограничилась СМС с сердечком и цветочком. Гурин прислал голосовое сообщение, которое Александра выслушала не без удовольствия. «Позвони, когда возвращаешься, без тебя все идет кувырком. Каталог не готов».

Александра написала сообщение: «Вылетаю в Москву завтра утром, сразу позвоню, когда прилечу!» Отослала его всем, кто мог ждать ее в Москве – Илане в первую очередь. Вдогонку она послала заказчице и второе СМС: «Пианино отправлено, все в порядке!» Денису она написала: «Не волнуйся, завтра появлюсь, все будет хорошо!»

«Неудивительно, что без меня все пошло кувырком! – погасив свет, она глубоко зарылась в пышное белое одеяло. – Этот аукцион – целиком мой. Мое создание, моя идея. И воплощение может быть только мое!»

…Денис Гурин, ее старый знакомый, относился к тому типу беспечных бессистемных собирателей, которые очень быстро превращают свою коллекцию в груду хлама. При этом он обладал отличным чутьем на действительно ценные вещи и был довольно прижимист, когда дело доходило до торга. Два месяца назад он пригласил Александру взглянуть на свое собрание.

– Деньги нужны, – лаконично обосновал он свое приглашение.

Александра приехала немедленно – она давно интересовалась коллекцией Дениса. Художница иногда пересекалась с ним на аукционах, на распродажах коллекций и всегда отмечала, что именно он приобретал. Объекты могли быть самые неожиданные – русская жанровая живопись девятнадцатого века, кузнецовский фарфор, лубочные открытки, табакерки, рисованые игральные карты, гусарская форма, предметы дамского туалета… Казалось, Гурину абсолютно безразлично, что покупать, но Александра чувствовала за всем этим некую систему, возможно, не осознаваемую самим коллекционером. Уловить направление, в котором действовал и думал собиратель, можно было, только увидев все собрание в целом.

И, посмотрев на коллекцию, занимавшую всю пятикомнатную квартиру в центре Москвы, Александра поняла. Картины, предметы, одежда, висевшая частью на манекенах, частью попросту на плечиках, под целлофановыми чехлами, – все располагалось хаотично. Но, переходя из комнаты в комнату, она все яснее осознавала некую закономерность. Наконец, Александра остановилась возле центра коллекции – батального полотна, которое она видела впервые.

– Дмитриев-Оренбургский, – пришел ей на помощь коллекционер, следовавший за ней по пятам. – Моя гордость! Буквально вырвал ее на торгах пять лет назад. А вот Верещагина у меня нет. Не по карману.

– Тема – война, верно? – Александра рассматривала полотно, изображавшее бой русских и турецких войск среди рыжих выжженных холмов. Горизонт терялся в пороховом дыму и утренней дымке. Несмотря на жестокость изображенной схватки, картина непостижимым образом производила впечатление тишины. Александре подумалось, что если бы это полотно внезапно обрело звук, то это были бы не выстрелы и крики, а шум ветра и стрекотание сверчков.

– Русско-турецкая война, правильно, – подтвердил Гурин. – Что скажешь?

– Скажу, что ты собрал настоящий маленький музей на дому, – чистосердечно признала Александра. – Хочешь продать?

– Деньги нужны, – повторил Гурин.

– Если распродавать по отдельности, ты сможешь получить хорошую цену за несколько позиций… Всего. Дмитриев-Оренбургский, само собой, еще две картины в той комнате, – Александра кивнула в сторону двери. – Серебро. Оружие. За все остальное ты получишь гроши, да и то если найдутся любители. Что сомнительно. Сам знаешь – рынок набит.

– Дураки собирают коллекции в жирные годы, а продают в тощие, – философски заметил Гурин. – При покупке переплачивают, при продаже – теряют. Умные люди поступают наоборот. Ты можешь что-то для меня придумать? По старой дружбе.

– Тематический аукцион, – без колебаний заявила Александра. – Красивый каталог с историческими статьями. Можно привлечь любителей. Конечно, большинство явятся просто посмотреть, но придут и настоящие ценители. Придется потратиться, но и результат будет хороший.

Денис согласился, и Александра принялась хлопотать. Она при помощи Гурина составила опись лотов, настояла на том, чтобы войти в сотрудничество со своим любимым аукционным домом. Это влекло за собой дополнительные расходы, но обеспечивало определенный уровень. Если коллекционер слышал название «Империя», он понимал, что готовится отнюдь не заурядная барахолка на задворках, а мероприятие, о котором будут говорить. «Империя» обеспечивала все – аренду помещения для аукциона, персонал, охрану, страховку коллекции, юридическое сопровождение, по желанию клиента – изготовление каталога и экспертизу. От экспертизы Александра воздержалась. Каталог заказала – она могла бы сделать фотографии сама, но в квартире Гурина было не слишком хорошее освещение, и большинство снимков были бы испорчены. Денис ворчал, что расходов все больше, а барышей пока не предвидится, Александра его успокаивала.

– А ты что планировал? – говорила она. – Все отснять на телефон и дать объявление в соцсетях, в группах, где торгуют антиквариатом? Устроить распродажу прямо на квартире? Это ты сможешь потом провернуть с остатками коллекции, после аукциона. Будет уже не так жалко. А у тебя есть настоящие редкости. Им нужны достойные покупатели.

– Ты говоришь, как тот купец у Островского, который уговаривал бесприданницу ехать с ним в Париж, – усмехался Гурин. – Мол, такой бриллиант дорогой оправы требует и умелого ювелира.

– А я и есть купец, – рассмеялась тогда Александра. – Жаль только, что во мне иногда просыпается художник! Уснуть бы ему совсем, да все никак… Для торговли нужна холодная голова.

Аукцион, намеченный на ближайшее воскресенье, занимал все ее мысли. Александра волновалась и тайно гордилась им, как своим детищем. Это было совсем не то, что бегать по всей Москве, добывая заказы на реставрацию, или брать на комиссию заурядные вещи. Последние дни перед торгами обещали быть особенно напряженными. Типография задерживала каталог – возникли технические проблемы. Это грозило серьезными последствиями – приехать на аукцион вслепую, зная лишь о его общей направленности, захотели бы далеко не все. Обычно серьезные клиенты получали каталог предстоящих торгов с курьером, загодя. Приглашения были разосланы, но ответы получены едва ли от половины приглашенных. Гурин, ничего не смысливший в организации подобных мероприятий, паниковал. Александра держалась с внешним спокойствием. Время было чрезвычайно удачное – конец года, канун праздников.

– В декабре люди покупают все, что видят, – уверяла она Гурина. – Это большая удача, что «Империя» нашла для нас зал в воскресенье!

…И вот – до аукциона оставалось три дня, а она была за несколько тысяч километров от Москвы. Ей не верилось, что уже завтра, в полдень, она вдохнет сырой знакомый воздух, от которого на языке остается привкус растаявшего сахара. Александра узнала бы Москву по запаху среди десятков других мегаполисов – как узнают любимого человека по шагам, по его тени, наяву и во сне. С мыслями об аукционе она задремала, давая себе слово отдохнуть всего полчаса и встать, чтобы собрать вещи.

* * *

Ее разбудил телефонный звонок. Она схватила свой мобильник, лежавший на тумбочке рядом с кроватью, но экран оставался темным. В следующую секунду она поняла, что звонит стационарный гостиничный телефон. В трубке раздался веселый голос Сэма:

– Доброе утро! Через полчаса придет такси. Я варю вам кофе.

– Спасибо-спасибо, – растерянно забормотала художница, выбираясь из складок одеяла. – Я моментально спущусь…

Вещей было мало – в основном туалетные принадлежности. Она уложила в чемоданчик документы об отправке пианино и синюю папку Иланы. Осмотрела номер напоследок. Поймала себя на мысли, что ей не хочется уезжать.

…Большая чашка кофе с молоком ждала ее на чайном столике. Рядом стояла корзинка с булочками, маленькие упаковки сливочного масла и джема.

– Хлеб вчерашний, – с сожалением признался Сэм.

– Огромное спасибо! – Александра присела на край дивана, взяла чашку и, прикрыв глаза, маленькими глотками опустошила ее. Голова прояснилась. Когда она открыла глаза, перед ней стоял улыбающийся Сэм с кофейником:

– Еще!

Он наполнил чашку и доверительно сообщил:

– А я кое-что узнал! Вы говорили о человеке, который на вас смотрел, помните?

Настроение у Александры почему-то упало. Она кивнула:

– Конечно, помню.

– Так вот, когда вы ушли в номер, я сообразил, что на эту стоянку он мог въехать только если жил в отеле. Иначе охранник на шлагбауме не впустит его. Это исключительно для клиентов. Для персонала отдельная стоянка, в подземном паркинге.

– И что же? – с замиранием сердца спросила женщина. Она забыла о кофе.

– Я позвонил охраннику. Он дежурил и в прошлую ночь. Он вспомнил этого мужчину! Синий «опель». Водитель – израильтянин. Приехал около одиннадцати вечера, показал бронь нашего отеля, сказал, что заселяется. Ему открыли шлагбаум. У нас круглосуточная регистрация гостей.

– Он здесь живет? – облегченно выдохнула Александра.

– Нет, – перестав улыбаться, ответил Сэм. – Я проверил – вчера вечером и ночью ни один клиент не заселялся. Позвонил портье, который вчера дежурил. Никто не заезжал.

– Но… Я не понимаю!

– Я тоже, – пожал плечами Сэм. – Доложу начальству. Может быть, вор. Хотел попасть в отель. Сделал бронь, распечатал и тут же отменил. Мы с этим разберемся. Это подозрительно. Но вы не думайте об этом, это уже наша забота! Обычно перед праздниками, в конце декабря, много туристов, ну и воры тоже появляются… Гастролеры.

На стойке из полированного дерева мягко зазвонил телефон. Сэм снял трубку, перекинулся парой слов и сообщил Александре:

– Такси здесь. Успеете выпить еще чашку кофе!

– Нет-нет, – заспешила она, – я лучше поеду. Спасибо вам огромное за помощь!

Александра протянула Сэму купюру в пятьдесят шекелей, парень высоко поднял редкие рыжие брови:

– Ой, спасибо! Это много… Не забывайте нас, приезжайте еще! Помните, я вам обещал устроить экскурсии!

Он снабдил ее на прощание буклетом отеля, написав на последней странице свой мобильный телефон.

– Если какие-то вопросы – звоните по вотсапу из России, я все устрою! Мне многие гости звонят! И обязательно приезжайте еще, и не на два дня! на неделю!

– Так и сделаю, – пообещала Александра, перекидывая через плечо ремень сумки. Сэм подхватил чемодан. – А сами вы в России бывали? Вы так хорошо говорите по-русски!

– Да? – Сэм польщенно засмеялся, направляясь к стеклянным раздвижным дверям, за которыми в свете фонаря виднелась белая машина. – А я никогда в России не бывал. Я здесь родился. Мою маму в восемь лет из Ленинграда привезли. А папа из Франции приехал.

Двери раздвинулись при их приближении, таксист вышел и открыл багажник. Это был пожилой худой мужчина в белой рубашке и в очках в золотой оправе, делавших его похожим на профессора. Сэм устроил чемодан в багажнике и закрыл крышку. Пожелал Александре счастливого пути. Художница расположилась на заднем сиденье, вдохнула прохладный ароматизированный воздух салона. Ей было и грустно и весело одновременно – Александра любила путешествия за невесомость существования, за иллюзию свободы от повседневности. Такси, восточная ночь, дыхание невидимого близкого моря, цветочная пена в свете фонарей… Сэм махал ей, пока машина выезжала со стоянки.

Всю дорогу до аэропорта водитель слушал аргентинские танго и иногда начинал подпевать низким приятным баритоном. Александра, откинувшись на спинку диванчика, фиксировала взглядом мелькавшие развязки, указатели с названиями неведомых городов, провалы тьмы, озера огней… В какой-то момент она задремала, уронив голову на сумку, которую поставила на колени.

Разбудило ее ощущение, что машина стоит, и веселый голос шофера:

– Натбаг! – говорил он, повернувшись к ней и выключив музыку. – Натбаг![6]

Видя ее недоумение, таксист пояснил, указывая на огромный освещенный терминал:

– Бен-Гурион, геверет![7]

* * *

Александра зарегистрировалась на рейс, прошла досмотр – все заняло не больше получаса. Пассажиры утренних рейсов только начинали прибывать в аэропорт. Она оценила заботливость Сэма, избавившего ее от необходимости стоять в очередях. Теперь она, с посадочным талоном в кармане куртки, не торопясь катила чемоданчик по огромным светлым переходам, пока не оказалась, наконец, в звездообразном зале с фонтаном в центре. Вокруг фонтана стояли столики, здесь было многолюдно – это была зона ресторанов, кафе, бутиков и сувенирных магазинов. Александра помешкала у входа в сверкающий оазис беспошлинной торговли. Она никогда не умела выбирать подарки в подобных местах. И все-таки она вошла – было бы странно приехать из Израиля без подарка, рассудила она. Дорогие коньяки, духи и сигары ее не интересовали. Из всех поездок она привозила местные лакомства – такие подарки никогда не оказывались лишними.

Ей помогала с выбором молоденькая продавщица, бойко, хотя и не слишком правильно говорящая по-русски. Для Марины Алешиной была куплена баночка галилейского меда. Для Гурина она выбрала бутылку галилейского красного вина. Для квартирной хозяйки в качестве знака внимания был приобретен нарядный набор баночек с пастой из фиников. Александра подумала было о подарке для Стаса – своего старого приятеля и соседа по бывшей мастерской. Сейчас скульптор вместе со своей музой, нянькой и служанкой Марьей Семеновной перебрался в Пушкино. Они уже месяц как не виделись, но Александра не сомневалась – лучшим подарком для Стаса, как и всегда, были бы бутылка водки и пятнадцать минут свободы от надзора своей суровой няньки. Водку художница, в конце концов, решила не покупать, хотя продавщица, заметив направление ее взгляда, настойчиво советовала купить роскошную бутылку со стразами, продававшуюся с огромной скидкой.

На кассе покупки сложили в пакет, Александра протянула карту, расплатилась и покатила чемоданчик к выходу из магазина. Внезапно она вспомнила, что хотела купить подушечку под голову, чтобы как следует выспаться в салоне самолета. Эти подушечки в форме подковы она приобретала каждую поездку, по всему миру, а потом где-то забывала. Повернувшись – стенд с подушками остался позади – у касс она чуть не столкнулась с мужчиной, шедшим за ней к выходу.

Машинально извинившись по-английски, Александра прошла к подушкам, пощупала их, посмотрела на ценник. Взяла одну, повернулась к кассе…

В магазине было не так много народу по случаю раннего часа. Поэтому мужчина, с которым она чуть не столкнулась, вновь попал в поле ее зрения. Он тоже задержался в магазине, у самого выхода, листая яркие журналы с красивыми пейзажами. Высокий, даже очень высокий, худой. Черный свитер, серые брюки, маленький синий чемоданчик, через который перекинута черная куртка. Серебристый ершик седых волос. Резкие черты бледного лица, видного Александре вполоборота.

Как большинство художников, она обладала абсолютной памятью на внешности. Но еще ничего толком не осознав, Александра почувствовала, как тревожно замерло ее сердце.

Это был человек со стоянки возле отеля, водитель семнадцатой машины, синего «опеля».

Глава 6

– Спасибо, дорогая! – Марина Алешина прижала подругу к сердцу, чмокнула ее в щеку, и Александра ощутила знакомый карамельный запах духов. – Ты знала, чем меня обрадовать. Обожаю израильский мед! Давай скорее чай пить!

– Мне кофе, и покрепче! – попросила Александра, с ногами забираясь на диван и натягивая на колени плед. Стоило самолету приземлиться в Шереметьево, как повалил мокрый снег. Снегопад не прекращался, пока Александра проходила паспортный контроль, шла длинными переходами к аэроэкспрессу, стояла на платформе, ежась от сырого ветра, косо секущего лицо… На площади Белорусского вокзала стояла бурая снежная слякоть, и Александра немедленно вспомнила о том, что один ботинок начал пропускать воду. Звонок подруги захватил ее уже на Солянке, когда она вышла из метро, собираясь возвращаться домой. Оказалось, что Марина находится совсем рядом. Она забрала Александру к себе обедать. Та возражала, но не слишком убедительно. Марина отлично готовила, любила поесть и ничуть не стеснялась своей пышной фигуры.

– Вот ты меня похитила, а мне нужно сразу к двоим заказчикам, – Александра с благодарностью приняла из рук подруги керамическую кружку. – С каталогом что-то непонятное. Я планировала закинуть чемодан на квартиру и сразу поехать разбираться. Если они не успеют к завтрашнему утру, это будет провал.

– Да-да, знаю, ты сейчас закопаешься в дела, и я не увижу тебя еще долго, – бросила Марина, обернувшись на пороге комнаты. – Тем более что аукцион твой меня совсем не интересует. Какие уж тут пластики, на русско-турецкой войне!

– Кстати, о пластиках! – спохватилась Александра. Она поставила кружку с кофе на пол и в носках пробежала по комнате, достала из угла свой чемодан. – Тебе подарок из Хайфы.

– Еще подарок?! – с любопытством переспросила Марина, подходя и беря из рук подруги тряпичный сверток. – Ух ты…

– Это тебе Павел передает, – улыбнулась Александра. – И еще привет, конечно.

Марина, отчего-то нахмурившись, развязала узел, которым была стянута рубашка, и рассмотрела обнаружившиеся внутри браслеты так недоверчиво, словно они могли представлять некую угрозу.

– Браслеты, целлулоид, – сказала Александра, чувствуя ненужность своего комментария.

– Вижу. – Марина слегка кривила полные яркие губы. – Это шестидесятые годы, Польша.

– Тебе не нравится?

– Почему же… Просто вспомнила Пашу… Яснее, чем хотела бы.

Александра окончательно убедилась – Павел не лгал и не преувеличивал, когда говорил о том, что они с Мариной когда-то едва не поженились. Сильные эмоции может вызывать лишь тот человек, который тебе близок или был близок. «И она предпочитает называть его просто старым знакомым…» – подумала художница.

– Мясо готово, – принюхалась Марина. – Пойдем на кухню, тут негде сесть. Видишь, мне, наконец, подвернулась большая экспертиза.

На столе, который иногда играл роль обеденного, были разложены папки с бумагами, стояли стопки плоских однотипных коробок из желтого картона с пронумерованными бирками. Сюда же Марина перенесла свой большой микроскоп – обычно он обитал на ее рабочем столе под окном, рядом с химической посудой. Там же, над столом, была оборудована вытяжка. Вся комната – гибрид библиотеки и лаборатории – очень мало напоминала жилище эффектной, ухоженной женщины.

…Почти треть маленькой кухни занимал роскошный черный холодильник – глядя на него, Александра почему-то всегда думала о сицилийской мафии. Кухонные шкафы были лаково-красными. За матовыми стеклами угадывались блестящие стальные кастрюли. Стойка с японскими разделочными ножами выглядела почти угрожающе.

– Я бы боялась такими пользоваться, – не раз говорила подруге Александра. – Одно неверное движение – и прощай, палец!

– У меня куда больше шансов отравиться копотью от горящего пластика во время экспертизы, – отшучивалась Марина. – Это страшно токсично. А в респираторе я работать не могу – очки запотевают.

Александра устроилась за крошечным столиком. Марина поставила на стол две тарелки с жарким, молниеносно открыла бутылку белого вина:

– Давай за твой аукцион!

Подруги чокнулись. Марина осталась у плиты, осторожно помешивая густой белый соус на глубокой сковороде. Кухню наполнял аромат тушеных белых грибов.

– Спасибо, – Александра отпила половину бокала, – удача мне не помешает. А вообще, декабрь начался отлично… Так неожиданно!

– Еще бы не отлично – слетала в Израиль. – Марина выключила газ, и, подняв сковороду полотенцем, перелила соус в миску с толстыми стенками. – Вот теперь готово. Оцени! Это тебе не белые грибы из магазина, это мне из Сибири родственники целую наволочку прислали! С проводником.

Александра отдала должное и соусу, и жаркому, выпила два бокала вина. Теперь ей и самой казалось, что беспокоиться не о чем. Она полностью справилась с поручением, заработала деньги, готова была отчитаться перед Иланой в самых малейших подробностях. Смутная тревога, которая то и дело кралась по краю ее чувств и мыслей, теперь исчезла, словно осталась в Израиле.

…Успокаиваться она начала уже в салоне самолета. Александра специально встала в самый хвост очереди на посадку, чтобы видеть всех пассажиров. Она несколько раз выходила из очереди и становилась последней, украдкой разглядывая попутчиков. Мужчины, с которым она чуть не столкнулась в магазине беспошлинной торговли, среди них не было. После того как самолет набрал высоту и можно было расстегнуть ремни, Александра встала со своего места и прошла по всему экономклассу. В бизнес-класс она заглянуть не могла, но его пассажиры отправились на посадку первыми, их было всего четверо, и того мужчины среди них не оказалось. Не заметила его Александра и в зале вылетов. Он растворился в какой-то из утренних очередей – самолеты улетали в Амстердам, в Гамбург, в Нью-Йорк, в Лондон, в Париж, в Варшаву… Долговязый худой мужчина с резкими чертами бледного лица и серебристым ершиком волос на макушке исчез. Когда самолет летел над территорией России, Александра в полудремоте задала себе вопрос, а не ошиблась ли она? Можно ли было узнать человека, которого она первый раз видела на значительном расстоянии, в свете фонаря? Не сыграла ли с ней шутку тревога, вечная спутница незнакомого места? В Шереметьево Александра перестала оглядываться. Ее захватила Москва.

– Я тебя спрашиваю, а ты о чем-то мечтаешь, – донесся до нее голос подруги. Александра встрепенулась:

– Да какое там мечтаю, если бы! Что ты спросила?

– Как он тебе?

В первый миг Александра озадачилась, но тут же поняла, что речь зашла о Павле. Марина, иронически улыбаясь, рассматривала на просвет свой бокал, словно отыскивая в вине несуществующие крошки от пробки. Она явно пыталась показать, что ответ ее ничуть не интересует.

– Услужливый, – чистосердечно ответила Александра. – И… немного депрессивный.

– Немного! – Марина фыркнула и сделала глоток. – Он солнце в небе может погасить. Обо мне говорил?

– Иногда. – Александра снова взялась за нож и вилку. – Он сейчас в процессе развода, ты знаешь?

– Зачем мне это знать? – вопросом ответила Марина. – И с кем же он разводится? Неужели с Дианой?

– С Дианой, – подтвердила Александра.

– Надо же… Она столько с ним выдержала! А что случилось, неизвестно?

Александра пожала плечами, пытаясь припомнить, что именно рассказывал ей Павел о своем разводе. Она удивлялась тому, насколько быстро стерся из ее памяти образ этого человека – словно кто-то несколько раз прошелся по нему валиком, смоченным серой краской.

– Кажется, он очень тоскует по Москве, – осторожно добавила художница.

– Не собирается сюда? – осведомилась Марина, поднимаясь и включая чайник. Для этого ей не потребовалось сделать ни шагу – так мала была кухня.

– Не похоже. Да ты бы ему позвонила, – предложила Александра, наблюдая за подругой, звеневшей чашками в буфетном шкафчике. – Мне думается, он с ума сойдет от радости.

– Есть люди, которые не умеют радоваться. – Марина принялась убирать со стола опустевшие тарелки и заваривать чай. – Павел из их числа. И это заразно, я замечала! Пообщаешься с ним подольше – и перестаешь улыбаться. Но я ему позвоню, конечно. Надо же сказать спасибо за подарок!

Марина говорила иронично, пренебрежительно улыбаясь, но ее лицо стало неподвижным, словно застыло. Так бывало в те моменты, когда она пыталась что-то скрыть. На столе появились чашки с почти бесцветным зеленым чаем, печенье и главный герой – галилейский мед, разлитый в маленькие хрустальные розетки.

– Так что там с каталогом? – спросила Марина, вновь присаживаясь к столику. – А электронный вариант разослать клиентам? Не вариант?

– Вариант, но не для солидных людей, – вздохнула Александра. – Я знаю по меньшей мере одного, кто обидится, если получит рассылку по мейлу.

– И кто этот старообрядец? – И, предупреждая ее ответ, Марина отмахнулась: – Ладно, не отвечай, пусть останется секретом.

За те оставшиеся полчаса, пока подруги пили чай, пробовали мед, обсуждали проблемы с типографией и припоминали общих знакомых, которых мог заинтересовать аукцион, они ни разу не вспомнили о Павле. Но Александра никак не могла отделаться от мысли, что именно о нем Марине и хочется поговорить.

Для Александры одиночество было естественным и вовсе не тягостным состоянием. Она была замужем два раза. Первый, студенческий, брак, заключенный во время учебы в Петербурге, закончился скорым разводом. Супруг, молодой талантливый скульптор из Архангельска, из семьи потомственных резчиков по кости, приехав в Москву, показал себя с неожиданной стороны. Он поселился у родителей Александры, с готовностью принявших дочь и зятя. Самый конец девяностых, финансовый кризис, совершенная неизвестность, безденежье… Александра очень быстро убедилась, что живопись ее не прокормит. Она бегала по Москве, выпрашивая заказы на реставрацию. Ни опыта, ни связей, ни репутации… Муж лежал на диване и ругал столицу на все корки. Он не делал попыток найти хоть какую-то работу и критиковал все, за что хваталась жена. Они развелись очень скоро. У Александры рухнувший брак оставил чувство недоумения. Она не понимала, зачем вышла замуж и почему именно за этого парня. Именно в то время она встретила Ивана Корзухина – известного в прошлом художника, картины которого высоко ценились западными коллекционерами. Его специальностью был русский пейзаж – жанр неизменно популярный и хорошо продаваемый. Корзухин мог бы жить безбедно. Но это был сломленный, разуверившийся в себе человек. Александра не любила его. Не испытывала она и жалости к этому человеку, упорно уничтожавшему себя алкоголем. Родители были в ужасе, когда они с Иваном поженились. Александра переехала в мансарду близ Солянки, которую Союз художников когда-то выдал ее мужу под мастерскую. Там она прожила долгие годы, вплоть до последнего времени, когда дом отправили, наконец, на реконструкцию. После смерти мужа она жила в мансарде нелегально, но никто, разумеется, не предъявлял никаких прав на это помещение, почти не приспособленное для жизни. Именно одиночество принесло ей ощущение полноты жизни. Александра много работала, освоила профессию продавца живописи и антиквариата и хотя не считала себя большим экспертом, никогда не упускала возможности научиться чему-то новому. Ее время, образ жизни, вкусы и настроения – все принадлежало ей одной. Она могла устать от людей, от одиночества Александра не уставала никогда. Ухаживания она воспринимала с юмором, и хотя ей самой случалось увлекаться, она больше не думала о семейной жизни всерьез.

«Я рождена, чтобы быть одной!» – спокойно отвечала она родителям, которые не теряли надежды «устроить судьбу» непутевой дочери.

Познакомившись, а вскоре и подружившись с Мариной, Александра привыкла считать подругу такой же убежденной одиночкой. Марина была красива, эффектно одевалась, с успехом испытывала свои чары на знакомых мужского пола… И при этом явно не стремилась к прочным отношениям. Александра понятия не имела о том, с кем встречается подруга, – на эти темы та не откровенничала. Сегодня художница впервые заподозрила, что сердце самого авторитетного эксперта по старым пластикам в России не так уж неуязвимо. Если старая любовь и не оставила в нем следа, то некое сильное чувство явно не умерло. Говорить о Павле спокойно, без искусственного равнодушия или язвительной насмешки, Марина просто не могла. «Павел признался, что они с Мариной расстались из-за Дианы, – припомнила Александра. – Неужели обида все еще жива?»

…На прощание, уже в дверях, Марина посоветовала нажать на аукционный дом, отвечавший за своевременный выпуск каталога.

– Переносить торги не стоит, перед праздниками они тебе новую площадку не достанут. Разве что за городом, а кто туда сейчас сунется, по пробкам… Уже началось, дороги стоят. А вот неустойку они выплатить должны.

Александра заторопилась вдвойне. Художница уже успела назначить встречу Гурину, а по дороге, в такси, она планировала забраться в ноутбук, открыть договор с «Империей» и выяснить, была ли там прописана неустойка на данный конкретный случай. Александра подозревала, что такого пункта в договоре не было.

* * *

Александра сочла необходимым лично отправиться в офис аукционного дома и попытаться разрешить проблему с каталогом. «Империя», несмотря на свое пышное название, гнездилась в двух небольших комнатах, на втором этаже одного из центральных московских отелей. Бывший номер категории люкс был превращен в офис аукционного дома – одного из самых старых и авторитетных, уцелевшего после всех финансовых потрясений последних двадцати лет.

Начало декабря, четверг, послеобеденное время – войдя в первую комнату, приемную и гостиную одновременно, Александра увидела много знакомых лиц. Больше всего ее порадовала встреча с аукционистом Игорем – старым добрым знакомым. Увидев художницу, катившую свой потрепанный чемоданчик, он стремительно подошел к ней и сердечно расцеловал:

– Скандалить пришла?

– Сейчас начну. – Александра отпустила ручку чемодана и огляделась. – Кто у вас тут за каталог отвечает?

– Ты, мать, опоздала со скандалом, каталог уже везут. Печатали в Финляндии, случилась какая-то неувязка на таможне. Через пару часов начнем рассылать с курьерской службой, по вашему списку. Так что все в порядке.

– А я в суд на вас собиралась подавать, – с облегчением выдохнула Александра.

– Занимай очередь! Мы сейчас чаще судимся, чем торгуем, – отмахнулся Игорь. Впрочем, его подвижное лицо с мелкими чертами не выражало особенного огорчения. Он улыбался – вокруг рта лежали глубокие мимические морщины, так называемые морщины болтуна. – Вообще, интересных торгов в последнее время не было. Твой тоже будет очень средний, сразу настраивайся.

– Да я ничего потрясающего и не ожидаю. – Александра пожала плечами, подошла к кофемашине в углу, взяла чашку с подноса, принялась нажимать кнопки. В офисе «Империи» она чувствовала себя свободно. – Вот если бы у нас был Верещагин…

Игорь легонько присвистнул, подходя и тоже завладевая пустой чашкой:

– С Верещагиным дело до торгов не дошло бы. Сама знаешь, на него сейчас идет охота. Ты в Израиле была? Что-то интересное подвернулось?

– Уже все знают, куда я ездила? – сощурилась художница, следя за тем, как в чашку медленно льется густая молочная пена. – Да нет, скорее, семейное дело.

– Ага, – глубокомысленно произнес аукционист, покачивая своей пустой чашкой. Было ясно, что он счел ее ответ отговоркой. – У меня есть бутерброды, жена утром сделала. Будешь?

– Спасибо, я только что обедала, – поблагодарила Александра, уступая место у кофемашины. – Знаешь, я тоже не жду слишком многого от этого аукциона. И все равно волнуюсь.

Игорь потрепал ее по локтю:

– Волноваться не о чем. В буквальном смысле – выручка будет небольшой. Ты уж меня прости, но люди моей профессии – пессимисты. Передай заказчику привет, увидимся в воскресенье!

* * *

Домой Александра попала только к семи вечера. Переступив порог, она включила свет, и сильная лампочка без абажура вспыхнула, осветив синие стены кухни. Помещение с двумя узкими, ничем не занавешенными окнами смотрело на художницу неприветливо, словно удивляясь ее скорому возвращению.

