Зайтан-Бродяга

Тихий город

* * *

Пролог

Не знаю с чего и начать? Надо бы с главного и интересного. Кто бы ещё подсказал что в моей жизни главное, а что интересное? Ну да ладно, попробую как смогу, а Вы сами решайте.

Родителей у меня нет, подкидыш я. Гринька — Колченогий нашёл замотанного в тряпки младенца, отыскал в кустах у дороги и притащил в посёлок мусорщиков. Обменял меня на выпивку у торгаша Варга.

Гриньку в посёлке сторонились, обходили десятой дорогой. Любил Колченогий навеселе кулаками помахать, а веселился (пил кислую) и дрался каждый день, без меры выпивал мой спаситель. Кулаки у Гриньки как молоты в кузне, шарахнет по столу, доски трещат, ломаются. Трудно Гриньке отказать, когда он страдает похмельем. Расщедрился торгаш на три кувшина кислой, отмерял Гриньке две косицы вяленого мяса, пять пригоршней солёных орехов и поношенные ботинки. Давно это было, лет двадцать назад.

Сейчас другие времена, суровые. За найдёныша если и дают только не мясо и орехи, а по башке и в холодный погреб запрут под замок. Но это если сильно повезёт, найдутся заступники. А нет, так взашей из посёлка вытолкают. Могут забить насмерть, и ещё неизвестно что хуже? Пришибут быстрая смерть, за забором долгая, мучительная. Вот и обходят подкидышей и найдёнышей стороной, боятся.

Слыхал я разные истории о брошенных детишках. Люди говорят — болотный люд своего выкормыша может подбросить, тот подрастёт сил наберётся и передушит всё поселение. Ворожеи из Заскорузлого леса, эти куда хитрей и опасней болотников — дурным зельем дитя опоят, на тропке положат. Сердобольная баба или мужик подберут, в избу принесут. Малыша не спасёшь, а беда долго ждать не заставит. Мор нападёт, всякая дрянь с омутов да гнилых ям к частоколу полезет. Сам я такого не видел, но людям верю. Не станут они врать и наводить напраслину.

Вот и выходит, спасибо родителям, появился я на свет вовремя. Потому-то и не сгинул на окраине, и мусорщики не прибили вместе с Гринькой-Колченогим. Он хоть и крепок на кулаки, но против пули или ножа не устоит.

Искатель из Гриньки так себе, далеко не ходил, рылся неподалёку от посёлка. Хлам собирал, обменивал находки у Варга, тем и жил. На еду и выпивку хватало. С чего вдруг ему вздумалось сунуться в город я не знаю. Там и трезвому не безопасно, а пьяному, да ещё и хроменькому смерть в спину пальцем тычет. Пропал Гринька в Тихом, лет десять назад как ушёл да, так и не вернулся. Жалко Гриньку, хороший был мужик. Не давал меня в обиду.

Глава 1

Третий день идёт дождь, небо как мешок у нерадивого торговца, всё что в него падает тут же вываливается через дыры. Дожди в наших краях не редкость, но самое плохое это ветер. Резкий он, холодный, бьёт плетью сквозняков, толкает на острые камни, воет как голодный зверь в чёрных провалах разбитых окон города. Он здесь хозяин, ему всё можно, гремит кусками железа, гудит в печных трубах, раскачивает ржавые фонари. Никто его не поймает, да и не встречал я охочих за ветром гоняться.

Тихий город умело и быстро убивает чужаков. Побрёл звериной тропой — сожрут даже днём. Тронул не тот камень — стена рухнет. Свалился в яму, а там жёлтый туман за горло ухватит и уже не отпустит. Не успел до темноты в лёжке залечь — верная смерть. Когда пропадают тени зверьё главный враг, унюхают не убежишь. Как не крути, а пришлым в Тихом жить не долго.

Врать не стану, город и завсегдатай не особо-то жалует. Живём по его законам, придерживаемся не писаных правил

— днём, осторожно не поднимая шума в уцелевшие дома забираемся всякие нужности достаём. Ночью, в лёжках да схронах отсиживаемся. В Тихом и наш брат пропадает, уходят люди и не возвращаются.

* * *

Приятелей у меня не много, по пальцам сосчитать можно. Бродягой кличут, для остальных я Зайтан. Не знаю на каком это языке, может мусорщики специально для меня такое словцо придумали, а может и кто-то другой, ещё до них постарался. Слово интересное, заковыристое со смыслом. Зайтан — уже не чужой, но ещё и не свой. Вот такое мне имя на совете посёлка дали. Так и живу с двумя, Зайтан-Бродяга. Но я не в обиде, так даже лучше, по оклику можно понять кто позвал?

Бродягой меня Гринька нарёк. Частенько я убегал от Варга, ночевал у Гриньки в сарайчике с дырявой крышей. Но ещё чаще бродяжничал, подкармливался на рынке, спал в заброшенных домах. В питейной жилось не сладко, к подзатыльникам и пинкам сызмальства приучили. Варг руки не распускал, боялся Гриньку, а вот его сыновья всем скопом мутузили. Лукерья, жена торгаша мокрой тряпкой охаживала. Невзлюбила она меня с первых дней, криворуким выродком обзывала.

Спозаранку до поздней ночи я на семейство Варга батрачил. Хворост собирал, в питейной посуду мыл, за скотиной в хлеву прибирался, там же и жил, спал, ел на сеновале. А как пропал Гринька торгаш осмелел, за малейшую провинность бил палкой. Спасибо кузнец Акан вступился, дал за меня два десятка патронов и забрал в кузню. Днём работал я в кузне, на ночь уходил в Гринькин сарайчик. Подрос, набрался сил, в кузне быстро крепчаешь. Поначалу уголь таскал, горн раздувал, молоточком тюкал. Вровень с калиткой поднялся, Акан доверил молот. Многому я у дядьки Акана научился. Обменял Акан кузню на воз разного добра, запряг Черноносого и уехал. Куда и по какой нужде не сказал. Он уехал, я и подался в искатели.

В посёлке мусорщиков меня не жалуют, всему виной промысел, не роюсь в мусорных кучах на окраинах, хожу в Тихий. Много там уцелевших домов, всё больше высотки. Встречаются и низенькие, двух и пятиэтажные. Беру только то, что в мешке унести можно, излишки в схоронах прячу.

В родном посёлке обмениваю добытое, за моим товаром очередь выстраивается. Разбирают всё до последней железки. Кастрюли, миски, кружки, ножи и ложки в большом спросе. За ложку хвост сушёной рыбы, или косица вяленого мяса. За кухонный нож три винтовочных патрона, за кастрюлю десять. Цена не велика потому-то и не выгоняют за частокол, нужен я им. Пока что нужен, год-другой и не откроют ворота. Всё чаще и чаще завидев меня причитают, пророчат близкие беды и страдания. И причина грядущих напастей конечно же я. Потому как хожу где заблагорассудится и не живу по законам посёлка. Говорят — беды-невзгоды я за собою на верёвке таскаю. Глупости всё это, но люди верят. Потому и не засиживаюсь в своём сарайчике больше двух дней. Сменял добытое, отоспался и обратно в Тихий. Там, среди серых домов мне спокойней. Кто-то покрутит пальцем у виска, скажет я чокнутый и будет прав. Тихий не место для людей, его хозяева звери зубастые голодные, они там хозяева. Да и людишки по городу шастают разные, встречаются и такие что за чужим добром охотники, грабят, убивают. Вот и приходится носить оружие, пальнёшь, шум поднимешь и беги пока зверьё не вылезло, на грохот оно даже днём из своих нор выбирается.

Что-то я увлёкся, не смотрю под ноги, не слушаю шорохи. Нельзя в Тихом расслабляться. На прошлой неделе стена обвалилась, троих пришибленных похоронила, двоих покалечила.

Странный народец пришибленные, везде они лезут, землю копают, стены разбирают. Вот и до разбирались, хотели дыру в проходе расширить, вытащили из пролома с десяток кирпичей, а оно возьми и пол дома отвались. Искатели вроде меня на этих несчастных в большой обиде. Проход-то они расширили, даже больше чем нужно, но и лёжку что для многих служила укрытием на ночь, тоже обрушили. Засыпало её камнями, нет больше лёжки. Роют, копают, точно им трещин и ям в земле мало. Правильное им дали прозвище — пришибленные, вернее и не назовёшь.

Куда не глянь куски порушенной кладки, поломанные балки, остатки кровли. Впереди, метров на тридцать открытый участок, в этом месте только бегом, а не хочешь бегать ступай в обход. Напрямик конечно заманчиво, но вот беда ветер в спину. Дождик камни намочил, как бы ноги не сломать? Ботинки у меня не новые, но крепкие, шнуровка голень стягивает, в таких можно и побегать. Обувка в моём ремесле важная штука, чем выше голенище, тем больше шансов ноги сберечь. Пойду по прямой, путь хоть и трудный, но недолгий. В обход может и не так опасно, но тоже не сахар. Взбирайся с этажа на этаж, лазай перекошенными, обветшалыми лестничным маршами. Надо бы поспешить, темнеет, а я и пол пути не прошёл. Сумерки, для зверья начало охоты. До ближайшего схрона, почти квартал мрачных домов и сырых провалов. Не нужно мне в схрон, хочу в Бочке на ночлег остановится. Выпью кислой, в баньке попарюсь.

Под ногами битый камень над головой низкое, распухшее небо. Иду быстро, но осторожно. Дождик чуток поутих, да и ветер ослаб, везёт мне сегодня. Время сэкономлю и, если сильно постараюсь ноги сохраню. Хватаюсь руками за балку выбираюсь из ямы. Рюкзак за спиной мешает, да и винтовка не особо удобная штука для таких вот лазаний. Ну да ничего, раз два и уже на верху. У меня перчатки из шагреневой кожи, крепкие они хоть и старенькие, не раз выручали. Руки беречь нужно, оцарапаешь и не ходок в город. Распухнут, как стрелять и по этажам лазать? Ещё немного и я на месте. Вон из-за той горы кирпичей хорошо видно дорогу к казармам. Туда-то мне и нужно.

Не знаю, может, показалось, хотя нет. В чёрном проломе торцевой стены, на той стороне улицы кто-то маячил. Наблюдал, следил как я прыгаю по кирпичным глыбам. Ладно, поглядим кто это там такой любопытный? Пригнусь и уйду по яме. Если свой, искать не станет, сам покажется. А если чужой, дело дрянь. Время не на моей стороне, ночь близка. Я человек мирный, но и пропадать за так не собираюсь, винтовка всегда при мне.

— Тинь-тинь-тинь!!! — Зовут от пролома.

— Крык-крык!!! — Отвечаю я.

— Тинь-тинь!!!

— Крык!!! — Рычу и поднимаясь в полный рост.

— Чего застыл? Шевели копытами. — Торопит давнишний приятель Мишка Вольтанутый. — Вылезай, некогда мне. — Руки и лицо измазаны сажей. На голове вязаная шапочка грязно-зеленого цвета. Ботинки красные от кирпичной пыли, да и кожаная куртка что когда-то была чёрной, теперь серо-красная в мазутных пятнах. — Где тебя носит? Спешить нужно. — Ворчит Мишка, поглядывает на руины за моей спиной. — Принёс?

— Может и принёс. — Отвечаю почти шепотом, снимаю рюкзак. — А чего тебе нужно?

— Шутишь? — Мишка улыбается и глядит с прищуром. — Отдавай карту. Некогда мне.

— Так и я не гуляю. Хочу до темноты к Бочке выйти.

— Ты чего? — Мишка хмурится, моргает точно в глаз что-то попало. Нос у моего приятеля как клубень белой, губы узкие, глаза навыкате. Смешной он, особенно когда злится. Ходят желваки, один глаз дёргается, губы поджимает. Похож Мишка на зверька тумпика. Так и хочется брякнуть — не прячь губу тумпик, дыши ровно. — Чумазого не встречал? — Спросил Мишка и отвернулся. Не любит он, когда я его рассматриваю. Совсем плохо у человека с чувством юмора. — Чего зыришь? — Шипит Мишка, глядит на меня из-под бровей. — Встречался с Чумазым?

— А должен? — Спросил и подмигнул, хотел было брякнуть дежурную шутку про его нос, но решил промолчать. На взводе Мишка, злится.

— Ага, должен. — Ворчит приятель и оглядывается.

— Ну, извини, не знал. Это тебе. — Косица вяленного мяса перекочевала к Мишке.

— Не извиняйся. — Приятель понюхал подарок и сунул его за пазуху. Не умеет Мишка говорить спасибо. — Я пустой. — Как-то виновато выдохнул он. — Если что отыщу, отдам. Ты меня знаешь, в долгу не останусь.

— Не нужно. Это я так, дарю. Чего тебе наобещал прощелыга? Что за карта?

— Не скажу. — Мишка тяжело вздохнул и плюнул на камни. — Сотню патронов за неё отсыпал. Поймаю, убью гада.

— Ты толком объясни, что стряслось? За какие заслуги патроны раздаёшь? Может, и мне отсыплешь?

— Ага, щас. Всё брошу и отсыплю. — Мишка снял с плеча винтовку и полез в разбитое окошко. — Не ходи к реке. Вояки на нашем берегу ловушки на клычей поставили! — Переплетаясь с эхом шагов донеслось от развалин. — Кого из наших встретишь, предупреди! Ловушки возле брода на мелководье! Бывай!

— А чего на нашей-то? Им что, своей мало!? — Спросил, но ответа не дождался. Мишка пропал в черноте руин.

Вообще-то Мишка неплохой парень, но с причудами. Вот как сегодня, я с ним разговариваю, а его и след простыл. Ни тебе здрасте ни тебе до свидания. А всё потому, что он из пришибленных. У них, все чуток не в себе. Мы, полезные вещи собираем, а они не нужные побрякушки откапывают. Колечки, цепочки из жёлтого и белого металла, а ещё за цветными стекляшками большие охотники. Кому оно нужно такое добро? Жизнью рискуют под завалы лезут, на чердаки взбираются, в склепах роются.

Мы с Мишкой давние приятели, можно сказать с малолетства. Мальчишками на окраине города встретились, подрались, после чего и за дружились. Мишка рисковый парень, смелый. Он с Витькой Прожжённым на гнилое озеро ходил. Витёк после того похода умом тронулся. Наверное, смрадом надышался, а может и правда что-то страшное увидал. С тех пор ему разные чудища видятся. Живёт Витёк в лесу от людей прячется, совсем одичал в глуши. А Мишке хоть бы что, как был чудаковатым таким и остался. Как и раньше для меня из дальних мест ножи и ложки приносит. Он мне свои находки, а я ему свои, но чаще покушать приношу. Один раз, я ему горшок с цацками на развалинах отрыл. Мишка тогда, разве что не танцевал от счастья. Стекляшки в серьгах ему очень понравились. На радостях и расщедрился, с десяток кухонных ножей мне сразу отдал, через день полсотни вилок с ложками притащил.

Глупый Мишка, попади он к нам на рынок с таким-то товаром, еды набрал бы два мешка. Но я его понимаю, пришибленных в мой посёлок не пускают. Да если бы и пустили, вряд ли Мишка к нам пошёл. Бояться люди мусорщиков. А всё потому что у нас в каждом доме по идиоту, а где и по несколько. Пришлых на дух не переносят, а сами в другие поселения ходить боятся. Есть и такие кто за забор носа не высовывают, уже и позабыли, когда за частокол выбирались. Именно эти больше всех и голосят, во всём и вся вестников беды видят. Ветер от болот подул — жди напастей, гром шарахнул, молния блеснула — всё, конец света приближается. Соберутся на базарной площади падут ниц, поднимут к небу руки и воют. Да так громко и противно это делают, хоть уши затыкай. Те же пришибленные десятой дорогой наш посёлок обходят. Вот и получается, никто никому не доверяет и все всех боятся. Так и живём.

Вот и городская площадь. Если поглядеть на серо-красный дом, за ним можно увидеть угол высотки. На самом верху деревянный крест. Не нравится мне это место. Всякий раз, когда здесь бываю голова чумная в каждом окне если не зверь, то бандиты чудятся. Почему так, не знаю?

Наши соседи технари, этот угол — дорогой к небу прозвали. Странное название, но верное. Год назад рухнул высоченный домина и всё бы ничего, грохнулся и ладно, не впервой такое случается. Дома старые, обветшали, вот и падают. А этот, как-то особенно обрушился, развалился, но не весь. Если смотреть от реки, ну точно ухабистая дорога в небеса и крест будь он неладен. Вроде ничего такого, две доски одна большая, другая поменьше, с этого места совсем крохотным крест видится. Такие штуки на кладбище можно встретить. Правда, у нас и кладбищ как таковых нет, редко кого хороним. Больных и слабых за забор выгоняем, потому как пользы от них нет. За рвом и частоколом зверьё голодное, сожрут и костей не сыщешь.

Гадкий народец живёт в моём посёлке, трусливый. Толпой они конечно смелые, а вот по одиночке точно тараканы по щелям забиваются. Мне конечно жалко тех несчастных что за забором смерть свою находят. Но если подумать, в том есть и их вина. Совет посёлка решил, вот и выгнали. А кто в совете, они же и были в нём, всем сходом чужие судьбы решали. Вот и до решались, результат на лицо, вон сколько домов с заколоченными окнами и дверями стоят. Того глядишь год другой и вообще никого в посёлке не останется.

Последнее время, народ что по руинам лазать не бросил всё чаще и чаще пропадает. Ушёл человек на промысел, или ещё куда по своим делам вышел за ворота и больше не вернулся. Кто знает, а может он в другое место перебрался, отыскал тёплое, сытное, за реку рванул новые места обживает. Как проверишь? Вот и выходит, хоронить в посёлке некого.

Хотя нет, соврал. Не так давно Терентий помер. От чего и как не знаю. Горка камней, деревянный крест из некрашеных досок, вот и всё что осталось в память о Терентии. Дом его заколотили, добро вынесли, растащили по своим домишкам. Самсон, дружок покойного за могилкой приглядывает. Сорняки прополет, землицу свежим песочком посыплет, цветочки положит. Кружку кислой доверху нальёт усопшему другу, сам же и её выпьет, посидит чуток и уходит.

Когда через погост прохожу стараюсь не глядеть на могилы. Упру взгляд в тропку что под ногами и ходу. Да и чего на них глядеть, грязно-серые кресты да камни, радости в том мало, от могильных холмов на душе нехорошо становится. Вот и сейчас, только вспомнил о погосте, про свою смерть подумал. Где будет моя могила, и будет ли она вообще? Ну да ладно, что-то отвлёкся, вернёмся к дороге в небо и к кресту что тучи царапает.

Не знаю, что технарям в голову взбрело, но они своё творение в чёрный цвет выкрасили. Может и правда кого-то там схоронили? Люди всякое болтают, но как по мне глупости всё это, незачем покойника на такую высоту тащить. Да и ноша не по силам, туда и налегке не каждый взберётся. Не уж-то другого места для могилы не нашлось?

Жуткая картина, серые дома, грязь, сквозняки, а с неба глядит чёрный крест. Всякий раз проходя мимо, даже издалека зарекаюсь не поднимать головы. И каждый раз хоть искоса да поглядываю, останавливаюсь и таращусь на крест точно зачарованный. Время не засекал, но в Тихом много и не нужно чтобы сковырнуться. Есть в этом кресте что-то не от мира сего, и не один я это заметил. Вот к примеру Мишка Вольтанутый, он как-то мне пожаловался. Из-за этого креста будь он неладен, Мишка чуть шею себе не свернул. Поглядел, раззявил варежку и в яму свалился. Если бы не Юрок Долговязый, он рядом железки собирал, пропал бы Мишка. Башкой здорово о камни приложился, неделю ходил чумной.

А ещё мне рассказывали — технари, глядя на угол что-то бормочут и крестятся. Хочу заметить, технари это Вам не пришибленные и не мусорщики, они попросту ничего не делают. Технари народ головастый, машины разные восстанавливают, оружие чинят из жирной грязи что в Сухой пойме смрадным озером растеклась керосин выжимают. А уж если технари крестятся, стало быть есть на то серьёзные причины.

Попал я как-то на светопреставление, на моих глазах пятиэтажка рассыпалась. Зрелище я вам скажу хуже не придумаешь. Землю трясёт, куда не глянь пыль столбом не вдохнуть не выдохнуть. Хочется драпануть, всё одно куда, главное подальше. Но в какую сторону бежать не разберёшь, везде гудит, падает, осыпается. Не знаю, как я тогда уцелел, как выжил, не помню. Очнулся, вокруг горы кирпича, битые плиты, куски арматуры во все стороны торчат, а на мне ни одной царапины. Ну, разве что большая шишка на лбу, глаза пылью запорошило и полон рот песка.

Кто-то скажет повезло, но я не верю в везение. Как по мне, ходит рядом с каждым из нас неведомая сила, она и не пускает дальше дозволенной черты. За нас решает жить, или умереть, чем заниматься, кем быть? Она же и удерживает, а пожелает столкнёт на камни или на зубастого зверя выведет. В тот день, когда пятиэтажка рассыпалась, это она меня уберегла, не дала пропасть, показала себя, обозначила.

Теперь-то я точно знаю, и у домов есть душа. Болеют они страдают, кричат, плачут. Услыхал я, когда домина падала, в грохоте и неразберихе едва различимый стон, хриплый, утробный, точно последний выдох. И не только услыхал, почувствовал. Из окошка в подвал могильным холодом обдало, да так что едва на ногах устоял. В ушах гул, звон, того глядишь голова расколется, а потом всё стихло, словно и не было ничего. Первое что подумал — помер. До этого случая я не знавал такой тишины. Холодно стало, тихо как в могиле, и вдруг как закричат. Кто и про что кричали, не понятно. Сердце колотится, руки дрожат. Где-то неподалёку заплакал ребёнок, плакал недолго, а потом как засмеётся, громко, заливисто. Я уши руками зажал, не помогло, смех разрывает голову, в лоб молотком стучит, а в затылок точно иглами колют.

Было ещё что-то. Врать не хочу, может и почудилось. Глядели на меня со всех сторон. А еще, шептали десятки, сотни голосов. Слова слышал мудрёные какие-то, непонятные, чужие словца. Сердце защемило, ноги отяжели. А потом всё почернело, и я провалился в беспамятство.

Тайник у меня был в том доме что развалился, на втором этаже за поломанным шкафом добро припрятал. Хорошо, что не дошёл, шнурок развязался. Остановился всего на минуту, тем и спасся. Спешил я очень, торопился. Хотел барахлишко забрать, а вот что припрятал сейчас и не припомню, да это уже и не важно. Я тот день никогда не забуду, детский плач, смех, шепот. И то, как соседние дома отвечали громким воем умирающему брату, тоже не забыть. Всякий раз как вспоминаю, волосы дыбом, к горлу ком подкатывает.

Уверен, технари тоже услыхали что-то похожее. Не зря они этот угол дорогой к небу прозвали. Потому-то и крест на самой верхотуре поставили. Хотя кто знает, может я и ошибаюсь? Эти товарищи иногда чудят не меньше, а когда и больше пришибленных. Шумят в городе, да так громко, словно нет лиходеев и дикого зверья. Забираются в такие места, о которых мне и думать страшно. Технарям не нужны ножи и кастрюли, да и колечками они не интересуются. Трубы, провода и всякие мне непонятные механизмы им подавай. В подвалы опускаются, по чердакам шастают. Лично меня, что в подвал что на чердак и на верёвке не затащишь. Там, хоть одна зверюга да спрячется. А ещё, эти ненормальные куда не придут стены долбят и ямы роют. Наверное, и в тот день под самым домом что-то рыли, копали. Потому-то и обвалился домина. А когда начало всё рушиться, технари только и могли как глядеть на падающие камни, ждать своей смерти. Прошла мимо костлявая, пожалела.

После пережитого, те что из-под завалов выбрались за забор не выходят. Сидят в своём посёлке, в Тихий и носа не суют. О том, что там увидали, впервые дни наперебой трезвонили, а потом как воды в рот набрали. С чего вдруг замолчали, непонятно?

Не все остались в посёлке. Знаю я одного, Тихоном звать. Ушёл он от технарей, перебрался в Бочку, работает в коптильне у Хабибулы. Запомнил Тихон на весь оставшийся век как земля стонет, и пыль глаза застилает. А ещё, слышал стоны и шепот. Видал кого-то, но кого не говорит. Сболтнул разок — привиделось что-то живое, огромное. Тихон в город не ходок, боится. Говорит, ему туда дорога закрыта, ослушается умрёт. Обвались и он, угол дома, братская могила для технарей. Тихон мне раз десять об этом повторил, точно я глухой или с памятью не в ладах.

Но как не крути, даже в плохом всегда найдётся хорошее. Высотка, разваливаясь тряхнула землю, да так сильно что на соседей улице тоннель обрушился.

Из той дыры, что когда-то давно служила переходом, даже днём разная гадость выползала. Лохматые рогоносы, чёрные тараканы. Но самые гадкие и мерзкие это кракули, молодняк серых пиявок. Эти кровососы даже маленькие грозят большими неприятностями. Прозеваешь и привет родному посёлку, кракулёнышы большие мастера на потолках прятаться. Свалится на голову маленькая дрянь и всё, поминай, как звали. Это одна из многих причин почему я не любитель по подвалам, да подземельям шастать.

Там, где нет солнечного света взрослые кракули, они же серые пиявки всем заправляют. Эти мерзкие твари, бросаются на всё что шевелится. Своей молодью тоже не брезгуют. Потому-то и жмутся кракулёныши ближе к выходу, лезут на потолки и стены. В большие кучи на ночь собираются, что бы папашки да мамашки не сожрали. А ближе к утру разбредаются, им тоже чего-то есть нужно, охотятся. Нападать ещё не умеют, да и куда им, зубы только на пятом году прорезаются, да и размерами не вышли. Самый большой которого я встречал с полметра длинны, толщиной с кулак. Мелочь пузатая. Но у этих гадов своё возрастное оружие имеется. Клейкой, ядовитой слизью округу пачкают. Человек или зверь в эту гадость залезет и приклеится. Зверюге быстрая смерть, яд что в слизи, убивает не мгновенно, но и ждать не долго. А вот наш брат может и выживет, если из ботинок удачно выберется и босыми ногами в слизь не угодит. Раньше, это место все обходили, но теперь здесь почти безопасно. Если кто и несёт угрозу так это слизни, синяя плесень, а ещё ползучие грибы что живут в выбоинах и трещинах, они и есть главные виновники всех разрушений и основная еда крылатых, ползающих и мелких обитателей города. Куда не глянь, каждая колючка, листочек или букашка, все норовят уколоть или ужалить. Ну да ладно, нужно поспешить, ночь близится, а мне к Бочке через сквер пробираться.

Да что же это такое? Как не стараюсь думать о другом, а в голове Мишка с его картой. Что на ней? Не назову Мишку жлобом, но и не припомню, когда мой приятель добром разбрасывался? За сотню патронов можно неделю в заведении Шваньки Розовощёкой кислую пить с девицами хороводить. С чего вдруг Мишка расщедрился? И с какого перепуга Чумазому доверился? Да уж, странно всё это.

Вот и дождался, дождик заморосил. Вокруг всё серое, мрачное, чёрные тучи цепляются за крыши домов и тянут их в сторону реки. Плохи мои дела, всё говорит в пользу грозы, только её мне и не хватало. За раздумьями время пролетает незаметно и дорога вдвое короче. Впереди, между рыжих домов замаячили стены казармы, за ними сквер. Это одно из самых нехороших мест в Тихом городе. Бывало и такое, даже днём зверьё охотится. Беда тому, кто именно здесь с зубастыми повстречается. Место открытое, спрятаться негде.

Дядька Яков мне как-то рассказывал, когда-то очень давно здесь было красиво. Не знаю откуда Якову это известно, но рассказывать он умеет, приврёт чуток, отсебятины добавит, заслушаешься.

По вымощенным булыжником аллеям гуляли люди, в фонтанах плескались дети, громко играла музыка. По вечерам включали фонари, и от этих фонарей было светло как в ясный, солнечный день. Даже представить сложно, ночью и вдруг светло. Но вот беда, от былого великолепия уцелел разве что булыжник на дорожках, да и то не везде. Заросла округа жесткой травой, непролазными кустами, корявыми деревцами на которых не растут листья, а вот колючек больше чем предостаточно. Зловоние бурой гнили из фонтанов разносится далеко за пределы сквера. Пойдёшь на запах, не промахнёшься выйдешь к фонтанам. И вокруг этой помойки вздуваются корни уродливых растений. А ещё, повсюду торчат фонарные столбы. Опутаны они вьющейся травой и липкой паутиной, под всем этим непотребством, остатки железа доедает ржавчина. Не долго осталось ждать, упадут столбы, рассыплются они, как и дома, те что когда-то стояли вокруг сквера. В земле дыры и трещины заглядывать в которые врагу не посоветую. Зверьё там прячется. Вот такой у нас сквер, с фонтанами и фонарями.

Под ногами осыпается крошево из камня и древесной трухи, желудок выворачивает от стойкого запаха гнили. Дальше, только бегом, и желательно без оглядки. Глубокий вдох и что есть сил до лежачего исполина.

Исполин — это дерево такое, огромное оно, метров сто в длину, три в толщину. Об этом мне Яков поведал. Заверил дядька — сам измерял. Но я думаю и тут чуток приврал. Хотя, мне-то какая разница? Пусть и приврал, недосуг проверять, да и кому придёт в голову этим заниматься?

Вот и добрался, теперь по скобам наверх. Эти скобы Яков в исполина заколотил. Он за ними и присматривает, если нужно чинит и заменяет. Работа у него такая, оружие починять и за исполином приглядывать.

Наверху и воздух свежей и обзор лучше. Огляделся, проверил подошвы ботинок, вроде чистые, грязи не вижу. Подтянул лямки рюкзака, умастил на плече винтовку и ходу. В хороший день можно и дух перевести, посидеть, отдохнуть на свежем воздухе. Небо заметно потемнело, скоро дождь грянет не до отдыха.

Внизу провал, огромная, глубокая яма. Что на дне никто не знает, жёлтый туман не даёт. В тёплую погоду туман лезет наверх, без маски не пройти, горло дерёт и глаза слезятся.

Вниз, лучше не смотреть, разве что только под ноги. Главное не поскользнуться, кора давно стёрлась, древесина гладкая, от влаги скользкая. Дождик накрапывает, всё за то чтобы свалился, но в мои планы это не входит. Главное дышать ровно и спешить медленно.

Осторожно, крадучись, шаг за шагом, иду на ту сторону. Это вояки исполина на землю опрокинули. В те времена их много было, я о вояках. Позади остались их казармы, одни только стены и уцелели, перекрытия и крыша давно рухнули. Ходят слухи, сильны были когда-то вояки. На танках ездили из пушек стреляли. Наверное, из пушки в дерево бабахнули. Топором его не срубить, да и где взять такой топор что опрокинет этакую громадину? По большому счёту, мне всё одно из чего или чем дерево повалили? Главное мост получился хороший, может и не совсем безопасный, но по нему самая короткая дорога к Бочке. В обход далеко, там низины и глубокие ямы с жёлтым туманом.

В этом месте нужно быть особенно осторожным. Нарост, горб или огромная шишка, как не назови всё подходит. Винтовку поправил чтобы не сползала и ползком. Странно выходит, кора вытерлась, древесина растрескалось, а шишка как была пупырчатой, такой и осталась. Ну, хоть бы чуток усохла. Так нет, скорее наоборот, подросла. Сколько дядька Яков её не рубил, как не строгал, растёт она всё больше и больше. От того и бросил он это занятие. Вон и на боку появился ещё одна загогулина. И там, с другой стороны тоже пузырь вылез. Торчит, даже отсюда видно.

Фу-у-ух, вот и перебрался, минуту отдышусь и двинусь дальше. С этого места можно Бочку увидеть. Не всю конечно, из-за деревьев торчит кусок плоской крыши. Поговаривают, в таких бочках когда-то давно керосин хранили. Лично я не верю, откуда столько? Один раз ещё в детстве, видал целое ведро. Посёлок гудел от счастья. Кто притащил и где взяли не помню. Давно это было. В наши дни, за полбутылки пришибут, даже не задумаются, а тут целая бочка. Если кому интересно моё мнение, Бочка не совсем верное название, может цистерна или ещё как-то? Бочки такими не бывают.

Старожилы рассказывают, по началу, она была вдвое ниже и уже. Нарастили высоту, расширили бока. Вот и подросла Бочка, раздулась.

Внутри постоялый двор в два этажа, приёмная контора, пекарня, баня, и питейная-лавка Гундосого. Это я ещё не назвал котельную, хлев и, да много чего не назвал. Оно и понятно почему, так сразу всё и не припомнить. С керосином явный перебор. Не бывает его столько, выдумки. Да и не пахнет в Бочке керосином, совсем не пахнет.

Недолгая пробежка через лес по извилистой дорожке и вот она громадина, стоит много лет и всё ей не почём. Провалилась Бочка в землю, обросла кольями, тянется к небу, крышей тучи подпирает. У ворот глубокий ров, перед ним колья торчат, опутали их колючей проволокой. За кольями бревенчатый мостик. Обычно, ворота до самой темноты нараспашку, а сегодня заперты. Странно это, почему?

Дождь усилился, барабанит в спину большими, холодными каплями, стучит по голове. Ветер так и хлещет, подталкивает, торопит. Без слов говорит — уходи, прячься, нельзя под открытым небом стоять, ночь на пятки наступает.

Глава 2

— Стой! Кто идёт!? — Окликнули сверху. — Назовись!!!

— Открывай! Бродяга я! — Ответ получился не особо приветливый, запыхался.

— Тут все бродяги! Ты имя назови! — Ответили с издёвкой.

— Зайтан я!!! Из посёлка мусорщиков. — Пришлось помахать рукой, и нацепить улыбку. Понятное дело, сверху её не видно, но всё же, а вдруг?

— Карлуха! — Проревели зычным басом. Ветер гудит сдувает слова, плохо слышно. — Ступай вниз, погляди, что за птицу к нам занесло?!

— Эй, наверху?! — Признаюсь, такой ответ меня удивил, озадачил. — Вы часом кислой не перебрали?! Открывайте ворота! Нашли время дурачиться!

— А если не откроем?! — Пробасили совсем не приветливо. — Приступом возьмёшь?! — Громкий смех вперемешку с бранью, двух, а то и всех четырёх лужёных глоток. Похоже, караульные попивают кислую, весело им. А вот мне совсем грустно. Мокро под открытым небом, ветер холодный, пронизывает до костей. Заскрипели несмазанные петли, отварилась калитка в крепких, железных воротах.

— Здорово Бродяга. Заходи. — Прохрипели из чёрной дыры. — Оружие не тащи в контору. Оставь у Носатого.

— Что за придурки наверху? — Такого (радушного) приёма, я не встречал в этом месте. Карлуха, он же Коротун, прячется в тени, с его-то ростом это не сложно. На входе не горят лампы, да и менял что первыми встречали гостей тоже нет. Не припомню я такого дня что бы менялы у входа не тёрлись.

— Привет. — Коротун добавил света в масляной лампе, вытер о штаны руку и протянул мне ладошку. Потёртая кожаная куртка висит мешком, старые заплатанные штаны грязно синего цвета волочатся по земле. От такого убранства низкорослый приятель выглядит большим серым пятном.

— Привет. А чего темно? — Пожимая руку спросил я и принюхался. Керосином даже и не пахнет, а вот нечистотами из отхожего места и хлева разит как никогда раньше. В прошлый приход, тоже подванивало, но не так сильно.

— Не знаю. — Карлуха пожал плечами. — Ты проходи не стесняйся, я дверь запру.

— Ага, запирай. — Отошёл в сторону, заглянул в темноту коридора и там темень непроглядная. — Колесо крутить некому? Темно как в склепе. Ушастые подохли?

— Нет, не подохли. — Карлуха топчется на месте, потирает ладони. — Живы, крутят.

— Чего темно?

— Ты у Гундосого спроси. Это его забота лампы менять.

— Как Шванька поживает? Всё ли у неё ладно?

— Хорошо поживает. Нам с тобою так не жить. — Карлуха лукаво улыбнулся и взялся запирать калитку. — Гости у неё, не протолкнёшься.

— Что за гости? — За спиной брякнул тяжёлый засов. Где-то в глубине проблеяли, громко завизжали напуганные грохотом животные, но уже через минуту затихли.

— Пришлые к нам заглянули, да так и остались. С виду ничего, спокойные. — Поведал Карлуха и подёргал за мешок. — Платят патронами и консервами. А ты чего нарыл? Есть что интересное?

— Да так, мелочи разные.

— Будет врать-то. — Не поверил Коротун. — Что бы у тебя и мелочи?

— День не задался.

— Бывает. — С участием выдохнул Карлуха и подбодрил. — Ничего, в другой раз повезёт.

— Говоришь, Шванька нынче в наваре?

— Ага. — Низкорослый улыбается, выставил напоказ кривые, жёлтые зубы. — Пару сотен ещё днём девицы заработали. Патроны новые, в бумажных обёртках, жиром измазаны. По тридцать штук в каждой пачке. А ещё, огромную коробку хрустяшек девкам подарили. Хлеб такой, сушёный, в шуршащей обёртке. Вкусный, но вот пахнет не очень.

— А может и не ходить в контору? У Шваньки добро скину? — Встряхнул мешком, послышался тихий звон. — Патроны ей ни к чему, всё одно на барахло сменяет.

— Идея хорошая, но. — Карлуха пожимает плечами и ковыряет пальцем в ухе. — Прознают в канторе, пускать перестанут. Оно тебе нужно?

— И то верно. Та же Шванька и растрезвонит.

— Не знаю, как Шванька, а вот её девицы, языки распустят. Добро сменять не успеешь, как звон пойдёт. — Карлуха подмигнул. — Ступай в контору и бегом к Шваньке. Я договорюсь. Ну, так что? Два патрона, и ты без очереди на чистых простынях с девицей кувыркаешься. Тебе какую, беленькую или чернявую?

— Лучше беленькую, хотя?

— А бери обеих. Гони три патрона.

— Уже три? Наглеешь Карлуха?

— Дык это. — Низкорослый захлопал глазищами, а они у него большие. — Ты что, глухой? Гости у Шваньки, свободных девиц нет. Думай быстрей.

— Сначала в контору.

— Верное решение. Ступай. Только гляди, не засиживайся. Шванькины девки нынче нарасхват. Очередь за ними. — Не теряя надежды заработать патроны предупредил Коротун. — Ладно, беги к Носатому. Ружьишко там оставь. Да и ножичек, тоже выложи. На всякий случай.

— Держи. — Я полез в карман. Два пистолетных патрона легли Коротуну в маленькую, но широкую ладошку. Посмотрел он на патроны и сразу повеселел.

— Уже бегу. Мягкая кровать, чистая постель, пышногрудая девица. Всё устрою, ты меня знаешь.

— Да ты не торопись. Мне бы к Якову. Винтовку нужно подладить, что-то с затвором. Патроны возьми за так, подарок.

— Не возьму. — Карлуха протянул руку. — Забирай, не нужно мне такое.

— Не шипи. — Попросил и похлопал мелкого по плечу. — Патроны старые, отрыл на развалинах. Выбрасывать жалко, а проверять не с руки. Сам знаешь, не под моё ружьишко.

— Ясно. — Карлуха скривил кислую рожицу. — Втюхаю Гашеку-Пружине. Он жадный и подслеповатый. Думаю, полкувшина кислой нальёт.

— Вот и хорошо, беги к Гашеку. А я, заскочу к Якову и сразу в контору.

— Не спеши. — Карлуха спрятал подарок в карман штанов. Почесал нос и зарылся пятернёй в шевелюру, поскрёб и как-то грустно вымолвил. — Нет здесь Якова. Ушёл с Пуздро, да так и не вернулся.

— С Пуздро?

— Ага. Петька Пузатый, со скотного двора. С ним и ушёл Яков.

— Какого рожна, Яков с ним выперся? А главное куда?

— Косматый велел загоны подлатать. — Пояснил Коротун. — Вот и послал Пуздро за жердями. Тут неподалёку. Не знаю, по какой нужде Яков за ним увязался, но ушли они вместе. Я их за ворота провожал. Тыщу раз за жердями ходили и ничего. А тут. — Карлуха развёл руками.

— Не вовремя Яков ушёл. Хотел у него ружьишко подладить. Ну да ладно, в другой раз наведаюсь.

— А будет ли он, другой раз-то? — Карлуха опустил голову и тяжело вздохнул. — Может уже и не свидимся с Яковом.

— Шутишь? — Спросил и склонился пониже. Не вышел ростом Карлуха, от того и нужно нагибаться. — Что, кислой перебрал? Несёшь околесицу. С чего это вдруг не свидимся?

— Ага. Перебрал. — Карлуха осмотрелся и заговорил шепотом. — Пуздро, второго дня отыскался в овраге. А вот Яков, как сквозь землю провалился.

— И что Пуздро говорит? Где Яков?

— Не говорит Пуздро. Нечем ему говорить. Башку отрезали и брюхо вспороли. — Коротун поскрёб затылок. — И вот что самое странное, зверьё его не тронуло. Совсем не тронуло. Как лежал с выпущенными кишками, таким и нашли. Голова в кустах, глаза выковыряли, в рот травы напхали. Жуть.

— Карлуха мать-перемать твою!!! — Прогорланили в дыру в потолке. — Ты куда подевался, пукан кривоногий?!!!

— Здесь я!!! — Отозвался Карлуха. — Чего глотку рвёшь?! Приятеля встретил, поболтаю и вернусь!!!

— Приятеля он встретил. Тащи кислую!!!

— Не положено! — Рявкнул Коротун и тут же добавил. — Заткнитесь уроды, занят я!!!

— Кто наверху?

— Пришлые. Я тебе о них говорил. — Выдохнул Карлуха. — Вояки-то от нас свинтили. Дней десять как ушли.

— С какого перепугу? Почему ушли?

— Барахло собрали, только мы их и видели. Наскоро собирались, казаны да миски позабыли. Я их в коморку Носатого отнёс.

— А эти откуда взялись?

— Не знаю. Что не спроси лыбятся, глазами хлопают. Славка Метла, меня приставил за ними приглядывать. Помочь если нужно. Мужики крепкие, но с мозгами набекрень. Тупые как носки моих ботинок. — Карлуха улыбнулся и поглядел на обувь. Ботинки у него сплошная беда. Замш протёрся до дыр, тупые носки глядят вверх. Коротун поскрёб шею и поведал. — Вроде как из Широкого яра, говорок у них тамошний. Сказывают охотники они. А вот я не верю. Одежонка у этих. — Карлуха задрал голову посмотрел в потолок. — Военная, оружие совсем новое. У охотников ружья, у этих автоматы. Какие же они охотники? Про нашу жизнь ничегошеньки не знают. Бородарь от болота забрёл, увидали с крыши и давай в него палить. Патронов не жалеют. Стреляли как оглашенные, свалился бородарь замертво, а они всё палят и палят.

— Зачем убили? По какой нужде? Может, у кольев рылся?

— Нигде он не рылся. Я же тебе сказал, вышел от болота. Гулял он.

— Запутал ты меня Карлуха. Если бородарь у кольев не рылся, почему стреляли?

— Так ты у них и спроси. Я не знаю. Как прибили, сильно радовались, а потом за свежиной меня посылали. Сам знаешь, какая у бородаря свежина? Его мясом хорошо крысомордов морить, любая зверюга подохнет. Не охотники они. Брешут.

— А чего Метла сам за ними не приглядывает? Кислую хлещет?

— Вроде того. В услужение к пришлым подался. — Карлуха опустил голову, почесал затылок. — Ты-то как? Давно я тебя не видал. В Тихом промышлял или ещё куда захаживал?

— Крысомордых в низине стрелял, житья от них нет. Совсем обнаглели к забору подбираются, поселковые на огороды выходить боятся.

— Всех пострелял? — С издёвкой спросил Коротун.

— Самок выбил, самцы разбежались.

— Верное решение. Едой платили или патронами?

— Спасибо сказали. Хорошо хоть не выгнали.

— Не густо. — Карлуха криво улыбнулся. — Попрут из посёлка, перебирайся в Бочку. Я тебе комнатушку найду. Есть у меня одна на примете.

— Ага, переберусь. — Я кивнул. — А если и у Вас ворота не откроют?

— Откроют, куда они денутся? — Коротун глянул в потолок. Караульные горланят песни. В дыру выпал окурок, разбился о земляной пол и разбросал искры.

— Весело у вас. — Подвёл итог, растаптываю тлеющие огоньки. Неподалёку копна сена, загорится, полыхнёт вся бочка.

— Ага. — Карлуха потёр ладошки. — Обхохочешься. Эти. — Палец указал в потолок. — Кислую вёдрами хлещут. Брагой её называют.

— Брагой?

— Ну да. Может, ты подскажешь, где в наших краях кислую брагой, прозывают?

— Не слыхал.

— Вот и я не слыхал. — Карлуха поглядел на дыру, отступил, разумно опасаясь ещё одного подарка сверху.

— А кто у них старший?

— Есть тут один. — Коротун сдвинул брови, пожевал губу. — Прозвище у него непонятное. Как не стараюсь, а запомнить не могу. Ни-то ветенар, ни-то вепинар. — Карлуха принялся перечислять варианты, но скоро махнул рукой. — Я его один только раз и видал. Да и то издали. Он у Шваньки поселился. С виду ничего мужик. Да и эти не плохие. С ними строгость нужна. Рявкнешь, сразу притихают.

— В следующий раз так и сделаю. Рявкну, да по громче.

— Хлопну Карлуху по плечу. — Надо бы тебе ботинки обновить. Ты какой размер носишь?

— Размер? — Коротун перевёл взгляд на ботинки, потом на меня. — Не знаю.

— Не жмут? — Вопрос конечно глупый. Как могут жать растоптыши?

— Не-а, не жмут. Я тряпок напихал, теперь в самый раз.

— Понятно.

— Слышь? — Карлуха поманил пальцем. — Если что нужно, ты только скажи.

— Замётано. — Пообещал и пошёл вдоль изгороди, за нею спят животные, побрёл не спеша к винтовой лестнице.

* * *

Поднимаясь на второй этаж по скрипучим, чёрным от грязи ступенькам, столкнулся я с бородатым в военной форме. И всё бы ничего, такое бывает в полумраке. Он торопится вниз, я поднимаюсь в контору. Столкнулись лбами, ну и ладно. Здесь не принято извиняться, выяснять кто прав, а кто виновен. Это Бочка, в ней свои законы и свои правила. Разошлись и позабыли что дорогу не поделили. Может не навсегда забыли, на время, до встречи в другом месте. И то, что эта встреча состоится именно здесь и сейчас, бородатый мне пообещал жёстко и громко.

Я даже растерялся, гляжу на него хлопаю глазами. А он кричит, матерится, словами разными бросается, да такими что я и повторить не смогу. Поорал он и резко умолк, поглядел на меня в упор. Пахнуло от чужака кислой и сушёной рыбой. Таращился с минуту, громко хекнул в кулак и похлопал меня по плечу как старого приятеля.

— Выпивка за мой счёт. — Утробно рыкнул бородатый. — Извини, обознался.

— А ты кто? — Выйдя из ступора спросил я.

— Для кого как. — Ответил бородатый, глядит из-под кустистых бровей. — Называй меня Лекарь. Для ваших мест так понятней. А тебя как величают?

— Зайтан.

— Вот и познакомились. — Лекарь протянул руку. — Заходи к Шваньке, скажешь мой гость. Понял?

— Понял. — Не работай я в кузне с малолетства, не выдержать мне такого рукопожатия. Хватка мёртвая не вырвешься.

— Бывай Зайтан. Жду у Шваньки. — Лекарь разгладил усы и неторопливо, в развалку побрёл вниз.

Он ушёл, а я остался на прежнем месте, потираю ладонь, провожаю его взглядом. Изучаю, запоминаю тяжёлую походку, а вот зачем сам не знаю. Мне показалось, заваливается бородатый на одну ногу, прихрамывает. А может и нет, в темноте особо не разглядишь.

Ружьё, как и велел Карлуха оставил в каморке у Носатого. Нож не отдал, спрятал за спину под курткой, я так всегда делаю. Да и ружьишко отдавать не хотел. Раньше, оставлял у Якова, когда для починки, а когда и без неё. Жалуется народ на Носатого, тот ещё разбойник. Забудешь разрядить, считай потерял патроны. Носатым, этого пройдоху в шутку прозвали. Нет у него носа, отрезали. Кто и когда такое с ним сделал, неизвестно. Откуда пришёл в Бочку по сей день тайна. Сам не рассказывает, а проявлять излишнее любопытство здесь не принято, даже опасно.

Оставил ружьишко, отдал один патрон за сохранность и побрёл к выходу. Носатый что-то брякнул вдогонку, но я не расслышал, о своём думал. Как бы по дороже барахлишко сменять, сытно поесть и в баньку.

* * *

— Дружище! — Окликнули сзади. — Здорово Бродяга! — Открыто улыбается Гунька-Одноглазый. Гунька всех любит, все у него в приятелях ходят. Волосы рыжие как огонь, ни с кем не спутаешь даже со спины, а она у него большая и сила в Гуньке немалая. Стреляет мой приятель не хуже охотников, хоть и Одноглазый. Глаза у него все на месте, подслеповат на один, но вот на какой мало кто знает.

— Привет Одноглазый. — Поздоровался и прикрыл ладонью глаз. Я так всегда делаю, Гунька смеётся в ответ и прикрывает другой. Вот и пойми на какой он подслеповат?

— Слыхал? — Гунька пожал мне руку, подмигнул. — Гости у нас. Пришлые вояк сменили.

— Не только слыхал, даже видал. Хворые на всю голову.

— С чего вдруг? — Удивился Одноглазый. — Обидели? — Брови сползлись к переносице. — Кто? Пошли покажешь.

— Встретили не весело. — Пояснил я. — Пускать не хотели.

— Да ты не обижайся. — Повеселел Гунька. — Работа у них такая. Вояки дали дёру, среди наших караульных не сыскать. Вот и наняли пришлых. Ты про Пуздро знаешь?

— Знаю.

— И что скажешь?

— А что тут говорить? Был человек, и нет его.

— Это конечно верно. — Согласился Гунька и помрачнел. — А голову-то зачем отрезать? Уверен, одним Пуздро дело не закончится. Разбойники, душегубы в лесу прячутся. Банда, человек десять не меньше. Охотники вторую неделю как носа к нам кажут. Хабибул жаловался, говорит — если и дальше так пойдёт, коптилку закроет. Мяса осталось на две закладки.

— Разбойники говоришь? — Не поверил я в душегубов. Если они в лесу, почему меня не тронули? Умеет Гунька приврать и нагнать страхов. — Обдирает Хабибула охотников, — пояснил я. — Вот и решили его проучить. Переждут недельку другую и наведаются. Мясо товар скоропортящийся. — Я осмотрелся, пусто вокруг точно все вымерли. В прежние времена не протолкнёшься, вояки, торгаши, попрошайки, пьяницы. А сегодня, двери, что по обе стороны коридора раскрыты нараспашку, нет постояльцев. Тихо, как среди руин. — Ты лучше скажи, куда народ подевался? Почему вояки ушли? Им-то, кого бояться?

— Ты что не в курсе?

— Нет.

— Ближнюю заставу пожги. Вот и свинтили вояки по шу-

строму, ушли к своим на подмогу.

— И что, подмогли?

— Не знаю. Может и подмогли?

— А кто напал?

— Мне-то откуда знать? Вернутся, расскажут. — Гунька потянул меня за рюкзак. — Слышь, Бродяга, у тебя побрякушек нет?

— Чего? — Впервые слышу, что бы в Бочке интересовались разным хламом.

— Тут это. — Гунька замялся. — Нужно мне.

— Не томи.

— Пришлые за побрякушки патроны горстями отсыпают. За цацки, можно новый автомат выменять. У Шваньки и её девок все колечки да серьги сменяли. Вот я и подумал, может у тебя завалялось?

— Нет у меня побрякушек. Не интересуюсь. Тебе к пришибленным нужно. У них этого добра выше крыши.

— Это я и без тебя знаю. — Тяжело выдохнул Гунька. — Да где их нынче сыщешь? Они-то и раньше к нам редко захаживали. А если про Пуздро прознали, так и вовсе дорогу позабудут.

— Это точно. Забудут. И не только они.

— Ты в контору?

— Угу.

— Как сменяешь барахлишко, приходи в питейную. Дело есть.

— Дело?

— Ага. — Гунька осмотрелся, опасаясь чужих ушей. Нет вокруг ни одной живой души, пусто. Странно ведёт себя Гунька. Отошёл, заглянул за незапертую дверь прикрыл её плотно. Вернулся, шепчет мне на ухо. — Ничего не спрашивай, потом расскажу. Сядем за стол, выпьем по кружке кислой. Там и поговорим. Дельце прибыльное. Согласишься, не пожалеешь.

— Ладно, приду. — Пообещал и мы расстались. Гунька ушёл в одну сторону, я в другую.

* * *

В конторе пробыл не долго. Сменял на патроны и кредитную марку в питейную Гундосого — два подсвечника, четыре фарфоровые чашки и резную шкатулку. Торга совсем не было, заплатили столько, сколько запросил. Один я искатель на трёх приёмщиков. Конкуренция у них. Увидали запарник с цветастыми рисунками и пару маленьких чашечек, за руки хватать начали. Был соблазн обменять, но я удержался. Пообещали за них новую куртку и хороший кожаный ремень для винтовки. Не отдал. Отнесу Шваньке в уплату за комнатушку и свежие простыни. В чистоте, да ещё с девицей куда приятней чем у Гундосого на постоялом дворе с клопами и мухами лежак делить.

Шваньке Розовощёкой такие штучки нравятся. Сменяю, ещё и поторгуюсь, может, патронами разживусь? Карлуха сказал — она нынче в наваре. Вещицы что я отрыл знатные, не каждый день такое найдёшь, редкая удача, подфартило. К Шваньке схожу чуть погодя, сначала в питейную-лавку, живот с голоду к спине прирос. Для Гундосого тоже кое-что имеется. Откопал среди развалин две целёхонькие бутылки из стекла. Одна жёлтая, плоская с выпуклыми надписями, вторая синяя почти круглая. Гундосый в такую посуду лучшее пойло наливает, и ставит на полку. Цена на кислую вырастает в трое, когда и в четверо.

А вот и лестница что ведёт в лавку, и здесь никого. Куда все подевались?

* * *

— Бродяга! — Не успел я переступить порог, как позвал Гунька. — Ты где ходишь?! Иди к нам!

В питейной уж как-то тихо для этой поры. Заняты два

стола из дюжины. Пенчук и его семейство, они ближе к двери ужинают. У Пенчука большая семья, пятеро мальцов погодок, жена Тлинька и её брат Шурка-Косой. Кивнул я им, поприветствовал семейство. В ответ тоже закивали, мальцы помахали ручонками.

— Топчи к нам!!! — Зовёт Гунька. — Заждались!

Гунька в окружении троицы мужиков в военной форме. У каждого по кувшину с кислой. На доске, порезанный ломтями шмат мяса, две не тронутые мучные лепёшки. Большой кухонный нож торчит в столе, перед Гунькой бочонок зелёной пасты. Я эту пасту на дух не переношу. Воняет она болотом и горькая, язык жжёт. В эту дрянь мясо макают. Меня от неё воротит, а вот здешним нравится. Мясо без неё не едят.

— Присаживайся. — Указывая взглядом на лавку заговорил суровый дядька. На вид лет сорок с хвостиком. Гладко выбрит, волосы короткие с проседью. Взгляд колючий. — Ты и есть тот самый, Бродяга? — Спросил он, придирчиво осматривая меня с ног до головы. Глядит с прищуром точно на рынке к товару приценивается. Не люблю я, когда на меня так смотрят.

— Тут все бродяги. — Ответил словами охранника.

— Молодца. — Выпалил лысый с усиками, сидит рядом с суровым дядькой, зубы скалит. — А ты за словом в карман не лезешь. Уважаю.

— Это Тыква. А этот. — Гунька указал на лысого и пополз взглядом чуть в сторону от Тыквы. — Вон того, Ракло кличут. — Ракло клюёт носом, засыпает. Гунька махнул на него рукой и объявил, указывая пальцем на сурового мужика. — Знакомься — это Михалыч. У него к нам дело.

— О делах позже. Пей, кушай чем Бог послал. — Михалыч придвинул кувшин, забрал его у Ракло. Поставил напротив меня и пояснил. — Ему достаточно. — Взгляд резанул по Ракло, переполз на меня. — Устал наш товарищ. Выпил всего ничего, разморило.

— Спасибо. — Не принято в Бочке воротить нос от дармовой выпивки. Но и злоупотреблять не годится. — Следующий круг за мной. — Громко объявил я. — Угощаю.

— А вот это по-нашему. — С трудом выговаривая слова, ожил Ракло и поднял голову. — А ты кто такой? — Строгий вопрос, затуманенный взгляд зацепился на мне. — Покажи документы. Ополченец?

— Закрой пасть. — Рыкнул Михалыч и отвесил Ракло увесистый подзатыльник. Тот клюнул носом и умолк. — Не обращай внимания. — Михалыч поднялся, опираясь кулаками на стол и вымученно улыбнулся. — Придурковатый он. В детстве башкой часто ударялся.

— Бывает. — Я кивнул. Молчать негоже, да и сказать особо-то нечего. Вот так Гунька, вот так удружил компанию. Может уйти? Найти причину и свалить по-тихому?

— Да ты не робей. — Михалыч обошёл стол присел рядом. — Угощайся, мясо бери. А вон ту дрянь. — Палец ткнул в бочонок с горькой пастой, тот качнулся из стороны в сторону, но не свалился, устоял. — Не советую. Гадость редкая.

— Это точно. Гадость. — Сложно не согласиться. Выходит, не один я так считаю.

— Твой дружок. — Михалыч кивнул на Гуньку. — Присоветовал тебя в проводники. Есть желание прогуляться на болото. Знаешь дорогу?

— Знаю. — Отпираться нет смысла, да и Гунька уже растрезвонил. — Гадкое место для прогулок. Сам не пойду и тебе не советую.

— Почему? — Михалыч хлопает глазами, не ожидал он такого ответа. — Отведи, заплатим. Без обмана.

— Жизнь дороже.

— Тут ты прав. — Как-то обречённо выдохнул Михалыч и приложился к кувшину, хлебнул кислой, вытер рукавом рот. — Да ты пей, кушай. Дело-то у нас неспешное. Подождёт. Не поведёшь ты, найдём другого.

— Другого не сыщешь. — Самодовольно улыбаясь выпалил Гунька и хлебнул кислой. — Нет здесь других провожатых.

— Да ладно. — Не поверил Михалыч. Колючий взгляд царапает по Гуньке. — Так уж и нет? Один стало быть такой?

— Ага. — Гунька сунул в рот кусок мяса и заговорил полным ртом. — Один. В Бочке народ оседлый. Если кто и знал дорогу на болото, давно позабыл её.

— Если твой приятель не поведёт, тогда кто?

— Не знаю. — Гунька допил кислую, отставил кувшин на край стола. — Искатели на болота не ходят, в Тихом дел хватает. Охотники к топям да омутам не ногой ни рылом, болотников боятся. Разве что травники, эти везде шастают. Только они у нас редкие гости. Уже и не припомню, когда последний раз захаживали.

— А чего так? — Михалыч окинул взглядом серые стол, поглядел на чёрные пятна разводов под доской с мясом, ковырнул ногтём. С прищуром оглядел семейство Пенчука, тяжело вздохнул и закурил. Выдохнул тяжёлое облако табачного дыма и толкнул локтем Тыкву. — Тащи лишенца в расположение. — Прошипел Михалыч. — Как проспится, без опохмелки ко мне. Всё понял?

— Ага. — Тыква кивнул. — Я быстро.

— Не нужно быстро. — Прошипел Михалыч, глянул на Ракло и заскрипел зубами. — Забирай это чмо и не возвращайся. Проверь посты да гляди у меня. — Мясистый кулак показал серьёзность намерений. — Унюхаю, рожу раскрою.

— Ага. Прослежу, лично. — Заверил Тыква, подхватил Ракло под руки и потащил к выходу.

— Совсем пить не умеют. Сволочи. — Пожаловался Михалыч и раздавил в тарелке окурок. — Распоясались уроды, страх потеряли.

— А кто умеет? — Гунька поднял руку на зов прибежал Гундосый.

— Чего изволите? — Услужливо спросил хозяин, обращаясь к Михалычу. Улыбка до ушей, не помню я его таким улыбчивым. На толстой заплывшей роже не видно глазёнок, две часто моргающие точки. Взгляд преданный как у должника что получил отсрочку, того глядишь руки целовать начнёт.

— Ещё кислой. — Объявил Гунька. — Бродяга платит.

— Отставить. — Рявкнул Михалыч и полез в карман. — Я угощаю. — С десяток патронов легли на стол. Следом упала пачка сигарет темно-синего цвета, буквы мне незнакомые, не по-нашему написано. Михалыч отодвинул сигареты, взглянул на Гундосого с недобрым прищуром и попросил. — Будь любезен, мясо разогрей.

— Как прикажите. — Гундосый с ловкостью картёжного шулера смахнул патроны в карман грязного фартука и тут же удалился, прихватил пустой кувшин и холодное мясо.

— Послушай Бродяга. — В пол голоса заговорил Михалыч. Нет колючего взгляда, а вот грусть и печаль появились. Осунулся он, помрачнел. — Помоги, в долгу не останусь. Отведи на болото.

— Места там гиблые. — Хлебнул кислой, гляжу на Михалыча. Как-то резко он поник. От былой бравады пропал и след, взгляд затуманился как у пьяного.

— Ты только скажи, что нужно? Всё отдам. — Пообещал Михалыч. — Вытащи нас отсюда.

— Нас? — Такая новость удивила, но я не подал вида, попиваю из кувшина. Кислая высшего качества, совсем не горчит, пахнет травами. С чего вдруг Гундосый так старается? С какого перепугу ставит на стол своё лучшее пойло? Наверняка что-то задумал шельмец.

— По рукам? — Крепкая ладонь потянулась в мою сторону.

— Извини. Не пойду на болото, и ты не ходи. Гадкие там места, смрад, топи, омуты. — Без нажима, но строго пояснил

я. — На болоте и одному опасно, а толпой так и подавно, верная смерть.

— Да какая толпа? Трое нас.

— Четверо. — Вставил Гунька. — Я тоже пойду. Надоело в Бочке штаны протирать.

— Вот и уговори своего дружка. За мной не заржавеет. — Михалыч глядит на Гуньку с большой надеждой. Вернулся колючий, строгий взгляд. — Я тебе автомат подгоню. Новенький, ещё в смазке.