Заперев входную дверь, Александра поставила чемодан в угол и прошла в жилую комнату, служившую и мастерской, и спальней. Присела к большому рабочему столу, испачканному красками и исписанному автографами друзей. Включила настольную лампу. Обвела взглядом коробки и узлы, рассованные по углам. После переезда прошло чуть не полгода, а она все еще не разобрала вещи, привезенные из старой мастерской. Зыбкость собственного существования не угнетала Александру – напротив, этот неуют вполне гармонировал с ее душевным состоянием. Знакомые считали, что она равнодушна к комфорту. Это было не так. Как-то в минуту откровенности Александра призналась Марине Алешиной, что она попросту не желает к чему-либо привязываться. «Я для этого слишком труслива, – шутливо сказала она. – Когда я что-то теряю, то слишком переживаю!»

…Уезжая, она оставила малиновые шелковые занавески отдернутыми. Сейчас прямо в окно светил фонарь, висевший над переулком на растяжке. Александра погасила лампу, и мягкий апельсиновый свет фонаря наполнил комнату. На истертый дубовый паркет легли два вытянутых светлых прямоугольника – их отбросили окна. На светлом фоне мелькали быстрые тени. К стеклам начали бесшумно прижиматься крупные белые хлопья – снова начался снегопад.

Александра улыбнулась, вспоминая пальмы, провожавшие ее этим утром в аэропорт. Двое суток, проведенных в Израиле, сейчас казались ей чем-то нереальным – слишком резкой была разница между двумя мирами. «Существует либо та реальность, либо эта. – Художница вновь включила лампу и поднялась со стула. – Конечно, эта!»

В сумке раздался приглушенный звонок. Александра достала телефон. Звонила Илана.

– Вы обещали позвонить, когда будете в Москве, – с места в карьер начала заказчица. – Вы ведь в Москве?

– Я прошу прощения… – Александра покусывала губы, испытывая неловкость. Она почти забыла о деле, которое считала завершенным. – Я прилетела в полдень и все время собиралась позвонить, но…

– Понимаю, были более срочные дела, – прервала ее неловкие извинения Илана. – Как я понимаю, все в порядке, вы отправили пианино?

– Да, по ускоренному тарифу, как вы и хотели, – подтвердила художница. – Все бумаги у меня.

– Я хочу их получить как можно скорее.

– Завтра утром я…

– Мне бы хотелось получить их сегодня, – вновь перебила Илана.

– Никаких проблем, я сейчас возьму такси. – Александра бросила взгляд на старый будильник в пятнистой латунной оправе. – Пошел снег, наверное, будут пробки, но я скоро буду у вас. Мы ведь рядом…

– Я жду. – Голос Иланы звучал напряженно, и Александра, неизвестно отчего, начала волноваться. – Я ложусь поздно, приезжайте. Мне нужны эти документы.

В ожидании такси Александра сварила кофе и примостилась на подоконнике, глядя, как переулок медленно засыпает снегом. Хлопья невесомо кружили в безветрии под колпаками фонарей, протянувшихся вдоль фасадов особняков. Здесь не было ни офисов, ни магазинов, а единственный ресторан, располагавшийся в самом его конце, казалось, никем никогда не посещался. Островок деревенской тишины в нескольких километрах от Кремля – далеко не единственный в самом центре Москвы. Александра ли всю сознательную жизнь искала эти оазисы, или они сами находили ее – но большую часть жизни она провела именно в подобных местах. Старые купеческие особняки с деревянными мезонинами, голубятни, притаившиеся в закоулках, слепые мраморные львы, сторожившие заколоченные парадные подъезды, двери без замков и домофонов, ведущие в сырую темноту подъездов, казавшихся нежилыми… Особняк на Знаменке, куда она сейчас собиралась, принадлежал к этому же миру, застывшему в безвременье, словно жук в капле янтарной смолы, ставшей янтарем.

…Снегопад становился сильнее, и город на глазах превращался в западню – множились пробки, пешеходы вязли на тротуарах в рыхлой снежной каше. Касаясь мокрого асфальта на проезжей части, снег тут же таял, тек ручьями, уже затоплявшими ливневые решетки. Такси едва развернулось в тесном дворе, рядом с особняком Иланы. В этот час двор был сплошь заставлен машинами. Выбираясь из машины, Александра по щиколотку провалилась в мокрую слякоть, рыжую от света фонаря.

Илана ждала ее, стоя в дверях. Хрупкая фигура женщины в светлом дверном проеме казалась нарисованной. Пробравшись к крыльцу по лужам, Александра поспешила извиниться:

– Я должна была сама вам позвонить, знаю… Но…

– Заходите скорее, вы простудитесь! – по своему обыкновению не дослушав, перебила Илана, отступая вглубь сеней. – Я заварила чай. Или вы предпочитаете кофе?

– С удовольствием выпью чаю. – Александра переступила порог, с наслаждением вдохнула знакомый уже запах старого дома – гвоздичное масло, лаванда, сыроватый сладкий душок, испускаемый стенами…

Мягкий абрикосовый диван, душное тепло, высокий ворс ковра, в котором тонули мокрые ботинки – Илана настояла на том, чтобы Александра не разувалась. Серый пар, блуждающий над темной поверхностью чая. Ожидая, пока чай остынет, художница вытащила из сумки синий пластиковый конверт:

– Вот, здесь все документы из порта. Оформлены вчера. Надеюсь, пианино уже отправили. Кажется, это можно узнать, об этом шла речь. Там в договоре должен быть телефон…

– Я проверю. – Илана расстегнула кнопку на конверте, вытащила пачку бумаг, бегло их просмотрела. – Кажется, все в порядке.

– Я тоже так думаю, – Александра достала другой конверт, бумажный. – Здесь деньги.

Илана высоко подняла брови, заглянула в конверт, кончиками пальцем пересчитала купюры.

– Здесь больше, чем я думала.

– Это то, что осталось после расчетов с транспортной компанией, удалось найти вариант подешевле, – пояснила Александра. – И вы дали мне аванс три тысячи долларов, тысяча долларов в сутки. А я управилась за двое суток, так что взяла себе две тысячи.

– Нет, все три тысячи ваши, как мы и договорились, – отрезала Илана, доставая деньги из конверта. – Я довольна. Вы отлично справились, главное – быстро. Сейчас я очень ругаю себя, что сразу не обратилась к вам, положилась на Фила. Столько времени потеряно! Возьмите деньги!

Александра с благодарностью приняла вознаграждение, признаваясь:

– Это было совсем не сложное поручение, мне просто неудобно… Если я еще понадоблюсь вам, я всегда готова…

– Очень возможно, что понадобитесь, – перебила Илана. Подойдя к окну, она отдернула штору. – Снег еще идет. Тепло там сейчас?

– Днем очень тепло, – ответила Александра, сразу поняв, что вопрос относился к Израилю. – Ночью я немного мерзла…

И решительно сменила тему:

– Знаете, Ракель Хофман очень хочет с вами пообщаться! Она написала вам письмо, это касается ее старшей сестры… Той девушки, которая была изображена на картине с пианино.

– Да, я читала это письмо. – Илана все еще смотрела во двор. – Там очень много вопросов, но ответить мне нечего. Генрих мог бы что-то рассказать… Но он вообще не говорит со мной, с тех пор как узнал про то, что картина уехала в Израиль.

Илана коротко рассмеялась и добавила:

– А пианино направляется сюда.

Повисла пауза, нарушаемая лишь гулом воды в трубах центрального отопления и дробью капели по отливу за окнами. Снегопад резко прекратился, сменившись оттепелью. Александра представила себе обратную дорогу и зажмурилась.

– Ракель рассказала мне историю своей сестры, – продолжала художница, не удовлетворившись услышанным. – Это настоящая трагедия. Ракель считает, что дело не расследовали как следует. Убийцу так и не нашли. Она очень разволновалась, когда вспомнила все это, и надеется, что вам с мужем известны какие-то факты… Раз уж ваш муж нарисовал портрет Анны.

– А разве это можно назвать портретом? – ответила Ракель, не отрывая взгляда от сверкающей в свете фонаря капели. – Там не видно лица.

– Ракель сразу узнала сестру, – возразила Александра. – Фигура, волосы, платье…

– Платье? – с иронией в голосе повторила Ракель. – Платье – это просто деталь. Там много деталей, на той картине.

– Да, и главное, есть одна странность. – Художница твердо решила выяснить все, что возможно. – Пейзаж в окне… на самом деле из окна той комнаты был виден совсем другой пейзаж. Сама я об этом никогда бы не догадалась, конечно.

– Ракель Хофман узнала и комнату? – Илана по-прежнему не оборачивалась.

– Да, это комната, в которой Анна брала уроки музыки у своей учительницы. И пианино на картине – то самое пианино, которое я отослала в Москву. Но Ракель сказала, что за окном той комнаты был сад. А на картине из окна видна башня. Совсем другая улица!

– И как Ракель это объясняет? – Илана, наконец, обернулась. Она скрестила руки на груди, задрала острый подбородок и смотрела на гостью с выжидательным видом. Поза у нее была на удивление задорная, в этот миг пожилая женщина походила на задиристую девушку.

– Ракель в недоумении, – ответила Александра. – Зачем художник смешал два интерьера? Она хотела бы спросить об этом самого автора картины…

– Что ж, пусть попробует написать Генриху лично. Я обязуюсь передать ему письмо. Распечатаю и подсуну под дверь. Он, знаете ли, больше не пускает меня к себе. К нему может войти только Маша, сиделка.

Александра не могла понять, шутит ее заказчица или говорит всерьез – художницу сбивала с толку ирония, звучавшая в голосе Иланы. Она предприняла последнюю попытку сдержать обещание, данное Ракели, – помочь наладить более тесный контакт с четой Магров.

– Письмо? Я ей скажу. А она не может позвонить? Это было бы проще и быстрее…

– Генрих не станет говорить об этом, – пожала плечами Илана. – А письмо он хотя бы прочитает.

– Простите, я спрошу прямо… – Александра волновалась, сама не понимая отчего. – Вы знали Анну? Тогда, в Вифлееме, пятьдесят семь лет назад?

Илана медленно покачала головой, зафиксировав взгляд на лбу у собеседницы. Александра ясно ощущала напряжение, повисшее в воздухе.

– Можно сказать, я совсем ее не знала, – произнесла Илана, помедлив. – А вот Генрих общался с ней. И даже, как видите, пытался изобразить на картине. К счастью, больше он людей не рисовал. Вы вряд ли слышали его имя… А ведь когда-то, в начале восьмидесятых, он чуть было не приобрел настоящую известность. Его картины начали покупать европейские коллекционеры… Но на пороге славы Генрих решил бросить живопись, исчезнуть, проститься со всеми возможностями. Предпочел стать невидимкой. А я…

На тонких увядших губах показалась горькая улыбка.

– Я была невидимкой всегда.

Александра больше не решалась задавать вопросы о прошлом. Она слышала в словах собеседницы горечь, давнюю обиду, желание высказаться – и вместе с тем уклончивость. Художница решила обойти острые углы и задала вопрос, который сочла вполне невинным:

– А может быть, мне знакомо имя вашего супруга? Правда, должна признаться, художника по имени Генрих Магр я не знаю. Он выставлялся под псевдонимом?

– Да, но я абсолютно уверена, что вам и псевдоним неизвестен, – отмахнулась Илана. – Его забыли – очень быстро и, кстати, совершенно заслуженно. Тот редкий случай, когда все оказались правы.

– Вы меня заинтриговали, – не сдавалась Александра. – Та картина, которую я отвезла в Израиль, она… Очень любительская. Видно, что школы нет. Но что-то там мелькало. И мне очень интересно, во что это все развилось, если уж его картины начали покупать европейские коллекционеры.

Илана рассмеялась – искренне, мелодично:

– Вы будете удивлены, думаю! Генрих совершенно изменил манеру. Это было что-то свыше… Он понял свой главный недостаток, вывернул его наизнанку и сделал инструментом успеха. Вот вы заметили наверняка, что ему больше всего мешало в юности? Это бросалось в глаза даже мне, девчонке. А ведь я в живописи не разбираюсь.

– Я обратила внимание на искусственность композиции, – призналась Александра. – Мебель, предметы, все линии, плоскости – все ориентировано строго параллельно, будто художник разметил полотно рейсшиной и линейкой, а потом вписывал в эти ромбы все объекты. До художественного приема это не дотягивало – ясно, что это и не замышлялось, а получилось в результате неопытности.

Слушая ее, Илана энергично кивала, соглашаясь с каждым утверждением. С ее губ не сходила улыбка.

– Все так, – произнесла она, когда Александра умолкла. – Представьте, Генрих стал кубистом. Довел свою одержимость линиями до абсурда. Разрушил реальность и заново ее собрал. И умудрился чего-то достичь.

– Но почему он вдруг остановился? Не могу не спросить, простите.

Илана взглянула на потолок, словно советуясь с невидимым обитателем мезонина. Улыбка исчезла, взгляд снова сделался непроницаемым, отстраненным.

– Он испугался успеха. Известности. Просто – испугался. Генрих не из храбрецов, нет. И он не боец. Если он чего-то достигал, то всегда случайно… Или за чужой счет.

– Скажите, а картину он нарисовал один? – не выдержала Александра.

– У вас родилось подозрение, что художников было двое? – Илана склонила голову набок, словно загадывая загадку. Иногда у нее были удивительно юные движения. – Почему?

– Видите ли… Фигура написана совсем другой рукой. Более опытной. Я могу ошибаться, конечно. Рисовал совсем молодой человек, а у начинающих художников редко есть собственная манера.

– Значит, Ракель Хофман заметила, что там два интерьера в одном, а вы заподозрили, что и художников двое? – Илана сощурила васильковые, загадочно затуманенные глаза. – Ну, а если я вам признаюсь, что Анна никогда не позировала для этой картины? Это совсем другая девушка. То есть и девушек – две!

– Как? – воскликнула художница. – Ракель уверена, что…

– Я объясню. Генрих хотел нарисовать Анну. Во время урока музыки, за пианино, в белом платье с синими цветами. Он как-то увидел ее во время занятий, случайно, и у него родилась идея картины. Но Анна не позировала ему. Он все нарисовал отдельно. Сперва – комнату. С помощью линейки и транспортира, вы правильно заметили. А потом – девушку.

Илана подошла к чайному столику и, приподняв крышку с чайника, заглянула вовнутрь.

– Хотите еще чаю? Нет? Что ж, не буду вас задерживать. Когда обещают доставить пианино?

– Вероятно, через несколько дней. – Александра нашла взглядом часы на стене и поднялась с дивана. – Согласно договору, пианино привезут прямо сюда. Вам не придется его получать в таможенном терминале.

– Отлично, – рассеянно ответила хозяйка. Она направилась к двери: – Я позвоню по тому номеру, который указан в договоре. Если понадобится помощь, снова обращусь к вам.

– Конечно, буду рада помочь! – Александра, понимая, что разговор принял чисто официальный тон, повесила на плечо ремень сумки и двинулась к выходу. В сенях она приостановилась, ожидая, когда Илана справится с замками на входной двери. Пользуясь заминкой, она все же решилась спросить: – А кто позировал? Для фигуры у пианино?

– Догадайтесь! – Илана толкнула отпертую дверь, обернулась, и ее узкое лицо в полумраке сеней показалось пугающе, необъяснимо юным. – Я, я. Это меня он нарисовал с натуры. А платье – Анны. Он его рисовал по памяти. Кстати, картина называется «Урок». Единственная его картина с названием. Потом он пользовался номерами.

Александра уже собиралась переступить порог, когда ей послышался шум в мезонине. Илана тоже взглянула в сторону лестницы:

– Стучит. Паникует. Услышал, что в доме кто-то чужой.

– Мне бы очень хотелось увидеть его картины… – Александра вышла на крыльцо и накинула капюшон. В рыхлом сыром воздухе часто сеял мелкий дождь. – Это возможно?

– Наверху кое-что есть, – пренебрежительно бросила Илана. – Но он не будет с вами общаться. А вот пусть Ракель напишет ему письмо! Вы ей передайте обязательно!

…Пересекая затопленный талой водой двор, Александра спрашивала себя, не ошиблась ли она, услышав в этом напутствии некую мстительную радость.

* * *

– Саша! Саша… – Гурин схватил ее за плечи и обнял. Александра задержала дыхание, так крепко он был надушен цитрусовым парфюмом. Она созвонилась с Денисом сразу, как только вышла от Иланы. Он тоже жил в центре и готов был встретиться в любое время. Коллекционер забрал ее на Гоголевском бульваре.

– Я жутко промочила ноги, у меня дырявый ботинок. Если ты не хочешь, чтобы я слегла… – Александра обняла в ответ старого знакомого. – Тут рядом обувной магазин. Они работают до десяти. Я сто лет туда собираюсь. Там и носки продаются.

– Ты самая оригинальная женщина на свете… – Гурин подхватил ее под локоть, помогая перейти через синие и оранжевые от света витрин лужи. – Ты – футуристка!

– А знаешь, – рассмеялась она, – мне только что повстречался подпольный кубист. Рядом тут, на Знаменке. Настолько подпольный, что попрощался с мировой известностью и с ним нельзя увидеться.

– Подпольный кубист? Звучит печально…

…Через пятнадцать минут Александра купила ботинки и носки, в магазине же и переобулась. Веселая молодая продавщица уложила ее сырую обувь в фирменный пакет. Гурин настоял на том, чтобы заплатить за покупку.

– А потом в узбекский ресторан, тут, рядом, – заявил он. – Я могу выгулять своего аукционера?

– Ботинки, носки и узбекский ресторан, – Александра с наслаждением давила новыми крепкими ботинками подтаявшие сугробы. – А утром был Израиль. Цветы и апельсины. Это настоящий футуризм. «И тогда уже, скомкав фонарей одеяла,// Ночь излюбилась, похабна и пьяна,// А за солнцами улиц где-то ковыляла// Никому не нужная, дряблая луна»[8]. Да, это вечер в стиле Маяковского.

…Вскоре они сидели на рыхлом бархатном диванчике, под низко свисающим медным абажуром. Зеленый чай и пирожки, пар, поднимающийся к резному рыжему потолку… Александра засыпала.

– Каталог отгружают, рассылка идет, – бормотала она. – Как я счастлива, что я опять в Москве…

– У тебя не много найдется союзников, – с усмешкой заметил Денис. – Большинство моих друзей мечтают свалить из Москвы хоть куда. Хоть в Новую Зеландию.

– Какое мне дело до союзников, – пожала плечами Александра. – У меня, как говорил Александр Третий, два друга – армия и флот. Давай перейдем к делу. Или я усну.

Они едва успели обсудить детали аукциона, как у Александры в сумке зазвонил телефон. Художница извинилась и взяла трубку. Звонила Марина Алешина.

– Я не отрываю тебя ни от чего важного? – Ее голос был словно заморожен.

– Нет, дорогая, я всегда рада тебя слышать.

– Я сейчас пыталась позвонить Павлу, в Израиль, – все так же холодно и отстраненно продолжала Марина. – Сказать спасибо за подарок. Телефон взяла его бывшая жена. Там сейчас полиция. Он повесился, примерно сутки назад.

– Что?! – вскрикнула Александра.

– Выслушай до конца. Его жена, Диана, – медсестра. Она и в Израиле работает в больнице. В морге. Так вот, она нашла тело и говорит, что он не повесился.

После паузы Марина добавила:

– Его повесили. Экспертизы не скоро дождешься, но Диана говорит, что сразу все поняла. У него лицо было в точечных кровоизлияниях. Она мне объяснила, что это значит. Если человека удавливают, то веревка перекрывает сосуды, по которым кровь поступает обратно от головы к сердцу. А не артерии, по которым кровь идет к голове от сердца. То есть давление в сосудах в голове повышается, и капилляры начинают лопаться, отсюда точечное кровоизлияние. Если человек повесился и тело висит свободно, на веревку давит настолько большой вес, что она перекрывает все сосуды и кровоизлияний не бывает.

– Это ужас… – еле вымолвила Александра. – Это…

– Саша, ужас – это то, что ты была с ним примерно в момент смерти. Плюс – минус час.

– Но я… Он только хотел передать подарок для тебя!

– Диана говорит, что ты не один раз бывала у него дома. – Голос Марины звучал холодно. – Тебя видела соседка. И к тому же Диана установила в квартире камеры слежения. Павел не знал об этом. На записях есть ты. А вот момента смерти нет. Его удавили в душе. Там не было камеры. А потом свет в квартире был выключен.

– Это невероятно, это… – У Александры обрывался голос. – Послушай, вчера вечером мы сидели в ресторане, потом он повез меня к себе домой, передать браслеты, потом я уехала в отель… Он провожал меня до такси! Таксист нас видел!

– И где тот таксист? – в трубке послышался вздох. – Ты представляешь, сколько в Хайфе такси?

– Но он же звонил в службу вызова такси! В телефоне должен остаться контакт!

– Саша… – протянула Марина. – Хуже нет, когда человек сам себя защищает. Его должны защищать факты, а не слова. Диана настроена очень агрессивно. Она считает, что его убила ты. Или ты была с кем-то.

– Откуда она вообще знает, кто я?! – вырвалось у художницы. Щеки у нее горели. Она поймала изумленный и встревоженный взгляд Дениса и закрыла глаза. – Ты ей сказала?

– Я ни слова этой стерве не говорила и не собираюсь, – отчеканила Марина. – Все выглядело так, что я просто ему позвонила. А уж она мне все выложила. Тебя будут искать. Соседка сказала полиции, что у него на квартире была русская женщина. Проверят его ноутбук, а там мой мейл, с твоими данными и фотографией. Войти в его почту – не проблема. И проверить вотсап – тоже. А там – ты.

– Портье в отеле! – воскликнула Александра. – Отличный парень, Сэм, у меня и его телефон есть! Мы болтали, общались, он вспомнит, когда я приехала, и подтвердит, что я была в отеле до трех часов утра. Потом он вызвал такси, и я уехала в аэропорт!

– Портье – это уже неплохо. – Голос Марины оставался холодным. – Но помогут ли тебе его показания? Время смерти, понимаешь… и время, когда ты была в квартире и тебя зафиксировала камера… практически совпадают. А потом просто погас свет. Диане все это транслировалось с камеры на смартфон. Она решила, что вы начали заниматься сексом. Наутро стала звонить Павлу, он не отвечал. На камерах ничего не было видно. Она приехала и нашла его в душе.

Александра ощущала ужас сродни невесомости. Реальность исчезала.

– Он был в депрессии, – с трудом выговорила она, – тосковал по Москве, все время говорил о смерти, он…

– Саша, его задушили и повесили на оконной ручке, – оборвала ее Марина. – Депрессия тут ни при чем. Я Диане ничего не сказала. Разумеется, я тебя не подозреваю. Но тебя будут искать и быстро найдут. Есть твое лицо, отпечатки пальцев. Сведения, что ты русская. В моем мейле есть твое имя. И даже фото.

Художница с трудом сглотнула колючий комок, застрявший в горле.

– Значит, кто-то пришел к нему сразу после того, как я уехала, – сказала она, зафиксировав взгляд на голубой пиале с остывшим зеленым чаем. – У него были долги. Были и враги, думаю. Он человек из-под темной звезды.

– Саша, ты попала в очень плохую историю, – помедлив, произнесла Марина. – Конечно, можно просто сидеть и ждать, когда найдут убийцу, но лучше сразу найти адвоката.

– Но я…

– У тебя есть дар, – жестко перебила ее Марина. – Оказываться в ненужное время в ненужном месте. Подумай, вспомни – что именно он говорил о своих проблемах? Ничего необычного не происходило вокруг вас?

– Я была в Израиле впервые, мне все казалось необычным. – Александра комкала салфетку дрожащими пальцами. – Как в Зазеркалье.

– Что?! – зазвенел в трубке голос Марины.

– Я тебе перезвоню, – почти прошептала Александра и нажала кнопку отбоя. Подняла взгляд.

Гурин смотрел на нее серьезно и встревоженно. Она молчала, и спустя минуту он произнес:

– Я не хочу лезть в твои дела, Саша, но у меня такое ощущение, что я только что участвовал в детективе. Ни начала, ни конца, ни названия я не знаю, но мне как-то не по себе.

– «Мальтийский сокол», – ответила Александра, глядя на медные оранжевые блики на боках лампы. – Попроси счет, пожалуйста. Отвези меня домой.

Глава 7

– Знаешь, у кого самая лучшая зрительная память в мире? – спросила Александра, глядя в запотевшее оконное стекло, за которым в ночи дрожали переменчивые золотые огни. – Ни за что не угадаешь.

– Тебе светят большие неприятности, а ты мне толкуешь про зрительную память!

На Марине Алешиной лица не было. Она приехала к Александре незадолго до полуночи. Говорить по телефону она больше не хотела. Ее стильная прическа в стиле шестидесятых годов прошлого века сбилась. Фарфоровое лицо казалось измятым, веки покраснели и припухли.

– Самая лучшая зрительная память у муравьев, – продолжала Александра, разглядывая заснеженный безлюдный переулок. – Каждый муравей узнает любого члена своей кучи.

– Какая связь…

– Нет уж, позволь, я перебью! – Александра обернулась. – Я полчаса толкую тебе о важной детали, а ты и слышать не хочешь. У меня зрительная память – как у муравья. Я говорю тебе, что за мной следил какой-то человек. Я видела его два раза. В первую ночь в Израиле, во дворе отеля. Примерно в половине третьего ночи. Он сделал фальшивую бронь, въехал на стоянку, но не заселился. Во второй раз я видела его в Бен-Гурионе, когда улетала в Москву. Я его узнала.

– И что?! – Марина вскочила с продавленного кресла, оскалив мелкие ровные зубы. – Если тебя найдет израильская полиция, ты это им и скажешь?! Что Павла повесил этот человек?!

– А чем я виновата, что его убили?! – Александра невольно повысила голос. – Это ты познакомила меня с Щедринским, он сам решил мне помогать, он передал тебе подарок! Я не разбираюсь в кровоизлияниях, но одно могу тебе сказать точно: Павел мужик здоровый, и я просто не сумела бы сделать то, что с ним сделали.

– Аминь, – бросила Марина. – У полиции может быть свой взгляд на это. Он тебе говорил, что его преследуют? Что ему угрожают?

Александра пожала плечами:

– Ничего конкретного. И эта Диана не судмедэксперт, чтобы делать такие выводы, едва увидев тело.

– Она опытный медик, – с явным отвращением произнесла Марина. – И далеко не дура. У нее есть хватка, чутье. Диана сразу вцепилась в меня, когда я позвонила на телефон Павла. Она уверена, что та женщина на камерах, русская, как сказала соседка, связана со мной. Ей-то я соврала. Это не свидетельские показания. Но они вскроют его почту. И вот полиции, да еще израильской, если они на меня выйдут, я врать не стану. Уж извини.

– Не надо врать. – Александра вновь обернулась к окну. Стекло ласкали влажные тяжелые снежные хлопья. Снег тут же таял на жестяном отливе. – Ни в коем случае. Позвоню-ка я Сэму.

– Этому ночному портье?

– Да, надеюсь, он еще не спит. – Александра достала телефон, порылась в сумке и вытащила буклет гостиницы, на котором парень записал свой номер. Набрала его в вотсапе. – Он в сети.

– Звони! – Марина стащила с постели клетчатый плед и завернулась в него. – Что-то меня знобит.

Сэм ответил немедленно.

– Простите меня, что я звоню так поздно, – быстро выговорила Александра, расхаживая по комнате. Телефон она включила на громкую связь. – Я уехала вчера… Да, уже вчера ночью, в три часа, из вашей гостиницы, меня зовут Александра, я из Москвы… Вы помните?

– Конечно! – радостно отозвался парень. – Как вы долетели?

– Прекрасно, – ответила Александра, стараясь сохранять спокойствие. – И большое спасибо за вашу помощь. У меня вопрос к вам…

– Да? – с готовностью ответил Сэм.

– Вы помните… Или не знаю, может быть, не помните… – Художница запиналась. – Ко мне накануне утром приехал знакомый, он еще завтракал со мной и взял с собой круассаны…

– Как же, помню! – весело воскликнул Сэм.

– С ним случилось несчастье, – продолжала художница. – В тот вечер, когда я была в отеле в последний раз. Я приехала на такси, вы сделали мне чай… Заказали билет на самолет. А он в это время погиб в своей квартире. Откуда я только что уехала.

Повисла пауза. Марина куталась в плед и смотрела на художницу неподвижным заплаканным взглядом.

– Какой кошмар… – вымолвил Сэм.

– Сэм, вы помните, во сколько я приехала в отель? – с нажимом проговорила Александра.

– Я… Не помню точно, – отозвался голос в трубке.

– Но вы бронировали мне билет. Брали мою банковскую карту. Там должно быть указано время брони! Я ведь только что приехала в отель.

– Да, – тускло ответил Сэм.

– Я выехала из отеля в три часа ночи, в ночь четверга, – продолжала Александра. – Вы вызвали мне такси. Где-то с десяти вечера и до трех я была в отеле.

– Я ничего не знаю об этом, – ответил Сэм. – Согласно документам, вы выехали в шесть часов вечера, в среду. Вы все оплатили.

Александра онемела.

– Но вы же… – почти прошептала она. – Вы же сами предложили… чтобы я не переплачивала за сутки!

– В шесть часов вечера, в среду, вы оставили чемодан в камере хранения, все оплатили и выехали. – Голос парня стал далеким и бесстрастным. – В три часа ночи вернулись, забрали чемодан, и я вызвал вам такси в Бен-Гурион. Это все.

– Сэм, но я ведь была в номере! – Александра чуть не кричала.

– Извините, у меня клиенты.

Трубка замолчала. Александра взглянула на Марину. Та выразительно качала головой:

– Я все поняла. Ты думаешь, этот парень решится потерять должность из-за тебя? Размечталась.

– Но он сам предлагал мне эту махинацию… Он был так любезен! Я просто не могла ему отказать.

– Разумеется, был любезен и предлагал. – Марина скривила побледневшие губы. – Он рассчитывал на чаевые. И, думаю, получил их. А теперь ты для него – проблема, и очень большая.

Гостья сняла плед и бросила его на постель.

– Я еду домой.

Александра положила телефон на стол.

– У меня такое ощущение, что ты считаешь меня виноватой в его смерти, – сказала она. – А я не виновна ничем.

– Не сходи с ума, – твердо ответила Марина. – Я не считаю тебя виноватой. Но это дело связано с тобой. Он был в депрессии и в долгах тысячу лет. И ничего не случалось. Его смерть связана с твоим появлением. За тобой кто-то идет. Расскажи мне все, понимаешь, все? Забудь свои принципы о неразглашении тайны клиента. Еще раз расскажи мне про того человека на паркинге отеля и в Бен-Гурионе.

* * *

Рассвет терял сознание за лиловыми от изморози крышами. Арбузными корками, розово-зелеными осколками витражей, свет угасал в окне. Небо московского декабря, бледное, анемичное, таяло за стеклом, к которому осторожно прикасалась кончиками пальцев Александра. Художница никак не могла решиться позвонить Ракели. Она не спала этой ночью.

Александра набрала ее номер в вотсапе около восьми часов утра. Ракель была в сети и ответила немедленно.

– Это Александра, я была у вас недавно, – быстро выговорила художница. – Забирала пианино. Александра из Москвы.

– Доброе утро, – отозвался голос в трубке. – Все в порядке?

Александра помедлила.

– Нет, не в порядке, – ответила она. – Вы помните человека, который приезжал со мной из Хайфы? Павла?

– Конечно, помню, – удивленно ответила Ракель. – Вы же все время были вместе.

– Случилось так, что он погиб. – Художница сама поразилась тому, как бесстрастно прозвучал ее голос. – В тот самый день, когда мы увезли пианино. Точнее, он погиб поздно вечером, у себя на квартире.

– Что с ним случилось?!

– Мы отвезли пианино в порт, оформили ускоренную доставку. Потом Павел показал мне сады Бахаи, Променад Луи, мы поужинали в ресторане. – Александра говорила четко, спокойно, словно сдавала экзамен. – Он настоял, чтобы мы поехали к нему на квартиру, хотел передать подарок в Москву. Он немного выпил и не хотел больше садиться за руль. Вызвал мне такси. Это было приблизительно около одиннадцати вечера. В три часа утра я уехала в Бен-Гурион, из отеля. И вот я вчера узнала, что в тот вечер, примерно в то время, пока я ехала в отель, он… Повесился.

– Как?! – вскрикнула Ракель.

– Повесился в душе.

– Но он… – Ракель осеклась. – Как это может быть… Вы поссорились?

– Нет, конечно! Я вообще не вижу никакой связи между своим визитом к нему и его смертью!

– И он ничего вам не говорил о том, что хочет сделать?

Александра, помешкав, ответила:

– Я видела, что у него депрессия. Знала с его слов, что у него проблемы. И в личной жизни, и материальные. Но… Моей роли тут нет. Никакой!

– Знаете, здесь, в Израиле, считается… – Ракель тщательно подбирала слова. – Что если женщина пошла в ресторан с мужчиной, а потом поехала к нему домой, то она… Они…

– Но это совсем необязательно! – У Александры дрожали губы. – Это не подразумевает… Я могу сидеть с мужчиной в ресторане, поехать к нему домой, оценивать коллекцию или что-то обсудить… И никто не имеет права мне сказать, что я… Что мы с ним… Я не привыкла к такому!

– Израильская полиция привыкла, – тихо ответила Ракель. – Анне было пятнадцать лет, и ее спокойно облили грязью, когда она пропала. А когда вскрытие трупа показало, что она уже не была невинна… Грязь полилась рекой. Не знаю, откуда все это узнали.

Обе женщины замолчали. Ракель заговорила первой:

– Спасибо, что рассказали о его смерти. Полиция может меня допрашивать. Никогда не забуду тех допросов… Я вела себя как дура. Сейчас буду готова.

– Я должна была все рассказать. Если вас будут спрашивать, рассказывайте, пожалуйста, все, как было. Тогда мы будем говорить одно и то же. Скрывать нам нечего. Никто не виноват.

– Да, никто… – Ракель говорила пустым, выцветшим голосом. – Но почему он это сделал?!

– Это известно только ему. И да, – добавила Александра после паузы. – Не исключено, что это убийство. Но это только версия.

В трубке послышалось короткое восклицание, затем наступила тишина. Художница обеспокоенно окликнула собеседницу:

– Ракель? Вы еще здесь?

– Да, – хрипловато ответила та. – Убийство?! Вы сказали, что он повесился!

– Может быть, его удавили, а потом повесили, имитируя самоубийство. Но точно еще неизвестно.

Трубка вновь замолчала.

– Ракель?

– Я хотела спросить, – проговорила та, медленно и неуверенно. – С вами… Лично с вами в эти последние дни ничего странного не случалось? Вам не угрожали?

– Мне никто не угрожал, но… – Александра остановилась. – У меня создалось впечатление, что в Израиле за мной следил один человек. Но я могу ошибаться.

– Расскажите, – изменившимся голосом попросила Ракель.

– Один раз я видела его в половине третьего ночи, после того как мы с Павлом впервые были у вас. Странная вещь – он просто стоял возле своей машины и смотрел прямо на мой балкон. Он видел меня и смотрел на меня, я уверена. Но это бы ничего. Портье выяснил у охранника, что этот мужчина въехал на стоянку отеля по фальшивой брони и не заселялся.

– Что за машина?

– Синий «опель», так сказал охранник. Водитель – израильтянин, сказал охранник. Я могу его описать – очень высокий, худой, резкие черты лица, коротко остриженные седые волосы. Одевается в черное и серое, классический стиль. Во второй раз я увидела его в Бен-Гурионе, в дьюти-фри, и сразу узнала. Но в Москву он со мной не летел. Он сел на какой-то другой рейс.

– Мне все это ничего не говорит, – ответила Ракель. – У нас в мошаве нет никого похожего. Но…

– Пожалуйста, скажите то, что вы хотите сказать! – Александра сама не знала, как у нее вырвались эти слова. – Я чувствую, что и с вами что-то происходило.

– Ничего особенного, но… После вашего первого посещения ко мне заходили соседи, задавали вопросы. Спрашивали, кто вы, откуда? Родственница или как? Зачем вы приезжали? Кому понадобилось это старое пианино в Москве? Люди у нас очень любопытные. Картина так и стояла на стуле, про нее тоже расспрашивали. Даже сфотографировали и тут же выложили в группе вотсап нашего мошава. В Израиле, знаете, очень любят все фотографировать и создавать группы в вотсапе по любому поводу. И еще – вмешиваться не в свое дело.

– И… Что вы рассказали обо мне?

– Ничего. Но один раз меня спросили, почему вы не остановились у меня, а я ответила: почему гостья должна жить в моем маленьком доме, если она живет в отличном отеле в Хайфе? И сказала в каком.

У Александры замерло сердце.

– А кто именно спрашивал вас об отеле?

– Камински, они вдвоем приходили, муж и жена. Гуляли и зашли. Они живут в том самом доме напротив башни, я вам показывала. Это из их окна был нарисован пейзаж за окном.

– А этот Камински не похож на человека, которого я описала? У них нет синего «опеля»?

– Нет, – уверенно ответила Ракель. – Он под ваше описание не подходит. Да и не стал бы он заниматься всякими подозрительными делами. Камински – уважаемые люди, врачи, и муж, и жена. Их сын недавно женился и уехал в Тель-Авив. У них две машины, белая «тойота» и серый «хёндай».

– Но пейзаж в их окне имеет какое-то отношение к убийству вашей сестры, вы понимаете? – с нажимом произнесла Александра. – Я прорвусь к этому Генриху Магру, даю слово. Илана еще не ответила вам?

– Нет, и, кажется, не собирается.

– Напишите на ее мейл письмо для ее мужа. Она обещала распечатать его и подсунуть мужу под дверь. Он перестал с нею общаться. Этот Генрих Магр, похоже, несколько странный человек.

– Она тоже странная! Не отвечает на мои письма и не желает говорить по телефону.

– И все же напишите!

– Я напишу, – ответила Ракель. Ее голос потускнел. – Но я давно перестала верить, что получу ответы на свои вопросы.

– Возможно, именно сейчас вы их и получите. – Александра сама удивлялась своей уверенности. – Что-то меняется, вы чувствуете? Что-то происходит.

– Да, но я боюсь сделать что-то… Повредить кому-то. Вот – вашего знакомого убили. Это пианино так и должно было оставаться в контейнере. Оно приносит несчастье.

– Несколько сгнивших досок не могут принести несчастье, – твердо ответила художница. – Несчастье приносят только люди.

– Вы атеистка?

– Наверное, нет. Я верю в высшую волю, в Провидение, если хотите. Чем дольше живу, тем больше верю. Я не люблю говорить на эти темы, извините.

Повисла пауза. Ракель заговорила с трудом, запинаясь:

– Я сказала только Камински, где вы остановились. Кто еще мог знать адрес вашего отеля?

– Моя заказчица. Илана Магр. Это она помогла забронировать отель. Но мне не в чем ее обвинять, понимаете? Она просто помогала оформить бронь.

Александра подошла к окну. Совсем рассвело. В переулке появились прохожие – они шагали по рыхлому бурому снегу нахохлившись и походили на призраков.

– Когда вы позвонили и сказали, что вашего знакомого убили… – нерешительно заговорила Ракель, – я забыла о том, что хотела вам рассказать. Мне вспоминаются все новые подробности. Я тогда хотела все забыть, но не смогла. Вспоминаю то одно, то другое. Когда нашли Анну, там, в канаве… платье я узнала сразу. Хотя оно уже было ни на что не похоже. Как и тело. А вот туфель на трупе не было. И я еще долго надеялась, что дело раскроют, потому что из-за этих туфель было много шума.

– А что не так с туфлями? – Александра следила за собакой, пытавшейся пересечь переулок. Рыжий сеттер по брюхо проваливался в снег, выпавший за ночь.

– Понимаете, Анна очень любила ходить босиком. Она и на картине изображена босиком, вы заметили? Но убежать из дома без обуви… Туфли так и не смогли найти ни в могиле, ни в канаве, ни в полях. Следователь заинтересовался этим. Попросил показать ее обувь. Я нашла сандалии, ботинки… Так вот – размер не подошел трупу. У трупа была нога на размер больше.

– Но как…

– А вы знаете, что волосы у трупа растут и после смерти? – голос Ракели зазвенел. – Я говорила вам, что Анна за два дня до исчезновения остригла волосы и покрасила их в каштановый цвет? Так вот. Когда труп отмыли, обнаружилось… Что волосы не красили. Это был естественный цвет! Они отросли у корней, после смерти. Я всем говорила, что это, может быть, не Анна, она ведь была блондинка. Но меня никто не слушал. Они считали, что я верю в то, во что хочу верить. Мне едва исполнилось одиннадцать лет, когда ее нашли. И я была совсем одна. Дело закрыли.

* * *

Иногда после сильных нервных потрясений Александре удавалось сделать то, что не удавалось в спокойные минуты, – внезапно заснуть. Это всегда были глубокие черные сны без сновидений. Из этой бездны ее вырвал телефонный звонок.

Она ожидала услышать кого угодно – Гурина, Марину, Илану, аукциониста из «Империи»… Но в телефоне раздавался хрипловатый, густой баритон Стаса – ее бывшего соседа по старой мастерской.

– Саша? Аве тебе! Идущие на смерть приветствуют тебя!

– Привет и тебе, гладиатор, – она невольно улыбнулась. Художница взглянула на часы – была половина двенадцатого. – Что случилось?

Скульптор, прежде обитавший в доме Союза художников двумя этажами ниже, подыскал себе мастерскую в Пушкино, когда в особняке началась реконструкция. Раньше они виделись чуть не каждый день, перехватывали друг у друга деньги взаймы, если случалась нужда… Стас, впрочем, почти никогда не нуждался – он давно оставил все амбиции и делал портретные бюсты для надгробий. «Если бы не богатые вдовы, – говаривал он, – мне бы давно конец!» Беда была в том, что деньги у него никогда не задерживались – Стас любил шумные компании, щедро одаривал безденежных друзей… Но самой большой статьей расходов были его многочисленные романы – он ухаживал пышно, с гусарским размахом, с древнеримским фатализмом – до последней копейки. С Александрой его связывала многолетняя сердечная дружба, в которой не было и намека на возможность романтических отношений. Они были не только соседи, но и соратники по цеху, а также «братья по несчастью», как часто говорил Стас.

– Да случилось кое-что. – В трубке раздался вздох. – Марья меня вышибла на улицу. Стою вот с узелком, как ежик в тумане. Не знаю, куда податься. Понимаешь, если я к приятелям поеду, я обязательно с ними запью. А мне работать надо, я взял аванс. Можно на три денька к тебе приземлиться? Потом Марья отойдет, и я вернусь.

– Опять роман завел? – осведомилась Александра, садясь в постели.

– Да какой там роман, – с досадой ответил Стас. – Так, соблудил. Все во грехе живем. А Марья прямо на дыбы взвилась, будто в первый раз…

Александра уже смеялась. Марья Семеновна, знаменитая на весь Китай-город нянька и прислуга Стаса, была бесконечно предана ему и неистребимо, люто ревнива. Сколько ей было лет – семьдесят или больше, – никто не знал и спросить бы не решился. Зимой и летом эта «муза», как называл ее скульптор, расхаживала по району в мужском пальто, в мушкетерской шляпе с петушиными облезлыми перьями, очень напоминая неосведомленным прохожим городскую сумасшедшую. Но сумасшедшей Марья Семеновна как раз не была – обладая цепким умом и железной волей, она умела сдерживать буйные порывы своего подопечного. Говаривали, что иногда, после особенно скандальных выходок, она его даже била.

– Приезжай, конечно, – ответила она. – Поспишь на коврике в углу. Адрес помнишь?

– Еще бы! – радостно воскликнул Стас. – Я же сам и помогал тебе переезжать! Точно не стесню? Ты… одна?

– Я всегда одна, – легко ответила Александра. – Ты же знаешь. А с тобой будет даже веселее. У меня сейчас не самые простые времена.

– Деньги есть! – заверил ее скульптор.

– У меня тоже есть. Не в них дело.

– Значит, точно, не самые простые времена, если дело не в деньгах, – вздохнул Стас. – Дождешься меня?

– Да, только никуда не сворачивай по дороге. У меня куча дел.

– Я в Пушкино, возле стоянки такси, – ответил он. – Через час максимум буду у тебя.

Стас явился через полтора часа.

– Пробки, – загудел он с порога, – пятница, пес бы ее взял! Все потащились в Москву за подарками… до Нового года еще чуть не месяц, а уже все с ума сошли…

Великан-скульптор обнял ее, расцеловал в обе щеки и, отстранив от себя, заявил:

– Похорошела!

– Не льсти мне. – Александра оглядела бесформенную дорожную сумку, с которой пришел Стас. – Это все, что ты спас от погрома?

– Да, Марья сама мне ее собрала и выбросила во двор, на снег. Вместе со мной.

– Есть хочешь?

– Да я наелся какой-то дряни в киоске на вокзале, – отмахнулся Стас. – Не беспокойся. Я точно тебя не стесню?

– Совершенно не стеснишь. Располагайся пока, мне уже пора в город. У меня в воскресенье аукцион.

– Молодец! – Стас расхаживал по кухне, взбивая пальцами свои буйные каштановые кудри, отросшие до плеч, уже изрядно посеченные сединой. Высокий, широкоплечий, с шрамом на лбу – он всегда напоминал Александре какого-то античного героя. – А у меня все то же – кладбища, малахитовые бюсты каких-то уголовников и чиновников… Ну и вдовы… Не без того.

– Но Марья Семеновна выгнала тебя не из-за вдовы, так? – улыбнулась Александра.

– Нет… – протянул Стас, остановившись у окна и выглядывая во двор. – Как мило, вид на помойку. Так, одна соседка. Зашла попросить, чтобы я помог печку растопить. Я – всей душой… Марья вернулась домой не вовремя, ну и… Все получилось, как всегда.

Он растер ладонью шрам на лбу. Александра услышала в комнате телефонный звонок и поспешила туда. Звонил Гурин.

– Какие новости? – тревожно спросил он. – У тебя все в порядке?

– Все в полном порядке, каталог в Москве, его со вчерашнего дня рассылают курьерской службой.

– Да я не о каталоге даже… Твой вчерашний разговор по телефону… Ты ведь мне подробностей не рассказала. Я только понял, что у тебя неприятности.

– Пока – нет, – сдержанно ответила Александра. – Это пока неизвестно. Мне нужно съездить в «Империю», есть еще вопросы насчет зала.

– Отвезти тебя?

– Отлично, я жду!

* * *

Ее старого знакомого аукциониста Игоря в офисе «Империи» не было – он вел где-то торги. Несмотря на общий упадок торговли антиквариатом, декабрь оставался самым оживленным и загруженным месяцем в году. После общения со старшим менеджером были утверждены последние детали. Зал, предназначенный для торгов, освобождался в шесть часов вечера, в субботу.

– У нас есть сутки, чтобы все упаковать у вас на квартире, а завтра после шести мы все перевезем и начнем готовиться к торгам. – Менеджер, тощий и словно пыльный человек неопределенного возраста, с грустным лицом, протянул папку с бумагами сперва Гурину, который протестующе поднял руки, затем Александре.

Она взяла документы и перелистала.

– Страховка… Договор… Договор об охране. Все в порядке.

– Как всегда, – вздохнул менеджер.

«Какой у него унылый вид, – подумала Александра. – Будто только что с похорон».

– Когда вы пришлете ваших людей, чтобы все упаковать? – спросила она.

– Предметов много, и много мелких, как я вижу по описи. – Менеджер заглянул в компьютер. – Чем раньше, тем лучше. Могу вам отправить ребят через час.

– Денис? – художница вопросительно повернулась к своему подопечному. – Ты согласен?

Тот пожал плечами. То ли менеджер заразил его своей меланхолией, то ли здесь, в офисе, Гурин впервые осознал, что послезавтра, в воскресенье, навсегда простится с любимой коллекцией, которую собирал долгие годы. Александра помнила случаи, когда у коллекционеров во время аукциона случались нервные срывы, сердечные приступы. Поэтому она предпочитала, чтобы хозяева коллекций на торгах не присутствовали.

– Тогда тебе лучше всего отправляться домой прямо сейчас и ждать бригаду упаковщиков, – сказала она, поднимаясь. Гурин поднялся тоже. На прощание менеджер пожал Александре руку. У нее осталось ощущение, что она пожала руку тряпичной куклы – такой вялой и бескостной та оказалась.

* * *

– Не хочешь присутствовать при упаковке? – с явной надеждой в голосе спросил Гурин, когда они уселись в машину.

Александра покачала головой:

– Не могу, извини! Но завтра обязательно к тебе заскочу. Сейчас никак – у меня дома человек заперт, представляешь? Я забыла дать ему дубликат ключа. Надо ехать!

– Что за человек? – беспокойно осведомился Гурин.

Александра удивленно взглянула на него:

– Старый друг. А что за вопрос, Денис?

Тот растер лоб рукой:

– Извини, правда, не мое дело. Я сам не свой, нервы прыгают. Как подумаю об этом аукционе… Трясет что-то.

– Не ходи туда, – посоветовала Александра. – Ты же не думаешь, что я тебя обману? Будет опись проданных лотов, чеки. Да и свидетелей немало. Надеюсь на это, – добавила она чуть тише.

– Много народу придет?

– Как говаривал Талейран – об этом я скажу тебе завтра, когда заварушка окончится. – Александра пыталась шутить, но Гурин по-прежнему выглядел подавленным. – Я тебя очень хорошо понимаю, Денис. Если не сложно, забрось меня домой.

Не успела машина тронуться с места, как в сумке у Александры зазвонил телефон. Достав его, она с содроганием увидела имя Иланы. Хотя расстались они мирно, но с этим человеком ей говорить совсем не хотелось.

– Да, слушаю! – ответила она, поднеся трубку к уху.

– Это Илана. Хочу вас еще немного побеспокоить, – раздался знакомый голос. И вновь Александре вспомнились слова Ракели о нелюбви Иланы к телефонным разговорам. – За отдельную плату, конечно.

– Я к вашим услугам, – с тяжелым сердцем ответила художница.

– Пианино вскоре прибудет в Москву, его доставят до двери, как прописано в договоре. Все в порядке. Но дело в том, что я должна расписаться в получении. А я сегодня улетаю в Лондон, и довольно надолго. Срочные дела.

– Простите, а разве ваш супруг не может… – начала Александра и осеклась, вспомнив разговор с Генрихом Магром перед отлетом в Израиль.

– Нет, это невозможно. – Тон собеседницы стал заметно суше. – Будет правильно, если вы закончите дело, которое начали. Только нужно будет оформить доверенность у нотариуса, это здесь, в соседнем доме. Иначе не доставят пианино. Вы можете приехать немедленно? Я не займу у вас больше получаса.

У Александры было ощущение, что она снова видит сон, пугающий и яркий, – розы и трущобы Бат-Галима, ароматы флердоранжа и переполненных мусорных ящиков, труп на краю поля, которому не пришлись впору туфли пропавшей девушки… Вифлеем Галилейский – сонное место, полное очарования, дремлющее на солнце среди оливковых рощ. Сады Бахаи и закат над морем. Черные силуэты грузовых кранов в морском порту, похожие на огромные виселицы.

– Я еду к вам, – после короткой паузы сказала художница. – Постараюсь скоро быть.

Закончив разговор, она повернулась к Гурину:

– Денис, извини, что меняю маршрут, но не мог бы ты меня забросить на Знаменку? И сразу поезжай к себе. Я потом сама доберусь.

– Не проблема, – ответил тот, перенастраивая маршрут на навигаторе. – А как же твой запертый человек?

Александра отмахнулась:

– Для него даже лучше немного взаперти посидеть. Меньше глупостей наделает.

* * *

Дверь дома с мезонином открыла не Илана – перед Александрой стояла хрупкая светловолосая девушка. «Маша, сиделка», – вспомнила художница.

– Я к Илане, – сказала Александра. – Она меня ждет.

– Входите. – Художнице показалось, что голос девушки звучал не слишком приветливо.

Александра вошла в сени, затем в комнату. Ее встретил знакомый запах гвоздичного масла. Ничего не изменилось за те несколько дней, когда она отсутствовала, словно в комнату никто не входил. Ни один предмет не был сдвинут с места. Абрикосовая мягкая мебель, кремовые бархатистые обои, хрустальная люстра, сверкающая всеми огнями, лиловые плотные портьеры, наглухо задернутые на окнах. Но Александра все же заметила кое-что новое: на одном из стульев стоял маленький чемодан, из тех, что берут в ручную кладь. Он был раскрыт и пока пуст.

Художница оглянулась – Маша стояла на пороге, пристально глядя на нее.

– А где Илана? – спросила Александра, отчего-то ощущая неловкость.

– Наверху, прощается с мужем, – коротко ответила девушка. И, словно не выдержав собственного холодного тона, быстро добавила: – Ему хуже и хуже, а она уезжает в Лондон. И даже не говорит насколько. Как я одна тут справлюсь? Я же учусь весь день.

– Вам никого не дадут на подмогу?

Маша отрицательно покачала головой. Она выглядела очень расстроенной:

– Илана сказала, что в этом нет необходимости. Он так и будет сидеть там, наверху, целыми днями, ждать, когда я из института прибегу, на несколько часов. А ночью опять один. Генрих совсем перестал ходить, раньше хоть по комнате передвигался. И он уже несколько лет не гуляет. Это просто… жестоко. Я понимаю, когда люди бедные, нет денег на сиделку, но тут совсем другое…

– Маша, иди наверх, – раздался за спиной у девушки голос Иланы. Сиделка испуганно обернулась.

– Познакомились уже? – осведомилась хозяйка, входя в комнату. – Это Александра, она будет принимать пианино. Рада снова вас видеть!

И, не поворачиваясь, бросила через плечо:

– Маша, иди наверх! Или он опять начнет стучать.

Действительно, спустя мгновение раздался резкий, гневный стук – в мезонине били палкой в пол.

– Отнять бы у него этот костыль, все равно с кресла не встает, – сквозь зубы проговорила Илана. – Вы готовы идти к нотариусу? Нас ждут, я созвонилась и записалась на прием. Дело пяти минут.

Набрасывая на ходу легкую шубку из выщипанной норки, застегивая сапоги, Илана продолжала говорить так невозмутимо, словно речь шла о пустяках:

– Мне эта Ракель утром прислала на мейл письмо для Генриха. Я распечатала и, прежде чем сунуть ему под дверь, прочитала. Ну, там все опять про ее погибшую сестру. Где и когда они познакомились, что именно ему известно и прочее. Не поздно ли спохватилась эта Ракель?

Тонкие, умело подкрашенные губы дрогнули в усмешке. Илана распахнула входную дверь:

– Вы паспорт взяли? Я уже написала в транспортную компанию, что получать будет другой человек, по доверенности. Дала ваш вотсап. Когда пианино будет в Подмосковье, на складе, вам напишут или позвонят. Подъедете сюда, покажете документы и примете груз.

– Простите, а что дальше делать с инструментом? – поинтересовалась Александра. К ночи упал легкий мороз, и свежий снег под ногами поскрипывал. – Его же доставят только до подъезда.

– Пусть стоит на улице, – заявила Илана. – Играть оно все равно никогда не будет. Ни в коем случае не тащите его в дом!

– Я и не собиралась, – окончательно растерялась художница.

– Да! – Илана вдруг остановилась и развернулась так резко, что шедшая за ней Александра чуть не натолкнулась на нее. – Вот что очень важно! Видели на фасаде, в мезонине, два окна с балкончиком?

Александра кивнула.

– Попросите при разгрузке поставить пианино так, чтобы его хорошо было видно из этих окон. Генрих все время сидит в кресле перед окном, ему скучно. Пусть любуется. Это его прошлое.

Нотариус – крепкий молодой мужчина, больше похожий на участника боев без правил, оформил доверенность за двадцать минут. Он управился бы и быстрее, но его заинтриговал британский паспорт Иланы. Когда женщины вышли во двор, совсем стемнело. Александра взглянула на небо. Звезд не было видно – их поглощало сияние столицы. В свете фонарей мерцали взвешенные в воздухе крошечные кристаллы льда. Поднимался мороз.

– Мне пора ехать в Шереметьево, – говорила Илана, семеня по заснеженному тротуару к своему дому. Ее каблуки крепко визжали на снегу. – Надо еще собрать чемодан. Вы все запомнили?

– Да, – в спину ей ответила Александра. – Скажите, вас не беспокоит, что ваш муж будет почти все время один? Сиделка сказала, что она приходит всего на несколько часов.

Илана словно не услышала вопроса. До крыльца дома с мезонином оставалось еще несколько метров, когда открылась дверь. В слабо освещенном проеме стояла Маша.

– Ему хуже! – крикнула девушка. – Что мне делать? Вызвать «скорую»?

– Вызывай, конечно, – без тени беспокойства в голосе ответила Илана, поднимаясь на крыльцо и топчась на месте, чтобы отряхнуть снег с обуви. – Александра, войдите, мы еще не совсем закончили.

Маша бросилась наверх, под ее легкими шагами ступеньки деревянной лестницы почти не скрипели. Илана даже не подумала пойти взглянуть на мужа. Пройдя в свою персиковую гостиную, она поставила сумку на стол и открыла кошелек:

– Вот, это вам за лишние хлопоты. – Она протянула Александре купюру в пятьсот евро. – Я понимаю, что отвлекаю вас от других дел и что вам уже осточертело это пианино. Так не забудьте – пусть выгрузят его прямо под окнами!

Александра автоматически спрятала руки за спину:

– Нет-нет, вы мне и так переплатили, очень сильно.

– Берите, – настойчиво повторила Илана. В ее васильковых раскосых глазах зажегся странный блеск. – Вы сами не знаете, какую услугу мне оказали.

Художница, собравшись с духом, ответила:

– В том-то и дело, что не знаю. Происходит что-то странное… Нехорошее.

Тонкие брови Иланы вопросительно приподнялись:

– А именно?

– В Израиле за мной кто-то следил. А тот мужчина, который мне помогал и ездил со мной в Вифлеем…

– Шофер такси? – уточнила Илана. В ее тоне Александре послышалась ирония.

– Он повесился, – упрямо продолжала Александра. – А может быть, это убийство.

Она смотрела прямо в лицо хозяйке особняка и сама не верила в то, что видела: та начала улыбаться. Васильковые глаза вдруг заблестели так сильно, что Илана слегка прикрыла веки – словно опустила жалюзи.

– Возьмите деньги, – повторила она, не опуская протянутой руки. – Я не могу больше разговаривать, мне через полчаса надо садиться в такси.

Осененная внезапной идеей, Александра взяла купюру. Она не благодарила, да Илане, судя по всему, и не нужна была ее благодарность. Та отвернулась к чемодану и принялась укладывать в него вещи, лежавшие рядом на столе. В основном, как отметила Александра, это были папки с бумагами.

– До свидания, – произнесла художница уже на пороге комнаты.

– Всего хорошего, – не оборачиваясь, ответила Илана. Она продолжала перебирать папки. – Да, когда пианино привезут, напишите мне на вотсап. Просто чтобы я знала. Вряд ли я отвечу, это просто для отчета.

Выйдя в коридор, Александра заколебалась. Она смотрела то на дверь в сени, то на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Наконец, решившись, она поставила ногу на первую ступеньку. Оглянулась на открытую дверь гостиной. И начала подниматься – медленно, осторожно, стараясь, чтобы ступени не скрипели. Но одна из них, рассохшаяся больше остальных, все же скрипнула – предательски громко.

На верхней площадке немедленно открылась дверь. Выглянула Маша.

– Что вам нужно? – громким шепотом спросила она.

Александра быстро преодолела последние ступени, Маша так же быстро вышла на площадку и закрыла за собой дверь. Художница, чуть задыхаясь от волнения, протянула девушка купюру в пятьсот евро:

– Вот. Наймите кого-нибудь себе в помощь. Илане об этом говорить необязательно.

Маша изумленно смотрела на деньги. Александра чуть не силой вложила их ей в ладонь и шепотом произнесла:

– Вы правы, нельзя его оставлять одного. Здесь происходит что-то странное.

– Да, – так же тихо ответила девушка. – Она странно себя ведет. Особенно последние полгода.

– А что произошло полгода назад?

– Ничего. Просто Илана вдруг очень изменила свое отношение к нему.

– Но что он сделал? – допытывалась Александра.

– А что он может сделать, сидя в кресле? Но вот Илана… – Маша запнулась. – Знаете, у меня такое чувство, что она его ненавидит.

– Я могу… – Александра указала на закрытую дверь. В мезонине царила такая тишина, что казалось, он необитаем. – Могу познакомиться с ним?

– Не сегодня, – еле слышно шепнула девушка. – Оставьте свой телефон. Запишите мой.

Они обменялись телефонами, и Александра так же осторожно спустилась. Предательская ступенька на этот раз не скрипнула, словно взяла ее в союзники. Выходя в сени, художница обернулась. На площадке уже никого не было – светловолосая девушка исчезла бесшумно, как призрак.

* * *

Долговязая синяя тень Александры шагала впереди нее по свежему снегу, иногда удваиваясь в свете фонарей. Центральные улицы уже чистили после снегопада, но переулки были еще занесены снегом по щиколотку. Александра предпочла ехать домой на метро, а не на такси, чтобы не стоять в вечерних пятничных пробках. Теперь она пробиралась к своему дому. Художницу беспокоило то, что она уже несколько раз пыталась дозвониться до Стаса, запертого в ее квартире, а он так ни разу и не ответил. Она утешалась мыслью, что ее пленник наверняка спит.

Ей оставалось только свернуть в свой переулок, когда в кармане заверещал мобильник. Она достала его и обнаружила, что звонок идет через вотсап. Номер был ей незнаком. Она ответила.

– Добрый вечер, – раздался в трубке женский голос. – Это Александра?

– Это я, – художница остановилась.

– Меня зовут Маргарита, – представилась собеседница. – Мы не знакомы, но мне сказали, что с вами можно посоветоваться насчет картины. Я хочу ее продать.

– Конечно, я этим занимаюсь, – подтвердила Александра. – Что это за картина?

– Я не знаю, но она старая. Она в нашей семье уже много лет.

Александра страдальчески возвела глаза к небу. На сто случаев «старых» картин, как правило, приходилось сто случаев абсолютного мусора. В этой лотерее редко кто выигрывал. «Тот самый случай, когда “навозну кучу разрывая”, находишь не жемчужное зерно, а тот же самый навоз», – часто говорила Александра, очень не любившая легенды о счастливых находках на помойке.

– А вы не могли бы сфотографировать картину и прислать ее мне на вотсап? – спросила она.

– Мне бы не хотелось, – после краткого раздумья ответила собеседница. – Вы понимаете… Мне говорили, что так делать опасно.