— Автомат? — Гунька как жевал, так и замер с открытым ртом.

— Робу армейскую, три пачки патронов. — Перечисляет Михалыч, загибает пальцы на руке. — Хавчик, выпивка в дороге всё за мой счёт. Выгорит дельце, получишь берцаки и разгрузку. Ничего не пожалею. Дело то плёвое. Уговори товарища.

— Плёвое говоришь? — Я улыбнулся. Прав Коротун, не здешние они. Не знают наши края, совсем не знают.

— Вот, всё как Вы и велели. — Уж как-то скоро вернулся Гундосый. Стоит возле Михалыча, улыбка до ушей. Лебезит гад, угодить старается. — Мясо с пылу с жару. — Распинается Гундосый. — Кислую, Тимка принесёт. Специально для Вас, новую бочку откупорил. Для хороших людей ничего не жалко. Всё самое лучшее, пейте, кушайте на здоровье.

— Ступай. — Тихо бросил Михалыч. Но Гундосый не торопится, смахивает полотенцем со стола крошки, вытирает капли кислой, показывает своё внимание и усердие. Михалычу это сильно не нравилось, потёр он ладони, пожевал губу и рявкнул. — Проваливай! Уши развесил. Любопытный?

— Совсем нет. — В одно мгновение Гундосый поменялся в лице. Пропала подхалимская улыбка, на лбу и щеках проступил пот. — Ухожу, меня уже нет. Понадоблюсь, только скажите.

— Плохо слышишь? — Процедил сквозь зубы Михалыч и стукнул кулаком по столу. — Пошёл вон!

— Не извольте волноваться. Исчезаю. — Хозяин лавки нервно сглотнул и заспешил с глаз долой.

Михалыч, проводил его суровым взглядом до самых дверей кухни. Зыркнул на нас с Гунькой, открыл рот, хотел что-то сказать. Послышался скрип дверных петель и Михалыч резко повернулся. Семейство Печуков спешит уйти из питейной лавки. Первыми вышли детишки, последним хозяин семейства. Дверь затворилась, и мы провалились в неприличную для этого места тишину.

На большой разделочной доске едва помещается кусок ароматного мяса с прожаренной до черноты корочкой. Жир растёкся по столу, блестит в свете масляных ламп, к потолку поднимается ароматный парок. Я отрезал кусок пожирней и вцепился в него зубами. Хорошее мясо, мягкое, во рту тает.

Не успел доесть как послышались шаркающие шаги. В нашу сторону идёт мальчонка лет десяти в грязном фартуке. Громко пыхтит, прижимает к себе три кувшина кислой. Гунька вышел ему на встречу, забрал большую часть, один кувшин пацан не отдал. Подошёл к Михалычу поставил перед ним.

— Вот. — Мальчонка вытер о фартук руки и улыбнулся на все тридцать два зуба. Русые волосы до плеч, нос вздёрнут, зелёные глазёнки глядят с надеждой. — Принёс, всё как Вы и велели. Сам наливал.

— Держи. — Михалыч сунул пацану два пистолетных патрона. Тот подпрыгнул от счастья, и убежал.

— Хороший малец. — Похвалил Гунька наблюдая как курносый хлопочет у стола Пинчуков, складывает в корзину грязные тарелки. — Второй год Тимка в услужении. Надо бы ему другое местечко подыскать. Пропадёт у Гундосого.

— В чём проблема Бродяга? — Не слушая Гуньку спросил Михалыч. — Почему артачишься? Может тебе патроны не нужны? Дам консервы, одежду. Ты только скажи.

— Кто же от патронов откажется? — Я улыбнулся, Михалыч сразу повеселел. Закурил, приложился к кувшину.

— Стало-быть договорились? Патронов отвалю гору, можешь не сомневаться. Посидите здесь, принесу задаток. Тебе какие? Автоматные, винтовочные?

— Погоди. — Остановил я. — Зачем тебе болото? Куда именно нужно?

— Куда? — Михалыч призадумался. Пока он думал мы с Гринькой и поели и выпил.

— Там холмы. Гора и дерево. — Как-то несмело поведал Михалыч. — Бурьян выше головы, кусты. Много кустов, колючки, шипы.

— И это всё? — В один голос спросили мы.

— Всё. — Михалыч кивнул. — Ночью вышли. Темень непроглядная.

— Откуда вышли. — Спросил Гринька попивая кислую.

— Чёрт его знает? — Закуривая выпалил Михалыч. — Я же сказал, ночью дело было, дождик накрапывал.

— Чего ты нам головы морочишь? — Гунька отрезал шмат мяса, вымазал его пастой и сунул в рот.

— Не понял. — Брови Михалыча поползли к переносице, взгляд прожигает, буравит Гуньку.

— А чего тебе не понятно? — Полным ртом спросил Гунька. — Кусты, бурьян. Да у нас куда не пойди везде этого добра навалом. Кто привёл, с тем и ступай. Слыхал бродяга? Решил проводника поменять. А нам что потом делать? Пришибут за такие дела.

— Какого проводника? — Михалыч глядит на Гуньку, тот на него.

— Во даёт? — Гунька полез в карман, достал спички, положил перед собой кухонный нож. — Сам же сказал — Чёрт знает. — Нож срезал конец спички. — Вот и спроси у Чёрта, он-то точно не ошибётся. Выведет куда нужно. — Гринька допил кислую и принялся заострённым концом спички ковырять в зубах.

— Мужики, вы чего? — Хлебнул Михалыч кислой, отставил кувшин. — Решили подурачиться? Я Вам не пацан, могу и.

— Что ты можешь? — Гунька взялся за нож. — В Бочке так дела не решают. С кем пришёл, с тем и ступай в обратный путь.

— Ты идиот? — Очень спокойно спросил Михалыч поигрывая пистолетом.

— Откуда оружие? В Бочке так дела не ведут. — Пояснил я попивая кислую. Одной рукой держу кружку, другой, осторожно достаю свой нож. — За воротами стреляй сколько угодно, но что бы в питейной? Неправильно это.

— Времена нынче другие. — Михалыч глядит на Гуньку, взгляд не то что бы злой, скорее суровый с насмешкой. — Не дури парень. Положи тесак. Клади медленно.

— Зачем ты так? Мы к тебе с чистым сердцем с открытой душой. — Сказал и приставил нож к горлу Михалыча. — Не нужно портить вечер. Убери ствол. Спасибо за угощение. Захочешь поквитаться, назначь время. Выйдем на свежий воздух, там и поговорим.

— Ну и гад же ты. — В лицо Михалычу прошипел Гунька. — На болото тебе нужно? А на погост не желаешь? — Гунька взял пистолет и забросил в дальний угол к отхожему месту. — Пошли Бродяга. Я думал приличный человек, а он. — Гринька зыркнул на Михалыча и плюнул себе под ноги. — Прости Бродяга, впутал тебя. Да если бы я знал?

— Не спеши с выводами. — Потянулся Михалыч за Гунькиными спичками, от них и прикурил. Пустил к потолку струйку дыма и говорит. — Присядьте мужики, выпьем, языки почешем. Как-то нехорошо получилось. А давайте мирно, спокойно поговорим.

— О чём с тобой разговаривать? — Гунька забрал коробок. — Перехотелось мне. Сам пей.

— Бродяга? — Позвал Михалыч, смотрит из-под бровей. — Горячий у тебя дружок. Заводится с пол оборота. Как бы беда не приключилась.

— Угрожаешь? — Спросил Гунька и потёр кулаки. — А давай, я не против.

— Погоди. — Придержал Гуньку, вышел вперёд. — Зачем людей обижаешь? Не сложился разговор. Не смогли договориться, такое тоже бывает. Затаил обиду, назначь время. Я прятаться не приучен. Да и мой приятель не из пугливых. Выйдем за ворота там и расскажешь, чем недоволен? Здесь не нужно, не по правилам.

— Я Вас услышал. Послушайте и Вы меня. — Михалыч поднял руку, на зов прибежал хозяин питейной.

— Чего изволите? — Услужливо спросил Гундосый.

— Собери со стола. Брагу неси, мяса самого лучшего. Без жира и костей. — Михалыч полез в карман и выгреб большую пригоршню пистолетные патроны. — Сядем вон там. — Палец указал на дальний столик в тёмном углу. Патроны посыпались на стол, разлетелись во все стороны. — Отыщи пистолет. — Обращаясь к Гундосому приказал Михалыч поглядывая в мою сторону. — Бродяга! Лови! — Пистолетный магазин упал мне под ноги. — Ствол не заряжен, знаю я ваши правила.

— Всё сделаю в лучшем виде. — Пообещал Гундосый спешно собирая патроны. — Мясо уже жарится. Может ещё чего желаете? Музыку, девочек?

— Пошёл вон! — Рявкнул Михалыч и Гундосого как ветром сдуло.

— С башкой рассорился? — Спросил Гунька и поднял магазин, повертел в руке и бросил Михалычу. — В Бочке такие номера не проходят. Заряжен не заряжен, сначала в рожу, а потом за ворота. Гуляй, дорога в Бочку навсегда закрыта.

— Извини, погорячился. — Через плечо бросил Михалыч направляясь к дальнему столу. — Пошли мужики, мирится будем.

— Мирится так мирится. — Выдохнул Гунька и потёр руки. — Айда Бродяга.

— Ты куда? — Ухватил приятеля за локоть, подтянул к себе. — Не ходи. Мутный он.

— С нас не убудет. — Отмахнулся Гунька. — Посидим чуток, выпьем на дармовщину. Не дрейфь, уйти всегда успеем. Может чего интересного и расскажет? Ты видал сколько у него патронов? Угостит не обеднеет.

— Как бы боком нам его угощение не вылезло?

— Каким боком? — Хохотнул Гринька. — Нормальный мужик. Подумаешь взбрыкнул чуток. Мы тоже хороши. Нет что бы выслушать, сразу за ножи. А ты молодец, не растерялся. Пошли хлебнём кислой, нервишки подлечим. Струхнул я малость.

— По кувшину не больше. — Согласился я. — Пошли.

Выпили за дружбу, потом за знакомство и снова за дружбу. Михалыч рассказал историю на его взгляд смешную, сам и посмеялся. Гунька посетовал на нелёгкую жизнь в Бочке. Рассказал про Пуздро и разбойников что прячутся в лесу. Я набивал живот, кивал головой и слушал. Слово за слово, Михалыч вернулся к прерванному разговору.

— Ты извини Бродяга, но я тебя не понимаю. — Пыхтя мне в лицо табачным дымом поведал Михалыч. — Хоть убей не понимаю. Патроны тебе нужны это факт. Дорогу через болото тоже знаешь. Почему идти не хочешь?

— Хочет он, но не может. — Вмешался Гунька. — За чужой харч кишки выпустят.

— В смысле чужой? — Михалыч бросил на пол окурок, раздавил носком ботинка.

— Ты же сам сказал — есть провожатый. — Пояснил Гринька. — Даже имя назвал.

— Когда? — Михалыч выпучил глаза. — Не было такого.

— Как это не было? Было-было. Чего мочишь, скажи ему Бродяга. — Гунька хлебнул кислой, закусил мясом.

— Да. Говорил. — Подтвердил я.

— И какое имя назвал? — Покусывая губу спросил Михалыч.

— Ты сказал. — Громко чавкая Гунька поглядел в потолок. — Ты сказал — Чёрт знает дорогу.

— Кто? — Михалыч растянул губы в доброй улыбке и потянулся к ножу.

— Ты чего? — Гунька отодвинул нож, спрятал за мясом. — Опять?

— Это не то что ты подумал. — Михалыч поднял руки и прокричал в сторону кухни. — Тащи брагу бездельник!

— Зачем? — Гунька осмотрел стол. Два огромных куска мяса, клубни белой в глиняной тарелке, банка пасты, тёртый сыр в деревянной посудине, три налитых до краёв кувшина кислой. И это, не считая тех с которых мы пьём.

— Водки много не бывает. — Поведал Михалыч не удосужившись объяснить, что оно такое — водка. — Мужики. — Позвал Михалыч и встал. — А давайте выпьем за нас?

— А давай. — Тут же согласился Гунька, и мы выпили.

Гундосый принёс ещё кислой, мясо остыло подали горячий супчик. Болтали о жизни, про охотников, о жадности Хабибулы. Вспомнили Шваньку и её девиц. Говорили душевно, с пониманием. Вечер удался если бы Михалыч не заговорил о болоте.

— Вот что я тебе скажу Бродяга. — Михалыч отодвинул кувшин что бы лучше меня видеть. — Как не крути, а на болото пойти нужно.

— Пошли. — Без уговоров согласился захмелевший Гунька. — Да я с тобою хоть куда.

— Спасибо. — Поблагодарил Михалыч. — Но. — Михалыч закурил. — Извини друг, с тобою не пойду.

— Это почему же? — Гунька насупился.

— Дороги не знаешь.

— Согласен. — Гунька кивнул. — А кто знает?

— Он. — Палец указал в мою сторону. — Уговори Бродягу, озолочу.

— Тьфу на тебя. — Ответил Гринька. — Зачем мне золото? Ты патронов дай.

— Дам.

— Бродяга. — Позвал Гунька. — А пошли на болото. Он нам патронов даст.

— Сходить конечно можно. — Кислая ударила в голову, я осмелел. — Хорошо бы ещё знать куда? Болото большое.

— Куда тебе нужно? — Гунька потянулся через стол, стукнул своим кувшином о кувшин Михалыча.

— Там дерево. Бурьян во. — Михалыч поднял руки.

— Что здесь, что там, везде деревья. — Сообщил я. — И бурьян во. — Пришлось повторить всё как делал Михалыч. — Ты скажи, какая там трава, камни? Может что-то особенное заметил?

— Ничего я не заметил. Темно было.

— Это плохо. — Заметил Гунька. — Болото ого-го-го, большое оно.

— Мы из пещеры вышли. — Чуть ли не прокричал Михалыч, прикрыл рукой рот точно испугался, огляделся и прошептал. — Камни там, здоровенные. Огромная глыба над головой.

— Глыба? — Переспросил я.

— Ну да. — Михалыч кивнул. — Когда вышли, она сбоку стояла. Камень большой, гладкий. Может мне и показалось. — Михалыч погасил в тарелке окурок, хлебнул из кувшина. — Памятник это. Голова чья-то.

— Пещера. Голава. — Выдохнул я. — Не скажу точно, но таких голов я знаю три. И все они возле пещер. Идолами у нас их зовут.

— Молодец. — Обрадовался Михалыч. — Я в тебе не сомневался. Ну, так что, отведёшь?

— А как же Чёрт? — Напомнил Гунька. — Растрезвонит, пришибут нас. Поговорил бы ты с ним. Откажется к нам приходи.

— Нет никакого чёрта. Был и весь вышел.

— Помер? — Спросил Гунька и поднял кувшин. — Спасибо Чёрту, вовремя помер.

— Ты чего? — Пришлось ткнуть Гуньку кулаком в бок. — Нельзя так о покойниках. Давно помер?

— Давно. — Прикрывая ладонью насмешку ответил Михалыч. — Где могила не знаю, на похоронах не был.

— Что за имя такое? — Макая в пасту мясо осторожно спросил Гунька. — Откуда он родом.

— Оттуда. — Михалыч указал пальцем в потолок и расхохотался. Поначалу я не понял почему он ржёт, но потом глянул на Гуньку и тоже рассмеялся. Любит Гунька пасту, мажет ею мясо без меры. Вот и измарал нос, щеку, ещё и на лбу вымазался.

Посмеялись мы от души, Гунька тоже хохочет, глядит на нас. Когда отсмеялись, выпили кислой.

— А скажи мне Михалыч. — Заговорил Гунька и полез мясом в пасту. Гляжу на него и жду, когда снова морду измарает. Захмелел Гунька, сильно захмелел. — Доберёмся мы в нужное место, а что потом? — Большой шмат мяса отправился в рот. Гунька глянул на меня и растянул губы в улыбке. — Что смотришь? Видал? — Приятель показал кусок тряпки и вытерся ею. — На болоте жизнь гадкая, а дорога дальняя. Надо бы хорошенько подготовится.

— Не тарахти. — Перебил я Гуньку. — Три идола, три пещеры. Сразу не найдём, поплутать придётся. Путь не близкий, опасный.

— А где сейчас не опасно? — Вымолвил Михалыч и помрачнел. — Устал я бояться. Надоело бегать.

— Не бегай. — Посоветовал Гунька попивает кислую. — Оставайся в Бочке. А нет, так Бродяга отведёт к мусорщикам. Там поселишься. Вдов нынче много, хороший мужик завсегда в спросе.

— К каким ещё мусорщикам?

— Ты вообще откуда? — Поглядывая с прищуром спросил Гунька. — По всему видать с дальних краёв занесла не лёгкая. Ничего-то ты не знаешь.

— Да уж. — Тяжело выдохнул Михалыч. — Из далека, дальше не куда.

— И откуда? — Не унимается Гунька. — Куришь одну за другой.

— И что? — Михалыч достал сигарету, повертел в пальцах и сунул обратно в пачку. — Ваши мужики разве не курят?

— Наши не курят. — Гунька улыбнулся и приложился к кувшину.

— Вояки курили. — Пояснил я. — Торговцы и менялы покуривают, но редко. А вот нам, нельзя курить.

— Вера не позволяет? — Спросил Михалыч и закурил.

— Какая Вера? — Вопрос озадачил. Почему именно Вера, а не Тинька или Любаня? И с какого перепуга они должны разрешать или запрещать? — Зверьё табачный дым за версту учует. И не только зверьё. Разбойников много.

— Зверьё говоришь? — Михалыч оскалился. — Людей нужно бояться. Люди хуже зверей.

— Не скажи. — Гунька взялся за нож, принялся резать мясо. — От человека можно убежать, на худой конец прибить, а от зверя нет спасения. Если унюхает, считай покойник.

— От зверя тоже можно убежать. — Вставил я. — Не всегда и не от каждого, но можно.

— Утешил. — Не весело объявил Михалыч. — Ну так что, прогуляемся к идолу?

— Нет. — Отрезал я. — Вторая жизнь у тебя припасена? На болотах, дорога в одну сторону. Обратный путь вдвое дольше.

— Не собираюсь я возвращаться. — Поведал Михалыч и принялся озираться, точно испугался своих же слов. Осмотрелся и прошептал. — Отведёшь?

— Нет.

— Назови цену. — Михалыч уставился на меня как на добычу. Но всё это напускное. Боится Михалыч, от того и взгляд такой. Загнали его в угол, сам стал добычей.

— Ты, наверное, не понял? — Выждав с минуту ответил я. — Сказал не пойду, значит, не пойду.

— Бродяга, ты чего? — Гунька обошёл стол присел рядом. — Когда ещё столько отвалят? Ломи цену и пошли. Сам видишь, людям очень нужно.

— Придурок ты Гунька. Болото — это не парк, даже не Тихий. Там, куда не ступи, смерть. Одному куда не шло, а вот толпой.

— Вдвоём пойдём. Ты и я. — Михалыч придвинулся. — Одного поведёшь?

— Смерти ищешь?

— Отнюдь. Бегу от неё.

— Вот и оставайся в Бочке. Здесь тебя никто не тронет. — Присоветовал Гунька. — К нам за этим и приходят. Зверь сюда не сунется, а разбойники и душегубы в Бочке не озорничают.

— Дай слово. — Хмурится Михалыч. — Пообещай отвести, расскажу всю правду.

— Какую правду? Зачем она мне? — Не нравился мне этот разговор с самого начала, а теперь и подавно. Знает этот суровый дядька что-то такое, от чего на сердце стало не спокойно.

— Не уйдём на днях. — Озираясь по сторонам, поведал Михалыч. — Пропадём. Все сгинем.

— Ты же говорил, дело неспешное. — Напомнил я. — Сам же сказал. Подождёт.

— Может и подождёт, но не долго.

— Что-то я не пойму. — Гунька сунул в пасту кусок мяса, обмазал его и забросил в рот. — Ты мил человек говоришь загадками. — Смачно чавкая, заключил мой приятель и отрезал ещё кусок. — Мы люди простые. Да и место такое, что не нужно ходить вокруг да около. Ты либо говори, либо забудь. Мы тут всякого навидались. И душегубы приходили, и ворьё разное. Всем места хватало. Живём мы мирно. А вот за воротами, там другая жизнь.

— Подумайте хорошенько. Согласитесь, дам армейскую робу. По автомату и по цинку патронов. Консервы и всё что нужно в дорогу, за мой счёт. — Михалыч поднялся. — Ешьте, пейте ребятки, будет мало, просите ещё. Подадут в лучшем виде. О нашем разговоре никому. Если сболтнёте. — Михалыч хищно улыбнулся, взял со стола нож и засадил его в мясо, доска треснула, раскололась надвое, нож воткнулся в стол.

— Серьёзный мужик. — Заметил Гунька, провожая Михалыча взглядом. Тот в развалку, не торопясь пошёл к двери. Со спины, он мне напомнил Лекаря, того бородатого мужика на лестнице. Но вот чем, не знаю? Наверное, и первый и второй считают себя хозяевами жизни, идут без оглядки, уверенно, нагло. Да и выправка у обоих не такая как у здешних. Мы сутулимся, а эти плечи расправляют, грудь колесом. Дверь за Михалычем жалобно скрипнула и затворилась. Гунька покрутил носом, вздохнул и подытожил. — Лапища у него что у топтыря болотного. Разок припечатает, мало не покажется.

— Угу. — Согласился я, попивая кислую.

— Засадил, так засадил. — Гунька взялся за нож. Вытащить из досок получилось не сразу. — Да уж. — Выдохнул приятель, рассматривая лопнувшую доску. — Это какую силищу нужно иметь?

— Что-то здесь не так.

— Ага. — Согласился Гунька и показал кусок доски. — По

волокну расколол.

— Пойду спать.

— Да ты чего? — Гунька вскочил. — Стол ломится, а ты уходишь? Давай ещё посидим.

— Что-то перехотелось, выспаться нужно. Уйду до рассвета. — Повертел в руках пачку сигарет, забытую или нарочно оставленную Михалычем. Когда заезжий народ гуляет, в питейной дым столбом. Табак в мешочках, готовые самокрутки тоже обменять можно, этого добра сколько хочешь. Но что бы на обмен предлагали вот такие коробочки, такого я не припомню.

— Куда торопишься? — Гунька потянул за рукав. — Не спеши Бродяга. Отдохни денёк другой, устрой себе праздник. Одичал ты в Тихом, разучился хороводить. Я за девчонками сбегаю. Любаню с Томкой позову. Они конечно не такие умелые и ухоженные как девицы у Шваньки Розовощёкой, но тоже хороши. Девки в самом соку, всё при них.

— Устал я. В баньку хочу.

— И то верно. — Гунька потёр ладони. — Скажу Гундосому, пусть соберёт со стола и в баньку притащит. Я за девками. Попаримся и похороводим. А ты молодец, с баней хорошо придумал. Ну так что, погуляем на дармовщину?

— Уговорил. — Трудно отказать Гуньке. Соблазн уж больно велик. Кислая в голову шибанула, женского тепла, ласки захотелось. — Ладно. Беги за девками.

* * *

Банька удалась на славу, да и вечер не подкачал, растянулся в грандиозную пьянку до рассвета. Гуляли весело и громко. На еду и выпивку потратил все вырученные в конторе патроны, и даже те, что были припрятаны на чёрный день. Стало быть, этот день настал. Послеобеденное пробуждение в компании пышногрудых девиц принесло головную боль и кучу проблем.

Банщик, Воха Обух спокойный и очень вежливый мужик. Чужого не возьмёт, но и под шумок может отсебятины втюхать. Дармовщина, обещанная Михалычем закончилась в лавке Гундосого. В бане свой хозяин, свои цены и правила.

Жена банщика Минька Конопатая большая мастерица закуску подносить. Тащит всё чего гости пожелают. И где она только находит угощения посреди ночи? Свежину, вяленое мясо, соления разные. Сами знаете, как оно бывает под кислую да в хорошей компании о цене не думаешь. А тут ещё девицы постоянно чего-то хотят. То сладкого им подавай, то солёного. И как тут откажешь? Отдашь последнее, вот и отдал.

Но что-то мне подсказывает, эти красотки с Минькой в сговоре. Уж как-то быстро и ловко мои карманы опустели.

И не просто опустели, задолжал я банщику шесть патронов. Понятное дело не просто так, за услуги, хлопоты у стола, соления, варения, да разносолы. Сюда же, записана и оплата за комнатушку, что состоит при Вохиной баньке. Да это и комнатой сложно назвать, стены сбиты из нестроганых досок, дверь со щеколдой. Большой стол посредине, две лавки, кровать за драными занавесками. Стойло для скота и то просторней.

Потратился я на угощения, в должниках оказался. А это, ой как нехорошо. Ко всем неприятностям, добавились стеклянные бутылки, что я отрыл на развалинах, и собирался выгодно обменять в лавке Гундосого. Они, почему-то оказались разбитыми. И не только бутылки, чашечки, запарник, тоже пришли в негодность. Кто и когда их разбил не знаю. Может сам и попортил, когда в мешке рылся. А может и не я вовсе, не помню. Да и как тут вспомнить, столько всего было.

Голова раскалывается, кости ломает, нутро выворачивает. Похмелье, будь оно неладно. Состояние я вам скажу скверное, гадкое. Воду ковшами пью, похмеляться не умею, от того и страдаю. О кислой подумаю, или запах унюхаю к ведру бегу.

А вот Гуньке хоть бы хны, подшучивает над моими страданиями. Залил в себя пол кувшина кислой, сидит на лавке в чём мать родила, девок тискает. А те хохочут, да так громко и заливисто, словно и не было ночной попойки. Голышом расхаживают, босыми ногами по деревянным полам шлёпают. Похоже, из всей нашей компании я один болею. Остальным хорошо, весело.

— Ну, что? — Заговорил ко мне Гунька, нацепил самую радушную из своих улыбок, зубы скалит. — Продолжим хороводить? Девчонки горят желанием ещё разок в баньке попариться. — Хлопнул Гунька Тому по смуглому заду, а та, наигранно ойкнула, тряхнула большой грудью и завалилась на кровать.

— Не горю, сгораю. — Пропела Любаня призывно стреляет в меня бездонно голубыми глазками. Сидит у стола, только-только оторвалась от кувшина с кислой. — Бродяга, ты ещё вчера обещал отхлестать веничком. А может, позабыл? Так я напоминаю. Пошли, готовая я. — Взгляд красотки медленно сполз вниз, туда, где серая простыня прикрывает моё мужское достоинство.

— Иди сюда. — Ухватил я Гуньку за руку и потащил за цветастую занавеску что отгородила отхожее место.

— Ты чего? — Дружок скривился. — Отпусти, больно же.

— Какая банька? Последнее выгреб, ещё и должен остался.

— Да ладно тебе. — Гунька высвободил руку и побрёл к столу. Мне ничего не оставалось как отправиться следом за ним. — Не думай о плохом. — Выдохнул Гунька и приложился к кувшину. Громко хекнул, вытер ладонью рот и продолжая улыбаться, поведал. — Пей, гуляй. Я угощаю.

— И чем же ты угощаешь? — Прошипел, в голове гудит, желудок урчит. Плохо мне, но и молчать нет резона. — Вчера был пустой, а сегодня в наваре? Объясни.

— Ты чего Бродяга? — Гунька таращится на меня, хлопает глазами. — Ты же сам посылал за Михалычем.

— Я? — Пришла и моя очередь удивляться. — Когда велел? Зачем?

— Как зачем? Обсудить детали. Завтра уходим.

— Не может быть. — Жалобно заскрипела кровать, я на неё уселся, грохнулся со всего маха. Похмелье выветрилось в одно мгновение. — Завтра?

— Ну, да. Михалыч сказал — веселитесь, отдыхайте, за всё уплачено.

— Уплачено? А как же долг? — Не знаю, почему меня именно это волнует больше, чем скорый поход на болото? Наверное, не до конца протрезвел.

— Это ты у него спроси. — Дружок хмыкнул. — Может, спутал чего? Михалыч, под самое утро заявился. Минька у стола шустрила. — Гунька призадумался, поскрёб небритую щеку. — Колбасу принесла.

— О чём мы с Михалычем говорили?

— Не мы, а ты. — Гунька прижал к себе Тому, смачно поцеловал её в губы и завалил на кровать.

— Гунька?! — Прикрикнул и толкнул его в плечо. — О чём вели разговор?

— Не помню. — Гунька тискает Тому, не до меня ему.

— А кто помнит?

— Я помню. — Пришла на выручку Любаня. — Вы с ним долго болтали. Про воду, еду говорили. А потом, ты пожаловался. Сказал — праздник в разгаре, а в карманах ветер гуляет.

— И что?

— Да ничего. — Брякнул Гунька. Тома вырвалась из крепких объятий. Дружок хлопнул её по мясистому заду, схватил за руку и усадил себе на колени. — Михалыч, Миньке патронов отсыпал. — Запустив ладонь Томе между ног вспомнил Гунька. — Пригоршню. Даже не сосчитал, отсыпал и ушёл.

— Если отсыпал, почему Воха на меня долг записал?

— Ты чего ко мне привязался? Откуда я знаю? Михалыч пришёл, Минька со стола прибиралась. А Воха. — Гунька чмокнул девицу в щеку. — Спать ушёл.

— Спать он ушёл. А меня ни свет, ни заря растолкал и про долг напомнил.

— Да ты чего Бродяга? Как записал, так и вычеркнет. Подумаешь, велика беда. Давай хороводить, когда ещё такой случай выпадет? Пей, гуляй, за всё уплачено. Редкая удача в наше время.

— Дурак ты Гунька. Какая же это удача?

— Ну вот, к нему как к брату, а он обзывается. Спасибо.

— Бродяга. — Окликнула Любаня, стреляет в меня глазками. Волосы чёрные как смоль, свисают до пояса. Губки алые, пухлые, как ягода малиница что растёт у реки. — А пойдём в баньку, что-то я продрогла. Тепла хочу.

— И ласки. — Прижимаясь к Гуньке, прошептала пышногрудая Тома. — Странные вы какие-то. — Тома поднялась и виляя задом пошла к столу. — Всю ночь кислую пили, разные истории рассказывали. Интересно конечно, но и совесть нужно иметь. Мы же женщины, нам любви хочется.

— Любви? — Переспросил Гунька и уселся рядом со мной. — А разве её не было?

— Да ты чего? — Тома бросила в Гуньку мякишем хлеба.

— Ладно Бродяга, какой с него спрос? Безвылазно в Тихом да на болотах ошивается. Может, серой гнилью надышался или ещё какой дрянью. От того и по мужскому делу слаб. Но ты-то здесь живёшь, с тобой-то что приключилось?

После всего услышанного мы с Гунькой переглянулись. Похоже, хороводили мы только на словах и всё больше за столом. Но если и так, почему голые? Хотя, и этому есть объяснение, мы же в бане.

— Вы чего? — Любаня привстала, опираясь кулаками на стол. Грудь качнулась из стороны в сторону, на лице появилась не добрая улыбка. — Решили над нами посмеяться? Позвали, растревожили и в кусты? А ну, быстро в баньку! Мы сами вас веником отхлещем. Мужскую силу вернём и все болезни вылечим.

— Правильно Любаня. Молодец. — Тома подмигнула подруге. — Поднимайтесь, хворые. Щас, мы вы вас лечить будем. Пошли.

Сказано, сделано. Девицы запахнулись серыми простынями. Ну, не идти же голышом? А вдруг, не одни мы решили попарится?

Тома подхватила кувшин кислой, Любаня косицу вяленого мяса и мыску пасты. А вот мы, как сидели на кровати, так и остались сидеть.

* * *

Не знаю на счастье ли на беду, входная дверь распахнулась, вошли мужики в военной форме. Сделай девчонки ещё один шаг, припечатало бы их дверью. Отскочили наши красотки, шарахнулись в сторону, и забились в угол. Тома разлила кислую, Любаня измаралась пастой, сидят, жмутся друг к дружке глазёнками хлопают.

На пороге стоят трое, за их спинами Воха банщик топчется. Троица выстроилась у двери, Воха Обух остался за порогом. Банщик, мужик не из робких, если нужно припечатает, мало не покажется. Рука у него тяжёлая, прилепит, да так что одними синяками не отделаешься, покалечить может. Имеет на то полное право, банька-то его, озорничать здесь не позволительно. А двери ногой отворять, так это вообще дело последнее, тут уж любой хозяин не сдержится. Так было всегда, но не сегодня. Воха молчит, прячется за спинами не прошеных гостей.

— Кто из Вас Зайтан?! — Грубо спросил низкорослый крепыш.

— Он. — В один голос ответили девицы, тычут пальцами в мою сторону.

— И что? — Полюбопытствовал Гунька. — Чего надо?

— Заткнись. — Рявкнул крепыш. — А ты. — Быстрый взгляд ковырнул по мне и переполз на девчонок. Тома хлопает глазёнками, простыня сползла, открылась грудь. Крепыш облизал губы и приказал. — Собирайся Зайтан, с нами пойдёшь. А ты рыжий. — Крепыш высокомерно осмотрел Гуньку. — Сиди тихо, не вякай.

— Чего? — Гунька поднялся. — Ты на кого пасть раззявил? А пошли на свежий воздух. Там и поглядим, какой ты смелый да умелый?

— Можно и поглядеть. — Крепыш с прищуром осматривает голого Гуньку. Тот хоть и плохо видит на один глаз, но этого незаметно. А вот то, что Гунька на голову выше, да и в плечах куда шире низкорослого это и подслеповатый заметит. Я молчу за кулаки, они у Гуньки как кувшины для кислой.

— Пошли недомерок. За уши оттреплю. — Решимости Гуньки не занимать. Не впервой ему выяснять отношения за воротами. Частенько доводилось выходить одному против двоих, а порой и троих обидчиков.

— Отставить!!! — Гаркнули у Вохи за спиной. Тот попятился и сбежал. — Брысь отсюда. — Глядя на девиц приказал Михалыч. Повторять дважды не пришлось. Девки похватали вещи и убежали прочь, прихватили кувшин кислой, косицу мяса и пасту.

— Вон тот. — Вытянувшись в струну доложил крепыш. — А этот. — Взгляд отметил Гуньку. — Фраерок ушатаный. Стрелку забил.

— Стрелку говоришь? — Михалыч присел на лавку, стряхнул со стола крошки. — И что ты ему ответил? — Взгляд смерил крепыша, перелез на Гуньку.

— Ничего. Ответки не было. Всё помню.

— А как же — стрелка святое дело? За базар нужно отвечать? Не твои ли это слова Крюк?

— Так это. — Хлопает Крюк глазами, глядит то на Гуньку, то на меня. — Ты же сам запретил разборки с местной босотой.

— Верно, запретил. А чего припёрлись? На хату вломились, беспредельничаете. — Голос Михалыча напитался злостью. Ходят желваки, взгляд суровый. — По какой нужде заявились лишенцы? Зачем людям праздник испортили? — Михалыч приложился к кувшину, хлебнул кислой.

— Ветеринар послал. Вон того, — палец ковырнул в мою сторону. — Его велел привести.

— Так бы сразу и сказал. — Поутих Михалыч, опустил голову. — Куда велел?

— В номера, куда же ещё? — Подал голос худой, долговязый. Похоже, он не совсем здоров, лицо бледное, глаза впалые красные.

— Ступайте. Сам приведу.

— Так это. — Крепыш затоптался на месте. — Ветеринар

велел.

— А ты Крюк, часом не оглох на оба уха? — Тихо спросил Михалыч. — Может прочистить?

— Понял. — Крепыш кивнул и ушёл. Следом за ним чуть ли не наперегонки рванули и остальные.

Оставшись с нами наедине, Михалыч закурил. Хлебнул кислой, тяжело вздохнул и глядя на меня тихо спросил.

— Куда вляпался? Рассказывай всё как на духу.

— Лихо ты их завернул. — Гунька пританцовывая на одной ноге надевает штаны. — А чего они от нас хотели?

— Бродяга! — Окликнул Михалыч. — Говори, чем Ветеринару не угодил? Зачем ты ему?

— Не знаю я никакого Ветеринара. Даже не слыхал о таком. И этих тоже не знаю. Первый раз вижу.

— Странно получается. Ты никого не знаешь, а посыльных именно за тобою прислали. Может, просветишь, откуда такая популярность?

— Не собираюсь я ничего объяснять. Сказал не знаю, значит не знаю.

— Придётся. — Курит Михалыч, глядит как я одеваюсь. — Лучше мне, чем Ветеринару. Поверь Бродяга, страшный он человек, опасный.

— Сколько я тебе задолжал?

— Ты о чём? — Михалыч раздавил в тарелке окурок.

— О патронах. Схожу в схрон, вернусь, отдам долг.

— Забудь. Не нужны мне твои патроны. Дикие вы здесь. На патроны еду и девиц покупаете. Хотя? — Михалыч снисходительно улыбнулся и резко помрачнел. — Плохи наши дела мужики. Хуже и не придумаешь. Закрылась лавочка.

— Какая лавочка? — Спросил я, надеваю ботинки.

— Ваша лавочка. Контора работает только на вход. Выход закрыли.

— Не понял? — Вмешался Гунька. — Какой вход, какой выход? Шутишь?

— Да уж, какие тут шутки. — Михалыч потёр лицо. — Пришёл предупредить, а у Вас гости.

— Предупредить о чём? — Разговор не складывается.

Михалыч говорит загадками, и мне это сильно не нравится. — Спасибо за заботу. Заберу винтовку и рвану в Тихий. За долг можешь не волноваться, верну всё до последнего патрона.

— Бродяга, я с тобой. — Гунька хлебнул кислой, запихал в рот кусок холодного мяса и снова приложился к кувшину. Пережевал, проглотил, глянул в мою сторону и сообщил. — Без меня не уходи. Вещички прихвачу и рванём в Тихий. — Очередная порция мяса отправилась в рот, Гунька пошарил взглядом по столу (искал пасту). — Ты слыхал как недомерок на меня? — Набитым ртом жалутся Гунька. — Отловлю за воротами башку снесу. Да, когда такое было, чтобы какая-то козявка мне рот затыкала?

— Все высказались? — Поглядывая на дверь спросил Михалыч. Мы кивнули. — Теперь меня послушайте. Времени у нас мало, а дел много.

* * *

Рассказ был не долгим, но содержательным. Из слов Михалыча стало известно — в Бочке начались перемены. В конторе принимают исключительно колечки, серёжки, всякие цацки из белого и жёлтого металла. Цену за этот непотреб назначили высокую. Вожак новичков с необычным для наших мест прозвищем Ветеринар, решил рассорится с пришибленными, хочет забрать их промысел. Думаю, этим ребятам (пришибленным) сильно не понравится такая новость. Не было у них конкурентов, за такое могут и Бочку подпалить, у этих парней ума хватит.

Услыхали мы ещё одну новость, похуже первой. Ветеринар, собирается в скором будущем наведаться в соседние поселения. Горит большим желанием, объединить земли, установить на них свои порядки, и правила. Какие правила, что за порядок, да и зачем всё это ему нужно мы так и не поняли. Уж как-то много новых словечек, замысловатые они и ничего не объясняют, а на расспросы нет времени. Но то, что наша жизнь изменится и не в лучшую сторону, сомнений не осталось. Уж слишком много оружия у пришлых. В наших местах оружие и патроны решают всё, они и закон, и порядок. Для себя решил твёрдо — как бы мне этого не хотелось, пойду на болото. Уплачу долг Михалычу, спрячусь в укромном местечке и уже оттуда стану наблюдать за переменами, какими бы они ни были.

Гунька ушёл выполнять поручение Михалыча, наш новый приятель отсыпал ему пол кармана патронов и велел затаится, не лезть на рожон. А я отправился на встречу с Ветеринаром, Михалыч настоял. По пути в номера к Шваньке, Михалыч попросил, не давать обещаний. Что бы ни говорили, о чём не просили отвечать уклончиво. Сказал — облажаюсь поймают за язык и хана. Как можно поймать за язык ума не приложу? Это что, ворот куртки или рука? Да и вообще, много слов непонятных, не слышал я раньше таких. Урки, гопники, блатные, шалавы, шныри, ответка. Что оно такое? Имена, клички, а может название промысла? Голова идёт кругом, каша в ней, неразбериха.

У двери в заведение Шваньки Розовощкой сидит дядька в военной форме, с автоматом в руках. Вот и начались перемены, запрещено в Бочке оружие, в коморке Носатого оставлять велено. А это сидит, автомат уложил на колени лыбится. Завидел Михалыча вскочил, услужливо отворил дверь. Михалыч что-то шепнул дядьке на ухо, тот смерил меня придирчивым взглядом, кивнул. Дальше, пошёл я один.

В коридоре грязно как в хлеву, не припомню, когда здесь видел столько мусора? Да, бывали дни больших хороводов, гулял народ громко и подолгу. Гулять-то гуляли, но не настолько гадко, куда не посмотри бумажки, окурки. Осколки кувшинов из-под кислой, и плевки на каждом шагу. Нет, в хлеву намного чище, там прибираются.

Справа и с лева номера девиц. Днём девки спят, после ночи отдыхают. Сегодня все двери нараспашку. В комнатах дым столбом, шум, гам, пахнет табаком и кислой, разит сушёной рыбой. По коридору шатаются пьяные в военной форме. Их не то что бы много, с десяток от силы полтора наберётся, но для такого места большая толпа. Девиц не видно гогочут в номерах, а вот Шваньку я заприметил, разглядел в сизом дыму. Вид у неё потасканный, стену плечом подпирает, на меня глядит. Бледная она какая-то, нет на щеках румянца, глаза красные, точно плакала всю ночь. Синее платье в белый горошек измято, волосы растрёпаны. Неувидел я у неё на шее большого кулона с камушками и колечек с серьгами тоже нет. Во взгляде пустота, отрешённость. Может, перебрала кислой, пьяная?

— Привет Розовощёкая. — Поприветствовал и спросил для приличия. — Как поживаешь красавица?

— Где тебя носит? — Не поздоровавшись охрипшим голосом спросила Шванька. — Заждались. Ступай в мою комнату.

— В твою?

— Чего переспрашиваешь? Глухой, или дорогу позабыл?

— Нет. Помню. — Бывал я у неё в гостях, один раз, больше не звала. Женщина она видная и умелая, не каждого к себе подпустит.

Отрыл я как-то на руинах большую вазу из толстого резного стекла. В конторе на неё и смотреть не захотели. Огорчился, расстроился, вещица-то тяжёлая и громоздкая. Пустой я тогда в Бочку пришёл, с одной только вазой. Хотел было уйти обратно в Тихий, но в дверях конторы повстречал Шваньку. Розовощёкой ваза понравилась, в два десятка патронов её оценила, ещё и приласкала, а это она умеет. Тогда, Шванька радовалась, улыбалась, шутила. А сейчас стоит сама не своя.

— Ступай, чего ждёшь? — Прохрипела Шванька. — Хватит таращится.

— Я и не таращусь. — Бросил через плечо и открыл дверь.

Дым столбом, дурной запах немытых тел в нос шибает. У стены и за кроватью ящиков гора чуть ли не до самого потолка. Плоские, длинные, сбиты из выкрашенных в зелёный цвет, хорошо подогнанных досок. Не доводилось мне встречать такие ящики.

Сразу за дверью, знакомый мне низкорослый крепыш. Тот недомерок что Гуньке нагрубил. Сидит у двери на табурете, глядит на меня искоса с дурной ухмылкой. Долговязый тоже здесь, лежит в ботинках на кровати, спит, а может просто глаза закрыл, отдыхает. А вот третьего, что с ними приходил невидать. Да и не разглядел я его лица. А вот зелёную куртку с капюшоном успел рассмотреть. И ботинки, высокие, песочного цвета с толстыми шнурками хорошо запомнил. Славные ботинки, добротные. За столом двое. Глядят из-под бровей, жуют вяленое мясо, запивают кислой.

— Проходи Зайтан. — Заговорил бородатый и приложился к кувшину. Лица за ручищей и кувшином не видно, но я его сразу признал. Тот самый, что повстречался мне на лестнице, Лекарь.

— Моё почтение, всей честной компании. — Поздоровался, но мне не ответили. Низкорослый вскочил с табурета как ошпаренный и давай меня точно девку ощупывать. Ловко у него это получается, отыскал нож (я его под штанину в ботинок припрятал).

— Не порядок. — Выдохнул низкорослый прошёл к столу, положил нож на дальний край. Взял кусок мяса сунул в рот и вернулся к двери. — Где взял? — Полным ртом спросил крепыш. — Откуда заточка?

— Не скобли. — Рявкнул на него Лекарь и пригладил бороду. — Зайтан, не стой пнём. Присядь, выпей. — Кувшин расплёскивая кислую пополз в мою сторону. — Угощайся, чем Бог послал.

— Спасибо. — От вида кислой меня замутило. Подкатил к горлу гадкий ком.

— Спасибо на хлеб не намажешь. — Глядя с прищуром, заговорил второй. Морда у него хоть орехи коли. Широкий лоб, большие скулы, губы узкие. Нос огромный крючком, глаза навыкате. Двух недельная щетина, а вот голова гладко выбрита. Странно это, голову обрил, а морду поленился?

— Ага. Не намажешь. — Брякнул от двери низкорослый. — Много вас, охочих на халяву.

— Пасть закрой. — Резко и зло оборвал Лекарь. — Доходягу забери и проваливай.

— Ветеринар. Ты чего? — Крепыш резко поменялся в лице. Пропала ухмылка. — Что я такого сказал?

— Доходягу за шкварник и на выход. — Без прежнего гнева, спокойно, с расстановкой повторил Лекарь.

— Ломает его. — Пояснил крепыш. — Загибается, дал бы ты ему дозу. Подохнет.

— Свою отдай. — Предложил Лекарь, разминает пальцами сигарету. — Проваливай, не зли меня.

— Понял. — Крепыш вскочил, метнулся к кровати и принялся расталкивать Доходягу. Тот не желает вставать, вертит головой, хлопает глазами и что-то бормочет.

— С ними ступай. — Лекарь толкнул локтем мордастого. — Скажи Шваньке пусть девок пришлёт. Тряпки в зубы и что бы всё блестело. Устроили здесь свинарник.

— Как скажешь. — Мордастый не перечит, поднялся, хлебнул кислой. Взгляд тяжёлый, злой, глядит в мою сторону лысину поглаживает.

— Пацанов собери. — Прорычал Лекарь. — Отыщи всех и отправь за ворота. Пусть делом займутся. Ту падаль что за воротами валятся, прибрать нужно. Воняет.

— Угу. — Себе под нос пробурчал мордастый и рявкнул на крепыша. — Крюк, чего стоишь?! Кого ждёшь?! Тащи окалеванца, волоки на двор. Жрут всё что не попадя, потом чахнут. Щас я вам. — Дверь затворилась, но из коридора ещё долго слышалась громкая брань мордастого.

— А давай-ка мы выпьем? — Предложил Лекарь, когда в коридоре всё стихло. Доверху наполненный кувшин стукнул донышком о чёрные доски стола. — Славная у Вас брага. — Похвалил новый приятель и приложился к кувшину.

— Извини! — От запаха кислой мой желудок взбунтовался. — Не могу. Вчера перебрал, до утра хороводили.

— Бывает. — Лекарь не настаивает. Похоже, моё признание его развеселило, позабавило. Улыбнулся он широко и понюхал кислую. — Ягодами пахнет, дрожжами совсем не воняет.

— Чем?

— Да так. Ничем. — Лекарь хлебнул, вытер ладонью бороду и, глядя мне в глаза, спросил. — Куришь? — Чуть примятая пачка легла на стол, такая же синяя как у Михалыча. Я, отказался, завертел головой. — Молодец. — Похвалил бородатый. — Правильно делаешь. Гадость редкая. Я как-то пытался бросить. Не смог. — Новый знакомый прикурил от спички и выдохнул в сторону от меня облако табачного дыма. Посмотрел на сигарету и посетовал. — Силы воли, не хватает. Неделю продержался и взялся за старое.

— Вояки много курили. — Вставил я, на что собеседник широко улыбнулся. И чему он улыбается, сложно понять. Вояки его порадовали или то, что они курили?

— Мне сказали. — Как бы невзначай бросил Лекарь. — Ты дорогу за реку знаешь?

— Скорее, до неё. — Признался я, врать нет нужды. Зачем? — За реку не ходил. На той стороне, вояки хозяйничают, их территория.

— Даже так? Хозяйничают? И что, ваши вояки без меры грозные? — Злая ухмылка, внимательный взгляд. Лекарь глядит с прищуром. — Чужих к себе не пускают?

— Почему же, не пускают, пускают. Лично мне за рекой делать нечего. В Тихом дел хватает. На кувшин кислой с вяленым мясом, всегда отыщу чего-нибудь.

— Странно. — Лекарь ненадолго призадумался. Наверное, прикидывает в уме, что можно отыскать и сколько? — А знаешь Зайтан? У меня для тебя найдётся одно дельце. Не облажаешься награжу по-царски.

— Это как? — Спросил я, снова непонятные слова — облажаешься, по-царски.

— Щедро. — Тут же пояснил Лекарь. — Патронов отсыплю столько, сколько утащишь. Выбирай любые. Хочешь, пистолетных отвалю, а хочешь, автоматных насыплю. Хотя нет. — Лекарь улыбнулся. — Зачем тебе автоматные? Ты искатель, с винтовкой ходишь. Верно?

— Верно.

— Ну так что, поможешь? В долгу не останусь.

— А не боишься разориться? — Столь щедрое предложение озадачило и развеселило одновременно. Да и не предлагали мне столько. Хотя нет, Михалыч тоже сулил что-то похожее. О каких-то коробках говорил. Так-то коробка, а тут сколько утащишь. Скорее всего врёт Лекарь, нет у него столько патронов.

— О чём призадумался? Может, тебе ещё что-то нужно? Ты только скажи. Ствол подгоню, винтарь с оптикой. А хочешь, пулемёт?

Уж как-то весело и задорно говорит Лекарь, улыбается мне как давнишнему приятелю открыто, по-доброму. С чего Михалыч решил — Лекарь разбойник с большой дороги. Очень даже ничего мужик. Вон и глядит по-свойски, сразу видно, хороший человек.

— Зачем мне пулемёт? — Улыбкой на улыбку ответил я. — Куда с ним ходить?

— Да куда угодно. В тот же город. Как ты его назвал, Тихий? — Новый знакомый подмигнул. — Ну так что, по рукам? Винтовку, патроны, автомат, пулемёт? Выбирай всё что душе угодно.

— С чего вдруг? За какие заслуги?

— Отведи моих ребят за реку, проведи к воякам. По-тихому, без лишнего шума.

— А по-другому и не получится.

— Вот и отлично. — Лекарь протянул ладонь. — Стало быть по рукам?

— До реки могу. — Не спешу я с рукопожатием, Лекарю это не понравилось. Нахмурился он, хлебнул из кувшина, глядит из-под бровей. — Дорог за рекой не знаю. Не был я там.

— А кто знает, кто бывал? Подскажи. Патронов дам. Сотню.

— Патроны, это конечно хорошо. — Что-то меня встревожило в напористости собеседника. Да и взгляд у него стал жёстким. Ошибся я, глядит на меня как на добычу. Не ровен час, в горло зубами вцепится. — В Бочке провожатых ты не сыщешь. Тебе к пришибленным нужно, эти ребята за рекой частые гости.

— А где их найти? Отведёшь к пришибленным?

— Отведу, но не сегодня. С похмелья голова болит. — В дверь постучали напористо и громко.

— Не заперто! — Гаркнул Лекарь.

— Недомерок сбежал. — С порога выпалил мордастый и погладил лысую голову. Осторожно прикрыл дверь, и как провинившийся мальчишка встал у стены. — Всё обыскали, в каждую дыру заглянули, нет Карлухи. Свинтил, тля кривоногая.

— Кто на воротах стоял? — Проревел Лекарь. Сделал добрый глоток кислой и запустил кувшином в мордастого, тот увернулся и отступил к двери. Ударился кувшин о стену, разлетелся на черепки, растеклась большая красная лужа кислой.

— Последним, Кнут фишку рубил. — Потупив взгляд, сообщил мордастый. — Зуб даёт, не выходил мелкий за ворота.

— Зайтан. — Позвал Лекарь и стукнул кулаком по столу. — Из Бочки есть другой выход? — Последнее слово прозвучало как шипение змеи.

— Не знаю. — Соврал я. — Может и есть? Я не местный.

— А кто знает? — Сквозь зубы процедил Лекарь. — У кого нужно спросить?

— У оседлых. Я здесь, как и ты, в гостях.

— В гостях? — Лицо бородатого перекосила кривая улыбка.

— Тут, вот какое дело. — Мордастый прячет взгляд, нервно поглаживает бритую голову, переминается с ноги на ногу. — У Шкири, валыну подмотали.

— Ступай Зайтан. — Прошипел Лекарь. — Позже договорим.

— Позже так позже. — Кивнул и направился к двери. Заберу у Носатого ружьё и драпану без оглядки.

— Зайтан! — Окликнул Лекарь. — Захочешь есть, пить ступай к Гундосому. Пожелаешь девку, выбирай любую. Кто пасть раззявит, дай в рожу. А ты. — Взгляд резанул по мордастому. — Проследи, что бы пацана не обидели.

— Всё сделаю. — Заверил мордастый.

— Спасибо за щедрость. Извини, башка раскалывается. Не до девок.

— Тоже верно. — Лекарь прошёл к ящикам. Поднял с пола железную коробку, порылся в ней и подошёл ко мне. — Держи. Две пачки, винтовочные. На мелкие расходы. Хлебни браги, подлечи голову.

— Не хочу браги. За патроны спасибо, пригодятся.

— Не сомневаюсь — Лекарь подошёл вплотную, пахнуло от него табаком и кислой. — Удумаешь свинтить, из-под земли достану.

— Куда свинтить? Спать хочу. — Пожаловался я, рассовываю по карманам пачки. — Башка раскалывается, ночка выдалась весёлой. В баньку и спать.

— Понимаю. — Протягивая ладонь, выдохнул Лекарь. — Отдыхай, до вечера.

— Ага, до вечера. — Пообещал, пожимая крепкую руку. Не говорить же ему, уйду не попрощавшись. И не просто уйду, побегу без оглядки.

— Проводи гостя, верни перо. Завидное у пацана пёрышко, не твоё оно. Отдай. — Глядит Лекарь мордастому в глаза, не моргает. — Хоть один волос упадёт, башку откручу. Понял?

— Понял. — Лысый часто закивал и вынул из-за пояса мой нож. Когда он его забрал, я не видел. — Держи. — Мордастый хищно улыбнулся и перевёл взгляд на Лекаря. — Что с Карлухой?

— Упился недомерок, он и валыну стащил. Проучите гадёныша, но без фанатизма. Живой он мне нужен.

— Где искать?

— В сене спит. — Направляясь к столу сообщил Лекарь. — Ступай Зайтан, отдохни, выспись. Не шали, накажу. — Развернулся на каблуках, широко улыбнулся и пригрозил пальцем. Вот только кому он пригрозил, я не понял. Может мне, а может бритоголовому?

* * *

Бритоголовый, как и было ему велено, пошёл провожатым. Шли коридорами, спускались и поднимались по ступенькам, вокруг ни одной живой души. Тишина, запустение, точно в Тихом. Прошли мимо коморки Носатого, а она под замком. За грязным стеклом не горит лампа, стало быть давно и надолго заперто. Попытался спросить, куда подевался Носатый? Дело к нему имеется. Мордастый даже ухом не повёл, толкнул меня плечом и пошёл вперёд.

Возле баньки мы и распрощались. Провожатый поглядел на меня с прищуром, улыбнулся недоброй улыбкой и побрёл к большой куче поленьев. К нему выбежал Воха в новой холщовой рубахе. Говорили они недолго, Воха часто кивал, прятал взгляд, нервно почёсывал щеку. Когда мордастый ушёл, хозяин баньки заспешил ко мне.

— Велели отмыть, накормить, и на чистые простыни уложить. — На одном дыхании выпалил Воха, присел рядышком на лавку что прикопана тут же у самой баньки. — Слышь, Бродяга? — Банщик пожевал губу, громко вздохнул. — Откуда они взялись? Командуют точно у себя дома. Каждый день новые правила, порядки. Лично мне наши вояки как-то больше по душе. Держались они обособленно, в наши дела не лезли. А эти везде нос суют. — Воха махнул ручищей, потянулся к ведру с водой, сунул в него почерневший от времени деревянный ковшик. Выловил букашку и выплеснул на земляной пол. Глянул на меня, вздохнул и поведал. — Уж больно щедры пришлые, патрон горстями сыплют. Как бы чего не вышло? А ты что думаешь? Чего ждать-то?

— Я не провидец. Не знаю.

— Жаль. — Воха поскрёб шею.

— Не думай о плохом и всё обойдётся. — Посоветовал я. Странно устроен человек. Сам-то в это не верю, а Вохе присоветовал.

— Да я и не думаю. Гоню прочь гадкие мысли, но что-то не выходит. Тревожно как-то. — Пожаловался Воха. — Вчера Махута собрал вещички и драпанул через дыру. Пенчуки всем семейством следом за ним ушли. Днём раньше Ташкан с Куцым сбежали. Вот и Карлуха дал дёру. Приходили тут двое, искали Коротуна, стало быть и он сбежал. Драпает народец, бежит со всех ног.

— То-то я гляжу, тихо в Бочке. Совсем не весело.

— Да какое тут веселье? Все наши беды с Пуздро и начались. Обходит люд Бочку десятой дорогой. Охотники и те сторонятся, а куда мы без мяса? Пропадём.

— А сами то что, безрукие или стрелять разучились? Зверья полна округа.

— Да кто нас пустит? — Воха махнул рукой. — Заперты ворота.

— С чего вдруг?

— Для безопасности. Неспокойно за стенами, банда в лесу прячется. Душегубы Пуздро порешили.

— Кто сказал?

— Дык. — Воха пожал плечами. — Пришлые и сказали.

— И ты поверил?

— Да, поверил. Зачем им врать? Вон и на вояк кто-то напал. Заставы попалили, кучу народа перебили. Уж если и вояк начали бить, жди беды.

— Ожирели Вы, обленились. Приросли к Бочке.

— Приросли. — Согласился Воха, плюнул под ноги и ткнул меня локтем в бок. — Слышь, а сам-то ты что думаешь? Чего нам ожидать?

— Да что с вами будет? Стены крепкие. Позабыл, как лиходеи с Туманной долины к вам наведывались? Постреляли их, тем всё и закончилось. Мор по округе лютовал. Два поселения вымерло, а вам хоть бы что. И в этот раз обойдётся.

— Так-то болезнь, травники зельем отпоили. Да и разбойников мы знали где отыскать. — Воха сжал мясистые кулаки. — Сейчас всё по-иному. Ничего не известно, одни догадки.

— Уходи, пережди в другом месте.

— Как уходи? — Воха уставился на меня точно увидел привидение. — Куда?

— Да куда угодно.

— Не могу. — Воха зачерпнул ковшиком воды, хлебанул. Смачно крякнул, вытер губы рукавом рубахи. — На кого я баньку брошу? Моя она. Да и идти особо-то не куда. Разве что к Минькиной тётке в Приболотье. — Воха поскрёб шею, призадумался и выдохнул. — Не пойдёт Минька. Хозяйство оставить не на кого.

— Вот и оставайтесь, может что-то и высидите? Банька у тебя хорошая, славная банька. Будешь и дальше, своих и пришлых парить, патроны горстями загребать. Разбогатеешь.

— Ой, не знаю, не знаю. Как бы бедой нам это богатство не вылилось? — Глядя на повидавшее виды ведро, с тревогой в голосе поведал банщик. — Сердцем чую, добром это не закончится. Но как своей бабе разъяснить? Она от этих патронов да консервов, совсем умом тронулась. Шутка ли, за последние дни столько заработали. На год, а то и на все два безбедной жизни хватит.

— Ответь мне Воха? Как считаешь, покойникам нужны консервы и патроны?

— Ты чего? Тьфу на тебя. — Воха вскочил. — Правду говорят, Тихий у вас мозги сушит. Да кто на такое отважится? Мы чай не в болотах, не в лесу. Порядки у нас другие.

— Растапливай баньку.

— Чего? — Воха захлопал глазами.

— Велели помыть?

— Ага. Велели. — Воха закивал.

— Начинай. Да скажи Миньке, пусть Гуньку кличет, на стол накрывает. Сколько тебе за мою помывку да кормёжку патронов отвалили?

— Ничего не дали. — Воха пожевал губу. — Пообещали — сотню не меньше.

— Подорожала банька. — Я повернулся, хлопнул рукой по чёрным брёвнам сруба. — Долг не позабыл списать? Что же ты Воха честных людей в должники зачисляешь?

— Так я не знал. — Банщик виновато опустил голову и проворчал. — Нет долга. Списал всё подчистую.

— Ступай, готовь баньку. Рассола принеси, башка раскалывается.

Мыться совсем не хочется, вернулось похмелье. В голове гудит, спину ломает, кости выкручивает. Во рту неприятный привкус вчерашнего, нет, сегодняшнего веселья. Прилёг я на лавку у баньки и задремал. Наверное, так бы и проспал до самого вечера. Не дали, пришёл Гунька. Я успел пожалеть, что велел позвать приятеля. Шумный он.

Уговорил меня Гунька попарится. Сказал — это поможет, и оказался прав. Спирающий дух пар, веники и умение Вохи хлестать без устали прогнали похмелье. Ломал меня банщик своими ручищами, охаживал вениками. Думал помру. Не дали, окатили холодной водой и выволокли из баньки, усадили на лавку, напоили рассолом. Полегчало, голова прояснилась. Набравшись наглости и помня щедрость пришлых, попросил Миньку сбегать в лавку Гундосого. Принесла хозяйка чистое бельё мне и приятелю.

Оделись во всё новое, сели к столу, там же у баньки. Минька накрыла стол. Посмотрели мы на закуски и переглянулись. Два пересушенных куска вяленого мяса, пяток клубней белой сомнительного вида, бочонок пасты. Из выпивки, два недолитых кувшина кислой.

— Вот те на? — Вымолвил Гринька, искоса поглядывает на Миньку. — И как это всё понимать?

— А как хочешь так и понимай. — Грубо ответила Минька, упёрла руки в бока встала стеной по ту сторону стола

— Ты чего? — Гунька глядит на Миньку, та на него. — Тебе что было велено? А ты что притащила?

— А что нашла, то и притащила.

— Где нашла, на помойке? — Гунька ткнул пальцем в клубень белой. Ковырнул ногтем кусок почерневшего, не первой свежести мяса. — Тащи жаренное с пылу с жару.