– Ну что ж, тогда я вряд ли смогу вам помочь, – с облегчением произнесла Александра. – Обратитесь в ломбард, в антикварный салон. Их много.

– Мне сказали, что там обманывают.

– Обмануть могут везде, – нетерпеливо заметила художница. – На картине подпись есть?

– Есть, я с лупой смотрела. Написано что-то вроде «Лемех». А на картине женщина в лохмотьях. Маленькая картина.

Александра сощурилась на свет фонаря. Ей вдруг сделалось тепло.

– Может быть, там написано «Лемох»?[9] – совсем иным тоном поинтересовалась она.

– Может быть.

– Я могу завтра приехать к вам, посмотреть картину?

– Нет, ко мне нельзя.

– Хорошо, а как же я ее увижу?

– Давайте назначим встречу в кафе, я ее с собой привезу.

– По морозу?! Нет-нет, да вы и не упакуете как надо. – Александра уже не скрывала волнения. – Давайте так. Вы сделаете несколько фотографий, подпись снимите особо, покрупнее. Встретимся в кафе, я посмотрю, а там уж решим, где вы мне покажете картину.

Они быстро договорились о встрече. Маргарита – боязнь мошенников и несколько скрипучий голос позволяли предположить, что обладательница картины уже в преклонных годах, – предложила художнице самой выбрать кафе.

– Я по кафе не хожу, ничего в них не понимаю, – пояснила Маргарита.

– Хорошо… Я живу в центре. Здесь рядом, на Солянке, множество кафе. Если вам удобно, встретимся утром, сядем где-нибудь в тепле и посмотрим фотографии.

Она назвала Маргарите маленькую кофейню рядом с метро «Китай-город». Та согласилась приехать на следующее утро, в десять часов.

– Только не берите с собой картину! – повторила Александра. – Просто сделайте снимки.

Они распрощались, и Александра почти бегом бросилась домой. Через пять минут она уже взлетела по лестнице, вложила ключ в замочную скважину, повернула его и ворвалась на кухню.

– Стас! Извини меня!

Ответом ей была тишина. Под потолком горела лампочка, на столе стоял недопитый стакан чаю. Она заглянула в комнату, в ванную, в кладовку… Скульптора нигде не оказалось. Он мистическим образом пропал из запертой квартиры.

Дубликат ключа Александра обнаружила в ящике комода – там, где он и лежал. Ошарашенная, она даже проверила, заперты ли окна. Набрала еще раз номер Стаса и вздрогнула – его мобильный телефон зазвонил на рабочем столе.

– Почему?! – пробормотала она, обращаясь к потолку, украшенному лепниной. – Почему именно меня преследует вся эта чертовщина?!

Она вышла в коридор и едва не споткнулась о сумку Стаса, оставленную возле перегородки, отделявшей ее квартиру от квартиры Юлии Петровны. Собственно, когда-то это была одна квартира, с парадным входом и черным, с двумя санузлами в разных концах коридора. Покойный муж Юлии Петровны, прочно забытый, но успешный при жизни художник, поставил в коридоре глухую перегородку из гипсокартона. Таким образом, он устроил себе отдельную мастерскую, где теперь и обитала Александра.

Художница склонилась над сумкой. Молния была расстегнута, рядом с сумкой на полу валялись скомканные джинсы и мокрое банное полотенце. Ничто не указывало на то, что Стас вдруг решил сбежать или его похитили – и все-таки он исчез.

– Что за… – начала Александра и осеклась.

Перегородка задерживала свет, но не звук. Художница ясно различила в квартире Юлии Петровны знакомый хриплый баритон. В следующую секунду колокольчиком прозвенел манерный, кокетливый смех. Александра изумленно выпрямилась. «Он что, сквозь стены проходит, если чувствует рядом вдову?!» И хотя объяснения, как ее приятель покинул квартиру, пока не находилось, она успокоилась и даже немного развеселилась.

Наскоро поужинав, художница попыталась взяться за работу. Реставрации ждал небольшой натюрморт середины прошлого века, работа неинтересная и недорогая. Заказчик не торопил с исполнением. У Александры даже сложилось впечатление, что он забыл об этой картине.

Но работа не шла. Мысли хаотично разбегались, а потом собирались в одной точке, словно железная стружка вокруг магнита. Она пыталась представить, где теперь находится пианино, бесполезный, лишившийся голоса инструмент, чье путешествие было так дорого оплачено.

Наконец, поняв, что поработать не удастся, Александра решила лечь спать. Она только собралась идти в душ, когда зазвонил мобильный телефон. На экране высветилось «Маша Сиделка».

– Это я, – негромко произнесла в трубке девушка. – Вы еще не спите? Извините, что звоню поздно, я просто хотела сообщить… Мне удалось уговорить Генриха. Он согласен с вами встретиться. Завтра утром вы можете?

– Да, конечно! – Александра не могла понять, какое чувство она испытывает – удовлетворение или тревогу. – Я подъеду около одиннадцати, если это удобно.

– Я буду до полудня, так что не опаздывайте, пожалуйста, – попросила Маша. – Или вам никто не откроет дверь.

…Через час, приняв душ и ложась спать, Александра попыталась выбросить из головы все мысли о пианино и семье Магров, об Анне Хофман и Павле Щедринском. Она старалась думать только о завтрашней встрече в кофейне. «Если эта недоверчивая Маргарита в самом деле обладательница настоящего Лемоха, то можно сказать, что декабрь выдался исключительно удачный! По крайней мере человек двадцать вцепятся в эту картину, и это только из моего самого ближнего круга. Да еще аукцион. Да еще гонорар за пианино… Опять пианино!»

Она выбралась из постели и направилась на кухню налить стакан воды. Проходя мимо перегородки, Александра невольно прислушалась. В квартире Юлии Петровны было тихо. Художница снисходительно улыбнулась. Через час она уже спала.

Глава 8

Всю ночь к оконным стеклам бесшумно ласкался пушистый снег, и к утру переулок оказался почти непроходимым. Снегопад остановился, началась оттепель. Старый градусник за оконным стеклом показывал около нуля. Александра приотворила оконную створку и впустила в душную комнату влажный утренний воздух. Где-то неподалеку шаркал скребок – дворник расчищал тротуар. Во время оттепели Александру всегда одолевала смутная тоска, от которой сжималось сердце.

Она сварила кофе, заставила себя съесть половину бутерброда с сыром. Через силу поработала около часа – идти на встречу с Маргаритой было рано. Серый утренний свет постепенно наполнял комнату. Наконец, Александра выключила настольную лампу, сорвала латексные перчатки и бросила их в мусорную корзину. Критически осмотрела натюрморт, еще раз убедившись в его безнадежной банальности. Оделась, ругая себя за то, что не высидела за работой еще полчаса – идти на встречу с Маргаритой было слишком рано. Но ей не терпелось увидеть снимки «старой картины».

Двор встретил ее крахмальной белизной. Снег таял, из водосточных труб капала вода, в жестяные отливы часто била дробь – словно бился лихорадочный пульс капризной зимы. Александра пересекла двор, нырнула в подворотню и едва не столкнулась с мощной фигурой, плывущей ей навстречу из переулка. Даже по силуэту она сразу узнала Стаса.

– Саша! – загудел тот, но Александра немедленно его оборвала:

– Ты что творишь?! Ты как к ней попал?!

– Да понимаешь, – скульптор поставил на сырой асфальт звякнувшие пакеты, – я вчера ждал тебя да и уснул. Потом пошел в душ, а в душе я всегда пою. Пел-пел… Выхожу из душа, и что характерно – в чем мать родила, даже без полотенца. А в кухне стоит твоя хозяйка. Услышала, что в квартире мужик поет, зашла посмотреть. Сказала, что боялась воров. Слово за слово… Пригласила в гости. Засиделись…

– Хорош… – протянула Александра. – Из огня да в полымя. Ты хоть считаешь свои романы?

– Александра, ты – светоч добродетели, – снисходительно усмехнулся Стас. – Тебе не понять нас, земных червей. Я человек простой, и удовольствия у меня простые. Пиво, хорошая закуска, приветливая женщина, которая может тебя выслушать…

– Да иди ты уже, – отмахнулась Александра. – К своей приветливой женщине. Если Марья Семеновна узнает, а она узнает, ты легко не отделаешься.

– Ай! – Стас поднял пакеты и, наклонившись, звонко чмокнул Александру в щеку. – Авось не убьет.

И двинулся во двор, жизнерадостный и беспечный, как настоящий античный герой, равнодушный к мелким житейским неприятностям.

* * *

Кофейня возле метро, где Александра назначила встречу, открывалась в девять утра. Сейчас, в субботу, в половине десятого, здесь было почти пусто. В углу сидела девушка в вязаной шапке, надвинутой на глаза, и быстро водила пальцем по экрану планшета. За стойкой лениво двигался высокий парень в белой рубашке и черном переднике. На подносе выстроились белые керамические чашки, за спиной баристы тянулись полки с бальзамами и ликерами. Разноцветные бутылки, увенчанные пластиковыми носиками-лейками, любовались на собственное отражение в большом зеркале, которым была закрыта вся задняя стена бара.

Александра попросила капучино. Зашумела кофемашина, маленький зал наполнился жгучим ароматом молотых жареных зерен. Художница присела за столик рядом с входной дверью, положила перед собой телефон. Отсюда она видела улицу, спешащих мимо прохожих, груды тающего снега по краям проезжей части – всю ночь трудились снегоуборочные машины. Солнце так и не выглянуло, рыхлое серое небо опустилось еще ниже – казалось, оно легло на мокрые крыши.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда Александра поднесла к губам чашку. Она взглянула на экран, и ее рука дрогнула.

– Ракель? – отозвалась она. – Доброе утро. Есть какие-то новости?

– Я вас хотела спросить, – голос собеседницы казался очень усталым. – Генриху Магру передали мое письмо?

– Насколько я знаю, да.

– Ответа до сих пор нет.

Александра вздохнула:

– Сегодня я должна с ним увидеться, он дал согласие. Я расспрошу его. Значит, у вас ничего нового?

– Ничего. Я утром ходила к Камински, хотела еще поговорить. Но они вчера вечером уехали на Мертвое море. Соседи сказали. А что известно нового о вашем знакомом из Хайфы?

– Пока ничего, – с тяжелым сердцем ответила Александра. – Может, и к лучшему. Если что-то узнаю, тут же вам позвоню.

Они попрощались. Художницу мучило смешанное чувство вины и тревоги – хотя она была ни в чем перед Ракелью не виновата. Все время, пока они говорили, Александра не сводила глаз с входной двери. Время близилось к десяти, но ни один прохожий не замедлил шаг перед кофейней.

Вошел пожилой мужчина, спросил чашку эспрессо. Он сел за соседний столик, не снимая отсыревшего пальто, полы которого упали на плиточный пол. Лицо у него было такое же серое и рыхлое, как нависшее над улицей небо. Александра украдкой взглянула на него и вновь отвернулась к двери. Было уже десять минут одиннадцатого.

Александра взяла телефон и открыла в вотсапе профиль Маргариты. Она пыталась дозвониться несколько раз, но Маргарита не отвечала.

– Очередная психопатка, – сквозь зубы проговорила художница.

Люди с психическими отклонениями встречались ей нередко. Все коллекционеры, по мнению Александры, вообще были весьма далеки от нормы. «Сама склонность к собирательству тех или иных предметов – разновидность мании, – сказала она как-то в беседе с Мариной Алешиной, которую очень забавляли ее теории. – Безразлично, что именно они собирают – прерафаэлитов или фантики от жвачки. Это мономаны. А есть всеядные собиратели, эти еще хуже. Это как булимия – такие не чувствуют вкуса, им все равно, что в себя напихивать, лишь бы побольше и без пауз. Они все ненормальные!» – «Последней истины не существует, – с улыбкой ответила ей подруга. – А если бы она существовала, мы бы о ней не узнали. А если бы узнали, то не поверили бы в нее. Не суди этих людей слишком строго, Саша. В конце концов, если бы не они, у тебя не было бы куска хлеба!»

В половине одиннадцатого, после нескольких безуспешных попыток дозвониться до Маргариты, Александра перестала сомневаться в том, что та не придет. «Либо побоялась показывать свое сокровище, либо она просто сумасшедшая, – решила художница. – И скорее всего, у нее ничего и нет. Правда, имя художника, не самого популярного… Не с потолка же она его взяла?»

Александра сама от себя пыталась скрыть, насколько она разочарована. Медлить дальше было невозможно – Маша предупреждала, что уйдет в полдень. Художница встала, взяла с соседнего стула сумку. В кофейню вошли две девочки-подростка, заказали американо навынос. Пожилой мужчина пробовал свой эспрессо с таким выражением лица, словно это был чистый яд. Девушка в шапке уснула, казалось, в углу со своим планшетом. Александра вышла на улицу и поспешила к переходу метро.

* * *

– Все в силе? – запыхавшись, спросила она, когда перед ней отворилась знакомая дверь. – Мы увидимся?

– Да, он ждет. – Маша впустила гостью и, прежде чем запереть дверь, высунулась наружу и оглядела двор. От внимания Александры это не укрылось.

– Вы ждете еще кого-то? – спросила она, разматывая мокрый шарф. Этим утром в воздухе висела мелкая морось, от тающего снега поднимался туман.

– Нет, – кратко ответила девушка и направилась к лестнице. – Я должна вас предупредить, Генрих чувствует себя очень нехорошо. Хуже, чем обычно. Нервничает, сам не свой.

– Как мне к нему обращаться? – осведомилась Александра, следуя за сиделкой. – Просто по имени, как вы?

– У них же нет отчества, у англичан, – заметила та через плечо. – Не могу же я обращаться к нему «мистер Магр», как в кино. Он сам просил называть его просто по имени. Ну, вот.

Они остановились на маленькой площадке перед дверью. Александра слышала, как бьется ее собственное сердце – частые удары отзывались в ушных раковинах. Маша нажала дверную ручку:

– Входите.

Сама она осталась снаружи, на площадке, словно на страже. Стоило Александре переступить порог, дверь за ней аккуратно прикрыли.

В первую секунду ей показалось, что в комнате никого нет. Два подслеповатых окна источали мутный серый свет, ничего не освещавший. Мезонин тонул в сумерках, зыбких и прохладных. Здесь пахло так, как пахнет в нежилых помещениях. Человек всегда оставляет за собой шлейф запахов – еды, напитков, лекарств, собственного тела… Воздух этой комнаты слегка отдавал плесенью, и только.

Привыкая к скудному освещению, Александра постепенно различила картины на стенах, узкую кровать с разобранной постелью, кресло возле правого окна. В кресле, казалось, лежала куча тряпья. Художница сделала шаг:

– Добрый день! Я – Александра Корзухина. Я просила вас о встрече.

Тряпье чуть шевельнулось. Александра подошла поближе и собиралась было встать рядом с креслом так, чтобы видеть хозяина комнаты, но была остановлена резким окриком:

– Не подходите! Сядьте на стул! Там, у кровати!

Обескураженная, она обернулась и обнаружила стул в изголовье кровати. Вернувшись, Александра присела. Теперь она различала над высокой спинкой кресла затылок обитателя мезонина. В рассеянном свете, сочившемся из окна, был виден легкий седой пушок на макушке.

– Извините, если я некстати, – решилась вновь заговорить Александра, не дождавшись продолжения. – Но у меня к вам важное поручение от одного человека. Ракель Хофман писала вашей жене, потом лично вам. Ей пока никто не ответил, а она ждет… Она уже очень давно ждет ответа на свои вопросы. Вы прочитали ее письмо?

На фоне окна мелькнула рука – Генрих показал куда-то в угол. Александра увидела там письменный стол, заваленный книгами.

– Прочитал. – Теперь голос стал странно мягким, бесплотным, словно исходил из ватного горла. – Она хочет знать то, чего я не знаю.

– Я не читала ни одного из ее писем, но знаю, что именно ее волнует. – Александра обрадовалась уже тому, что завязался диалог. – Много лет назад с ее старшей сестрой произошла трагедия. Вы… знаете, о ком я говорю?

Мужчина в кресле не шелохнулся. Александра украдкой перевела дух. «По крайней мере, он меня не выгоняет!»

– Пропала и погибла ее старшая сестра, Анна Хофман. Девочки жили у дяди. Дядю в ночь исчезновения Анны зверски убили, зарубили топором. Он был ограблен. Спустя примерно год тело Анны нашли в нескольких километрах от мошава, в канаве, на краю поля. Ее нашли случайно – зимние ливни размыли могилу.

Снова поднялась рука – сухая, тонкая, как омертвевшая ветка:

– Зачем вы мне все это говорите?

– Вы знали Анну. – Александра произнесла эти слова с утвердительной интонацией. – Вы нарисовали ее портрет.

Рука гневно взмахнула, зачеркивая что-то в воздухе:

– Я никогда не рисовал ничьих портретов!

– Но на той вашей картине, которую я отвезла в Израиль, изображена Анна, – возразила художница. – Сестра сразу ее узнала, хотя лица там и не видно.

– Это не портрет, а просто интерьер с человеческой фигурой. – Ватный голос стал заметно глуше, словно его обладателю не хватало воздуха. – Мне лучше знать.

– Девушка на картине одета в платье Анны, у нее прическа, как у Анны, она занимается музыкой в комнате, где занималась музыкой Анна, – настаивала Александра. – Сестра сразу ее узнала. А ваша жена сказала, что родилась в этом мошаве, в Вифлееме Галилейском. И сказала, что не была в Израиле пятьдесят семь лет. Именно пятьдесят семь лет назад пропала Анна.

– Вы кто и откуда? – Седой затылок скрылся за спинкой кресла. – Илана сказала, что наняла вас, чтобы отвезти туда картину. К чему эти вопросы? У вас что, личный интерес?

– Никакого личного интереса у меня нет, – ответила Александра. – Но я хочу помочь Ракель.

– Это очень благородно, но я совершенно ничего не могу сделать. – Груда пледов, которыми был укрыт Генрих, порывисто зашевелилась, словно он пытался закопаться в них поглубже. Неудивительно – воздух в комнате был настолько сырым и промозглым, что Александра за несколько минут совершенно замерзла.

– Илана сказала, что она сама почти не знала Анну, а вот вы ее знали, – переведя дух, продолжала художница, растирая заледеневшие пальцы. – Ведь знали? И бывали в доме ее учительницы, в той комнате, где шли занятия! Иначе, как бы вы так точно нарисовали интерьер? Ракель моментально узнала комнату.

– Какая хорошая память у Ракель. – В тусклом голосе прозвучала недобрая ирония. – Ей ведь было в том году всего десять лет!

– Откуда вам это известно? – Александра вскочила со стула. – И вы мне будете говорить, что не знали сестер Хофман?

– Не знал и знать не хочу! – с явной злобой бросил Генрих. – В той комнате я бывал несколько раз, не отрицаю. И видел какую-то девушку, она занималась музыкой. Я все нарисовал по памяти, вам понятно? Мы с Анной Хофман никогда не общались.

– А у вас тоже отличная память, – не удержалась Александра. – Настоящая зрительная память художника. Запомнить такие детали! Книги, фотографии на стенах, даже альбом с нотами на пюпитре… И все же память вас крупно подвела.

Кресло заскрипело – сидевший в нем мужчина резко задвигался. Его голова вновь возникла над спинкой, на миг Александра увидела его профиль – четкий, несмотря на возраст.

– Это вы о чем? – поинтересовался Генрих. Он говорил с показным пренебрежением, но художница различила за этой ширмой глубоко спрятанную тревогу.

– Вы ошиблись в очень важной детали, – продолжала Александра.

Несмотря на запрет подходить к креслу, она сделала несколько шагов по направлению к окну. Оконные створки – старые, деревянные, испещренные мелкими трещинами, не задерживали ни холода, ни сырости. В темном мезонине не было и следа усыпляющего комфорта персиковой гостиной Иланы. Казалось, эти две комнаты находятся в разных мирах, а не на разных этажах одного дома.

– Если бы вы рисовали по памяти эту комнату, то, наверное, в окне был бы виден этот двор? – осведомилась Александра. – Как же получилось, что на вашей картине в окне совсем другой вид, не тот, который был в действительности? Это вид из окна другого дома.

Генрих Магр засмеялся. Смех быстро перешел в кашель, и, сгорбившись, он долго содрогался в спазмах, уйдя в свои пледы почти с головой.

– Это что… преступление? – спросил он, отдышавшись. – Вы меня как будто в чем-то обвиняете!

– Я просто спрашиваю… А вы уходите от ответов.

– По-моему, я совершенно ясно отвечаю на ваши вопросы. – Генрих снова закашлялся. – Сестер я не знал, о той старой истории понятия не имею, и писать мне письма ни к чему. Картина – плод моей фантазии. Как художник, я имею право на долю вымысла? Вы сами, кажется, художница? Значит, должны понимать, что такое творческий вымысел.

Александра сделала еще один шаг по направлению к креслу:

– Я давно уже ничего не пишу, только реставрирую. Так что с фантазией у меня туговато. Но пейзаж в окне – не вымысел. Вы совместили в одной картине два разных, реально существующих места. Ракель хотела бы знать почему.

– Вы разговариваете со мной без всякого уважения. – Теперь Генрих Магр почти шептал. – Как с преступником. На каком основании? Когда-то я нарисовал очень плохую картину. Вы поднимаете вокруг нее столько шума, сколько не было вокруг моих самых лучших работ. Я когда-то был довольно популярен! Кое-что вы можете видеть здесь…

Из груды пледов снова высвободилась костлявая рука. Генрих с явным трудом сомкнул искривленные пальцы на палке с массивным набалдашником в виде собачьей головы. Поднял палку, указал ею поочередно вправо и влево от себя:

– Вот, взгляните. Это и есть мои картины. А то, что вы отвезли в Израиль, – юношеская ошибка.

– Извините меня, если я сказала что-то неуместное. – Александра старалась говорить спокойно. – Но речь идет не о достоинствах вашей картины, а о том, что на ней изображено. Девушка была убита. Ей было всего пятнадцать лет. Вы могли бы что-то рассказать о ней, но не хотите.

– Мне просто нечего сказать. – Палка со стуком опустилась на пол. Вырезанная из черного дерева собачья голова скалила на Александру зубы.

– Есть еще кое-что. – Художница помедлила, собираясь с духом. – Не знаю, писала ли об этом Ракель… Я в любом случае хочу вас кое о чем спросить. В этом деле есть что-то странное.

Генрих фыркнул:

– Еще бы! В любом убийстве есть что-то странное, вы не думаете? Любое убийство ненормально.

– Я не об этом. Ракель вспомнила, что когда проводили расследование, на многие детали закрыли глаза. Даже на самые вопиющие.

– О чем идет речь?

– Когда исчезла Анна, из дома исчезли и все ее фотографии. С трудом нашли снимок для полиции у ее учительницы музыки.

– Ну, значит, она убила дядю, ограбила его и сбежала, а снимки забрала с собой, чтобы ее труднее было искать, – равнодушно ответил Генрих.

– Ракель говорит, что все так и подумали. – Александра не сводила глаз с узловатых пальцев, сжимающих набалдашник палки. – А когда нашли тело, все открыто заговорили о том, что у Анны был любовник, сообщник. И что он от нее избавился.

– А что, есть другие варианты? – осведомился Генрих. Он говорил вежливо, размеренно, тщательно подбирая слова. Александра же все больше закипала, хотя старалась держать себя в руках.

– Как выясняется, варианты могут быть, – произнесла она, от души сожалея о том, что не видит лица собеседника. – Ракель припомнила некоторые обстоятельства…

– Спустя столько лет?! – Генрих заметно повысил голос. – Вы понимаете, что прошла целая жизнь? Больше половины века?

– Для кого-то жизнь не прошла, – отрезала художница. – Например, для той девушки, которую нашли в канаве.

– Я вам уже несколько раз повторил, что не знал Анну Хофман!

– А для меня не так уж очевидно, что это была именно Анна!

Александра выпалила эти слова на одном дыхании и сама поразилась тому, что сказала. Неоформленная, смутная мысль, которая тревожила ее последние дни внезапно приобрела четкие очертания. Генрих промолчал, и она продолжала:

– Когда нашли тело, Ракель узнала сестру по платью. Она говорит, что все остальное опознать было очень трудно. Генетической экспертизы в те времена, сами понимаете, не было. За два дня до исчезновения Анна неожиданно изменила прическу – постриглась и выкрасила волосы в каштановый цвет. Волосы у трупа выглядели именно так.

– И что вас смущает? – откликнулся, наконец, Генрих.

– Дело в том, что Анна от природы была светлой блондинкой, как на вашей картине. Волосы у трупа какое-то время растут и после смерти, и странно то, что…

– Извините, вы не могли бы меня избавить от таких подробностей? – перебил ее собеседник. – Я старый больной человек, и разговоры о смерти мне не нравятся.

– Я все-таки договорю, – сухо ответила Александра. – Волосы отросли. И когда их отмыли для опознания в морге, оказалось, что корни того же каштанового цвета. Эта девушка не была блондинкой при жизни.

– Бред! – бросил Генрих, ворочаясь в кресле. – Если это так и было, почему никто не обратил внимания? Это заметила одна десятилетняя девочка? И вспомнила об этом пятьдесят семь лет спустя?

– Кое-что заметил и следователь, – продолжала художница. – Странный факт, который, к сожалению, так и не объяснили. На трупе не было туфель. Их так и не нашли. Не знаю, каков был ход мыслей у следователя, но он затребовал обувь Анны для экспертизы. И выяснилось, что ее туфли на размер меньше, чем нога у трупа. Ракель заподозрила, что это вовсе не ее сестра. Но никто не стал слушать десятилетнюю девочку. Дело закрыли.

Замолчав, Александра ждала ответа, но Генрих не издал ни звука, не шевельнулся. Он словно уснул.

– И вот проходит пятьдесят семь лет, и я привожу Ракель эту картину, – упавшим голосом добавила Александра. Она начинала понимать, что разговаривать с этим человеком бессмысленно. Он даже не делал вид, что слушает ее. – И она снова задает вопросы, которые когда-то остались без ответов. Но заставить замолчать десятилетнюю девочку, круглую сироту – это одно. А задвинуть в угол зрелую женщину с сильным характером – это другое. Вы не желаете отвечать на ее вопросы, ваша жена тоже. А почему? Зачем было все это ворошить? Вы раздразнили ее этой картиной, а теперь поворачиваетесь к ней спиной.

Генрих Магр поднял палку и несколько раз сильно ударил ею в половицу. Дверь немедленно открылась – судя по всему, Маша все это время стояла на площадке.

– Проводи гостью, – сипло произнес Генрих. – Мне пора принимать лекарство и спать.

– Вы мне так ничего и не сказали. – Александра оглянулась на дверь. Маша развела руками, и этот молчаливый комментарий был весьма красноречив. – Даже ваша жена сказала больше.

– Что она могла сказать?! – Палка снова ударила в пол. Рука, сжимавшая ее, дрожала. – Оставьте меня в покое! Эта сумасшедшая ничего не могла вам сказать!

Маша переступила порог и сделала несколько неуверенных шагов. Александра остановила ее жестом и вновь обратилась к хозяину комнаты:

– Она рассказала, что Анна Хофман никогда не позировала для вашей картины. Что для фигуры позировала она сама. А платье Анны вы нарисовали по памяти. И нарисовали так точно, что Ракель немедленно узнала это платье. Вы готовы повторить, что никогда не общались с Анной?

– Маша, проводите гостью, я же ясно сказал! – Генрих почти выкрикнул эти слова.

– Идемте. – Девушка решительно подошла к Александре и протянула ей руку. – Все, больше вам оставаться нельзя. Может начаться приступ. А мне нужно уезжать.

Александра еще раз взглянула на седой затылок, виднеющийся над спинкой кресла, на узловатые пальцы, сжимающие оскаленную собачью голову. Ее мучило горькое чувство, точного определения которому она подобрать не могла.

– Я не знаю, что случилось тем вечером, когда десятилетняя Ракель Хофман вернулась домой из похода, – произнесла Александра, глядя в окно на серое рыхлое небо, на мокрые крыши соседних особняков, на голые деревья, словно нарисованные черной тушью. – Не знаю, кто убил дядю девочек и забрал деньги из тайника. Кто был вместе с Анной, когда она сбежала. И никто наверняка ничего этого не знает. Версия случившегося есть, а доказательств – ни одного. Сплошные сплетни и домыслы. А вот что я могу утверждать почти наверняка…

Александра перевела дух. Она ожидала, что Генрих Магр продолжит возмущаться, что Маша станет торопиться, но никто ее не перебивал.

– Я почти уверена, что девушка в канаве – не Анна. У трупа после смерти растут волосы и ногти, но не ступни. И знаете, что еще я думаю? Что Анна Хофман осталась тогда жива. Труп в канаве – это другая девушка, в платье Анны. Как и девушка на вашей картине. Все увидели в них то, что ожидали увидеть, но ее не было ни там, ни там!

* * *

Маша почти вытолкала ее на крыльцо и молча сделала загадочный жест, который Александра истолковала как просьбу подождать. Художница осталась стоять под козырьком, зябко обхватив себя обеими руками за локти.

На улице казалось теплее, чем в промозглом мезонине. День был окрашен в бурые тона сепии, как старая кинолента. С покатых крыш то и дело обрушивался тяжелый сырой снег, в подворотне кричали повздорившие коты, на Гоголевском бульваре шелестели по лужам машины. Откуда-то сладко тянуло горячим хлебом, южный ветер пах ванилью, словно принес с собой в город запахи далеких цветущих садов. Это были всего лишь ароматы бесчисленных кондитерских и кофеен – но стоило Александре закрыть глаза, как она оказывалась в темном мире, полном невидимых мускатных роз. Это была двойственная, таинственная душа Москвы – города, который напоминал художнице современную картину, написанную поверх старого полотна кисти гениального мастера. Лишь рентген показал бы одновременно оба слоя краски, оба изображения сразу – путаницу образов, многовековой чарующий хаос.

За спиной Александры хлопнула дверь. Она открыла глаза.

– Идемте, я сделала ему укол, он сейчас успокоится. – Маша, на ходу наматывая шарф, сбежала по ступенькам и, маневрируя между лужами, залившими двор, пошла к подворотне, выходившей на бульвар. Александра поспешила за ней.

Тротуар был почти непроходим – с крыш падали сосульки, и вдоль большинства домов растянулись красно-белые ленты ограждения, предупреждающего об опасных зонах. За ночь снегоуборочные машины сгребли к бордюрам огромные груды ржавого снега, и сейчас он бурно таял. Ливневые решетки были не видны под потоками воды, по мостовой бежала настоящая река. Идти рядом было невозможно – только след в след. Маша быстро шла в сторону метро. Александра смогла заговорить с ней, лишь когда они остановились у пешеходного перехода.

– Вы что-то хотели мне сказать? – спросила она, чуть задыхаясь. Плотный, влажный воздух не насыщал легкие – напротив, обессиливал, усыпляя.

– Сказать? – повернулась к ней девушка. – Да, кое-что хотела.

Зажегся зеленый свет, они пересекли проезжую часть и оказались на бульваре. Голые деревья стыли в сером жемчужном мареве, раскисшая земля, показавшаяся из-под растаявшего снега, источала едкий, сладковатый пар. Летом здесь было людно – матери катили коляски, подростки лежали на лужайках, читая книги или уткнувшись в телефоны, мужчины играли в петанк – любимое развлечение Бульварного кольца, вывезенное из-за границы. Сейчас отсыревшие скамейки были пусты, прохожие шли быстро, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться.

– Знаете, что он заявил мне сейчас, когда я делала укол? – Маша стояла перед Александрой, пристально и тревожно глядя ей в глаза. – Что он должен немедленно уехать, сейчас же! Уехать! Этот человек уже давно не выходит из своей комнаты! Он вообще должен находиться под постоянным медицинским наблюдением! Я много раз говорила Илане, что не могу за него отвечать, но она только отмахивается.

– Я успела заметить, что отмахиваться Илана умеет, – кивнула художница. – И что же делать? Может, настоять на том, чтобы он лег в больницу?

– Генрих не хочет в больницу, он решил вообще уехать из страны. Но есть проблема… – Маша провела ладонью по пышным светлым волосам – на них осели капли тумана. Вытерла ладонь о куртку. – У него, как выяснилось еще вчера вечером, просрочен паспорт. Был сильный приступ, я вызвала «скорую», и, когда достала документы, все и открылось. Еще в сентябре Илана должна была обновить в британском консульстве оба паспорта. Ему она сказала, что обновила документы и все в порядке. А у него так и остался старый паспорт. Он не может сейчас по нему выехать.

– Почему Илана не обменяла паспорт мужа? – У Александры внезапно сел голос – не то от сырости, не то от волнения. Она объяснила?

– Илана к тому времени, когда все выяснилось, уже уехала на такси в аэропорт. И с тех пор ни разу не взяла трубку. Генрих просто в шоке. И знаете… – Девушка помедлила, покусывая губы. – Он чего-то ужасно испугался. Послушайте, это как-то связано с вами! Вы можете мне что-то рассказать? Просто голова кругом.

Александра неопределенно пожала плечами:

– Да нет, это связано не со мной. Хотя с моей помощью разворошили очень старую историю. Генрих этого очень не хотел.

– Это то, о чем вы говорили перед уходом? – Маша внимательно склонила голову набок. – Что-то про убитую девушку?

– Да, но я не хотела бы вдаваться в подробности. – Александра достала из кармана куртки часы с оторванным ремешком и взглянула на циферблат.

Маша по-своему истолковала этот жест:

– Я отнимаю у вас время, да? Но мне не с кем посоветоваться. Илана на связь не выходит, Генрих просто в панике. Сунул мне свой паспорт, велел нести в британское консульство, оформлять. По его мнению, все так просто! А ведь, наверное, туда записаться надо и сделать доверенность… Он сидит на своем чердаке, забыл уже, как люди выглядят, как жизнь устроена.

– Я не собираюсь от вас отделываться. – Александра положила часы в карман. – Напротив, надеюсь, вы будете держать меня в курсе всех новостей. Просто мне нужно навестить одного клиента. Завтра важный аукцион, а я забросила все дела. Вы в метро?

– Наверное, – вздохнула девушка. – Летом я бы до консульства за полчаса пешком добралась, но по этим лужам… Лучше в метро.

Они медленно пошли к зданию станции. Маша шагала нахохлившись, втянув голову в поднятый воротник куртки. Не доходя до входа в метро, девушка вдруг остановилась и огляделась:

– Да, Генрих дал мне свою кредитку и просил снять все деньги. Еще одно приятное поручение. Он даже не в курсе, что существуют суточные лимиты. Подождете меня минутку? Банкомат на углу.

Александра согласилась подождать. Она воспользовалась паузой, чтобы позвонить Гурину. Тот очень обрадовался, услышав ее голос:

– Вспомнила-таки? Я сижу весь в коробках. Эти молодцы из «Империи» обещали приехать ровно в шесть.

– К шести я у тебя точно буду, – заверила его художница. – Все упаковали?

– Да, остался гол как сокол. Сижу, смотрю на стены, выпиваю в одиночестве.

– Ты не слишком активно там выпивай, – встревожилась Александра. – После торгов выпьешь, когда будет повод.

– Если только он будет, – мрачно ответил коллекционер. – Все меньше верится в успех. Когда все это исчезло в коробках, то вдруг показалось таким жалким, никому не нужным…

– По-моему, ты уже выпил достаточно. – Александра отыскала взглядом спину Маши – девушка возилась с банкоматом, установленным на входе в банк, в застекленном тамбуре. – Остановись, пожалуйста. Ты ведь решил идти на торги? Сам подумай, в каком ты будешь состоянии.

– В ужасном, – признал Денис. – Приезжай поскорее, у меня депрессия. Такое впечатление, что ты больше не интересуешься моим аукционом. Разубеди меня в этом!

Общаясь с коллекционерами многие годы, Александра успела уяснить, что большинство из них бессознательно делали, а иногда и сознательно требовали, чтобы с ними нянчились. Всем в той или иной степени была присуща некоторая инфантильность. Даже самые умные из них, образованные, хитрые, успешные в коммерческом плане, страдали одним и тем же пороком – себя они неизменно считали центром вселенной, а окружающих – неучами, дилетантами и попросту дураками. Собирательство – по сути своей занятие созидательное – оказывало разрушительное действие на личности самые незаурядные.

– Я буду у тебя примерно через… – Александра вновь достала из кармана часы. – Через сорок минут. Но если обнаружу, что ты совсем пьяный, сразу уйду. Ты знаешь, что я этого не выношу.

– Пойду суну голову под холодный душ, – приободрившись, заявил Денис. – Сам не понимаю, зачем я вдруг завелся. Я же не пью практически.

Повторив свое обещание скоро приехать, Александра сунула замолчавший телефон в сумку. Она видела, как Маша вышла из банка, перебежала пешеходный переход и быстро пошла к ней по раскисшей земле бульвара. От художницы не укрылось, что девушка очень взбудоражена.

– Карта заблокирована, – бросила она, запыхавшись, подойдя к Александре вплотную. – Неизвестно, когда и кем. Ведь Генрих ею не пользовался. Со мной в банке даже не стали объясняться. У меня нет доверенности от Иланы. Это ведь ее карта на самом деле. Мне даже не сказали, кто заблокировал карту – она или банк!

– А почему у Генриха нет своей карты? Почему у него карта на имя жены?

Маша с досадой отмахнулась:

– Откуда у него возьмется собственная карта? Он что, ходит в банк или звонит туда? Илана занимается всем, абсолютно всем, а Генрих просто сидит и смотрит в окно! Он потерял представление о реальности. Сейчас, когда она уехала, он стал хуже младенца. Я предложила ему нанять помощницу для того, чтобы подменять меня. Генрих запретил – сказал, что Илана рассердится. А сейчас ему приспичило уехать – и все, что у него есть, это просроченный паспорт и ваши пятьсот евро… – Маша помотала головой, словно отвергая чьи-то возражения, хотя ее собеседница молчала. – Да еще аренда кончается!

– Аренда? – переспросила Александра. – Так это не их дом?

– Какое там! Они его снимают уже много лет. Договор истекает первого января. Илана должна была подписать новый, она сама говорила об этом недавно. Когда я искала вчера паспорт Генриха, то нашла и договор аренды особняка. Старый договор.

– Может быть, новый договор лежит в другом месте?

– Если он вообще существует, – бросила девушка. – Я уже ни в чем не уверена.

Маша зашагала к метро, Александра поспешила за ней. На платформе они расстались – им нужно было ехать в разные стороны. Уже слышался далекий гул подходящего поезда, теплая волна пахнущего паленой резиной воздуха дохнула из тоннеля. Маша уже попрощалась и вдруг, резко развернувшись, нагнала Александру:

– Вы говорили о какой-то Анне, помните? Что-то жуткое, про труп в канаве.

– Да, верно, – кивнула художница. – Но вы лучше в это не вникайте.

В тоннеле показались огни – на станцию прибывал поезд. Александра, махнув на прощание, обернулась к замедлявшему ход составу. В этот миг она услышала брошенную ей в спину фразу:

– Летом они один раз поссорились, когда были одни, наверху. Илана страшно кричала на него, а он на нее. Не по-русски и не по-английски. Я ничего не разобрала, только имя «Анна». Они назвали его несколько раз.

Двери вагонов раскрылись. Александра, замешкавшись, ожидала продолжения, но девушка, не произнеся больше ни слова, бросилась через платформу к своему поезду, который прибывал на второй путь. Художница едва успела войти в вагон. Поезд с тихим натужным воем устремился в темноту. Стоя у дверей, Александра смотрела на свое отражение в стекле, за которым неслось переплетение кабелей высокого напряжения на стене тоннеля. Хаос этих трубок, в которых заключался смертоносный ток, напоминал ей собственные мысли.

Глава 9

Аукцион начинался в воскресенье, в полдень, в зале, который «Империя» часто арендовала для торгов. Площадка находилась в самом центре города, в большом отеле, из панорамных окон которого была видна Москва-река и багрово-сизые стены Кремля.

Александра прибыла на место еще в девять утра. Весь вчерашний вечер она потратила на то, чтобы успокоить Дениса, который паниковал все сильнее, и проследить за перевозкой лотов на место торгов. Комнату, где хранились лоты, опечатали и поставили на сигнализацию в ее присутствии. Только это и осталось в памяти – остальное исчезло. Домой она вернулась поздно, измотанная настолько, что даже тревожные мысли не помешали ей быстро уснуть. И сейчас она заставляла себя не думать ни о чем, кроме аукциона.

Тем более было о чем беспокоиться. Далеко не все коллекционеры, которым были разосланы приглашения и каталоги, подтвердили свое присутствие на аукционе. Возможно, виной тому была задержка с каталогом, или же причиной явилась слишком узкая тематика коллекции. Александра нервничала и всеми силами пыталась это скрыть. Ей не удалось уговорить Дениса остаться дома. Он явился в отель около десяти утра, опухший, подавленный, молчаливый. Уселся в дальнем углу и замер, словно уснул с открытыми глазами. Александра подходила к нему несколько раз, уверяла, что все идет отлично, но Денис отвечал отрывисто, почти грубо. Художница понимала, что ее слова его ни в чем не убеждают.

В половине двенадцатого приехал Игорь, и Александра бросилась ему навстречу. Аукционист выглядел, как всегда, чрезвычайно элегантно: серый приталенный сюртук, черные брюки, крахмальная рубашка и шелковый галстук цвета вареного яичного желтка. Подходя к Александре, Игорь слегка поддернул рукава, и на манжетах рубашки блеснули платиновые запонки с бриллиантами. Он пожал Александре руку и бросил взгляд на владельца коллекции, оставшегося сидеть в углу:

– У вас все в порядке?

– У нас-то да, – вздохнула Александра. – А что творится у вас? Мне прислали список участников, там нет людей, на которых я очень рассчитывала. Зато есть такие участники, которых я тут видеть не хотела бы и не заявляла. Падальщики.

Игорь пожал плечами, на его подвижном маленьком лице несколько обезьяньего очерка появилась гримаса:

– Падальщики тоже нужны. Это санитары нашего волшебного леса. Не бойся, на главные лоты они не полезут. Если твоему клиенту позарез нужно распродать все подчистую, брезговать никем не приходится. Птичка по зернышку клюет…

– Знаю я этих милых птичек. – Художница разглядывала каждого человека, входящего в зал.

Многие лица были ей незнакомы. Народ понемногу собирался, число участников и зрителей росло, но это не успокаивало Александру. Она предпочла бы видеть здесь потенциальных покупателей, а не зевак, которым нужно убить воскресный день, и не тех, кого они с Игорем называли падальщиками. Это были охотники за слабо востребованными лотами, они уторговывали вещи, сбивая цену, и зачастую получали довольно ценные предметы почти даром. Горячечная атмосфера аукциона опьяняюще действовала на участников, неуловимо и постепенно изменяя восприятие действительности. По прошествии некоторого времени стоимость лотов становилась почти абстрактной величиной. Это было опасное чувство, поддаваться которому было так же рискованно, как заходить все дальше в незнакомый лес. Одной из задач, которые лежали на Александре, было снимать с торгов лоты, цена на которые не поднималась или поднималась плохо. Иногда при этом ей приходилось спорить с хозяевами коллекций – те переставали понимать, что происходит, и считали, что Александра действует им во вред. Игорь, неизменно веселый, любезный, щеголяющий старомодной учтивостью и изящными костюмами, всегда сохранял холодную голову во время торгов. Художница старалась стремиться к тому же. Сохраняя независимый вид и дежурную улыбку, она прошла вместе с Игорем в помещение, где хранились подготовленные к выставке лоты. Аукционист окинул взглядом открытые пронумерованные коробки, украшенные пышными золотыми гербами «Империи», и с сухим шелестом потер ладонью о ладонь:

– Что ж, приступаем. Твоему клиенту немножко не по себе, да?

– Это вполне нормально. – Александра пожала плечами, играя полное спокойствие. – Он собирал эту коллекцию долгие годы. Я пойду к нему. Удачи!

Хотя самые именитые приглашенные гости так и не явились, аукцион начался вполне успешно. Первые лоты, пущенные для затравки, были распроданы в считаные минуты. За ними последовали картины. Игорь умело подогревал страсти, провоцируя соперников набивать цену, и выручил за батальные полотна сумму, от которой на губах Александры появилась улыбка. Сидевший рядом с ней Денис не улыбался, не шевелился и, казалось, даже не дышал. Художница искоса поглядывала на его окаменевший профиль, опасаясь внезапной вспышки каждый раз, когда с подиума уносили проданную вещь. Но самые ценные лоты уже обрели новых владельцев, а Гурин даже бровью не повел.

Теперь продавались лоты помельче – Игорь, как обычно, чередовал более и менее значимые позиции, играя на внимании публики, то ослабляя его, то обостряя. Александра наблюдала за тем, как активизировались падальщики – они с видимой неохотой набавляли цены, то и дело повисали тягостные паузы, которые Игорь заполнял своими фирменными шуточками. Вмешиваться художница пока не собиралась – по ее мнению, вещи продавались по вполне разумной цене, учитывая то, что вся тематическая коллекция целиком так никого и не заинтересовала.

– Ты доволен? – шепнула она, наклоняясь к уху Дениса. – По-моему, все отлично. Мы уже в хорошем плюсе. Впереди еще несколько картин, я на них сильно надеюсь.

– У меня в горле пересохло, – сипло ответил Гурин. – И с головой непорядок. Хорошо бы чашку кофе.

– Идем. – Александра поднялась с кресла и принялась пробираться к выходу, стараясь не привлекать к себе внимания. Денис последовал за ней. Игорь в это время разразился каскадом шуток, так что никто на них даже не взглянул.

В соседнем зале был накрыт длинный стол – в обычаях «Империи» было устраивать небольшой фуршет для гостей аукциона. На красной скатерти красовался блестящий самовар, кофемашина, стояли тарелки с печеньем и тартинками, подносы с перевернутыми белыми чашками. Александра налила кофе себе и Денису, они отошли в угол и уселись на диванчике.

– Все идет отлично, – повторила она, надеясь увидеть хоть какое-то выражение в потухших глазах старого знакомого. Но Гурин даже не взглянул на нее. Он медленно, маленькими глотками тянул свой кофе, уставившись в чашку. Тяжелые веки набрякли, лицо опухло – он выглядел разбитым, и не только физически.

– Не хочешь поехать домой, отдохнуть? – Она дружески коснулась плеча Дениса. – Это большое испытание, я все понимаю.

– Домой совсем не хочется, – выдохнул тот в чашку. – Такое ощущение, что вчера оттуда гроб вынесли, а не коробки.

Александра внутренне содрогнулась, но постаралась улыбнуться:

– Не загоняй себя в угол, к чему такой трагизм? Никто ведь не умер. Знаешь, что я тебе скажу?

Денис апатично пожал плечами. Она понизила голос, придав ему заговорщицкий тон:

– Ты вскоре начнешь собирать новую коллекцию. Поверь мне! Эта история повторяется и повторяется. Копирует сама себя, как спираль улитки, от меловой эпохи до наших дней. Бесконечно. От твоей болезни нет лекарства.

– Нет, больше я таким дураком не буду. – Денис поставил на пол пустую чашку и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза ладонью. – Нет, нет.

– Все так говорят, – заметила Александра. – Но природа не терпит пустоты.

Она поднялась:

– Мне нужно быть в зале. Посиди здесь, успокойся. Хочешь, я тебе еще кофе принесу?

Денис убрал с глаз ладонь и отрицательно покачал головой:

– Ничего не надо, иди. Я тут посижу, подумаю о смысле жизни. Собственной, конечно. Столько лет эта коллекция была моим смыслом, вдохновением, а сегодня она просто превратится в деньги на банковском счете. Всему конец – моей идее, моему труду.

Александра не нашлась с ответом. Постояв молча несколько секунд, она развернулась и поспешила вернуться в зал.

Падальщики совершали последние сделки. Цены редко поднимались выше, чем на одну позицию от начальной, но Александра решила не вмешиваться. У нее появилось ощущение, что для Дениса наилучшим выходом будет избавиться от всей коллекции сразу. Вещи, снятые с торгов и вернувшиеся домой, только разбередили бы его рану. «К тому же, – размышляла Александра, следя за тем, как исчезает лот за лотом, – это были бы вещи третьего сорта. Они напоминали бы ему о любимых, ценных приобретениях. Лучше уж получить деньги…»

Подошел черед батальных полотен, которые Игорь приберег напоследок, и публика оживилась. В зале поднялся гул голосов и, воспользовавшись этим, Александра достала из сумки мобильный телефон. На время аукциона она отключила звук. Взглянув на экран, художница обнаружила сообщение от Марины Алешиной. Оно было предельно лаконичным. «Есть новости!» – написала подруга.

Александра опустила телефон обратно в карман сумки и заставила себя смотреть только на подиум, подавляя тревогу и стремление выбежать из зала, чтобы немедленно позвонить Марине. Остаток аукциона она просидела, слабо вникая в происходящее, машинально отмечая повышение цены, провожая взглядом ассистентов, выносящих и уносящих картины. Игорь превзошел сам себя – острил напропалую, рассказывал анекдоты и отчего-то начал грассировать, хотя по-французски, как знала художница, не говорил. Александра знала, что все это – признаки того, что он вполне доволен торгами.

Когда аукцион закончился и публика начала подниматься с мест, Александра не пошевелилась. Она так и сидела в углу, рядом с пустым креслом Дениса. Игорь исчез в служебном помещении. После торгов Александра всегда шла к нему подводить итоги, но сейчас она мешкала. Дождавшись, когда зал почти опустел, Александра позвонила Марине.

Та ответила немедленно:

– Я помню, что у тебя аукцион, но забыла, во сколько. Сейчас ты свободна?

– Почти. Какие новости? О чем?

– Относительно Павла, – сдавленно ответила собеседница. – Новости странные. Диана не звонила мне больше, и я позвонила ей сама. Мы обменялись номерами. Насчет экспертизы – результатов еще нет. Скорее всего, их и не будет. Павла уже похоронили. Сегодня утром, на гражданском кладбище.

– Но откуда же возьмется экспертиза, если тела уже нет? – воскликнула Александра.

– Спроси тех, кто торопил Диану забрать тело из холодильника. Официально она все еще его жена, хотя адвокаты уже работали над подготовкой бракоразводного процесса. И это не на пользу Диане. Адвокат Павла настаивает на том, что у него были отличные шансы выиграть процесс, в материальном плане. И что Диана знала это и давила на него, чтобы он пошел на соглашение. Очень агрессивно. Есть официально зарегистрированные имущественные требования, есть запретные письма. А есть и ее личный вклад – шантаж, угрозы, оскорбления.

В трубке послышался глубокий вздох.

– Я не испытываю к ней никакого сочувствия, но в данном случае, признаю, – ее дела нехороши. Особенно ей вредит тот факт, что они не живут вместе и разводятся. Диана уже сошлась с другим мужчиной. И вот полиция таскает на допрос то его, то ее. Получилось так, что алиби на тот вечер у них нет. Они были вместе на пляже. Гуляли перед сном с собакой. Собака – это же не свидетель. А других свидетелей не нашлось – зима, пляжи пустые, кафе закрыты. Да и время было позднее.

– Но зачем ей…

– «Зачем» – никого не волнует, – отрезала Марина. – Ищут виновного. Квартирная хозяйка Павла неожиданно дала очень плохие для Дианы показания, хотя они вроде бы дружили. Она рассказала полиции, что Диана терроризировала мужа, врывалась к нему, устраивала скандалы, просила соседей следить за ним. И однажды сказала ей, что лучше бы Павел умер и освободил ее от расходов на адвоката. Диане зачитали эти показания, и это было неприятно. Все очень и очень серьезно, поверь мне.

– Но… – Александра приложила ладонь к пылающему лбу. У нее было ощущение, что поднимается жар. – Разве они не ищут меня?

– Из трех камер, которые она установила в квартире Павла, снимала только одна, и то как через дуршлаг. Диана купила какую-то дешевку за пару долларов. На этой камере есть запись, как по комнате ходит женщина с короткой стрижкой, в куртке и джинсах. Лицо видно очень плохо, говорит Диана. Женщина появляется два раза. В обоих случаях она ждет, пока Павел что-то возьмет дома, потом они вместе выходят из кадра. Камера над дверью не снимала. В общем, полиция не слишком впечатлена этой съемкой, говорит Диана. Кроме времени твоего последнего посещения, их там ничего не заинтересовало. Так что они трясут эту парочку – Диану и ее сожителя.

– Значит, мне пока не о чем волноваться? – перевела дух Александра. – А ты говорила, что меня будут искать…

– Все пошло не так, как думала Диана. Ноутбук и телефон Павла забрали, но там ведь висят не только твои звонки и не только мое письмо насчет твоего приезда. Диана там куда хуже наследила, по ее словам. Сейчас она в панике. Я не читала, конечно, их переписку в вотсапе и прочие перлы, но, зная Диану, могу себе представить… Помню, когда их роман только начинался, здесь, в Москве, она мне публично угрожала серной кислотой в лицо плеснуть, если мы с Павлом будем встречаться. Думаю, их бракоразводная переписка была в том же роде. Есть люди, которые с годами не меняются. Цельные примитивные натуры.

Александра проводила взглядом последнего человека, покидавшего зал. Она испытывала тревогу, нараставшую беспричинно, необъяснимо. Казалось бы, стоило радоваться – никто особенно не заинтересовался ее персоной. И вместе с тем Александра чувствовала себя как в дурном сне – словно оказалась в опасном месте, раздетая, одна, без всякой защиты. «Неужели я предпочла бы оправдываться, искать свидетелей, доказывать алиби?» – спрашивала она себя. И с изумлением понимала, что именно на такой оборот дела и рассчитывала. Не чувствуя своей вины в случившемся, она инстинктивно не опасалась и наказания. Но реальной была смерть Павла, реальным был мужчина на стоянке отеля и в Бен-Гурионе, неподдельным был смертельный ужас Генрих Магра и бесследное исчезновение Иланы, растворившейся в воздухе, как след самолета. Александра ощущала разочарование, болезненное и необъяснимое. Она бы предпочла, чтобы в это дело кто-то вмешался. Кто-то авторитетный, настойчивый, возможно – агрессивный. Способный навести порядок.

– Ты молчишь? – Марина нарушила затянувшуюся паузу.

– Но ты тоже молчишь, – ответила Александра. – Ты ведь сама-то не считаешь, что тут могут быть замешана Диана и ее сожитель?

– Нет, абсолютно, – категорично отрезала подруга. – К чему им это? Убивать человека, который и без того на дне? Сесть в тюрьму за организацию убийства лет на десять?

Повисла пауза, нарушаемая лишь смутным шумом, доносящимся из-за закрытых дверей зала. Публика, еще не покинувшая отель, угощалась кофе и тартинками за счет аукциона. «Падальщики, – подумала Александра. – Так орут чайки на помойке под Римом. Под Парижем. В Подмосковье. Где угодно».

– У меня такое чувство, что я осталась наедине с собой, – сказала она. – Они даже не заподозрили, что Павла убили? Она ведь сказала тебе, что это не может быть самоубийством…

– Мнение какой-то медсестры учитываться не будет, – фыркнула Марина. – Тем более – русской. Запомни – русский менталитет куда сложнее, чем ближневосточный. Русским свойственно все усложнять до уровня Достоевского, на Ближнем Востоке все упрощено до предела. У них есть труп, предсмертной записки нет. У нее есть мотив, как они считают.

– Мы говорим об убийстве, причем тут менталитет?

– У следователя имеется менталитет, дорогая, – фыркнула Марина. – В общем, я-то хотела тебя обнадежить, а ты недовольна, как мне кажется. Или я ошибаюсь?

– Мне не по себе, – откровенно призналась художница. – Я надеялась, полиция будет искать виновного, а они схватили эту Диану. Ясно же, что это не она сделала.

– Радуйся, что оставили в покое тебя. Как прошли торги?

– Лучше, чем я ожидала. – Александра обвела взглядом опустевший зал. – Сейчас иду подбивать баланс. Думаю, клиент будет доволен. Хотя сейчас он в депрессии – продал дело всей своей жизни.

– Ничего, деньги – лучшее лекарство, – пренебрежительно бросила Марина. – Ладно, не буду тебя отвлекать, занимайся делами.

– Постой… – Александра, прижимая телефон к уху, встала, подхватила с пола сумку и перебросила ремень через плечо. – Мне кажется, или… или ты уже не так переживаешь по поводу смерти Павла?

– Ты же знаешь, – после паузы откликнулась Марина. – Лучший способ забыть – это пережить заново. Да, когда-то что-то у нас было. Но это было очень давно. И теперь я очень рада, что все кончено. И я не собираюсь выяснять, сам он это сделал или ему помогли.

Александра смотрела на сцену. Из-за кулис появилась девушка в черной форме с гербами «Империи», передвинула стул, посмотрела долгим невидящим взглядом в зал. Взяла пульт от жалюзи, нажала кнопку. Сухой шорох наполнил зал – медленно открылись створки, пропуская в полутьму тусклый медовый свет – неверный свет московского декабря.

– Значит, все кончилось к лучшему для всех и все забыто? – продолжала Александра, лавируя между креслами, пробираясь к сцене. – А вот у меня нет такого ощущения. Я знаю одного человека, который умирает от страха, потому что прошлое не умерло. Я не видела его глаз, но слышала его голос. И за мной кто-то шел. И есть факты, которые я не могу просто так списать со счетов. Павел не собирался умирать. Иначе он не показал бы мне Променад Луи. Он хотел жить, пусть даже маленькой, никому не нужной жизнью. Тенью жизни, которой он жил в России. Его убили, и никто не хочет об этом знать. Так же могут убить и меня, и никто этим не заинтересуется. Ни на Ближнем Востоке, ни на Дальнем.

– У тебя зимняя депрессия, – помолчав, ответила Марина. – У меня, в общем, тоже.

* * *

…Игорь сдал отчет об аукционе, и его маленькое, подвижное лицо было непроницаемым, как фуга Баха – совершенная и точная в каждой ноте. Это был плохой знак. Александра с тревогой глядела на него.

– Все в порядке? – осведомилась она.

– Да, конечно, – бросил он, поднося к сухим губам картонный стаканчик с кофе. – Ты довольна?

– Вполне. – Александра перелистала страницы. – Главное, чтобы клиент был доволен.

– Который? – спросил Игорь.

– Ты это о чем? – Александра подняла глаза от бумаг. – У меня всего один клиент, он сидит в дальнем зале. Надеюсь, он до сих пор там.

– Гурин, владелец коллекции, я в курсе, – Игорь фыркнул в чашку. – Но вчера, когда мы вывозили лоты из квартиры, туда пришла какая-то девочка. Спрашивала про тебя и про какое-то пианино. То ли посмотреть хотела, то ли купить. Не стал уж тебя дергать, времени не было.

– Какая девочка? – Александра схватила локон возле виска и с силой дернула его.

– Когда мы вывозили коллекцию и стояла вся эта кутерьма, возле квартиры терлась девочка, блондинка, лет двадцати, – неумолимо продолжал Игорь. – Сначала я подумал, что она хочет украсть какую-нибудь коробку, но она спросила о тебе. Интересовалась, не здесь ли ты живешь? Она знала твое имя, показала фотографию. Говорила с акцентом. За порог я ее не пустил. Гурин ее не видел. Ты, как тебе уже ясно, – тоже.

– И что ты ей сказал?

– Да как всегда – ничего. Это мой принцип. Я достаточно долго общаюсь с сумасшедшими и за всех психов на свете не обязан отвечать.

Внезапно он придвинулся к ней и взял ее за плечи. Этот щуплый, хрупкого сложения человек, серый, как бархатный камзол, избитый молью в сундуке, иногда бывал эксцентричен.

– Саша, мне показалось, что она пришла не с добром. Я увидел это на дне ее глаз. Красивые глаза, голубые, очень холодные.

* * *

…Третье транспортное кольцо – Александра ненавидела его в любое время года. Это был отрезок Москвы, уничтожающий мистическую душу города, сводящий его к банальному мегаполису, пробкам, тоннам бетона.

Денис вызвался отвезти ее домой. Машина нырнула в путепровод. Александра тут же закрыла глаза.

– Ты недовольна? – спросил Гурин.

– Что ты, напротив, – ответила Александра. – Все прошло великолепно. Тоннели просто не люблю. В них всегда происходит что-то странное.

– На моей памяти в них ничего не происходило…

– А на моей происходило постоянно, – отрезала художница. – Это промежуток между жизнью и смертью. И даже не так! Это место, где человек может быть жив и мертв одновременно. Кажется, я встретила такого человека. Тоннель – вот место, где можно это осознать.

– Знаешь, почему ты до сих пор одна? – после паузы проговорил Денис. – Ты слишком сложная для мужчин.

– Для мужчин? – Александра открыла глаза. По бетонным стенам тоннеля размеренно текли оранжевые огни. – О каких мужчинах ты говоришь? Я слишком сложная для самой себя.

– А я бы женился на тебе. Легко. Прямо вот так и встал бы на колени, преподнес кольцо с бриллиантом… И сказал бы все то плохое, что я о тебе думаю.

– Ну да… – Александра едва прислушивалась к его болтовне, заставляя себя смотреть на циклопические своды. – Знаешь, я должна срочно позвонить одному человеку. Только не из машины.

…Ракель ответила немедленно – словно ждала звонка.

– Я кидаю вам ксерокс паспорта Генриха Магра с его фотографией, – торопливо заговорила Александра. – Мне его только что переслала сиделка. Очень жаль, что не могу показать вам фотографию Иланы Магр. Ксерокопия ее паспорта находилась у меня все время, пока я была в Израиле. Но сейчас ее у меня нет, я вернула документы Илане. Если бы вы увидели ее, я думаю, мы бы нашли ответ на многие вопросы. Извините за сумбур, но у меня такое чувство, что я должна торопиться. Ощущение, что захлопывается мышеловка, и там две мыши, одна из них – я, и не по своей вине там нахожусь…

– Я… Что я должна сделать? – перебила Ракель.

– Откройте вотсап и посмотрите на фотографию этого Генриха Магра. Он никого вам не напоминает? Ну, хоть кого-то?

Повисла пауза.

– Никого не напоминает, – проговорила Ракель. – Открыла, смотрю. Никого.

– Я думаю… – Александра задохнулась. – Я предполагаю, что эта Илана Магр, которая не желает с вами разговаривать, – Анна Хофман. Ваша сестра. Что Илана – подделка. Какого цвета были глаза у Анны?

– Голубые, – немедленно ответила Ракель. – Очень красивые. Нет! Я вам не верю. Этого не может быть… Кто тогда эта девушка в канаве?