— А кто заплатит? — Хозяйка вытерла руки о свежий фартук и подалась вперёд. — Цены нынче взвинтили, колечки да серьги просят. У меня нет. Сам сходи и обменяй, я приготовлю.

— Не желаю с тобою говорить. Зови Воху. — Строго заявил Гунька и ещё строже добавил. — Клич хозяина.

— А нет его. Ушёл.

— Куда? — Гунька скривил кислую рожицу.

— Куда нужно, туда и ушёл.

— Тащи мясо, колбасу, соления. — Потребовал приятель, толкнул меня в плечо и заверил. — Притащит, никуда не денется.

— Ага, щас. — Минька кивнула, сунула руку под вырез, поправила грудь. — Уже бегу, аж упрела. — Объявила жена банщика и дунула на непослушный локон. Тот поднялся и вернулся на прежнее место, прикрыл глаз. — Своими девками командуй, а у меня сиди тихо. Ешь что даю. Не нравится, так я тебе. — Хозяйка поправила волосы и пригрозила кулаком. Гунька вскочил, ретировался за баньку и оттуда прокричал.

— Знаю я! Всё знаю. Как в кислую, бродилку льёшь. И о твоих похождениях, тоже наслышан. Расскажи мужу про сеновал, поведай как с Гундосым хороводы водишь? И про Кузяку, что с тобою за ягодой ходит, тоже расскажи. А может Карлуху позвать? Он-то тебе соврать не даст.

— Врёт недомерок. — Брякнула Минька и выпучила глаза.

Лицо пошло белыми пятнами, нос покраснел. — Не правда это. — Поникшим голосом оправдывается хозяйка. — Враньё, наговоры.

— Что, съела? — Заметно осмелев, напомнил о себе Гунька. — Поведай, сколько Карлухе за молчание кислой наливала?

— Враньё, наговоры. — Минька расплакалась, прикрыла фартуком лицо. — Врёт Коротун.

— Ёха-а-а! — Раздался возглас победителя, Гунька вернулся к столу. Пригладил рыжие волосы, плюхнулся на лавку и потребовал. — Накрывай стол, гулёна.

— Не дури. Хватит! — Пришлось рявкнуть, остепенить приятеля. Стало мне жалко Миньку. Много чего рассказывают о её похождениях. Разное люди болтают. Не моё это дело, как хочет, так и живёт.

— Ты чего? — Хлебнул Гунька кислой, скривился и отставил в сторону. — Тьфу, гадость. Ты что, отравить нас удумала? Что за дрянь притащила?

— Сейчас. — Вытирая фартуком глаза и нос, всхлипывая отозвалась Минька. — Принесу. Из личных запасов.

— Тащи. Проверим, что у тебя в запасах?! — Прокричал Гунька, заёрзал на лавке. — Вот и женись на такой. Стыда не оберёшься.

Поймав мой строгий взгляд, приятель запнулся. Поскрёб шею, виновато улыбнулся и принялся ковырять пальцем чёрные доски стола.

— А чего она? — Оправдывается Гунька. — По-людски попросили. — Приятель отодвинул тарелку с клубнями белой. — А если отравимся?

— Зачем женщину обидел?

— Переживёт.

— Дурак ты Гунька.

— А ты значит умный?

— Да пошёл ты. — Не хочу я спорить. Встал и поплёлся к навесу за вещами.

— Постой! — Окликнул приятель. — Дело имеется.

— Знаю я твои дела. Хороводить, да кислой упиваться, вот твоё дело. Пойду я, засиделся в Бочке.

— Не злись Бродяга. — Как-то виновато вымолвил Гунька. — Шёл к тебе, Михалыча встретил.

— И что?

— Ворота под замком. Не выпустят.

— Сбегу.

— И как ты это сделаешь? Дыры и норы если уже не заколотили, то заколачивают. Пришлые все лазейки перекрыли. Без моей помощи не выберешься, даже и не надейся. Присядь, потолкуем.

— О чём мне с тобою толковать?

— Всё о том же. — Гунька осмотрелся и поманил пальцем. — Придумал я, как нам драпануть. Уверен тебе это не понравится, но попробовать стоит. Не осталось других путей на свободу. Законопатили нас. У ворот пришлые с оружием, охраняют.

Пришла Минька с недолитыми кувшинами. Смела чистым полотенцем со стола вчерашние крошки, пообещала нажарить мяса. Прибралась на столе и ушла.

Толковали мы недолго, попивали кислую, Гунька вкратце обрисовал свой план. А план ещё тот. Не приходилось мне выбираться откуда-либо через отхожее место. Но другого выхода из Бочки не осталось. С оружием тоже вышел конфуз, под замком оно. Да и соваться в коморку Носатого не безопасно, поймают и свяжут. Об этом Гуньке поведал Михалыч. Продукты, патроны и новые винтовки Михалыч пообещал добыть. Вот только верить ему мне хочется всё меньше и меньше. Уж как-то гладко у него получалось. Туда не суйся, сюда не ходи. А тут вдруг, сам всем обеспечит, всё организует. Ну да ладно, дождёмся вечера и поглядим какой он организатор?

На том и порешили, уходим до сумерек. А сейчас, отдыхаем делаем вид что пьём, хороводим. Для правдивости, зовём девок громко веселимся и ждём Михалыча.

Глава 3

Как выбрались из нужника в Чёрный овраг помню смутно. Голова чумная, кишки наружу выворачивает. Знай я раньше через какие мучения нужно пройти, поискал бы другую лазейку. А пройти пришлось и немало. Это не сточная яма, а лабиринт какой-то. Тоннели, повороты, тупики, я и не догадывался что под Бочкой столько всего нарыто. Арочные стены из кирпича, стоки, колодцы, краны, вентиля, трубы, какая же это Бочка для керосина? Здесь всё как в подвалах под Тихим. Шли мы по колено в дерьме, уже через четверть часа я не понимал куда иду и зачем?

Воняет до умопомрачения, в голове неразбериха. Желудок к горлу поднимается, перед глазами всё плывёт, а по голове точно кувалдой охаживают. В башке стучит, гремит, как в кузне. Состояние я вам скажу отвратительное. А тут ещё новенькая винтовка как-то не к месту пришлась. Штука хорошая, но уж больно длинная, за всё цепляется. Куда не глянь паутина, лохматые корни свисают точно верёвки, на голову зловонная жижа капает. Брели наугад, шли на бледное пятно света, свернули и заплутали чуток, да оно и понятно почему? Не доводилась нам гулять под нужником. Ноги едва волочём, руками за стены держимся, везде грязь, нечистоты. Шли долго и тут сквознячком потянуло дышать стало легче, а вот дерьма заметно прибавилось, поднялось оно до пояса. Торбу и Карлуху тащим поочерёдно. Иду и уже не надеюсь, что выберусь.

Спасибо Карлуха помог, он с нами драпанул. Побили его гости незваные, отыскали спящего в сене, растолкали и отмутузили. А что бы ещё чего не вытворил у клозета к столбу привязали, грязный мешок надели на голову. Таким мы его и нашли.

Взвалил Гунька мелкого на плечо и понёс. Ну не оставлять же его на верную погибель? Оклемался Карлуха, пришёл в себя и поведал про запертую решётку на выходе из сточной ямы. Мы к ней дважды выходили, замок на ней амбарный. От зверья решётка, железные прутья толстые. Повезло нам с Коротуном, он-то и указал верный путь. Не сразу конечно, далеко забрели, даже Карлуха не сразу разобрался где мы? Подсказал Коротун как уберечься от смрада. Тряпками лица прикрыли, дышать стало легче. Но и намучились мы с мелким не мало. Торба неподъёмная, Карлуха тоже не пушинка. В яме нам по пояс, а ему по самое горло, вот и тащим проводника на плечах. Но я не в обиде, даже благодарен, за такую ношу.

Как оказалось, состоял Карлуха при отхожем месте главным. Чистил его. Держал своё ремесло в тайне, стыдился. Раз в неделю, ранним утром уходил на чистку, возвращался затемно. Ключик от добротного амбарного замка носил при себе. Им мы и открыли решётку.

Долго отлёживались в ярочке, отхаркивали прогулку. Небо тучами затянуто, идёт дождь, сильный, проливной. Спасибо непогоде, с крыши Бочки нас невидно. Идти за ворота на наши поиски только безумец осмелится.

Полежали, отдышались и побрели куда подальше от сточной ямы. За холмом что порос высокими кустами и трухлявыми пнями, лёжка имеется. Охотники в ней по ночам отсиживаются, днём мясо вялят. Захаживал я к ним, товаром менялся. Тогда и помыслить не мог — в коптильне найду спасение. По-хорошему, налегке и бегом, до моего схрона в лесу, час с небольшим. Там и чистая одежда, и ботинки не новые, но сухие припрятаны. Только это в другую сторону, не по пути. Да и не поспеем к лёжке затемно.

Вымотала нас яма, все силы забрала. Карлуха едва ноги переставляет, Михалыч позади всех тащится, носом клюёт. Позеленел весь, через каждые десять шагов останавливается, плюётся, кашляет. Плохое дело, спешить нужно, а мы как ожиревшие ползуны волочемся.

— Бродяга. — Позвал Гунька. Первым он взобрался на холм, упал на колени, глядит на пройденный путь. — Ты смотри, что твориться? Не уж-то из-за нас столько шума?

— Да кому мы нужны? — Ответил и присел на траву. С крыши Бочки, сумрак дождливого вечера режут лучи света. Не факельные, не языки костров. Посечённые и побитые дождём полосы, размазанными пятнами шарят по округе.

— Прожектора это. — Усевшись на пень заговорил Михалыч. Грязный, понурый, но уже не такой зелёный как час назад. — Ветеринар мерзавец. — Вытирая с лица дождевую воду прохрипел Михалыч. — А говорил аккумуляторы издохли. И тут соврал сволочь.

— Кто издох? — Спросил Гунька.

От Бочки послышалась стрельба. Ветер донёс хлопки, прогремели разрывы. Били куда-то вниз, то по одну, то по другую сторону Бочки.

— Меня хватились. — Брякнул Карлуха приглаживает ладонью мокрую копну волос.

— Чего гадать? Ищут, не ищут, нам-то какая разница?

Мы здесь, они там. Бурелом обойдём, до лёжки рукой подать.

Хватит валяться, уходим. — Поторопил я. — Зверьё отпугивают. Вот и палят патронов не жалеют. Пошли мужики, ночь совсем близко.

— Ага. — Согласился Гунька. — Патронов у них хоть завались. Айда мужики, спешить нужно. Шипари твари свирепые, для них самое время. Да и погодка в самый раз. Беда тому, кто в грозу из Бочки выйдет. Уносим ноги пока совсем не стемнело.

* * *

В лёжку залезли из последних сил, куда не глянь темень непроглядная. Завинтили тяжёлый люк-крышку и попадали на деревянные лежаки. Даже лампу зажигать не стали. Так и уснули, мокрые и грязные.

Охотничья лёжка — это зарытая в землю цистерна. Такие штуки часто встречаются на окраинах. Раньше, они по рельсам ездили, катались по дорогам. Две железные полосы, между ними бетонные палки, вот и вся дорога. У тех цистерн что я встречал, колёса имеются. Наверное, и эта такая же?

Зверь в лёжку не заберётся, потому как железо толстое. Просторно здесь, места много. Молодцы охотники, хорошо обустроились. Люк-крышка с надёжным запором, а что бы не задохнуться (когда мясо коптят), дыры пробили, трубы наверх просунули. Какой никакой, а свежий воздух. Только нам это вряд ли поможет, угорим даже с трубами. От нас смрад расходится, да такой стойкий что впору бочку законопатить, чтобы вся округа нами не провоняла. Ну да ладно, утром отмоемся. Неподалёку, Тухлое озеро в низине. Не знаю, какой дурак его назвал Тухлым? Вода прозрачная, чистая, да такая холодная что зубы сводит. Мне бы сейчас туда, помыться, постираться.

Так и уснул с мечтами о помывке, и сухой, чистой одежде. Сердце болит как про своё ружьишко вспоминаю. Лежит оно в коморке Носатого, пылится. Привык я к нему, проверенное ружьё, надёжное.

* * *

— Бродяга. — Зовёт Гунька, толкает в бок. Вокруг темно, не понять день или ночь.

— Чего тебе?

— Люк не открывается. — Жалуется приятель. — До ветру полез, а он гад не поддаётся. Может, какой секрет имеется?

— Как не поддаётся? — Такая новость напрочь разогнала сон.

— А я почём знаю? Я его и так, и эдак. Чуть приподнял и всё, заклинило.

— Ты чего лампу не зажёг?

— Здесь и лампа имеется?

— Представь себе и не одна. А ещё ведро.

— Зачем ведро? — Тихо спросил Гунька.

— Нужду справлять. — Пояснил и на ощупь полез к столу.

Через минуту в лёжке посветлело. Чёрные, грязные доски полов, по обе стороны от стола с лавками. У лестницы ведро, (отхожее место). На дне цистерны песок насыпан, поверх него доски постелены. Лежаки по четыре у каждой стены (деревянные щиты на кирпичах-ножках). Подушки — драные рубахи, набиты сеном. Вот и вся нехитрая утварь. Хотя нет, сразу у лестницы шкаф, с крюками для мяса. Он же коптильня, и печь для обогрева.

На шум и возню поднялись Михалыч с Карлухой. Все столпились под люком. Как мы не тужились, как не упирались крышка не поддалась. В щель-просвет, разве что кулак пролезет. Руку просунул, а там что-то мягкое и мокрое.

— А давайте гранатой? — После недолгих раздумий предложил Михалыч.

— Чем? — Не сговариваясь спросили мы.

— Вот. — На стол лёг гладкий цилиндр. Михалыч ловко ввинтил в него какой-то штырь с колечком и лапкой. Посмотрел на нас и пояснил. — Это граната.

— И чем она нам поможет? — Коротун схватил цилиндр. Просунул в колечко палец и давай на нём вертеть железку.

— Дай сюда. — Прошипел Михалыч, забрал железку и пнул мелкого ногой под зад. — Ты что вытворяешь недомерок? Угробить нас хочешь?

— Чем? — Карлуха криво улыбнулся опухшими губами. Здорово ему перепало от пришлых. Сильно побили низкорослого. — Ты ври да не завирайся. — Коротун поскрёб затылок. — Таскаешь всякий не потреб.

— Не потреб говоришь? — Михалыч навис над Каротуном как грозовая туча над слабеньким костерком. — Эта штука. — Михалыч потряс гранатой. — Тебе башку враз снесёт. И тебе и всем нам.

— Да пошёл ты. — Огрызнулся низкорослый и пригрозил. — Ещё раз пнёшь, я тебе нос набок сверну. Понял?

— Тихо-тихо. — Гунька поспешил к Карлухе, встал перед ним. — Чего вздыбился?

— Это он вздыбился. — Карлуха взобрался на лавку и пожаловался. — Пинается гад.

— Извини. — Михалыч подсел к мелкому. — Не хотел, сорвался я. Да и ты хорош, хватаешь без спросу. А если.

— Если да кабы. — Карлуха спрыгнул с лавки и отошёл подальше, уселся на лежак.

— Попали так попали. — Сетует Гунька. — Что будем делать?

— Выбор у нас невелик. Ну, так что, попробуем рвануть крышку? — Спросил Михалыч ощупывая пальцами просвет. — Граната пролезет.

— А давай. — Согласился я. — Может что и получится? Хотя. — Не верю я что железка нам поможет. Был бы стальной прут — это куда ни шло.

— Хочу предупредить. — Михалыч слез, отряхнул руки. — Шарахнет по-взрослому, а мы в банке.

— В какой ещё банке? — Гунька уселся на край стола. — Выбираться нужно да поскорей. Не для того я в дерьме купался что бы подохнуть в схроне. Пожить хочется.

— Бродяга и ты Гунька, тащите стол к дальней стене. Поставьте его на бок. — Михалыч встал у лестницы, оттуда и раздаёт указания. — Карлуха собери подушки, ступай за стол, там и сиди. Доски толстые, выдержат.

— Зачем? — Удивился я. — Где люк, а где мы?

— Нужно так. — Пояснил Михалыч, вырвал из железки колечко и полез наверх. — Прячьтесь. Откройте рты, уши руками закройте.

Спорить не стали, сделали всё, как и велел новый приятель. Почти всё, лично я не раскрыл рот. О чём пожалел и очень скоро.

Бабахнуло действительно славно. Со стен облетела ржавчина, лампа, та что под люком свалилась набок и погасла. А вот вторая у шкафа устояла, мерцает слабым огоньком сквозь облако пыли.

Когда бабахнуло, мне показалось лёжка со всем её содержимым подпрыгнула. А следом за нею и мы, все разом подскочили и попадали. А потом, нас накрыло столом. Хотя нет, стол завалился раньше, Михалыч через него влетел. Не ожидал я от него такой прыти.

Гунька матерится, стоит на коленях, сжимает руками уши. Коротун ползает на четвереньках, охает и ахает. А я, глазею в пыльное облако на свет лампы. В голове гудит, на языке привкус крови. И только Михалыч держится бодрячком. Встал, отряхнулся и уверенным шагом направился к люку.

В лёжке ничего не изменилось, всё как стояло, так и стоит на своих местах. Хотя нет, стол поломался, лежит на боку.

Прокашлялись (пыль поднялась столбом) и полезли наверх. Крышка-люк приоткрылась, но недостаточно широко что бы в неё протиснуться. Теперь-то и стало понятно, что мешает нам выбраться. Огромный самец шипаря лежит поверх люка. Не знаю с чего вдруг эта тварь решила помереть именно на крышке. Нашёл же место?

Долго не раздумывая принялись толкать, поднимаем люк. Суём в щель доски от стола, упираемся плечами. Михалыч ругается, торопит. Пыжимся из последних сил, кряхтим, поднимаем крышку. С горем пополам справились, приоткрыли чуток.

На разведку пошёл Карлуха. Невелик мелкий размерами, вот мы его и пропихнули. Матерится низкорослый, потому как бока у него болят, побили сильно, а мы пхнём его в дыру без жалости.

— Братцы. — Коротун оттащил зверя, поднял раскуроченную крышку. Встал на колени и шепчет в дыру. — Да тут такое? — Посторонись. — Предупредил Гунька и полез.

Следом, заторопились и мы. Передали Гуньке оружие и торбу. С автоматом Михалыч не расстаётся, держит при себе, боится, украдут. Да кому нужен его автомат? В наших краях винтовка в большом почёте.

Выбрались на свободу, я оторопел, потерял дар речи. С два десятка здоровенных шипарей валяются по всей округе. Глаза выпучены, морды перекошены. Языки вывалили, когтистые пальцы недоразвитых передних лап растопырены, задние выкручены. Точно ломали их, но вот кто это смог сделать? Не знаю я такого зверя что справиться с двумя шипарями. А тут два десятка не меньше.

— Вот так подфартило. — Обрадовался Гунька и пустился в пляс. — Всё, отшипелись зубастые.

— Ага. — Согласился Карлуха и заискивающе поглядел на меня, потом на Михалыча. — Мне бы ножичек. Такой, что притупить не жалко.

— Какой ножичек? — Сквозь зубы процедил Михалыч.

— Вокруг ящеров тьма-тьмущая, а тебе ножичек подавай? Свежины захотелось? — Михалыч схватил Карлуху за руку как непослушного ребёнка и потащил к яру. — Поглядели и хватит, уходим.

— Да пошёл ты. — Грубо ответил мелкий, высвободил руку и шустро вернулся к нам. — Сам иди. Мне и здесь неплохо.

— Вы чего мужики? — Михалыч сжал в руках автомат, озирается. — На кой вам эти твари? Время теряем.

— Какое время? Без надобности оно нам. — Карлуха пнул ногой шипаря. — Подохли зубастые. Вот так подарочек. Это хорошо, что я с вами драпанул.

— Бродяга! — Окликнул Михалыч. — Скажи им. Ноги уносить нужно, ищут нас.

— Ищут? — Спросил и посмотрел в сторону Бочки. Её конечно отсюда невидно, ушли мы порядочно. А вот небо далеко видать, хмурое оно тяжёлое, тучи не то что бы чёрные, но дождик срывается. — Не думаю, что кто-то в такую погоду решится начать погоню. Да и кому мы нужны?

— Мы же договорились. — Напомнил Михалыч. — Айда на болото. Постираться нужно, разит от нас хуже не куда.

— Постираемся, как же без этого? — Заверил я. — Отмоемся обязательно. — Пропахли мы нечистотами, одежда к телу липнет, ботинки всё ещё мокрые.

— Кого ждём? — Михалыч закурил. — Недосуг ящерами любоваться. В дорогу пора.

— Сам иди. — Пробурчал Карлуха искоса поглядывает в мою сторону. Ищет мелкий поддержку, а я не знаю, как и поступить?

Пообещал Михалычу, можно сказать слово дал. Но и от дармового заработка грех отказываться. Шипарь зверь опасный, мало кто может похвастать удачной охотой. Всё больше не мы на него, шипарь на нас охотятся. Лопатка шипаря — лопатина, вещь нужная в большом спросе она. Потому как крепкая, остроту держит куда лучше железа. Из лопатин отменные топоры выходят. Скорняжных дел мастера лопатиной шкуры кроят. Сносу ей нет. За одну, можно и одеться, и обуться в лучшие кожи. А тут вон их сколько?

— Ага, ступай. — Поддержал Гунька. — Пока все лопатины не срежу, не уйду.

— Шкуры хорошие. — Заметил я, поглаживаю ладонью зверю загривок. Ворс жёсткий, а подшерсток как пух. — За такую, можно сотню патронов выторговать.

— Вот Вы придурки. — Выпалил Михалыч и посмотрел с ухмылкой. — Завалю вас патронами. Айда к тайнику, чокнутые.

— Да, когда это будет? — Гунька правит нож, шаркает лезвием о камень. Много в этом месте камней, а песка ещё больше. — До твоего тайника ещё дойти нужно. Зачем куда-то ходить, гляди сколько добра валяется?

— Брешет. — Карлуха оседлал шипаря. — А ты, покажи патроны.

— В рюкзаке они. — Михалыч тряхнул торбой. — Десять пачек по тридцать штук в каждой. К месту выйдем, в сто раз больше получите.

— Да ну тебя. — Отмахнулся Карлуха и заглянул зверю в пасть. — Вот так зубищи. Гляди Бродяга, клыки что ножи. Попадись такому.

— Ну и чёрт с вами. Подыхайте, если хотите. Бродяга, укажи дорогу, один пойду. — Вертит Михалыч головой во все стороны. — Куда идти?

— Нет здесь дорог. К болоту туда. — Я указал пальцем. Впереди глубокий яр, кусты, трава в человеческий рост. — Пройдёшь по оврагу до проплешины. Дальше через лесок. Вонять начнёт, стало быть пришёл.

— Самоубийцы. — Выдохнул Михалыч, ухватил мешок и потащил его вниз по склону.

— Беги-беги. Дурень! — Вслед ему выкрикнул Гунька, проворно вспарывает ножом крепкую шкуру на спине шипаря. — Давай Бродяга, режь вон того. — Взгляд обозначил зверя у люка. — Карлуха, помогай, тащи за загривок.

— Ага. — Тут же согласился мелкий и вынул из-за пояса

нож. Широкое, хорошо отполированное лезвие, простенькая, деревянная рукоять. Как он его сберёг, почему пришлые не забрали? — Ты Гунька шире подрезай, я на подхвате. — Ухватившись за срез посоветовал мелкий.

— А может ну его? — Тревога Михалыча передалась и мне. Кустарник изломан, ветки к траве прижаты, деревья стоят голые, нет на них листьев. Ночью гремело, наверное, ураган бушевал? Щебечут птички, тишь да благодать, но что-то тревожит. Не спокойно на сердце.

— Ты чего Бродяга? — Гунька срезал мясо на лопатке, отделил от кости и выбросил под куст. — Вот так шипарь, гляди какая костомаха? — Дружок показал добытую лопатку, большую похожую на топорище кость. — Да за такую лопатину, я себе сапоги выше колен стребую. Плащ с капюшоном и штаны заброды. — Гунька вытер ладонью лицо. — Помогай Бродяга.

— Уговорил. — Согласился я. — По одной шкуре и две лопатины на брата. Сделаем всё быстро и уходим. Карлуха, полезай в лёжку, там торбы у шкафа свалены. Позаимствуем, на обратном пути вернём.

— Как по две? А хребты, а когти? — Коротун уставился на меня подбитыми глазами. Здорово ему накостыляли. Не лицо, сплошной синяк, на подбородке присохшая рана, губы распухли.

— А ты ничего странного не заметил? — Спросил и прошёлся к кустам, осмотрелся. На первый взгляд всё, как и прежде, тяжёлое небо, измятая трава, дует лёгкий ветерок. И всё бы ничего, но вот зверьё лежит лохматыми горками. С чего вдруг они подохли? Присел возле шипаря с вывернутой шеей, потрогал его за нос. — Мужики. — Позвал негромко. — Ночью никто не просыпался? Может что услыхали?

— Я не слыхал. Спал как убитый. — Карлуха вылез из лёжки с тремя торбами. Поспешил к Гуньке, бросил торбы и взялся за работу, сдирает шкуру. Трудился умело, точно занимался этим всю жизнь. — Подохли и ладно. — Заметил Коротун, не отрываясь от дела. — Передрались, добычу не поделили.

— Ага. Передрались. — Я придирчиво осмотрел зверя. Голова, лапы, спина всё на месте, и ни одной царапины. — Второго свежуете, а крови нет. С чего вдруг они собрались в одном месте и не порвали дуг-друга? По какой нужде пришли?

— И по какой же? — В разнобой спросили приятели.

— Не знаю. Потому и спрашиваю. Странно это.

— Да ладно тебе. — Отмахнулся Гунька. — Чего тут странного? А помнишь, как целое стадо кластунов в болте увязло? Ты тогда с Тинкой хороводил. И что ты в ней только нашёл? Худая, плоская как доска.

— А Тинка тут причём? — Гляжу на Гуньку, а он не смотрит в мою сторону, режет зверюгу. — Гунька, я к тебе обращаюсь. Оглох?

— Да слышу я, слышу. Про кластунов вспомнил, вот и Тинка припомнилась. — Гунька вытер руки о шкуру зверя, поглядел на меня, улыбнулся. — Охотники тоже не знали, чего это зверьё в болото полезло? Завалили нас мясом. Только ленивый запасы не делал.

— Дурень ты Гунька. — Не удержался я от смеха. — После тех кластунов, все кто на дармовщину позарились, с клозета не вылезали. Не спроста зверьё в болото полезло. Что, покушали свежего мясца? От пуза наелись?

— И что? Все живы, не померли. — Гунька бросил на траву кость, и перебрался к другому шипарю. Карлуха поспешил ему в помощь, упёрся ногами и перевалил зверюгу мордой вниз.

— Хватит языки чесать. — Карлуха явно в ударе. — Делом займись. Раньше закончим, раньше уйдём.

— Ага. — Закивал Гунька. — К Серой башне двинем. Там и сменяем добро.

— А как же Михалыч? — Достал я из ботинка нож, вспорол шипарю живот. Сунул руку, нащупал мягкий с кулак размером мешочек. Подёргал его, и медленно вытащил.

— Тебе что, заняться больше нечем? — Глядит Карлуха, кривится. Мешочек выглядит мерзко. Кусок жира в красных пятнах и зелёной слизи. Да и пахнуло, от него далеко не свежестью. — Зачем тебе эта гадость? — Спросил Коротун и передёрнул плечами.

— Гадость в отхожем месте. А это. — С мешочком в руке я пошёл вниз по склону. Отыскал куст лопухатого, нарвали листьев и вернулся к приятелям. — Вы лопатки режьте, я мешочки достану. На болоте спасибо скажете.

— На каком болоте? — Гунька приловчился вырезать лопатки. На траве растёт гора костей.

— На том самом. Михалыч далеко не уйдёт. Поторопимся к полудню догоним.

— Лично я. — Самодовольно заявил Гунька. — Не пойду. — И я. — Вываливая в песке кости, поддержал Карлуха.

— Здесь останетесь?

— Почему здесь? — Гунька поглядел в хмурое небо, словно там был написан ответ. — В Серую направлюсь.

— А дорогу найдёшь?

— Найду. — Гунька кивнул.

— Что, и через Затхлый посёлок пройдёшь? Или в обход по бурелому полезешь?

— Через посёлок не пойду. — Гунька посмотрел на меня, потом на мелкого. Тот покрутил носом и с двойным усердием принялся обтирать песком кости.

— То-то и оно. — Веселит меня Гунька своей смелостью. — Ну, так что? — Я посмотрел на низкорослого. — Коротун, может ты, безопасную дорогу знаешь?

— А я там был? — Бросил Карлуха, принимая из рук Гуньки свежесрезанную кость.

— И что нам теперь делать? — Поникшим голосом спросил Гунька.

— Меня слушайте.

— Так мы это. — Приятели переглянулись. — Мы вроде как слушаем. — Заверил Гунька и отложил работу. — Помоги Бродяга, отведи к Серой.

— Обещать не стану. Может и отведу, потом.

— Ага. — Карлуха заметно повеселел. — Я всегда говорил.

Бродяга, мне лучший друг. А Тинку — это я ему присоветовал. Подумаешь худая, главное умелая.

— Это точно. — Согласился я и полез в брюхо к зверюге за мешочком слизи.

Не знаю, сколько мы провозились, без устали и отдыха добывая лопатки шипарей. Наверное, долго, жадность великая сила. Многих она погубила и сгубит ещё не мало народа. Беда тому, кто не может вовремя остановиться.

— Фух. — Тяжело выдохну Гунька и уселся на песок. — Передохну чуток и возьмусь за хребты.

— Правильно. — Поддержал Карлуха, потрогал подбитый глаз и завалился на содранную шкуру. — Сперва когтей нарублю. А потом.

— Не будет потом. — Остепенил я мелкого. Треснула ветка, а может и показалось? Глухота после взрыва, вроде бы и прошла, но не до конца. В одном ухе всё ещё звенит. Присел, осмотрелся, всё тихо и спокойно. Почудилось. — Уходим мужики. И как можно быстрее. Добычу сложим в шкуры, оттащим поодаль и закопаем.

— Как закопаем? — Не понравилась Карлухе такая новость. — Не оставлю свою долю. Заберу всё.

— Остынь. — Привалившись спиной к шипарю, посоветовал Гунька. — Не утащить нам добытое. Верно говорит Бродяга. Спрячем, вернёмся отроем.

— А если опередят? — Карлуха поплевал на нож и принялся его вытирать листом лопухатого.

— Не опередят. — Пообещал я. — Главное зарыть поглубже и место обозначить. Раздавим пару мешочков шипаря, для надёжности. Ни зверь, ни человек к нашему добру не сунется. Это я вам гарантирую. — Сказал и потянулся к винтовке. Похоже, не почудилось. Треснула-таки ветка, прозевал, опростоволосился.

— Ну что лишенцы? — Раздался за спиной знакомый голос. — Всё, отбегались твари. Братва, вы только поглядите сколько зверья они укокошили? Нет что бы встать на лыжи, так эти терпилы устроили сафари. Вот придурки.

— А ты кто такой? — Поинтересовался Гунька. Спросил и тут же получил прикладом по спине. Ударили сзади, подленько по разбойничьи. Не увидал я кто это сделал. Глядел как Карлуха в яр улепётывает. Рухнул Гунька носом в песок, лежит не шевелится. Крючконосый, мой провожатый к Вохиной баньке вышел из-за куста, плюнул под ноги. Глядит на меня зубы скалит.

— Что бельма пялишь? Не ждал? — Спросил крючконосый, снял вязанную шапочку и погладил лысину. — Тебя же просили, сиди и не рыпайся. Пей, ешь, девок тискай, за всё уплачено.

Попытался я встать, ухватили за шиворот, потянули назад и резко толкнули вперёд. Грохнулся лицом в песок, но успел заметить ботинок песочного цвета. Тот добротный с толстыми шнурками.

* * *

Били меня не долго и не сильно, всё больше по рёбрам, да по спине. Попинали чуток, связали руки за спину и бросили под куст. А вот Гуньке здорово перепало, разбили всё что было на виду, бровь, нос, губы. Боюсь даже представить, что у него под одеждой творится, ногами Гуньку сильно пинали. Особо лютовал недавний мой провожатый, Фугасом его кличут. Помогал Фугасу тот, в ботинках, придерживал Гуньку, бил исключительно по лицу. Мне тоже от него перепало, полез я вступится за Гуньку. Так этот гад стукнул ногой в живот. Да так умело приложил, дух спёрло. Хорошие у него ботинки, носки тупые, подошва крепкая.

Были ещё трое, грязные какие-то, небритые, морды хмурые. Эти не вмешивались, держались чуть в стороне. Не били они нас, но и не препятствовали. Оружие из рук не выпускают, по сторонам глазеют, словно ждут кого-то. Искоса поглядывают на кусты в ярочке, озираются.

Молодец Коротун, успел сбежать, малый рост, в отдельных случаях здорово выручает. Лежу под кустом, гляжу в небо. Тучи уползают в сторону Бочки, дождик закончился, от болота подул ветерок, пахнуло гнилью. Из леса послышалась трескотня напуганных птиц и донеслось уханье. Не громкое, далёкое.

— Чего это? — Спросил Фугас и толкнул меня прикладом в плечо.

— А ты сходи и глянь. — Предложил я, за что и получил звонкий подзатыльник, от того, в ботинках. Странный он какой-то, харю под тряпкой прячет, винтовку с оптическим прицелом точно девку двумя руками к груди прижимает.

— По башке не бей. — Рявкнул Фугас. — Маковка евонная на вес золота.

— Ага, на вес. Только не золота, а дерьма. И воняет от него так же. Парашей разит за версту. Придушит его Ветеринар. Гадом буду, распотрошит как свинью. — Под тряпкой не видно, но по голосу понятно, ухмыляется сволочь. — Я бы этому зашкварку уши отрезал. Башку в мешке притащил и на входе пристроил, что бы другим неповадно было. Бегут твари из Бочки, как тараканы из всех щелей драпают.

— Завали хлебало. — Глядя на дружка сурово и зло, прошипел Фугас. — У меня твои уши и головы, вот уже где. — Бритоголовый, мазнул большим пальцем себе по горлу. — Его башка не твоя забота. Думай где Михалыча искать? Куда он мог затырится?

— А чего тут думать? — Дружок Фугаса подошёл к шипарю. Присел и щёлкнул того по большому чёрному носу. — Зверьё в этих краях интересное, зубастое. Мы здесь как в парке юрского периода. Далеко не убежит, ящеры схавают.

— А если не схавают? Догадываешься, что с нами Ветеринар сделает? — Фугас осмотрелся и плюнул через губу.

— Сожрут. А нет, так в лесу, или на болоте околеет. — В подтверждение его слов, от болота донеслось уханье. Всё ещё тихое, но заметно громче прежнего. — Уходить нужно. Не нравится мне эта музыка.

— Слышь, околеванец? — Фугас тронул меня за плечо, присел и тут же вскочил. — Чем от тебя разит?

— Дерьмом. — Хохотнул тот в добротных ботинках. — Нас увидал и обгадился.

— Куда Михалыч рванул? — Фугас сорвал охапку травы и принялся тереть руки. — Скажешь, отпустим.

— Какой Михалыч?

— Ты дурака не включай. Хорош тупить.

— Не понимаю я тебя. Ты либо говори по-людски, либо отвяжись.

— Стволы у вас новые. — Пнув ногой мою винтовку, заметил Фугас. — Откуда оружие?

— Нашли. В лесу под деревом. Где именно не помню. Ещё вопросы будут?

— А если по башке настучу? — Фугас показал кулак, ухмыльнулся и добавил. — Помыться перед смертью не хочешь? — Хочу. А что?

— А ничего. Колено прострелю, глядишь и память вернётся.

— Фугас. — Позвал рослый, один из тех что держались поодаль. — Уходить нужно.

— Пасть закрой. — Прошипел Фугас. — Когда скажу, тогда и пойдёшь.

— Это ты кому? — Рослый шагнул вперёд, поскрёб квадратную челюсть. — Попридержи коней. Не по своей масти рот раззявил.

— Моргун? — Фугас улыбнулся. — Что же ты про свою козырную масть промолчал, когда Ветеринар твоих дружков Ракло и Тыкву резал? Стоял как опущенный, рта не раскрыл, а тут раздухарился? Закрой пасть и постой в сторонке. Псов своих прибери. Пусть побегают, может следы Михалыча отыщут?

— За метлой следи. Длинная она у тебя, как бы беды не вышло. — Моргун сделал шаг в сторону, уступая место своим приятелям. Те вышли вперёд.

— Оружие на землю. — Прошипел Фугас. — Стволы положите и лапы к небу!

— Язык попридержи. — Заговорил высокий, широкоплечий детина. — Рамсы попутал? Страх потерял, шавка?

— Да я вас. — Фугас вскинул автомат и пальнул поверх голов.

Тут-то и началось светопреставление. Отовсюду стреляют, брань, крики. Перевалился я на бок, хотел сбежать под шумок, а тут как громыхнёт. Сыпанули на меня горячим песком и пнули. Да так сильно что я не успел опомниться как оказался на дне оврага. Всё гудит, шипит, воет, округу заволокло дымом, в ушах звенит. Отплевался, потёрся лицом о траву. И только открыл глаза, гляжу разбойник, тот гад в добротных ботинках. Скатился он кубарем, спрятался за пнём.

Хлопнул выстрел, второй, третий. Бандит палит не оглядывается. В самую пору напасть со спины, по башке стукнуть. Руки связаны, стукнуть не выйдет, а вот пнуть можно попробовать.

Сверху стреляют, снизу тоже. Бандит прячется за пнём, отстреливается. Лежу под кустом, тру о камень верёвку. Не выходит, запястья оцарапал, а верёвка цела. Остаётся только ждать, кто кого перебьёт? Сзади ухватили за шею, прикрыли рот. Я даже испугаться не успел.

— Тихо Бродяга, тихо. — В самое ухо шепчет Карлуха. — Я это, я. — Мог бы и не говорить, по запаху понятно.

— Руки отекли, развяжи.

— Ага, нож достану.

Хлопнули один за другим два винтовочных выстрела. Наверху кто-то вскрикнул, послышалась отборная брань и проклятья. С холма дали длинную очередь и бабахнуло. Пень, за которым прятался разбойник, разлетелся в щепки, поднялась пыль. Колючая волна посекла куст над головой, посыпались листья, ветки.

— Вот и всё. — Подумал я. Отстрелялся гад. Но гад успел перебраться под дальний куст, припал к винтовке целится, ждёт подходящего момента.

Карлуха улёгся на траву, прикрыл голову руками. А как бабахнуло второй раз, мелкий вскочил. Не знаю, что на него нашло, выпрямился недомерок, с ножом в руке шагнул к бандиту.

Ухватил я Карлуху за шиворот и затолкал под кусты. А сам, бросился на разбойника. Как добежал не помню. Налетел я на него, и принялся охаживать кулаками. Бил что есть силы. Долго бил, а потом ухватил за горло. Удавить не успел, схватили и оттащили. Я вырвался и обратно к бандиту, вцепился ему в горло. Дальше провал в памяти, не помню.

* * *

Голова раскалывается, во рту сухо, на зубах песок. Перед глазами ветки синюшки, красные листья, синие цветочки. Воняет болотом и кислым пузырником.

Приподнялся я на локтях, заболели рёбра, да и спина о себе напомнила. Пинали меня умело, спасибо что не убили. Сам виноват, чего уж тут жаловаться. Не послушал Михалыча, позарился на дармовщинку вот и получил на орехи.

Полежал ещё чуток и перевалился набок. Гунька с Карлухой лежат под деревом. Гунька на боку, спиною ко мне, Коротун в ноги к нему присоседился. А это кто? Не уж-то Михалыч? Ну, да, он. Сопит-похрапывает у пенька.

— Что, оклемался? — Спросили негромко, толкнули в плечо. — На-ка хлебни водички.

— Спасибо. — Ответил так же тихо и повернулся. Здоровенный детина, протянул мне флягу. Морда заветренная, костяшки пальцев сбиты. Глядит ухмыляется. — А ты кто? — прохрипел пересохшим горлом.

— Дед Пихто. — Ответил здоровяк. — Пей, чего уставился.

— Откуда ты взялся? — Вопрос конечно глупый, но спросить стоит.

— Оттуда. — Здоровяк указал пальцем на кусты синюшки за моей спиной. — Ты пить будешь?

— Буду. — Кивнул и взял флягу.

— Много не пей. — Предупредил здоровяк. — Рот пополощи и рожу умой. Стряхни песок.

— Ага. — Согласился, спорить не стал. Почему много не пить? Вопросов больше чем хотелось бы, но спрашивать нет желания, голова трещит.

— Сейчас, я тебя лечить буду. — Здоровяк полез в торбу, достал початую бутылку. — Горло смочил, теперь можно.

— А что это?

— Целебное зелье, лекарство от всех болезней. Водка — Столичная.

— Водка?

— Ага. — Здоровяк задорно подмигнул. — Меня Серёгой кличут. А ты стало быть Бродяга? Верно?

— Верно. — Кивнул и пожаловался. — Голова болит.

— Пей, поможет. — Присоветовал Серёга. — Водка лекарство от всех болезней.

— Лекарство? — Переспросил и сделал большой глоток, на втором поперхнулся. Рот обожгло, спёрло дыхание.

— Дай сюда. — Серёга отобрал бутылку. — Что же ты такой криворукий? Расплескал.

— Извини.

— Ага, щас. — Серёга осуждающе покачал головой и широко улыбнулся, открыто по-доброму. — Будь на твоём месте кто другой, в дыню и под зад коленом. Тебя не трону.

— Почему?

— Что почему?

— Не знаю. — Я улыбнулся, пожал плечами. В животе печёт, в голове туман, качает из стороны в сторону. Не помню, что говорил, о чём спрашивал? Хорошо стало, голова и бока совсем не болят. Не обманул Серёга, зелье действительно целебное.

— Ты на кой ляд на Кистеня набросился? — Закуривая спросил Серёга. — Жить надоело?

— На кого?

— Проехали. — Серёга отвёл взгляд и тихо поведал. — Кистень ещё та сволочь. Был. Повезло тебе парень. Несказанно повезло. На брюхо погляди.

— Куда?

— Куртку ощупай, проверь рубаху. Он тебе клифт располосовал. Если бы не пряжка. — Серёга хлопнул меня по плечу. — А вообще-то, ты молодец. Не навались на него, лежать и мне на пригорке. Этот лишенец моих корешей положил.

— А где он?

— Прижмурился.

— Это как?

— Отдыхает, спит вечным сном. Твой дружок, рыжий, больной на всю голову. Нам-то и нужно было, Кистеню пару вопросов задать. А тут такое. — Здоровяк пыхнул облаком табачного и повернулся на шум. От оврага, донеслось хлюпанье и угуканье, шумшарь-носорогий на кормёжку выполз. Зверь с виду грозный, но это только с виду. К людям близко не подходит.

— А вы? — Тяжело вздохнул и приложился к водке. Набрал полный рот, проглотил легко, даже не поморщился. Хорошее у чужаков зелье, тепло в животе, а вот во рту как-то гадко. — А вы как живёте? Откуда к нам пожаловали?

— Издалека. — С лёгкой печалью в голосе ответил здоровяк. — Слышь. Ты это. — Серёга отполз на коленях, зарылся рукой под куст. Выволок ботинки песочного цвета, положил у моих ног. — На кой они тебе?

— Кто?

— Берцаки Кистеня. Ты в них мёртвой хваткой вцепился. Орал как потерпевший, горланил, твои они. Вот я решил, если твои, владей.

— Мои? — Хлопаю глазами. Не помню, хоть убейте ничего не помню. Когда орал, кому? Взял ботинки, посмотрел на них и спросил. — А когда они моими стали?

— Забудь. — Серёга отмахнулся. — Кистеню они больше не нужны. Берцаки отличные, тёплые и воды не бояться. Я тоже прибарахлился. — Серёга похлопал себя по груди. — Бушлат отвернул, почти новый. И Михалыч поживился, шпалер у Фугаса отжал.

Что проехали, на чём, когда? Какой шпалер? Держу в руках ботинки с толстыми шнурками, те самые, что приглянулись ещё в Бочке. Смотрю на них и пытаюсь вспомнить, с каких пор они моими стали?

Допили мы бутылку и совсем за дружились. Серёга, подарил мне винтовку с оптическим прицелом. Сказал — она идёт в комплекте с берцаками. А ещё, посулил несметные сокровища. Пообещал, когда выйдем в нужное место, даст патроны, консервы и одежду. Врет, как и все пришлые. Но этот врёт красиво, доверительно. А ещё, много расспрашивает о нашей жизни. Откуда зверьё диковинное? Что делаем, чем на пропитание зарабатываем? Я ему поведал о своём промысле. Рассказал, как и зачем хожу в Тихий. Где именно роюсь, что отыскиваю, как и у кого меняю добытое. Слушает он внимательно, смеётся, подшучивает.

Пришёл черёд и ему о себе рассказать. Жил Серёга в небольшом посёлке, работал на машине. Была жена, годовалый сынишка. Что-то у них с женой не заладилось. Выпивать Серёга начал. Пил горькую без меры, на пьяную голову и настучал кому-то по кумполу. По голове значит. Прикрыли его — посадили в каменный дом. У нас, дать морду первое дело. Не дашь ты, тебе накостыляют. А у них за такое, в клетку сажают. Жена вызволять не захотела. Бросила Серёгу, забрала мальчонку и перебралась к матери. А потом война началась. Каменный дом с решётками разломали. Всех, кто в нём был заперт воевать послали. В странном месте они живут, за драку в клетку, дом разваляли и на войну. Вроде как всего хватает и еды, и промысла. Дома хорошие, большие и светлые. Вода горячая из кранов бежит, электричеством дома освещают, керосина много. Зачем, почему воюют неясно. Но я подозреваю, всё из-за керосина. Врёт Серёга, не может быть его много. Когда огромная толпа людей живёт в одном месте, керосина кому-то да не хватит. Упомянул мой новый приятель о больших домищах, там патроны, оружие, и керосин делают. Но вот как отыскать это местечко, за каким лесом и болотом, я так и не узнал. Вроде бы и рядом оно, но вот где не понятно.

Проболтали мы с Серёгой долго. Болтали бы ещё дольше, да проснулся Михалыч, ворчать начал. Злится он сильно, ругает за выпитую водку и за то, что торчим на поляне. Как оказалось, пока я лежал в отключке они уже выпили одну бутылку — снимали какой-то стресс. Разморило и уснули. Погоня за нами, а мы как на курорте. Это Михалыч так сказал.

Называл он меня долбнем, а Серёгу — Сюнделем и членистоногим. Не понравилось мне новое словечко. Может интонация, с которой Михалыч его повторил неоднократно, а может ещё что-то насторожило. Сказал я Михалычу, пару (добрых) слов, перестал он меня долбнем обзывать. А вот Серёга-Сюндель молчит, кивает головой, соглашается.

Разбудили Карлуху и Гуньку, взяли свои вещи и двинулись в путь. Погоня за нами, уходить нужно.

* * *

Вышли из леса, перебрались через молодую поросль сиреневицы. Сиреневица — это куст такой. По весне, только-только начинает таять снег, на нём появляются цветочки. Вокруг всё белым бело, а на голых ветках сиреневые цветы висят гроздьями. Красиво. Что-то я увлёкся, нет цветов в эту пору, а болото всегда в одной поре. Огромное, мрачное, куда не глянь камыш поднялся непролазной стеной, коричневые баськи торчат к небу. До локтя они вырастают, и толщиной с кулак. Хорошая штука баська, полезная, спасает от кровососов. Отломаешь кончик подожжёшь, раздуешь, и повалит дымок. Кусачие букашки и комары от этого дыма шарахаются. Наломали басек и побрели дальше.

В зарослях много звериных троп. Узкие, широкие, и все они уводят к воде. Люди на болоте редкие гости, мало кто сюда захаживает, боятся. А кто и приходит, троп сторонится. Кто знает куда и на кого они выведут? Да и незачем по тропам ходить. Чуть в стороне дорога имеется, широкая, из булыжника. Ведёт она через болото на остров к Серому посёлку. Почему Серый, не знаю. Может из-за колокольни, её издалека видать, серая она. На болоте всё серое, мрачное и унылое.

Стоят на острове домишки кособокие, крыши давно рухнули. Зарылись домишки в траву, а она выше окошек поднялась. Колокольня тоже стоит, склонилась на бок, того глядишь завалится. Колокол, в ветреную погоду жути нагоняет. Бамбам-бам, разносится по всей округе. И как-то ладно он бамкает, точно звонарь в него бьёт. Народ всякое про колокольню болтает. Поговаривают — живёт там призрак прежнего хозяина. Он и раскачивает колокол. Раз десять здесь бывал, да так и не решился сходить, проверить. Страшно.

Вышли на дорогу и побрели по колено в воде. По краям от дороги трава выше плеч, а здесь простор, двумя телегами можно разъехаться ещё и место останется. Под ногой ил расползается, ботинки упираются в твёрдый камень. Хорошо идти по дороге, одна беда скользко. Прошли больше полпути, зажгли баськи. Именно здесь начинается самое комариное место, кровососов так много что белого света невидно. Пищат противно, да так громко, что неслышно кваканье жаб и щебета птиц.

Идём-бредём дымом мошек разгоняем. И тут, ни с того ни с сего заныл Карлуха. Коротун тащит по воде свой мешок, забитый под завязку лопатинами шипарей. Шли через бурелом, продирались сквозь кусты крючкаря, даже не пикнул, а тут принялся нудить.

— Укусили за ногу. Болит. Крутит. — Прихрамывая жалуется низкорослый.

— Брось торбу. — Посоветовал Михалыч.

— Нет. — На отрез отказался Карлуха и остановился. — Чего это там? — Спросил Коротун тычет пальцем. Возле мешка расходятся круги. — Бродяга! — Позвал Карлуха. — Иди, глянь-ка.

— Что у тебя? — Не хотел, но вернулся. Торба у меня с мешочками шипарей и две винтовки.

— Да вот. — Карлуха потянул за мешок. Тот чуть подался и снова отполз. — Видал?

— Видал ну и что? Зацепилась твоя торба. Не тащи по воде, на плечо забрось.

— Мокрый он. — Пожаловался мелки, мотает на руку лямку. — Я это. — Карлуха потянул мешок, но тот не поддался. Точно держит его кто-то. — Чего это он? — Мелкий узлом на руке затянул лямку и дёрнул. Мешок подпрыгнул и исчез под водой. Следом за ним пропал и Карлуха. Скрылся под толщей воды только мы его и видели.

На выручку рванул Сюндель. Плюхнулся вводу и выволок Коротуна за ноги. Тащит Серёга-Сюндель мелкого. Тот клюёт головой в воду, жадно хватает ртом воздух.

— Брось. — Хрипит Серёга. Я обронил одну винтовку утонула она. Ухватился за Карлуху тащу что есть сил.

— Бросай! — Горланит Гунька, лупит по воде прикладом автомата и орёт. — Брось мешок! Отпусти!

А как Карлуха его отпустит? Петелька надёжно удерживает за руку. Мешок то появляется над водой, то пропадает.

— Михалыч стреляй! — Прокричал Серёга. Пули вспороли мутную воду, резанули по траве. И всё стихло.

Стоим по грудь в холодном болоте посреди высокой травы, ноги увязли в иле. Дорога осталась далеко позади.

— Сюндель! — Срывая горло орёт Михалыч. — Ползи сюда, вылезайте из зарослей!

— Что это было? — Спешно выбираясь на дорогу спросил Сюндель. Прижал он к себе Коротуна точно ребёнка. Глаза у Карлухи вдвое больше обычного, глядит на воду хлопает глазищами. Лицо перекосило, губы дрожат. Мешок мокрый и грязный волочится позади.

— Скотина, урод!!! — Кричит Гунька опухшими губами, хотел было стукнуть Карлуху. Но Сюндель и здесь проявил отцовскую заботу. Махнул ручищей, отпихнул Гуньку, тот и отступил, завалился в траву. Вскочил как ошпаренный и давай грести автоматом как веслом, нас догоняет, спешит выбраться из зарослей.

— Все ко мне! — Позвал я, как только почувствовал под ногами камень дороги. Стою по пояс в воде, в своей торбе роюсь. Отыскал листья лопухатого, достал зловонный мешочек. Придавил пальцами. — Подставляйте руки. Быстро-быстро!!! — Требую, пачкаю одежду тягучей слизью. Завоняло на всю округу, слизь упала вводу, расплылась смрадным пятном. Мешочек хоть и не велик, с кулак не больше, но то что в нём, имеет огромную силу. Смрад выедает глаза, дерёт горло.

Не знаю сколько прошло времени и как долго мы топтались на одном месте? Может с минуту, может и больше, лично мне показалось прошла целая вечность. Расходятся по воде куги, поднимаются со дна и лопаются пузыри, рождаются и пропадают водовороты. Дважды я почувствовал, как мои ноги ощупывают. Наверное, и моих попутчиков тоже щупают, потому, как и они дёргаются, отступают. Не все конечно. Карлуха восседает на шее у Сюнделя. Как он там оказался я не видел. Но таким напуганным Коротуна я не припомню. Рот раскрыт, волосы слиплись, в глазах ужас.

Только сейчас я заметил, пропали комары, не поют птицы, не квакают жабы. Воцарилась мёртвая тишина. А может, мне это только показалось, не знаю.

Гунька жмётся ко мне. Михалыч и Сюндель стоят рядом. Вертятся с автоматами, следят за водой.

— Спина к спине. — Приказал я и зарылся рукой в свою торбу. Отыскивая зловонный мешочек. — Если что-то вылезет.

Договорить я не успел. Это что-то действительно вылезло, поднялось из воды. По виду человек поросший тиной и жёлтым мхом. Глаза маленькие, горят зелёными огоньками. Слышал я про болотный люд, но сам их не видел.

— Дай. — Прошипело болотное чудище и указало худым, костлявым пальцем на Карлуху. Растопырило пятерню, между пальцев перепонки как на лапах у жабы.

Не знаю, все или только я один потерял дар речи и возможность двигаться. Наверное, все. Потому как никто даже не шелохнулся. Никто не стреляет и не пытается сбежать. Карлуха испугался больше других. Дёргает за лямку, высвобождает руку. Упал мешок, плюхнулся в воду рядом со мной.

— Толкни. — Склонив набок голову приказало чудище и оскалилось, зубы у него маленькие, тонкие, торчат как иглы в несколько рядов.

Не смея возразить толкнул мешок. Лямка зацепилась, оплела мою руку, мешок чуть отплыл, дёрнулся и вернулся обратно.

— Плата за проход. Отдайте половину. — Хорошо выговаривая слова объяснил хозяин болота. Позади него вылезли ещё четверо. — Достань и дай.

— Ага. — Кивнул я и принялся развязывать узел. Чудища стоят неподвижно, внимательно наблюдают что я делаю? Тонкая верёвка надёжно стянула горловину, намокла. Как я её не дёргал, как не силился развязать, не вышло.

— Дай. — Чудище поманило пальцем. — Возьмём и проводим. Поможем. Дай.

Я подчинился и отдал. Уже через минуту мы шли к острову, в сопровождении поросших тиной и мхом обитателей болота. Карлухин мешок заметно похудел и вернулся к своему хозяину. Не знаю обрадовался этому Коротун или огорчился, меня это не заботит. Идёт Карлуха, прихрамывает, молчит и на том спасибо.

От провожатых воняет тухлой рыбой, затхлой водой и нечистотами одновременно. Двое впереди шагают, трое сзади.

Небо совсем чёрное, невидно куда идём. Ветер холодный, резкий, толкает в спину, от мокрой одежды пар валит. Одно радует, не забрали у нас оружие. Лопатины взяли, а оружие и вещи не тронули. Странно всё это. Не слыхал я историй, в которых болотный люд (если конечно это они), кому-то помог. Да и не видал я счастливчиков, тех что после встречи с этими тварями остались в мире живых. Не нравится мне эта прогулка, а что делать? Иду молча, верчу головой, темно, ничего не видно.

У колокольни в кромешной темноте мы и распрощались. Нет, не распрощались, скорее разбежались. Не знаю, как они, а вот мы рванули, драпанули к дверям. Как только оказались внутри, сразу же подпёрли дверь палкой. Давно хотел осмотреть колокольню, но даже и не подозревал что это будет так скоро.

Заперли вход, или выход, это как кому нравится. Я и Карлуха припали к доскам, слушаем. Тихо по ту сторону, не слышно шагов, стало быть ушли твари болотные. А если и нет, нам уже не страшно. Ну не станут же они вламываться? Какой в этом прок? Хотели бы убить, в болоте утопили.

Перевели дух, отдышались, пришло время и осмотреться. А что увидишь, темно как в подземелье. Вытащил из кулька спички, подсветил, помогло, но не очень. Спичка горит не долго, да и света от неё всего ничего. Подожгли щепку, развели небольшой костерок.

Наскоро прибрали камни, разгребли мусор, грязное тряпьё и драные матрацы стащили в общую кучу. Очистили место для костра в центре комнаты.

Сухих досок и хвороста здесь много. Кто-то притащил поленья, сучья и ветки. Всё старательно уложено в дальнем углу. Там же, две охапки хвороста связаны бечёвкой. Этих запасов хватит не на один день, точнее не на одну ночь. Но вот кого благодарить за такую заботу не знаю. Дровишек в избытке, а места под костёр не нашлось, не было его до той поры пака мы не расчистили.

Куда не глянь консервные банки, кульки, пластиковые баклажки и камни. Когда-то, у дальней стены печь стояла, разваляли её, осталась одна труба. Битый кирпич валяется повсюду.

Бревенчатые стены выглядят надёжно, дыр и проломов не отыскали. Да и дверь с добротным засовом хорошо сохранились. А вот серый в чёрных разводах потолок провис, если бы не толстая балка, давно рухнул. И деревянные ступеньки что ведут наверх, изрядно обветшали. Не все конечно, но большая часть сгнила, особенно те что снизу.

Не взобраться наверх, да мы и не горим большим желанием. После пережитого только и остаётся как по чердакам лазать. Лично мне совсем не хочется шею свернуть.

А тут ещё с улицы донеслось протяжное хр-у-у-у — хр-уу-у. Что оно такое не знаю, не слыхал я раньше даже похожих звуков. Да и наверху не всё ладно, то и дело слышится лёгкое поскрипывание досок точно ходят по ним.

Вещи для просушки снимать не стали. Расселись в мокрых вокруг костерка, слушаем скрип, смотрим на дыру в потолке. А там то скрипнет, то стукнет, минута две тишины и снова скрипит.

— Твою мать. Когда же это всё закончится? — Тихо выругался Серёга-Сюндель. — Сюрприз за сюрпризом. Может, гранату зашвырнуть?

— Ага, зашвырни. — Михалыч поставил у стены автомат, встал под дырой, закурил. Табачный дым потянуло наверх. — Держи. — Михалыч бросил Серёге пачку сигарет. — Свои промочил?

— Да, промокли. — Серёга кивнул. — Не думал, что в одежде придётся купаться.

— А я думал? — Михалыч вернулся к костру присел на камень. — Бродяга научил. В кульки нужно прятать.

— И когда я тебя учил? — Врёт Михалыч, не было такого.

— Может и не учил. — Михалыч плюнул в огонь, туда же отправился и окурок. — Подсмотрел в баньке. Пьяный ты был, вещи мне с помойки хотел за сотню патронов впарить. Вывалил на пол и сам же на него задом уселся. Не будь твоё «добро» в кульках, да целлофановых обёртках. — Михалыч широко улыбнулся.

— Понятно. — Согласился я. Теперь-то всё и встало на свои места. Стало быть, своим же задом и раздавил. На чердаке снова послышался шум. Заскрипело точно кто-то отворил дверцу.

— Эй! — Выкрикнул Серёга. — Кто там затырился?! Слезай!

— Чего думать да гадать? Карлуху отправим и все дела. — Предложил Гунька. — Он маленький, лёгкий. Подсадим.

— Мозги есть? — Михалыч постучал пальцем Гуньке по лбу. Тот зашипел, скривился. Лоб у него не самое здоровое место. Одна бровь рассечена, над другой огромная шишка. Посредине, куда и пришлось постукивание содрана кожа. Здорово его разукрасили там на холме. На долго запомнит, как жадничать. Говорил же, уходить нужно, так нет — пока всё лопатины шипарей не срежем не уйдём. Вот и срезали. Кстати, вовремя я про шипарей вспомнил.

— А давайте. — Полез в торбу, вынул зловонный мешочек. — Проверенным методом воспользуемся. Если зверюга.

— Давай. — Тут же согласился Карлуха. Его устраивает любое предложение кроме личной прогулки.

— А мы это? — Серёга-Сюндель, понюхал руки и скривился. — Не задохнёмся?

— Уж лучше задохнуться чем сожрут заживо. — Я уже приготовил нож. Осталось проткнуть мешочек и забросить в темноту. Все молчат, жду общего одобрения. Ну, не один я же здесь, воняет всем одинаково. — Как по мне. — Я поиграл мешочком. — Пусть лучше попахивает, чем сидеть и ждать, когда на голову зубастая тварь свалится.

— Ага. — Коротун поднял руку. — Я за.

— И я. — Поглядывая с нескрываемым отвращением на слизь в кишке, поддержал Сюндель и тоже поднял руку.

— Ну, и? — Михалыч глядит строго, сжимает в руке пистолет. Автомат он отставил в сторонку. — Чего ждёшь? Бросай.

Я поглядел на Гуньку. Тот кивнул и предусмотрительно прикрыл тряпкой нос. Пришло время действовать.

Перебрался по камням, встал под дырой. Проткнул кишку и забросил. Мешочек улетел, оставляя за собой зловонный след вытекающей слизи.

От меня и раньше воняло больше чем от других, а сейчас так вообще, разит хуже некуда. Ну да ничего, переживу, перчатки постираю, а нет так выброшу. Подождём недолго, зверьё этого мешочка ой как боится. Точнее не мешочка, а его зубастого хозяина. Шипарь в здешних местах, после змееголова главный хищник.

Перчатки сунул между рваных матрацев, руки вымыл водой из фляги. Карлуха помог, поливал. Хотя нет. Вымыл это слишком громко сказано. В нашем положении воду нужно экономить. Сполоснул, вытер о тряпки и присел за кучей кирпича. Сижу жду, прижимаю к плечу винтовку. Не пришлось мне из неё пострелять. Пока не пришлось.