– Скорее всего, там лежала настоящая Илана Магр, переодетая в платье Анны. И потом – волосы! Вы же говорили, что Анна за два дня до исчезновения изменила прическу и цвет волос? Она готовила себя к тому, чтобы сойти за Илану. За абсолютно конкретного человека, понимаете? Ей зачем-то это понадобилось.

– Вы хотите сказать, что моя сестра – соучастница убийства?! – глухо отозвалась Ракель.

– Я ничего не хочу и не могу сказать, – перебила ее Александра. – Если бы у меня осталась ксерокопия паспорта Иланы!

Кафе, куда, по ее просьбе, они заехали с Денисом, только что открылось. Это была обычная придорожная забегаловка, одна из тех, что выросли на окраинах Москвы вдоль всех шоссе еще в конце девяностых годов. Интерьер здесь был самый непритязательный, кухня – сносная. Александра попросила Дениса куда-нибудь ее привезти, чтобы спокойно поговорить по телефону. Он был настолько деликатен, что уселся поодаль, у барной стойки. Сейчас его обслуживала молодая сонная девушка. Судя по выражению лица барменши, появление ранних посетителей сбило ее с толку. Она напоминала сову, застигнутую врасплох солнечным лучом. Александра смотрела прямо на нее, заинтригованная слепым выражением этих круглых янтарных глаз, а девушка словно ее не замечала.

– У меня есть доверенность от Иланы на получение пианино, – Александра открыла сумку. – Там – данные ее паспорта. Она тоже британская подданная, как и ее муж. Не знаю, за что ухватиться. Вы говорите, что наводили справки в архиве мошава, никаких Магров там не было. Но вы не могли бы еще раз сходить туда? Хорошо, Магр – фамилия мужа. Но она сама сказала, что родилась в Вифлееме. В доверенности есть дата рождения. Имя при вступлении в брак не меняют. Могли сохраниться эти данные? Ну, не так же много народу у вас живет!

– В каком году она родилась?

– Смотрю… – Александра пробежала первые строчки доверенности. – Одна тысяча девятьсот сорок пятый год, пятое октября.

– Вифлеем стал еврейским мошавом в сорок восьмом году, – после паузы ответила Ракель. – В архиве хранятся документы именно с этой даты. Но сохранились и архивы времен немецкой колонии Темплер Бет-Лам. Даже не знаю, оцифрованы ли они. Но у меня есть связи, я же работаю в музее. Я наведу справки.

– И как можно скорее, пожалуйста! – Александра продолжала изучать доверенность. – Ищите Илану, дата рождения вам известна, место рождения – Вифлеем.

– Тогда еще Темплер Бет-Лам, – уточнила Ракель. – Постараюсь.

Александра уже хотела попрощаться, когда ее собеседница вдруг воскликнула:

– Да, я снова ходила к Камински, хотела задать пару вопросов. Так вот, они уехали совсем. На доме висит объявление о продаже.

– На том самом доме?

– Да, напротив башни.

– И вы, я помню, говорили, что в этом доме раньше жили какие-то их родственники?

– Да, там жили другие люди, – подтвердила Ракель. – Их родня. Они очень давно уехали. Примерно тогда же, когда и я уехала в интернат. Точно не помню, мне было не до них.

– В том году, когда убили вашего дядю и исчезла Анна?

– Да, в шестьдесят третьем. Вы… – Ракель осеклась и несколько секунд молчала. – Вы хотите сказать, что все это связано?

– Я одно могу сказать – пейзаж в окне появился не случайно. Попробуйте найти, какие Камински жили в этом доме в сорок пятом году. Поищите в архиве… Илану Камински. Возможно, она из этой семьи.

– Вы даете мне очень сложную задачу, – призналась Ракель. – Это была немецкая колония, а в сорок третьем году, во время войны, все немцы были высланы из страны. Большинство состояло в Палестинской национал-социалистической партии. Все документы, которые могли быть уничтожены, – уничтожены. Или подделаны. А их имущество перешло в руки израильского правительства только в сорок восьмом году. Сорок пятый год, который я буду искать, может оказаться белым пятном. Представьте только, что здесь творилось, на Ближнем Востоке, сразу после войны!

– Поищите, – попросила Александра. – Только вы и можете это сделать.

* * *

Сообщение, которого она ожидала и которое вовсе не желала получить, пришло по электронной почте в шестом часу вечера.

Александра, измотанная и продрогшая, только что вернулась домой. После кафе Денис, по ее просьбе, отвез ее к потенциальному клиенту, который давно заманивал Александру с просьбой посмотреть коллекцию. Там они и распрощались. Александре показалось, что ее старый знакомый немного воспрянул духом, и потому она не стала его утешать, чтобы лишний раз не бередить рану. Напоследок, собираясь выходить из машины, она повернулась к нему:

– Да, хочу тебя предупредить. Игорь, аукционист, сказал, что вчера к тебе на квартиру заявилась какая-то девушка… Лет двадцати, блондинка, глаза голубые…

– Так это же здорово! – иронично воскликнул Денис.

– Не перебивай! – потребовала Александра. – И мне не до шуток. Она искала не тебя, а меня. Неизвестно почему – у тебя. Так вот, если она явится еще раз, не впускай ее.

– Чего ради? Я одинокий мужчина, не каждый день ко мне приходят двадцатилетние блондинки…

– Да очнись ты! – рассердившись, Александра дернула Гурина за рукав куртки. Он изумленно взглянул на нее. – Эта девица опасна. Не знаю, как для тебя, а для меня – точно.

Денис посерьезнел:

– Это как-то связано с тем, что ты при мне обсуждала по телефону? Та, загадочная история.

– Да. – Александра открыла дверцу машины. – Это уж точно. Но я не понимаю, как она нашла тебя. Не открывай ей, не говори с ней, не говори ничего обо мне.

Озадаченный собеседник пожал плечами и пообещал все что угодно.

…Коллекция оказалась слабой, время было потрачено зря. Сидя с хозяином за чашкой чая, произнося уклончивые слова, Александра, как никогда, ощущала ненужность, условность всего происходящего. Она ждала подходящего момента, чтобы встать и уйти, и невольно вспоминала самого странного и, возможно, самого безумного коллекционера, с которым ее свела судьба перекупщицы. Страстный и одновременно ледяной собиратель, мистификатор, оккультист и алхимик, живший затворником в своем подмосковном доме, трагически погиб несколько лет назад[10]. «Лыгин! – художница почти с ностальгической грустью думала о нем, вспоминая его непроницаемый взгляд и едкие остроты. – Вот кто правильно оценивал страсть к собирательству. Он говорил, что на самом деле ни один предмет не имеет никакой ценности. Ценность он имеет только в глазах собирателя. Я, помнится, тогда возражала, что есть ведь и вечные ценности, что Ватто – всегда Ватто. Лыгин ответил, что это верно только с моей точки зрения. А вот если на Ватто смотрит шимпанзе – для него это только кусок грязного, вкусно пахнущего холста. И что когда он вдруг охладевает к своим коллекциям, то смотрит на них взглядом шимпанзе. Вот и сейчас… Смотрю я на этого милого старичка, который так на меня надеется и которого мне совсем не хочется обижать… И сказать-то ему что-то надо, а сказать нечего. И вижу – для него все его экспонаты – Ватто. А для меня – грязные старые тряпки!»

…Насилу распрощавшись с гостеприимным хозяином, Александра вернулась домой. Уже совсем стемнело, снова пошел снег, фонари в переулке превратились в призрачные оранжевые пятна. Взобравшись по лестнице черного хода, Александра вошла в свою квартиру, начинавшуюся прямо с кухни, поставила на пол тяжелую сумку, сбросила отсыревшие за день ботинки.

– Стас? – с надеждой позвала она. Ей хотелось пообщаться со старым надежным другом, пусть бестолковым и не слишком утонченным, но бесконечно добродушным.

Ответа не было. Более того, зайдя в коридор, Александра не нашла на прежнем месте сумки с вещами Стаса. Было ясно, что он всерьез перебрался за перегородку, к Юлии Петровне.

Пока варился кофе, Александра открыла ноутбук и проверила почту. Пришло письмо от «Империи» с отчетом. Несколько приглашений на аукционы, которые художница решила проигнорировать. И одно письмо – из службы грузоперевозок Шереметьево. Пианино прибыло в Москву и ждет растаможки в терминале. Предлагалось уточнить, в какое именно время клиенты могут принять груз. Прилагался телефон службы грузоперевозок.

Александра присела к столу, медленно провела ладонями по лицу. Ей казалось, что лицо чужое, что она прикасается к незнакомому человеку. Так бывало в минуты крайней усталости. Взяла телефон, нашла номер Маши.

– Пианино могут привезти уже завтра, – сказала она. – Я должна его встретить. Думаю, надо предупредить Генриха.

– Ой, не знаю. – Девушка явно растерялась. – Я сейчас не у него, во-первых. А потом, когда я вернулась из консульства с пустыми руками, он такое устроил… Там, оказалось, все не так просто и не так быстро делается, как ему бы хотелось. Накричал на меня, палкой махал, до слез довел. Что карта заблокирована – не поверил. Нет, я с ним больше не выдерживаю. Да еще эта ваша история о мертвой девушке…

– Маша… – попыталась перебить художница, но сиделка твердила свое:

– В нем появилось что-то новое, неприятное, я его просто не узнаю! Он был одиноким, добрым, и я его жалела. А теперь у него такие злые глаза!

– Маша, пианино все равно придется привезти, – Александре удалось, наконец, вставить слово. – Завтра, послезавтра – тянуть ни к чему, иначе придется платить пени за хранение на складе. Я простой исполнитель. Да и заказ сделал не он, а его жена. Вам удалось с ней связаться?

– Она не отвечает.

– Я буду делать то, за что мне заплачено, – после краткой паузы произнесла художница. – Позвоню в службу доставки грузов, приму пианино и поставлю там, где мне велели. Больше, надеюсь, я о нем никогда не услышу.

– Да, я долго искала договор аренды особняка. – Маша отвечала невпопад, словно говорила сама с собой. – Нет нового договора. У Генриха нет ни паспорта, ни карты, ни договора. Будто он будет жить в доме только до первого января!

– Я бы хотела помочь, но не могу… Этим должна заняться Илана.

Произнеся это имя, Александра осеклась и закрыла глаза. Внезапно она увидела местность, где никогда не была, словно сотканную из нескольких разных пейзажей, виденных в разное время из окна машины. Кукурузное поле, разрезанное вдоль глубокой канавой. Купы деревьев, которые Александра прежде приняла бы за тополя, но теперь она знала, что это эвкалипты. Зеркально блестящие борозды в свежевспаханной земле – недавно прошел дождь. Светлое небо с редеющими облаками, зеленый медальон долины, замкнутый в оправу горной гряды Кармель. Группу людей, возившихся на краю канавы, облепленный грязью желтый трактор. Она сморгнула несколько раз, видение исчезло. До нее донесся резкий запах подгоревшего кофе.

Александра встала и, направляясь на кухню, повторила в трубку:

– Этим должна заняться его жена.

Поставив кофе вариться заново, Александра ответила на письмо из Шереметьево. Остаток вечера она провела за реставрацией опротивевшего ей натюрморта.

Глава 10

Александра постаралась лечь пораньше – насчет доставки груза ей могли позвонить начиная с восьми утра. Она очень сомневалась, что именно в восемь пианино и прибудет на Знаменку – учитывая все формальности и пробки, груз могли доставить лишь после полудня. Но в любом случае следовало быть наготове.

Заснула она с трудом и, как ей показалось, спала всего несколько минут. Когда над самым ухом, на тумбочке, зазвонил телефон, Александра чувствовала себя разбитой. Усевшись, она схватила трубку, одновременно взглянув на будильник. Было начало девятого.

Звонила Марина Алешина. Зная, что подруга очень любит поспать допоздна, Александра даже спросонья догадалась – произошло нечто чрезвычайное.

– Проснулась уже? – осведомилась Марина. – Ты ведь ранняя пташка, я знаю.

– Давно не сплю, – зачем-то солгала Александра. – Работаю.

– Значит, способна меня выслушать. – Алешина говорила сдавленно, отчужденно, словно они были едва знакомы. – Новости от Дианы. У нее серьезные неприятности. Я тебе говорила, что следователь трясет ее и ее сожителя. Потребовал выписки с их банковских счетов. Они все предоставили. И выяснилось, что на банковский счет Дианы в день смерти Павла была перечислена крупная сумма. Настолько крупная, что ею обязательно заинтересуется и налоговая инспекция. В Израиле такие вещи строго контролируются, она сказала.

– Погоди-погоди. – Александра вскочила и, подойдя к рабочему столу, включила лампу. – Что это за деньги? Она что, сама о них ничего не знала?

– Говорит, что не знала. Что сумма была перечислена вечером в среду, с помощью мобильного банковского приложения, а извещение пришло ей утром в четверг, когда она уже нашла труп и ей было не до того, чтобы читать СМС.

– Ну и что, собственно? – Александра оглядывала натюрморт, лежавший на столе. Работа была почти готова, картину осталось покрыть лаком.

– А то, что деньги перечислил ей сам Павел, со своего счета. Примерно за полчаса до смерти. Пять тысяч шекелей.

Александра присела к столу:

– И? Он мне говорил, что она тянет с него деньги.

– Дело в том, – сухо продолжала Марина, словно зачитывая протокол, – что на его счету был к тому моменту минус. В Израиле у супругов обычно общий счет, объяснила мне Диана, но так как они уже были в процессе развода, то счета разделили. Следствие, естественно, интересовалось его материальным положением. Картина складывается такая: примерно за час до смерти – а все банки к тому времени были давно закрыты – он вышел из дома, прошел к ближайшему банкомату, положил на свой счет наличные, которые неизвестно откуда взялись. Затем с помощью приложения перевел эти деньги Диане. И очень скоро после этого погиб. И вот теперь они трясут Диану еще жестче. Она опасается, что ее вот-вот арестуют. Бегает по адвокатам. Слушай, ты ему денег не давала? За помощь?

– Я… – Художница взяла кружку с холодным вчерашним кофе, сделала глоток. – Я хотела его как-то вознаградить, но выяснилось, что он меня надул при обмене валюты. Но не на пять тысяч шекелей. Там была куда меньшая сумма. Так что не стала ни платить ему, ни прощаться с ним. Разозлилась, если честно.

– Узнаю этого крохобора. – В голос подруги постепенно возвращались прежние доверительные интонации. – А на сколько он тебя нагрел?

– Портье в отеле сказал, что я могла бы получить на полторы тысячи больше, – с трудом припомнила Александра. – Павел меня отвез к какому-то темному типу.

– Значит, с этим типом они и поделились, – авторитетно заявила Марина. – Получается шекелей восемьсот, не больше. Откуда взялось остальное? Чтобы перечислить деньги, ему пришлось покрыть еще и минус на счету. Учитывай это тоже. Выходит, у него на руках вдруг оказалась довольно значительная сумма.

– Не знаю… Не понимаю, – растерянно ответила художница. – Да, это подозрительно. И он не звонил Диане?

– Не звонил, не писал, предсмертной записки нет. Диана считает, что он занял деньги или украл.

– Да как он мог успеть такое провернуть? – воскликнула Александра. – Мы с ним только что расстались, он немного выпил и не хотел меня везти в отель. Вызвал такси. Я только обрадовалась, он мне надоел своим нытьем. Извини…

– Не стоит извиняться, я ему никто, – пренебрежительно ответила Марина. – В общем, получается темная история. Да, и Диана все твердила следователю, что это было убийство, пока ее не поставили на место. Заключение эксперта все-таки имелось. Это самоубийство. У него была всего одна борозда на шее, а эти кровоизлияния появились, потому что Павел был мужик высокий, а крюк, на котором он повесился, находился не так уж высоко. Диана сама говорит, что он висел, упираясь ногами в пол, подогнув колени, то есть он в буквальном смысле удавился. Для того чтобы так свести счеты с жизнью, нужна определенная сила воли.

И словно про себя, тише, закончила:

– Которой у него не было.

– Или страх, – так же негромко добавила Александра.

– Да, страх или отчаяние.

– Мы неплохо провели вечер, гуляли по красивым местам, ужинали в ресторане, – проговорила Александра. – Да, он говорил очень печальные и горькие вещи, но я не видела в нем ни страха, ни отчаяния. Ничего, кроме затяжной депрессии, которая может длиться годами. Что-то произошло сразу после моего отъезда.

– То-то и оно, – согласилась Марина. – Диана мне клянется, что она вообще не общалась с ним в последнее время. Вот уж кто в отчаянии, так это она! Если докажут шантаж с ее стороны, вымогательство и доведение до самоубийства, то срок будет очень приличный. А если еще и ее сожитель окажется замешан, то…

Александра ожидала продолжения, но подруга внезапно замолчала.

– Это как-то связано с тобой, – наконец произнесла Марина. – Напрямую связано.

– Да почему?! – Александра вскочила, оттолкнув кружку. Кружка упала набок, из нее вылились остатки кофе, смешанные с гущей. Художница едва успела накрыть лужицу полотенцем, иначе пострадала бы картина. – У него была своя жизнь, свои проблемы, и немало!

– Да я тебя не обвиняю, – оборвала ее Марина. – Я за тебя боюсь.

Александра ответила резче, чем собиралась:

– Человек повесился через полтора часа после того, как я у него была. Заходила на полторы минуты, чтобы взять для тебя подарок. Может быть, это и с тобой напрямую связано?

В трубке стало тихо – именно поэтому Александра услышала, как на кухне, во входной двери, медленно поворачивается ключ в замке. Старый замок был тугой, немного заедал и открывался с хрипом, напоминающим кашель курильщика.

– Перезвоню, – бросила она и нажала кнопку отбоя.

Они со Стасом появились в кухне одновременно. Скульптор, кравшийся на цыпочках, застыл и радостно улыбнулся:

– Саша, радость, ты уже не спишь? А я боялся разбудить.

– У тебя уже и ключ от моей квартиры имеется? – Она окинула взглядом мощную фигуру скульптора, сразу отметив обновку – недешевую замшевую куртку с меховым воротником. Стас, которого Марья Семеновна ревниво обряжала в какую-нибудь рвань, надеясь этим отпугнуть поклонниц, выглядел невероятно элегантно.

– Это Юлия подарила, – смутился скульптор, отряхивая куртку от капель воды. – Удивительная женщина! Знаешь, погодка сегодня…

– Ты мне зубы не заговаривай, – остановила его Александра, открывая холодильник. Полки, по обыкновению, почти пустовали. Продукты в ее мастерской чаще можно было увидеть на натюрмортах. – Когда эта комедия закончится?

– Почему комедия? – Стас, нисколько не обидевшись, тоже подошел к холодильнику и, обозрев его скудное содержимое, уныло присвистнул. – Это чувство.

– Что такое чувство, причем большое, тебе объяснит Марья Семеновна, при встрече. – Александра достала пакет молока и закрыла дверцу холодильника. – Только не говори мне, что это любовь! Кофе будешь?

– Пил уже, – отмахнулся скульптор. Теперь он казался слегка уязвленным. – По-твоему, я не способен внушить женщине сильное чувство? Знаешь, не все такие каменные бабы, как ты! Сама никого не любишь, вот и судишь других с высоты птичьего полета… Хлопнешься когда-нибудь с этой высоты, вспомнишь мои слова!

В ответ Александра только фыркнула. Она искала в шкафчике кастрюльку для варки кофе – джезва безнадежно пригорела.

– А на меня, между прочим, – продолжал Стас, все более воодушевляясь, – до сих пор молодые красивые барышни засматриваются!

– Знаю. В курсе, что это за барышни, – бросила Александра, принимаясь сооружать скудный завтрак, состоящий из куска сыра, тоста и яблока. – Они на твои надгробные гонорары засматриваются.

– Не скажи… – протянул скульптор, подходя к окну. – Порядочные барышни! Да вот, пожалуйста, одна так и стоит, как парализованная! Глаз с подъезда не сводит, чуть дырку во мне не прожгла, когда я сюда шел! И это при отце!

– Не выдумывай.

– Говорю тебе, ждет, бедненькая, под мокрым снегом… – расчувствовался Стас. – Сюда смотрит.

Александра, заинтересовавшись, наконец, подошла к нему. Стас говорил правду – во дворе, прямо под окнами Александры, рядом с машиной стояла девушка. Она топталась в растаявшем снегу, спрятав руки в карманы куртки, и, задрав голову, смотрела на окно кухни. Низко надвинутая на лоб вязаная шапка мешала составить полное представление о лице девушки, но Александре все же показалось, что она ее где-то однажды видела. Цепкая зрительная память, которой художница всегда гордилась, никогда ее не подводила.

– Она просто живет где-то рядом, – пожала плечами Александра, отходя к плите. Вода для кофе уже закипала. – Сто процентов. Я ее уже встречала, по-моему.

– Но не в твоем же подъезде она живет! – возразил Стас. Он продолжал наблюдать за девушкой. – Здесь живешь ты одна. Это она меня высматривает.

И в самом деле, лестница черного входа, по которой Александра попадала в свою новую мастерскую, могла привести только на площадку второго этажа, к ее двери. На первом этаже дверей не было, на втором – всего одна.

– Кажется, прямо у меня на глазах рождается новое большое чувство, – иронично заметила художница, опуская несколько ложек молотого кофе в кипящую воду. Выключила газ, накрыла кастрюльку крышкой, чтобы кофе настоялся. – Дождется ли тебя Юлия Петровна, эта удивительная женщина? Сколько тебе курток ни дари, ты все в лес смотришь…

– О, папаша вышел, – воодушевленно воскликнул скульптор, почти прижимаясь носом к стеклу. – Говорит ей что-то. Ругаются, по-моему. Это из-за меня!

– Там еще и папаша? – грызя яблоко, Александра вернулась к окну и тут же отпрянула, спрятавшись за широкую спину скульптора.

Дверца машины со стороны водительского сиденья теперь была открыта. Рядом с девушкой стоял тот самый мужчина, которого Александра заметила на парковке отеля в Хайфе и с которым чуть не столкнулась в магазине беспошлинной торговли Бен-Гуриона. Издали или вблизи – она с одинаковой точностью узнавала теперь его фигуру, гордую манеру держать голову, ершик седых волос и резкие черты лица.

– Он здесь, – пробормотала она, едва сознавая, что́ говорит.

Стас самодовольно хмыкнул:

– Ну да. А тебе звонят, не слышишь?

Действительно, в комнате раздавался звонок. Александра поспешила туда и едва успела ответить. Звонили из транспортной компании. Пианино уже было погружено, и грузовик собирался выезжать с таможенного терминала. Оператор уточнял адрес. Закончив разговор, Александра вернулась на кухню. Стас безмятежно наливал себе кофе, потихоньку ругаясь:

– У тебя даже ситечка нет, у тебя ни черта нет! Как всегда. Я все-таки выпью с тобой кружечку, раз ты целую кастрюлю сварила.

– А эти… где? – спросила Александра, бросая опасливый взгляд в сторону окна.

– Уехали.

Она опустилась на стул, следя за тем, как Стас священнодействует, разливая кофе по кружкам. «Как он меня нашел? Каким образом?! И что ему нужно от меня?!»

– Кофейня на Солянке, – внезапно произнесла она вслух.

– Что говоришь? – Стас дул на свой кофе, оттопырив губы, отчего брутальные черты его лица внезапно приобрели что-то детское.

– Я видела эту девушку в кофейне на Солянке, – пробормотала Александра.

– Вообще-то ничего удивительного, если девушка живет рядом. – Скульптор поднял на нее озадаченный взгляд. – До Солянки рукой подать. Ты сама на себя не похожа, мать. Бредишь вслух. Опять во что-то ввязалась?

– Это меня во что-то ввязали. – Александра спрятала лицо в ладонях и тут же отняла их. – Послушай, будь другом – мне нужно ехать к заказчику на Знаменку, встретить груз из Шереметьево. Проводи меня, а? Я вызову такси и поедем.

– Что за груз? – заинтересовался Стас, бесцеремонно завладевая бутербродом, который Александра приготовила для себя.

– Пианино.

– Пианино таскать не буду, спина уже не та, – предупредил тот.

– Никто ничего таскать не будет, просто будь со мной рядом, хорошо? Хотя бы проводи.

Стас перестал жевать, рассматривая старую знакомую так внимательно, словно видел ее впервые. Наконец, вынес вердикт:

– Ты что-то натворила. Натворила по самое не хочу и теперь чего-то боишься.

– Поедешь со мной или нет? – повысила голос Александра.

Стас примирительно поднял огромные ладони, при взгляде на которые сразу приходила мысль об арматуре для скульптур:

– Я поеду с тобой куда угодно, все в порядке. Но такой напуганной я тебя еще никогда не видел, уж извини за прямоту.

* * *

К особняку на Знаменке они приехали через сорок минут. По дороге, сидя в такси, Александра пыталась дозвониться до Маши. Сперва девушка не отвечала, но в последний раз сбросила звонок. «Наверное, сидит на учебе», – утешала себя Александра. Ей очень не хотелось думать, что сиделка Генриха Магра не желает с ней больше общаться.

Осмотрев фасад дома с мезонином, Стас заговорщицки подмигнул приятельнице:

– Ловишь крупную рыбу, да? В таких гнилых домиках иногда кроются чудеса!

– Поймала уже, – хмуро ответила Александра, огибая дом и поднимаясь на крыльцо. Несколько раз нажала кнопку звонка. Не произошло ровным счетом ничего. Она постояла, приложив ухо к стыку двери и косяка. Казалось, дом опустел – ни шороха, ни звука.

Стас стоял у нее за спиной, простуженно откашливаясь. Александра обернулась:

– Кажется, нас никто не впустит. Да нам и не надо входить, по существу. Я просто хотела предупредить… А то как-то не по-людски.

– Я ни черта не понимаю, – отозвался тот, втягивая шею в меховой воротник. – Пойдем, присядем где-нибудь рядом, тут куча кафе.

Вскоре они сидели в кофейне. Перед Александрой стоял стеклянный чайник с малиновым чаем, Стас заказал грог. Художница достала телефон и, отыскав среди контактов вотсап Илану, написала краткое сообщение. Ответа она не ждала и была потрясена, получив его меньше чем через минуту. «Поставьте пианино перед окнами, распакуйте, когда закончите, сразу напишите», – отвечала Илана.

– А Маше не ответила ни разу, – словно про себя проговорила Александра, берясь за ручку чайника.

– Я даже вопросов задавать не собираюсь. – Стас в два глотка опорожнил свой стакан. – Когда дама в затруднении, я просто помогаю. Возьму-ка еще стаканчик.

– Умоляю, не напивайся. – Художница с тревогой глядела в его покрасневшее лицо. – Не сейчас, когда ты мне нужен.

Несмотря на ее увещевания, Стас еще два раза заказывал грог, ссылаясь на простуду. Александра сидела как на иголках, поминутно проверяя сообщения. Вновь и вновь пробовала дозвониться до Маши, но та не отвечала. Когда, наконец, позвонил водитель грузовика, подъезжавшего к центру, Александра едва удержала телефон – так у нее задрожали руки. Стас приподнял отяжелевшие веки:

– Чуть не заснул. Уже идем?

Художница молча встала, натянула куртку, резкими движениями намотала длинный шарф. Стас, вздохнув, тоже поднялся:

– Жаль, что торопимся. Грог у них приличный.

Они ожидали грузовик, стоя под окнами особняка. Мокрый снег, не прекращавшийся все утро, перестал, но стало еще холоднее. Дул северный ветер, налетавший порывами, решительными, как пощечины. Стас кашлял не переставая.

– Только ради тебя иду на это, – бормотал он, развлекаясь тем, что давил на снегу собственные следы. – Но видок у тебя такой, будто ты начала торговать краденым.

Александра то и дело поднимала голову, надеясь что-то разглядеть в окнах мезонина. Но внутри было темно и к стеклам никто не приближался. Портьеры в окнах первого этажа были наглухо задернуты. Дом казался необитаемым.

Грузовик, снабженный подъемным краном, медленно въехал во двор, заставленный машинами. Александра торопливо пошла навстречу машине. Следуя ее указаниям, водитель развернулся перед особняком, остановил машину, включил подъемник. Откинув борт, забрался в кузов, зацепил крюк крана за стальные полосы, которыми был перехвачен груз. Из-под многочисленных слоев толстой синей пленки было невозможно разобрать, что находится внутри. Заинтригованный Стас наблюдал за тем, как огромный синий сверток, подхваченный крюком, оторвался от дна кузова и, чуть накренившись, поплыл по воздуху, словно ничего не весил. Водитель управлял разгрузкой, высунувшись из кабины. Побалансировав минуту, сверток приземлился в указанном Александрой месте – перед парадным крыльцом особняка, прямо под окнами мезонина.

Водитель выпрыгнул из кабины, отцепил крюк и протянул Александре бумаги. Она расписалась, обернулась на груз:

– Вы не могли бы снять пленку?

– Это в цену не входит, – без энтузиазма ответил парень.

– Я заплачу.

За несколько минут пианино было освобождено от пленки. Скомкав упаковку, водитель забросил огромный синий комок в кузов, закрыл его и, не прощаясь, залез в кабину. Когда грузовик уехал и Александра подошла к пианино, ее поразила неуместность этого инструмента посреди заснеженного двора. Казалось, пианино само собой материализовалось из сырого воздуха, упало с темнеющего неба, вновь обещавшего снегопад.

Стас тоже разглядывал пианино, обходя его со всех сторон, притрагиваясь к трещинам на дереве, высоко поднимая брови.

– Вещь редкая, – наконец вынес он свой вердикт. – Это сразу видно.

– Это рухлядь, – бросила Александра, набирая сообщение в вотсапе.

Ответ вновь был получен почти немедленно. Прочитав то, что написала Илана, Александра повернулась к приятелю:

– Не зря я тебя позвала. Нужна грубая мужская сила.

– К твоим услугам, принцесса.

– Клиент пишет, что под крыльцом лежит гвоздодер. Да не под этим! – остановила она скульптора, уже заглядывавшего под крыльцо. – Под вторым.

Обогнув дом, они и в самом деле нашли под крыльцом гвоздодер. Стас вытащил его, и Александра не могла не признать, что, вооруженный этим предметом, ее старый друг выглядел очень мужественно.

– Тебе идет держать в руках что-нибудь этакое, – невольно пошутила она. – Дубина тебе тоже пошла бы. У тебя варварский типаж.

Стас откинул кудри со лба, пересеченного шрамом:

– Будем дверь взламывать, госпожа?

– Взламывать мы будем пианино.

– На кой?! – воскликнул скульптор.

– Желание клиентки. Я делаю то, что она мне пишет. И она за это хорошо платит. Кстати. – Она обернулась. – Ты знаешь, где в пианино находится дека?

– Найдем, – скульптор выразительно взмахнул гвоздодером.

– Там что-то есть, между струнами и декой.

Александра направилась к инструменту. Вид у пианино был жалкий и словно испуганный. Внезапно оно показалось Александре одушевленным, и она чуть не вскрикнула, когда Стас без всяких церемоний вогнал плоский конец гвоздодера между передней панелью и боковой стенкой.

Со вскрытием инструмента Стас управился быстро – рассохшиеся доски будто того и ждали, чтобы отскочить друг от друга. Одним рывком отсоединив переднюю панель, Стас обнажил внутренность пианино.

– Вот тебе твои струны. – Он опустил панель в снег. – А дека – это, видимо, вон та доска сзади. Ничего там нет. Твоя клиентка нормальна? Странные у нее желания.

Александра, не отвечая, заглядывала вовнутрь пианино, светя себе мобильным телефоном. Ничего не обнаружив, достала из сумки фонарик – это была одна из вещей, которую она всегда носила с собой для осмотра картин. Яркий круг света упал между струнами, спустился ниже, освещая пятна плесени, усеявшие деку. Александра почти прижалась лицом к струнам, пытаясь разглядеть то, что находится внизу. Одно из пятен выглядело огромным по сравнению с другими. Несколько раз проведя по нему лучом света, Александра убедилась, что это не пятно, а какой-то темный предмет.

– Есть что-то, – сказала она, делая пригласительный жест. – Посмотри, вон там. Достанешь?

– Я все понял, это контрабанда. – Стас мягко отстранил Александру. – Уважаю тебя, сестра.

Ему пришлось расправиться с несколькими струнами, чтобы гвоздодер смог добраться до цели. Поддев темный предмет загнутым концом инструмента, Стас осторожно подтащил его наверх настолько, что Александра смогла ухватить то, что сперва показалось ей пятном плесени.

Это был небольшой плоский сверток, несколько раз тщательно перевязанный шпагатом. Черный лоскут кожи, в которую был завернут прямоугольный предмет, покоробился от времени и сырости. Александра разглядывала его со смутным чувством отвращения и явным – страха. Вновь посмотрела на окна мезонина – они были пусты и темны по-прежнему.

– Что теперь? – с любопытством спросил Стас. – Вскроем эту штуку? Такое ощущение, что мы сокровища ищем.

Александра отмахнулась – она писала сообщение. Художница рассчитывала вновь получить немедленный ответ с инструкциями, но вместо этого раздался звонок. Мелодичный, слегка вибрирующий голос Иланы показался неожиданно близким, словно женщина с васильковыми глазами стояла рядом с Александрой.

– Значит, нашли, – удовлетворенно произнесла Илана, проигнорировав приветствие.

– Да, нашла черный кожаный сверток. Что делать дальше?

– Ничего, – в трубке послышался легкий смешок. – Сверток заберите с собой. Пианино оставьте во дворе. Уходите и больше туда не возвращайтесь. Вы свое дело сделали, и сделали хорошо.

– Но… – Александра оглянулась на развороченный инструмент. – Пианино так и будет стоять во дворе?

– Не все ли вам равно? – вопросом ответила Илана. – Что касается свертка… Он побудет у вас до тех пор, пока за ним не придут. Придут, думаю, скоро. Передадите сверток и получите вознаграждение за свою любезность.

Александра вспыхнула:

– Извините, но в таких вещах я не собираюсь участвовать! Вы знаете, на что это похоже?! Мы договаривались совсем не о том!

– Вы с ума сошли… – протянула собеседница. – Вы что же, решили, что я занимаюсь контрабандой наркотиков или бриллиантов? Можете прямо сейчас открыть сверток и посмотреть, что там внутри. Никаких страшных тайн он не скрывает. Я просто прошу вас еще об одной крошечной услуге.

– Послушайте, Илана… Или я могу называть вас иначе?

Александра сама не знала, как у нее вырвался этот вопрос. В трубке наступила тишина, затем раздался слегка изменившийся голос. Илана заговорила тоном ниже:

– А как вы собираетесь меня называть, если не секрет?

– Анна. – Художница втянула сырой воздух, словно глоток воды. – Анна Хофман.

Александра ожидала какой угодно реакции, кроме той, что последовала. Илана расхохоталась. Затем, резко оборвав смех, словно хлопнув дверью, женщина спокойно заявила:

– Анна Хофман умерла.

– Труп в канаве – это не она! – Александра поймала внимательный взгляд Стаса, стоявшего рядом и слышавшего каждое слово разговора. Скульптор окончательно протрезвел и внезапно перестал кашлять.

– Анна умерла, говорю вам! – повторила Илана. – И это абсолютно точно.

– Но…

– Давайте ограничимся нашим сотрудничеством и не станем лезть в чужие семейные дела, да еще такой давности, – перебила Илана. Окончательно успокоившись, она вновь заговорила тоном воспитанной дамы. – Вы сохраните у себя пакет и будете ждать того, кто придет и заберет его. Без комментариев с вашей стороны, договорились? Если вы боитесь, что в пакете что-то недозволенное к международной перевозке, – вскройте его. Обертку можете выбросить. Ну, а если готовы поверить мне на слово – я гарантирую, что ничего интересного для таможни там нет. Я это знаю, потому что сама когда-то и спрятала в пианино пакет. Кстати, по просьбе Анны Хофман, если вы уж так интересуетесь ее биографией.

– Что в пакете? – Александра взвесила его на ладони.

– Старый журнал на иврите. Вам будет неинтересно.

– Это тот самый журнал, где опубликовали фотографию Анны? Когда она выиграла конкурс молодых исполнителей в Хайфе?

– Вы знаете историю сестер Хофман лучше меня, – с иронией произнесла собеседница. – Да, именно тот журнал. «Давар а-Шавуа», начало сентября шестьдесят третьего года.

– Но, значит, вы дружили с Анной. – Александра, наклонившись к сумке, стоявшей на снегу, одной рукой расстегнула молнию и спрятала сверток, постаравшись уложить его поглубже. – Ракель рассказывала, что их дядя хотел порвать журнал и Анна куда-то его спрятала, да так, что его потом не нашли. Если это вы ей помогли, значит, были ей близким человеком! А мне говорили, что почти ее не знали.

– Я говорила вам чистую правду, – возразила Илана. – Она попросила меня спрятать журнал не потому, что мы дружили. Ей просто не к кому было обратиться. Анна была замкнутой девушкой, подруг у нее не было, парня тоже. А мы несколько раз встречались на уроках музыки. Когда я уходила, она приходила, вот и все знакомство. Как-то раз она пришла к учительнице очень расстроенная, при ней в портфеле был этот сверток. Она сказала мне, что не может держать журнал дома, попросила помочь. Я взяла журнал, но нести домой не хотела. У меня были очень строгие родители, знаете ли! Если бы они узнали, что я общаюсь с Анной Хофман, мне пришлось бы несладко.

– Почему вам нельзя было дружить?

– Потому что все в Вифлееме знали, что она спит со своим дядей, – отрезала Илана.

Александра нахмурилась:

– Но это сплетни!

– Вам-то откуда знать? – резонно заметила Илана. – Кстати, вы хорошо помните картину Генриха?

– Конечно, я помню все картины, которые реставрирую.

– Я вам говорила, что там множество деталей, на которые сперва не обращаешь внимания? Вы способны вспомнить, что именно лежало на столе, в центре комнаты?

Художница закрыла глаза и заставила себя увидеть картину. Пока она припоминала все мелочи, ее разгоряченного лица начало касаться что-то легкое, холодное. Пошел снег – на этот раз не мокрый, а пушистый. Заметно потеплело. Когда Александра открыла глаза, белизна двора ее ослепила.

– Кувшин с водой, раскрытый журнал, чайная ложка и камертон, – проговорила она чуть заплетающимся языком, как во сне. Картина все еще стояла перед ее глазами. – Вот все, что было на столе.

– Почему там лежал камертон, как, по-вашему?

Художница замешкалась с ответом и, наконец, предположила:

– Он был нужен учительнице для занятий?

– Ничего подобного, – фыркнула Илана. – Вы путаете с метрономом, судя по всему. В тот день пришел настройщик. Это задержало наш урок. Пианино было открыто, я видела струны и деку. Учительница и настройщик вышли из комнаты, и я сунула пакет в пианино, поглубже. Мне это показалось забавным.

Помолчав, она добавила:

– Тогда показалось.

– Когда исчезла Анна, полиция не смогла найти в доме ни одной ее фотографии. – Александра чувствовала, как на ее щеках тает снег – словно текут медленные пресные слезы. – Искали и этот журнал, но не нашли. Вы жили в мошаве в то время? Почему вы не помогли полиции? Не сказали, где журнал?

– По-вашему, наши семьи дружили? – В голосе Иланы слышалась недобрая усмешка. – Я же все вам объяснила. Мы были людьми из разных слоев общества. Слои общества есть и в мошавах, и в кибуцах. Говорят, они даже в аду имеются. Полагаю, я вам все уже рассказала. Рассматривайте журнал, сколько хотите, главное – сохраните его до тех пор, пока за ним не придут.

– Кто придет?

– Понятия не имею, – отчеканила Илана и отключилась.

Стас, картинно облокотившийся на искалеченное пианино, откашлялся:

– Феерическая беседа. В одном я убедился – ты связалась с какой-то уголовщиной. Кстати, за тобой следят!

– Кто?! – Александра обернулась, но двор за ее спиной был до странного пуст. Только в дальнем конце стояла машина с заведенным двигателем.

– Не туда смотришь. – Скульптор указал на особняк. – В окне, на втором этаже, кто-то был.

Александра бросила взгляд на окна мезонина, но они по-прежнему были темны и пусты.

– Тебе не показалось? – спросила она.

– Я видел кого-то, – настаивал Стас. – Только лицо и плечи. Такое впечатление, что человек сидел, а не стоял.

– Ну-ка, идем!

Она решительно зашагала к заднему крыльцу, Стас, браво помахивая гвоздодером, двинулся за ней следом. Поднявшись на крыльцо, Александра взяла у него гвоздодер и с силой принялась стучать в дверь. Попеременно она нажимала кнопку звонка, подолгу удерживая палец. Результат был прежним – никто не собирался открывать.

– Он там один. – Александра спустилась с крыльца. – Мне все это не нравится до последней степени.

Поправив на плече ремень сумки, она двинулась к подворотне, выходившей на бульвар. Стас шагал рядом. Когда они вышли на бульвар, художница стала ловить удивленные взгляды прохожих, направленные на ее спутника.

– Брось гвоздодер! – велела она. – Ты похож на погромщика.

– Не в моих обычаях бросать такие хорошие гвоздодеры, – парировал Стас. – Пусть смотрят. Может, я слесарь.

В кармане сумки зазвенел телефон. Александра торопливо вытащила его и с облегчением увидела имя Маши.

– Наконец-то! – воскликнула она, услышав голос девушки. – Вы не отвечали. Генрих там один?

– Да, наверное, – сдержанно ответила та. – Я к нему больше отношения не имею. Я там больше не работаю.

– Вы уволились?!

– Меня рассчитали.

– Генрих?!

– Илана. Перечислила мне зарплату за два месяца и запретила туда приходить. Так что…

– Но, Маша, как же… – Александра резко остановилась посреди бульвара, чуть не столкнувшись с мужчиной, выгуливавшим таксу. Собака залаяла. Александра смотрела на нее невидящим взглядом. – Он ведь не может двигаться, это бесчеловечно! Он там, в доме, совершенно без всякой помощи!

– Как вы мне сказали последний раз, когда мы разговаривали, – этим должна заниматься его жена, – едко напомнила девушка. – Мне одной было до него дело, я пыталась помочь, а всем было наплевать. Ничего не могу сделать. Я уволена. Мне уже нашли другого подопечного. После занятий еду знакомиться.

– А что будет с Генрихом?

– Я задала этот же вопрос Илане. Она ответила, что о нем будет кому позаботиться. В Москву вроде приехали их родственники. Извините, у нас перерыв кончается, мне пора на лекцию.

И, не прощаясь, отключилась. Александра подняла взгляд на Стаса:

– Ты дверь сможешь отжать?

– Рехнулась? – осведомился скульптор. – Я так понял, в доме заперт человек, который не может двигаться. Так позвони в полицию или в службу спасения, они его быстренько достанут. Кто он такой, ты хоть знаешь?

– Один британский подданный.

Стас тихонько присвистнул и заметил:

– Беру свои слова обратно, в пакете не контрабанда. Там явно что-то похлеще. Не хочешь посмотреть?

Поколебавшись минуту, Александра подошла к скамейке, поставила на сиденье сумку и достала пакет. Ножницы всегда были при ней, как фонарик и лупа с сильной линзой. Расправившись с покоробившейся кожаной оберткой, Александра извлекла на свет журнал.

Напечатанный на дешевой газетной бумаге, пожелтевший, пахнущий плесенью, тонкий журнал казался влажноватым на ощупь. На обложке была помещена черно-белая фотография – парень и девушка стоят посреди вспаханного поля, взявшись за руки, спиной к зрителю. Название журнала было напечатано красной краской – два слова на иврите.

Александра осторожно перелистывала слежавшиеся страницы. Некоторые из них слиплись за долгие годы настолько, что их было почти невозможно разъединить. Стас, первоначально проявлявший к содержимому пакета большой интерес, заскучал:

– Да это просто какая-то старая макулатура! Или журнал ценный? Редкий?

– Не думаю. – Александра продолжала просматривать страницу за страницей.

Смысла заголовков она не понимала, но надеялась на фотографии. Снимки в журнале были невысокого качества, сильно отретушированные. Все лица на них казались плоскими, как на плакате. И все же, когда она раскрыла разворот, где обнаружилась фотография юной девушки за роялем, ее сердце сильно забилось. Александра сразу получила ответ на свой вопрос, но продолжала смотреть на девушку, победительницу конкурса юных музыкантов.

Та сидела боком к фотографу, за роялем, положив руки на клавиатуру, в несколько скованной позе. Лицо девушки было повернуто на камеру. Анна Хофман улыбалась, явно по требованию фотографа. Улыбка получилась напряженной, даже тревожной. Это был подросток, едва начинающий осознавать свою женственность. Светлые вьющиеся волосы, простое белое платье, нитка дешевых бус на тонкой шее. Высокий выпуклый лоб, прямой внимательный взгляд, широкие скулы, упрямый подбородок…

Это была не Илана. Александра, долгие годы изучавшая особенности строения человеческого лица, была убеждена, что ни время, ни пластические операции не могут изменить внешность настолько, чтобы полностью превратить одного человека в другого.

– Ты это искала? – Стас, топтавшийся рядом, тоже заглядывал в журнал. – Что это за барышня?

– Ее звали Анна Хофман. – Александра услышала свой голос словно издалека – так смягчил его сырой воздух, в котором сонно парили снежные хлопья, ленившиеся опуститься на землю. – Ей здесь пятнадцать лет. В том же году она пропала. Больше о ней достоверно ничего неизвестно. А ну-ка, подержи журнал! Я сфотографирую. Один человек должен срочно это увидеть.

Отослав снимок Ракель, Александра простилась со своим спутником. Она вспомнила о выставке, на которой обещала обязательно быть, а Стас, обведя Гоголевский бульвар задумчивым взглядом, заявил, что должен срочно навестить одного приятеля. Судя по шальным огонькам, загоревшимся в его глазах, Александра предположила, что Юлия Петровна увидит скульптора не скоро.

* * *

Александра не обманулась в своих ожиданиях – выставка оказалась чрезвычайно слабой. Художница никогда и не пошла бы на нее, если бы женой виновника торжества не была ее старая знакомая. Та очень просила ее прийти и, как только завидела Александру, немедленно ею завладела.

– Какие люди все-таки неблагодарные, – жаловалась Светлана, крепко держа гостью под руку. Она словно опасалась, что иначе та сбежит. – Аристарх столько делает для других, совершенно даром, а им лень встать с дивана и приехать… Народу совсем нет.

Александра из вежливости соглашалась, стараясь не смотреть на картины. Муж Светланы, художник бездарный и очень плодовитый, никем из коллег не ценился, но при этом умудрялся продавать свои творения, во многом благодаря энергии супруги. Та выступала его агентом, нянькой, музой и моделью. Это была история полного поглощения одной личности – слабой, другой – сильной и целеустремленной. Светлана поглотила мужа, вынудив неплохого рядового декоратора, кем он был изначально, стать художником – из ряда вон плохим. Ей хотелось быть супругой гения.

– И это в декабре! – продолжала жаловаться Светлана, кружа со своей покорной добычей по пустому залу. – Вот, где все?! Я позвала половину Москвы. Твои впечатления?

– Очень… Внушительно. – Александра заставила себя остановить взгляд на ближайшем полотне. – Аристарх растет.

Этот угловатый вымученный комплимент привел жену художника в восторг.

– Я тоже так думаю, но твое мнение мне было особенно важно! – воскликнула она, сжимая руку Александры почти до боли. – А он мечтает вернуться к интерьерам. С одной стороны, это неплохие деньги, когда есть заказы. Как раз сейчас такой заказ есть, и довольно крупный. В Подмосковье строится арт-отель. Его приглашают, он хочет согласиться. Но я сомневаюсь! Работа большая, и на несколько месяцев ему придется бросить живопись.

– Может быть, для него полезно будет переключиться… – начала Александра и тут же схватилась за сумку, услышав звонок вотсап. Извинившись перед Светланой, она высвободила руку и отошла в сторону.

Звонила Ракель.

– Где вы это нашли?! – воскликнула женщина. Ее голос вибрировал от волнения.

– В пианино, – ответила Александра. – Журнал все время был там, с шестьдесят третьего года. Сейчас он у меня. Могу отсканировать и прислать вам.

– Да, да… – Ракель слегка задыхалась, словно только что быстро бежала. – Обязательно отсканируйте всю статью! Наконец, я снова вижу ее лицо! Все эти годы…

– Это не Илана, – оборвала ее художница.

– Вы уверены?

– Могу поручиться, что это не она. Люди так не меняются.

– А как журнал оказался в пианино?

– Илана рассказала, что тоже брала уроки музыки у этой учительницы из Иерусалима, и однажды Анна попросила ее спрятать у себя журнал. Илане пришла в голову остроумная мысль – спрятать журнал в пианино. В тот день приходил настройщик, и пианино было вскрыто.

Ракель помолчала, затем другим, деловитым тоном проговорила:

– У меня тоже есть новости. Я связалась с одним другом, из Тель-Авива, он работает в большом архиве. Там оцифровывают старые документы, в том числе времен британского мандата. Наш мошав довольно известен, и его история уже оцифрована. Вы готовы выслушать?

Александра оглянулась и обнаружила, что Светлана взяла в плен других посетителей вернисажа – семейную пару, сохранявшую чинный вид людей, пришедших на похороны.

– Я слушаю.

– Первое – Илана Камински действительно существовала! – торжественно заявила Ракель. – Она родилась, как вы и сказали, пятого октября тысяча девятьсот сорок пятого года. Ее семья происходит из Пруссии. Британская администрация должна была депортировать эту семью во время Второй мировой войны, но в сорок третьем году Камински доказали еврейство и остались в Темплер Бет-Ламе. В сорок восьмом году, когда поселение стало мошавом, они жили именно в этом доме, рядом с башней.

– Так они были немцами или евреями?

– По документам отец Иланы был немцем, а мать еврейкой. Истина неизвестна. Если бы доказали, что они подделали документы, их бы лишили имущества и выслали. Но никто ничего не пытался доказать, как я понимаю. Никаких следов этого нет.

– Значит, Илана Камински вышла за Генриха Магра, уехала из мошава… – вслух раздумывала Александра. – И она – точно не Анна. А Анна – не та девушка, которую нашли в канаве. Получается, ваша сестра действительно пропала бесследно…

– Я сказала не все, – загадочно продолжала Ракель. – Мне представили список всех Камински, родившихся в мошаве в конце сороковых и в начале пятидесятых годов. Был еще некий Артур Камински. Дата рождения – пятое октября сорок пятого года.

– Та же дата, что у Иланы?!

– Близнецы. В шестьдесят третьем году, когда все это случилось с Анной, им было по восемнадцать лет. Неудивительно, что я их не знала. У молодежи совсем другая жизнь, круг общения. Но! Была еще одна девушка из семьи Камински, их младшая сестра. Шошанна Камински, дата рождения – семнадцатое марта сорок восьмого года. Ровесница Анны. Они явно учились в одном классе, в мошаве всего одна школа.

Александра молчала, осмысливая услышанное, и потому ничто не мешало Ракель продолжать свой отчет:

– Это то, что мой знакомый узнал в архиве, занимаясь историей мошава. Но я попросила его узнать еще кое-что. Ему это было не трудно, он раньше работал в министерстве внутренних дел. В архив ушел уже на пенсии.

Художница услышала в трубке глубокий вздох, будто собеседница готовилась прыгнуть в воду.

– Илана Камински действительно вышла замуж за некоего Генриха Магра, гражданина Великобритании, в том же шестьдесят третьем году, когда все случилось. Ей было восемнадцать лет. Ему – двадцать один год. Теперь приготовьтесь! Илана Магр умерла пятого июля этого года, в Тель-Авиве. А Генрих Магр жив. После смерти жены он переехал в Иерусалим.

– Как это возможно?! – вырвалось у Александры.

– Судя по всему, мы с вами все это время общались с призраком, – с печальной иронией заключила Ракель. – Илана Магр умерла этим летом, и это совершенно точно. Да, еще одна новость! Дом Камински уже покупают. Я узнала, что они поставили не очень высокую цену, поэтому первый же покупатель ухватился за это предложение.

В трубке снова послышался вздох – усталый, подавленный. Когда Ракель снова заговорила, ее голос звучал едва слышно.

– Когда вы сказали мне, что эта Илана Магр – моя сестра… Я поверила, потому что хотела верить. У меня родилась надежда. Я все эти годы чего-то ждала, теперь понимаю. Напрасно… Пришлите хотя бы статью.

Глава 11

С каждым днем темнело все раньше, и, возвращаясь домой после бесконечных разъездов по городу, Александра хотела только одного – лечь спать. Но ей предстояло срочно закончить работу над натюрмортом. Заказчик, до сих пор удивительно инертный, внезапно начал ее торопить и даже упрекать за то, что она долго держит у себя картину. Этим вечером Александра планировала покрыть освеженное полотно лаком.

Вспомнив о пустом холодильнике, она заглянула в маленький гастроном, неподалеку от своей прежней мастерской. Возле кассы красовалась крошечная искусственная елочка в красных огоньках. При взгляде на нее Александра ощутила печаль. Новогодние праздники всегда напоминали ей детство, и с каждым годом оно становилось все дальше. Сама Александра елку никогда не наряжала.

Расплачиваясь, художница услышала звук сообщения, пришедшего на вотсап. Достав телефон, она прочитала краткое послание от Ракель, которой час назад была выслана отсканированная статья: «В статье написано, что третье место на конкурсе в Хайфе заняла Шошанна Камински из Вифлеема Галилейского. Значит, они с Анной были хорошо знакомы».

Александра не ответила. Весь день ее мысли занимали три женщины, которые, бесспорно, существовали, хотя существование каждой из них вызывало множество вопросов. Илана Магр, только что уехавшая в Лондон. Илана Магр, умершая летом в Тель-Авиве. И девушка, найденная в канаве пятьдесят семь лет назад в платье Анны Хофман, – всеми забытая, как страшная сказка, услышанная в детстве. «Отправная точка – фотография в журнале. На ней точно Анна Хофман. Илана, которую я знаю, не является Анной, – повторяла про себя Александра. – Девушка, которую нашли в канаве, судя по некоторым признакам, тоже ею не является. Если кто-то из них троих был Анной, то это Илана из Тель-Авива. Но если так, почему она молчала столько лет, не связалась с сестрой? И наконец, кто эта несчастная девушка в канаве?»

Погрузившись в раздумья, она не заметила, как добралась до дома, прошла через подворотню и пересекла двор. Толкнув разбухшую дверь черного хода, поднялась к себе на второй этаж. И только преодолевая последние ступеньки, подняла голову и вынуждена была схватиться за перила – иначе оступилась бы.

На площадке, рядом с единственной дверью, стояли двое – высокий седой мужчина из Бен-Гуриона и молодая девушка в вязаной шапке, та самая, которую она заметила в кофейне на Солянке.

В тот же миг, когда Александра увидела их перед собой, она поняла, что подсознательно ожидала встречи с этой парой. А когда девушка, стянув с волос шапку, заговорила, художница немедленно узнала и голос, и лицо. Голос – скрипучий, простуженный, принадлежал женщине, которая звонила ей по поводу картины предполагаемого Лемоха. Этот тембр и обманул тогда Александру – она решила, что потенциальной клиентке немало лет. А лицо, которое она могла теперь видеть вблизи и без всяких помех, было лицом Анны Хофман.

– Добрый вечер, – сказала девушка. – У нас к вам дело.

Александра поднялась на площадку, как во сне, отперла дверь, вошла на кухню. Она не приглашала непрошеных гостей зайти, но те последовали за ней. Включив свет, Александра обвела взглядом стены, словно надеясь найти у них поддержку.

– Это не вы мне звонили по поводу картины Лемоха? – спросила она, повернувшись к девушке. – Вы – Маргарита?

– Да, это я, – ничуть не смутилась та. – Извините, но никакой картины у меня нет.

– Но на встречу вы все же пришли, я вас видела в кофейне! Ведь вы были там?

Александра то и дело косилась на ее респектабельного спутника, а тот словно никого не замечал. Такого холодного, неподвижного лица ей еще видеть не доводилось. Резкие правильные черты не оживлялись даже подобием мимики и казались гипсовым слепком. Темные, глубоко посаженные глаза смотрели равнодушно. Александру он попросту игнорировал, предоставив вести переговоры девушке.

Маргарита недоуменно пожала плечами:

– Я там была, да.

– Извините, но зачем назначать встречу, если никакой картины, как вы сказали, нет?

– Нам с дедушкой надо было узнать, где вы живете, – спокойно пояснила девушка. – Ваш вотсап у нас был, фотография была. Адреса не было. Фокус с картиной придумала я. Просто как раз читала статью про этого художника и назвала его…

– Ну, хоть не Венецианова, – саркастически заметила художница.

Девушка, не оценив шутки, удивленно на нее взглянула:

– Я сама рисую, изучаю историю искусства. Я решила, что ради Лемоха вы точно придете на встречу. А иначе как бы мы вас нашли в Москве?

– Вы живете не в Москве?

– Мы живем в Иерусалиме.

Когда девушка произнесла слово «Иерусалим», мужчина повернул к ней голову, словно прислушиваясь.

– Дедушка не понимает по-русски. – Маргарита улыбнулась. – Я буду переводить. У меня хороший русский?

– Прекрасный, – заверила ее Александра.

Маргарита расцвела:

– У меня мама русская.

Александра чувствовала себя чуть спокойнее – эти люди не были похожи на убийц.

– И все же, почему вы просто не сказали, что хотите встретиться? – спросила она. – Зачем эта мистификация?

– Нам нужны были не вы, а другой человек, – все с той же подкупающей откровенностью пояснила Маргарита. – Вы с ним общаетесь. Но вы могли отказаться привести нас к нему. Вот я и ездила за вами весь день, с той минуты, как вы пришли в кафе. Следила, где вы бываете.

– И кого вы искали? – осведомилась Александра. – Генриха Магра?

Теперь мужчина смотрел прямо на нее. Это был пристальный, наводящий смущение взгляд, тем более что смотрел он не в глаза, а на губы Александры, словно ожидая, что она повторит это имя.

– Нет, зачем? – невозмутимо ответила девушка. – Мы искали, по какому адресу привезут пианино. Мы знали, что вы будете его встречать. А Генрих Магр – это мой дедушка, вот он, перед вами.

И, протянув Александре узкую изящную руку, представилась:

– А я – Маргарет Магр.

Свое имя она произнесла на английский лад. Лицо мужчины дернула едва заметная судорога – сократились мышцы щеки. Казалось, только имена собственные были способны вызывать какие-то эмоции у этой статуи.

Александра машинально пожала теплую руку гостьи, чувствуя ужас человека, оступившегося на краю пропасти, в тот миг, когда он осознает, что падение неизбежно.

– Вы хотите сказать, что Генрих Магр сейчас здесь, у меня в гостях? – она произнесла эти слова негромко, глядя в глаза собеседнице и стараясь не замечать сверлящего взгляда мужчины. – А вы знаете, что есть и другой Генрих Магр?

– Есть только один Генрих Магр, – девушка сделалась очень серьезной. – А тот, кто себя так называет, живет по чужому паспорту. Он украл его у дедушки очень давно и выехал из Израиля с этим документом. Дедушка не стал никуда обращаться, потому что этот человек был братом бабушки. Близнецом.

– Артур Камински?! – вырвалось у Александры.

В тот же миг она пожалела, что произнесла это имя – так исказились неподвижные черты Магра. Это было одно мгновение, но оно ее ужаснуло – гипсовая маска его лица пошла трещинами, яростными морщинами, словно разбилась от удара изнутри.

– Вы все знаете? – В голосе девушки прозвучало нечто, похожее на разочарование. – Откуда? Я сама недавно узнала эту историю.

– Я тоже… Недавно, – с трудом выговорила Александра.

– Представляете, брат бабушки выкрал у дедушки документы и выехал из страны в неизвестном направлении, – с воодушевлением начала Маргарита. – Дедушка хотел заявить о краже, но потом просто восстановил документы как утраченные. Он много лет не знал, что с этим человеком, где живет Артур. И никто из семьи Камински не знал. Но тут вы привезли в мошав картину, которую дедушка хорошо помнил. Кто-то сфотографировал ее и выложил в группе вотсап мошава. Дедушка тоже состоит в этой группе, ведь бабушка была оттуда. Он увидел снимок и сразу узнал картину. Ее когда-то нарисовал Артур. Артур увлекался живописью, а дедушка немного ему помогал. Он профессиональный художник. Он даже поправил Артуру эту картину.

– Что именно он поправил? Фигуру девушки за пианино? – уточнила Александра.

– Артур не умел рисовать людей, так сказал дедушка.

– А что это за девушка, вы знаете? – осведомилась художница. Теперь она не обращала внимания на Магра, хотя тот сделал шаг, подойдя чуть ближе.

– Просто девушка, – пожала плечами Маргарита. – Это не портрет. Лица ведь нет.

– Это совершенно конкретный человек, – покачала головой Александра. – Эту девушку звали Анна Хофман.

Глаза у Маргариты были очень холодные и резко контрастировали с ее дружелюбным тоном и теплой улыбкой.

– Да? – без всякого интереса произнесла она. – Впервые слышу это имя.

– Скажите, я могу кое о чем спросить вашего дедушку? Я говорю по-английски.

Маргарита покачала головой, ее золотистые кудри, слежавшиеся под шапкой, блеснули в свете лампы:

– Он поставил условие, что говорить буду только я. О чем вы хотели его спросить?

– Тогда, много лет назад, пропали только его документы? Или документы его жены тоже?

Маргарита недоумевающе пожала плечами, повернулась к Генриху Магру и задала ему тот же вопрос по-английски.

– Нет, – перевела она его короткий ответ. И с живым любопытством поинтересовалась: – А почему вы спросили?

– Потому что с тем Генрихом Магром, с которым я общалась, проживала его супруга, Илана Магр. Так ведь звали вашу покойную бабушку?

Глаза девушки расширились, и это изумление было неподдельным, Александра в этом не сомневалась. Маргарита быстро заговорила, обращаясь к дедушке, тот слушал с непроницаемым лицом. Затем последовал такой же краткий ответ.

– Нет, он ничего об этом не знает, – перевела Маргарита. – Разве может быть, чтобы документы бабушки украли, а он не знал?

– Я задаю себе тот же вопрос. – Александра видела теперь только спину мужчины, отошедшего к окну. Он стоял скрестив руки на груди, всей позой демонстрируя полное равнодушие к происходящему. Но именно это ледяное безразличие яснее всего говорило ей о том, что он волнуется. – Илана Магр, с которой я недавно общалась, не могла появиться из воздуха в результате заклинания. Она не суккуб, в конце концов!

– Суккуб? – переспросила девушка. Она казалась совершенно сбитой с толку.