Костёр потрескивает сгорающими поленцами, в ленивой пляске огня зловеще и угрожающе подрагивает чёрное пятно дыры в потолке. Все взоры и стволы направлены туда, в неизвестность дальнего угла за порушенной перегородкой. Время идёт, наверху тихо. Наверное, понапрасну перевёл мешочек, зря измарался. Сверху, потянуло смрадным сквознячком.

— Не послушали. — Ворчит Гунька. — Теперь нюхайте дерьмо шипаря. Карлуху нужно было послать. Дали бы ему головешку, осмотрелся, проверил. Так нет, сделали всё по-своему.

— Завянь! — Рявкнул Сюндель. — И без тебя тошно.

— Переживём. — Михалыч спрятал пистолет, закурил. — Дерьмом дышать нам не впервой. Верно Карлуха? В сточной яме воняет куда хуже.

— Угу. — Кивнул Коротун и пожаловался. — Нога огнём горит. Печёт.

— Покажи. — Сюндель вытащил из огня палку подошёл ближе. — Показывай ногу.

— Мать моя женщина! — Поперхнувшись табачным дымом выругался Михалыч. Нога у Коротуна распухла ниже колена и покрылась коричневыми волдырями.

— Что за хрень? — Сюндель приблизил огонь. Гнойники повсюду, маленькие, большие, свежие и уже лопнувшие. — Ты почему болячку запустил? — Строго спросил Сюндель.

— Какую болячку? — Хлопает Карлуха глазами. — Не было у меня ничего такого.

— В отхожем месте подцепил. — Со знанием дела заявил Гунька. — Как пить дать, там подхватил заразу. — Гунька горестно вздохнул и отошёл подальше, присел на камни, отвернулся. Сюндель и Михалыч тоже отступили, подсели ближе к огню.

— Вы чего мужики? — Коротун смотрит на нас и оправдывается. — Не было у меня никакой болячки. Клянусь, не было. На болоте что-то укусило. Пройдёт. Скажи им Бродяга.

— Скажу. — Полез в торбу, отыскал плоскую жестяную банку. Мазь в ней, чёрная как зола, пахнет хвоей.

В прошлом году, осенью это было, подстрелили меня в Тихом. Савка Орех стрелял, земля ему пухом. Желал мне смерти, а сам оступился и рухнул с высоты на камни. Пуля мне бок оцарапала, думал пустяшное дело, бывало и хуже. Наскоро перевязался, с горем пополам залез в лёжку, там и за штопался. Лёг спать, а вот проснулся нескоро.

Рядом никого, на боку свежая повязка. У изголовья пластиковая фляга с водой и жестяная банка с мазью. Рана намазана чёрным, стежки ровные, аккуратные, не мои. Кто помог, кого благодарить по сей день не знаю. Банку храню, с той поры немного в ней мази осталось. А где ещё такой взять не знаю. У кого из травников и знахарей не спрашивал, только и делают как разводят руками.

Хорошая мазь, не один раз меня выручала. Порезы, царапины, ссадины, от всего помогает. Зуб как-то заболел, помазал и прошла боль. Не на долго, но утихла. Мне этот зуб, Аким кузнец в Заболотье клещами выдрал. Мазь хорошая, проверенная. Уверен, она и мелкому поможет?

— Чего это? — Карлуха с опаской заглянул в банку.

— Сиди не дёргайся. — Предупредил я. — Будешь ёрзать, изведу мазь понапрасну.

Намазываю Карлухе ногу, а сам думаю. Странная у нас компания собралась. Вроде как все вместе, да и помочь всегда готовы. А случись что-то непонятное, уже порознь. Тот же Сюндель, на болоте первым в воду бросился недомерка спасать. А тут сидит глаза отводит. Вот и получается, каждый сам за себя. Неправильно это.

Потрескивает костерок, к потолку тянется лёгкий дымок и улетает в дыру. Странно как-то получается, ещё недавно сверху сквозило, а сейчас туда вытягивает. Словно кто-то окошко распахнул. Ну да ладно, может в щель выдувает?

Расположились кто где пристроился, я ближе к огню на кирпичах. Гунька у двери, в углу на тряпках умастился. Михалыч с Сюнделем у костра на поленьях уселись. Коротун, дремлет на рваном матрасе, заботливый Сюндель уложил и матрац и Карлуху поверх вязанок хвороста. Спит низкорослый в обнимку с мешком. Намаялся, натерпелся, а с торбой не расстаётся.

Хотели было перекусить, но что-то аппетит пропал. Вонь от слизи шипаря всё ещё не улетучилась.

Смотрю я на своих новых приятелей, подслушиваю их тихий разговор. Слушаю внимательно, ловлю каждое слово. Силюсь понять, кто они такие и откуда к нам пожаловали?

— Ты как хочешь Михалыч, а я здесь останусь. — Говорит Сюндель, ковыряет палкой угли. — Тебе помогу, не брошу. Наберу еды и патронов. Заживу как человек, здесь всё по-иному.

— Угу, по-иному. — Михалыч кивнул. — Здесь мы конечно чужие. Но и дома уже не свои.

— Ага. — Согласился Сюндель. — Да и ждут ли нас там? Кому мы нужны? Ракетный фарш, пушечное мясо.

— И как меня только угораздило? — Тяжело и горестно пожаловался Михалыч. — Чем думал, куда смотрел? Сидел себе на диване, телек глядел, пивко попивал. Так нет, выперся на улицу. Проникся идеями.

— И что? — Сюндель подбросил дровишек, носком ботинка вернул в огонь выпавшую головешку.

— Да ничего. — Окурок улетел в костёр. — Друга встретил. Он и подсказал, как быть что делать? Служили мы вместе. Я на пенсию ушёл, он при складе ГСМ остался. Жил дружок очень даже не плохо. Подворовывал. Было чем, бензин, солярка. На леваках домишко возле пруда отстроил, внедорожник купил. Хорошо жил. — Михалыч снова закурил.

— Ну, и? — Поторопил Сюндель. — Ему-то чего не хватало?

— Испугался. Власть-то в столице сменилась. Нагрянут с проверками, нажитое непосильным трудом отнимут. Да он и раньше с завистью глядел по ту сторону границы. Завидовал. А тут такая возможность, не поднимая жопы оказаться за поребриком.

— Нуда-нуда. — Сюндель поскрёб двухнедельную щетину. — И у нас таких хватало. Пищали как крысы в бочке, пошла раскачка бузить начали. Хозяин, сучара. — Сюндель махнул рукой. — Может я чего-то и не понимаю, так ты растолкуй Михалыч. На кой лично нам этот шухер? Понаехали невесть кто, нас за людей не считают, на передок как скотину на бойню гонят. Ну, сменили мы флаги и что? Тебе или мне стало жить лучше?

— А разве нет? Ты-то не на зоне чалишься, свободен, гуляешь.

— Ага. — Сюндель ухмыльнулся. — Да как по мне, уж лучше на зоне. Чифири, играй в картишки. Желаешь работать ступай вкалывай. Условно досрочное от горбатишь, годик другой скостят. А нет, так дурака валяй. Никто тебя за это не пристрелит. А главное, режим и порядок. Завтрак, обед и ужин, всё по расписанию. Блатные здесь, мужики там. Всё по понятиям. Да мне и сидеть оставалось пять месяцев и четыре дня.

— Вот и сидел бы. Чего выперся?

— А кто меня спрашивал?

— Ты ещё скажи палкой выгоняли. — Не поверил Михалыч. — Вашего брата в ополчении каждый второй. Не спросили его. А сам-то чего, мозгов не хватило?

— Расфигачили вояки родимую. Ушлёпки повадились, к забору по начам миномёты таскать. Шарахнут раз пять и уходят. Неделю фигачили и ничего, а потом бабах и всё. Я больше десятка прилётов насчитал. Забор напрочь разнесло. Видал я миномёты и тех, кто из них стрелял. Железо и мясо.

— А чего не драпанул, если забор напрочь?

— Дурак, потому и не встал на лыжи. За новый мир ломанулся. За новые правила, законы. Да мне и выбора-то не оставили. Кум и пупкари, все как один агитировали за новую власть. — Сюндель бросил в огонь палку. — Сразу не сделал чух-чух, а поутру поздно было. Оружие в зубы и на передок.

— Зачем брал? Откажись и все дела.

— Ага. — Сюндель кивнул. — Те, кто отказались, в ярочке

лежат. Постреляли их как бешенных собак.

— И кто это сделал?

— Точно не скажу. Слушок прошёл, кум и его пупкори братву положили. Быстро они погоны перекрасили, на подвал перебрались твари. Служба безопасности во как. Бизнес, машины, хаты отжимают. А кто не согласен, на подвал.

— А сам-то ты, чем занимался? — Михалыч плюнул в огонь и криво улыбнулся. — Травку на газонах стриг, грядки пропалывал?

— Грядки я не пропалывал, но и не измарался. Чистый

я. — Сквозь зубы процедил Сюндель. — По мне стреляли, и я стрелял. Может кого и прижмурил. Не знаю, не видел.

— То-то и оно что не знаешь. И я не знаю.

— Ага. — Сюндель скривился. — А пацаны? Те, что у переезда на блок пост вышли.

— Это враги. — Отрезал Михалыч. — Если бы не мы, они нас. Понял?

— А раненых-то зачем? Думаешь, о твоих подвигах рассказать некому?

— Да что ты знаешь? — Прошипел Михалыч. — Не добей их я, на подвале замучили. Твоего кума-пупкаря, часом не Пал Матвеичем величают?

— Нет. Ашот Мигранович. А кто такой Пал Матвеич?

— Мясник. На подвале ордена зарабатывает.

— Не слыхал я о таком. — Сюндель закурил. — Откуда он?

— Оттуда. — Хмурясь брякнул Михалыч. — Прислали к нам, большая шишка из кадровых. В каждом встречном поперечном лазутчика или диверсанта видит. При мне, одного доходягу насмерть забил. Тот, до войны бомжовал, жил в сарайчике неподалёку от моего дома. Встречал я его частенько у мусорных баков.

— Ну ты и загнул. — Похоже Сюндель не поверил. — Бомжа и насмерть? За что? Этих ушлёпков, на передке молотят. Пузырь на троих и вперёд. Ракетный фарш. Зачем халявного бойца в расход пускать? За него копеечку платят.

— Копеечку Пал Матвеич за другое имеет. — Скрипя зубами заметил Михалыч. — Показалось Паше, бомжик засланный казачок. Держал он его на подвале сутки. Допрашивал с пристрастием, а тот возьми и сознайся.

— А может и правду засланный? — Сюндель искоса глянул на дыру в потолке. Скрипнуло там, зашелестело точно кто-то крадётся.

— Тихо. — Прошептал Михалыч и напрягся. Перехватил автомат и посмотрел в мою сторону. — Нельзя этого так оставлять. Ты как?

— Согласен. — Я кивнул и поднялся. Вскочили все кроме Карлухи, спит мелкий, похрапывает. Подошли к пролому. Снова скрипнуло, громче прежнего, с потолка полетела побелка.

— Эй!!! — Выкрикнул Сюндель, передёрнул затворную раму, вскинул автомат. — Прыгай лишенец! Не слезешь, начну стрелять. Гадом буду, сито сделаю. Патронов у нас завались. Слезай!!!

— Цыц. — Михалыч тронул Сюнделя за плечо. — Помолчи, давай послушаем.

Тихо наверху, не скрипят половицы, и побелка на головы больше не сыплется. Потрескивают поленья в костре, чуть слышно шумит ветер в печной трубе, а в дальнем углу поёт сверчок. За дверями ухают ночные птицы, что-то булькает, шелестит в болоте. Но в целом всё тихо и спокойно. Не рычит голодное зверье, не ломится в запертую дверь и не скребётся под стенами.

— Бродяга. — Тихо позвал Гунька, толкнул меня в бок. — Как думаешь, кто там прячется? Зверюга? — Палец приятеля указал на дыру.

— Нет. На зубастого не похоже. Если зверь, то уж больно тихий. В самую пору охотиться. А он с нами в прядки играет. Человек там.

— Я тоже так думаю. — Михалыч полез в свой мешок и высказал догадку. — Затаился сволочь. Выжидает, когда спать ляжем.

— А почему он прячется? — Гунька прижимает к груди автомат, зырит на дыру. — А если ты ошибаешься? Вдруг там тот. — Приятель глянул на запертую дверь и пояснил. — Болотник.

— Не выдумывай. — Отмахнулся я. — Этим тварям вода нужна. Не прячутся они на чердаках.

— Ага. — Не отрывая взгляда от дыры, заговорил Сюндель. — Именно тот случай. Ты их ласты видал? Не залезть ластоногим. Лишенец на чердаке за тырился. Слезай сучара!!! — Выкрикнул здоровяк в черноту.

— Не сотрясай воздух. — Михалыч встал под дырой с жестяной банкой в руках. — Выкурим крысу из норы. Дымка понюхает сам слезет.

— Откуда дымок? — Спросил я, поглядываю на костёр. Где он дым возьмёт? Можно конечно матрац поджечь, только нельзя этого делать. Сами задохнёмся, на чердак забросим, часовню сожжём.

— Щас увидишь. Гляди внимательно и засекай время. Пять минут и крыса вылезет. Не стрелять. Живым возьмём.

Банка изрыгая клубы дыма, улетела на чердак. Мы отступили и разошлись по сторонам.

Ждать довелось не долго. Сюндель не успел выкурить сигарету, как наверху что-то загрохотало. Очень похоже на свалившийся шкаф, гупнуло, да так сильно, что с потолка осыпалась штукатурка. Послышался кашель, и уже через минуту, из дыры вывалился клубок лохмотьев и банка, та что изрыгает дым.

— Вот и крыса. Сейчас поглядим кто тут у нас. — Сюндель схватил банку и отбросил к стене. Ухватил гору тряпья что свалилась и потащил к костру. Тряпьё зашевелилось, Сюндель выругался и стукнул кулаком.

— Кто это? — Спросил Гунька, не решаясь подойти ближе. Гора лохмотьев и рванья лежит неподвижно.

— Ещё одна поделка вашей природы. — Михалыч ловко, брючным ремнём связал пленнику руки. Перевернул на спину, придавил коленом и принялся ощупывать.

На свет костра упали две перламутровые ракушки, клубок разноцветных верёвочек с узелками, кривой, изрядно сточенный нож и деревянная ложка.

— Что за. — Сюндель закашлялся, помахал рукой, разгоняет дым. Банка дымит пуще прежнего, едкое облако доползло к нам. — Двери. — Сдавленным горлом прохрипел Сюндель. — Откройте дверь.

Все рванули к выходу. Огня нет, но дым валит отовсюду. Самым прытким оказался Гунька. Снял засов, отворил дверь. Следом за ним выбежал Михалыч.

Сюндель потерялся в дыму. Выволок Карлуху за шиворот. Мелкий конечно же проснулся, от тряски по ухабам да камням. Коротун хлопает глазами, не сопротивляется, но и мешок не бросил, тащит за собою.

Последним выбрался я, с винтовкой и пленником на плече. Странный он какой-то, этот клубок лохмотьев, размером невелик, и весит всего ничего.

На улице ночь, луна светит, да так ярко, что можно гулять. Не собьешься с пути и в яму не свалишься, редкий случай ясная ночь в наших краях

В горле першит, глаза жжёт, кашель раздирает грудь. Сбросил ношу, упал на колени и свалился в мокрую траву. Дышать тяжело, горло спирает кашель. Глянул на колокольню, кто-то перебирается по крыше. Глаза слезятся, померещилось.

— Лишенец. — Прохрипел Сюндель. Тычет пальцем на дверь. — Там он, там. — Хрипит Сюндель, хватает Гуньку за руку.

— И что? — Гунька плюётся, стоит на четвереньках.

— Пропадёт. — Чихая, кашляя и отплёвываясь, Сюндель пополз к часовне.

— Стой! — Ухватил я его за ногу. — Стой. Здесь он. Здесь.

— Ага. — Кивнул здоровяк и распластался, уткнулся лицом в холодный, сырой песок. Не знаю почему, но именно так дышится легче.

Не пойму я его, хоть убейте не пойму Сюнделя. Только-только стукнул, да так что горемыка и трепыхаться перестал. А сейчас, сам едва шевелится, но ползёт в дым. Переживает, волнуется. С чего вдруг?

Кашляю я, да так что кишки выворачивает. И не я один, все кашляют. Вру, Гунька бодрячком ходит. Любопытно ему откуда столько дыма? А вот мне другое интересно, когда это всё закончится? В горле першит, из глаз слёзы катятся.

Карлуха ползает на карачках, плюётся, плохо ему. Михалыч зашёлся кашлем, отплёвывается. Все трут глаза и только пленник лежит тихо. Может помер?

Глаза печёт, чем больше трёшь, тем сильнее жжёт. Слёзы так и текут и что с этим делать ума не приложу. А тут ещё от болота раздались громкие протяжные рыки и вой. Орёт кто-то не своим голосом. Он орёт, а в ответ рычат, воют. Никак змееголов обходит свои владения? Поймал горемыку, рвёт на куски.

— Бродяга. — Позвал Гунька и тронул за плечо. — Уходить нужно. Прятаться. — Попивает Гунька водичку из фляги и по сторонам озирается.

— Без тебя знаю. — Забрал у Гуньки воду, попил, умылся.

— И куда пойдём? — Приятель вертит головой, ищет где

можно укрыться? Куда не глянь высокая трава, кусты и сухие деревья. Из всех дыр часовни валит дым. — Может, обратно вернёмся?

— Может и вернёмся. — Прохрипел я. Горло уже не дерёт, да и глаза чешутся куда меньше чем прежде. Осмотрелся, но ничего нового не увидел, поднялся и побрёл к двери, заглянул. Дыма чуть меньше, но соваться туда рано. Вот так Михалыч, вот так удружил. И куда теперь бежать, где от змееголова прятаться?

От болота снова раздались вой и рычание. Послышались крики о помощи. Может мне и показалось, но всё вокруг затаилось. Не слышно ночных птиц, не стрекочут свечки. А у воды, неподалёку от нас, кому-то совсем плохо, пропадает. Трещат кусты, что-то хлюпает.

— Так и будем сидеть? — Спросил Сюндель и протянул Михалычу флягу. Тот не взял, показал свою. — Надо бы помочь. — Предложил Сюндель.

— Кому? — Спросил Михалыч набрал в рот воды, пополоскал и выплюнул.

— Самим бы уцелеть. — Гунька стоит на пороге часовни. — Мужики! Наверное, уже можно. Дым почти выветрился.

— Вы, как хотите. — Сюндель отряхнул штаны и пошёл в часовню. Вышел оттуда с автоматом, прокашлялся. — Пойду я.

— Постой. — Не хочу отпускать Сюнделя. Попытался отговорить. — Это змееголов. Страшный зверь, опасный. Он шипаря, давит. От нас и мокрого места не останется. Понимаешь?

— Понимаю. И что? — Здоровяк передёрнул затворную раму, проверил оружие. — Там, живая душа пропадает. А мы как крысы, забились в угол и ждём. Чего ждём?

— А вдруг не успеем? — Пустил в ход последний аргумент. — И ему не поможем и сами пропадём.

— А давай попробуем?

И мы попробовали. Вдвоём, я и Сюндель. Михалыч забрал мою винтовку, отдал свой автомат и два заряженных магазина. Обозвал нас идиотами и запер часовню. Приятели остались по ту сторону двери, а мы с Сюнделем побежали на звуки борьбы и громкое рычание.

Трещат кусты, продираемся через стену колючек. Вышли к зарослям камыша. Не успели мы заприметить змееголова, как услышали хлопок выстрела. Интересный хлопок, необычный, точно кто-то стегнул плёткой. Пуля просвистела над головами, потом вторая, третья. Ещё один хлопок, четвёртая срубила камыш впереди. Пятая, срезала толстый стебель вершатника и шикнула в воду. Я пригнулся и прыгнул в сторону от греха подальше, уж больно близко вжикают пули. Это каким нужно быть идиотом, чтобы ночью стрелять? Не уж-то Михалыч или Гунька взобрались на колокольню оттуда и палят? Куда, по кому?

На возмущения нет времени, впереди послышалось рычание. Закачался камыш, и мы увидели зверя. Здоровенная ящерица с маленькой змеиной головой на длинной шее, выбирается из воды. Сюндель опустил руки и замер с открытым ртом. Таращится он на зверюгу, а та, нюхает воздух, вертит головой, ищет кого бы сожрать. Схватил я Сюнделя за рукав, и дёрнул. Вышел он из ступора, и мы отступили. Тихо, осторожно, крадучись. За спиной опять хлопнуло, следом за первым выстрелом грянул второй, третий четвёртый. Зверюга раззявила пасть, высунула раздвоенный язык и, подминая брюхом и короткими лапами всё на своём пути пошла на нас.

Автоматы плюются огнём, воняет порохом, летят во все стороны стрелянные гильзы. Зверь остановился, раззявил пасть, часто дышит. Не может он понять кто в него бьёт, кто жалит? Пули ударяются в бока, грудь зверюги и улетают прочь. Не шкура, а железо. Не доводилось мне встречаться так близко с змееголовом. Воет он, шипит, клацает зубами.

Опустевший магазин бросил в траву, зарядил полный. Не слышу, стреляет ли кто-то ещё? Куда не глянь кусты, трава. Сердце стучит да так сильно того гляди выскочит. Тяжёлая поступь когтистых лап, шипение и треск ломающихся кустов. Автомат издал прощальный щелчок и замолчал. Пячусь, ищу сменный магазин, а найти не могу. Нога провалилась, треснула ветка и я свалился, упал на спину. Шипит змееголовый убийца, огромный, злой. Раскрывает пасть, ползёт на меня.

Успел ли я испугаться, не знаю. Наверное, не успел, на страх не осталось времени. Да и само время остановилось, мир стал чёрно белым. Хотя он и так не разноцветный, ночь на дворе.

Под тяжёлой лапой размазался колючий куст. Маленькая голова потянулась в мою сторону. Хорошо видны зубы в несколько рядов, раздутые ноздри, чёрные точки глаз. Раздвоенный язык высунулся из пасти, ощупывает, трогает воздух. Зверь нюхает, точно сомневается, а стоит ли меня трогать? Запах шипаря заставляет осторожничать. Загребает зверюга лапами песок, шипит в мою сторону. Поднял змееголов голову, втянул язык, изготовился для стремительной атаки. Вот и всё, пришёл мой смертный час. Бежать некуда, да и как я убегу, нога застряла.

Что-то хлопнуло у воды. Зверь взвыл, резко развернулся, зацепил меня хвостом. Отлетел я, не знаю насколько далеко, но в полёте увидел свои ноги. Брякнулся на спину, затрещали ветки. Не понимаю, как, но я отчётливо разглядел огромную тушу змееголова. Истекает он кровью, пятился, отступал на меня. Ещё мгновение и всё, раздавит. Не сожрал, так растопчет.

Зверь остановился, длинный хвост рассекает воздух над моей головой. Большая, когтистая лапа гребанула, вырвала всё что оказалась под ней и бросила мне в лицо. Я перекатился по колючим веткам и пополз. Во рту песок, трава, глаза запорошило, но я отчаянно работаю руками и ногами. Уползаю из последних сил.

Пахнуло тухлой рыбой. Подхватили меня и потащили. По лицу хлещет жёсткая трава, царапают колючки. Резко заболели спина, рёбра, плечо. Уже издалека слышатся громкие возгласы, рычание, вой, улюлюканье и свист. Что было потом, не помню, провал в памяти, чёрная бездна.

* * *

Проснулся от шума. Где-то неподалёку слышны громкие голоса, детский смех. Вокруг полумрак, лежу на шкуре, кажется в шалаше из камыша. Воняет затхлой водой, сушёной рыбой и ещё чем-то, но вот чем не могу понять. В башке гудит, точно поселились в ней пчелицы. Не везёт мне что-то на голову, не бьют, так ударяюсь ею. Дышать как-то трудно, тяжело, но не от запахов. Болят рёбра, каждый вздох даётся с большим трудом. Начинаю вспоминать ночную прогулку. Сюндель, камыши, стрельба, зверь. Какой же я всё-таки дурак. Зачем пошёл к воде?

— Уже проснулся? — Как из трубы донёсся незнакомый мне голос. Кажется, женский, а может и нет.

С трудом поднялся на локтях. И что это такое? Лежу совершенно голый, весь измазан чёрной дрянью. Где моя одежда, куда подевались вещи? И кто это там сидит?

— На-ка. Поешь раха. Попей тёплой юшки. — Чёрная плошка легла на вонючую шкуру, какой зверь её раньше носил понять трудно. Шерсть чёрная, как и подшерсток. Сильно затасканная шкура, старая и грязная. — Пей. — У самого уха раздался сиплый голос.

Шарахнулся в сторону. Резкая боль пронзила грудь, и я свалился.

— Зачем расплескал? — Надо мною нависло болотное чудище. Лицо покрыто серым мхом, нос вздёрнут, губы тонкие, глазки маленькие как у рыбы. — Лежи не делай резких движений. Схожу, принесу. — Просипело чудище. — Не вздумай вставать. Подломил тебя швака, потрепал малость.

Щит из камыша выпал наружу. Но от этого не стало светлей. Сиплое, неторопливо вылезло, а я остался. В голове всё перемешалось. Колокольня, змееголов, болотники. Сюндель, Михалыч, Гунька, где они? Куда все подевались?

— Что, оклемался? — Точно прочитав мои мысли в дыре появился Михалыч. Залезать не торопится. — Ну и учудили же вы с Сюнделем. Герои мать вашу.

— Ты не видал мои вещи?

— Видал. — Заглядывая в дыру ответил Михалыч. — Сушатся они.

— Что за место? — Я сделал несмелую попытку подняться. Но и в этот раз не вышло, застонал и свалился. Болят рёбра, сильно болят. А вот голова прошла, не гудит в ней.

— Тебе же сказали, лежи не дёргайся. Герой. — Напомнил Михалыч и протиснулся в щель. — На болоте мы. Колокольня там. — Палец указал в камыш стены. — А мой автоматик-то тю-тю. Спасибо тебе, удружил. — Михалыч присел рядом. — Винтовку я забираю. На время.

— А чего тю-тю? Сломался?

— Какой там. — Михалыч отмахнулся и непонятно по какой причине. Наверное, от досады, что автомат тю-тю. А может от мошек, которых здесь тьма. Как-то странно, раньше я их не замечал. Меня они не трогают, а Михалычу досаждают.

— Так что с оружием? — Напомнил я. — Потерялось?

— Нет. — Михалыч разогнал мошек, поскрёб щеку. — Скорее нашлось.

— Так чего ты мне голову морочишь? Не отдам винтовку. Где твой пистолет? Может и он тю-тю?

— Нет, не тю-тю. — Михалыч прихлопнул на шее букашку, раздавил её и выбросил. Посмотрел на меня с прищуром и пожаловался. — Зверьё в ваших краях уж больно свирепое. С автоматом куда ни шло, а пистолет — это так. По воробьям стрелять.

— По каким ещё воробьям? — Начинаю злится, потому как загадками говорит Михалыч. — Что с автоматом? Потерялся или нашёлся?

— Нашёлся. — Михалыч кивнул и попытался объяснить. — Поначалу он потерялся, потом нашли. Ластоногие в кустах отыскали.

— Не отдам винтовку. Моя она. — Заскрипел зубами, разговор не складывается.

— А кто спорит? Твоя, чья же ещё? — Заверил Михалыч и закурил. Мошек заметно поубавилось, а вот дышать стало трудней.

— Михалыч. — Позвал я. — Ты зачем мне голову морочишь? И без твоих причуд башка раскалывается. То моя винтовка, то не моя. Нашёлся, потерялся. Городишь невесть что.

— Слушай сюда. — Михалыч высунулся наружу выбросил окурок и быстро вернулся. — Эти твари наше оружие забрали. Сказали, потом вернут. Всё вернут и мешки, и консервы и кости что мелкий таскает. Всё, кроме моего автомата. У них, праздник намечается. Вы с Сюнделем вроде как почётные гости. Герои, мать вашу. А мой ствол утопить хотят. Жертвоприношение, врубаешься? Типа ты, из него зверюгу завалил. Вот за эту заслугу и утопят автомат. Радуйся, что не тебя. Там, какой-то полудурок, шаманит над моим стволом. Тиной накрыл, кровью зверя поливает. — Михалыч прихлопнул на скуле мошку, скривился. Посмотрел на неё и раздавил. — Вот дрянь, грызанула. Слышь герой, а тебя что, совсем не кусают?

— Почему я герои?

— Так это они, жабы ластоногие так решили. Вы чудика спасли. Я так и не понял кого именно, вождя, или его сына? Может и обоих. Сам чёрт не разберёт этих упырей, они все на одну рожу. А ещё. — Михалыч ухмыльнулся. — Эти жабы уверены — это вы с Сюнделем зверюгу прижмурили.

— А кто?

— Я. — Ответил Михалыч и часто замахал руками. Мошки слетелись отовсюду. — Что же это твориться? Прямо нашествие какое-то. — Михалыч втянул голову в плечи и поспешил уйти.

— Да ладно врать-то. Как ты мог змееголова прижмурить! — Выкрикнул вдогонку и поймал себя на мысли — начинаю пользоваться чужими словечками.

— А вот так. С колокольни, башку прострелил. — Из-за шалаша пояснил Михалыч.

— Ага. Щас. — Я тихо рассмеялся, но тут же, пожалел об этом. Резкая боль пронзила грудь.

— Чего ржёшь? — Спросил Михалыч и заглянул. — В глаз зверя бить нужно. От него пули как от танка рикошетят. — Мне показалось, а может и правда Михалыч обиделся. Просунул он голову в дыру и прошипел. — Что не веришь? Так ступай, сам посмотри. Ластоногие башку на палке выставили. Живёте здесь с самого рождения, а кого и куда бить не знаете. Ты бы ещё с дубиной на эту тварь бросился. Скажи спасибо Сюнделю, не отвлеки он зверюгу. — Михалыч машет руками, отгоняет мошек. — Видел я, как тебя по кустам кидало. Ничего не скажешь, красиво летал.

— Как? — Я уставился на Михалыча.

— Что как. — Переспросил тот. — Летал?

— Нет. Как ты мог попасть в глаз? Да и не было тебя с нами.

— Я с колокольни всё видел, оттуда и стрелял.

— Врёшь ты всё. — Я улыбнулся. Веселит меня Михалыч за дурака держит. — Ночью темно.

— Ах да. — Михалыч криво улыбнулся. — Вы же тут дикие, потерянные в пространстве и времени. Я в тепловизор за вами приглядывал. Ты ещё скажи, выстрелов не слыхал.

— Слыхал. Над самой головой свистело. А если бы в нас попал?

— Ну, не попал же. — Брякнул Михалыч.

— А что такое тепловизор?

— Вернут ствол, покажу. — Пообещал Михалыч и отошёл в сторону, но быстро вернулся. — Ладно, герой. Отдыхай, позже договорим. К тебе посетители. Пошамкай и выползай.

— Эй! — Позвал я.

— Пардон мадам. — Михалыч низко поклонился, пропустил в шалаш болотное чудище. — Давайте помогу. — Михалыч взял плошку и дождавшись, когда чудище залезет, вернул.

— Спасибо. — Просипели в ответ. — Ему нужно покушать. Слаб ещё.

— Уже ухожу. — Пообещал Михалыч.

— Где наши?

— Здесь они. Гунька с Сюнделем рыбачат. Карлуха ребятню веселит, купаются они.

— У него же нога распухла.

— Это было вчера. Бегает он. Его, как и тебя. — Михалыч брезгливо посмотрел в мою сторону. Подсохшая грязь местами посветлела, растрескалась. Из щелей, проступала чёрная жижа. — Ещё ночью ногу намазали и тиной обмотали. Бегает мелкий как ужаленный, с ребятнёй плещется.

— С ребятнёй?

— Ага. Потешные они, прямо как наши, только зелёные, мхом обросли и с хвостами. Лопочут забавно, не понять о чём. Знаешь Бродяга, а мне начинает у вас нравиться. — Михалыч скрылся из виду, но скоро вернулся. — Вот я чайник. Забыл сказать. То, что на чердаке пряталось, девкой оказалось. — Михалыч помахал рукой сиплому и заверил. — Уже ухожу. Тёрки у местных с пойманной нами барышней. Вражда.

— Не понял.

— Потом. Всё потом. — Михалыч широко улыбнулся. — Поешь, отлежись. Пойду я.

Михалыч ушёл. Сиплое, помогло мне присесть, дало в руку плошку и уселось, напротив. Не знаю, почему я раньше считал болотный люд, чудищами? Нормальные они, если не вдаваться в детали. Почти такие же, как и мы.

— Я — хозяйка Кхну, десятая дочь матери Кхны. — Представилось сиплое и улыбнулось. — Как твоё имя?

— Бродяга. — Ответил тихо и попробовал юшку. Уха, самая настоящая уха, совсем не солёная и пахнет пузырником. — Ты, спас моего сына Тихну. — Сообщила хозяйка Кхну.

— Интересные у вас имена. — Пью уху, кушать совсем не хочется, но и отказать не удобно. — А он кто, вождь?

— Нет. — Кхну завертела головой. — Главный хозяин. В этих местах, всё его.

— Спасибо. — Поблагодарил за еду и вернул плошку. — А что он делал ночью на болоте?

— Как что? — Такой вопрос вызвал у Кхну лёгкое замешательство.

— Извините. — Опустил голову и поспешил внести ясность. — Мы ночью спим.

— Я это знаю. — Кхну прибрала плошку, отставила в сторону. — Ночь лучшее время для размышлений. Тишина, помогает услышать голос Та-а-а. Мы познаём себя. Смотрим на мир, запоминаем.

— А не страшно? Почему не днём? Ночью зверьё охотится.

— Да. — Кхну кивнула. — Охотится.

— А где ваш сын? Что с ним?

— Спит в тёплом иле. Швака руку отгрыз.

— Отгрыз? — У меня по спине побежал холодок. Боюсь даже представить, как это было? То, что швака — это змееголов я понял сразу. Но вот как её сыну удалось выжить — это не понятно. Не мог он без руки от него убежать. Наверное, я размышлял в слух, потому как Кхну тронула меня за плечо и пояснила.

— Швака сторонится большой воды. Вы подняли шум, Тихну сбежал и зарылся в холодный ил.

— Это хорошо. — Я кивнул. — А что теперь? Как он без руки?

— Новая отрастёт. — Как-то обыденно, без горечи и волнения ответила Кхну. — Не сразу, но уже скоро.

— Интересно. — Я позавидовал болотникам. Вот бы и нам научится отращивать руки и ноги. Посмотрел на свои ладони, перевёл взгляд на лодыжки и решил уточнить. — А если ногу оторвёт, тоже вырастет?

— Да. — Кхну зарылась рукой в настил из травы. — Вот. Это тебе от Тихну. Он не может сам прийти, а поблагодарить очень хочет. Велел мне это сделать. — Кхну чуть склонила голову и повесила мне на шею нитку перламутровых ракушек.

— Спасибо. — Только и нашёл что сказать. Да и не знаю я, как ответить на столь щедрый подарок. Такие большие ракушки дорогого стоят. Уж больно редко встречаются. Из них, наши умельцы резницы для бритья изготавливают. Мало кто может себе позволить резницу. У меня её нет, ножом бреюсь.

— Мы не хотим и не будем знаться с ага. — Кхну легонько ткнула меня в грудь худым, тонким пальцем. — Вы злые и жадные. Для тебя и большого ага, сделаем исключение. Вы помогли моему сыну.

— Того большого, Сюнделем звать. Серёга он.

— Запомню. — Хозяйка кивнула. — Наша вода, твоя вода.

Наш дом, твой дом.

— А вот мне, нечего вам подарить. — Потрогал бусы, приподнял за нитку — увесистый подарок. Посмотрел на большие раковины и пообещал. — Если что-то раздобуду, обязательно принесу. Вы только скажите, что вам нужно?

— Спасибо, ничего не нужно. — Кхну улыбнулась. — Откуда ты?

— Из посёлка мусорщиков.

— Это далеко от нашего озера?

— Нет. День пути.

— Скажи Бродяга, а что за лесом?

— Да много чего. Степи, брошенные селения. А ты зачем спрашиваешь?

— Мы не покидаем этих мест. Когда-то давно, наше озеро было огромным. Мать, моей матери, навещала своих сестёр в других озёрах. В те времена озёр и рек было много. Сегодня осталось только наше. Но и оно высыхает. И что будет дальше я не знаю?

— А разве такое возможно? Как может озеро высохнуть?

— Поднимается холодный ил. Родники теряют силу. Когда станет совсем мало чистой воды, умрёт еда. Наступит голод.

— А правда, что вы людей едите? — Брякнул и поспешил пояснить. — Так говорят.

— Нет. — Кхну улыбнулась. — Зачем вас кушать? У нас много раха, аванты тоже хватает. Мы кушаем всё то, что живёт здесь. Нас кормит Та-а-а и озеро.

— А младенцы? Те, которых вы подбрасываете в наши поселения. Где вы их берёте?

— Твой народ плохой, а дети хорошие. Вы делаете непригодной для жизни нашу воду и не хотите жить в мире. Вы умираете, остаются дети. У нас, они пропадут. Вот мы и возвращаем Вам ваше будущее. Давно это было, сейчас всё по-другому. Ушли аги, давно ушли. Нечего и некому возвращать.

— Выходит. Всё что я о вас слышал, выдумки, обман?

— Я не знаю. — Кхну пожала щуплыми плечами. — Мы давно не встречали твоих соплеменников. Нет аги, нет проблем. — Хозяйка, потрогала мою руку, ощупала предплечье и спросила. — Болит?

— Нет, рука в порядке. Рёбра болят, дышать трудно. Чем вы меня намазали?

— Тёплый ил. Его много в глубоких ямах. — Кхну улыбнулась. — А теперь спи. Сон лечит.

Кхну помогла мне прилечь, бережно уложила на шкуру и ушла. Прикрыла щитом дыру, разогнала на берегу галдящую детвору. Лежу, гляжу в стену из камыша и думаю. Странно устроена жизнь. Ходишь, бродишь, ковыряешься в хламе, добываешь на пропитание. Занят повседневными делами и даже не подозреваешь, рядом, совсем неподалёку живут вот такие как Кхну, Кхна, Тихну. Потешные, причудливые имена. Всё у них как-то по-иному и слова говорят непонятные, и поступки трудно объяснить. Зачем автомат накрывать тиной? Почему уха пахнет пузырником и совсем без соли? Много непонятного, но это не делает болотников хуже нас. Живут себе в озере, никого не трогают. Да много кто живёт по соседству. А ты считаешь их страшными и опасными. А когда встречаешь, оказывается они думают также, только о тебе.

С такими мыслями и уснул. Неспроста юшка пахла пузырником. Добавила Кхну в неё сон цветок, от него меня и сморило.

* * *

Спал долго, до самого вечера. Даже снилось что-то, но вот что уже и не припомню. Не знаю, может у других как-то по-иному, помнят. А вот я такой, и рад бы припомнить, но не получается. Слышал я от людей — по снам можно предсказывать что тебя ждёт в будущем? Может правда, а может и врут? Не знаю.

Полежал ещё немного в полной тишине и одиночестве, пришла хозяйка Кхну, принесла одежду. Напоила юшкой, и не жиденькой водичкой как в прошлый раз. Плавают в плошке куски белого мяса. Но и в этот раз юшка без соли, а вот пузырником совсем не пахнет. Значит, спать меня не уложат. Да и куда спать-то? Хватит, сколько можно, все бока отлежал? Рёбра болят и теперь непонятно отчего? Может от ночных похождений, а может от долгого сна. Отлежал бока.

Надел штаны, ракушки царапают шею. Тяжёлые они, гремят и ходить с таким вот ошейником как-то не очень удобно. Края у ракушек острые, но что поделаешь, подарок. Сниму, хозяйка обидится, спал-то я в них, стало быть так нужно. Не знаю я здешних правил и порядков тоже не знаю. Так и выполз из шалаша, в штанах и бусах. Осмотрелся, на дворе сумерки. Впереди песчаный пляж, большой, чистый. Не растёт у воды камыш, нет по берегу высокой травы. Да и вода не похожа на болото. Невидно водорослей, нет лохматых кочек, а вот гнилью пахнет как на болоте. Приносит лёгкий ветерок запах застоявшейся воды.

Своих приятелей не увидел. И детишек с хвостами, о которых рассказывал Михалыч, тоже не нашёл. Как, впрочем, и палки, той на которой должна быть голова змееголова я не отыскал. А вот с десяток болотников увидал, купаются они. Работают, мастерят плот из камыша. Для чего он им? По какой нужде вяжут? Они и без плота неплохо плавают.

— Иди, помойся. — Предложила Кхну. — Как себя чувствуешь? Болит что-то?

— Спасибо, ничего не болит. — Поблагодарил хозяйку и потянулся. Захрустели кости, стало совсем хорошо.

— Поторопись. Ждут нас на празднике.

— А что празднуете?

— Сегодня, хороший день, самый главный. С приходом холодной воды, мы отдаём дань Та-а-а. В эту ночь, наши дочери и сёстры отложат икру в тёплый ил. Та-а-а сохранит потомство. А когда придёт время, вернёт нам.

— Икру? Потомство? — Наверное, я сказал что-то смешное. А может, выгляжу как-то глупо. Хозяйка открыто улыбнулась, и рассмеялась, громко и звонко. Посмотрел я на неё и только сейчас заметил. Не слышится в голосе сиплость. Мох из серого перекрасился в розовый с желтизной.

— Да. Икру — потомство. — Кхну взяла меня за руку и повела к озеру. Рука у неё холодная и очень мягкая. — Здесь, — хозяйка присела, тронула воду. — Это наш дом. В нём всё, и прошлое, и настоящее, и будущее. Это Та-а-а. Понимаешь?

— Ага. — Я кивнул. — Теперь понимаю. Та-а-а — это вода.

— Нет. — Кхну завертела головой. — Вода — это вода, а Та-а-а — это всё. Понятно?

— Да. — Согласился, хоть ничего и не понял. — А где мои приятели?

— Там. — Кхну указала пальцем на противоположный берег. — Я ухожу, ты купайся. Знаю, аги стыдятся своего тела. Купайся, подожду там. — Хозяйка направилась к шалашу.

Сбросил штаны, придержал бусы, царапаются они и шагнул в озеро. Вода чистая как утренняя роса, но это не сильно обрадовало. Тут же припомнились слава хозяйки о приходе холодной воды. Я бы уточнил, ледяной. Но куда денешься, велено купаться значит так нужно. Да и попахивает от меня скверно. Отхожее место в Бочке, слизь шипаря, измазан илом. Ароматы я вам скажу не самые лучшие. Хочешь ни хочешь, а искупаться нужно. Но как купаться если вода как в полынье? Здешнее озеро — это вам не банька у Вохи.

Зашёл по колено, дальше не осмелился. Кое-как смыл грязь, и хотел было вернуться на берег. Обернулся, да так и грохнулся вводу, попятился на глубину. И теперь, озеро не холодным. Ну, может самую малость.

Стоит зверь на бережке, большой, лохматый до безобразия. Лап, или что там у него должно быть, совсем не видно, шерсть по песку волочится. Морда у него, как три мои головы. Глядит в мою сторону не моргает, таращится огромными глазищами. Синий язык набок, раззявил зверюга пасть, клыки торчат как ножи. Ни то что бы длинные, но и не маленькие. Я, конечно, видел клыкопсов, остромордов, ушастых степняков тоже встречал. Много их в полях и на окраинах Тихого. В стаи сбиваются, худые, мелкие и облезлые. Разного зверья повидал, но про таких больших и лохматых даже не слыхал.

— Вернись! — Прикрикнула Кхну и запустила в зверюгу камнем, но не попала.

Я отступаю, он идёт в мою сторону. Глаза блестят, язык набок. Болотники, те, что мастерят плот, бросили работу кричат, машут руками. Спешат на помощь, да вот беда, они далеко, а зверь близко. Прёт зверюга, прыгает, поднимает брызги.

Вот и всё, промелькнула в голове нехорошая мысль. Не растоптал змееголов, так загрызёт лохматый. Как назло, рёбра разболелись, ногу судорогой свело. Может утопнуть?

Остановился, сжался в комок и закрыл глаза. Что будет то будет. Зверь подплыл, ткнулся мордой в плечо. Жалобно заскулил и принялся лизать. Язык охаживает мои щёки, пачкает слюной и без того грязные волосы.

— Пошёл вон!!! — Кричит Кхну, прикладывает зверюгу большой палкой. Где она её взяла не знаю. Но мысленно порадовался. Отчего мысленно? Да от того, что говорить не могу. Дух спёрло, вода-то ледяная. — Прочь, ступай прочь!!! — Резко осипшим голосом орёт хозяйка.

Но лохматый и не думает её слушать. Загребает лапами воду у меня за спиной и толкал носом в шею, направляет к берегу.

— Не знаю, что с ним? — Оправдывается Кхну, помогает мне выбраться на песок. Я дрожу, хромаю, замёрз да так что зуб на зуб не попадает. — Вообще-то, он редко подходит. — Хозяйка что-то вылила себе на руки и принялась меня растирать. — С детишками играет, взрослых сторонница. Добрый он. Охраняет берег, душит пцахтов.

— А кто он? — Спросил я. Тело горит огнём, жарко мне. Зверь стоит рядом, склонил набок голову, смотрит, слушает.

— Не знаю. Мать моей матери, говорит раньше их было много. Потом пропали. И вот недавно опять появились. Этот. — Тонкий палец указал на лохматого. — Пришёл от Сизой дымки, той что поднимается от Серой горы. Не один, трое их было. Двое ушли, этот остался.

— Как его зовут? — Набрался смелости потянулся к лохматому. Тот сделал шаг на встречу, уселся, подставил бок.

— Никак.

— А чей он? — Почёсываю зверя осторожно, а вдруг хряпнет?

— Ничей. Ходит и ладно. Нам не мешает. А ещё. — Кхну присела, заглянула зверю в глазищи, потрепала за холку. — Слышит он далеко. Предупреждает, громко рычит.

— Предупреждает о чём?

— Рычит или скулит, когда швака выбирается из норы. Воет если угрун бродит где-то рядом.

— Что же он вашего сына не предупредил?

— Предупредил. И рычал и скулил, Тихну не послушал. Упрямый у меня сын. — Кхну махнула рукой. — Уходи. Беги отсюда. — Зверь жалобно заскулил, отошёл, спрятался за мною и улёгся. — Вот уж и не думала. — Кхну потрепала зверюгу по лохматой морде. — Ты ему понравился. Забирай.

— Вот ещё. — Я отошёл на пару шагов. Страшно, когда за спиной невесть что разлеглось. Лохматый поднялся, подошёл. Легонько ткнул меня носом в бок. Смотрит жалостно огромными глазищами. — Ты чего? — Уставился я на зверя, а он глядит на меня. — Чем я тебя кормить буду?

— Его не нужно кормить. — Кхну поскребла плечо, вынула из мха коричневую пиявку и съела. Я сделал вид что не заметил. — Сам прокормится. — Кхну отошла в сторону и бросила через плечо. — Да и выбора у тебя нет. Не ты его выбрал, он тебя.

— Ну, не знаю. — Я тяжело вздохнул. Зверюга уселась у моих ног, глядит на Кхну. — Ладно. — Согласился я. Потрепал зверю холку и только сейчас заметил, стою голый. Не совсем конечно в бусах из ракушек.

— Твоя одежда там. — Кхну указала пальцем. — Одевайся. Нам пора.

Болотники закончили мастерить плот, подтащили к берегу. Теперь-то несложно догадаться, для кого они старались?

Быстро оделся, нацепил поверх одежды бусы из ракушек. Кхну это понравилась. Хозяйка широко улыбнулась, поправила на мне ракушки. Оказывается, нужно расправить, уложить одна к другой. Теперь не гремят и не царапают. После того как все ракушки приняли должный вид, Кхну взяла меня за руку и повела к воде. Лохматый остался у шалаша, чему лично я был несказанно рад. Как по мне, лучше бы он вообще забежал куда подальше. Только зверь не торопится уходить, другие у него планы. Улёгся он на песок, смотрит в мою сторону, провожает взглядом.

Взобрался на плот, уселся, и тут же промок. Не сразу конечно и не весь. Сначала ботинки провалились в воду, промочил штаны. Очень скоро и рубаха похолодела и отяжелела, следом и куртка промокла. Не знаю, зачем нужно было одеваться? Мог бы и голышом прокатиться.

Болотники плывут рядом, вцепились руками в камыш. Толкают плот, да так проворно что я залюбовался. Торопятся, спешат на праздник. Кхну плывёт впереди. Часто пропадает, уходит под воду. А когда возвращается, кладёт к моим ногам черепки. Этого добра полно на окраинах города, побитые горшки, чашки, тарелки. И зачем они ей?

Не стал я рассматривать находки, неинтересно. Черепки везде одинаковые, как в Тихом, так и здесь. Разве что местный хлам изрядно порос зелёными водорослями, а в остальном такой же.

Очень низко пролетела кугуша — большая, болотная птица. Красивая она, чёрная как погасшие угли в костре, а клюв красный. Голос мерзкий, кугукает и визжит, словно её кто-то режет. Вот и сейчас завизжала, утробно и громко. Крылья большущие, в клюве рыбина. Раньше я не видел так близко кугушу. Впечатляет.

Откуда не возьмись, появились букашки. Затолкали ластоногие плот в огромный рой. Висят насекомые серой тучей, пищат, не жалят и на том спасибо.

Сколько плыли сказать не смогу, мне показалось долго. Прибыли в нужное место, а у меня зуб на зуб не попадает. Замёрз, да так что ноги и седалище онемели.

Сжался я в комок и вывалился, упал в воду. Выбиваю зубами частую дробь, на четвереньках ползу к берегу. Уселся на песочек и давай растирать плечи.

После такой прогулки, нужно в парилке вылёживаться. Травяной чай хлебать большими кружками. Но вот беда, компания для парилки неподходящая. С десяток болотников и хозяйка Кхну. Забрала она черепки, даже не глянула в мою сторону и ушла. Все ушли, а я остался.

В траве стрекочут жучки, копошатся козявки. У самого берега, надрывно орут жабы. Заморосил дождик, мелкий, противный. Да и вообще всё вокруг гадкое, серое, мрачное и холодное. Не бывал я ещё на таких праздниках. Да и праздник ли это? Ночь совсем близко, а я непонятно где? Куда не глянь высокий камыш, вода, за спиной кусты выше моего роста. Где столы, где веселье? Какой же это праздник?

Стало мне как-то не по себе. В голову закралась тревожная мысль. А вдруг, они и вправду людей едят? И на этом пиршестве, мне уготовано место не за столом, а на нём.

Крадучись взобрался на холм, выглянул из-за кустов. Вот и болотники, стало быть не ушли, здесь они. Руки скрестили, обнимают себя за плечи, глядят на озеро. Не знаю, заметили они меня или нет, если и увидали, не подали вида. Стоят как каменные истуканы.

Побрёл вниз к зарослям камыша. Чавкает в ботинках вода, одежда прилипла к телу, холодно. В камышах ненамного, но теплей, ветер не задувает. Пройду вдоль берега, не хватятся сбегу. Хороши хозяева, бросили гостя.

Отошёл не далеко, остановился, гляжу слушаю. Трещит камыш, закачались толстые стебли вершатника.

— Ты куда собрался? — Из зарослей вылез ластоногий.

Шарахнулся я от него, упал на пятую точку. Вот так болотник, вот так громадина. Куда выше и шире в плечах тех что я встречал раньше. В рыбацкую сетку оделся. Грудь и живот прикрывают шипы-накладки из кожи земееголова. Плечи тоже защищены, зелено-белёсые пластины, очень похожи они на медные. В руке топорик из лопатины шипаря. От одного только вида топора можно околеть. Про рожу и говорить страшно, не рожа, а тихий ужас. Сильно поросла она мхом. Не видно глаз, губ, один только нос бугром выпирает. По всему лицу зелёная поросль, свисает завитушками до самой груди.

— Я, мне. — Только и смог из себя выдавить. Поднялся, глазею на него, раскрываю и закрываю рот.

— Угу. — Чудище кивнуло, мельком глянуло на мои штаны, указало топориком на куст. — Туда. Иди наверх.

— Я тут, мне бы. — Брякнул, а вот что и о чём сам не понял.

— Не делай этого в воду. — Предупредило чудище указывая топором на мои штаны.

— Этого? — Переспросил и опустил взгляд. Оказывается, прикрыл я руками ширинку, держусь за неё.

— Ты что, глухой? — Спросило чудище и не дожидаясь ответа, схватило меня за руку, потащило на холм.

Не знаю, справил я малую нужду или нет? Стою под кустом неприлично долго. А этот, с завитушками не отходит, держится рядом. Не торопит, воротит от меня рожу. Скрестил руки на груди, прижал топор, глядит на камыш, вертит головой осматривает болото.

Небо совсем почернело. Лягушки словно взбесились, квакают на все лады, дождь усилился, поднялся ветер, мерзко, холодно. Вернулась смелая идея, а не драпануть ли? Сбежать, куда глаза глядят. И только я собрался задать стрекоча, как послышался противный скрежет. Болото-озеро забурлило, вспенилось, гудит громко, протяжно.

— Туда. — Болотник толкнул меня в спину. Не устоял я на ногах и упал, съехал по склону, оцарапал руки.

— Да что же это такое? — Рассматриваю содранные в кровь ладони. — Ты зачем это сделал? — Спросил, да так и застыл с открытым ртом.

Из озера-болота поднялось что-то огромное. Вылез остров, торчит точно болотная кочка, поднялся над водой, завис. Переливается он, отсвечивает синим цветом. Пенными потоками бежит вода, падает. Разбивается на тысячи мелких капель и превращается в пар, белый, невесомый. Молочные облака поднимаются, окутывают остров со всех сторон, прячут за собою громадину. Болото-озеро бурлит, мигает, светится. От всего увиденного перехватило дух, гляжу и не верю своим глазам. Не уж-то такое бывает?

— Это — Та-а-а. — Пояснил болотник и встал на колени. Дернул меня за рукав и строго приказал. — Делай как я.

Подчинился, встал на колени. Мокрый, злой, с разодранными руками, бухнулся рядом с ластоногим.

Ветер разорвал пар, растащил его во все стороны. На самом краю острова показались болотники в причудливых одеждах. Длинные балахоны, высокие, остроконечные шапки-колпаки, всё пестрит яркими красками, горит и светится.

Из воды, на берег полезли ластоногие. Много их, десятки, может и вся сотня наберётся. Выходят на песчаный пляж, кланяются громадине. Несут на вытянутых руках шары.

От чудо-острова к берегу потянулся мост, не широкая полоса с мигающими огоньками. Болотники выстроились друг за другом, подняли шары над головами и пошли по нему.

Озеро-болото забурлило, вспыхнул яркий свет, в небо ударили струи воды и опали бирюзовым дождём. Остров погрузился в туман, свет погас. Темно, ничего не видно. Над головой громыхнуло, вдали полыхнула молния, одна, вторая, третья. Небо прорвалось, начался ливень.

— Хороший знак. — Подставляя дождю уродливое лицо, заверил болотник.

Увлёкся я, гляжу на молнии раскрыв рот. Позабыл что рядом болотник. От того и испугался, отскочил, отпрыгнул в камыш. Увяз по колено и плюхнулся в тину.

— Что же ты такой неловкий. — Ластоногий поспешил на выручку, протянул руку. — Пойдём.

— Куда? — Спросил, прячу руки за спину. Не нужна мне его помощь. В спину толкал ветер, с одежды стекает вода, холодный дождь льёт всё сильней и сильней.

— Туда. — Болотник указал пальцем. — Там праздник.

— Да какой праздник? Ты на меня посмотри.

— Посмотрел. И что? — Спросил и обошёл меня дважды. Проявил заботу, поправил бусы из ракушек, снял с плеча кусок тины и спросил. — Теперь хорошо? Пойдём. Не поторопишься, промокнешь.

— Ты в своём уме?! — Взорвался я, перекрикивая шум ветра и дождя. Не знаю откуда взялась смелость? — Я уже мокрый! Ты это понимаешь?!

— Понимаю. — Болотник кивнул. — Праздник у нас, кушать хочется.

— Кушать? — Внутри всё похолодело, сжал кулаки и заорал. — Хочешь сожрать, ешь прямо здесь! Вот он я, зачем куда-то ходить?!

Болотник раскрыл и тут же закрыл рот. Перебросил топор из руки в руку. Что-то проворчал себе под нос, покрутил пальцем у виска и ушёл в озеро-болото. Обиделся.

Он ушёл, а я остался. Спасибо хоть дождь поутих. С неба ещё капает, но не сильно, ушла гроза, грохочет над лесом. Вот она свобода, но что с нею делать? Куда идти? Без оружия, вещей и еды, да ещё и в ночь?

Выбрался из воды, уселся на траву, обхватил колени руками. Сижу, гляжу в темноту. Мокро, холодно, на душе скверно. Может зря я его обидел? Да и этот тоже хорош, кушать ему хочется, топором машет. Откуда мне знать каким должен быть праздник на болоте?

— Бродяга! — Окликнули сзади. — Ты чего расселся? — Гунька склонился, тронул за плечо. — Там такое? Пошли сам увидишь.

— Куда?

— Туда. — Гунька ухватил меня за руку и потащил. — Шевели ногами, промокнем.

— А как ты меня нашёл?

— Подсказали. — Брякнул приятель и ускорил шаг.

* * *

В глубоком яру спряталось приземистое здание с покатой крышей. Утонуло оно в зарослях и черноте ночи. Если бы не Гунька сам бы я не нашёл дорогу. Раскидистые кусты, бурьян в человеческий рост, густая трава, под ногами едва заметная стёжка. По ней мы и вышли к этой громадине.

Уходят вверх массивные колоны, освещает их тусклый свет что пролился с потолка. Что там светится понять сложно. Опутаны колоны вьющимися травами, растрескался камень, чернеют выбоины. С прогнувшихся балок свисают нити лозы горького слинца, качаются от сквозняков растопыренные пальцы-листья. Они-то и не дают разглядеть что светится наверху. Под ногами битый камень, черепки глиняной посуды. Наверное, именно сюда хозяйка Кхну унесла поднятый со дна не потреб. Вот только зачем он здесь?

Спустились мы с Гунькой по изрядно истёртым ступеням и оказались в узком коридоре. Из щелей в полу пробивается свет — синие дорожки огней подмигивают и убегают. В чёрных пятнах выбоин высокие стены, на них, там, где уцелела штукатурка видны рисунки и причудливые письмена.

Тараканы, клопы и жуки повсюду. Завидев нас спешат, убегают, прячутся в щели и дыры. Ленивые и нерасторопные трещат под ногами. Пахнет гниением и сыростью. Стены почернели, в отдельных местах плесень и жёлтый грибок поднялись выше моего роста. Там, где их нет, можно разглядеть картинки.

Угрожающего вида остроносые машины, громоздкие механизмы и тысячи ластоногих в причудливых одеждах. Длинные балахоны и остроконечные шапки-колпаки. Такие шапки я уже видел там, где чудо остров поднялся из воды. На рисунках можно отыскать и других болотников. Большие шары вместо голов, за плечами бочонки, в руках палки с коробками.

— Видал? — Гунька мазнул пальцем по стене и ускорился.

— Догоняй Бродяга.

— Куда нас занесло? — Спросил, глазею по сторонам. И там, и здесь ряды колонн, отполированный белый камень, коричневые прожилки на нём и чёрные пятна. Только по выщерблинам и можно понять, старые они, совсем древние. Огромные горшки, навалены у стены. Целые, треснувшие, разбитые. В таком горшке мы с Гунькой поместимся ещё и место останется. Лежат горой, пропадают без дела. Вот бы всё это добро да на рынок к вольным. И о чём я только думаю? Какой рынок? Под ногами жуки, черепки, битый камень. Местами проросла трава, вздувается шишками-буграми жёлтый и красный мох. Занесло меня в подземелье, как бы зверюга на вылезла.

— Да кто его знает? — Заговорил Гунька. — Пойди и спроси. — Приятель указал взглядом на болотника, тот как сторож возле амбара стоит у колонны. Рослый, крепкий, с зелёными завитушками, одет в сетку. Очень похож на того что бросил меня под проливным дождём. Хотя нет, этот без топора, палка у него с наконечником. — Видал, какой? — Прошептал Гунька. — Охраняет. Но вот что?

— Черепки с горшками стережёт. — Высказал я догадку и полез следом за Гунькой. Протиснулся в узкий проход между камней. Рухнул потолок, упали балки, загородил дорогу. Чёрная бездна над головой, моросит дождик. — Долго ещё? Где наши?

— Почти пришли. Тут свернём. — Гунька подтянул штаны и зашагал ещё проворней. — Когда мы сюда спустились, этой дыры не было. — Гунька остановился завертел головой. — Трещать начало. Сверху сыплется, снизу гудит, дрожит. Подумал — тут и помру. — Приятель умолк.

— И что потом?

— Ничего особенного. Потрещало и затихло. — Гунька поскрёб щеку. — Туда. — После минуты раздумий указал Гунька. — Когда греметь и трясти перестало, появилась дыра. Пыль улеглась, а там проход и ступеньки.

— А что внизу?

— Проход. За ним здоровенная комната и озеро. Представляешь, озеро под землёй. Светится оно. — Поведал Гунька. — Вода тёплая-тёплая, местами горячая. Я искупался. Рыбки плавают, маленькие такие, стайками кружат, щиплют за ноги. Сначала как-то не по себе. А потом хорошо, даже приятно.

— Рыбки? — Я поёжился, холодно здесь, сквозит в спину. Захотелось поскорей добраться к озеру, залезть в него и не вылезать.

— Ага. — Гунька часто закивал. — Рыбки маленькие, камни горячие. Я на них лежал. Не хуже, чем в Вохиной баньке на лавках. Жаль пара нет.

— В бане хорошо. — Согласился я. От одной только мысли про баню стало теплей, но ненадолго. Потянуло сквозняком, пробрало до костей.

— А кто спорит? Конечно хорошо. — Приятель взъерошил рыжие волосы. — Там, не только озеро и горячие камни. — Гунька лукаво подмигнул. — Большущие столы, горы еды. Одно плохо, кислой нет. — Вздохнул Гунька и пожаловался. — Сам понимаешь, какой праздник без выпивки?

— Это точно. — Согласился я, впервые захотелось напиться. Да так что бы позабыть обо всём что приключилось. А там, пусть хоть варят, хоть жарят. Уже не важно, пьяному помирать легче (наверное).

Оставшийся путь, прошли молча. Перекрёстков и развилок больше не было. Растрескавшиеся стены, колонны, горшки, черепки, всё одинаковое. Впереди ступени наверх и высокая арка. Когда-то она была оштукатурена, расписана картинками. Штукатурка отвалилась, лежит большими кусками, можно рассмотреть рисунки. Всё те же болотники в причудливых одеждах, машины, механизмы.

У входа два ластоногих с топориками. Эхом разносятся голоса, но кто говорит невидно. Не соврал Гунька, комната действительно огромна что вверх что в ширь. Как не силюсь, не разглядеть дальнюю стену. Может её вообще нет? Да я бы и не назвал это комнатой. Пещера.

Над головой чёрная бездна. Свисают канаты лохматых корней, их так много что кажется всё опутано волосатой паутиной. Стены, грубый нетёсаный камень, мокрый, холодный. Зелёный мох вылезает из щелей, торчит из трещин.

Большие, бесформенные куски стекла источают голубой свет. Разбросаны эти стёкла повсюду. Где у самого пола вросли в камень, но чаще выступают из стен. Большие с мою голову, малые, совсем крохотные с ноготь. Чем меньше, тем ярче свет. А вот с потолка ничего не светит, чёрное всё.

Под ногами гладкие плиты. Тепло, даже жарко. Пахнет жареной рыбой, пригоревшим мясом и травой чимкой. Много её на болотах, запах мягкий с кислинкой, чуть подванивает застоявшейся водой.

— Бродяга!!! — Послышался оклик. Мне на встречу спешит Сюндель в таких же бусах, как у меня. Вот только ракушки у него глядят в разные стороны. Некому подсказать, поправить.

— Ты где запропастился?! — Кричит Карлуха, семенит за Сюнделем едва поспевает. — Гунька! — Прикрикнул мелкий. — Почему так долго?

— Чего сам не пошёл? — Ворчит Гунька. — На дворе холодина, дождь. Насилу отыскал Бродягу.

— Видал как тут? — Сюндель окинул взглядом пещеру. — Красотища. Курорт, да и только. — Радуется он как ребёнок. Гладко выбрит, одежда сухая, чистая.

— Мы тут. — Карлуха обхватил меня за пояс, обнял и тут же отступил. — Ты чего такой? — Коротун выпучил и без того немаленькие глаза. — Мокрый, грязный. Тебя где носило?

— Рассказывай. — Сюндель взял меня за руку, осмотрел оцарапанную ладонь. — Где угораздило?

— Да так. — Отмахнулся я и побрёл к озеру. Рассказывать о своих злоключениях нет желания. Единственное чего хочу, так это отогреться. Упасть в тёплую воду и не вылизать пока не выгонят.

Вода бирюзового цвета, не стоит она на месте, покачивается, переливается. Синие стёкла из-под воды светят. В озере их куда больше чем на стенах и полу вместе взятых. Вот только не озеро это — огромная неправильной формы чаша из белого камня с коричневыми потёками и прожилками. По берегам синяя глина, очень похожа она на подошедшее тесто. Запеклась глина, блестит как стекло, растеклась по берегам сползла в воду. У самого дна я заметил чёрные дыры, наверное, тоннели.

Подошёл к воде, потрогал. Загрёб обеими руками, умылся. Тёплая водичка, а пара нет. Странно это.

— В одежде нельзя. — Предупредил Карлуха. — Снимай вещи. Простирну вон за той глыбой — Глядит мелкий на огромный валун. Поднимается он стеной, закрывает чёрную стену. — Брошу на камни. Высохнут и глазом не успеешь моргнуть.

— Спасибо. — Потрепал я мелкого за шевелюру. Подмигнул, а он мне и поведал.

— Рыбы здесь гадкие. Щиплются больно.

— И где же они? — Спросил и уселся на камень. Как уселся, да так и вскочил.

— Что, горячий? — Лыбится Карлуха, почёсывает затылок. — Ничего, пообвыкнешь. Поначалу и я вскакивал. А Михалыч дурень. — Коротун тихо хохотнул, скосил взгляд на ту сторону озера. — Седалище прижёг. Там камни, что угли в печи. А вон тот. — Взгляд мелкого обозначил болотника. Стоит ластоногий с топором на плече, ну точно, как сторож на рыночной площади. Дядька Ухимр так же глядит по сторонам, воришек выискивает, колотушку с плеча не снимает. Подкрадётся, да как даст колотушкой по плечам. Ворьё его жуть как боится. — Этот мохнорылый за нами приглядывает. — Предупредил Карлуха. — Нельзя нам вон за те камни. — Мелкий указал пальцем.

— А что там. — Снимая ботинки спросил я. Гранитные глыбы уходят вверх, светит у пола стекляшка, а вот дальше темно.

— Мне-то откуда знать? Не пускают. — Карлуха пожал плечами и принялся собирать мои вещи. — Ты это. — Коротун сунул под мышку ботинок, покрутил носом. — Прижмёт по нужде, ступай туда. — Взгляд пополз к арке. — За той каменюкой нужник имеется. Ты отмокай, если что, я неподалёку. — Подмигнул мелкий, поднял мою куртку и ушёл.

По берегу синяя глина твёрдая точно камень, гладкая, но нескользкая. Прошёл я по ней, слез в воду. Бусы вещ неудобная, тяжёлые они и тарахтят. Иду осторожно, крадучись, придерживаю ракушки. Заводь здесь, воды выше щиколотки. Улёгся и тут же вскочил. Глина прогнулась, мягкая она податливая.

— Что, испугался? — Окликнул Сюндель.

— Не то что бы очень. — Стою топчусь на месте. Глина под ногами как трава на болоте, мягкая того глядишь порвётся.

— Не бойся. — Сюндель присел. — Ложись и блаженствуй. Не знаю, что это? — Приятель погладил гладкий камень запечённой глины. — Польёшь водой становится мягкой как пластилин. Высохнет и опять камень. Удобная штука.

— И что в ней удобного? — Боязно мне ложиться, а выходить из тёплой воды не хочется.

— Ты ляг, сам всё поймёшь.

— Ну не знаю. — Потоптался, присел. Глина прогнулась, приняла нужную форму. Сидеть удобно, точно на перине. Осмелел и прилёг.

— Я же говорил. — Сюндель поправил свои бусы, поднялся. — Ладно, ты купайся. Пойду я, не буду мешать.

Лежу в мягкой глине, радуюсь жизни. Ничего не давит, хорошо и удобно, под головой вздулся волдырь как подушка.

Повернулся на бок, глина прогнулась, лёг на спину и опят удобно. Глина она и есть глина, куда примнёшь, туда и уляжется. Хороша водичка, не хуже, чем в бане. Закрыл глаза, отдыхаю. И тут меня ущипнули. Поднял ногу, поглядел. Нет волдыря, не вижу укуса, вспомнил о рыбках. Лежу, жду, ничего не происходит. Уселся, глина прогнулась, воды по грудь. Переливается водица, тысячи рыбёшек с синими боками, кружат большой стаей. Набросились на меня со всех сторон. И откуда они только взялись?

Поначалу растерялся, хотел было выскочить. Посидел, чуть пообвык и улёгся. Щиплют рыбёшки за пальцы рук и ног. Особо настойчиво клюют в пятки. Щекотно конечно, но и приятно, врать не стану понравилось мне.

Разморило, уснул. Не знаю сколько прошло времени, может несколько минут, а может и весь час с хвостиком. Разбудили громкие голоса и улюлюканье. Такое УЛЮ-УЛЮ я уже слыхал на болоте прошлой ночью. Лежу, слушаю, глаза не могу открыть, спать хочется.

— Бродяга! — Зовёт Карлуха. — Вылезай. Праздник начинается. Там эти. — Коротун взъерошил волосы. — Мохнорылые пожаловали. Колпаки надели, одежды по полу волочатся.

— Какие ещё мохнорылые? — Спросонку трудно понять о чём лопочет мелкий.

— Какие-какие? Болотники. — Злится Карлуха. — Одевайся, вещи просохли.

Вылез из воды, холодно. Гляжу по сторонам, вода, камни. Карлуха ботинки суёт. Взял штаны. Чистые они и сухие, стало быть спал долго. А вот ботинки всё ещё мокрые. Ну да ничего, на мне досохнут.

— Пошли. — Торопит Коротун, тянет за руку. — Девку притащили, голую. Сам видал.

— Какую девку? — Сбрендил мелкий, лопочет невесть что. Шагаю в полудрёме. Тащит меня приятель за руку, спотыкаюсь на гладком полу.

— Голую. — Повторил Коротун и остановился. Стукнул меня ногой и потребовал. — Просыпайся. Хватит дрыхнуть.

— Не сплю я. — Выдохнул, потираю лодыжку. — Чего дерёшься, больно же.

— Переживёшь. — Шипит Карлуха. — Девку что мы поймали, притащили на верёвке. Теперь понял?

— Понял. — Я кивнул. — Зачем притащили?

— А я почём знаю? Может, тебя ещё рас стукнуть? — Карлуха почесал нос, зарылся маленькой ладошкой в шевелюру и давай чесаться. — Не проснёшься, в коленку садану.

— Я тебе садану. — Потёр глаза и пригрозил кулаком. — Разморило. Вздремнул самую малость.

— Ага. — Коротун улыбнулся, выставил напоказ кривые зубы. — Видал я, как ты вздремнул. Спишь на ходу.

— Сплю. — Отпираться нет смысла. — А где наши?

— Сюндель был там. — Палец указал на камни, из-за них и слышится улюлюканье. Сейчас оно не такое громкое как минуту назад. Коротун поковырял пальцем в ухе и криво улыбаясь, объявил. — Михалыч трёкнулся.

— Это как?

— А вот так. — Карлуха покрутил пальцем у виска. — Свихнулся он. Насобирал пригоршню стекляшек. Перебирает их как крупу и лыбится.

— Лыбится?

— Ага. Радуется. — Карлуха пошёл вперёд, тронул рукой синее стекло в стене. — Он и к этой штуке прикладывался. Вырвать хотел, болотники отогнали.

— Зачем ему? — Я подошёл к стекляшке, потрогал. Холодная, светит голубым, по краям чуть мутное. Наверное, из таких штук делали бутылки? Не все конечно, зелёные, красные и чёрные из другого стекла.

— Пошли. — Торопит Карлуха. — Вон они у стола. Дармовую еду трескают.

Михалыч, Сюндель и Гунька трутся возле столов с едой, расхаживают, кушают. Неподалёку столпились болотники. Много их. Здесь и здоровенные с завитушками и мелкие вроде тех что лопатины у нас отобрали. Стоят болотники в остроконечных шапках. Одни только шапки и видать.

— Здорово. — Михалыч вытер о штаны руку и протянул мне. — Ты как? Рёбра не болят?

— Нормально. — Кивнул, пожал крепкую ладонь. — А чего так шумно? Что там?

— Да чёрт их знает? — Полным ртом ответил Сюндель. — Девку притащили. Раздели догола, теперь чем-то мажут. Чувствуешь, болотом потянуло?

Я принюхался, пахнет не очень, но не болотом. Чернилкой подванивает, травники эту траву на топях осенью режут. Не знаю какое зелье они из неё варят? Видал я её в каждой избе, травники вешают на пороге. Заходишь и головой цепляешься.

— Видал? — Михалыч показал мне синюю стекляшку. Глаза у Михалыча горят, улыбка до ушей. — Вон за тем камнем нашёл.

— И что? — Гляжу на Михалыча, а он в кармане роется.

— Как это что? — Хлопает глазами. — Это же алмаз. Понимаешь?

— Ага. — Я кивнул, поправил на шее бусы. Взял с тарелки кусок мяса, стручок кислухи и отошёл. Прав Карлуха, свихнулся Михалыч.

Не успел я доесть как улюлюканье стало громче. Болотники точно сошли с ума. Орут, руками машут. Те, здоровенные с завитушками выстроились вряд и оттеснили толпу к стене. Освободили проход. От арки, через которую я пришёл послышался гул и грохот, точно ветер играет листом железа. Толпа притихла.

Карлуха потянул меня за руку, не видно ему из-за стола. Вышли мы с Коротуном и встали неподалёку от болотников с завитушками. Глядим на арку. От озера слышится лёгкое шипение, и вода капает. Ластоногие почти не дышат, замерли точно окаменели. И тут как загрохочет, вода в озере забурлит, пар поднимается точно в парилке. Заволокло им всю округу.

— Чего это? — Шепчет мелкий, невидно его хоть и стоим рядом.

— Молчи. — Прошипели в ответ.

— Руки прибери. — Злится Карлуха, толкает меня в бок. Пинает ногой. — Бродяга, прибери, царапаешь.

— Какие руки? — Договорить не дали, прикрыли рот холодной ладонью.

— Молчи. — Шипят в самое ухо.

Пролился пар холодной росой, пахнуло лесом и свежескошенной травой. Карлуха сбежал, нет его рядом. Да и болотников тоже нет. Стою один, гляжу куда на арку. Вот только нет её, белое всё. Осмотрелся, столов и камней тоже не видать, всё окутано паром. И только вокруг меня его нет. Стало как-то не по себе.

— Не дай пропасть. — Слышится тихий шепот. — Спаси Бродяга. Помоги.

Стою, верчу головой. Кто говорит, откуда? Куда не глянь пар, застыл он в одной поре, точно замёрз. Сделал несколько шагов, впереди облако. Протянул руку, провалилась она, ушла, потерялась в молочном мареве.

— Помоги. — Шепчет всё тот же голос. — В долгу не останусь. Спаси.

Сердце стучит громко, колотится оно. Верчусь на месте, машу руками, рвётся марево, опадает большими хлопьями, точно не пар это, а паутина. Холодная как снег, хрупкая как первый лёд. Падает на камень, звенит, разбивается.

— Бродяга! — Окликнули сзади. — Чего застыл? Подойди.

Потёр глаза, загремели бусы. Шумно вокруг, гомонят болотники. Воняет чернилкой. Карлуха стоит рядом, дёргает за рукав. Каменные стены, столы. Михалыч, Гунька, Сюндель.

— Чего стоишь? — Толкает мелкий. — Ступай.

— А где? — Открыл было рот, хотел спросит про шепот и паутину. Поднял взгляд и увидел болотное чудище в длинном балахоне, остроконечном колпаке.

— Подойди. — Зовёт ластоногое, манит худым пальцем.

Кивнул и пошёл. Схватил меня Карлуха за куртку, придержал. Только теперь я заметил, лежит на полу в зловонной луже, что-то отдалённо напоминающее человека. Бесчувственное тело. Руки и ноги широко расставлены, привязали их к вбитым в пол штырям с кольцами. Грубые, сплетённые из корней верёвки оплели лодыжки и запястья. Измазаны мерзкой слизью волосы слиплись, на лице и по всему телу слой коричневой грязи. Повсюду разбросаны стебли чернилки.

— Обойди. — Строго приказало чудище в балахоне. Стоит оно у изголовья неподвижного тела, держит в руке кривой, длинный нож. — Иди сюда. Поможешь. — Толпа болотников разразилась криками радости и восторга. Улюлюкают, прыгают, поднимают руки. — Чего ждёшь?! Подходи! — Перекрикивая соплеменников зовёт чудище.

Болотники умолкли глядят в мою сторону. Вот так праздник, вот так веселье. Ботинки ногами давят водоросли, выжимают из них гадкую слизь. Под ногами чавкает.

— Смелей Бродяга. — Чудище улыбнулось. — Тебе, выпала большая честь.

— Кхну? — Подойдя ближе, спросил я. Сам не знаю почему, но мне показалось что это именно она. Сложно различать ластоногих, для меня, они все на одно лицо. Хотя нет, на два. Вот эти, худые и щуплые, а те, с топориками и завитушками большие и крепкие. Вторых поблизости нет. Ушли они, но вот когда не знаю, не видел?

— Возьми. — Не ответив на мой вопрос, чудище протянула нож.

— Зачем?

— Это, шао-ту.

— И что? — Спросил, и спрятал руки за спину. Не желаю я и не буду принимать участия в убийстве. Толпа болотников молчит, чудище в колпаке держит нож, ждёт. — Извини, не могу. — Честно признался и отступил.

За спиной послышались возня и тихий шепот, потом шаги. Болотники подошли ближе, взяли в кольцо место казни.

— Почему не можешь? — С лёгкой улыбкой на узких губах спросило чудище. — Ты должен это сделать. Она шао-ту. Ты обязан избавить её от тяжкого бремени.

— Нет. Не обязан. — Ответил резко и хотел было уйти. Не дали, толкнули на прежнее место.

— Её дар, угроза для нас. — Чудище протянуло нож и попросило. — Сделай о чём я прошу. Там, на берегу, ты был другим. Что изменилось?

— На берегу? — Сомнения развеялись, это действительно Кхну. — Зачем ты это делаешь?

— Так нужно. — Пояснила Кхну. — Шао-ту пришла без приглашения. Это неправильно. Если мы её не остановим, придут другие. Они уже где-то рядом. Шао-ту пришла не одна.

— Может и так, я не знаю.

— А кто знает? — Кхну шагнула ко мне.

— Спросить нужно. — Я посмотрел на горку грязи у моих ног. Лежит девка, не дышит. — Пусть она и ответит.

— Спрашивали, молчит. — Кхну спрятала за спину нож. — Почему вы её связали?

— Так получилось. — Опустил голову и соврал. — Воришка. Пряталась на колокольне.

— Шао-ту не крадут. — Кхну тяжело вздохнула. — Не умеешь ты врать. На ней руны.

— Какие ещё руны? — Посмотрел на девчонку. Разве можно что-то разглядеть под слоем грязи? — Где руны? Я ничего не вижу. — Сообщил как можно строже и сделал шаг назад, а там болотники. Стоят неприступной стеной, плечом к плечу. Смотрят на меня маленькими глазками, и не поймёшь, что у них на уме. С виду спокойные, но кто знаем, набросятся всей толпой и разорвут на куски.

— Руны не видят, их чувствуют. — Не строго, по-доброму пояснила Кхну и поманила пальцем. Два болотника, а может болотницы, сложно сказать кто именно. Взяли они меня под руки, подвели к хозяйке и ушли. — Твой народ слеп. — Пояснила Кхну поигрывает кривым ножом. — Вы не замечаете мелочей, от того и становитесь лёгкой добычей. Она шао-ту, можешь не сомневаться. Эта девка слишком юна, мало рун, слабый запах. Даже мы не сразу это поняли. Молодая, неосторожная, многого не умеет. И уже не научится, мы не позволим.

— Нет! Так нельзя. — Даже не знаю, откуда взялось столько смелости? — Не делайте этого. Она человек, живой человек.

— За спиной загомонили ластоногие. — Немедленно развяжите. — Потребовал я.

— Зачем? — Кхну пожала плечами. — Это наше озеро, нам и решать, что с нею делать? Ты гость. Твоё место за праздничным столом, а она. — Кхну указала на жертву худым пальцем. — Шао-ту.

— Нет, не шао-ту. — Объявил и встал перед Кхну. — Она человек. Маленькая девочка, ребёнок.

Болотники о чём-то переговариваются, тычут в мою сторону худыми пальцами. Подошли двое, с топориками.

— Бродяга! — Окликнул Михалыч. — Не дури. — В голосе слышна тревога. — Сделай что велят.

— Ты чего? — Сюндель схватил Михалыча за грудки. — Совсем свихнулся? Что значит сделай? Дожимай Бродяга, не ведись на уговоры! Спасай девку.

— А что будет с нами? — Прорычал Михалыч. — Заткнись Сюндель.

— Замолчите! — Прикрикнула Кхну.

Болотники тут же умолкли, а вот мои приятели продолжили выяснять отношения. Теперь и Михалыч схватил Сюнделя за грудки. Ещё мгновение и начнётся драка.

— Молчать! — Гаркнула хозяйка Кхну. Двое ластоногих заспешили к нарушителям спокойствия. Михалыч и Сюндель повернулись на оклик. В пещеру вошли ещё четверо с топорами, встали у входа.

— Ты мне поможешь. — С нажимом потребовала Кхну. — Так нужно.

— Нет. — Заглянул Кхну в глаза и ничего в них не разглядел. Разве что холодный блеск и безразличие. — Я не смогу.

— Не торопись с ответом. — Просипела Кхну. — В твоей власти решить её судьбу.

— Какую судьбу? — Выпалил я. — Сама же сказала — Ваше озеро, Вам и решать.

— Поторопись. — Кхну подняла руку, с десяток болотников с топорами окружили моих приятелей. Ещё двое встали за моей спиной, откуда они берутся, не знаю. Появляются из неоткуда точно грибы после дождя. — Твой ответ. — Кхну протянула нож. — Поможешь?

— Нет. — Сказал твёрдо и уверено. Не могу объяснить, что на меня нашло? По большому счёту, какое мне дело до этой девки? Я её даже не знаю.

— Так тому и быть. — Очень тихо выдохнула Кхну. — Не хочешь, и не нужно. Ты сделал свой выбор. Я его не одобряю, но. — Хозяйка Кхну улыбнулась. — Забирай, она твоя.

— Что?

— Да. — Кхну подняла руки, и громко объявила. — Этот аги, по имени Бродяга, хозяин шао-ту. Она его собственность, только он в праве решать её судьбу. С этой минуты, Бродяга — катхи шао-ту. Поставьте на ней тавро, приведите в чувство, вымойте и накормите.

— Я, мне. — Во рту стало сухо, слова застряли в горле. Открываю рот, но ничего не говорю.

— Что-то не так? — Склонив набок голову, спросила Кхну. Болотников принёс плошку с водой.

— Всё не так. — Смочил горло и ответил. — Сначала вы мне зверя подарили, теперь девку? Не нужна она мне.

— Раньше нужно было думать. Твоя она, хочешь ты этого или нет — владей. — Хозяйка передала нож болотнику в длинном балахоне. Тот поклонился и ушёл. — От тебя, и требовалось совсем немного. — Пояснила Кхну. — Разрезать верёвки, освободить. Очищение не убивает, она свободна. Была бы свободна, сделай ты правильный выбор. А теперь. — Кхну снисходительно улыбнулась. — Она привязана к тебе. И эту связь нельзя разорвать. Боюсь ошибиться, но Вас что-то связывало и раньше. А вот что не могу понять? Закрыта она и ты заперт. Не могу отыскать ключ от ваших замков, один он на двоих.

— Не встречался я с нею. На острове увидел впервые. Думал мальчишка, подросток.

— Верю. — Кхну кивнула. — Владей, она твоя.

— И что мне с нею делать?

— Что хочешь, то и делай. — Кхну пожала плечами. — Ты же сам этого захотел.

— Откуда мне было знать? Почему не сказала?

— Ты не спрашивал. — Кхну взяла меня под локоть и повела к светящемуся большому, бесформенному стеклу на стене. — Скорее всего. — Тронула худым пальцем источник холодного света, внимательно разглядывает его. Кхну на минуту призадумалась, перевела взгляд на меня и сообщила. — Неспроста юная шао-ту пряталась на острове. Она пришла к тебе Бродяга. Она и заперла твои мысли, спрятала себя и тебя от нас. Оберегает, защищает. Нужен ты ей.

— Ну да, именно я ей и нужен. — Развеселила меня хозяйка Кхну. Знает, как поднять настроение. — Ходил себе, бродил двадцать лет и тут вдруг понадобился. С какого перепугу?

— Две шао-ту с одним лицом это редкость. — Сообщила Кхну. Не слушает меня хозяйка, думает и говорит о своём. — Не знаю, как тебе и сказать Бродяга. Ворожеи своенравны, строптивы и непредсказуемы. Одна — это куда ни шло, но две? Ты один, их двое. Вторую я чувствую, но не вижу. Далеко она. Та что здесь, не познала любви. Это и хорошо и плохо одновременно.

— Я тебя не понимаю.

— Шао-ту забирают волю. Беда тому, кто познает их любовь.

— Как можно забрать волю? Шутишь?

— Шутки остались в прошлом. Скоро всё изменится, многое поменяется. Перемены начались с твоим приходом.

— Как же мне всё это надоело. — Выдохнул и уселся на

камень. — Сплошные загадки.

— А ты сам не загадка?

— Нет, не загадка. Такой же, как и все.

— Лукавишь. — Кхну пригрозила пальцем. — Я долго живу, очень долго. Повидала не мало аги. Разные вы только внешне, мыслите все одинаково. И желания у вас похожи. Ответь Бродяга — чего ты хочешь от жизни? К чему стремишься?

— К чему стремлюсь, не знаю. От жизни вообще ничего не хочу. Да и как от неё можно чего-то хотеть? Кто бы подсказал, будет она завтра или уже сегодня закончится?

— Хочешь поменять, исправить свою жизнь?

— Зачем? Живу себе и живу. Менять шило на мыло. Да и не знаю я другой жизни. Подскажи, может тогда и захочу.

— Шило на мыло? Странный обмен. — Хозяйка призадумалась и спросила. — А давай, я тебе расскажу про шао-ту? Ты должен знать кто они, чего ожидать от девки?

— Рассказывай. — Выдохнул, рассматриваю тупые носки своих ботинок.

— Взрослых шао-ту, сложно выследить. Вреда от них нет, но и пользы мало. Мы живём скрытно, нам нужны тишина и покой. Шао-ту настырны, высматривают, следят, всё им нужно, всё интересно. Когда удаётся поймать, забираем у шао-ту память. С молодью всё иначе. Они не умеют прятаться, приходят и сразу попадаются. Очищаем, забираем врождённый дар и отпускаем на свободу. У твоей, мы не отняли дар, ты не позволил.

— И что теперь?

— Не знаю. — Кхну пожала плечами. — Сам увидишь. Следи за нею, наблюдай. Большего ты не сможешь сделать. Она не позволит.

— А если сбежит?

— Нет. — Сказала, как отрезала и присела рядом. — Это невозможно. Куда ты, туда и она. Будь осторожен. Познаешь её любовь, пропадёшь. Быть катхи шао-ту это счастье и наказание. Не даст в обиду, защитит. Предашь. — Хозяйка замолчала и улыбнулась. — У нас праздник. Кушай, отдыхай. На рассвете, Вас проводят.

— Куда?

— Как куда? Вы же куда-то шли?

— Ах да. — Выдохнул и оглянулся. Приятели всё ещё в окружении ластоногих с топориками.

— За них не волнуйся. — Перехватив мой взгляд, ответила Кхну. — Сегодня вы наши гости. Отдыхайте.

* * *

Отдыхали очень даже неплохо. Ошибался Гунька по поводу выпивки, была она. Стоит на столах в больших плошках, но не кислая. Горькая точно водка из запасов Михалыча. А вот пахнет иначе, сон травой и плесенью.

Пили и ели от пуза. Еда вкусная, много её. Всё больше рыба и травы с корешками. Одно плохо, соли нет. У кого не спроси, разводят руками, не знают про соль. Собеседники из болотников так себе. Пару слов в ответ могут сказать, но не больше. А вот на вопросы горазды. Всё им интересно, слушают раскрыв рты, не перебивают. Навеселе всегда поболтать хочется. Гунька с Карлухой про Бочку привирают, я о Тихом правду и небылицы рассказываю. Серёга-Сюндель о каких-то водяных и леших страшилки вставляет, и только Михалыч молчит, перебирает свои стекляшки. Чешем языки, рассказываем историю за историей, ластоногие слушают, кивают. А потом и кивать перестали. Так и повались всей компанией тут же возле столов. Устали от застолья легли спать на шкуры.

Проснулись не скажу, когда. Может поздно, а может чуть свет. В пещере что день, что ночь всё в одной поре. Спали покатом все вместе. Сюндель в обнимку с ластоногим, за дружились они с ним, закорешились, так объяснил Сюндель.

С тяжёлой головой и гадким послевкусием попил из озера, там же и умылся. Трясёт всего, руки дрожат. Моим приятелям тоже не сладко. Особенно плохо Карлухе. Даже опохмелка не помогла. Стошнило его. А вот мне полегчало. Выпил всего ничего, в голове затуманилось, похорошело. И почему я раньше не опохмелялся?

Пошатываясь выбрались на свежий воздух. Петляем между кустов и деревьев идём бредём, спотыкаемся. Впереди ластоногий с топором шагает, проворно идёт, едва поспеваем. Спустились по холму и вышли к болоту. Болотник указал рукой на камыш и пошёл в обратную сторону. Впереди заросли жёлтого камыша, сухие деревца, грязная вода и лохматые кочки. Надрывно квакают лягушки, пищат комары, свистят хастики. Птички такие, серенькие они совсем неприметные.

Накрапывает дождик, дует от болота холодный ветерок. Подванивает протухшей водой. После опохмелки меня это не пугает. Я бы ещё выпил, но вот беда нечего пить, даже воды в дорогу не дали.

— Бродяга. — Окликнули от кустов. — Подойди. — Зовёт болотник. Вылез он зарослей камыша, на сетке тина, лопатина-топор в жирном иле.

— Привет. — Поздоровался как с давнишним приятелем и спросил. — Как дела?

— По-разному. — Тихо ответил тот и повёл за куст. Отогнул ластоногий ветку и говорит. — Забирай девку.

Сидит она под кустом, закуталась в драную шкуру, глядит на меня большими глазищами и улыбается.

— От кого спряталась красавица? — Спросил и улыбнулся в ответ. Молчит девка глядит сквозь меня. — Чего это с ней?

— Спит. — Громко ответил болотник и протянул кожаный мешочек. — Переберётесь на ту сторону, дашь. Разжевать нужно.

— Погоди. — Присел, заглянул кареглазой в глаза. Пустые они, стеклянные. Не пойду я с дурочкой на болото. Тронул девку за руку, пошевелила пальцами, склонила на бок голову, хлопает глазищами. — Да она не в себе. — Разозлился я. — Зачем мне дурочка? Куда я с ней?

— Туда. — Болотник указал пальцем в сторону камышей. — Так нужно.

— Кому нужно? — Понюхал содержимое мешочка, пахнет травой, но вот какой не знаю.

— Всем нужно. И тебе в первую очередь.

— Мне? — Уставился на ластоногого. — Мне-то зачем? Вы опоили, вы и носитесь с ней. Что мне с дурочкой делать?

— Почему не взял нож? Сам решил тебе и тащить эту ношу. — Болотник тронул меня за плечо. — Ты катхи. Твоя дорога, омуты и холодный ил. Легко не будет.

— Голова чумная, соображаю плохо. — Пожаловался я. — Кто такой катхи?

— Хозяин, кто же ещё? — Поведал ластоногий. Девчонка заворочалась под кустом, высунула из-под шкуры голову. Посмотрела сквозь нас, глядит не моргает. — Сок муа не навредит, память покроет туманом. Забудет она где была и что видела. Теперь понимаешь?

— Понимаю. — Выдохнул и посмотрел на девку. Остригли её ластоногие. Не на голо, но и волос оставили совсем немного. — И долго мне с нею таскаться?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Хозяйка Кхну. — Ластоногий понюхал воздух, выглянул за куст.

— Где мне её искать?

— Скоро придёт. А сейчас. — Ластоногий, протянул девке руку. — Вставай, пора идти.

В такой компании мы и вышли к моим приятелям. Я, ластоногий и девка. Сюндель курит, привалился спиной к трухлявому пню. Гунька согнулся в три погибели над Михалычем, шепчет что-то на ухо. Тот сидит на камне, глядит в пасмурное небо жуёт травинку. Карлуха уселся под упавшее дерево, охает да ахает, куски холодного мха к голове прикладывает.

— Почему босая? — Не вынимая сигареты, спросил Сюндель.

— Земля лечит. — Ответил болотник, помог девке усесться и ушёл.

— Привет. — Поздоровался Сюндель, выбросил окурок. — Давай знакомиться?

— Ой плохо мне, плохо. — Жалуется Карлуха. — Отравили жабы мохнорылые, опоили. Помру я.

— Не помрёшь. — Заверил Михалыч. — В болото залезешь, попустит.

— Язык проглотила? — Спросил Сюндель. — Э-э-эй. — Позвал, поводил рукой перед её лицом. Девка как сидела, так и сидит, даже не моргнула. — Пьяная?

— Спит. — Сказал то, что услышал от болотника.

— Спит? С открытыми глазами. — Сюндель тронул девку за плечо. — Красавица, а-у. — Красавица повернула голову, уставилась на него. — Чего это она? Может того. — Сюндель заглянул девке в глаза. — Придурошная?

— Сам ты придурошный. — Ответил грубо, помог девке встать и отвёл в сторонку.

— Да она же голая! — Выкрикнул Сюндель. — Вот черти мохнатые, что же они вытворяют? А если простудится?

— И что? — Спросил Михалыч и отошёл под дерево справить малую нужду.

— Сейчас. — Сюндель сбросил армейскую куртку, снял рубаху. — Бродяга, на-ка прикрой её. Штанины оторву, ноги обмотаем.

— Зачем штаны портить? — Через плечо бросил Михалыч. — Ты берцаки отдай.

— Я бы отдал. — Сюндель поскрёб щеку. — Но, куда они ей? Нога как у Золушки.

— Как у кого? — Полюбопытствовал Гунька.

— Забудь. — Отмахнулся Михалыч. — Слышь, Бродяга?! Мохнорылый не сказал, долго нам здесь куковать?

— Не сказал! — Ответил из-за кустов. Не доводилось мне девиц раздевать, сами раздевались. — Снимай. — Попросил тихо, даже не надеясь, что услышит.

Шкура упала в траву. Я и замер с раскрытым ртом. Стою, таращусь. Всё при ней, засмотрелся. Стоит девка в чём мать родила, глядит не моргает.

— Бродяга?! — Из-за кустов позвал Сюндель. — Не могу штанину оторвать! А давай я ей носки отдам?! Нормально будет?!

— Не знаю. — Прохрипел пересохшим горлом.

— Хватит пялится. — Толкнул меня Сюндель, вырвал из рук рубаху и поспешил к девке. — Вот ты ушлёпок. Я-то думал. — Ворчит приятель. Замотал девку, набросил поверх рубахи бушлат. Усадил на шкуру, растёр ей ноги, надевает носки и меня ругает. — Глазеешь урод. Дать бы тебе по роже.

Небо чуть разъяснилось, но скоро наползли тучи. Сидим под кустами лепуна, ждём. А вот чего ждём и сами не знаем. Пришли двое болотников, с топориками. Встали чуть поодаль, поглядывают на камыш, озираются.

— Эй. — Окликнул Михалыч. — Кого ждём?! Шмотки верните!

Болотники не ответили, даже не повернулись на оклик. Напряжённые они, дёрганые. Головами вертят, перешептываются.

— Мужики! — Не удержался Сюндель. Поднялся и пошёл к ластоногим. На дворе зябко, а он в майке с длинным рукавом. — В самом-то деле, чего резину тянем? — Пританцовывая и потирая плечи спросил Сюндель. — Оттопырились, погуляли, пора и по баракам. Верните стволы. Отдайте вещ мешки, одежда там. Имейте совесть, холодно.

И снова болотники не ответили. Поглядывают во все стороны, переговариваются. Отошёл я в сторонку, привалился к дереву, сижу бросаю в болото камушки. Куст лепуна опустил ветки в воду, мошки бегают по болотной тине, взбираются на куст по веткам. Бросаю камушки, а сам думаю — нехорошо получилось с девкой. Серёга-Сюндель невесть что про меня подумал.

— Бродяга. — Позвали сзади.

Выронил камушек, вскочил. Хозяйка Кхну подошла и не одна, с четырьмя ластоногими. Что-то я совсем расслабился, сижу у болота точно в своей лёжке. Так и зверюга подкрадётся, не услышу. Нужно прекращать с выпивкой и дурными мыслями. Что мне Сюндель? Плевал я на него. Пусть думает всё что хочет.

Кхну взяла меня за руку, подвела к воде. Мои приятели поспешили вслед за нами, но охранники встали на их пути, преградили дорогу.

— Происходит что-то неладное. — Присев у воды очень тихо заговорила хозяйка. — Этой ночью у заброшенной деревни пропали трое воинов. — Кхну поманила пальцем, болотник заспешил к нам. — Покажи. — Болотник развязал мешок.

— Что за? — Я отшатнулся, к горлу поднялся мерзкий ком вчерашнего застолья. В мешке голова болотника. Там, где должны быть глаза, торчат деревянные колышки, во рту кляп из травы.

— Ответь Бродяга. — Хозяйка придержала меня под локоть. — Твой народ способен на такое?

— Я таких не встречал.

— Тогда кто мог такое сделать?

— Я не знаю.

— Вы готовы уйти? — Жёстко и строго спросила Кхну.

— Да. — Я закивал.

— Ваши вещи там. — Худой палец указал на болото. Сухие деревца, камыш, квакают лягушки, грязная вода. Впереди топь. — Уходите.

— Куда идти? — Смотрю на болотные кочки, по спине холодок. Неужели хозяйка Кхну решила нас утопить? Перевёл на неё взгляд и признался. — Я не знаю дороги.

— Вас проведут. — Заверила Кхну и ушла.

— Спасибо. — Ответил с большим опозданием. Хозяйка скрылась за кустами, вслед за ней поспешила охрана. Не все, трое ушли, один остался.

— Вот. — Встал болотник передо мною, протянул металлическую пластину. Небольшая она, с палец длинной, не шире и не толще лезвия моего ножа. — Если встретишь таких как мы. Передай.

— Хорошо, передам. — Я кивнул.

— Хозяйка сказала. — Болотник глянул на моих приятелей.

— Ты и большой аги можете к нам приходить. Других не пустим. Бойся маленьких человечков в мешковатых одеждах.

— Кого?

— Твой народ, называет их пряхами. Для нас туртулаэйзы. Где они, там смерть.

— Что за пряхи?

— Будь внимателен. — Предупредил болотник. — Почувствуешь запах кислого, беги что есть духу. Не потеряй аушуту. — Болотник взял меня за руку положил в неё пластину и напомнил. — Передай аушуту таким как мы. Разыщи озёрных братьев. Хозяйка знает, ты сможешь их разыскать, шао-ту поможет.

— Где искать? — Спросил даже не знаю зачем? Не собираюсь я искать ластоногих. Верчу в руке пластину из жёлтого металла. Выдавлены на ней какие-то каракули, и выпуклый рисунок — болотник с шаром вместо головы.

— Этого никто не знает.

Глава 4

Идём тяжело и медленно. Хуже всех Сюнделю, тащит девку. После травки что я ей дал, перестала улыбаться и свалилась как подкошенная. Тогда-то Сюндель и взвалил её себе на плечо. Вот уж удружили болотники с травкой, могли бы и предупредить.

Врать не стану, и мне не легко. Винтовку Михалыч не забрал хоть и грозился. Лучше бы она у него осталась, уж больно большая и неудобная для прогулок по болоту. А тут ещё Карлуха будь он неладен, ростом не вышел мой приятель для таких путешествий. Едва ноги волочит, мешок не бросает точно прирос к нему. Ноет мелкий, на свою гадкую жизнь жалуется. А я, слушаю и тащу его за собою. Там, где глубоко несу на себе. Бусики из ракушек вещица хлопотная, а когда Карлуха на спине едет, хоть вой. Шею царапают. Хотел было снять, в мешок спрятать. Поймал на себе осуждающий взгляд болотника и передумал. Что же мне теперь с этими ракушками до скончания дней мучиться?

Странная у нас компания. Сюндель с девкой на спине, я за Карлухой приглядываю. Михалыч с Гунькой обособились, идут вслед за ластоногим, нам не помогают. Плохая у меня компания, ненадёжная.

Иду гляжу по сторонам, часто оглядываюсь. Запах от нас по всей округе разлетелся. Толпой в болото полезли, широкий след оставляем. Как бы зверьё не унюхало? Болотник тоже башкой вертит, останавливается, слушает. Кому как ни ему знать, кто в этих краях главный хозяин? Болотный рвака прячется в тине. Ухватит за ногу и утащит в яму. В этих местах и без рваки зверья хватает. Кто жалит, кто кусает, встречаются и с фантазией. Тот же остронос, этот, тварь хитрая. Не такой крупный как рвака, но выдумщик ещё тот. Ударит носом, не поймёшь на что напоролся, на корягу, или камыш в ногу ткнулся. Кровь, как не старайся не остановишь. А этот гад позади бредёт не торопится. Ждёт, когда свалишься.

Темнеть начало вышли к знакомому мне месту. Комаров, мошек, жучков и букашек, тьма тьмущая. Гудят, роятся.

Деревянная лачуга посреди болота, старая, обветшалая. Сваи чёрные, крыша из камыша поросла мхом и низенькими кустами. Не знай с какой стороны подойти, пройдёшь в двух шагах и не заметишь. Вокруг хибары камыш, а на воде большущие красно-жёлтые цветы баюки. Вонь от них стоит ужасная, почти как в отхожем месте. На этот запах и летят насекомые.

Вывел нас болотник к избушке, развернулся и ушёл, слова не сказал на прощание. Проводил я его взглядом, не теряю надежды, может хоть рукой помашет. Не помахал. Ну и ладно, я не гордый, переживу.

С большим трудом взобрались по скользким сходням и повалились на доски помоста. Болото я вам скажу — это куда хуже бурелома и сухостоя вместе взятых. Там посидеть, да отлежаться можно. В болоте останавливаться не желательно, увязнешь. Ноги преют, царапины да укусы грозят большими неприятностями.

Чуток отлежались, перевели дух. Отворили скрипучую, кособокую дверь и вошли под крышу. Снял бусики, подарок болотников спрятал в мешок. Здорово они мне шею исцарапали и натёрли. Надо бы потёртости да порезы мазью смазать. Но это чуть позже, обустроимся тогда и подлечусь.

* * *

— Да уж. — Подсвечивая спичкой изрёк Михалыч. Стены у входа в плесени, на полу мох разросся волдырями, досок совсем не видно. — Апартаменты люкс, для бомжей. — Всматриваясь в черноту заключил Михалыч и брезгливо добавил. — Воняет так же.

— Каких бомжей? — Укладывая у двери вещи, спросил Гунька. — Кто они такие?

— Странный ты мужик Гунька. — Прикуривая от угасающей спички выдохнул Сюндель. — Стало быть, апартаменты люкс для тебя не новость. К бомжам имеешь интерес?

— Отвяжись. — Вступился Михалыч. — За девкой приглядывай. — Огонёк погас, Михалыч зажёг спичку прошёл чуть дальше. — Не цепляйся к Гуньке. Дурочку обхаживай. Согреет ночью.

— А в рыло? — Сюндель до хруста сжал кулаки. — Ты за метлой следи. Фильтруй базар.

— А-то что? — Спичка погасла, стало темно.

— Пошли за хворостом. — Позвал я Серёгу-Сюнделя, потянул его за рукав.

— Ступай, догоню. — Сюньдель одёрнул руку. — Нарываешься Михалыч?

— Угомонись. — Донеслось из дальнего угла. — Хочешь вернуться домой, прикуси язык.

— А если не хочу? — Прошипел Сюндель. — Что тогда?

— Оба заткнитесь! — Гаркнул я. — Сюндель. Уложи девку ближе к печи. В углу найдёшь шкуры. Укрой и выходи на помост. А ты. — Прошёл я на свет спички. Михалыч её зажёг. — Наведи здесь порядок.

— Бродяга, ты чего? — Заговорил Гунька.

— Ничего. Отыщи лампу. Там она. — Указал пальцем. –

Выйдем, дверь затвори. Комары налетят. — Сказал строго и пошёл к выходу. Следом побрёл и Сюндель.

— Я с вами. — Отозвался Карлуха, вышел затворил дверь.

— Откуда здесь хворост? — Спросил Сюндель. Уселся он на доски свесил ноги к самой воде, загребает носками ботинок болотную траву. Курит приятель, отгоняет рукой мошек. Квакают лягушки, пищат комары. Где-то в зарослях ухает ночная птица. Сумерки над головой, самое время ей поохотится.

— Неподалёку остров. — Сообщил и поглядел в нужную сторону. — Там и соберём.

— Бродяга. — Коротун засучил рукава, встал рядом. — С вами пойду. Не останусь я с этими. — Взгляд обозначил дверь. — Шепчутся меж собою.

— С нами не выйдет. — Сообщил Карлухе, потрепал за шевелюру. — Глубоко там. Да и незачем ходить гурьбой. Приберитесь в хибаре. Проверь печку. Обсушиться нужно.

— Ага. — Согласился Карлуха и часто закивал. — Приберусь, проверю.

* * *

До острова рукой подать, но не всё так просто. Повсюду коряги, болотные кочки и бутоны баюки. Вонь стоит не продохнуть, мошек тьма. Цветёт баюка, раскрыла лепестки, стекает сок белыми каплями. Садятся мошки на сок цветка и прилипают. Кушает баюка букашек. Сюндель полез глянуть, остановил я его. Испачкает одежду, от мошек и букашек не отвяжется. Везде отыщут.

Обошли корягу, пролезли через камыш и начали взбираться на берег. Прошлые разы я именно в этом месте выбирался, а сегодня не получается. Раскисло всё, под ногами глина.

Намучались, измарались, но выбрались. Упавших деревьев на острове много. Лежат, стоят, набок клонятся. Выбирай любое.

— Бродяга. — Связывает Сюндель брючным ремнём большую охапку хвороста.

— Говори. — Ответил, подтаскиваю к воде огромную ветку. Смастерили плот, на него и сваливали сушину.

— О чём шептался с мохнорылыми?

— Когда именно?

— Перед тем как в болото полезли.

— Не помню. — Пожал плечами и уложил на плот сучья.

— Рассказывать не хочешь? — Сюндель забросил на плот вязанку хвороста, помыл в болоте руки. — Напрасно ты так. — Умылся Серёга-Сюндель и сообщил. — По всем раскладам, вдвоём мы остались. Гунька с Михалычем трётся. Не жди добра отэтой тёрки. Я Михалыча хорошо знаю, любому мозги запудрит. Мелкий не в счёт. Вот и выходит, двое нас осталось.

— Не знаешь ты Карлуху. Совсем не знаешь. — Забрёл я по пояс вводу, ухватился за палку и потащил. — Не смотри, что он ростом не вышел. Это не главное.

— А что главное? — Сюндель ухватился с другой стороны плота. Сучьев и палок мы набрали много, большую гору. — А знаешь Бродяга. — Упёрся Серёга ногами в берег, толкнул плот. — Я тут покумекал и решил. Выйдем к посёлку или деревушке, возьму девчонку там и останусь. С вами она пропадёт.

— Забирай.

— И заберу. — Пообещал приятель. — Как думаешь? Примут нас?

— Кто?

— В поселке. — Кряхтит Серёга, налегает, толкает плот. К острову шли тяжело, а обратно с ветками и хворостом вдвое тяжелей.

— Ну, это вряд ли. — Ответил я, обхожу стороной зловонный цветок баюки. Вокруг бутона мошек тьма. Бестолковые букашки, сами летят к своей погибели. От зловония, прикрыл нос и ускорился. Получилось не очень, ила много, ноги вязнут. Корни у цветка как дождевые черви расползлись во все стороны, иду спотыкаюсь.

— А чего? — Напомнил о себе Сюндель. — Почему вряд ли?

— Не живут люди на болотах. Если бы и жили, не приняли. Прознают что девка из ворожей, вовсе прибьют. И тебя и её.

— А кто им расскажет? Совру, придумаю что ни будь.

— Не поможет. Говорок у тебя чужой. Здешних порядков не знаешь.

— А ты научи.

— Послушай Сюндель. — Перебрался я через болотную кочку, потащил за собою плот. — Врать не стану. Народец у нас гнилой, гадкий. Меня, в моём же посёлке убить готовы. И такое везде. Люди как звери.

— Да ладно. — Не поверил Сюндель. — Это у нас как звери, у вас, нормальные.

— Где у вас?

— Ну. — Приятель замялся. — Дома.

— А где твой дом?

— Я уже и не знаю. — Сюндель толкнул плот, полез через кочку. — Наверное, везде и нигде одновременно.

— А разве такое бывает? — Спросил и потащился в обход цветку. Бутон закрыт, не воняет. Да и мошек над ним почти нет. Наелся цветочек, отдыхает.

— Если я говорю, значит бывает. — Как-то совсем невесело ответил Сюндель. — Слышь, Бродяга. А ты называй меня Серёгой. Надоело под кликухой жить.

— Как скажешь. — Согласился не раздумывая.

— А тебя как зовут? Только и слышу — Бродяга да Бродяга. — Серёга упирается всем телом в наваленные ветки. Кряхтит, с усердием толкает плот. — Тебя как мамка называет?

— Нет у меня мамки. Подкидыш я.

— Шутишь?

— Какие тут шутки? Давай-ка поторопимся, небо совсем чёрное.

— Ага, чёрное. — Согласился Серёга, навалился, толкает всем телом. Но от это не помогло, коряги да пеньки мешают, цепляются за них ветки сушины.

— Что бы тебя! — Успел прокричать я и свалился в воду.

Яма впереди, забыл я про неё. — Серёга, тащи к камышам. Здесь не пройдём.

— Понял. — Ответил Серёга. — Ты давай, рули. Мне из-за дров ничего не видно. А куда мы вообще идём?

— Как куда? К хибаре.

— Я не про это. — Серёга толкнул плот. — Завтра куда двинемся?

— А давай доживём?

— Ты чего? — Серёга заспешил ко мне, ухватился за палку и потащил с двойным усердием. Идёт рядом, озирается по сторонам. — Чего оружие не взяли?

— Незачем оно нам. Баюка всё зверьё разогнала. Разве что это. — Я посмотрел на руку. Чёрная пиявка присосалась. Оторвал я её и показал Серёге. — Видал такую зверюгу?

— Ага. — Серёга кивнул. — Гляди. — Приятель показал ладонь, между пальцев стекает кровь. Помыл он руку, вытер об рубаху. — Такая же присосалась.

— Жди дождя. — Сообщил я. — Баюки закрываются, верный знак.

— Красивые. — Серёга почесал нос, размазал по лицу грязь. — Воняют гадко. — Приятель прихлопнул на шее букашку и пожаловался. — Михалыч напрягает. Закорешился с Гунькой, не к добру это. Ездит ему по ушам, а этот дурак рот раззявил. Неспроста Михалыч Гуньку обхаживает. Задумал что-то.

— Потащили. — Перехватил я ветку, взялся за сук и поволок плот. — Навались Серёга, стемнеет, утопнем.

— Понял. — Серёга вернулся на прежнее место, встал позади. Упирается двумя руками, толкает.

* * *

Развели огонь. Избушка хоть и ветхая, но без дыр, прогревается быстро. Ещё и ночь не наступила, а мы уже развесили вещи. За дверями ветер гудит, гром грохочет, по крыше стучит дождь. Не подвели цветочки, верно указали на погоду.

Девку уложили на шкурах ближе к печи, спит она. Вот уж свалилась беда на мою голову, что мне с ней делать ума не приложу? Лицо бледное точно побелка. Как бы не померла? Лежит на боку, едва дышит. И зачем я ей траву дал? А если болотники её отравить решили? Не вышло зарезать, вот и подсунули травку. Шао-ту, ворожея, руны. Не встречал я ворожей, как проверить? Вдруг обманули?

Сижу в одних трусах, смотрю на огонь, дурные мысли в голову лезут. Трещат дровишки, прогорают в печи. Эту штуку и печью назвать сложно — железная бочка с трубой. Стоит на кирпичах, а те на проржавевшем до дыр куске железа. За огнём нужно приглядывать. Разогреется труба докрасна, сгорим вместе с хибарой.

Висят наши вещи, сохнут. Консервы разогрели, вскипятили травяной чай, поужинали.

Гунька с Михалычем о чём-то болтают, тихонько так, в полголоса. Карлуха с Серёгой завели спор. Громко и не таясь. Не верит Серёга в то что мелкий может выпить пять кувшинов кислой. Карлуха злится, на меня поглядывает ищет поддержки. Пожимаю плечами, не видел я этого. На выручку пришёл Гунька. Подтвердил слова Коротуна, был он там, видел всё своими глазами. Поспорил тогда Карлуха с приезжим торгашом на десять винтовочных патронов. Кислой на дармовщину упился и патроны заработал.

Так и прошёл вечер, за спорами и тихими разговорами. Подсохли вещи, оделись, спать легли. Места в хибаре хоть танцуй, а кроватей нет. Повалились на полу кто где умостился.

За огнём, приглядываем по очереди. Мне досталось самое плохое время, предрассветное. Уже и не ночь, но ещё и не утро, самый сон. Разбудил меня Гунька, подёргал за ногу и улёгся на моё место. Ну а я, запихал в печь коряжник, и побрёл на помост справить малую нужду. Спать хочется, глаза сами закрываются.

Поскрёб щеку, потянулся. На свежий воздух выходить нет особого желания. Холодно там в эту пору. Но вот беда, нет в избушке ведра, да и зачем оно здесь? На болоте любое место как нужник. Лень идти, открой дверь и оправляйся, а нет, ступай по сходням к самой воде.

Снял засов, толкнул дверь, а она не открывается. Пихнул ещё раз, упёрся в неё плечом, скрипнула и поползла. Тут-то я и проснулся окончательно. Сонливость улетучилась в одно мгновение. В просвете, показалась глазастая морда, язык на бок, дышит часто, из раззявленной пасти пар валит.

— Ты откуда взялся? — Спросил почти шепотом и затворил за собою дверь. — Как же ты меня нашёл чудище глазастое?

Лохматый ткнул меня мокрым носом в живот, завилял задом. Обрадовался и я нашей встрече. Есть в зверюге что-то надёжное, доброе. То, чего я не встречал в людях. Большущие, чёрные глазищи, мокрая, в колючках и ряске шерсть. Грязный он и мокрый.

Сделал свои дела, отворил дверь. Зашёл в избушку, и позвал Лохматого. Тот сунул за порог нос, понюхал и отвернулся. Не желает заходить.

— Ты чего? — Спросил и потрепал по загривку. — Пошли. Там тепло, обсохнешь.

Лизнул зверь мою руку, глядит большими глазищами. Потоптался и улёгся, подставил лохматый бок.

И что мне оставалось делать? Ну, не бросать же его в одиночестве? Проверил огонь в печи. Горят поленца, потрескивают, тепло в избушке хорошо. Попил воды из фляги и вернулся к Лохматому. На дворе сыро, мерзко, воняет цветами баюки, квакают жабы, пищат букашки.

Где-то на острове, завыл тупонос. Зверь совсем бестолковый Ростом до колена, ушей вовсе нет, глупее создания я не встречал. Если заметит кого, бежит сломя голову. А зачем бежит и сам не знает. Ну, догонит, ну стукнет по ногам тупым носом. Пнёшь его, завизжит точно режут и убежит восвояси. Зачем он это делает? Вреда не причинит, разве что напугать может, появляется как из-под земли.

Завидев меня, Лохматый рыкнул и улёгся. Морду уложил на чёрный, местами укрытый буграми мха настил помоста. Так и просидели мы с ним до рассвета. Время от времени проверяю печь. Зайду в хибару подброшу дровишек и возвращаюсь к Лохматому. А он лежит, посапывает, подставляет то один, то другой бок. Светать начало, полетели жучки, большие такие, серенькие. В болоте разгулялась рыба. Жучки падают в воду, рыбины их глотают. Интересно мне стало, спустился на сходни. Рыба не пуганая, протяни руку, подплывёт, встанет боком точно ждёт, когда погладишь. И только я собирался это проверить, как скрипнула дверь. Карлуха вышел, потянулся и широко зевнул. Да так и замер с раскрытым ртом.

— Ты чего?!

— Уже ничего. — Чуть слышно ответил Коротун, потряхивает ногой. — Бродяга, ты где взял это страшилище? — Таращится мелкий на Лохматого, указывает пальцем.

— Не бойся, не укусит. — Потрепал страшилище за морду и спросил. — Зачем выперся? По нужде?

— Ага. По нужде.

— Так иди, чего стоишь? — Поторопил я. — Не тронет.

— Что же ты сразу не сказал? — Поникшим голосом заговорил Коротун. — Я в штаны отлил.

— Ну, и ладно. Всё одно в болото полезем. — Зарылся ладонью в густую шерсть зверю, начал чесать. Лохматый выгнулся от удовольствия.

— Вот так чудище. — Карлуха сделал пару несмелых шажков. Подошёл ближе и осторожно спросил. — А кто это?

— Лохматый.

— Вижу, что не лысый. — Коротун, ощупал мокрые штаны. — Ты бы его прогнал.

— Зачем?

— Он ещё и спрашивает? — Глядя на зверя, мелкий горестно вздохнул. — А если Михалыч пальнёт, не разобравшись? Трёкнутый с пистолетом спит, с ним и до ветру ходит.

Зверь поднялся, ткнул меня носом в щеку, лизнул в ухо, и спрыгнул в воду. Уплыл под хибару.

— Эй! Ты куда?! — Окликнул я. — Вернись.

— Ненужно, пусть купается. — Карлуха, поёжился, растёр плечи. — Зачем он тебе?

— Не знаю.

— А не знаешь, так и не зови. — Коротун ощупал штаны.

–

Пойду портки сушить. Слышь, Бродяга? — Карлуха замялся.

–

Что думаешь про Гуньку? Что-то он мне совсем не нравится.

В Бочке, был душа парень. А тут как подменили. Чего это он с Михалычем шепчется? О чём?

— Подружились, вот и шепчутся.

— А мы? Что, нас побоку?

— Не раскисай. — Я подмигнул, улыбнулся. — Получим обещанные патроны, вернёшься в Бочку. Всё образуется.

— Не образуется. — Карлуха вздохнул, скорчил кислую рожицу. — Как прежде уже не будет. В Бочке пришлые всем заправляют. Мне туда дорога заказана. Гунька с Михалычем уйдёт. Сюндель, на девку запал. Отыщут тихое местечко, там и поселятся. Ты в свой посёлок вернёшься. А мне куда?

— Мир большой.

— Вот и я о том же. — Карлуха плюнул в воду. На плевок набросились сразу три рыбины. — Мир большой, а я маленький. — Наблюдая за рыбой совсем грустно поведал мелкий. — Как думаешь? К технорям попрошусь, не прогонят?

— Лучше, к пришибленным. Порядки у них как у вольных.

— Слышь? А если к вольным? — Спросил Карлуха, поймал на лету жука и бросил вниз. Рыбина на лету поймала жука и плюхнулась в воду. — Ты это видал? — Карлуха встал на четвереньки. — А давай поймаем? Пожарим.

— Лови, я не возражаю.

— Сам лови. — Карлуха посмотрел в мою сторону. Лицо мокрое, с волос капает вода. — Вот дрянь, оплевала.

— Кто?

— Она. — Коротун взъерошил волосы. — Прячется. Когда это рыбы плеваться научились?

— Всегда плевались. Жуков да мошек сбивают.

— Пойду я. Штаны просушу. — Карлуха потрогал мокрую штанину. — Травку заварю, чайку с сухарями посёрбаем.

— Угу. — Я кивнул. — Вода вскипит, поднимай народ. Штаны не суши. Перекусим, в болото полем.

* * *

Из болота выбрались ближе к полудню, усталые, мокрые и грязные. Остались позади холодный ил, омуты и насекомые. Да и вонять больше нечему. Не растут бутоны на берегу. После ароматов баюки, любой другой запах в радость.

Разгулялся ветер, разогнал низкие тучи. Те что забрались повыше не осилил, потрепал малость, местами даже солнышко выглянуло. Пролилось оно сквозь дыры в небе большими жёлтыми пятнами, греет бурелом, гладит макушки деревьев. Провалилось солнышко в яр, поползло на лысый, песчаный холм.

— Привал. — Скомандовал и свалился в траву. Вымотало болото, ботинки промокли, тяжёлые. Пришла пора доставать обновки. Берцаки Кистеня примеряю, не зря же я их таскаю в мешке?

Развели костерок, постирались и развесили на палках одежду. Хорошо здесь, крупный зверь не забредает, болото не пустит. Местное, то, что днём гуляет не велико размерами. Так что боятся практически некого.

За спиной в тихой заводи жабы квакают, в буреломе птицы щебечут. Тут бы домик поставить, да и жить в нём припеваючи.

— Гунька! — Позвал Михалыч и побрёл за кусты. Он, как и все расхаживал в одних трусах. Пыхтит сигареткой, пистолет на пальце крутит. Со странностями мужик. Поначалу с автоматом не расставался, теперь с пистолетом. Часто озирается точно боится кого-то.

— Карлуха?! — Окликнул Серёга. — Тащи дрова. Консервы из огня выкачу, подбрось дровишек.

— Ага! — Из-за кустов отозвался Коротун. — Уже несу. — Тащит Карлуха сухую ветку, волочёт ойкает и айкает, трава в ноги колет. Трусы у мелкого ниже колен, чуть ли не до пяток.

Девка сидит у огня, смотрит как Серёга палкой банки достаёт. Замоталась в большое, синие полотенце. Серёга его достал из своего мешка. Заботится он о ней, опекает.

Сижу у самой воды, залез с ногами на упавшее дерево. Завалилось оно давно, ураган повалил. Упало в воду, кривыми ветками заводь расчёсывает. Красиво здесь, щебечут птички, квакают жабы. В воде трутся рыбки, бьют спинами о лохматую кору и поросшие водорослями ветки. Спугни, зарываются в траву, прячутся.

— Надолго мы здесь? — Спросил Михалыч. Испугался я, чуть не свалился, успел схватиться за ветку. — Что же ты такой пугливый? — Ухмыляется Михалыч, глядит с прищуром.

— Задумался. — Ответил и спрыгнул на песок. Когда он успел распрощаться с Гунькой? Только-только был у кустов и вот уже здесь за моей спиной.

— Бывает. — Михалыч поглядел на воду, поднял камушек и зашвырнул. — Пошамкаем и пойдём? Далеко ещё?

— Если с твоей помощью ноги не сломаю, — поглядел я на дерево, с которого чуть не свалился. — К вечеру доберёмся.

— А раньше нельзя? — Спросил и поглядел на меня. Взгляд колючий, злой. Сжимает в руке пистолет, в другой сигареты.

— Ты чего такой угрюмый? Стряслось что?

— Сам не знаю. Не спокойно. Что-то тревожит, а вот что не пойму.

— Самое плохое позади. — Приободрил я Михалыча и прихлопнул на шее комара, много их здесь, даже днём жалят. Нет, с домиком на берегу я погорячился. Заедят букашки, закусают.

— Я тут подумал. — Михалыч осмотрелся, словно опасаясь кого-то. — Легко мы ушли от Ветеринара. Что-то тут не так.

— И что не так?

— Погони нет. — Присел Михалыч, закурил осматривает заводь.

— Нет и не будет. — Заверил я. — В эти края, много дорог. Которой пришли мы, не самая лёгкая, но короткая. Знают о ней двое. Я и дядька Толган. В его хибаре ночевали.

— Талган? — Михалыч напрягся. — А где он?