– В Средние века люди верили, что человека могут искушать существа демонической природы, неотличимые от людей. Суккубы – это существа, которые выглядят как женщины, а инкубы – как мужчины. Но я уверена, что ни у кого из них не было британского паспорта, как у этой Иланы Магр!

Александра нагнулась и расстегнула сумку, стоявшую на полу:

– Смотрите, вот доверенность, заверенная у нотариуса! Он держал в руках ее документы. Доверенность была выдана мне Иланой Магр! В пятницу, два дня назад! Когда умерла ваша бабушка?

– Летом… – Девушка взяла у нее лист гербовой бумаги и поднесла его к свету. – В июле. Этого не может быть!

– Кто-то до сих пор живет под именем вашей бабушки, вы понимаете? И эта женщина жила так долгие годы. Как и ее супруг, Артур Камински, жил под именем вашего дедушки. Тогда пропало два паспорта! Как ваш дедушка мог не знать о пропаже второго?

– Он сказал, что не знает, и бесполезно спрашивать еще раз. – Маргарита вернула доверенность Александре. Бумага в ее пальцах слегка подрагивала. – Я не понимаю, что все это значит. Мы, вообще, пришли к вам за пакетом. Вы должны нам его передать.

– По поручению этой самой Иланы Магр, если вам это не известно, – уточнила Александра.

– Мне ничего не известно! – В голосе девушки звякнула истерическая нотка. Мужчина, неподвижно стоявший у окна, слегка повернул голову. – У меня тут деньги для вас, а у вас должен быть пакет для меня. Это все, что я знаю.

Она расстегнула сумку и достала слегка помятый конверт без надписи. Александра покачала головой:

– Зачем вы следили за мной, зачем вам нужно было знать, куда я хожу, куда доставят пианино, где живет Артур Камински? Один человек в Хайфе уже погиб при очень подозрительных обстоятельствах. Я не хочу, чтобы погиб еще один человек в Москве.

– В Хайфе? – почти прошептала Маргарита. – Кто погиб?

– Мой знакомый! – Александра утратила всякую осторожность и заговорила, ничего не стесняясь. – Ваш дедушка следил за мной в Хайфе, я заметила его там, а потом погиб человек, с которым я общалась. Его повесили!

– Я ничего не знаю! – Маргарита продолжала протягивать ей конверт, в этом жесте была почти мольба. – При чем тут мой дедушка?!

– Ваш дедушка тут очень даже при чем! – жестко ответила художница. – Как только он увидел эту картину в группе вотсап или как только с ним связались дальние родственники его жены, которые все еще живут в мошаве, он поехал в Хайфу следить за мной. И конечно, вскоре выследил, с кем я общаюсь. А в ночь моего отъезда моего знакомого удавили!

Маргарита быстро заговорила, обращаясь к Магру. Тот слушал, не меняя позы, повернув голову вполоборота. Когда девушка замолчала, он повернулся полностью. Теперь он смотрел на Александру. «Оценивающе, – мелькнуло у нее в голове. – Он меня будто взвешивает». Затем заговорил и он. Голос у него оказался низкий, мелодичный, и никакого волнения в нем не слышалось. Хотя Александра его понимала, она не мешала растерянной Маргарите переводить.

– Дедушка говорит, что понимает, о ком речь, но он не знал, что этот человек умер, – торопилась Маргарита. – Он действительно следил за вами в Хайфе, хотел с вами пообщаться, сделать очень интересное предложение. Но ему не удалось. Он видел, как вы ездили с этим мужчиной и ходили к нему на квартиру. Он дождался, когда вы уедете на такси, поднялся к нему и купил у него информацию о вас. Все, что тот знал, – номер вотсап, электронный адрес, вашу фотографию.

– Купил?!

– Да, и дедушка говорит, что тот потребовал и получил большую сумму наличными. Но ваш знакомый был в полном порядке, когда дедушка уехал от него в аэропорт. Он решил лететь следом за вами в Москву. Я прилетела чуть позже.

– Значит, ваш дедушка купил информацию обо мне? – Александра налила полный стакан воды из-под крана и осушила его. – Я даже польщена. Ну вот, вы у меня дома. Столько трудов, расходов… Человек погиб. А ведь мой адрес вы узнали бы и так, от Иланы. Даром. Это ведь она вас ко мне отправила. А я всего лишь должна передать вам журнал.

– Пакет, – уточнила Маргарита.

– Я открыла пакет, Илана мне разрешила. Там старый журнал.

– Да мне все равно, – в голосе девушки зазвучала раздраженная нота. – Возьмите деньги и отдайте мне пакет. И мы сразу уйдем.

Александра не пошевелилась, не протянула руки к конверту. Магр ждал. Он снова был совершенно непроницаем.

– Что будет с Артуром Камински? – спросила художница чуть севшим голосом. – Вы ведь теперь знаете, где он живет.

– А что с ним может случиться? – Маргарита не скрывала нетерпения. – Мы никому зла не делаем. Это он шантажирует нас.

– Он? Разве не Илана? Потому что…

Генрих Магр заговорил, и внучка принялась переводить:

– У нас уважаемая состоятельная семья, и он это знает, хочет этим воспользоваться. Повредить он нам не может, но облить грязью – вполне. Любой лжи кто-нибудь поверит. Он знает, что мы никогда не обратимся в полицию из уважения к памяти его покойной сестры… Артур Камински всегда был жадным авантюристом, без принципов. Дедушка говорит, что не причинит ему никакого вреда.

Александра перебила:

– Раз уж ваш дедушка не хочет общаться со мной напрямую, передайте ему, что, судя по всему, Артур Камински все же не был братом-близнецом вашей бабушки. Кстати, нельзя ли увидеть ее фотографию? В обмен я тут же передам вам журнал. Деньги не возьму.

– Этого я переводить не буду. – Маргарита в упор смотрела на Александру, словно пытаясь прочитать ее мысли. – Почему вы так интересуетесь нашей семьей? Что мы вам сделали?

– Так я могу увидеть фотографию? – Александра проигнорировала вопрос.

– У меня нет никаких фотографий.

– Я не сомневаюсь в том, что ваша бабушка терпеть не могла фотографироваться.

Маргарита сжала губы так, что они побелели. Затем процедила:

– Какое вам дело до моей бабушки? Ее все любили и уважали. У нее было трое детей и пятеро внуков. Она много занималась благотворительностью и жила как праведница!

Александра достала из сумки журнал, вновь упакованный в кусок покоробившейся черной кожи и протянула его Маргарите:

– Возьмите. Мне не нужно видеть фотографии Иланы Магр. Достаточно посмотреть на вас. Вы с ней очень похожи. Одно лицо.

Не сводя с Александры взгляда, Маргарита взяла сверток так осторожно, словно опасалась подвоха.

– А где вы видели бабушку? – спросила она.

– В этом самом журнале, который здесь, внутри. – Александра взглянула на Магра. – Может быть, вы тоже увидите эту фотографию. Хотя сомневаюсь.

Генрих Магр снова обратился к внучке. Та послушно перевела:

– Сколько?

– В каком смысле?

– Дедушка спрашивает, сколько вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы ушли.

Не произнеся больше ни слова, Маргарита подошла к Магру и передала ему сверток. Тот одним рывком разорвал скотч, которым Александра заклеила края кожаной обертки. Вытащил журнал, с каменным лицом пролистал его и, сложив пополам, сунул во внутренний карман куртки. Затем, не прощаясь, направился к двери.

Маргарита последовала за ним, но на пороге обернулась. Шаги ее спутника уже звучали на лестнице – размеренные, четкие, как удары метронома.

– Мы с бабушкой действительно очень похожи. Только я блондинка. Бабушка была, конечно, уже седая, но красилась в каштановый цвет, такой у нее был в молодости.

Александра кивнула:

– Да, сходство удивительное. А ваша бабушка играла на пианино?

Маргарита удивленно подняла русые брови:

– На пианино? Нет… У нас и пианино в доме никогда не было.

Когда за ней закрылась дверь, Александра заметила конверт, оставленный на кухонном столе. Схватив его, она бросилась вдогонку за девушкой.

…Но, сбежав по лестнице и чуть не споткнувшись на последних ступеньках, художница увидела только красные габаритные огни машины, исчезавшей в подворотне.

Снова пошел снег. В окне дома напротив, во втором этаже, засверкала елочная гирлянда. Разноцветные огни загорались и потухали в разном темпе, с разной скоростью, словно пытались исполнить сложную мелодию.

Вернувшись в квартиру, Александра с минуту колебалась, глядя на конверт, окончательно измявшийся в ее кулаке. Затем взяла телефон и набрала номер службы спасения.

* * *

– Однажды мне принесли на реставрацию полотно двадцатых годов прошлого века…

Александра смотрела себе под ноги, стараясь не ступать в рыжие ручьи, бегущие по мостовой. За несколько дней до Нового года неожиданно наступила весна – с теплым ванильным ветром, ясными звездными ночами, обманчивым ласковым теплом. Снег стремительно таял, на газонах обнажилась трава, ветви деревьев стали багровыми, на них набухали почки. Марина Алешина шла рядом, расстегнув пальто, развязав на груди шелковый шарф, подставляя лицо солнцу. Подруги возвращались с блошиного рынка, открывшегося незадолго до праздников. Марину интересовали исключительно пластики, и, порывшись среди вещей, казавшихся копеечным хламом, она сделала несколько приобретений. Судя по ее довольному виду – интересных. Александра обводила выставленные на прилавках товары невидящим взглядом, ни на чем не останавливаясь. Она не купила ничего.

– Принесли, и что? – Марина остановилась и еще шире распахнула отвороты пальто. – Такое ощущение, что апрель. Когда ударит мороз, мы все переломаем ноги. Принесли картину, и что?

– Я и без рентгена поняла, что под верхним красочным слоем есть другой. Это было видно через трещины. Сообщила заказчику, в чем будет состоять проблема реставрации. Если я буду работать над сохранением верхнего слоя, есть риск уничтожить нижний. Химия есть химия. Пойдет реакция – и прощай… Все отвалится кусками, как штукатурка, вместе с грунтовкой. Я даже понять не могла, что там, под маслом. Может, пастель.

– В мире компонентов нет эквивалентов, – резюмировала Марина, роясь в пакете со своими покупками. Достав уродливую синюю сухарницу, она залюбовалась ею. – Штамповка ужасная, но пластик снят с производства шестьдесят лет назад.

– В общем, заказчик заинтересовался, что там под верхним слоем, – продолжала Александра, с неприязнью разглядывая сухарницу. – Картина была совершенно никакая, автор неизвестен, коричневая академическая мазня. Жалеть нечего. Я по его просьбе сняла верхний слой краски. Под ним обнаружился какой-то безымянный футурист. Это в любом случае впечатляло больше. Заказчик обрадовался. Но представь, когда я взялась за реставрацию уже этого футуриста, при отмывке стало ясно – я вижу что-то еще. Под этим слоем была третья картина! Не картина, а слоеный пирог.

– В двадцатые годы так часто бывало, – налюбовавшись сухарницей, Алешина спрятала ее в пакет. – Военный коммунизм, холста не хватало, рисовали одно поверх другого. Сняла второй слой?

– Да, заказчик оказался рисковым человеком. – Александра все-таки оступилась и зачерпнула ботинком талую воду вместе с плескавшимся в ней солнцем. – Я сняла и второй слой. На холсте обнаружилась подмалевка, этюд к какой-то большой картине. Импрессионизм. Послали на экспертизу. Выяснилось – Коровин.

– Вот повезло! – Марина снова забренчала чем-то в пакете, ощупывая свою добычу. – Премию он тебе хоть заплатил, этот счастливчик?

– Да нет, забыл, – рассмеялась Александра. Солнце опьяняло ее. Елки и гирлянды в витринах, на которые то и дело натыкался взгляд, казались чем-то лишним и ненужным. У прохожих, попадавшихся подругам навстречу, были глуповатые и счастливые лица, какими они становятся весной.

– Вот же… – Марина в сердцах выругалась. – Я бы ему Коровина не отдала. Намалевала бы какую-нибудь дрянь и всучила.

– Шутишь, – Александра пожала плечами. – Хотя искушение было, да.

– Наша с тобой работа – это постоянные искушения, – тонко улыбнулась Марина. – Когда профессионал имеет дело с полным профаном, да еще не очень приятным в общении, недолго до греха. Так что ты вдруг этого Коровина вспомнила?

– Из-за этого дела с пианино. – Александра остановилась возле одной из витрин, разглядывая новогоднюю декорацию. – Тоже три слоя. Сперва я считала, что Илана, с которой я общаюсь, – это пропавшая пятьдесят семь лет назад Анна Хофман. Что она сперва изменила внешность, а затем и личность, чтобы бросить ненавистную жизнь в доме дяди. Тем более Ракель была уверена, что труп в канаве – не Анна. Потом, когда я увидела фотографию Анны в журнале, стало ясно, что это не Илана. Два разных человека. Ракель нашла след Иланы Камински, вышедшей замуж за Генриха Магра. И открылась истина – Илана Магр умерла полгода назад в Тель-Авиве, а овдовевший Генрих Магр проживает в Иерусалиме. Это был второй слой – я поняла, что мои Магры не те, за кого себя выдают, а девушка в канаве так и осталась полной загадкой. И тут явился настоящий Генрих Магр. Тот, чья супруга Илана умерла полгода назад. Всеми любимая и уважаемая женщина, которая не любила фотографироваться и никогда не прикасалась к пианино. А внучка, Маргарита, – копия Анны Хофман.

– Выводы? – Марина тоже разглядывала витрину, точнее – любовалась своим отражением в стекле.

– В канаве нашли труп настоящей Иланы Магр. Родилась в Темплер Бет-Ламе в сорок пятом году. На момент смерти ей было восемнадцать лет. Только что вышла замуж за Генриха Магра, сына крупного дипломата, британского подданного. И небесталанного художника. Обе других Иланы были фальшивыми.

– Одна из них – Анна Хофман?

Александра кивнула:

– Анна Хофман, пятнадцать лет, талантливая музыкантша. Никаких парней и, что более странно, – никаких подруг. Первое место на конкурсе юных исполнителей в Хайфе. Бесследно исчезла осенью шестьдесят третьего года. Ее ненавистного дядю при этом убили и ограбили. Для того чтобы найти деньги, требовалась помощь Анны. Она знала о тайнике.

– Это сделал Генрих Магр?

Художница помотала головой:

– Я его видела. Он считает себя существом высшего порядка, не таким, как мы, смертные. Такие люди сами редко грабят и убивают.

– А Раскольников? – возразила Марина.

– Раскольников и Магр с разных планет. Генрих Магр – сын дипломата. Золотой мальчик. Такие, как правило, покупают для грязной работы других людей. И вообще – людей они покупают.

– И кто же та Илана, с которой ты общалась?

– Шошанна Камински, младшая сестра Иланы Камински. Ровесница Анны Хофман. Одноклассница. Занимались у одной и той же учительницы музыки, впрочем, это была единственная учительница в мошаве. Третье место на том же конкурсе в Хайфе. Возможно, Генрих Магр, приехав с молодой супругой в мошав в гости, зашел со свояченицей к учительнице музыки и встретил там Анну. Как развивались их отношения и что они из себя представляли – это из области догадок. Одно могу сказать – девушку на картине, которую я реставрировала, написала вовсе не равнодушная рука. Картина мертвая, а девушка живая. Сама жизнь! Картину написал Артур Камински, брат-близнец этой несчастной Иланы. А Генрих Магр, как более опытный живописец, переписал фигуру. Мне сразу бросилось в глаза, что художников – двое.

Марина внезапно запахнула пальто, словно ей стало холодно, хотя солнце светило по-прежнему ярко.

– Они убили Илану, чтобы освободить место для Анны?

– Убили и переодели в одно из платьев Анны. – Александра смотрела на трепещущие огоньки золотой елочки. – А туфли не налезли. Какую роль играл Генрих – не знаю. Скорее всего, просто привез жену туда, где она должна была умереть. Ни за что не поверю, чтобы он сам это сделал. Он трус. Я вовсе не пыталась его шантажировать, а он сразу предложил деньги.

– Много?

– Не спросила. Убил, по моему мнению, Артур Камински, брат Иланы. И дядю Анны, и сестру. Взамен он получил британский паспорт и наверняка крупную сумму, помимо денег, которые откопал в курятнике. А также возможность начать карьеру в Европе. Шошанна уехала с ним под видом его жены. По паспорту Иланы. Так появились копии супругов Магр, причем жена Генриха Магра и так являлась копией.

– И брат с сестрой пятьдесят семь лет разыгрывали перед всеми роли мужа и жены?!

Александра вздохнула:

– Они хотели изменить свою жизнь, а взамен потеряли ее. Артур Камински испугался известности, когда ее почти достиг, и ушел в тень. Шошанна Камински не стала великой пианисткой, как, наверное, мечтала. И оба наверняка обвиняли и ненавидели друг друга, но не решались расстаться. Каждый боялся, что другой заговорит.

– И Шошанна решила заговорить, – сощурилась Алешина. – Почему именно сейчас?

– Наступил удобный момент. Летом супруга Магра умерла, и осталась только одна Илана Магр – та, с которой я общалась. Новую жизнь начинать поздновато, но она, как видно, решила встретить свой закат с комфортом. С моей помощью разворошила прошлое, шантажировала Магра, и я не сомневаюсь, что получила от него все, чего требовала. Он был выбит из колеи, хотя изображал полное спокойствие. Артура она бросила ему, как кость собаке. И уехала в Лондон или еще куда-то – единственная на свете Илана Магр. Доживать свою поддельную жизнь.

Александра отвернулась от витрины и взглянула на подругу:

– Кстати, для членов семьи Камински поддельные документы – не диковинка. Приятель Ракель Хофман проделал большую работу в архивах МВД, разбираясь в этом вопросе. Эта семья когда-то приехала в Израиль из Пруссии. В сорок третьем году их должны были депортировать, но они каким-то чудом доказали свое еврейство и остались, сохранив имущество. В документе, подписанном членами британской администрации Палестины, есть подпись отца Генриха Магра. Вопросами депортации граждан враждебного государства в то время занимался именно он. Наверное, именно тогда и познакомились отцы Генриха и Иланы. На что еще закрыл глаза отец Генриха Магра и за сколько, предполагать не берусь. Никаких следов о связях семейства Камински с Палестинской национал-социалистической партией не осталось. Но половину поселения тогда выслали именно за членство в организациях нацистского толка. А их не тронули.

– Послушай, Индиана Джонс. – Марина достала телефон и взглянула на экран. – С тобой не соскучишься, но у меня встреча через полчаса. Увидимся еще перед Новым годом?

– Как знать. – Александра тоже взглянула на свои часы с оторванным ремешком. – Работы много.

– Чего же еще желать! – кивнула Марина. – Да, вот что я хотела спросить… Понятно, что при деньгах и связях этого Генриха Магра можно выдать одного человека за другого и жить спокойно. Но ты мне скажи – эти Артур и Шошанна Камински что же, были круглыми сиротами? Их никто не хватился, когда они растворились где-то в Европе?

– Их родители сами в том же шестьдесят третьем году уехали из мошава. А молчали они потому, что у этой семьи есть веские причины не привлекать к себе внимания. Документы о еврействе наверняка были сфальсифицированы. А прочие, неудобные документы – уничтожены. Старший Магр мог на них надавить. Родственники этих Камински сейчас тоже уехали из мошава, продали дом. Хотя дело давнее… А в израильской юриспруденции нет срока давности только для убийства главы правительства и для преступлений против еврейского народа. Девушка, которую нашли в канаве, уже всеми забыта. И все-таки они сбежали.

– Две смерти и три фальшивые жизни, – задумчиво проговорила Марина. – Вот это любовь…

– Три смерти, – поправила ее Александра. – Павел тоже погиб из-за этой большой любви. Хотя любовью что только не называют. Ладно, я бегу в метро, у меня тоже встреча.

Подруга помахала ей на прощание. На точеном запястье, мелькнувшем из-под обшлага рукава, стукнули, словно кастаньеты, яркие целлулоидные браслеты. На фоне дизайнерской одежды – другой Алешина не носила – браслеты выглядели еще дешевле, чем были. Александра узнала подарок Павла Щедринского. Марина, поймав ее взгляд, медленно опустила руку.

* * *

– Сегодня ему лучше, – сообщил дежурный врач, с которым Александра познакомилась две недели назад, когда Артура Камински привезли в приемный покой на «скорой помощи». – Сажали в постели. Но деменция никуда не делась. Все по-прежнему. Нашли его сестру в Лондоне?

– Пока нет, она сменила телефон. – Александра наклонилась поправить бахилы, натянутые поверх промокших насквозь ботинок. – Когда выписываете?

– Через три дня, дольше держать не сможем. Заберете его?

Художница развела руками:

– Куда? Я сама живу на съемной квартире. И он мне не родственник.

– Он англичанин, понимаете? – внушительно произнес дежурный врач. – Был бы наш, я бы знал, куда его девать. Да и то – устроить в государственный пансионат для престарелых неходячих, с деменцией, это такая морока… Значит, надо его увозить отсюда прямо в частный пансионат. Сейчас их полно. Раз уж у него своего жилья нет. А то смотрите – выпишем, и все. Дальше за него не отвечаем.

– Я думаю об этом, – обреченно ответила Александра.

О будущем фальшивого Генриха Магра она думала с того вечера, когда сотрудники вызванной ею службы спасения взломали дверь особняка на Знаменке и нашли его единственного обитателя без сознания, на первом этаже. Полупарализованный, он пытался спуститься по лестнице, упал, сломал шейку бедра, получил другие серьезные травмы. Когда мужчина пришел в сознание после операции, выяснилось, что он никого не узнает и не понимает, где находится.

Александра, известившая службу спасения о том, что в запертом доме находится беспомощный больной человек, в тот миг боялась не того, что он погибнет без еды, лекарств и ухода. Она боялась Магра. Сам Артур Камински никогда никуда бы не позвонил, в этом она была уверена. То, что он некогда совершил, поселило в нем вечный страх перед посторонним вниманием. Перестав быть собой, этот человек не стал никем другим. Он вызывал у нее жалость и отвращение, и все же художница не могла допустить, чтобы он погиб – насильственным путем или естественным. Она узнала, в какую больницу его доставили, и звонила туда каждый день, узнавая о состоянии больного. К нему не пускали, но разрешили передавать средства для ухода.

– Никакого смысла к нему ходить, – заявила ей дежурная медсестра, принимая очередной пакет. – Он даже не помнит, как его зовут. Ничего не помнит вообще. И все хочет рисовать.

В следующий пакет Александра положила большой альбом и цветные карандаши. Дежурный врач одобрил:

– Правильно, терапия искусством!

В конверте, который оставила ей Маргарита Магр, лежала тысяча долларов. Обзвонив частные подмосковные пансионаты, Александра поняла, что этих денег хватит максимально месяца на три, даже при самых скромных условиях. У нее возникала мысль обратиться в британское посольство, но она откладывала звонок со дня на день. У нее на руках оказался совершенно посторонний человек с документами на чужое имя, впавший в деменцию иностранец, да к тому же – она не сомневалась в этом – убийца.

– Я подумаю над этим, – повторила она на прощание, разглядывая крошечную наряженную елочку на посту медсестер. – Я его заберу.

Рядом с елочкой на стойке она заметила знакомую цветную обложку большого формата. Это был ее подарок Артуру Камински. Подойдя к посту, Александра перелистала альбом, разглядывая страницы, сплошь исчерканные резкими каракулями, наползавшими друг на друга с немой бессильной яростью. Кое-где бумага была прорвана – так сильно нажимали на карандаш державшие его пальцы.

Артур Камински, забывший оба своих имени, больше не был художником.

* * *

…Новогодняя елка у нее все-таки появилась, и в этом был виноват Стас. Скульптор по собственной инициативе приволок ей такую пышную сосну, что Александра испугалась:

– Ты ее что, в лесу срубил?!

– На елочном базаре купил. – Стас набивал ведро обломками кирпичей, которые притащил в мешке. – Две сосны купил, последние взял. Одну тебе, другую Юлии.

– Да у меня и игрушек-то нет!

Стас установил сосну. Дерево было слишком высоким и тяжелым, заваливалось то направо, то налево. Наконец, его привязали к батарее.

– Игрушки не проблема, – заверил художницу Стас, любуясь сосной, – игрушки принесу. У Юлии полная кладовка елочных причиндалов. Вчера разбирали – я обалдел. Есть столетней давности.

– Если она захочет продать – найдется покупатель. – Александра вдыхала смолистый аромат, которым сосна наполняла кухню. Поставить дерево в комнате она не разрешила – раскидистое дерево лишило бы ее возможности передвигаться. – А лично мне ее игрушки столетней давности не нужны. А Марья Семеновна как же? Будет Новый год одна встречать?

– Зачем? – скульптор заботливо поправил вновь покосившуюся сосну. – Юлия ее к нам пригласила. Марья сказала, придет.

Марья Семеновна отыскала своего опального подопечного очень быстро. У нее было невероятное чутье, она всегда знала, кому надо позвонить, чтобы найти Стаса. На этот раз она позвонила сразу Александре, и та не стала скрывать правды. К тому же врать Марье Семеновне было вообще невозможно.

Суровая нянька скульптора немедленно приехала тогда из Пушкино, но страшная сцена, которой ожидала Александра, так и не разыгралась. Юлия Петровна, с ее сиреневыми локонами, манерными ужимками и детским кокетством, неожиданно понравилась несгибаемой наперснице Стаса. Марья Семеновна не стала настаивать на его возвращении и удалилась без скандала. Стас был ошеломлен и даже как будто разочарован. Александра над ним посмеивалась:

– Того и гляди она вас благословит. Что будешь делать? Женишься?

– Ты с ума сошла?! – Скульптор озадаченно растирал ладонью багровеющий шрам на лбу. – Это не для меня. Они с Марьей спелись, вот в чем беда. Заговор!

Стас и сейчас выглядел озабоченным. От его прежней беспечности античного героя не осталось и следа.

– После праздников сбегу, – решительно заявил он, отмывая намыленной мочалкой пальцы, испачканные смолой. – Все равно куда. Может, в Питер махну до весны. Пусть они обе успокоятся. А то сидим иногда втроем, пьем чай с вареньем, они переглядываются… Прямо жутко. Чувствую себя в кругу семьи. Лучше бы Марья меня побила, как обычно.

– А почему прямо сейчас не уедешь? – осведомилась Александра.

– Это значит разбить Юлии сердце. – Стас снова намылил мочалку. – Пусть встретит праздник в хорошем настроении. Хотя этот Новый год больше похож на Восьмое марта.

Вытирая руки, он поинтересовался:

– Ну, а у тебя что нового?

– Да ничего совершенно. – Она подала ему чистое полотенце. – Зарабатываю по мелочам. За весь декабрь был всего один неплохой аукцион, да еще…

Художница осеклась, и Стас закончил за нее:

– Это дурацкое пианино, да? Ты хоть хорошо на нем заработала?

– Более чем, – отмахнулась она. – Знаешь, у этрусков была такая казнь – тело жертвы привязывали к убийце, да так и оставляли. Смотреть глаза в глаза. Вот это пианино под окнами и было чем-то в таком роде. А я, получается, выступила в роли палача. И это хорошо оплатили. Я могла бы получить еще больше, но отказалась.

– Люди судят о человеке, глядя на то, что он приобрел, а Господь – глядя на то, от чего он отказался, – внезапно вымолвил Стас.

– Как-как? – переспросила художница.

– Это не я сказал, это я был на одних похоронах. – Скульптор возвел к потрескавшемуся потолку младенчески ясные голубые глаза. – По работе приехал – не всегда удается посмотреть на клиента в натуральном виде, а тут успел. Вдова пригласила. Обычно ведь приходится работать по фотографии, а скульптура трехмерна, ну и сходство получается приблизительное… Там много речей говорили, ну, я и пополнил свой культурный багаж.

Он тряхнул кудрями, изрядно посеченными сединой:

– Кстати, об этрусках – а что с тем мужиком, которого ты хотела гвоздодером из дома выковыривать? Он в себя-то пришел?

– Не целиком, – вздохнула Александра. – Теперь это чистый холст. Ничего не помнит. И родни никого. Забрать из больницы некому. Не поможешь мне его в пансионат отправить? Месяца на три денег хватит.

– Ради тебя – все что угодно, ты знаешь, – заверил ее Стас. – Еще с Марьей посоветуюсь, она в таких делах разбирается лучше, чем ты да я. А что через три месяца будет?

– Понимаешь, он тоже художник, кубист, и когда-то его картины продавались, но это было очень давно. И большого имени он себе не сделал. Я вот думаю, не попробовать ли продать его полотна? Они остались там, на Знаменке. Их ведь надо забрать, договор аренды до первого января. Но…

Александра беспомощно развела руками:

– Как я это сделаю без его согласия?! Он потерял свою личность, понимаешь? Ему нужен опекун. Жена на мои послания не отвечает.

– Что, других родственников нет? – сочувственно спросил Стас.

– Официально у Генриха Магра трое детей и пятеро внуков.

– И где они?

– Далеко. Значит, поговоришь с Марьей Семеновной? – Александра осторожно провела ладонью по пышной ветке. – Да тут шишки! Ты не знаешь, случайно, где поблизости продаются елочные гирлянды? Я что-то не замечала…

– Они продаются на каждом шагу, Саша. – Стас подошел к ней и тоже загляделся на сосну. – Просто с годами перестаешь их замечать. Старею я, что ли? Часто думаю – а что после меня останется? Десятки бюстов каких-то мужиков, которых я не знал и знать не хотел бы. Да и то они сами на себя не похожи, вдовы жалуются. Не тот, говорят, человек. Ни разу, кстати, вдовец бюст жены не заказал. Одних мужиков ваяю. Живу как растение, радуюсь жизни, как могу.

– Так бывает, что имя то, а человек не тот. – Александра вдыхала липкий, тревожный запах смолы. – Сосна пахнет как виолончель, правда? Канифолью. А что останется после меня, Стас? Совсем ничего. Но вот представь – живет на свете мальчик и погибает, не успев ничего сделать. И в его честь устраивают прекрасную аллею в городе на берегу моря.

В кухне внезапно потемнело – словно кто-то выключил солнце. Выглянув в окно, художница увидела, что небо, по-весеннему безмятежное уже несколько дней, стремительно оккупируют темные плотные тучи, обещающие снегопад. Снежинки, принесенные резким северо-западным ветром, уже мелькали в воздухе и в сумеречном свете казались серыми, как пепел.

– Пойдем искать гирлянду, – окликнула она непривычно задумчивого приятеля. – Ты прав – жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от праздников.

Notes

1

Мошав – вид сельских населенных пунктов в Израиле, представляющих собой сельскохозяйственную общину, действующую на кооперативных началах.

2

Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. Илана Магр. Британский гражданин (англ.).

3

Сударыня, это дом семьи Хофман? (ивр.).

4

Я Ракель Хофман (ивр.).

5

«Давар а-Шавуа» («Слово недели») – независимый еженедельник, вестник культуры, начал выходить в 1961 г.

6

Натбаг – распространенная в Израиле аббревиатура, обозначающая аэропорт имени Бен-Гуриона.

7

Госпожа (ивр.).

8

Маяковский В. «Адище города».

9

Лемох Кирилл Викентьевич (1841–1910), русский жанровый живописец, академик и действительный член Императорской Академии художеств, один из учредителей Товарищества передвижных художественных выставок.

10

Малышева А. «Дом у последнего фонаря».

Content

Анна Малышева
Пианино из Иерусалима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Notes