— В другом мире.

— В каком? — Михалыч вскочил, точно его ужалили. Глаза выпучил, поменялся в лице, побледнел.

— Ты чего? — Гляжу на Михалыча, он на меня. — Чего дёргаешься? Помер Толган. Год как я его схоронил.

— Помер? — Михалыч подобрал оброненный окурок. Руки трясутся, по сторонам озирается. Таким напуганным я его ещё не видел. — А ты в этом уверен? — Хмурясь спросил Михалыч.

— Сам закапывал. В хибаре он помер. На остров я его переправил, там и зарыл. Камней натаскал, привалил могилку. Могу показать. Обратно пойдём, наведаюсь, прибраться нужно.

— Ага, приберись. — Одобрил Михалыч. — Обратно без меня. Повтори, как звали твоего дружка?

— Толган. А что?

— Толган. — Михалыч сделал нажим на первую букву. — Может Калган?

— Ты глухой? — Спросил я и отвернулся. — Какой ещё Колган? Не знаю я такого. Хороший был человек, нелюдимый правда, но душевный. Это он меня по болотам ходить научил, звериные тропы показал. Толган в этих местах каждую кочку знал. А какие истории рассказывал?

— Какие? — Михалыч смотрит на воду. Щурится точно от ярого солнца.

— Всякие. — Ответил грубо. Поднялся и хотел было уйти. Михалыч не дал, ухватил за руку.

— Ты куда?

— Отпусти.

— Сбежать хочешь? — Скрипит зубами, ходят желваки. В руке пистолет.

— В болоте перекупался? — Спросил улыбаясь, дурачится Михалыч. Держит за руку, тычет пистолетом мне в бок. Заглянул ему в глаза, а они пустые. Сползла улыбка, не дурачится. — Убери. — Попросил, как можно мягче. — Не валяй дурака.

— Ну, уж нет. — Хрипит не своим голосом. — Отвечай. Голоса слышишь? Шепчут в уши? Что они тебе говорят? Чего просят?

— Какие голоса? Очнись. — Гляжу на Михалыча, по спине холод. Обезумел он, по вискам и лбу пот стекает ручьями. Руки у Михалыча трясутся, того глядишь выстрелит.

— Отвечай гадёныш! Куда завёл?! — Уже не шипит, орёт, брызжет слюной. Пистолет давит мне в лоб. Второй рукой ухватил за горло, душит.

— Отпусти. — Прохрипел из последних сил. Воздуха не хватает, дышать нечем.

— Дух испустишь тогда и отпущу. — Заверил Михалыч, завалил меня, протащил по стволу дерева. Пистолет давит в лоб, рука всё сильней и сильней сжимает горло. Дышит мне в лицо, побагровел весь, на лбу вздулись вены. — В ловушку ведёшь! В западню. — Шипит сквозь зубы. — Молись сволочь.

Поплыло всё перед глазами, пляшут красные пятна. В ушах гул, не чувствую ног, рук. Всё затихает, только стук сердца — бум-бум-бум как колокол на болоте. Очень скоро и он затих. Пропали все звуки и уже совсем не больно.

— Очнись. — Доносится голос, далёкий, чуть слышный. — Карлуха, тащи воду.

— Уйдите. — Гудит как в труде. — Я сказала убирайтесь! Дальше, ещё дальше. За кусты.

— Ты чего командуешь?

Слышу голоса, но вот чьи не пойму. Даже вижу что-то, но вот что? Размазанные пятна как грязь по стеклу, двигаются они переползают. Странное чувство лёгкости, точно лечу. Поднимаюсь и падаю. Горло обжигает огнём, хочу вдохнуть, набрать хоть немножко воздуха, не могу этого сделать. Отрываюсь от боли, взмываю вверх. Легко мне, хорошо.

— Дыши. — Требует властный голос. — Глубже, ещё глубже. — Кричит в самое ухо. — Не смей. Смотри на меня. Вдохни. Выдыхай медленно. Ещё. Ещё. Молодец.

— Бродяга. — Зовёт Карлуха, навис надомною заглядывает в глаза. Пахнет от мелкого дымом и кашей.

— Я же просила. Уйди.

— А что я такого сделал? — Оправдывается мелкий. — Волнуюсь за Бродягу. Друг он мне.

— Проваливай. Дважды повторять не буду.

— Чего сразу проваливай?

— Карлуха! Иди сюда! — Зовёт Сюндель. — Пошли дров соберём. Воды вскипятить нужно.

— Здравствуй. — Как песня ручейка слышится голос, звенит он, переливается. — Потерпи, будет немножко больно.

Не знаю, и не хочу узнать, как бывает множко. Хватило и немножко что бы прочувствовать настоящую, дикую боль. Горло сдавили точно клещами, захрустело оно. Руки и ноги свело судорогой. Вытолкали меня из меня. Оно, то что было мною осталась лежать внизу, извивается змеёй, бьётся, выворачивается, а я смотрю сверху. Лицо худое, впалые щёки. Губы узкие, нос с горбинкой, уши оттопырены. Видал я себя и раньше в зеркале, но не таким. Лежит, глядит на меня нечто с раззявленным ртом, выпученными глазами.

Облетел я себя, осмотрел со всех сторон. Бледный, губы посинели. Руки как крюки, пальцы растопырены. Ноги худые, коленки острые. Лежит оно на траве в одних трусах, а я летаю. Наскучило себя рассматривать, захотелось к тучам подняться. Простор мне нужен, свобода. Легко здесь и тихо. Неслышно птиц, не шумит ветер, ни тепло не холодно.

— Вернись! — Слышится чужой голос. — Возвращайся. Всё позади, уже можно.

Не хочу я возвращаться. Зачем? Любопытство взяло верх, опустился пониже. Чей голос? Кто и откуда говорит? Нет никого, лежу один одинёшенек. Со всех сторон наползает туман. А может и не туман, пар или дым. Где-то я уже такое видел? Пытаюсь вспомнить, силюсь, но не могу. И тут что-то размазалось поползло пятном к тому что был мною. Подлетел хочу рассмотреть, что это? Не успел. Поймали, сцапали и запихали обратно.

— Ишь что удумал? — Слышится голос. Тот приятный голосок что похож на пение ручейка. — Рано тебе ещё. Погуляй ножками.

— Куда рано? — Спросил, и увидел девку. Лежу у неё на коленях, гладит меня по волосам как ребёнка.

— Никуда. — Ответила тихо и показала флягу. — Сейчас мы с тобою попьём. Не торопись, глотай понемножку. — Глядит большими, карими глазами, хлопает длинными ресницами. Висят над ней тяжёлые тучи, пролетают птицы. Смотрю на девку и не могу наглядеться. Везде серым-серо, а она светится.

— Ты кто. — Спросил тихо, осторожно, боюсь спугнуть видение. Скажи громче или строже, исчезнет, растворится в воздухе.

— Тебе это лучше знать, ты и ответь. — Улыбнулась, но

вот улыбка не весёлая. — Пей Бродяга, набирайся сил.

Сделал глоток, следом второй. Больше не смог, закашлялся. Провела тёплой ладошкой по моей щеке и начала шептать. Слова непонятные, чужие. Шепчет, а у меня глаза закрываются, зеваю часто, широко, того гляди рот разорвётся.

* * *

В животе урчит, от голода кишки в узлы завязались.

Поднял голову, осмотрелся. Костерок потрескивает поленцами. На дворе поздний вечер или ранее утро? Трудно понять, небо низкое, тучи зависли, стоят на одном месте.

Лежу на подложке из камыша, укрыт большим одеялом травы плетухи. На ногах ботинки песочного цвета. Те самые что таскал в торбе. Штаны, рубаха, куртка, всё на мне. Неподалёку гора дровишек, бревно и колода. Торчит в поленце топор (лопатина шипаря на палке). Уселся, потрогал горло. Не болит, совсем не болит. Приснилось, привиделось?

— Здорова дружище. — Позади зашевелилась трава, высунулся Карлуха. Лицо у него помятое, заспанное. — Ты чего вскочил ни свет, ни зоря? — Вылез мелкий поскрёб щеку, глядит на меня потирает глаз. Похоже, спали мы с мелким в одной постели.

— Кушать хочется. — Сказал, а в животе заурчало.

— Это я запросто. — Оживился Карлуха. — Мясо будешь?

— Буду. — Кивнул и побрёл к костру. Свежо на дворе, даже холодно.

— Щас. — Коротун порылся в дровах, вытащил листы лопухатого. — Греть будем?

— Что это? — Присел на колоду, зеваю.

— Мясо. — Мелкий развернул лист, протянул большой чёрный кусок. — По тёмному жарили. Пригорело малость.

— Давай. — Взял мясо, вцепился зубами. Не чувствую вкуса, глотаю кусками. Коротун поглядел на меня, тяжело вздохнул, взял котелок и пошёл к заводи.

Сижу, жую мясо, глазею по сторонам. Впереди кусты, за ними заводь и болото. За спиной холм, всё, как и прежде. И приснится же такое? Михалыч, горло треснуло, тучи, небо, летаю.

— Не глотай кусками. — Посоветовала девка и присела, напротив. — Как спалось? — На ногах обмотки, запахнулась бушлатом, коленки голые.

— Нормально. — Ответил, доедаю мясо. Съел большой кусок, не наелся. В животе всё ещё пусто.

— Можно спросить?

— А давай сначала я? — Вытер руки пучком травы. Встал, и девка поднялась. С чего я решил, что она ростом не вышла? Очень даже вышла, макушкой до моего носа достанет, а может и повыше будет.

— Спрашивай. — Наблюдает как мелкий семенит от заводи, подошла к костру, греет руки.

— Что это было?

— Ты о чём? — Обернулась в мою сторону, улыбается захлопает ресницами. Губки алые точно ягода малинница, зубки ровные белые. Щёчки пухлые с ямочками, носик ровный, бровки узкие, выгнулись домиком. Глядел бы на неё и глядел.

— Чайку вскипячу. — Объявил Карлуха, пристраивает котелок на угли. — Давай травку. — Поглядел мелкий на девку, поскрёб щеку и просиял, выставил на показ кривые зубу. — Тащи ту, что ягодами пахнет.

— Понравился травяной сбор? Сейчас соберу. Я быстро. — Вынула из волос мелкого листочек, потрепала за кудри и побежала на холм. Мягко ступает, осторожно, точно боится примять траву. Карлуха таращится ей в след, улыбка до ушей.

— Чего лыбишься — Тронул мелкого за плечо, а он стоит

как завороженный провожает девку взглядом,

— Хороша. — Выдохнул Коротун, поглядел на меня хитро с прищуром. — Уведут, жалеть будешь.

— Пусть уводят. Не в моём вкусе. — Соврал и отошёл. Смотрю из-за кустов на заводь, вдыхаю полной грудью. — Карлуха! — Окликнул мелкого.

— Чего тебе? — Заглядывая в котелок отозвался Карлуха. — Водица на подходе, чуток подождём и вскипит.

— Что было вчера?

— А сам не помнишь? — Разгоняет Коротун рукой дым. Нет что бы отойти в сторону так он машет с пристрастием.

— Помню, смутно. — Вернулся к костру, присел на траву. — Михалыч набросился. Дальше как в тумане.

— Придушил он тебя. — Шепчет приятель, озирается. — Я дрова притащил. Девка на травке сидит, в тряпку замоталась, обхватила руками коленки. Смирно сидит, на пальцы ног смотрит. И только я положил дрова, а она как вскочит. Тряпка упала, стоит в чём мать родила. Руки выставила, пальцы растопырила, а потом рас и сжала в кулаки. Глядит вон туда. — Карлуха указал пальцем на заводь. — Ну думаю всё, сбрендила. Тебя-то отсюда не видать, куст мешает. Девка титьки руками прикрыла, бормочет не по-нашему. — Зашипело в костре, Карлуха поспешил котелок вытащить. Подцепил палкой, снял с углей.

— А вот и я. Заждались? — Пришла девка с листом лопухатого, траву в него завернула. Склонилась над котелком, бросила травку, прикрыла листом. Присела возле Карлухи, приобняла и сообщила. — Подождём. Травка силу водице отдаст, тогда и попьём.

— Ага. — Карлуха потёр руки. — Пусть отдаёт. Мы не торопимся.

— Где Михалыч? — Спросил я. — Куда подевались Серёга и Гунька?

— Дрыхнут. — Ответил мелкий заглядывает под лист. Встал на четвереньки, нюхает пар. — Ягодой пахнет. А вот какой не пойму. Чего ты туда набросала?

— Стрижилка ранняя. — Поведала девка. — Немного кислючки. Веточка ромаша и совсем чуть-чуть водяницы-луговой.

— Знаю я водяницу. Мне её от коликов заваривали. — Похвастал Карлуха.

— Всё верно. — Улыбается девка, разгребает мелкому кудри, ладошкой причёсывает. — Стрижилка кровь чистит, выводит токсины. Кислючка — мочегонное.

— Чего гонное? — Карлуха уставился на девку.

— Не могу вспомнить. — Пожаловался я, гляжу на огонь. Пляшут языки пламени, ветерок их треплет, раскачивает. — Летал я, или привиделось?

— Ага. — Карлуха кивнул. — Ещё как летал. Спиной да по колюкам. Разодрал ты её об деревякину кору. Если бы не она. — Коротун подмигнул девке. — Таких чудес я ещё не видал. Пальцами ухватила, потёрла, помяла и шкура склеилась.

— Пальцами? — Не поверил я. — Как можно её склеить?

— Бродяга. — Позвала девка. — Пойдём к воде, прогуляемся.

— Ступайте. — Карлуха махнул рукой. — Покуда трава силу отдаёт, я кашу разогрею. Банки в золу подкладу. Не загуливайтесь долго.

Взяла меня девка за руку и повела. Ладошка у неё маленькая, тёплая, кожа мягкая, нежная. Щебечут птицы, громче всех мехарь выдувает. Тилинькнет, засвистит, а после точно в трубу дует. Когда поёт, на груди мешок раздувает. Перья у мехаря чёрные, а мешок зелёный. Воздух у заводи набрался свежести, ветерок дует с берега, пахнет травами. Не воняет болотом и комаров с мошками совсем нет. Красивое место, хорошее.

— Скажи Бродяга. — Заговорила и остановила. Смотрит на меня большими глазищами ищет помощи. — Как я здесь оказалась?

— С нами пришла.

— Это я знаю. А вот где и когда Вас встретила, не могу вспомнить. — Вздохнула громко и тяжело, в глазах грусть, печаль. Того глядишь расплачется, поджала губы.

— В часовне пряталась. — Поспешил успокоить. Прижал к себе. — На острове это было.

— В часовне? — Повторила совсем тихо, гладит ладошкой по куртке. Сжала кулачок, потёрла носик. Поглядела на меня, шепчет чуть слышно. — А что я там делала?

— Не знаю. Наверное, как и мы пряталась.

— От кого?

— А от кого ночью прячутся? — Не хочу пугать болотниками. Не помнит и хорошо. — Мы, в часовню ночью пришли, там и познакомились.

— Серёжа сказал. — Девка недоговорила, потёрла глазки и пошла к воде.

— И что он тебе сказал? — Поспешил за нею, остановил взял под локоть.

— Болотники остригли. — Прошлась ладошкой как гребёнкой по своим волосам. Повернулась, резанула по мне взглядом. — Скажи правду. Они это сделали?

— Я не видел. — Сказал правду и отвёл взгляд. Отошёл в сторону. Как быстро она изменилась. В голосе металл, в глазах недобрый блеск.

— Можно я тебя обниму?

— Меня? — Гляжу на девку, не знаю, что и ответить.

— Здесь ещё кто-то есть? — Спросила и улыбнулась, головой вертит точно осматривается, а глядит на меня. Добрый взгляд, открытый. — Ну так что, будем обниматься?

— Ну. Если ты настаиваешь. — Что ей ещё сказать? Обнимали меня девки и не раз, но что бы с разрешения? Не припомню я такого.

Подбежала, повисла на шее. Жмётся всем телом, взъерошила мои волосы, заглянула в глаза и поцеловала. Да так крепко, что голова пошла кругом. Целует, гладит по щекам, губы у неё сладкие как смолка из сот пчелистых. Не знавал я таких поцелуев. Дышать нечем, а она не отпускает. Раскачивается земля под ногами, кусты, деревья всё плывёт. Задыхаюсь от счастья, пропадаю. В голове шумит, перед глазами видения. Лунная ночь, колокольня. Хозяйка Кхну угощает тёплой юшкой. Болотник в рыбацкой сетке с топориком, тёплое озеро. Пластина из жёлтого металла. Лачуга на болоте, цветы баюки, мошки.

— Эй, ты чего там делаешь? — Тормошит Карлуха. — Как угораздило?

— Где она? — Завертел головой, ветка по щеке царапнула. Стою в зарослях колючих кустов, нога застряла.

— Ушла. Указала где тебя отыскать и дала дёру.

— Куда ушла?

— Туда. — Карлуха показал на пригорок. — Зарёванная убежала. Чем обидел? Ущипнул или брякнул что-то не к месту?

— Кто обидел?

— Кроме тебя некому. — Карлуха протянул руку. — Цепляйся, помогу вылезти. Пусть уходит если такая гордая. Сама позвала, а потом плачет. Помнишь Аську Кособокую?

— Портниху? — С большим трудом высвободил ногу, полез между веток. Карлуха тянет за руку, помогает.

— Ага. — Кряхтит мелкий, упирается ногами в песок. — Как же ты туда забрался? Пихнула гадина? Она мне сразу не понравилась. Сюнделем вертит как хочет, вот и тебя закрутила.

— Закрутила. — Нет смысла отпираться. Оцарапал руки, разодрал щеку, насилу выбрался. — А чего ты про Аську вспомнил? — Спросил у мелкого и плюнул на оцарапанные пальцы.

— Чего спросил? — Улыбается Карлуха. — Она тоже плакала. Поначалу глумилась, на смех поднимала, а как всё случилось, убежала. Сорвала мою любимую занавеску, ту что в горошек. Замоталась в неё и дала дёру.

— Повезло Аське.

— Ага, подвезло заразе. — Карлуха пригорюнился. — Хорошая была занавеска, почти новая. И куда она её задевала?

— Почему не спросил? — Склонился к воде, умываюсь. Карлуха уселся неподалёку.

— Я бы спросил, так некого. Сторонится, бежит точно у меня рога на лбу выросли.

— Что с кашей?

— Стоит каша, тебя дожидается. — Поднялся Карлуха, отряхнул штаны. — Слышь Бродяга. Что с Михалычем делать? Может давай я его. — Коротун достал нож.

— Спрячь. Мы не разбойники. Где он?

— Там, где и был. — Мелкий плюнул под ноги, сунул за спину нож, прикрыл рубахой. — Под кустом, дрыхнет. Девка его усмирила, Сюндель руки за спину связал. Гунька камыша нарезал, плетухой этого гада накрыл. Твою постель я стелил, и камыш таскал и плетуху на холме резал. Все пальцы изранил, пока надрал. А этот гад, Михалыча одел и спать уложил. С чего вдруг?

— Пошли.

— Куда?

— Поглядим на Михалыча.

* * *

Сидит Михалыч под кустом глазами хлопает. Смотрю на него, а он на меня. Сюндель прознал что девка ушла, схватил автомат и убежал. Не стал я его останавливать, пусть хоть все разбегутся.

— Развяжите. — Просит Михалыч чуть не плачет. — Не помню я ничего. Богом клянусь не помню.

— Ты Бродягу удавить хотел. — Поведал Гунька.

— Не помню. — Вертит Михалыч головой, глаза бегают. Напуган он, сильно. — Как выбрались из болота помню. Развели огонь тоже помню. Дальше темнота. Проснулся руки болят, связаны. Почему не знаю.

— Радуйся, что проснулся. — Рычит Гунька. — Поверил я тебе. А ты. — Махнул Гунька рукой и отошёл в сторонку.

— Клянусь не помню. — Оправдывается Михалыч. — Совсем ничего не помню.

— Чего же он тебе такого наобещал? — Карлуха поглядел на Гуньку. Прошёл к Михалычу присел рядышком. Набрал пригоршню песка, высыпал и снова набрал. — Помнишь, как меня под зад пнул?

— Помню. — Михалыч кивнул. — Это помню. Как через болото шли тоже помню. В трусах ходил, курил. Дальше провал в памяти. Богом клянусь.

— Да кто он тебе такой что ты им клянёшься? — Спросил Карлуха. — Бродяга, чего мы с ним возимся. — Злится мелкий, бросил песок под ноги, вскочил. — Утопим в болоте и все дела.

— А как же патроны? — Напомнил Михалыч. Вертит головой, ищет поддержки. Глядит то на меня, то на Гуньку. — Без моей помощи не отыщите. Я Вам всё отдам.

— И много у тебя патронов? — Карлуха поскрёб щеку. — Где они?

— Я покажу. — Михалыч громко сглотнул. — Забирайте всё. Я уйду, Вы здесь оставайтесь.

— Как же мы заберём? — Карлуха посмотрел на меня, лыбится. — Он пойдёт, мы останемся. С причудами дядька. — Мелкий плюнул на ладони, растёр. Склонился над Михалычем. — Сам притащишь?

— Нет. — Михалыч завертел головой. — Не утащу я всё.

Пойдём все вместе. Укажу где склад и уйду через пещеру. Больше Вы меня не увидите.

— Врёт он всё. — Заключил Карлуха, сцепил за спиной руки, прогуливается, глядит в небо. — Шкуру спасает.

— Незачем мне врать. В рюкзаке десять пачек. Забирайте. В пещере склад. Консервы, одежда, медикаменты. Всего навалом.

— Навалом? — Переспросил я.

— Ага. — Михалыч закивал. — Прости Бродяга. Не знаю, что на меня нашло? Контуженный я, переклинило. Выручай.

— Может и не врёт. — Мелкий полез в мешок. Роется в вещах Михалыча. Непринято у нас такое делать. — Десять штук. В таких же обёртках как Шванькины девки заработали. Гляди. — Карлуха показал пачку. — Видал как блестит? Маслом испачканы.

— Положи на место. — Злится Гунька. — Не твоё, не трогай.

— Так я не по злому умыслу в мешок полез. — Оправдывается Карлуха. — А если врёт? Как проверишь?

— Уходить пора. — Поторопил я. — У нас, два пути. Обратно в Бочку или. — Я посмотрел на Михалыча. Сидит, опустил голову.

— В Бочку не пойду. — Сообщил Карлуха, завязал мешок, на него и уселся. — Не вернусь покуда там пришлые.

— И я не вернусь. — Ответил Гунька.

— Правильное решение. — Одобрил Михалыч. — В пещеру пойдём. Разбогатеете. Всё то что не унесёте, обязательно перепрячьте. А потом.

— Заткнись. — Прошипел Карлуха. — Мы уже лопатины перепрятали. И всё из-за тебя гад.

— Я-то тут причём?

— А чьи дружки нас? — Коротун пригрозил кулаком.

— Оба заткнитесь. — Рявкнул я. — К ближайшему поселению два дня пути. Консервы на исходе. Можно охотится, рыбу ловить. С голоду не умрём.

— Зачем Вам охотится? — Михалыч подался вперёд, хотел подняться. Карлуха не дал, усадил на место.

— Сиди морда. — Шипит мелкий. — Ещё раз дёрнешься.

— Руки отекли. — Жалуется Михалыч. — Пить хочу.

— А давайте я его напою? — Предложил Карлуха. Глядит на меня ухмыляется. Михалыч закивал, согласен он. — Пошли на болото. Я и местечко хорошее присмотрел. Сбегаю за лопатиной и пойдём.

— За какой лопатиной? — Насторожился Михалыч.

— За топором. — Пояснил Гунька.

— Уймись! — Прикрикнул я на Карлуху. — Не разбойники мы. Хочешь уйти, ступай, держать не буду.

— Да ладно тебе. — Карлуха уселся возле вещей. Полез в свою торбу, вынул лопатину, нюхает. Скривился.

— Ступай вымой. — Присоветовал Гунька. — Песочком потри. Хорошо три не ленись.

— Бродяга. — Позвал Михалыч. — Развяжи. Бежать мне некуда.

— Перебьёшься. — Ответил Гунька, склонился, проверяет верёвку. — Нет тебе веры, сиди смирно.

— Развяжите его. — Сказал строго.

— Ты чего? — В один голос спросили Гунька и Карлуха. Мелкий обронил лопанину, вскочил точно его ужалили.

— Развязывай. — Повторил ещё строже. — Оружие не дадим. Захочет сбежать, пусть бежит.

— А как же? — Карлуха запихал лопатину в торбу, подбежал ко мне, дёргает за рукав. — Сбежит не найдём схрон. Обманет, сам всё выгребет.

— Не нужны мне патроны. — Растирая руки прошипел

Михалыч. Пальцы не сгибаются, места от верёвки посинели. — Забирайте. — Гримасничает Михалыч, дышит на руки — Можно водички?

— Пей. — Гунька бросил флягу в песок и пошёл к вещам.

— Сильно тереть?! — Кричит Карлуха. Ботинки лежат на берегу, стоит Коротун по колено в воде, лопатину полощет. Кок он там оказался не видел? Шустрый у меня приятель.

— Пока всё мясо не ототрёшь! — Раздаёт Гунька советы, складывает оружие. — Песка не жалей, три покуда вонять не перестанет!

— Некогда нам. Вылезай. — Позвал я мелкого. — Нарви лопухатого, заверни в него.

— Ага. — Закивал Карлуха. — Уже иду!

Глава 5

Под ногами трава плетуха. Интересная травка, листочки маленькие с ноготь не больше и прилепучие спасу нет. Усики-стебельки тоненькие, крепкие как нить для рыбной ловли. Хороша плетуха как одеяло, нет ей равных, даже зимой не замёрзнешь. Снег отгребёшь, а она под ним. Всем хороша плетуха, только ходить по ней плохо. Ноги оплетает, листочки к штанам липнут. Через каждые пять шагов останавливаешься и отдираешь. На равнине ещё ничего, а вот под горку, одно мучение.

Вскарабкались на холм и повалились, все как один попадали. Вещей у нас прибавилось. Серёга ушёл, а мешок не взял. Мы его торбу Михалычу отдали. Пусть таскает и свой и Серёгин.

Лежим в небо смотрим, хмурое оно. Отдыхать особо и некогда, да и не желательно. Там, где плетуха, ахтырь-цветок стелется. Красивый цветочек, синенький и пахнет хорошо. Вот только нюхать его не советую, от аромата в сон клонит. Спать ляжешь, а проснёшься с больной головой.

Посидели, Михалыч перекурил, хлебнули водички из фляг и в путь. Закончилась плетуха, идти легко, хорошо. Холмы да овраги, травка густая, зелёная, мягкая и не цепляется.

Шли без отдыха, и отмахали порядочно, перебрались за ручей. В нём промокли самую малость. Ручей — это только название. Камыш, водоросли, кочки, ямы глубокие, самое настоящее болото. Но и болотом нельзя назвать, вода не воняет гнилью. Повсюду песок, мелкая галька. Мошек с комарами тьма, роятся, гудят, висят чёрными тучами.

У Чёрного камня наполнили фляги. В этом месте родник бьёт, водица холодная, чистая. Камень торчит из воды, упирается в самое небо. Один он такой на всю округу. Чёрный точно кто сажей измарал. И живут под этим камнем водницы, букашки или жуки, не знаю, как правильно назвать? Любили мы с дядькой Толганом за ними наблюдать, часами просиживали. Интересно смотреть на этих букашек, суетятся, бегут по своим делам, торопятся.

Водницы живут большими семьями. Строят домики из песка и маленьких палочек. Куда не глянь, везде их постройки. Не высокие они, в ширь расползаются. Есть и такие, что срослись между собой. Копошатся водницы, несут веточки, катят шарики из песка, тащат жучков и букашек. Летать не умеют, да им этого и не нужно. По воде шустро бегают, лапок много, длинные, тоненькие. Прыгают высоко, мошек да комаров ловят. Ловить-то они ловят, да плохо стараются. Кровососов и букашек именно здесь видимо не видимо.

Переберёмся за пригорок отвяжутся мошки. Там синь-трава стелется, не любят её кровососы. Мне она тоже не нравится, воняет навозом.

* * *

За пригорком всё по-иному. Куда не глянь, ковёр из цветов. Торчат низенькие, кривые деревца, под ними у самой земли кустики майуки стелются. Жёлтые они от спелых ягод. Из майуки, кислая отменного качества получается, душистая, забористая. Дядька Толган приторговывал кислой. А что дорогая она, так это объяснимо. Сходи в такую даль, собери ягоду, вернись живым и здоровым.

— Бродяга! — Зовёт мелкий. — Гляди кто к нам пожаловал?

— Явление Христа народу. — Выдохнул Михалыч и бросил мешок. — Забирай Сюндель. Не нанимался я твоё барахло таскать.

— Что не нашёл? — Спросил Гунька и уселся. — Бродяга. А давай передохнём?

— Давай. — Согласился я, присел собираю ягоды. — Это майука. Сладкая она.

— Бродяга. Разговор есть. — Серёга поманил пальцем. — Давай отойдём.

— Сюндель, курить будешь? — Окликнул Михалыч.

— Бросил. — Не оборачиваясь сообщил Серёга.

— Молодец. — Похвал Михалыч, отвернулся и закурил.

Отошли не далеко, за деревце. Впереди глубокий яр, кусты и трава выше пояса. Ветерок приносит аромат леса, пахнет сыростью и грибами.

— Там она. — Серёга кивнул в сторону яра. — Плохо ей.

— Далеко забрались. Я уже и не надеялся Вас увидеть.

— Ты что оглох? — Серёга ухватил меня за грудки, но тут же отпустил. — Плохо ей, понимаешь?

— Понимаю. Я-то чем могу помочь?

— Иди. Звала она тебя.

— Меня?

— Выключай тупильник. — Злится Серёга, глядит из-под бровей. — Шла и свалилась. Я ей говорил, давай вернёмся. А она.

— Чего стоишь? Пошли.

— Сам иди. Ступай по следам, не заблудишься. — Серёга протянул руку. — Давай ствол. И торбу оставь. Там кусты, не пролезешь.

Забрёл в бурьяны, впереди трава примята, по ней и пошёл. Спустился в яр, упёрся в кусты терновки. И куда дальше? Осмотрелся, везде колючие ветки, присел и вот он проход. Как Серёга в него пролез? Зачем вообще они сюда забрались? Ругаюсь и лезу, продираюсь через заросли. В таких местах и зверьё не прячется. Вот так девка, вот так выдумщица.

— Ты зачем сюда забралась? — Стою на четвереньках, выглядываю из-под колючих веток. Куртка зацепилась, ни туда, ни обратно. Над головой крыша из листьев, полы плетуха в несколько слоёв, круглая комната в колючих кустах. Кто бы сказал, что такое возможно, не поверил. Сидит девка спиной ко мне, голая.

— Долго ходишь. — Ответила не оборачиваясь.

— Ползаю. — Прошипел и вылез из куртки. — Серёга волнуется. — Высвободил куртку, поднялся. Куда не глянь висят веники из трав и веточек. Пахнет костром, тепло, но огня я не увидел. Светло, а лампы нет.

— Разденься.

— Зачем?

— Так нужно. — Ответила и поднялась, поворачиваться не торопится. Заприметил у неё на попе родинку. Приметная родинка, похожа на лист белокорки.

— Нашла время. — Проворчал и вернулся к дыре.

— Вернись. Не оставляй меня одну. — Попросила не громко.

— Серёга места себе не находит, а ты. — Запнулся и раззявил рот. — Повернулась девка, смотрит на меня не моргает. Разрисовала себя с ног до головы. Закорючки, палочки, кружочки.

— Снимай и подойди. — Шепчет чуть слышно, а у меня в голове точно эхо поселилось. Повторяет слова, растягивает.

— Ты это. — В горле пересохло, таращусь, спешно снимаю рубаху, штаны. — Там Серёга, волнуется. Сказал он — плохо тебе.

— Очень плохо. — Девка кивнула и протянула обе руки. — Иди ко мне. Помоги.

— Иду.

Обняла, прижалась, чувствую, как стучит её сердце. Хочу обнять и не могу решится. А вдруг это сон? Проснусь исчезнет видение.

— Обними. — Шепчет на ухо. — Возьми моё, отдай своё.

— Возьму и отдам. Забирай всё. — Отвечаю так же тихо, вдыхаю аромат девичьего тела. Голова идёт кругом.

— Бери. — Шепчет, увлекает на траву. Тону в ласках кареглазой, целует, гладит по спине. — Начинай. — Торопит, выгибается. — Смелей Бродяга. Наши судьбы переплелись в одну. Ты и я, одно целое.

И тут, меня как водой окатили, холодной ключевой. — Шао-ту забирают волю. Беда тому, кто познает их любовь. Вспомнил слова хозяйки Кхну. Вскочил, схватил вещи и полез через кусты. Ветки царапают, обдираю спину, руки, плечи. Лезу не останавливаюсь.

Не помню, как и где одевался? Карабкаюсь на четвереньках из яра, трава хлещет по лицу, ладони горят огнём.

— Бродяга! — Зовёт Серёга машет руками. Бежит мне на встречу. — Ты как здесь оказался? Что с ней? — Спрашивает запыхался.

— Жить будет. — Сообщил и забрал винтовку. — Чокнутая она. С придурью.

— Это точно. — Согласился Серёга. — С мухами в голове.

— Ты с ней останешься или с нами уйдёшь?

— А разве Вы не вместе? — Таращится на меня Серёга глазами хлопает. — Я думал. — Поглядел в сторону яра, потом на меня. — Она мне все уши о тебе прожужжала. Ты ей, вроде как жених.

— Жених? — Теперь и я таращусь на Серёгу.

— Вот засранка. — Улыбается Серёга, счастливый он. — Наврала значит.

— Засранка?

— В смысле?

— Ты сказал, она засранка. Почему так решил?

— Забудь. — Отмахнулся Серёга, поглядывает в сторону яра, высматривает. — А вон и врушка собственной персоной. Ты это, ну. — Вертит головой Серёга, топчется на месте. — Хороший ты мужик Бродяга. И не жених. — Улыбка до ушей, глаза горят, радуется. — Бродяга, дружище. — Обнял меня прижал к себе, хлопает по спине. Отстранил и спрашивает. — Я пойду?

— Иди. — Гляжу ему в спину, а сам думаю. Вот как жизнь всё перекрутила, переиначила. Зверья зубастого боюсь, а лезу к ним в зубы. Страшусь как бы в Тихом камнями не завалило, а в проломы и трещины голову засовываю. В болоте каждый шаг может стать последним, второй день мокну и ничего. На девку залез и сбежал. Вот и выходит — боюсь я её больше чем Тихого, зверья и болота вместе взятых. Почему?

Присел на травку, выложил из торбы бусы и замотанные в лопухатого мешочки шипаря, отложил в сторону, пусть мешочки просохнут. Три штуки осталось. Почему больше не срезал? Ну да, на лопатины позарился. И где они теперь?

Умастил мешок под голову, обнял винтовку и прилёг. Хорошо здесь, жучки стрекочут, бабочки с цветка на цветок перелетают, птицы щебечут. Плывут тучи, толкают друг-дружку пузатыми боками, гонит их ветер, подгоняет.

— Чего это ты отлёживаешься? — Слышу Карлухин голос, задремал я малость. — Чудит твоя девка. Морду разрисовала.

— Пусть чудит. — Повернулся на бок, положил винтовку, спать хочется.

— И то верно. Пускай чудит. — Согласился Карлуха. — Бродяга. — Толкает мелкий в плечо, нет от него покоя.

— Чего нужно? — Спросил не оборачиваясь.

— Мы идём к схрону или нет?

— Идём.

— Так пошли. Хватит дрыхнуть. — Потянул Карлуха за мешок, хочет забрать подушку.

— Отвяжись.

— Чего это я должен отвязываться. Неохота мне по ночи гулять? — Нудит Карлуха. — Зверьё этого только и ждёт.

— Нет здесь зверья.

— Как это нет?

— А вот так. Нет и всё тут. — Поднялся, побросал в торбу пожитки, винтовку на плечо и побрёл по пояс в траве.

— Ты куда!?

— Куда нужно. — Проворчал себе под нос и ускорил шаг. Надоели все, хочу побыть один.

Иду, бреду не оглядываюсь. Впереди пригорок, кусты большие раскидистые. За ними шалаш, бывал я здесь с дядькой Толганом. Внизу под пригорком озерцо, вода в нём красная. После дождей оно разливается, рыба гуляет. Дядька запруды ставил, подолгу мы с ним рыбачили, рыбу сушили.

Шалаш покосился, завалились жерди. Бросил под провисшую крышу ружьё, привалил торбой. Кострище поросло травой, и только бревно лежит такое же чёрное, как и прежде. Уселся на бревно смотрю на шалаш, носком ботинка траву притаптываю. Заросло кострище, трава до колена, едва видны штыри под казан. Некому наводить порядок.

— Грустишь? Вспоминаешь? — Спросила девка и присела рядом. Ходит она бесшумно, подкралась я и не услышал.

— Как нашла? Выследила? — Посмотрел на неё, нет рисунков, умылась. Времени прошло всего ничего, неужто к озеру успела сбегать?

— А ты подумай. — Положила голову мне на плечо, вздохнула.

— И когда ты всё успеваешь? — Спросил, а сам боюсь пошелохнуться, не хочу потревожить. Пахнет от неё травой ландышицей. Вдыхаю осторожно, не хочу, чтобы заметила.

— Дурак ты Бродяга. — Сказала и поднялась. Встала напротив, запустила ладошки в мои волосы, прошлась по ним как гребёнкой. — Не нужно меня бояться, врут болотники.

— Я и не боюсь.

— Боишься ещё как боишься. — Хохотнула игриво, перепрыгнула через кострище и побежала вниз. — Догоняй Бродяга! Айда проверим запруду!

Вскочил, зацепился ногой за штырь и грохнулся. Растянулся на траве, лежу и думаю — откуда о запруде знает?

— Я всё о тебе знаю. — Склонилась, протянула руку. — Неловкий ты. На ровном месте падаешь.

— Нуда, падаю. — Согласился, чего отпираться? Поднялся сам, без её помощи. Кто она вообще такая? Мной и Серёгой вертит как хочет. Почему не ухожу, терплю её издёвки?

— Спрашивай. — Присела на бревно, сорвала цветочек, разглядывает. — Расскажу всё что смогу.

— Откуда ты свалилась на мою голову. — Отряхиваю штаны, вытираю колени. Измарался, кострище хоть и старое, но золы в нём не убавилось.

— А сам не знаешь? — Хохотнула девка. — Вы меня с чердака выкурили.

— Ты же всё позабыла. — Присел на траву, смотрю с прищуром. — Наврала?

— Нет, и не гляди так. — Бросила в меня цветочком, надула губки. — Поцелуй помнишь?

— Нет. — Соврал, не краснея. Разве такое можно позабыть? — Как тебя звать?

— Кхала. — Потупила взгляд, глядит на обмотки.

— Откуда о запруде знаешь?

— Да так. — Пожала плечами. — В Тихом, ты женщине помог. Спрятал в своей лёжке. Помнишь?

— Помню. Не молодая, хроменькая. Года два назад это было. Разве такое забудешь? В Тихом, да ещё и по ночи мужика редко встретишь, а тут женщина.

— Это моя. — Кхала улыбнулась. — Моя знакомая. Мы тогда вдвоём были.

— Шутишь? Не было тебя, я бы запомнил.

— Айхула в тени спрятала. Тень укрывает, за ней не видно.

— Что за тень?

— Прости Бродяга, не могу сказать. Пока что не могу. Может, когда-нибудь потом?

— Договорились. — Кивнул и призадумался. Тётку, ту что в лёжке укрыл почти не помню. Лицо позабыл. Странна тётка, одна в Тихом, да ещё и ночью. Попросила воды, сделала один глоток, брала флягу полной, вернула пустую. Угостил вяленным мясом, полез за сухарями, мяса уже нет.

— Всё верно. — Кхала потёрла щёчки. — Я съела. И воду допила тоже я.

— Погоди. — Смотрю ей в глаза. Не моргает, глядит на меня. — Я же ничего не говорил. Мысли читаешь?

— Совсем чуть-чуть. Это так интересно.

— Знаешь всё о чём я думаю?

— Да. Всё-всё. Даже то, что мне не нравится.

— А другие? Ты и про них всё знаешь?

— Нет не всё. Обрывки прошлого. Думают они о разных глупостях. Кто о чём.

— А что Вы делали в Тихом? На площади, стая рвачей охотится. Охотилась.

— Ну да. Ты, с Мишкой Вольтанутым, вы их перебили.

— Ты и об этом знаешь?

— Да. — Кхала улыбнулась кончиками губ, указала пальчиком на шалаш. — Можно?

— Валяй. — Поднялся и прошёл к бревну, неудобно сидеть на траве.

— Фу. Какая мерзость. — Из шалаша возмущается Кхала. — Зачем ты эту дрянь с собою носишь?

— Сама ты. — Сказал и запнулся. — Мешочек шипаря полезная штука.

— Может и полезная, а воняет гадко. — Подошла, протягивает мне жестяную банку. Ту самую в которой чёрная мазь. — Помнишь?

— Помню. И что?

— Думай Бродяга, думай. — Улыбается, ямочки на щеках. — Твоя банка?

— Угу. Наша. — Щёлкнула меня по носу и вернулась в шалаш, прячет в мешок банку.

— Почему сразу не рассказала?

— А ты бы поверил? — Встала у меня за спиной, положила руки на плечи. — Ты и сейчас не до конца веришь. — Прошептала в самое ухо.

— Зачем убежала? Там у болота. Я из куста едва вылез, спасибо мелкий помог.

— Испугалась. Болотники память стёрли. Всё позабыла, кто я и что я? — Ткнулась носиком в мой затылок и прошептала. — Когда увидела всё то, что видел ты. Грязь, слизь на каменном полу. Верёвки и себя в луже. — Обняла меня Кхала, прижалась. — Прости Бродяга. В моих мечтах, наша встреча выглядела иначе.

— В каких мечтах? Какая встреча?

— Сейчас это уже не важно.

— Наверное ты права. — Потянул Кхалу за руку и поцеловал куда дотянулся. В шею. — А знаешь. Когда я тебя первый раз увидел. — Договорить не успел, закрыла мне ладошками рот.

— Думаешь ты нам сильно понравился? Вылез из своей лёжки худой, лопоухий.

— А сейчас?

— Глупый вопрос. — Взъерошила мне волосы, присела рядом. — Спасал ты меня дважды. Айхулу приютил, укрыл на ночь. Не встречала я таких как ты. Гадкие людишки живут в наших краях, о себе только и думают.

— Я такой же.

— Нет, не такой. Рассказать про Цыньку Курносого, Валеру Пастушка, Лузьку Грудастую. Не прошёл мимо, помог, спас. И это ещё не все. Продолжать?

— Перестань. — Сказал строго. — Ничего такого я не делал. Помог — это ещё не спас. Цынька месяц как сгинул в Тихом, одни только ботинки и остались. Сожрали его. Пастушок свалился в яму, больше его не видели. Лизька ушла к вольным, о ней ничего не знаю.

— Айхулы тоже нет. — Выдохнула Кхала, прижалась, оплела руками за шею. — Убили её.

— Кто?

— Не знаю. Ушла в провал, убили по ту сторону.

— Что за провал? Где это?

— Не будем о грустном.

— Как скажешь. — Пнул ногой траву, вздохнул и подумал. Почему дважды? Когда второй раз?

— У болотников.

— Что же это такое? — Не знаю почему разозлился. Отстранил Кхалу поглядел строго. — Хватит залезать в мою голову? Я не хочу.

— А я хочу. — Глядит улыбается. — Не злись. Разреши ещё немножко.

— Немножко это сколько?

— Сегодня, завтра. А давай ещё и после завтра.

— Нет. — Сказал, как отрезал. — Не хочу. Запрещаю.

— Зачем ты так? — Хмурит брови, злится. — Разреши.

— А что изменится?

— Многое. — Прячет взгляд, надула губки, вот-вот расплачется.

Обнял, прижал, вдыхаю аромат волос. Щебечут птицы, чирикают, свистят, ухают. И вдруг что-то хлопнуло, затихли птицы все разом. Эхо ударилось о кусты, разлетелось во все стороны. Ещё два хлопка качнули тишину.

— Стреляют? — Спросила Кхала.

— Да патроны изводят. — Метнулся к шалашу за винтовкой. Проверил патроны, передёрнул затвор. — Не сидится им, решили поохотиться. Оставайся здесь я быстро.

— Не торопись. За нами придут.

— Кто?

— Начались перемены. Ничего не бойся. Я всегда буду рядом.

— Ты о чём?

— Дай мне нож. — Попросила Кхала и протянула руку. Смотрит мне в глаза, не моргает.

— Какой нож?

— Тот, что прячешь в ботинке. Дай и не задавай лишних вопросов.

— Бери. — Протянул нож, присел рядом.

Срезала Кхала пучок травы, разгребла ножом золу в кострище, положила травку. Посмотрела на меня улыбнулась. Провела остриём себе по большому пальцу. Подошла и мазнула кровью по моим щекам. Шепчет непонятные слова, смотрит мне глаза, отступает к кострищу. Склонилась к срезанной траве, уронила на зелёные листья несколько капель крови. Трава скукожилась и превратилась в пепел. Гляжу и не верю своим глазам. Сгребла Кхала пепел, зажала в ладони. Между пальцев потянулся сизый дымок. Подошла, сунула кулачок мне под самый нос.

— Вдохни. — Широко улыбается, на щеках ямочки. — Открою ладонь, втяни носом.

Сделал всё как велела и ничего не почувствовал. Нет запаха, да и не дым это, пар. Обдало теплом.

— Это всё? — Спросил, а сам думаю. Снова дурачится. Мастерица на фокусы. Гляжу на неё жду ответа. Молчит, глазищами хлопает.

— Бродяга! — От кустов кричит мелкий. — Бери девку и айда за мной! Винтовку оставь.

— Что стряслось?

— Михалыч сволота! Пошли. Сам увидишь!

* * *

Михалыча я заприметил ещё издали, а вот Гуньки с Серёгой что-то не видать. Кхала вцепилась в мою руку, идёт рядом. Позади Карлуха, трава высокая только макушку и видать.

— Ничего не бойся. — Шепчет кареглазая. — Судьбу не изменить, даже не пытайся. Помни об этом.

— Не нужно мне одно и тоже дважды повторять. — Ответил грубо. А как иначе? Талдычит и талдычит точно гвоздь в голову забивает.

— Человеческий век не долог. — Сжимает мою ладонь и поучает. Придерживает за руку не даёт уйти вперёд. Выбрались из высокой травы, дальше редкие деревца и кустики майуки ковром стелются. За руку тянет, точно привязали, и тарахтит без умолку. — Каждому отведён свой срок. Не мы его выбираем и не нам его.

— Хватит! — Гаркнул и остановился. — Отвяжись. — Прошипел сквозь зубы.

— Стой где стоишь! — Кричит Михалыч. — Покажи руки.

— С чего вдруг! — Выкрикнул и пошёл на встречу. Сделал пару-тройку шагов, прогремел выстрел.

— Не дури Бродяга. — Предупредил Михалыч. — Только рыпнись, дырку в башке проделаю! Задери лапы к небу!

— Чего это ты вздыбился?! — Спрятал Кхалу себе за спину, поднял руки, стою.

— Где недомерок?!

— Он-то тебе зачем?!

— Моё у него! — Орёт Михалыч размахивает пистолетом.

— Что твоё?!

— Скажи девке, пусть отвернётся! — Требует Михалыч, грозит оружием. — Ведьма, закрой глаза!

— Да пошёл ты! — Разозлил меня Михалыч, сильно разозлил. — Карлуха! — Крикнул не оглядываясь. — Беги за винтовкой!

— Стоять! — Заорал Михалыч и выстрелил в небо. — Карлуха! Вылезай урод! Не притащишь мешочек, всех положу.

— Утерял я его! — Кричит Карлуха, прячется в траве.

— Иди сюда!

— А стрелять не будешь? — Отозвался мелкий и выполз на четвереньках.

— Шевели копытами урод! Думаешь я позабыл как ты хотел меня водой напоить?

— Где Гунька?! — Спросил, прикрываю собой Кхалу. Уж больно резво Михалыч оружием размахивает. Как бы не пальнул с дуру?

— Всё, отбегался, кривоногий. — Ухватил Михалыч Коротуна за шиворот, и как даст ему ногой под зад. Да так крепко наподдал что тот запахал носом. Напрасно он так с Карлухой, ой напрасно. — Ищи верёвку! — Орёт Михалыч на мелкого, трясёт пистолетом. — В мешке она.

— Михалыч! — Окликнул я. — Чего вздыбился?! Брось пистолет, поговорим.

— Иди сюда! Девку оставь! Пусть ляжет, мордой вниз. Быстро!

— Ничего не бойся. — Шепчет Кхала, торопит. — Ступай. Тень по степи гуляет.

— Идиот по ней гуляет. — Подмигнул кареглазой и пошёл.

Серёга лежит не шевелится, руки связаны за спиной. Гунька сидит рядом с ним, глядит на меня одним глазом. Бровь рассечена, лицо в крови, второй глаз заплыл, не открывается. Яма здесь, вымоина, в ней они, от того и не заметил сразу.

— Чего возишься? — Шипит Михалыч. — Нашёл верёвку?

— Ищу. — Бормочет мелкий, роется в мешке.

— Зачем верёвка? — Стою гляжу на Михалыча. С виду спокоен, губы не дрожат, руки тоже. Пистолет держит уверенно. Стало быть, не сбрендил, есть надежда договориться.

— Девку свяжешь. Ведьма она.

— Тебе нужно, ты и связывай. — Сказал и потянулся за ягодкой. Михалыч тут же навёл пистолет, перехватил его двумя руками, целится. Сорвал я ягоду, положил в рот. Сладкая, чуть терпкая. Жую, а у самого сердце из груди выскакивает. Ствол глядит в мою сторону. — Хорошая в этом году майука уродилась. Много её. — Присел, одной рукой собираю ягоды, другой трогаю ботинок, ищу нож. Нет его, отдал Кхале.

— Сладкое любишь? — Улыбается Михалыч, расслабился он. Опустил оружие глядит с прищуром.

— Очень люблю. — Сообщил с издёвкой и забросил в рот пригоршню майуки.

— Да-а-а, сахарок в ваших краях большая редкость. — Закурил Михалыч, пульнул в Коротуна спичкой, на Кхалу поглядывает. Лежит она лицом вниз, как и было велено.

— Хорошее здесь местечко. Тихое. — Отряхнул я колени, поглядел в пасмурное небо и спросил. — Хочешь остаться?

Правильное решение. Домик отстроишь, огородик посадишь. Буду в гости к тебе приходить.

— Шутишь? Это хорошо. — Одобрил Михалыч. — Люблю шутников.

— Да какие могут быть шутки? — Говорю, а сам думаю — чем бы ему по башке врезать? Под рукой, трава, ягоды и кусты. Чем тут врежешь? — До темна не уберёмся, промокнем. — Указал пальцем в небо, Михалыч даже бровью не повёл. Курит, пистолет из руки в руку перекладывает.

— Не о том думаешь. — Ответил Михалыч и рявкнул. — Чего возишься? Пошёл вон. — Пнул ногой мелкого. Направил пистолет в мою сторону и предупредил. — Дёрнешься, пристрелю.

Зарылся рукой в мешок, роется. Разозлился Михалыч, вытряхнул всё из своей торбы. Карлуху матерными словами обзывает. И тут, ни с того ни с чего вскочил Гунька. Не знаю, что на него нашло. Сидел ни живой не мёртвый и вдруг сорвался.

— Беги Бродяга! — Прокричал Гунька и бегом к Михалычу.

Хлопнул выстрел, за ним второй, третий. Споткнулся Гунька и упал лицом вниз. Михалыч толкнул его ногой, перевернул на спину. Хотел что-то мне сказать, но не успел. Выронил пистолет, опустился на колени. Выпучил глаза, открывает рот и ничего не говорит. Пошла кровь горлом, кашлянул разок и завалился на бок.

— Говорил же. Давай прирежу. — Глядит на меня мелкий, вытирает нож о рубаху Михалыча. — Не послушал ты меня.

Теперь вот. — Карлуха присел возле Гуньки.

Тут и я подоспел. Взял Гуньку под руки, перетащил к мешкам. Уложил на травку, мешок под голову. Лежит Гунька, прижимает рукой грудь, рубаха в крови. Глядит на меня одним глазом, улыбается.

— Бродяга. Прости дружище. Впутал я тебя.

— Не беда. — Держу его за ладонь, ком к горлу подкатывает, сжимает горло.

— Что со мною? Это как понимать? Помираю? Да?

— Тихо-тихо. — Шепчу, а у самого слёзы так и катятся. –

Всё обойдётся. Ты глаза не закрывай. Смотри на меня. Понял?

— Ага, понял. — Ответил Гунька и обмяк. Глядит на меня одним глазом, второй заплыл, не открывается.

* * *

Схоронили мы Гуньку с Михалычем в одной могиле. Там же где и приняли они свою смерть. Карлуха, поначалу вопил — нельзя убийцу вместе с Гунькой закапывать. А как яму рыть начали, умолк, землица в этом месте тяжёлая.

Дёрн срезали, под ним чуток песка, а дальше глина. Сверху ещё ничего, дожди промочили мягкая, а вот глубже не укапать. Отрыли могилку на сколько хватило сил. Долбили лопатинами, резали ножами. Если мерить по Карлухе очень даже неплохую яму вырыли. Почти в его рост.

Место здесь хорошее, тихое. Птички поют, травка, цветочки. Одна беда зверьё шастает. Не привалим могилу камнями, отроют. Им всё одно кого грызть, мертвечиной не брезгуют. Нет здесь камней и взять негде. Сходил к шалашу за вещами. Разрезал мешочек шипаря, разбрызгал слизь по холмику. Не сунется зверь, но и мы долго не высидим, зловоние разлетелось по всей округе.

Пока с Карлухой ходил к пролеску, крест из белокорки мастырить, Серёга пришёл в себя. Саданул его Михалыч по шее. Сильно приложил, умеючи. Кхала окружила Серёгу заботой, возится с ним как с маленьким. Водой поит, компресс поставила, травку приложила. Нарвала ягод, пригоршнями ему в рот сыплет. Не знал я что майука лечит. Но не всех. Карлухе под зад здорово наподдали, а ягоды ему не даёт.

Разгулялся ветер, небо чуток прояснилось, но солнышко так и не выглянуло. Ну и ладно, пусть прячется. Тяжёлые тучи отступили, уползи к болоту и за это спасибо. Я было обрадовался, в шалаше и переночуем. Время до темноты много, крышу подправлю, в запруде траву выгребу. Развеяла Кхала мои надежды как ветер тучи, сказала — ночью дождь будет, ливень с молнией и громом. В шалаше все не поместимся. Новость конечно неприятная, но и не беда, есть с чем сравнивать. Жалко Гуньку, очень жалко.

Спешить нам теперь некуда. Да и как тут поторопишься, вещей-то добавилось. Решали совсем недолго, куда и какой дорогой идти выбор-то невелик. К избушке на болоте до сумерек не поспеем. Отсюда до леса рукой подать. Стало быть, туда и пойдём. Нарежем лапника, сделаем шалаш. Поутру и двинемся в обратный путь.

* * *

За работой время бежит быстро. Кхала ушла к ручью, мы рубим жерди, таскаем лапник. Пригодились лопатины, те что Карлуха в мешке таскает, топоры из них наскоро смостырили. Работаем почти молча — принеси то, подай это. Вот и все разговоры. Да оно и понятно почему? На душе скверно. Как не старайся, а про Гуньку нет-нет, да и вспомнишь. Вот она жизнь, ещё сегодня был человек и нет его.

Вечер не наступил, а шалаш стоит. Не большой, но и не маленький. Всем места хвати ещё и останется.

В центре отрыли ямку под костерок, развели огонь. Дым уходит через дыру в крыше. Мы такие жилища с дядькой Толганом не один раз строили. У него и перенял, научился вязать лапник. Хороший был дядька, многому он меня научил. Только нет его, и Гуньки тоже нет.

Кхала принесла воду и ушла. Сказала — за грибами на луг. В лесу грибов куда больше чем на лугу, после дождей они везде вылезают. Зачем куда-то ходить, всё под боком. Не стал я её отговаривать. Плохо ей, печалится за Гунькой, пусть побудет сама.

Карлуха тоже сильно горюет. Не припомню что бы в Бочке они с Гунькой водили большую дружбу. Да и в дороге не особо-то ладили. Ходит Коротун как в грязи извалялся, хмурый, неприветливый.

Закончили вязать лапник, Карлуха побрёл в лес. Зачем и почему не сказал. Да мы и не спрашивали. Ушёл и ладно, стало быть ему это нужно.

Остались вдвоём с Серёгой. На нём бушлат Михалыча. Свой Серёга ещё на болоте Кхале отдал. У Карлухи тоже обновки. Ходит в Гунькиной куртке, своей-то у него не было, в Бочке осталась. Рукава подвернули и готов куртасик, длинноват чуток, так-то не беда. Ботинки им же убиенного Михалыча пришлись Коротуну в самую пору. У мелкого обувка и раньше была рваной, а как в болоте промокла, совсем развалилась. Гунькин мешок тоже забрали. Не закапывать же и его вместе с хозяином?

Сидим с Серёгой на лапнике у костерка, каждый о своём думает. Серёга курит, я чищу винтовку. Нужное дело, полезное. От грустных мыслей отвлекает.

— Да-а-а-а. — Протяжно выдохнул Серёга. — Дела-делишки.

— Ага. — Кивнул я.

— Куда завтра рванём? Какие планы Бродяга?

— Ещё не решил. — Ответил и отложил оружие.

— Откуда у Карлухи нож? — Спросил Серёга и выбросил в огонь окурок. Взял пачку и снова закурил.

— На спине, за поясом прячет. Не расстаётся он с ним.

— Правильно делает. — Серёга потрогал шею, посмотрел на сигарету и пожаловался. — Курево заканчивается. И что я без сигарет буду делать?

— Тоже что и я.

— Ну да. — Горестно выдохнул Серёга. — Тебе хорошо, ты, наверное, и не пробовал.

— Пробовал и не один раз. Вояки в посёлке останавливались, давно это было. Я у торгаша Варга в услужении был.

— В услужении? — Серёга развязал мешок, запустил в него руку.

— Угу. — Кивнул я. — Варг сволочь редкая. Кислую забродившим компотом разбавляет. В мясные косицы плеву и жилы, заставлял вплетать. За малейшую провину, палкой бил.

— Суровые у Вас нравы. — Серёга достал из мешка флягу, повертел в руках. — Поглядим, что тут припрятано?

— Вода, что же ещё?

— Ну уж нет. — Серёга отвинтил крышку, понюхал. — Кто же воду, на самое дно покладёт? Спиртом попахивает, медицинским. Затихорил Михалыч, две фляги заныкал.

— Почему затихорил? Его мешок. Что захотел то и припрятал.

— Согласен. — Серёга бросил мне флягу и предложил. — А давай Гуньку помянем?

— Помянем? — Пожал плечами и согласился. — Давай, а это как?

— Что как?

— Помянем.

— Странные Вы. — Серёга осмотрел шалаш, точно искал что-то. — Кресты на могилах ставите. О душе редко, но вспоминаете, стало быть, и о ней наслышаны. А вот про Бога с чёртом я от Вас не слыхал. Не знаете вы их.

— А это кто? — Спросил и отвинтил крышку. Понюхал. Пахнет как горькая, но как-то иначе. — Про Чёрта Михалыч говорил. Проводника так звали. Помер Чёрт.

— Черти не умирают. — Громко выдохнул Серёга и приложился к фляге. Поморщился, занюхал рукавом. Довольно крякнул и с придыханием продолжил. — Пожарную каланчу, часовней зовёте. Да ей до часовни. — Серёга сунул в рот сигарету. Дымит одну за другой, а потом жалуется (курево заканчивается).

— В народе так прозвали. — Завинтил крышку, не хочу пить горькую. Не то настроение. — Окрестили так. А что?

— Во-во, окрестили. А ты знаешь, что это такое?

— Знаю. То и означает что окрестили. Прозвали значит.

— Темнота. — Приятель вынул из мешка две банки консервов, закатил на угли. — Покуда закусь греется, покалякаем за жизнь.

— Давай, покалякаем. Смешное словечко. Нужно запомнить.

— Запоминай, я не против. — Серёга хлебнул из фляги, поморщился и продолжил калякать. — Крещение — это совсем иное. Тут. — Палец указал вверх. — Без пол литра не поймёшь. Давай Гуньку помянем?

— Давай. Ты научи, как это делается?

— Вот ты деревня не асфальтированная. — Захмелел Серёга, зарылся рукой в мешок Михалыча и вытащил не початую пачку сигарет. — Ух ты. Живём Бродяга. Да тут курева как в супермаркете на полках.

— Где на полках?

— Проехали. — Серёга подмигнул. — Давай тяпнем. Помянем Гуньку, поминки — это святое. Нужно выпить не чокаясь. Врубаешься?

— Врубаюсь. А зачем пить?

— Ты хлебни. Не выпьешь не поймёшь.

— Уговорил. — Выдохнул и сделал глоток. Во рту запекло, перехватило дыхание, потекли слёзы.

— Ну, что же ты. — Серёга, перекатился на бок, отыскал под лапником флягу с водой. — Пей, недоразумение. Хлебай большими глотками. Что же Вы такие слабенькие на выпивку?

— Нормальные мы. — Прохрипел, отвинчиваю крышку. В шалаш залез Карлуха. Красный точно из парилки, дышит часто, запыхался.

— Что тут у Вас? — Глядит на меня, хмурит брови. Хлебаю воду, во рту жечь перестало, но вот язык, его точно кипятком ошпарили.

— Третьим будешь? — Серёга бросил Карлухе флягу с горькой. — На-ка помяни друга.

— Чего сделать? — Карлуха глядит с прищуром.

— Не пей. — Прохрипел я.

— Так вот оно что. Ещё один? — Напрягся Коротун, в свете костерка блеснул нож.

— Убери. Не нужно. — Ползу на четвереньках, схватил мелкого за руку. — Горькая там. Какая-то не такая.

— И чего с ней не так? — Отвинтил крышку, понюхал. Глядит на меня, пожимает плечами.

— Сам не знаю. — Вдохнул полной грудью. По всему телу прошла волна тепла, захмелел.

— Тьфу на тебя. — Коротун хлебнул из фляги, скривился и прохрипел. — Я невесть что подумал. Хотел уже и этого. — Карлуха указал ножом. Серёга курит, не глядит в его сторону.

— А ты меньше думай. — Ответил Серёга, ковыряет палкой угли. — Не для тебя это, думать не твоё.

— Ага. — Карлуха кивнул и улыбнулся. — Запомнил мои слова?

— А ты как думал? — Серёга почесал голову и спросил. — Тебя где носило?

— Да так, гулял. Айда покажу кого нагулял?

— Кхала вернулась? — Оживился Серёга и выскочил из шалаша.

— Вот дурень. — Хохотнул Карлуха, приложился к фляге. Сделал большой глоток, прокашлялся. — Я черноголового пришиб. — Хрипит, гримасничает. — Шкуру содрать надобно. — Завинтил крышку, бросил флягу на лапник. — Мясца поедим. Айда черноголова потрошить. До темноты не управимся пропадёт.

— Врёшь ты всё.

— А вот и не вру. Ступай на двор, сам погляди. Нож притупился, возьму камень точильный. — Коротун прошёл к своему мешку, искоса глянул на банки в костре. — А чего они раздулись? Порченные?

— Чтоб тебя. — Выругался я и принялся ногой выкатывать почерневшие, распухшие как цветы пузырника банки.

* * *

Вылез из шалаша, на дворе всё посерело, вечер навис. Не соврал мелкий. Лежит зверюга лохматым холмом, сразу и не поймёшь, чем его пришиб Коротун? Голова на месте и всё остальное там, где и положено ему быть. Приличного размера черноголов, вдвое больше Карлухи. Мех у зверя густой, коричневый, а голова чёрная, отсюда и прозвище — черноголов. Есть и другое — клык. Почему клык? Да потому что они у него разные. Один, всегда заметно больше другого. Зверюга я вам скажу не из самых опасных. Людей сторонится. Тронь его убегать не станет, в драку полезет. И ещё неизвестно чем всё закончится.

— И как Вам моя добыча? — Шоркая ножом по точильному камню спросил Карлуха.

— Знатный медведь. — Сидит Серёга возле черноголова, разглядывает. — Чем ты его?

— Дрыном по башке, ножом в шею и все дела. — Улыбается мелкий, точит нож проверяет пальцем остроту и снова шоркает по камню. — Я к ручью пошёл. А там этот. — Карлуха плюнул на камень. — Гуляет гад, расхаживает как у себя дома.

— А где ему ещё гулять? Лес его дом, это мы в гостях. — Сообщил я, примеряю ладонь к лапе зубастого. Побольше моей руки лапа, это если не считать когти, а они у него длинные.

— Когда здесь я. — Строго заметил Коротун. — Не нужно шастать. Я его попросил — уйди, не стой на пути. А он. — Карлуха покрутил носом. — Рычать начал.

— Ну ты даёшь. — Улыбается Серёга, глядит на Карлуху. — Ножом и дрыном?

— Ага. — Согласился мелкий. — По башке бабах и ножичком в шею.

— По башке говоришь? — Серёга склонился над зверем, заглянул в пасть. — Здорово ты ему по мордяке врезал. Клык снёс.

— Какой ещё клык? Ничего я не сносил. По башке бум и сразу к Вам.

— К нам? — Серёга поскрёб щеку, недолго поразмыслил и спросил. — На горбу притащил?

— Ухватил за лапу и приволок.

— За лапу? — Поднял Серёга лапищу черноголова, посмотрел на когти. Положил и снова поднял. Ухватился двумя руками, протащил чуток и бросил. — Откуда приволок?

— Ты что глухой? От ручья. — Карлуха махнул рукой в сторону кустов. — Там он.

— В овраге, минут десять ходу. — Пояснил я. — Быстрым шагом и налегке.

— Да-а-а-а, уж. — Вымолвил Серёга и закурил. — Говори, что нужно делать?

— Ты кури, дыши дымом. Сами управимся. — Карлуха сунул в карман камень, подошёл к зверю. — Между деревьев подвесим. Как шкуру снимем, потроха вывернем. Вот тогда и позовём. Кишки оттащишь подальше.

— Зачем?

— А за тем. — Выпалил Коротун. — Много вопросов задаёшь.

— Интересно, потому и задаю.

— На запах крови зверьё сбежится. — Ответил я. — Носатики и острозубы пожалуют. Эти ребята, поживу за версту чуют. Начнут драться, спать не дадут. Теперь понял?

— Вы тут потрошите, а я пойду. Схожу на луг отыщу Кхалу.

— Сходи-сходи. — Криво ухмыляется Коротун, вяжет к задним лапам черноголова верёвку, ту самую верёвку что искал Михалыч. — Ты это. — Карлуха поманил пальцем. — Давай, подмогни чуток. Подвесим, тогда и пойдёшь.

— То кури, то подмогни. — Ворчит Серёга. — Я думал ты богатырь? Сам приволок, сам и подвесишь.

— Богатырь? — Карлуха призадумался и спросил. — Ты так обзываешься или хвалишь?

— Хвалю. — Хлопнул Серёга мелкого по плечу. — Я не самоубийца тебя обзывать. Ты на медведя с ножом ходишь.

— Серёга, подай верёвку! — Залез я на белокорку. — Подвесим черноголова, тогда и поболтаем.

— Да пожалуйста. — Ответил Серёга. — Хоть обе. Держи.

Подвесили черноголова между двух белокорок. Прогнулись они, передние лапы зверя по траве волочатся, большой черноголов, тяжёлый, а деревца молоденькие.

— Ну, я пошёл? — Спросил Серёга.

— Ага, ступай. — Улыбается Карлуха. — Гляди сам не потеряйся. — Толкнул меня локтем, подмигнул. — Места здесь глухие, опасные. Зверья всякого, видимо не видимо. Ползухи, как темнеть начинается, лезут из всех дыр.

— Какие ещё ползухи? — Спросил Серёга, глядит под ноги, озирается.

— Самые обыкновенные. — Поведал Коротун. — Те, что в пеньках живут.

— Я автомат возьму. Шарахну и нет ползухи. — Духорится Серёга, а сам шарит взглядом по кустам, осматривает траву.

— Ага. Шарахни. — Карлуха покрутил носом, глядит с прищуром. — Это тебе не черноголов. Маленькая ползуха, вёрткая. Шустрые они, промахнёшься.

— Палкой прихлопну.

— Не прихлопнешь. — Подрезаю шкуру, мелкий тащит. — Не ходи. В лесу быстро темнеет.

— В какой стороне луг?

— Сама вернётся. — Пообещал я. — Она здесь как у себя дома.

— Да ладно. — Не поверил Серёга.

— Вот тебе и да ладно. — Сдираем шкуру, Карлуха тащит, пыхтит. — Не ходи. Знаю о чём говорю.

— О чём знаешь? — Спросил Карлуха не отрываясь от работы. — Поведай. С причудами девка, я её боюсь.

— Тащи не разговаривай балабол. — Поторопил я. — Черноголова не испугался, а девчонки боишься?

— Так-то зверь, а она ворожея. — Кряхтит мелкий. — Подрезай ловчей. Гляди какую дыру проделал? Я тебе черноголова целёхоньким притащил. Ещё одна дыра. Испортил шкуру.

— Лапы там. — Бросил я в мелкого пучком травы, ею нож вытирал. — Засиделся ты в Бочке. Позабыл всё. Скатывай чудо охотник. Ты зачем прибил зверя? Еды мало?

— Чего это я чудо? — С напускной обидой спросил Карлуха. — Разве я виноват, что этот лохматый. — Мелкий разгладил рукой ворс, и взялся скручивать шкуру. — Рычит и прёт. Может он того? — Коротун широко улыбнулся и покрутил пальцем у виска.

— Вот и я об этом подумал. — Подмигну Серёге, тот оглянулся точно кто-то стоит за спиной. Смотрит на меня, пожимает плечами. — Помоги мелкому.

— Не нужны мне помощники. Сам справлюсь.

— Скажи Карлуха. — Спрятал в ботинок нож, подошёл к туше. Кровососы пищат, слетаются. — Как себя вёл черноголов?

— Спросил, так спросил. Плохо вёл. — Прокряхтел Коротун, взвалил шкуру на плечо, вертит головой выбирает дерево. — Где спрячем?

— Тащи за кусты. Там деревья высокие. — Иду впереди, показываю дорогу. — Серёга! Прими шкуру. Залезу, подашь.

— Сам подам. — Пробурчал мелкий.

— Ступай потроши добычу. Поспеши, темнеет на дворе.

— Держи. — Нехотя, но отдал Карлуха шкуру и вернулся к черноголову.

— Вот чёрт. — Выругался Серёга. — Тяжёлая. Зачем на дерево?

— До утра полежит. — Залез на зелёную, улёгся на ветку, потянулся рукой. — Поднимай выше! — Кричу Серёге.

— Куда выше? Хватайся, не удержу.

— Ещё немножко. — Тянусь рукой, ветка прогнулась. Ухватил шкуру, тащу. Гнётся ветка зелёной, как бы не подломилась? Зелёная — это дерево такое, оно всегда в одной поре. Нет на ней листьев, вместо них иголки. С горем пополам уложил шкуру. Здесь её точно зверьё не достанет.

— Зачем тебе шкура?! — Кричит Серёга. — Шубу пошьёшь?

— Ага, пошью. — Лезу вниз, хватаюсь за сучки. Руки смолой измазал.

— Гляжу я на тебя Серёга! — Из-за кустов кричит Карлуха. — Ты дурак или прикидываешься?

— Почему я дурак? — Спросил и пошёл за куст. — Чёрт бы тебя побрал! — Громкая брань всколыхнула лес. Мелкий с усердием потрошит черноголова. Руки по локти в крови, лицо тоже. Вспорол зверюге брюхо, кишки вытаскивает.

— Три лопатины шипаря да шкура клыка. Вот и всё наше богатство. — Пояснил я, вытираю травой руки. Хорошая смола, прилипла не ототрёшь. — Лопатины не каждый возьмёт на обмен. А шкуру в любом поселении на еду или патроны сменяем. Запросим две сотни. Дадут полцены и на том спасибо.

— Не согласен я — Возмутился Карлуха. — Две сотни, дешевле не отдам. Ты мех видал? Да из этой шкуры, столько всего полезного можно пошить.

— Меньше болтай. — Оттираю руки травой, а смолы меньше не становится, только и сделал что размазал по ладоням.

— Песочком нужно. — Советует Коротун, тычет мне под нос печень. — Видал какая здоровая. Тёплая ещё.

— Мяса нарежь. — Тру руки песком, помогает. Молодец мелкий и как я сам до этого не додумался?

— Откуда резать? — Обошёл Карлуха черноголова, разглядывает с умным видом. Хмурит брови, примеряется к ноге. — Со спины срезай.

— Карлуха. — Позвал Серёга. — Тебе что человека что зверя прижмурить плёвое дело. — Уселся Серёга под кустом, курит. — Поделись опытом. Как умудрился такую зверюгу убить?

— Вот так и умудрился. — Отрезал Карлуха добрый кусок мяса, положив на травку. — Иду, а он стоит. Я ему уходи, а этот. — Коротун ткнул ножом черноголова в бок. — Рычать начал. На меня пошёл.

— А ты его по башке. — Вытер травой руки, достал нож. Не выходит у мелкого мясо срезать. Не режет, а кромсает. Там кусок, здесь кусок.

— Ага. — Закивал Карлуха. — Ты что делаешь?

— Спину обвалю остальное выбросим.

— Его бы к нам в Бочку. — С неподдельной грустью выдохнул Карлуха. — У Хабибулы мяса оставалось на одну закладку.

— Тащи в Бочку, я не возражаю. — Присоветовал я. Срезал большой кусок мяса, положил на травку. — Всё. Серёга, режь верёвки. Потащим в яр.

— Это я легко. — Отозвался Серёга.

— Мясо переложим листами лопухатого. Часть пожарим, другую подкоптим. — Предложил я.

— Хорошего черноголова я прибил. — Хвастает Карлуха.

Протянул на ладошке три кубика печени. — Ешьте пока тёплая.

— Твою мать. — Выругался Серёга и вскочил. — Да вы оба чеканутые.

— Почему. — Спросил Карлуха полным ртом.

— Костёр там. — Тычет Серёга пальцем на шалаш. — Зачем сырое жрёте?

— И то верно. — Коротун оскалился, показал кривые зубы.

— Вот ты и ступай, жарь мясо. Мы ещё по куску съедим. Оттащим клыка подальше. Пусть и зверьё порадуется, мы не жадные.

— А давайте, шашлык сделаем? — Предложил Серёга.

— Может не нужно? — Карлуха почесал щеку.

— Почему?

— Да так. — Коротун глянул на Серёгу, потом на меня и спросил. — Может, ты знаешь, чего он хочет сделать?

— Нет, не знаю. — Пожал плечами, жую печень.

— С вами всё ясно. — Махнул Серёга на нас рукой, и принялся выбирать куски мяса. — Щас, я вам такой шашель сварганю. За уши не оттащишь.

— Вот оно что. Мясо решил пожарить? — Карлуха, одобрительно кивнул. — Так бы сразу и сказал. А то шашель-шашель. И где ты только таких слов набрался?

— Дома, где же ещё. — Серёга выбрал два больших, жирных куска, на что Карлуха скривил недовольную рожицу.

— Смотри, не спали. — Предупредил Коротун. — Жир начнёт капать, подгорит мясо. Для варки в самый раз, а вот жарить. — Коротун пожал плечами. — Сгорит.

— Что сгорит, то не попреет. — Сообщил Серёга и сгрёб оба куска. — Шашель получиться отменный, добавки попросите. А я ещё подумаю, давать или нет?

— Ступай. — Карлуха махнул рукой. — Язык без костей. А ты докажи.

— И докажу. Не дам и всё тут.

— Дашь. Куда ты денешься? — Без зла, но строго предупредил Карлуха.

* * *

Потроха и тушу оттащили в глубокий яр. Сегодня у зверья праздник. Им хорошо и нам спокойней. Чем дальше звериный пир, тем лучше для нас.

На обратном пути нашли два здоровенных злапаня. Гриб такой, синий с красными точечками. Ножка тоненькая, а шапка как голова у Карлухи. И как эта палочка-ножка держит такую вот шляпу? Вообще-то этот гриб здесь не растёт. Не рос раньше. Встречается злапань у реки в Малом пролеске и на пустыре у Гнилой ямы. В тех местах повсюду жёлтые лужи, воняет как на помойке. Не бывает в лесу луж, и не воняет. Напрашивается вопрос, откуда этот гриб здесь взялся?

Злапань ядовитый, но и польза в нём есть. Нарежь кусками и разбросай по округе. Ползучие гады не сунуться, да и зверьё его не пожалует. Сторонится зверь, обходит его десятой дорогой.

Сбил ногой одну шапку, раздавил. Заверну в лист лопухатого, вернёмся вокруг шалаша разбросаю. Ночь уже близко, самая пора для ползух. Вреда большого от них нет, кусать не кусают, беззубые они. Жучки да букашки, древесные лягушки, вот еда для ползух. Лихо они охотятся, длинными языками хватают. Наблюдал, знаю. Шустрые ползухи, в шалаш, как пить дать зашустрят. Они к теплу лезут, не в костёр конечно, под одеждой спрятаться норовят.

Расхваленный Серёгой шашель, оказался самым обыкновенным жареным мясом. Да ещё и пригорело оно.

Карлуха, было ворчать начал. Но после двух глотков горькой захмелел, жуёт шашель с превеликим удовольствием. Нахваливает, говорит — очень удобно, куски маленькие, резать не нужно.

А как третий раз к фляге приложился, Серёга стал для него лучшим приятелем. Оказывается, он с первых минут знакомства понял — Серёга наш парень. Свойский, хоть и чужак.

— Да я. — Раздухарился Карлуха не на шутку. — За тебя Серёга кому хочешь в морду дам. Кто обидит, говори не стесняйся.

— Верю. — Чуть ли не отбиваясь, от крепких объятий Коротуна согласился Серёга. — Ты кушай-кушай. Закусывай.

— Ага. — Карлуха потянулся к фляге. — Выпью и сразу покушаю.

— Хватит! — Прикрикнул и забрал горькую. — Не умеешь пить не берись. Забыл, как на болоте стонал? — Пить больше не буду. Да я горькую на дух не переношу. — Передразнил мелкого и спрятал флягу.

— Я стонал? — Таращится на меня Карлуха. — Не было такого.

— Было. — Подтвердил Серёга. — Ты лучше расскажи, как медведя притащил? Что-то мне не верится. От горшка два вершка, колись, как ухитрился?

— Какого медведя? — Заплетающимся языком спросил Карлуха. — Не знаю я таких.

— Черноголова. — Пояснил я. — Поделись опытом.

— А чего тут делиться? — Карлуха почесал затылок, глянул на меня затуманенным взглядом. — Я иду, он стоит. Глядит на меня, вот такими глазищами. — Сжал Коротун кулаки приставил к глазам.

— Это мы уже слышали. — Прикуривая, поторопил Серега. — Что потом было?

— Дык. — Карлуха икнул. — Я к нему со спины подкрался. И как дам по башке камнем.

— Каким камнем? — От такой новости Серёга поперхнулся дымом. — Ты же сказал дубиной.

— Сам ты дубина. — Коротун взял флягу. Искоса глянул на меня, хитро улыбнулся. Он-то не видел, как я подменил горькую на воду. — Где найти такую дубину, что бы черноголова с ног свалила? Скажешь такое? Да и некогда мне было её искать. Поднял камень побольше, и пошёл. Между деревьев черноголов застрял. Вот я ему по башке и саданул. — Приложился Карлуха к фляге. Глотнул один раз, второй, третий. Хмурит брови, заглядывает в горлышко, нюхает. Вздохнул тяжело и громко, полил на руку, умылся и пожаловался. — Перевелась горькая, пропала.

— Олух царя небесного. — Серёга бросил в огонь окурок и забрал флягу. Хлебнул, улыбается. — Вода это. Рассказывай, саданул ты его и…

— Дашь горькой? Расскажу.

— Держи. — Бросил я Карлухе флягу через костёр. Прячь не прячь всё одно выпросит. — Пей и рассказывай.

— А что рассказывать? — Коротун поглядел на флягу, точно увидал её в первый раз. Посмотрел и отложил в сторону. — Я его ка-а-а-ак шандарахну. — Коротун потряс кулаком. — И пока он носом клевал, ножичком ткнул. Не сильно, в шею.

— Видали мы твоё не сильно — Серёга взял кусок мяса, протянул мелкому. — Ешь. Развезло тебя.

— Ага. Чуток повело. Вкусный ты шишиль сделал. — Похвалил Коротун и запихал в рот большой кусок жаренного мяса. Жуёт, улыбка до ушей.

— Сам ты шишиль. — Серёга подкинул в огонь сучковатую ветку. — Слышь шишиль, ты как зверюгу сюда приволок?

— Не волок я его. — Карлуха поковырялся пальцем в зубах и поведал. — Тут такая история вышла. Этот гад, за мною увязался.

— Врёшь. — Не поверил Серёга. Я тоже засомневался в правдивости рассказа, но промолчал. — Ты его по башке стукнул? — Допытывается Серёга.

— Стукнул. — Карлуха кивнул.

— Ножом ткнул?

— Ткнул.

— Как же он мог увязаться?

— А вот так. — Карлуха встал на четвереньки, и чуть было не свалился в костёр. Серёга оказался рядом и усадил врунишку на прежнее место. — Чего это ты меня хватаешь? — Возмутился Карлуха. — Я тебе что, девка с титьками? Не нужно меня хватать.

— Ты рассказывай. — Поторопил я. — Как черноголов сюда попал?

— Вот привязались. Расскажи да расскажи. Пришёл и всё тут.

— Трепло. — Махнул Серёга рукой и закурил. — Издох зверь, помер. Дохлятиной угощаешь?

— Сам ты дохлятина. — Карлуха схватил мясо, запихал в рот. — Свежина. — Жуёт и нахваливает. — Скажи ему Бродяга.

— Это ты нам скажи. Как черноголов здесь оказался? — Отыскал кусок побольше, откусил, жую и гляжу на мелкого. А тот глаза выпучил, вытирает рот, глядит то на меня, то на Серёгу.

— Ты что глухой? — Злится Карлуха. — Я же сказал, сам пришёл. По башке врезал, он вроде как притих. Ткнул ножичком, ожил. Деревце подломил и как побежит. Он за мною, я от него. Вот так и добрались. Не добежал он чуток, свалился и помер.

— Эх ты. — Серёга махнул рукой. — А я было подумал, ты Илья Муромец. А ты трепло, балабол.

— Муромец? — Карлуха уставился на Серёгу. — Это тот, что у хромого Ханги бочку рыбы спёр?

— Нет. Этот, не ворует. — Ответил Серёга.

— Ворует, ещё как ворует. — Стоит на своём Карлуха. — Я с ним за дровами ходил. Так он, у меня камень точильный украл.

— И что? — Серёга хлебнул из фляги, поморщился.

— А ничего. — Карлуха подтащил свой мешок, умащивается на лапнике. — Я ему зуб выбил. И шапку забрал. Плохая шапка. — Широко зевая жалуется Коротун. Улёгся, повернулся на бок. — Худая шапка и рыбой воняет. — Шепчет мелкий в стену шалаша.

Мы с Серёгой переглянулись. Карлуха захрапел, громко, протяжно. Горит костерок, трещат в огне поленья, в лесу ухает ночная птица.

— Чем не повод выпить по глоточку? — Предложил Серёга. — Давай, по чуть-чуть за Карлуху.

— А давай. — Согласился и отвинтил крышку. Чокнулись флягами, выпили. Теперь-то я учёный, знаю, как нужно пить горькую. Выдохнул, сделал большой глоток и сразу запил водой. Совсем другое дело, не печёт.

Сидим, слушаем храп мелкого, выпили ещё по глотку. В животе тепло, на сердце спокойно. Посидели чуток и вышли на свежий воздух. Справили под деревья малую нужду.

Небо чёрное, ночь, тьма. Разгулялся ветер, над болотом гремит гром, пляшут молнии, вырывают из мрака верхушки деревьев. Не обманула Кхалла, гроза приближается. Пахнет дождём, а Кхалы всё нет. Куда запропастилась?

— И где её черти носят? — Точно прочитав мои мысли, спросил Серёга. — Что можно до этой поры на лугу делать? Может сходим, поищем?

— А куда идти знаешь? У неё одна дорога, у нас их сотни. Где искать?

— Да где угодно. А вдруг с ней что-то случилось?

— Если и так? Чем поможем?

— И то верно. — Серёга полез в карман за сигаретами, закурил. Смял опустевшую пачку и забросил в кусты. — Вернётся, я ей устрою вырванные годы. Выпорю засранку.

— Засранку? — Уставился я на Серёгу. — Почему ты её так называешь?

— Забудь. — Отмахнулся приятель. — Не бери в голову. Это я так, для связки слов ляпнул.

— Пойду спать. — Сообщил и полез в шалаш. Языками огня потрескивает коряжник, пахнет дымком и жаренным мясом. Храпит Карлуха, громко он это делает. Хрюкает и пыхтит, лежит на спине, руки раскинул по сторонам.

Пристроился поближе к огню, улёгся на лапник. Винтовку рядышком уложил. Мешок под голову и на боковую. В небе грохочет, трещит огонь, храпит Карлуха, а в голову разные мысли лезут. Появилось желание сходить в пещеру, набрать патронов и устроить себе безбедную жизнь? А если наврал Михалыч? Хотя нет, зачем ему врать? Серёга тоже говорит — припрятаны там горы разного добра, еда, одежда, оружие. Вот бы отыскать всё это. С такими мыслями и уснул.

* * *

Сыро в шалаше, зябко. Темно и тихо, из лесу доносятся птичье пение, свист игривки. В костерке едва тлеют угли. Потянулся к горке хвороста, хотел на угли бросить, а дровишки-то мокрые, точно кто водой залил. Странно всё это. Взял винтовку и полез из шалаша. Тревожно мне как-то, неспокойно. Утро на дворе, уже и не темно, но и света не много. Высунулся, гляжу по сторонам.

— Тс-с-с. — Шипит Серёга. Прячется за деревом, держит в руке с автомат, тычет пальцем на кусты. Спросонку не могу понять, чего он от меня хочет? Подкрался, держу винтовку наготове.

— Что там? — Шепчу, глазею на утренний лес. Кусты как кусты, ветки не раскачиваются, тишина, покой. Чего это Серёга такой взвинченный?

— Бродит кто-то.

— Показалось тебе. В лесу, да ещё и с похмелья, всякое привидится.

— Не кричи. — Серёга приложил палец к губам. — Обойдём с двух сторон?

— Ты Карлуху не видел? Храпа не слыхать. — Встал под дерево, справляю малую нужду. Нервный Серёга, выпили мы вчера прилично, от того и чудится разное. — Наелся мяса, вот и присел под куст. Коротун?! — Позвал негромко. — Карлуха! Ты где?

— Эй! — Окликнул Серёга. — Выходи блоха! Не время в прятки играть.

Нам никто не ответил. Разве что встревоженная птица крякнула сверху, хлопнула крыльями и улетела. Да ещё ветер, качнул деревья стряхнул с веток дождевую воду. Та пролилась, пробарабанила по лапнику шалаша, да по нашим с Серёгой головам и спинам.

— Чертовщина, да и только. — Вымолвил Серёга. — Дурачится недомерок.

— Это вряд ли, слаб он на похмелье. Ты в шалаше глядел? Может спит? А мы как два дурня в гадалки играем.

— Может и спит. — Согласился Серёга. — А кто там? — Палец указал на куст.

— Птица по веткам прыгает. Ползуха шустрит. Расслабься, привиделось.

— Привиделось не привиделось, а проверить нужно. — Серёга передёрнул затворную раму и предложил. — Давай посмотрим?

— Давай. Пошли, проверим если ты так хочешь.

И мы пошли, осторожно, крадучись. Серёга впереди я чуть сбоку, таким порядком и вышли за кусты. Нет никого, а ветки качаются, кто-то или что-то прячется за ними. Но это точно не Карлуха, не полезет мелкий в колючки, даже на пьяную голову не сунется.

— Пс-с-с. — Позвал Серёга и отодвинул стволом ветку.

Улыбка до ушей, потянулся рукой к листьям.

— Не трогай. — Остановил я Серёгу. — Это рыжуха. –

Предупредил и отступил подальше. — Прыгают они, тяпнет.

— Да ладно. — Не поверил приятель, протянул руку и позвал. — Иди, не бойся. — Зверёк выбрался из колючек, застрекотал. Понюхал Серёгины пальцы, потрогал лапкой и перебрался на ладонь. Смотрит чёрными бусинками глаз, тихонько стрекочет. — Взял Серёга длинноносого, крохотного зверька с пушистым хвостом. Погладил пальцем и говорит. — А ты говорил, тяпнет. Гляди какой хорошенький?

— Отпустил бы ты его. Плохо закончится. Это детёныш.

— Прикольный детёныш. — Серёга забросил на плечо автомат. Малец рыжухи принялся умываться, трёт лапками мордочку, загребает, расчёсывает коготками пушистый хвост. Лыбится Серёга радуется. — Лес вокруг, темно, страшно. Совсем маленький, куда только родители смотрят?

— Верни на место. Эти твари не гуляют по одиночке. Живут большими семьями.

— И что? — Гладит Серёга мальца пальцем по жёлтому животику. Тот улёгся на ладони, расставил лапки, закрыл глаза. — А что они кушают?

— Хороший вопрос. — Стоим в двух шагах от дерева, того дерева, на котором припрятали шкуру черноголова. Смотрю на шкуру, а она глядит на меня. Торчат из дыр остроносые мордочки. Много их. — Серёга. — Позвал, а сам отступаю.

— Чего тебе? — Продолжая чесать животик блаженствующему детёнышу отозвался Серёга. — Погляди, какой симпатичный. На белку похож.

— Не туда смотришь. — Предупредил я.

— А куда нужно? — Это были последние слова, сказанные моим приятелем в пол голоса. Дальше только громкая брань. Всё семейство рыжух как по команде бросилось вызволять своего отпрыска.

Крики, вопли, ругань. Бросил Серёга автомат и рванул через куст, машет рукой, отбивается. Да разве от них отобьёшься, да ещё и одной рукой? Второй, мальца к себе прижимает. Прыгают по Серёге рыжухи, кусают, царапают.

— Отпусти! Выбрось! — Кричу ему в след. Не слышит Серёга, убегает. Втянул голову в плечи, отмахивается и вопит.

Поднял Серёгин автомат и побрёл к шалашу будить Карлуху. Залез осмотрелся. Сучья на углях подсохли, горит костерок, потрескивает, дымком пахнет. Мешки на месте, Карлухина торба, ботинки, куртка тоже здесь, а Коротуна нет. Хорошо начинается день, весело. Серёга по лесу бегает, Карлухи и след простыл. Кхала будь она неладна, ушла на луг и не вернулась. Все разбрелись, все разбежались.

Вылез на свежий воздух, гляжу по сторонам. Шумит лес, птицы щебечут, букашки жужжат. Капает с веток дождевая вода, стучит неподалёку красноносый, долбит дерево, жучков выковыривает. Куда идти, кого первым искать? Винтовку на плечо и пошёл на Серёгины крики. Чего думать и гадать? Отыщу Серёгу, вдвоём и пойдём на поиски мелкого. А там и Кхала объявится. Вернётся, никуда не денется.

Не заладилось всё с самого начала. Как пришёл в Бочку, так и начались мои злоключения. Сбежал через нужник, ружьишко оставил. Надавали по мордасам. Потом девка прибилась, болотники будь они неладны со своим праздником. От Михалыча выхватил, да так что летать начал. Приятеля потерял. Эх, Гунька-Гунька. Что же тебе не сиделось на месте? Зачем вскочил?

Так и вышел к ручью, вспоминаю, пытаюсь понять с чего вдруг столько всего на меня навалилось? Не слыхать Серёгиных криков, стрекочут букашки, ухают птицы. Затих Серёга, потерялся.

Попил воды из ручья, умылся. На той стороне трава вытоптана, мох содран. Рубаха висит на кусте, штаны валяются у воды. Коротун — промелькнула в голове догадка, и прошла ознобом по спине. Вещи мелкого, трудно с другими спутать. Шмотьё нашлось, а где хозяин?

— Эй! — Окликнул, присел за пнём и тихонько позвал. — Карлуха? Ты где?

— Б-б-бродяга! — Отозвался Коротун. — Т-т-тут я! — Слышится из бурьянов. Лужа там большая, роятся мошки, квакают жабы.

— Ты как туда забрался? — Лежит дерево, упало оно давно, поросло мхом, сучья торчат во все стороны. Не полезу я в грязь, переберусь по бревну. Туда идти ещё ничего хоть и под горку, а вот обратно не выйдет, высоко не взобраться. Прошёл по мостику, спрыгнул на островок суши посреди большой лужи. Раздвинул бурьян, а там Карлуха, сидит, руками колени обнимает, трясёт его, дрожит, цокотит зубами. Голый он, с ног до головы измазан грязью.

— Б-б-бродяга. П-п-помоги. П-п-про-п-п-падаю.

— Ты зачем сюда залез?

— Не-не по-по-мню.

Зашёл в лужу и провалился, воды выше пояса, под нею ил. Колючки руки и лицо царапают, трава высокая, жёсткая. В этом болоте и налегке увязнешь, а тут ещё Коротун залез на спину, обхватил меня руками за шею, прижался, дрожит, в самое ухо зубами дробь выбивает.

Карлуха хоть и невелик ростом, но тяжёлый. Винтовка мешает, прикладом в грязи увязает, за траву цепляется. Дёргаю за ремень, вытаскиваю. Вот и решай, что лучше? Утонуть в луже и больше не мучиться, или бросить винтовку вместе с приятелем. Выбирать не пришлось. С руганью и проклятьями на свою жизнь вылез, грязный и злой. Обматерил Карлуху, вспомнил и маму, и папу. Молчит мелкий, висит на мне слезать не хочет.

Посидел на пеньке, отдышался. Карлуха вцепился мёртвой хваткой, на шею давит. Как не тяжела ноша, а идти нужно. Шаркаю ногами, с одежды вода течёт, к подошвам жирная дрянь налипла. Были ботинки, стали валенки.

Вещи Коротуна собирать не стал, не до них. Придёт в себя, пусть сам забирает. Трясёт его сильно. Вцепился, не оторвёшь.

Притащился в шалаш, влез на четвереньках и свалился на лапник. Коротун как висел, так и висит, давит на горло. Не знаю, что бы я с недомерком делал не приди Серёга.

Лицо у Серёги в крови, руки, шея, уши всё исцарапано. На носу следы от зубов. В самую пору материться и рассылать проклятья, а он весёлый, лыбится. Мне бы тоже расхохотаться, но что-то не весело. Одежда болтом воняет, прилипла, в ботинках вода, Карлуха на горло давит.

— Сними. Задушит. — Прохрипел из последних сил.

С руганью, угрозами и грубой силой разжали Карлухе пальцы. Усадили, прикрыли рубахой из торбы Михалыча. Набросали в огонь веток. Молчит Карлуха, дрожит, таращится в пустоту. Дали ему горькой, опустошил флягу, выпил всё до последней капли. Проглотил горькую на одном дыхании, даже не поморщился. И снова таращится, не моргает, глядит в одну точку.

— Чего это с ним? — Опухшими губами спросил Серёга.

Укусы и царапины кровоточат, здорово его потрепали рыжухи. Не послушал моего совета, пусть теперь ходит с исцарапанной рожей.

— Не знаю. — Ответил и полез на свежий воздух. Одежда мокрая, грязь липкая, скользкая. Ботинки тяжёлые как вериги. Спозаранку не задался новый день. Боюсь даже представить, чем закончится? В одном уверен, застряли мы в лесу и надолго.

Карлуха уснул, укрыли его всем что было, завалили вещами. Трясёт Коротуна, холодно ему. Серёга остался за няньку, а я пошёл к ручью. Искупаться нужно, постирать вещи, почистить оружие.

Серёга тоже хотел пойти, я запретил. Побаивается мой приятель одиночества, потому как рыжухи вернулись. Скачут по веткам, облюбовали шкуру клыка, поселились в ней. Чем не жильё? Еда и дом в одном месте. Думаю, уже к вечеру уйдут рыжухи. Выгрызут шкуру, развалится дом, работают зверьки усердно, шерсть летит клочьями.

* * *

Спускаюсь по пригорку, поскользнулся и съехал на пятой точке до самого куста. Налипло всякого разного на подошвы, да ещё и трава после дождя скользкая. Выругался, не без этого, обошёл стороной куст синеягодника и вышел к ручью. Когда искал Серёгу заприметил это местечко — разлился ручей огромным пятном, чистый, прозрачный как слеза, вода камни вымыла, по берегу жёлтый песочек. Кусты лепуна разрослись у самой воды, уронили в заводь тонкие ветки, чешут, режут воду точно ножами. Красивое место, искупаюсь, постираю вещи и отдохну.

Вылез из-за кустов, а там Кхала. Стоит на коленях голая, стирает какие-то тряпки. Меня увидела, машет рукой.

— Привет Бродяга!!! Как спалось? Дождик не промочил?

— Не промочил. — Прошипел в ответ и побрёл на другую сторону. Шлёпаю грязными ботинками по отмели, прыгаю по камням. Выбрал местечко на травке, положил винтовку, разделся до гола, чего стесняться?

— Грубиян. — Запоздало ответила Кхала, таращится на меня, рассматривает.

Зашёл по колено вводу, бросил шмотьё. Ботинки камнем пошли на дно. Взялся за стирку, грязь поползла большим, чёрным пятном. Течение куртку с рубахой понесло на отмель. Камни там и трава, дальше плыть некуда. Стираю штаны, искоса поглядываю на Кхалу.

— Неси постираю.

— Сам справлюсь. — Ответил грубо. Не нужна мне её помощь. Шлялась невесть где, теперь командует.

— Зря ты так. — Поднялась, встряхнула тряпку и снова полощет. Рубаху трёт, штаны висят на ветках лепуна, сушатся. Карлухины вещи, его одежда.

Полощу штаны, искоса поглядываю на девицу. А она точно играет со мною, то нагнётся, то выпрямится, ноги стройные, грудь раскачивается. Смотрит на меня, хитро и улыбается. Пусть играет, я стойкий, подумаешь голая девица. Ну, да голая. В этом беда, глаз не оторвать, всё при ней, хороша. Нужно штаны поскорее надеть. Вода холодная, а я как чайник на огне, пар так и валит столбом.

Выполоскал и надел штаны, холодные они, полегчало.

Да и Кхала чуток поутихла. Не гнётся как белокорка на ветру. Ноги в одну кучу собрала, присела у воды, трёт рубаху, старается. Она-то не знает, стирать Карлухины вещи занятие глупое. Одежонка у мелкого в жирных пятнах, старые они, давнишние, водой не отмыть.

— Бродяга. — Окликнула не громко. Я к тому времени постирался, вымыл ботинки, взялся за чистку оружия. Когда Карлуху из лужи вытаскивал, сильно испачкал винтовку. Грязь в луже хуже некуда. Гадкая она, как в болоте, жирная, липкая. А у меня из ветоши, всего ничего, лоскут старой тряпицы. — Эй?! — Позвала Кхала. — Пойдём, вещи у огня сушить!

— Не хочу. — Проворчал, не гляжу в её сторону. Расхаживает голышом, совсем стыд потеряла. Закончила стирку, полезла купаться. Мне бы тоже вымыться, дождусь, когда уйдёт. А она плещется, хохочет, в меня водой брызгает, трясёт своими прелестями. Глядеть то конечно поглядываю, но не таращусь.

— Ты чего, Бродяга? — Пропела Кхала. — Залезай, спину потру.

— Не хочу. — Брякнул и отвернулся. Чищу винтовку, протираю тряпкой с дойным усердием.

— Зря ты так. — Встала за спиной, прижалась. Холодная она и мокрая. Решила об меня погреться. — Глупый ты. — Шепчет в самое ухо. — Долгий у нас путь, трудный.

— Ты где была? — Не сдержался, ухватил за руку, и поставил перед собой. Не думал, что она выпрямится и встанет так близко.

— Что же ты замолчал? — Прижалась животом к моей щеке, гладит мои волосы и тихо говорит, точно сама с собою. — Одна у нас дорога и одна жизнь. Не сопротивляйся, плыви по течению. Пойдёшь вспять, сам пропадёшь и меня погубишь.

— Отвяжись. — Вскочил и шарахнулся в воду, винтовка по башке приложила. Лежу потираю лоб, а она хохочет переминается с ноги на ногу. — Дура! — Прокричал и подумал. Маленькая дрянь, стерва.

— Может и дура. — Присела, тронула пальцами лохматый корень, через него я грохнулся. — Под ноги нужно смотреть. — Улыбнулась невесело. — Савка Орех, тоже не глядел. И где он теперь? Чернокрыла на лету сбивал с первого выстрела и вдруг промахнулся? Случайность?

— Савка? — Сижу хлопаю глазами. Это он меня подстрелил в Тихом.

— Да, Савка. — Кивнула и подошла. — Поднимайся. Вода холодная, простудишься. — Натянуто улыбнулась, взъерошила мне волосы. — Вставай Бродяга, пойдём. Поговорить нам нужно.

— Ага. Нужно.

Одевалась Кхала за кустами. А как вышла я чуть не грохнулся, стою хлопаю глазами. Серый балахон с капюшоном, рукава широкие, длинные рукава ладоней не видно. Подпоясалась верёвкой. На груди колечки, продеты в них верёвочки, красные и чёрные. На верёвочках узелки, в узелках палочки. Во что обута невидно, балахон до самой травы. Из чего пошита одежда сказать не могу, не силён я в портняжничестве. Как по мне, самая обычная мешковина.

— Ты во что вырядилась? — Стою глазею. Повстречай я такое вот чудище в Тихом, выстрелил не задумываясь.

— Голая я тебе больше нравлюсь? — Улыбнулась подошла ближе. — Хочешь разденусь?

Пахнет от неё полевыми травами и ягодой майукой.

Сладкий аромат, нежный. Уже и балахон не кажется рубищем. Что она со мной делает? Неужели это и есть то, о чём говорила хозяйка Кхну? Шао-ту забирают волю. Беда тому, кто познает их любовь. Я не познал, стало быть воля при мне. Кто бы научил, как можно противится, когда рядом такая красота?

— О чём думаешь? — Спросила и присела на травку.

— А сама не знаешь? — Бросил мокрую куртку, следом рубаху, рядом поставил ботинки. Винтовку положил бережно, падала она уже и не раз. Прошёл босыми ногами по колючей траве, присел возле Кхалы.

— Нет. Не знаю. — Ответила и поспешила к моим вещам, принялась развешивать на куст. — Ты же нам запретил. — Поведала не оборачиваясь. Отжала рубаху, встряхнула. Ловко она это делает. Разложила одежду на ветках, воткнула в песок палки, на них ботинки повесила.

— Кому это Вам?

— Извини, оговорилась. Ты запретил мысли читать.

— Всё так просто? — Удивил меня ответ и порадовал одновременно. — Запретил, а ты взяла и послушалась?

— Да. — Кхала кивнула, подбежала и поцеловала в щеку. — Я послушная. А ещё. — Поправила мне волосы, и щёлкнула по носу. — Вкусно готовлю. Одежду умею шить и летнюю, и зимнюю. — Присела рядышком обняла, положила голову мне на плечо.

— Не мог Савка промахнуться. — Сорвал травинку поцеловал Кхалу в носик. — Я и раньше об этом думал. Решил, дело случая, не повезло Савке. — Сунул травинку в рот, не знаю, что и сказать. Выходит, и в тот раз не обошлось без её помощи? Зачем мне помогает? В любовь и всякое такое я не верю. — Да и нельзя в меня влюбиться. Худой и уши оттопырены.

— Глупый ты, а не худой. — Улыбается Кхала, на щеках ямочки. — От того и говоришь разные глупости. Влюбится можно даже в Карлуху. Уши, оттопырены так-то не беда. У меня ноги кривые, одна грудь заметно больше второй. Щёки толстые.

— Остановись. — Прикрыл ей рот. Тараторит без умолку. — За старое взялась?

— За какое старое? — Убрала мою руку, глазами хлопает. — Ты о чём?

— Мысли читаешь.

— Нет. Не читаю. Ты же запретил.

— Откуда про влюбится узнала?

— Ты сказал.

— Когда?

— Только что и сказал — нельзя в тебя влюбиться. Худой и уши оттопырены. — Надула губки, отвернулась. Махнула рукой отогнала муху. Задрала подол, выставила колени. Обувь что на ней мне знакома. Ботиночки без каблуков из замшевой кожи. Шнуровка выше лодыжки. В таких ботинках травники ходят. Не оставляют они следы, трава не топчется, мох не рвётся.

— Идти нужно. Карлуха не в себе.

— Ничего с ним не станется. — Глядит на меня, взгляд

хмурый. — Мы тебе покажем, погляди внимательно. Ничего не говори, не о чём не спрашивай.

— Вы?

— Что ты к словам придираешься? Я, я покажу.

— Ладно. Показывай.

Встала за спиной, закрыла мне глаза ладошками. Ну думаю — опять чудит девка. Чем в этот раз удивит?

— Смотри. — Прошептала и убрала ладошки.

Пляшут перед глазами чёрные кляксы. Пахнет болотом, вода хлюпает. Треснула ветка, тяжёлые, загребающие шаги. Стало мне как-то не по себе, страшно. Понимаю — болото далеко. Но от этого понимания легче не становится, скорее на оборот, озноб прошибает, холодит сердце.

— Ты куда нас завёл? — Слышу незнакомый голос. Яркий луч света прорезает черноту. Ползёт, цепляется за болотную кочку, выворачивается, заползает на камыш.

— Заткнись. — Шипят позади, свет расползается точно старая тряпка. — Не притащим взрывчатку, Ветеринар всех на куски порежет.

— Ветеринар далеко, а болото вот оно. — Ответили негромко, точно из далека. Хлюпнула вода, шлёпнули по ней ладонью. — Зачем ему взрывчатка? Здешнюю босоту пинками на колени поставим.

— Уже поставили. Вояки Ветеринару не дают покоя. — Шипит кто-то. Плохо слышно, квакают лягушки пищат комары, ухают ночные птицы — Присматриваются они к нам. Прощупывают.

— Какие же это вояки? — Негромкий смех переплёлся с хлюпаньем воды и потерялся в ругани сразу нескольких голосов.

— Носатый! Тварь! Ты куда нас завёл?

— Я тебе кишки выпушу.

Луч света скользит по водорослям на воде, пляшет, выхватывает из темноты камыш, проваливается за болотную кочку, обнимает корягу, лижет чёрный пень, ползёт по упавшему дереву. Цепочка людей продирается через заросли болотной травы. Идут налегке, с оружием без заплечных мешков. Как-то резко всё потемнело, опустилось что-то огромное, давит. Поплыли картинки, лица, пни, кочки. Дышать трудно. Слышится далёкий голос, тот из пещеры болотников. — Бродяга, открой глаза. Дыши глубже, возвращайся.

Открыл глаза, впереди кусты лепуна, сушатся вещи. Пахнет ручьём и полевыми травами. Кхала трясёт за плечи, напугана она, открывает рот и ничего не говорит. Если и говорит, я её не слышу. Тяжелеют веки, клонит в сон. Проваливаюсь, улетаю.

Вижу Носатого. Бредёт он по пояс в болоте, ведёт за собою людей. Светло, хоть и небо затянуто тучами, ползут по болоту тени, пугают. Вертит Носатый головой, морда прикрыта тряпкой, глаза так и шарят по округе. Заблудился он, не знает куда идти?

Плывут картинки, меняются. Вывалился из леса большой красный мост и потерялся в молочной дымке. Закрывают мост деревья, опутал поржавевшее железо красный плющ. Лежат вагоны, доски прогнили. Растворился и мост, и вагоны в белом мареве. Приплыли точно листья по ручейку неизвестные мне механизмы, огромные дома с большими окнами. Стёкла побиты, рамы скрипят, на ветру качаются. Высокие потолки, трубы на стенах, ряды железных столов. Чёрная пыль лежит толстым слоем. Поднялся ветер, закружил пыль чёрным облаком. И не пыль это, туман. Вязкий, тяжёлый. Поднялся он неприступной стеной и опал каплями росы. Тянется к небу деревце рябинихи, прогнулись ветки от красных гроздей, того глядишь обломятся. Неподалёку куст терпкого пытря, усыпан чёрными ягодами. По округе трава выше пояса, камни острые.

Небо низкое, тяжёлое, а под ним идол каменный. Толкают его грозовые тучи, хотят опрокинуть. Клонится идол, падает, ещё немного и рухнет на меня, упадёт всей своей громадиной.

— Бродяга, родненький. — Слышу всхлипывание, плачет Кхала. Надо бы успокоить, но не могу. Жарко мне как у Тохи в парилке.

Открыл глаза, лежу под кустом. Ботинки на палках перед самым носом. На голове мокрая тряпка.

— Я больше не буду. — Шепчет Кхала, целует в щёки, лоб, губы. — Прости, мы не знали.

— Что это было? — Спросил и полез к ручью. Пить хочется, во рту пересохло. Голова раскалывается как после пьянки. Сунул голову в воду, хлебаю. Воздуха мало, а я напиться не могу. Вдохнул и снова хлебаю. Утолил жажду и упал в ручей. Вода студёная, хорошо мне. Лёг на спину, раскинул руки. Пар идёт, поднимается к небу. Потёр глаза и вскочил. Смотрю на руки, живот, плечи. Рисунки на них. Завитушки, полоски, точечки, кружочки. Видал я уже такое, в овраге на Кхале.

— Не знали мы. — Стоит по колено в воде, опустила голову.

— Кто мы? — Схватил за плечи, трясу. — Чего вы не знали?

— Отпусти. Больно. — Прошипела сквозь зубы. Резанула по мне взглядом точно плетью ударила. Злой, опасный взгляд. Нет больше улыбающейся беспечной девчонки. Глаза блестят, глядит на меня из-под бровей, да так что мороз по коже.

— Извини. — Разжал пальцы отступил. — Что это? — Показал на рисунки. — Откуда они взялись? Ты нарисовала?

— Не мы выбираем свою судьбу, она нас выбирает. — Ответила чуть слышно, забрала Карлухины вещи и ушла.

— Проваливай! — Крикнул вдогонку. — Не знали они. Тут с одной сплошная головная боль, а тут они. И сколько Вас? Бред какой-то. — Набрал пригоршню мокрого песка и давай тереть по рисункам. Тру, кожа покраснела, а завитушки не отмываются. — Вот дрянь. — Выругался громко, и упал в ручей. Не знаю, сколько я пролежал в холодной воде? Может и лежал бы ещё. Замёрз, зуб на зуб не попадает. Вылез, побрёл на берег. Взялся снимать штаны, гляжу, а рисунков-то и нет. Пропали. Глянул на бок и шрама нет. Потрогал плечо и там кожа гладкая, нет рубцов. Чудеса, да и только.

С большим трудом вылез из штанов, отжал в пол силы. Одежонка на мне не новая, сильней нужного придавишь, порвётся. Развесил штаны на куст, сижу голышом, наблюдаю как в ручье гуляет рыбёшка. Винтовку уложил на колени. Стрелять мне из неё ещё не доводилось. Может, пришло время проверить?

Передёрнул затвор, гляжу, пусто в патроннике. Отстегнул магазин и здесь ничего нет. Чистил были патроны, куда подевались? Кхала, её рук дело.

Надел штаны, ботинки связал шнурками и на плечо, похватал вещи. Поднял винтовку и бегом к шалашу. Злой я на Кхалу, очень злой.

Бегом не вышло, трава колючая. Иду и думаю, как девку поставить на место? Ворожея она, крутит мною как хочет. Картинки и всё остальное её рук дело. Наваждение, обман. Мысли читать умеет, вот и вытащила из меня про Савку. Мог он промахнуться, оступился, дрогнула рука, вот и промазал. И про банку также узнала, в голову залезла. А я и уши развесил, поверил. Вышел к шалашу пританцовывая.

Карлуха в куртке и трусах бегает, палкой рыжух гоняет. Ну думаю всё, пропал Коротун, умом тронулся. Серёга под кустом сидит, рука перемотана, курит. Невидно девки, может и не приходила?

— Что, вернулся? — Спросил Серёга, поглядывает искоса. — Нагулялись, голубки?

— Ты чего? — Положил винтовку присел рядом с приятелем. — Давно Карлуха бегает? Что с рукой?

— Да так. — Отмахнулся Серёга. — Хвостатые достали. Малец приходил. Забрался в шалаш, хотел его покормить, а тут эти. — Взгляд обозначил дерево, шкура там лежит.

— Понятно. — Улыбка тронула мои губы, но суровый взгляд приятеля не дал веселью пролиться дальше.

— Где были? — Прошипел Серёга.

— Стирались. — Показал мокрые вещи.

— В смысле? — Серёга уставился на меня, хлопает глазами. — Ты где её нашёл? Откуда балахон?

— С чего начинать? — Проводил взглядом Коротуна. Размахивает он дрючком во все стороны, подбежал к белокорке и давай по ней стучать. Парочка рыжух скачут по веткам, дразнят мелкого. — Ну, так что? — Толкнул я Серёгу в плечо, хмурый он, не приветливый. — С одежды начинать или где нашёл?

— Да ну тебя. Жива и слава богу. — Серёга раздавил окурок.

— Что с Карлухой? Почему бегает?

— Мстит белкам. — Сообщил Серёга. — Шкуру не может простить. Сказал — пока всех не перебьёт, жизни ему не будет.

— И как успехи? Много перебил?

— Пока ни одной. — Серёга улыбнулся. — Потешный малый Карлуха. Михалыча не моргнувши зарезал. А тут. — Серёга пожал плечами. — В кустах поймал одну хвостатую. Ухватил за шею. Ну думаю всё, башку оторвёт. А он отпустил. Пожалел белку.

— Что рассказывает? Почему голый? Зачем в лужу залез?

— Не помнит он ничего. Ты ушёл, Коротун проснулся.

Пьяный в стельку. Воды попросил, а я возьми и пожалуйся.

Шкуру прогрызли и меня покусали. С тех пор и бегает.

* * *

Только к вечеру всё встало на свои места. Карлуха успокоился, надел постиранную одежду, обуваться не стал. Ходит босой к дереву, глядит на шкуру. Не может простить рыжухам такое бесчинство, и отомстить не может. От того и мается. То камнем в них бросит, то палкой пригрозит. Про Гуньку часто вспоминает. Говорит, — был бы здесь Гунька, знал бы Гунька, видел бы это Гунька. После таких слов на сердце гадко становится. Начинаю себя винить в его смерти.

Насобирала Кхала в лесу грибов, запекла на углях, пожарила остатки мяса. Серёга ей помогает, по пятам ходит точно привязанный. К ручью дважды уходили, что там делали, о чём говорили? Не знаю и знать не хочу. Подменили девку, точно и не она это. Взгляд холодный, колючий.

Поели и легли спать. Не все улеглись, только я и Карлуха. Мелкий уснул быстро, а вот мне не спится.

Кхала в шалаше осталась, хоть и грозилась уйти. Серёга уговорил. Сидит у огня, ворошит палкой угли. Серёга ей что-то рассказывает, она улыбается, хохочет. Ну, и как тут уснёшь? Ворочаюсь я, мешок поправляю. Болтали-болтали, а потом, как-то разом всё стихло. Посмотрел, а их нет. Ушли на свежий воздух. Вот и хорошо, пусть гуляют.

* * *

Утро выдалось сырым и холодным. Проснулся я первым. Карлуха похрапывает, лежит на спине, Серёга и Кхала спят в обнимку. Странные существа девицы, что у них в голове и захочешь не поймёшь. Передо мною голышом скакала, разные словца говорила — связаны мы с ней и всё такое. Лежит жмётся к Серёге, носом ему в грудь уткнулась, спит. Обхватил Серёга её своими ручищами, наверное, боится, сбежит если отпустит. А если и убежит, не велика потеря. Пусть убегает, мне всё равно. Да кому я вру? Конечно же не всё равно. Нравится она мне, сильно нравится.

Серёга парень видный, рослый, широкоплечий и не сутулится. А вот я сутулюсь, худой и на пол головы ниже его. Никудышный из меня жених.

У Шваньки Розовощёкой, в её заведении девица была, Тиной звали. Захаживал я к ней пару тройку раз. Она-то мне и рассказала какой я худой и про уши мои поведала. Поначалу обижался, а как увидел её жениха, обиду точно ветром сдуло. Она с Гешкой Вихратым ушла к вольным. Любовь у них. Видели бы вы этого Гешку. Маленький, пузатый, лысый как моя коленка. Одно достоинство — уши у Гешки нормальные, не оттопырены. А в остальном урод редкий и воняет от него гнилушками. Вот и думай-гадай, какой девкам мужик нужен. Высокий и почти стройный, или маленький с пузом?

Бросил взгляд на Кхалу. Красивая она, особенно когда спит. А вот Серёга? Нос у него длинный и морда исцарапана. А ещё. Додумать не успел. Между моим приятелем и девчонкой, высунулся рыжий хвост. Малыш рыжухи упёрся лапками Серёге в подбородок протиснул острую мордочку. Посмотрел на меня и снова зарылся, один только кончик хвоста и выглядывает.

Быть беде, решил я и полез из шалаша. Второпях оправился под куст и пошёл к дереву проверять — не всполошилось ли семейство рыжух? Глядь, а их там нет. Шкуру сгрызли, на траве одни ошмётки валяются. Странно это, чего же рыжухи мальца бросили?

Глава 6

Позавтракали грибами и мясом, доели остатки вчерашнего ужина. Запили всё это горячим чаем. Кхала отличный чаёк заварила, вкусный, душистый. Хлебаем его с большим желанием. Пьёшь, а напиться не можешь. Заполнили фляги чаем, собрались и пошли.

Детёныша рыжухи Серёга на куст посадил. Долго он нас провожал, до самого ручья прыгал по веткам. Перебрались через ручей, взобрался малыш на дерево, больше мы его не видели.

Идём по лугу, трава выше колена, одинокие кусты вздуваются шапками. Красиво здесь, каждая травинка, каждый кустик радует. Птицы поют громко, заливисто. Небо хоть и хмурое, но дождик не капает. Шагаю вслед за Карлухой, попиваю чаёк из фляги. Куда идём, зачем ноги сбиваем? На сердце хорошо, спокойно. Дважды прошли овражек, запомнил я его по колючим кустам синеягодника. Карлуха по нужде к нему ходил, вытоптал траву и подломил ветку. Первый раз заходили к кустам от вымоины, а сейчас поверху идём. Хорошо видать затоптыши, сильно Карлуха траву примял.

Мне бы в самую пору остановиться. Приятелям сообщить и расспросить девку. Куда ведёт? По какой нужде кругами ходим? Спокойно мне, не чувствую опасность. Уверен — идём в нужную сторону. Попиваю чаёк из фляги, не оглядываюсь. Да и кого здесь бояться? Крупный зверь в эти края не забредает, а разную мелочь палкой прогнать можно.

Бредём сырыми балками и оврагами. Нам бы поверху идти, там и трава пониже и колючек почти нет. А мы по сырым низинам через кусты продираемся. Идём, не торопясь как на прогулке. Часто останавливаемся, не разговариваем только и делаем что пьём чай. И откуда он только берётся? Как не возьму флягу, а она полная. Чудеса, да и только.

Пока мы чаёк хлебаем, Кхала куда-то уходит. Возвращается и идём дальше. Уж как-то ловко она бегала в своих одеждах. Тут и в штанах не особо-то пролезешь, кусты, колючки за штанины цепляются, а она в балахоне.

Скоро и я потерялся, смотрю по сторонам не узнаю здешних мест. Цветочки, кустики, красиво куда не глянь. Пахнет полевыми цветами, ветерок тёплый.

К полудню вышли к постройке, одинокий домишко стоит на холме. Крыша прогнулась, стены расползлись. Тут меня как бревном по башке шарахнули. Тряхнул головой, потёр глаза.

Нет цветочков и ветерок совсем не тёплый, холодный ветер до костей пробирает. По всей округе бурьян и сухие деревья. Да и не полдень сейчас, вечер, сумерки. Неподалёку, заборчик стоит каменный. Не пощадило его время, рассыпается забор, год другой и не отыщешь следа. Захаживал я в эти края с дядькой Халганом. И хочу заметить, это местечко очень неблизкое, далеко от нашего шалаша, что остался в лесочке. Но вот как, и по какой дорожке мы сюда забрели, для меня загадка. Наверное, чаёк что мы попиваем затуманил голову, от того и бредём за девкой как привязанные.

Сбежать в самую пору, а я стою, ноги точно в землю вросли. Страшно мне, мороз по коже. Чуть ниже от покосившегося домишки, кладбище. С этого места его невидно. Но я-то знаю, там оно. Мрачные склепы, двери в них давно сгнили, зияют чёрные провалы. Жуткое местечко, гадкое. Повсюду торчат и валяются каменные плиты с именами и датами.

— Вот мы и на месте. — Объявила Кхала. — На ночлег здесь остановимся.

— Ага, щас? — Вышел я из ступора, схватил Карлухин мешок и пошёл в обратную сторону. По-другому не сдвинуть мелкого с места, стоит как завороженный, улыбается точно дурачок, глаза пустые, глядит в одну точку. Отошёл я шагов на пять и остановился. Коротун запоздало рванул вслед за мною. Не бросит он лопатины шипаря, не расстанется с добром. Подбежал Карлуха, тряхнул головой. Сползла дурацкая улыбка, потёр глаза и давай озираться.

— Вы куда?! — Позвала Кхала. Догнала, схватила меня за руку. — Не уходи. Здесь хорошее место. Остановимся на ночь.

— Хорошее? — Прошипел и оттолкнул девку. — Там. — Указал пальцем на домик с покосившейся крышей. — Провал, дыра в человеческий рост. И живут в той дыре пухты. Рассказать кто это? А там, — бросил быстрый взгляд на кусты. — Склепы и могильные плиты. Хорошее говоришь? Для кого оно хорошее?

Опустила девка голову. Подошёл Серёга, зырит на меня улыбается. Карлуха стоит рядом, ухватился одной рукой за мешок, во второй нож.

— Вы чего? — Спросил Серёга. Не знает он, даже не догадывается куда мы забрели? Осматривается по сторонам, хлопает глазами. Чаёк сделал свое дело, одурманил Серёгу и нас одурманил. Все пили чаёк и только она не пила. Нас угощала, а сама не притронулась. Только сейчас заметил, нет у неё фляги. Когда уходили была, хорошо помню, на верёвку повесила.

— Зенки протри. — Подошёл Карлуха к Серёге, и как саданёт ботинком его под коленку. Серёга зашипел и опустился на травку, трёт колено гримасничает. — Просыпайся дурень! — Гаркнул Коротун Серёге в самое ухо. — Твоя гадина извести нас хочет. Вставай Сюндель, уходим.

— Поздно. — Поникшим голосом ответила Кхала. — Не отпустят.

— Кто? — Спросил Серёга и поднялся. Прихрамывая подошёл к девке, взял за плечи. — Ты чего испугалась? Не бойся, я рядом.

— Эй ты! Детина!!! — Окликнули от разрушенного дома. Голосок мерзкий, скрипучий. — Брось оружие и отпусти ведьму.

Кто говорит мне не видно. Трава высокая, да и небо тёмное, вечер на дворе.

— Ты кто!? — Проревел Серёга, спрятал девку за спину, вскинул автомат. — Морду покажи!

— А не боишься? — Спросили от руин. — Убери железку, патронов в ней нет.

Что было потом, я не видел. Стукнули по башке, в глазах потемнело.

* * *

Сколько провалялся в беспамятстве сложно сказать. Очнулся, голова трещит, лежу на боку скрутился калачиком. Плечо ноет, затылок огнём выжигает, здорово меня по башке приложили. Руки за спиной онемели, во рту сухо, на зубах песок. Вокруг черно как ночью и сильно воняет. Кто-то мешочек шипаря раздавил, этот (аромат) ни с каким другим не спутаешь.

Встал на колени упёрся лбом в холодный, гладкий камень. Немного, но стало легче, голова поутихла. Ноги связаны, той же веревкой что и руки. Не распрямить ног, грамотно связали и ботинок на мне нет, пальцы о камни царапаю. Спасибо штаны и рубаха на месте. Свежо здесь и сыро, вода сверху капает. Но вот откуда и куда она капает понять сложно, а пить хочется.

Стою, лбом в камень упираюсь, от зловония желудок выворачивает. Славно я сходил к тайнику Михалыча, хорошо прогулялся. Что делать дальше ума не приложу? Тихо вокруг ни шороха, ни звука, только вода кап да кап.

Ноги замёрзли, в коленку что-то давит. С горем пополам развернулся, нащупал руками камень с острым краем. Откопал чуток, расчистил и давай верёвку тереть. Ничего не вышло, только руки исцарапал. Бросил я это занятие, свалился на бок, лежу и думаю. — По какой нужде девке доверился? Почему ещё на болоте не прогнал?

— Эй. Кто здесь? — Донёсся тихий оклик, позвали непонятно откуда. Эхо гуляет, бьётся о стены.

— Здесь я, здесь! — Ответил, лежу и радуюсь. Спасут, помогут.

— Не ори. — Прошипели сверху и посыпался песок. — Ты кто такой?

— Зайтан из посёлка мусорщиков. Помоги, связали меня. — Мусорщиков? Бомжуешь?

— Не знаю, может и так? А ты где? — Перекатился чуть в сторону, подальше от песка, сыплется он всё больше и больше.

— Где-где. В Караганде. — Ответили не сразу, наверху возня. Кто-то спрыгнул, ухватил меня за ногу и давай ощупывать.

— Ты что делаешь? — Возмутился я. Но это не помогло. Грубо перевалил меня на спину, шарит по карманам. Верёвка впилась в запястья, ноги под задницей, выгнулся я дугой, камень в затылок давит. А этот гад выворачивает мои карманы.

— Заткнись. — Шипит в самое ухо. — Сигареты есть?

— Нет у меня ничего. Развяжи.

— Зачем?

— Как зачем? — Вопрос ошарашил. — Плохо мне.

— Чем воняет? — Спросил злодей и потащил из моих штанов ремень.

— Прекращай. — Дёргаюсь извиваюсь как могу. — Ты что делаешь гадина?

— Лежи тихо. — Пнул он меня в бок и прошипел. — Не кричи.

— Почему?

— Услышат. — Лёгкая поступь, осторожная, зашелестели камушки у моей головы. — Придут, морду разобьют. Понял?

— Тебе?

— Нет, тебе. — Пояснили из темноты. — Обо мне они не знают. Кто они?

— Мне-то откуда знать.

— Имя у тебя есть?

— Тебе-то оно зачем?

— Может, ты последний человек, которого я вижу. — Брякнул, а сам подумал. — Не вижу я его. Но очень хочется посмотреть в глаза, и придушить.

— Рафатом кличут.

— Слышь, Рафат. — Позвал осторожно и попросил, как можно жалостней. — Развязал бы ты меня? Руки онемели, ноги замёрзли.

— Вот ещё. Не стану я этого делать.

— Почему?

— Придут за тобою. — Рафат подобрался вплотную, присел рядом. — Они так всегда делают. День-два подержат, а потом забирают. Тебе ещё повезло, в яму не сбросили.

— Какую яму? Куда забирают. Кто?

— Темно, не разглядеть. Здоровенные они.

— Что за яма?

— Яма как яма. — Ответил Рафат. — Глубокая, грохнешься костей не соберёшь. Был тут один, громко стонал. Потом и его утащили.

— Куда утащили?

— В дом, куда же ещё. Наверх.

— И давно ты здесь?

— Порядочно. Как из трубы с дружками вылезли, с тех пор и прячусь.

— И где твои дружки? — Появилась надежда. А вдруг, его приятели помогут? — Позвал бы ты их.

— Некого звать. — Рафат тяжело вздохнул. — Драпанули сволочи. В яму я провалился. Кричал, звал хоть бы один помог. Бросили они меня.

— Яма не колодец. Чего сам не вылез?

— Умный ты больно. — Пнул меня Рафат под ребро. Может кулаком, а может и ботинком. Несильно пнул, но в моём положении и этого достаточно. Дёрнул я рукой, верёвка натянулась. Болят запястья, ложки точно огнём обожгло.

— Ну и гад же ты. — Простонал сквозь зубы.

— Станешь тут не гадом. — Жалуется Рафат. — Живу как крот, дневного света не вижу.

— Чего не уйдёшь?

— А куда идти?

— Развяжи, покажу дорогу.

— Нет отсюда дороги. Этот тоннель вверх забирает. Другой вниз уводит, а там темень непроглядная. Ходил, знаю.

— И долго ходил?

— А я знаю, наверное, долго.

— Ты пухтов не встречал. — Спросил и сам себе ответил. Повстречай он пухтов, не сидел бы рядом.

— Что за пухты?

— Звери такие. Свирепые, страшные.

— Не встречал. — Рафат заёрзал на месте, наверное, встал. — Людей нужно бояться. Нет страшнее зверя чем человек. Свет увидал, обрадовался. Хорошо, что не побежал, сил не было. Уселся под стеной, и тут как заорут. — Песок проскрипел возле моей головы, отошёл Рафат и снова вернулся. — С той поры и прячусь, объедками питаюсь.

— Кто заорал? Какими объедками?

— Разными. — Как-то горестно выдохнул Рафат. — Когда кости грызу. А когда и мясо перепадает.

— После кого перепадает?

— После тех, что наверху. Днём они уходят. Выбираюсь, поем и снова прячусь.

— А что на верху?

— Дом. — Коротко бросил Рафат.

— И всё?

— Кусты, деревья, трава. — Перечислил новый знакомый. — Далеко от тоннеля не ухожу. Страшно.

— Развязал бы ты меня? Знаю я это место. Вместе и уйдём.

— Даже не проси. Сам развязывайся.

— Приятелей моих не встречал?

— Так ты не один? — Спросил Рафат как-то озадаченно. — А твои дружки курят?

— Карлуха нет. А вот Серёга курил.

— Так-так-так. — Зачастил Рафат. — Это хорошо, схожу, поищу. Главное, чтобы их в яму не сбросили.

— Развяжи. — Потребовал я. — Сбежим вместе.

— А куда бежать-то?

— Покажу дорогу.

— Ага, так я тебе и поверил. — Рафат толкнул меня в бок. — Был тут один. Я его развязал, а он мне по башке. Недолго бегал, поймали. Били, орал.

— Кто поймал?

— А я знаю?

— Что ты вообще знаешь?

— Что нужно, то и знаю. Лежи тихо. Пойду я. Может, твоих дружков отыщу. Курить хочется. Когда за тобою придут, не ори. Кричи не кричи, все одно утащат.

— Куда утащат?

— А я знаю? — Донеслось из темноты.

Рафат ушёл и время остановилось. Лежу сцепив зубы, таращусь в черноту пещеры. Как воняло слизью шипаря, так и воняет, сыро и холодно. Кап да кап, и тишина. Потом снова кап-кап, точно молотом по голове. А вот где и куда капает, не поймёшь. Пить хочется. Рук не чувствую, ноги судорога выкручивает. Одна радость, голова болеть перестала.

Уткнулся носом в камушки, языком нащупал гальку, с третьей попытки отправил в рот. Камешек небольшой, гладкий, чуть солоноватый. Нашёл себе занятие, рассасываю. Не очень, но помогает, пить уже не так сильно хочется.

Лежу, глазею в черноту, а она смотрит на меня, глядит отовсюду. Вот такая у нас жизнь, ещё недавно был её хозяином, а сейчас валяюсь в пещере и ничего от меня не зависит. Наверное, отгулял своё, отбегался. Так и помру в пещере. И как-то мне совсем спокойно стало от таких мыслей. Окутало меня чем-то тёплым, ничего не болит, хорошо и уютно. Совсем не думаю кто меня сюда бросил, когда придут и куда утащат? И придут ли вообще? Чернота стала подругой, доброй, приветливой. Обнимает меня, я не сопротивляюсь, провалился в неё и уснул. Даже сон увидел. Купаюсь в ручье. Глубокий ручей, ноги от холода судорогой сводит. Загребаю воду одеревеневшими пальцами, пью, а напиться не могу. Набрал полные ладони холодной ключевой водицы, поднёс к губам, а тут как шарахнет. Я и не понял где бахнуло, во сне или наяву.

Ещё дважды тряхнуло пещеру, а потом стрелять начали. Постреляли чуток и всё стихло, но ненадолго. На верху три раза к ряду бахнуло. Да так сильно, что камни и песок посыпались. Не знаю радоваться или горевать? Если и прибили тех, кто меня связал, невелика помощь. Как выбираться? Лежу, слушаю. Про камушек что в рот положил, только сейчас и вспомнил. Языком пошарил, нет его, проглотил?

Сколько я так лежал сказать трудно. Наверное, долго, рук и ног совсем не чувствую, да ещё и затылок онемел. Меня то трясёт, то в жар бросает. Хотел перевалиться на другой бок, не получилось. Поплыла чернота перед глазами, полыхнула искорками и погасла.

* * *

— Живой? — Через гул в ушах и кляксы серых пятен перед глазами слышу растянутый голос. Тащат меня, волокут по камням. Руки болтаются как плети, ноги волочатся, обдираю пятки. Больно, значит не помер.

Стены из дикого камня, отовсюду свисают лохматые корни. Тоннель, пещера, непонятно что. Всё опутано паутиной, пахнет плесенью. А может, мне всё это только кажется?

— Держись Бродяга. — Шепчут в самое ухо.

— Потерпи. Уже близко. — Ещё один голос. Хрупкий, дрожащий. В нём, есть что-то знакомое, но вот что не могу вспомнить?

— Куда дальше? — Рычит тот, кто тащит меня за шиворот.

— Туда.

— Нет. Туда нельзя. Яма там. — Шипят очень близко. Этот голос я узнал, Рафат, гад, сволочь.

Что было дальше, помню немногое. Тусклый свет, что-то мокрое, холодное, громкие, растянутые голоса. Вертит меня, крутит, а потом, как-то разом всё затихло и успокоилось.

* * *

Тепло и уютно, потрескивает костерок, пахнет дымом. По щеке ползает букашка. Разбудила она меня, царапает колючими лапками. Открыл глаза, смотрю, таращусь в чёрные тучи и наглядеться не могу. Вроде бы и ничего радостного, хмуро, пасмурно, а мне хорошо. Радуюсь, что не в подземелье. Совсем не пугают тучи, да и прохладный ветерок что приносит запах гниющего мяса, тоже не настораживает. А надо бы задуматься, где я и почему лежу под открытым небом? А вдруг, это те что меня в пещеру бросили? Они и выволокли из подземелья.

— Привет. — Глядит на меня Кхала большими глазищами. Трогает мой лоб, гладит по щеке. Ладошка у неё тёплая. — Серёжа помоги. — Просит девка. Усадили меня, в голове всё перевернулось. Крутится мир перед глазами, тошнит. Повертелось и встало всё на свои места.

— Напугал ты нас. — Узнаю Серёгин голос. Говорит он, а лицо чужое. Губы разбиты, бровь рассечена, нос распух. Глядит на меня через узкие прорези глаз, улыбается. Не лицо, а сплошное месиво.

— А что я вам говорил? — Рядышком уселся Карлуха, лыбится мелкий, выставил напоказ кривые зубы, чешет голову. Шевелюра у него ещё та копна сена. Целёхонек Коротун, старые синяки пожелтели, а новых нет. Стало быть, и в этот раз дал дёру, успел сбежать. Глядит на меня с прищуром. — Живучий он. — Сообщил Карлуха. — Бродяга всех нас переживёт.

— Пей. — Кхала протянула деревянную плошку и поспешила объяснить. — Это лекарство. Пей, оно поможет.

— Где я? — Прошептал и осмотрелся. Небольшой костерок, угли трещат, тлеют. На траве помятый котелок, тряпка непонятного цвета. Высокие кусты, бурьян, заросли плюща. Сижу на надгробной плите, рядом ещё одна, за нею дыра в склеп. От увиденного мороз по коже. На кладбище я, на погосте.

— Ты чего. — Разволновался Серёга и вскочил. Стоит, осматривается, вертит головой во все стороны.

— Уходить нужно. — Прохрипел и не узнал свой голос. Содержимое плошки выплеснулось на штаны. Пальцы как чужие, ничего в них не держится.

— Тихо-тихо. — Заспешила Кхала, присела рядом приобняла. — Всё хорошо. Здесь, мы в безопасности. В эти места, ещё долго зверь не сунется, а люди и подавно.

— Ага. Бояться нечего. — Подтвердил Карлуха. — Ты Бродяга не дёргайся. Она за нас. И этот тоже. — Коротун скосил взгляд. — Это страшилище Рафатом кличут. Он указал где тебя искать.

— Гад. Сволочь. — Выругался чужим голосом. В горле першит, грудь болит, воздуха не хватает. Гляжу на бородатого, а он на меня зырит. По виду старый дед. Борода, усы, брови срослись. Лохматый и грязный. Одёжка сильно поизносилась. Чёрная куртка порвана, кусками висят лоскуты. Штаны с дырами, коленки торчат. Ботинки высокие, шнурки в узлах. Морда давно не мытая, глаза красные, воспалённые, глядит на меня и ухмыляется гадёныш.

— Вот. — Бородатый взял котелок. Руки грязные, в ссадинах и царапинах. Сунул мутное варево мне под нос. — Пей. Мозги проясняться. Мне помогло.

— Хлебни целебного зелья. — Присоветовал Серёга. — Не водка конечно, но тоже лечит.

— Не хочу. — Выдохнул и оттолкнул котелок. — Пусть расскажет. — Закашлялся, говорить больно. Запястья огнём горят, ног совсем не чувствую.

— Расскажу. — Согласилась Кхала. — Не захотел ты у ручья меня выслушать. Я пыталась.

— Потом. — Прохрипел, гляжу на бородатого. — Подыхать меня бросил.

— Да пошёл ты. — Выпалил Рафат. — Каждый сам за себя. Понял. — Отдал он Кхале котелок, подошёл к Серёге. Щурится, больно ему смотреть на дневной свет. Потёр глаза и попросил. — Дай сигаретку.

— Держи. — Серёга вынул измятую пачку. Рафат потянулся за сигаретой, и уже через мгновение растянулся на траве. Серёга выкрутил ему руку, придавил коленом в спину, навис и прошипел в самое ухо. — Каждый сам за себя говоришь? А ты покажи, как это?

— Отпусти. — Простонал Рафат. — Больно.

— Говори гнида. Рассказывай. — Требует Серёга. — Кто

такой? Откуда взялся?

— Не местный я. В Оршанку на заработки приехал. — Хрипит Рафат. — Овчарню строить подрядились. Стрельба началась, ушли в лес.

— Откуда? — Серёга отпустил бородатого. Посмотрел на Кхалу, на Карлуху, потом на меня. Глядит и шепчет. — Оршанка, неподалёку от моего посёлка.

— Сила есть ума не надо. — Жалуется Рафат. — Что же ты тех бугаёв не скрутил? — Спросил Рафат, трёт плечо гримасничает. — Репу начистили, решил на мне отыграться? — Пристыдил бородатый. Здорово его ухватил Серёга, да как ловко. Я и моргнуть не успел, как Рафат носом в траву запахал. — Навалился, придавил. — Отползаем Рафат на четвереньках за надгробную плиту.

— Идиот. — Выпалил Серёга. — Ты как сюда попал?

— Ногами пришёл. — Ответил Рафат и давай отряхивать своё рваньё. Пыль поднялась облаком. — Дикие вы. Чокнутые.

— Иди сюда. — Позвал Серёга.

— Ага. Щас. — Рафат отошёл ещё дальше. — Пойду я.

— И куда ты пойдёшь? — Карлуха запустил ладонь в шевелюру и принялся чесать. Одной рукой чешется, другой тычет пальцем. — Разве что вон к тем. — Коротун плюнул в сторону непролазных зарослей.

— А кто это? — С опаской спросил Рафат. — Я такого зверья ещё не встречал. Мордами похожи на ротвейлеров. А вот ноги короткие и кривые как у таксы. Хвосты длинные, облезлые. Радиация, мутанты?

— Иди к нам. — Позвал Серёга. — Вляпался ты землячок, здорово вляпался.

— Куда вляпался? — Не спешит Рафат, присел в сторонке и дальше жалуется. — Счёт дням потерял, а нормальных людей так и не встретил. Одни придурки и отморозки вроде вас. Тихо тут, как на кладбище. — Брякнул Рафат очевидное. Мы и без него знаем куда забрались.

— Это. — Кхала провела пальцем по трещине камня надгробной плиты. — Могилы древних. Пухты охраняют покой мёртвых.

— Что за зверьё? — Рафат набрался смелости и перебрался к нам. Серёга дал ему сигарету.

— Ты чем слушаешь? Пухты это. Живут стаями.

— Почему подохли? Давно валяются, воняют не продохнёшь. — Коротун дал мне котелок, подмигнул. — Пей Бродяга. Хуже уже не будет.

— Угу. — Кивнул и взял котелок. Руки болят, пальцы не разгибаются. Сделал маленький глоток. Горькое, вязкое варево сползло по горлу. Защипало и разошлось тёплой волной.

— Пряхи убили, мешали они им. — Пояснила девка. — Пряхи и меня хотели прибить. А как Вас учуяли, велели привести. Не могла я сопротивляться. Сильные они, в голову залезли. Вели меня, шептали.

— Это как? — Закурил Серёга, присел на могильный камень. — Где поймали?

— У ручья.

— Что за пряхи? — Спросил я.

— Хотела всё рассказать. — Глядит на меня как провинившийся ребёнок. — Не знала, как это сделать. А потом.

— Суп с котом. — Пошутил Серёга выдохнул в небо сизое облако табачного дыма. — Хорошая водичка в ручье, прозрачная. Сейчас бы туда. Напиться, искупаться.

— Ага. — Закивал Карлуха. — Тебе бы харю умыть. Рубаху сними.

— Зачем? — Серёга уставился на мелкого. Глядит через узкие прорези глаз.

— Как зачем? — Удивился Коротун. Подошёл к Серёге, присел напротив рассматривает. — Мутузили тебя умеючи. Как бы потроха не отбили? Пузо не болит?

— Ничего ему не отбили. — Сообщила Кхала. — Выйдем на луг, соберу травы. Подправим твоё лицо, будет лучше прежнего. — Подошла к Серёге, тот потянулся к ней рукой, чуть не сшиб Карлуху. Отступила и улыбнулась. Перевела на меня взгляд, смотрит. Отвернулся я. — Потерпи Серёжа. — Пропела девка. — Умою и залечу раны.

— А мне и не больно. — Соврал Серёга. — Разве что губы. Улыбаться не могу. Больно.

— Вот ты дурак. — Брякнул Карлуха, поскрёб шею и побрёл ко мне. — Ты это слыхал? Улыбаться он не может. Чему улыбаться-то?

— Живы и на том спасибо. — Ответил я и хлебнул из котелка. Растеклось варево по горлу, опустилось ниже и согрело нутро. Посмотрел на босые ноги, пошевелил пальцами. — Поймали говоришь? Когда, где?

— Вы шалаш строили. — Отошла Кхала от Серёги. Присела на плиту не глядит в мою сторону. — Тавро болотников выдало.

— Что за тавро? — Спросил и поставил котелок. Пальцы слушаются, горло больше не болит, голос вернулся мой, прежний.

— Вот. — Поднялась, встала ко мне боком, задрала балахон, показала часть попы и того что впереди. Смуглая кожа, стройные, длинные ноги. Совсем не кривые. Ровные они. Но вот зачем перед всеми оголяться? Хотел остановить, даже приподнялся, но поймал её взгляд и уселся на место. Смотрит не моргает, точно подталкивает. Давай Бродяга, одёрни мне юбку, покажи кто я тебе?

— Красивые ноги. — Заговорил Серёга, таращится на крутое бедро, рот раскрыл. Ещё немного и слюни потекут.

— Нет там ничего. — Карлуха скривился, поглядел с прищуром. — Нога как нога. Как по мне, уж больно тощая.

— Много ты понимаешь. — Серёга запустил в Коротуна камешком и не попал.

— Сейчас увидите. — Сорвала пучок травы, приложила к ноге, потёрла. Ничего особенного не произошло, разве что трава приклеилась, а потом вся и одновременно отвалилась. Кхала провела ладонью точно стряхнула что-то. Тут-то и проявились причудливые завитушки чёрного цвета. Много их, от лодыжки до бедра и, наверное, выше, под балахоном не видно.

— Ни фига себе татуха. — Поперхнувшись дымом, прохрипел Рафат.

— Красиво. — Похвалил Серёга. Глядит на ногу гад, глазеет без стеснения. Может мне и показалось, но глаза у него открылись полностью.

— Хватит. — Прошипел я. — Прикройся.

— Ага. — Поддержал мелкий. — Спрячь кости.

— Арабская вязь. — Поведал Рафат. — Я такое уже видел. Может не совсем такое, но очень похожее.

— Это руны — Пояснила Кхала. — Они указывают кто я. Не спрячусь в тени. Болотники и пряхи распознают, почуют издали.

— Болотники? — Полез в карман, вспомнил про жёлтую железку.

— Утерял что-то? — Внимательно наблюдая, как я неуклюже роюсь в карманах, спросил Карлуха.

— Ага, утерял. Была у меня одна штука жёлтенькая. — Посмотрел на Рафата, тот развёл руками и принялся вытаскивать из своих штанов мой брючный ремень.

— Это те, что жили в доме. — Объявил бородатый и вернул ремень. — Они стырили.

— Кто они? — Спросил грубо, не верю я Рафату. Растираю запястья, следы от верёвок посинели. — Ты стащил, больше некому.

— Не брал. Мамой клянусь. — Встал Рафат поднял руки и говорит. — Не веришь, обыщи.

— Хорошая клятва. — Лыбится Карлуха, достал свой нож, поигрывает им и говорит. — Надо бы запомнить. — Подошёл к Рафату, поглядел на него и спрашивает. — А у тебя мама есть?

— Конечно есть. — Отступил Рафат за могильный камень, руками за него держится. Ногти давно не стрижены, грязные. — И мама, и папа. Четыре брата, две сестры. Бабушка по маме, дедушка по ней же. У нас большая семья.

— Это я уже понял. — Скорчил Карлуха кислую рожицу и убрал нож. — Не клянись больше мамой. Неправильно это.

— Хорошо. — Тут же согласился Рафат. — Не буду.

— Крукли могли стащить. — Поведал Карлуха и прикрикнул. — Не лындайся по могилам. Сядь.

— Как скажешь. — Ответил Рафат и поспешил к костру. — Крукли? — От такой новости меня передёрнуло.

— Ага. — Закивал Карлуха. — Они самые. Это они Сюнделю сюнделей наваляли. — Улыбается Коротун своей шутке, глядит на Серёгу, а тот рожу воротит. — И чего это нелюди сюда забрались? Они если и промышляют, то вблизи поселений. А здесь им что? — Выпучил Карлуха глаза развёл руками, окинул взглядом могильные склепы. — Какой дурень в такую глушь заберётся?

— Мы же забрались. Почему другие не могут? — Брякнул Серёга. — Дураки всегда отыщутся. Ты лучше расскажи, что оно такое, крукли? С чем их едят?

— Вот ты Серёга дурень. — Хохотнул мелкий. — Не их, они едят. Ловят людей и едят.

— Людоеды? — Прохрипел Рафат и рванул за куст.

— Чего это с ним? — Забеспокоился Карлуха. — Блюёт ни с того ни сего. Может хворый? Как бы и нам не захворать. — Втянул Коротун носом воздух, принюхался. Попахивает мертвечиной, но не сильно. Побитые пухты валяются неподалёку, ветерок дует в их сторону.

— Человечину ел вот и стошнило. — Пояснил я. — Доедал за круклями.

— Вон оно что. — Выдохнул мелкий и вытащил нож. — Людоед значит.

— Спрячь! — Прикрикнул и пригрозил кулаком. — Вот я тебе.

— Мне-то за что? — Выпучил Карлуха глаза. — Я людей не ем. — Скосил Коротун взгляд на кусты. Рафат стоит на карачках, только один зад и виден. — Разок попробуешь человечины и всё. Уже не остановишься.

— Не знал он.

— Ну, если не знал. Пусть живёт. — Согласился мелкий, перебросил нож с руки в руку, и сунул за пояс. — Наши вояки круклей за Протухший ров загнали. Лет пять тому, одного в Бочку притащили. Двух прибили, а этого живым поймали. Раненного в лесу отловили. Здоровенный такой, морда как две моих и ручищи огромные, висят ниже колен. Поговаривали, крукли троих вольных сожрали и двух торгашей из Низины. Долго вояки за ними охотились, изловили сволоту. На костре сожгли гада, за воротами живьём спалили.

— С ними коротышки были. Кто они? — Спросил Серёга. — Шибздики в лохмотьях.

— Вонючки. — От себя добавил Карлуха. — Кислым за версту разит. В мешковину вырядились, морды под капюшоны спрятали. Ручонки худые, костлявые.

— Кислым? — Вспомнились слова ластоногого, — почувствуешь запах кислого, беги что есть духу.

— Пряхи это. Они о цханах выпытывали. — Поведала Кхала. — Перед тем как меня в клетку посадили, я чаю выпила. Разум затуманился. Ничего не сказала.

— Чаю? — Переспросил Карлуха. — Того, вкусного? — Коротун вынул из-за пазухи флягу. Встряхнул ею. — Хороший был чаёк. Жаль закончился.

— Туман-трава? — Спросил, гляжу на Кхалу. Опустила взгляд, подошла, присела, положила руки мне на колени. Заглянула в глаза, глядит не моргает.

— Не могла я иначе. Туман-трава мысли путает. Нельзя чтобы пряхи узнали дорогу к болотникам.

— Иди сюда. — Потянул за руку, усадил рядом, приобнял. — Что же ты сразу всё не рассказала? Зачем убежала? — Прижалась она ко мне, уткнулась носиком в грудь.

— Цханы — это болотники? — Спросил Серёга. Подошёл, смотрит на нас. Неприятно ему видеть Кхалу в моих объятиях. Жмётся она ко мне, гладит по рубахе ладошкой.

— Да. Болотники. — Кивнула, подняла взгляд. — Серёжа, не смотри так. — Попросила и поднялась. — Не я тебе нужна. Другую ищешь. Похожи мы.

— Другую? — Открыл Серёга рот, и не закрывает, опешил.

— Да. — Взяла его Кхала за руку. — Нет здесь твоей Наталки. Осталась в другой жизни. Будет у тебя другая. Нежная, верная. В беде не бросит, встанет стеной.

— Откуда узнала? — Прошептал Серёга разбитыми губами. — Я никому не рассказывал.

— Думаешь о ней подолгу и много. — Тронула Кхала пальцем свой лоб, улыбнулась. — Смотришь на меня, а видишь её. Много раз она тебя предавала. Взял ты её порченой, растил чужое дитя. Верил, наделся. Не вышло у вас и не выйдет. Чужая она, перекати-поле, гулящая.

— Да кто ты такая? — Прошипел Серёга и отступил. — Прав был Михалыч. Ведьма ты. Волчица в овечьей шкуре.

— Не мучай себя. Отпусти прошлое. — Без малейшего намёка на обиду посоветовала Кхала. — Всё у тебя наладится. И дом, и жена, дети, всё будет. Не сейчас, позже.

— Да ты-ты. — Запинается Серёга, хватает ртом воздух, побагровел от злости. — Я тебе, я тебя.

— Остынь! — Прикрикнул Карлуха и передразнил. — Я, ты, тебя. — Махнул Коротун рукой, сбил на лету большого жука. — Сказали тебе — всё наладится. Вот и жди, когда это сбудется. Чего шипишь как мясо на сковороде?

— Врёт она всё. — Рычит Серёга. Уселся неподалёку, курит.

— Может и врёт, а как проверишь? — Поднял Карлуха жука, разглядывает. — Видал? — Показал Коротун жука, держит за лапку. — Летел себе и летел. А тут я его хлоп. И такое на каждом шагу.

— Какое такое? — Спросил Рафат. Когда он вернулся, я не заметил. Стоит, на нас таращится. — Что здесь вообще происходит? Где я?

— Всякое разное и происходит. — Подбросил Карлуха жука, расправил тот крылья и улетел. — Где-где? Зенки протри. На погосте мы.

— Тоннели, пещеры. Людоеды. — Не унимается бородатый. — Как такое возможно? В голове не укладывается. Может я сплю?

— Спишь? — Хмурит Карлуха брови, не поймёт, чего от него хочет Рафат?

— Ну, да. — Рафат поспешил к Карлухе, встал, напротив. — Ущипни меня.

— Ты чего ко мне привязался? — Толкнул Карлуха бородатого, тот и свалился. — Не хочу я тебя щипать. — Ворчит Карлуха, хмурит брови. — Ещё раз затронешь, в рожу дам.

— Где пряхи? — Спросил я, нужно отвлечь Карлуху. Злится он, знаком мне этот взгляд. Брякнет Рафат что-то ещё, не избежать драки. — Чем вы их?

— Её спроси. — Ответил Серёга. — Меня на крюк подвесили, она что-то бормотала. — Серёга потрогал скулу и показал свои руки. Запястья куда хуже моих. Опухли, кожа содрана.

— Эй. — Осторожно позвал Рафат и потянул Серёгу за рукав. — Слышь? Что-то я ничего не пойму. Может, расскажешь, куда я попал?

— Лучше ты расскажи. — Карлуха покрутил носом. — Ты, почему Бродягу не вытащил?

— А я знаю? — Рафат напрягся, точно его вот-вот начнут бить. — Я тут разного насмотрелся. Одного развязал, а он мне по башке заехал. Выгреб всё из карманов. Паспорт, часы забрал, последнюю сигарету и спички. Был ещё один, я его из пещеры вывел, а он возьми и драпани. Откуда мне знать, что и этот. — Грязный палец указал в мою сторону. — Выходит, я человечину ел? — Рафат громко сглотнул. — То-то мне кости показались странными. Думал говяжьи.

— Именно так и выходит. Крукли людей едят. — Хлебнул я из котелка и посмотрел на Кхалу. — Как ты с ними справилась?

— Не в моих это силах. Не я.

— Ага. Так я тебе и поверил. — Серёга дал Рафату сигарету и тоже закурил. — Меня отбуцкали и оставили на крюке висеть. Гориллы — крукли ваши, молчаливые, совсем не разговаривают. А вот маленькие, у этих рот не закрывался, про ластоногих расспрашивали. Где я их видел, как найти? Мне-то откуда знать? Я же не местный. Её, в клетку посадили. — Серёга посмотрел на Кхалу. — Маленькие человечки в банде за главных. Они здоровяками командовали. Чирикали между собой на непонятном языке. Голоса скрипучие как колесо у несмазанной телеги. Трое их было, а коновалов двое. Не знаю, по какой нужде ломанулись они всей гурьбой на выход. Здоровяки первыми, маленькие за ними. И тут как шарахнет. Граната прилетела, упала под дверь. Потом ещё две неподалёку бабахнули. Стрельба началась. Домишко с виду квёлый, но выдержал. Двери в хлам, на дворе синим полыхнуло.

— Так всё и было. — Коротун закивал. Вскочил и, сутулясь подбежал к Серёге. — А я сижу под кустом, прячусь, ночь на дворе. А тут как бухнет, потом ещё. Огонь, дым, песком глаза запорошило. Хотел на выручку к вам побежать, а тут куст занялся. Светло стало точно днём. А там, возле домишки кто-то крадётся. Вытащил я ножичек и затаился. Гляжу, выходит на свет что-то непонятное, а его сзади по башке бум. Не знаю кто его бахнул, не разглядел. А тот что в лохмотьях возьми и полыхни синим. Сгорели оба и тот, и этот. Когда дым развеялся я и рванул к хибаре наших вызволять. Девку из клетки вытащил, а потом, Серёгу с крюка сняли.

— Всех победил? — Спросил и тихо рассмеялся. Вид у Карлухи воинственный, в руке нож, волосы взъерошены, глаза огнём горят.

— Нет. Только Носатого дорезал. — Карлуха спрятал нож. — Ты представляешь. Я хотел ему помочь. Гляжу, лежит наш Носатый у входа в хибару. На бочок завалился рукой бок прижимает. Я к нему, а он в меня из винтовки. Ну, я и. — Коротун развёл руками. — Как-то само собою вышло. Он стрельнул, промазал. Я и не стал дожидаться, ткнул.

— Носатый? — Не ожидал я такой новости. — Откуда он здесь взялся?

— Мне-то откуда знать? — Коротун поковырял пальцем в ухе. — Носатый, сколько его помню, из Бочки не выходил. Всё больше по хозяйству на скотном дворе да в лавке у Гундосого. В своей каморке железки починял. А тут, в такую даль забрёл.

— Мы тебе показывали. Люди шли через болото. — Кхала тронула меня за руку. — Шли за нами. Вспоминай.

— Снова мы? Не помню. — Отмахнулся я. — А как Носатый сюда забрёл? Где болото, а где мы?

— Мы. — Запнулась Кхала. Помолчала совсем не долго и продолжила. — Я привела, кругами водила. Наслала блуд. А когда пряхи нас схватили, позвала.

— Это как? — Серёга хлебнул из котелка, скривился. — Я думал, это ты синим огнём бросаешься.

— Не-а. — Брякнул Карлуха и почесал голову. — Это маленькие синим горели. Странный огонь. Мало того, что синий, так ещё и дыма от него нет. Дыма нет, а всё в пепел. Во как.

— Мужики. — Заговорил Рафат. — Куда я попал?

— В задницу мира. — Брякнул Серёга.

— Это я уже понял. Дай закурить.

— Держи. — Серёга достал сигареты, смял пачку и забросил в кусты. — Всё землячок, накурились.

— Ты говорила. — Взял Кхалу за руку, потянул к себе. — По степи тень ходит. Что это значит?

— Уже ничего. — Улыбнулась и поцеловала меня в щеку. — Не бойся. Теперь я всегда буду рядом.

— Знать бы ещё чего, или кого бояться? Что ни день то что-то новое. — Сказал, а у самого мороз по коже. Вроде бы и ветерок не холодный, а как-то свежо стало, даже холодно. Кхала это почувствовала, прижалась крепко-крепко и шепчет.

— Есть ещё что-то большое, огромное. — Посмотрела Кхала на Коротуна и говорит. — Это оно Карлуху в грязи изваляло. А днём раньше Михалычем завладело. Не в себе он был, не ведал что делает.

— Ага. — Карлуха глянул за надгробную плиту, точно увидал там кого-то. Осмотрелся и спросил. — И Гуньку порешил, тоже от неведения? Завираешься ты девка, не верю.

— Верить или не верить твоё дело. — Грубо ответила Кхала. — Говорю то что знаю.

— И то правда. — Карлуха поскрёб шею. — Какая от этого польза? Верю, не верю. Что будем дальше делать? Еды нет, вещей тоже. Утерял я свою торбу, лопатины утащили.

— Угу. — Промычал Серёга. — Без оружия нам торба. Куда эти сволочи всё спрятали?

— Куда-куда? — Заговорил Рафат. — В яму сбросили.

— В какую яму? — Почти в один голос спросили Карлуха с Серёгой.

— Айда покажу. — Рафат поднялся и начал отряхивать своё рваньё. Не знаю, зачем он делает, только пыль поднимает. — Там. — Грязный палец указал в сторону зарослей. — В доме яма. Узкая она, нам не пролезть. А вот он, сможет.

Все как один перевели взгляды на Коротуна. Попятился мелкий, отступил за могильную плиту, спрятался и объявил.

— Не полезу я.

* * *

В хибаре отыскали верёвки. Много их тут, выбирай любую, хочешь толстую с палец толщиной, а нет, так и тонкая найдётся. Разит от ямы как из отхожего места. Карлуха дважды предупредил — не полезет он туда, и я его понимаю.

Серёга привязал к верёвке крюк, и этого добра здесь больше чем предостаточно. Местечко жуткое. Сразу за порогом провал, земля на метр просела, надгробные плиты вместо ступеней. Полы земляные, по центру хибары зарыт толстый, деревянный столб, подпирает он дырявую крышу. Три бревна уложены на кирпичные стены, и с этих брёвен свисают крюки на цепях и большая клетка. В камень стены забиты скобы и костыли, висят на них пилы, топоры, ножи-тесаки. У заколоченного досками окна кострище, а на нём огромный, чёрный от копоти казан на треноге. В казане ни то суп, ни то каша. От одного только вида желудок выворачивает. Не сложно догадаться что, или кого варили крукли на обед?

— Вон туда. — Подобравшись к большой, глубокой яме-норе заговорил Рафат. — Сюда они всех и бросали. Держали по несколько дней, а потом утаскивали.

— А ты лишенец на это смотрел и ничего не делал? — Прошипел Серёга и подошёл к норе. В руках у Серёги верёвка и большой крюк. Испугался Рафат попятился, и чуть было не свалился в нору. Серёга его схватил за грудки и потащил к казану. — Покушаем? — Прошипел Серёга сквозь зубы.

— Я, мне. — Бормочет Рафат, упирается.

— Отпусти. — Попросил я. Выглядит Рафат несчастным и беспомощным. Как-то сгорбился, глядит в земляной пол, руки висят точно плети. Похож он на старика-бродяжку.

— Что я мог сделать? — Оправдывается Рафат. — Ты же сам видел какие они огромные.

— И давно ты здесь? — Сменив гнев на милость, спросил Серёга.

— Не знаю. Поначалу дни считал. — Уселся Рафат на могильные плиты, те что служат ступеньками, опустил голову и заговорил в полголоса. — Больше месяца палочки на стене рисовал. Из пещеры вылезал, когда на верху никого не было. Иногда, по нескольку дней дом пустовал.

— Чем из норы воняет? — Спросил Карлуха. — Запах знакомый.

— Слизь шипаря. — Поведал я.

— А давайте сделаем факел? — Предложил Рафат. — Возьмём палку, намотаем тряпок. Опустимся и посмотрим. Вон там ступеньки, я по ним выбирался. — Тычет Рафат пальцем в сторону чёрного провала.

— Намотать бы тебе. — Карлуха подошёл к норе. — Для факела масло нужно, на худой конец жир. У тебя есть жир?

— Нет.

— Какой к чёрту жир. Оружие, вот что нам нужно. — Серёга заглянул в яму, в ту из которой разит отхожим местом.

— Ага. — Карлуха кивнул. — Оружие и мой мешок. В торбе лопатины шипаря. Выйдем к поселению, на еду сменяем.

— Задрал ты своими лопатинами. — Разозлился Серёга. — Сам доставай. — Бросил Серёга Карлухе под ноги крюк на верёвке.

— Ничего у нас не выйдет. — После долгого молчания заговорила Кхала. — Пойдёмте отсюда.

— Тебе нужно, ты и уходи. — Брякнул Коротун. — Не оставлю мешок.

— Залезай. — Предложил Серёга. — Нет там вещей, дерьмо и кости. Не веришь?

— Верю. — Тут же согласился Карлуха и заспешил к Кхале. — А куда пойдём?

— К тайнику.

— Ты это серьёзно? — Смотрю на неё, а она улыбается.

— Да. — Кивнула, и давай перебирать узелки на верёвочке. — Там и оружие, и еда.

— Молодец девка. — Просиял Карлуха. — Хорошо придумала. Нагребём патронов полные карманы.

— Как отыщем? — Спросил, а она отвела взгляд, поглядывает на Серёгу. — Где искать? Михалыч сам не знал куда ему нужно. Шли наугад.

— Отыщем. — С лёгкой улыбкой заверила Кхала и позвала. — Серёжа. Ты нам поможешь?

— Не помню я. — Пробурчал Серёга. — Меня ещё до пещеры, рубануло. Попали в переделку. Пришёл в себя, ночь на дворе. Как и где вышли, не знаю.

— Я тебе помогу. Вспомнишь. — Заспешила к Серёге, встала рядом. — Дай мне сою руку.

— Зачем?

— Потом объясню.

— На. — Протянул ладонь и отвернулся.

— Вот так топоряка. — Карлуха отыскал под ворохом хлама двуручную секиру, выволок её. — Гляди Бродяга. Такой штукой можно любое дерево срубить. Ты только погляди, острый. Бриться можно. Эй ты, — позвал Карлуха Рафата. — Иди, бороду обрею.

— Да ну тебя. — Отмахнулся Рафат снял со стены два тесака и заспешил на двор.

— Ступай дурень. Иди-иди людоед. — Ухватил Карлуха секиру и замахнулся.

— Не дури! — Прокричал я, но было поздно. Рубанул мелкий по бревну.

Переломился столб, поползла крыша. Метнулся я к Кхале. Серёга опередил, подхватил её на руки и бегом к двери. Падают брёвна, оседает крыша. Гремят раскачиваются цепи, сыплются крюки, земля прогибается. Балка перед самым носом брякнулась, разлетелась в щепки. Пол дрожит, стены пошли трещинами, сверху посыпалась черепица, пыль глаза застилает. Качнуло меня из стороны в сторону. Выпало окошко, валятся стены, казан перевернулся. Под босыми ногами гудеть начало, этот гул и придал мне ускорения. Прыгнул на казан по камням наверх карабкаюсь, оседает земля, не успеваю. Ухватился руками не знаю за что, повис. Нет сил, пальцы ослабели, не могу выбраться. Разваливается хибара трещит, грохочет, рушится. Ухватили меня за ворот рубахи и потащили. Позади громыхнуло, крыша сложилась. Пыльное облако накрыло округу, не вдохнуть не выдохнуть. Выхватили меня из провала и забросили точно камень. Грохнулся я о землю и покатился к кустам. Ловко меня выволокли, а зашвырнули ещё ловчей.

— Бродяга, миленький. — В самое ухо шепчет Кхала. Гладит по щекам, зацеловывает.

— Это ты? — Прохрипел. Пыли полон рот.

— Я. — Трёт глаза, улыбается. Лицо грязное, руки точно сажу из печи выгребала. — Напугал ты меня. Хотела вернуться, Серёжа не пустил.

— Как ты смогла? — Спросил и закашлялся. Вездесущая пыль царапает горло, забилась в нос, с головы сыплется, лежит на руках толстым слоем.

— Я хотела. Мне не дали, Серёжа держал.

— Кто меня спас? Не ты?

— Что не я? — Глядит, хлопает глазищами, чумазая.

— Где Карлуха?

— Тут я. — Отозвался мелкий. Выглянул из-за куста и начал оправдываться. — Откуда я знал? Только раз и приложил топоришкой. — Вышел Карлуха, встал надомною опирается на древко секиры. — Ты это. Не злись. Все живы, обошлось.

— Дать бы тебе. — Ворчит Серёга. Мне его не видно, узнал по голосу. — Знаешь, что я тебе скажу.

— Нет, не знаю. — Насупился мелкий, глядит в землю.

— Пришибленный ты. — Из-за куста поведал Серёга. — С мухами в голове.

— С мухами это ещё ничего. — Улыбается Коротун. — Вот у Музрика Куцего, в башке червяк жил, в самый лоб забрался. Егорка травник этого паразита через ухо вытащил. Здоровущий был червь.

— Врёшь ты всё. — Из-за веток показался Рафат, с двумя тесаками в руках. — Нельзя через ухо этого сделать. Лоботомия нужна. — Уселся Рафат на травку, воткнул в песок тесаки, потирает руки. — Через нос тоже можно, но для этого.

— Больно ты умный. — Перебил Карлуха.

— Кто меня вытащил? — Гляжу на Карлуху. — Ты?

— Я не тащил. — Вертит головой мелкий. — Как деревяка трещать начала, я в дверь сиганул. Следом Серёга с девкой выскочили. А этот. — Карлуха перевёл взгляд на Рафата. — Он уже тут был.

— Тогда кто?

— Крукль тебе помог. — Сообщила Кхала.

— Дай сюда. — Показался Серёга, забрал у Рафата тесак. — Отыщу сволоту, порублю на куски.

— Не порубишь! — Прикрикнула Кхала. Гляну на Серёгу, да так, что тот отступил. — Не смей. Я запрещаю! Крукли как и люди, все разные.

— Не он так я это сделаю. — Поднял Карлуха секиру, уложил на плечо. — Люди разные, спорить не стану. А вот нелюди все одинаковые. Отыщу людоеда и изрублю.

— И чем же он тебе не угодил? — С лёгкой издёвкой спросила Кхала. — Столб ты подрубил и сбежал. Бросил Бродягу, забыл о приятеле. Ты позабыл, а он нет. Спас, не дал сгинуть.

— Чем докажешь, что это он? — Переминается Карлуха с ноги на ногу. Чувствует свою вину, но признать не хочет. — А может, Бродяга сам выбрался? Не помнит он. Чего же твой людоед сразу нам не помог? Зачем Сюнделя на крюк подвесил, Бродягу в яму скинул тоже не он?

— Не мог он нам помочь. Не пришло время. — Глядит Кхала строго, вцепилась в Карлуху глазищами. — Драпанул ты вчера ловко, а вот спрятался плохо. Видел он тебя. Сам не пошёл и своему приятелю о тебе не рассказал. От прях утаил. Почему он так поступил, не хочешь узнать?

— Хочу.

— Одной крови ты с ним.

— Ври да не завирайся. — Прошипел мелкий, в глазах блеснул недобрый огонёк. — Попридержи язык. Не погляжу что ты девка. Стукну.

— Умерь пыл. — Вступился Серёга. — Где ты был, когда нас повязали? Что же ты тем мордоворотам не навалял? Теперь-то ты герой, разошёлся не остановишь.

— А я хотел. — Хмурит брови Карлуха, глаза бегаю. — Время выжидал. Спать лягут, в дом проберусь и ножичком.

— Проехали. — Отмахнулся Серёга. — Уходить нужно.

— Поддерживаю. — Заговорил Рафат. — Дом провалился, ушёл под землю. Норы там повсюду, тоннели везде что дыры в сыре. Яма глубокая, дна не видно.

— Не тронете вы его. — Строго объявила Кхала. — Ни сейчас, ни потом. Все меня услышали? — Сказала, смотрит на меня. — Тебя это тоже касается.

— Знать бы ещё какой он. — Ответил и улыбнулся. Глядит не моргает, взгляд суровый. — Да понял я, понял. — Сижу потираю ногу. Плохо ходить босиком и как я теперь без ботинок и куртки?

— Не слышу ответа. — Поднялась, подошла к мелкому. Отступил Карлуха, спрятался за Серёгу.

— Я не трону. — Ответил Рафат и чуть слышно добавил. — Главное, чтобы он меня не тронул.

— Это точно. — Согласился Серёга. — А если он. — Не будет если. — Заверила Кхала. — Обещаю.

— Пусть только сунется. — Осмелел мелкий, но тут же прикусил язык и поспешил пояснить. — Нападёт, дам в зубы. Убивать не стану.

— Вот и договорились. — Улыбнулась, взъерошила мелкому волосы. — Я тебе верю. Снимай рубаху.

— Это ещё зачем? — Спросил Карлуха.

— Обмотки Бродяге сделаем. Ты у нас один при одеждах.

— Так и ты не голышом скачешь. — Сопротивляется Коротун. — Подол до самой земли, по траве волочится.

— Твоя правда. — Отошла Кхала взяла у Рафата тесак. Задрала подол.

— Пошутил я. — Заспешил мелкий к Кхале, придержал за руку. — Бери мою рубаху. Мне для Бродяги ничего не жалко. Хочешь и куртасик забирай.

— Рубахи достаточно.

— Ага. — Закивал Карлуха и скинул куртку, выпала фляга. Снял мелкий рубаху, упали нож и увесистый мешочек.

— Что это с тебя высыпается? — Спросил Серёга, и пошутил. — Снимай штаны. Может пистолет где-то там затерялся?

— Нет у меня пистолета. — Ворчит мелкий собирает своё добро.

— Что за мешочек? — Спросил и поднялся. — Михалыча не его искал?

— Ага. — Закивал Карлуха, лыбится, выставил зубы. — Сбрехал я ему. Уж больно дорожил он этим. — Бросил Коротун мне мешочек. — Стекляшки и колечки там. Вот я и подумал, почему бы не стащить?

— Не хорошо у своих воровать? — Гляжу на Карлуху, сползла улыбка, смотрит понуро, хмурит брови.

— Какой же он мне свой? — Одел мелкий куртку глядит с прищуром. — Свои в своих не стреляют.

— А давайте-ка в другом месте поговорим. — Предложил Серёга. — Мотай обмотки и убираемся подобру-поздорову.

* * *

Небо тяжёлое, тучи низкие, серые. Идти к тайнику Михалыча или нет, даже не обсуждали. Нет у нас другой дороги, одна она. И знает эту стёжку-дорожку только Кхала. На неё вся надежда.

Обошли провал, спустились по крутому склону. Вокруг только камни, даже трава не растёт. Кхала и Рафат идут впереди, за ними Серёга, а мы с Карлухой плетёмся в хвосте. Растираю руки, болят запястья. Коротун взгромоздил на плечо секиру, жалуется на свою трудную жизнь.

— И на кой я за вами увязался? Нужно было как лопатины добыли, уходить в Серую Башню.

— Так ты и сейчас с нами идёшь. — Уточнил я.

— А куда мне деваться? Завёл ты меня Бродяга в такую глушь, что самому и не выбраться.

— Я укажу дорогу. Возвращайся.

— Ага, щас! Погибели моей хочешь? Да я за эти дни, столько всего увидал, до конца дней хватит. Зверьё разное, ластоногие, какие-то пряхи будь они неладны. С этой поры Бродяга, хочешь ты или нет, куда ты туда и я. Всё друг, мы с тобою одной верёвкой связаны.

— Связаны? — Я резко остановился, Карлуха налетел сзади.

— Ты чего встал как пень по среди дороги?

— Да так. — Смерил Коротуна взглядом с ног до головы. — Думаю я.

— И о чём же ты думаешь? — С тревогой в голосе спросил мелкий.

— Да вот, размышляю. Стоит ли с тобою и дальше носиться? Чуть что, ты сразу в кусты прячешься. Убегаешь.

— Это когда такое было? — Карлуха поставил секиру, опёрся на неё.

— Напомнить?

— А напомни. — Чуть ли не приказал мелкий. Хорошо держится, но меня не обманешь. Глядит строго, да вот только глазки бегают. Растерялся Карлуха, чувствует свою вину.

— Да пожалуйста. — Уселся я на камень, взялся перематывать обмотки. Прошёл всего ничего, а они расползлись. — Первый раз, на холме ты драпанул. Только пятки и сверкали. Нас с Гунькой дружки Михалыча отмутузили, а тебе хоть бы хны, целёхонек. Вчера меня по башке шандарахнули. А ты куда подевался? Сбежал.

— Так я это. — Карлуха уселся напротив, помогает. Я мотаю тряпку, а он придерживает. — Ага, драпанул, спрятался и всех освободил. Там, возле дохлых шипарей я за кустами отсиделся. А кто тебе верёвки на руках срезал? Хочешь знать, кто Рафата поймал?

— Догадываюсь. — Кивнул и потрепал Карлуху за шевелюру. А ведь действительно, оба раза Карлуха меня выручал. Не будь его рядом в нужную минуту, боюсь и представить где бы я сейчас был? Тот же Михалыч мог пристрелить, не пырни мелкий его ножом. Да и не убегал Коротун далеко, всегда был где-то поблизости.

— Я тебя понял. — Карлуха расплылся в улыбке. — Это ты так шутишь. Верно?

— Ну, да. Конечно, шучу. — Обнял Карлуху, хлопаю по плечу. Как ни крути, а он мне друг. Не приятель, не просто знакомый, а именно друг. Вот и рубаху свою единственную не пожалел.

— Эй?! Вы чего там тискаетесь? — Окликнул Серёга. — Догоняйте охламоны!

— Охламоны — это хорошо или плохо? — Как-то зло поглядывая на Серёгу, поинтересовался Карлуха. — Обозвал или похвалил?

— Не знаю. — Пожал я плечами, и мы пошли дальше.

Глава 7

Идём не торопимся, часто оглядываюсь, запоминаю дорогу. Раньше я здесь никогда не был, даже не слыхал про эти места. Странное здесь всё, столбы, мосты, автострады. Машины большие с прицепами, стоят и лежат на боках, проржавели сильно, но всё ещё целые, не растащили по частям технари. Нет такого в Тихом и на окраинах тоже я не встречал столько машин. По-иному здесь всё. Серёга с Рафатом разговаривают, я слушаю, запоминаю новые слова.

Автострада — это дорога на насыпи. Как по мне, дорогой это непотребство нельзя называть. Кусты, трава, даже деревья растут, какая же это дорога, по ней и ходить нельзя, а ездить и подавно. Железные столбы, высокие, они в самое небо уходят, Рафат электро-опорами назвал. У нас тоже такие встречаются, только погнутые все и не стоят, а валяются. Поросли наши столбы плющом и вьющимися травами, да и проводов на них давно нет, технари стащили. Здесь же, столбы хоть и ржавые, но целёхонькие, царапают небо и провода на них висят. Плющ и сюда добрался, залез на провода, свисает верёвками. Видел я водонапорную башню, здоровенная штука, высокая, наверху пузатая, из кирпича сложена. Вот бы забраться на самый верх и поглядеть оттуда. Интересно здесь, но и страшновато одновременно. Места дикие, нехоженые.

Привал делали дважды, останавливались неподалёку от железнодорожного переезда, там паровоз стоит и вереница вагонов, большие такие, длинные. Серёга эти штуки товарняком обозвал. Мы, неподалёку от товарняка ягоды собрали. Карлуха хотел было пойти, вблизи поглядеть на паровоз и вагоны, я запретил. Уж больно они хороши для зверья, удобное местечко для зубастых, есть где спрятаться.

Второй раз остановились у родника. На пустой желудок и ключевая вода в радость. Отдыхали долго, вылёживались на травке, передохнули и пошли дальше. В моих обмотках тяжело ходить. Трава высокая, сбиваются обмотки, разматываются.

Пусто вокруг и тихо. Что впереди что позади дорога, мосты, развилки. Ближе к вечеру, перешли через огромную дамбу. Раньше, здесь была широкая река, её-то и делила дамба на две части. А теперь нет реки, высохла. По одну сторону дамбы, глубокая яма на дне лужа. По другую сторону пропасть. Вот так дамба, вот так громадина, лежат в луже красные от ржавчины лодки. Серёга их кораблями назвал. Рафат нам поведал, ходил он на таких вот лоханках, матросом был. Странные названия, корабли, лоханка, матрос, электростанция — это Серёга таким словечком дамбу обозвал.

Не захаживал я так далеко, не знаю здешних тропок. Кхала увела нас от дороги, вниз через лесочек. Нет здесь высоких домов и заброшенных поселений мы не встретили. Куда не глянь степь, яры и овраги. А вот зверья разного хватает. Шастают без страха шумшари, они же роганосые падальщики. В наших краях они всё больше дохлятиной питаются, отсюда и прозвище — падальщики. Большие в этих краях роганосы, толстые, и нерасторопные. Здешние самцы выше колена, да и самки побольше наших будут. Упитанные роганосы, жирные, шерсть лоснится. Стало быть, некому на них охотиться, от того и ходят не боятся, гуляют целыми семьями. Одного мы прибили, молоденького. Остановимся на ночлег, съедим. Шумшарей-роганосов в этих местах много, носами из которых рог торчит землю роют, норы чумрак раскапывают. Они и у нас распахивают что землю что глину, везде роют куда не придут. Зверьки чумраки похожи на ящериц, но вдвое больше и слепые они. Вольные сильно от этих воришек страдают. Мастера чумраки норы и ходы рыть. Заведётся один зверёк в огороде, не успеешь и глазом моргнуть, а их уже десяток, и чем дальше, тем больше. Весь урожай соберут не вылезая наверх. Ботва стоит, сохнет, потому как корешки и клубни воришки утащили. Одна радость не живут они долго, отложили яйца в норе, там же и померли. Для шумшарей что яйца, что чумраки главная еда.

Небо темнеть начало, пора бы и о ночлеге подумать. Сказал я об этом Кхале, а она улыбнулась, поцеловала в щеку и шаг ускорила. Откуда в ней столько сил? С виду маленькая, хрупкая.

— Всё, дальше не пойду. — Сказал и уселся перематывать обмотки. Рядышком плюхнулись Рафат и Карлуха. Серёга прошёл чуть дальше, бросил в траву тушку роганоса, тесак воткнул в землю и завалился в траву.

— Вы чего? — Всполошилась Кхала. — Идти нужно.

— Ночь близко. — Сообщил и спросил. — Куда выйдем по тёмному? Ты почему всё время оглядываешься?

— Идут за нами. — Поведала Кхала.

— Почему раньше молчала? — Вскочил, осмотрелся. Чем хороша степь, видать в ней далеко. Нет позади ни одной живой души и впереди никого. Да и кустов за которыми можно укрыться, тоже нет. Уселся на травку, гляжу на Кхалу и улыбаюсь.

— Там он. — Указала пальцем, присела рядом. Обняла, поцеловала, шепчет на ухо. — Это крукль. Тот что тебя вытащил. Я его позвала, боится.

— И правильно делает. — Прошипел Серёга, взялся за тесак. Как он мог услыхать, не знаю. — Вы ступайте, я его здесь подкараулю.

— Ты же пообещал. — Напомнила Кхала. — Ранен он. Помощи ищет.

— Какой к чёрту помощи? — Вспылил Серёга. — Да я ему башку отрублю. На куски порежу. — Зол Серёга на круклей. Да оно и понятно почему? Славно они его отделали, распухло лицо, синяки почернели.

— А может ну его. — Заговорил Рафат. Встал бородатый на четвереньках, таращится на пройденный путь. — Ноги уносить нужно. Как бы в казан к людоедам не угодить. Пошли мужики. — Попросил Рафат, поднялся и давай отряхиваться. Лупит по тряпкам, пыль летит на Карлуху.

— Ну держись пыльный мешок! — Выкрикнул Коротун и толкнул Рафата ногой. — Я тебя говорил не тряси тряпьём? Предупреждал?

— Ты чего? — Спросил Рафат и отступил. — Драться-то зачем?

— Это я ещё не дрался. — Проворчал коротышка и поднял секиру.

Дважды повторять не пришлось, Рафат отошёл подальше, там и уселся. Стрекочут, шикают, поют в траве сверчки и козявки, они и у нас так делают, когда вечер близок. Небо опустилось ещё ниже, вернулись тяжёлые тучи. Где-то позади гремит гром, а мы сидим и молчим. Я и Серёга силимся разглядеть крукля. Карлуха лежит, таращится в небо. Рафат отвернулся, Кхала закрыла глаза, что-то бормочет, перебирает узелки на верёвках, те что висят у неё на поясе.

— Хорошо сидим. — Брякнул Карлуха и дёрнул меня за руку. — Я бы здесь на ночь остановился. Небо тяжёлое, как бы не прорвалось. — Коротун перевалился на бок, сунул в рот травинку и пожаловался. — Живот свело, кушать хочется. — Взгляд низкорослого остановился на тушке роганоса. — Протухнет чумрак, пропадёт.

— Не пропадёт. — Заверила Кхала. — Уходим.

— Куда? — В один голос спросили я и Серёга.

— Неподалёку, домик моей бабушки. Там и заночуем?

— Это, какой такой бабушки? — Ковыряясь пальцем в ухе спросил Коротун. — Не пойду я к ворожеям. Боюсь я их.

— Тебе-то чего бояться? — Широко улыбнулась и подмигнула мелкому.

— А чего это ты лыбишься? — Хмурится Коротун, злится. — Что я такого смешного сказал?

— Ничего. — Поправила подол балахона глядит на Карлуху, улыбка до ушей. — Не лыбилась я. Нравишься, вот и улыбаюсь.

— Я не слепой. Лыбилась ещё как лыбилась. — Интересно наблюдать за мелким, когда он заводится. Брови собрались у переносицы, глаза сверкают, покусывает нижнюю губу. Голову втянул в плечи, горбится, сжимает и разжимает кулаки, того глядишь в драку полезет. Хорошо хоть за секиру не хватается. Знаю я его, потому и не вмешиваюсь. Пошипит и остынет. Не в его правилах с девицами драться.

— Остынь. — Перед Коротуном вырос Серёга. — Ты чего к ней привязался? Лыбилась, не лыбилась? Заняться больше нечем?

— А ты вообще кто такой? — Карлуха сжался как взведённая пружина. Вот теперь пора и вмешаться. Завела Кхала мелкого, шипит как чайник на огне. Не поздоровится Серёге, на нём выпустит пар.

— Хватит! — Рявкнул и ухватил Карлуху за шиворот. Вывернулся мелкий и заехал мне в бороду.

* * *

— Это то, о чём я и говорила. — Гулко как из колодца слышится голос Кхалы. Перед глазами расплываются белые и чёрные пятна. Голоса растягиваются, гудят как в трубе. — Раньше сомневалась. Теперь знаю точно. Не человек ты Карлуха, шигжих.

— Не хотел я. — Жалобно оправдывается Коротун.

— Все вы тут пришибленные. — Ропщет Рафат.

— Пошёл отсюда, не путайся под ногами. — Рычит Серёга. — Совсем свихнулся недомерок. Ты что вытворяешь мать твою? За что Бродягу уделал?

— Не ведал, не знаю. — Бормочет Карлуха. — Как-то само всё вышло. Не хотел я.

— Дать бы тебе в рожу. — Грозит Серёга.

— А ты дай. Двинь да посильней. Я не против. Не знаю, как такое могло случиться. Не хотел я.

— Не знает он. — Шипит Серёга. — И что теперь будем делать? Здесь заночуем?

— Понесём. — Ответила Кхала. — Тут не далеко. Там и подлечим.

— Не пойду к ворожеям. — Ворчит Карлуха.

— Тебя и не звали. — Расползаются голоса как старая рубаха по швам. В голове каша, где я, что я, сложно понять. И вообще, я ли это?

Глава 8

Пахнет костром, мясным бульоном и сеном. Скорее не сеном, сухими листьями и травами. Знакомые запахи, крючкарь, вершанка, пузырник трава. Много разных ароматов. И только от одного в животе призывно урчит. Мясо варится.

— Бродяга? — Позвал Карлуха. В печи потрескивает огонь, чёрное пятно, тень от мелкого расползается по стене, взбирается на потолок. Накрывает она бревенчатые стены и веники, а они висят повсюду в огромном количестве. — Прости друг, не знаю, как получилось? Извини Бродяга. — Шепчет Коротун в самое ухо.

— Сгинь недоразумение! — Гаркнул Серёга и чёрное пятно отступило. Свет от масляной лампы бьёт по глазам, запах прогорающего масла вытесняет аппетитный аромат мясного бульона. Коптит лампа, сильно коптит. — Кхала, тащи суп. — Позвал Серёга, светит мне в лицо лампой. — Проснулся потерпевший.

— Привет. — Поздоровалась Кхала. Склонилась и поцеловала в губы. — А давай-ка мы покушаем? Ты полежи, сейчас принесу.

— Где я? — Поднял голову и сразу свалился. Бросило из стороны в сторону, в глазах потемнело. Челюсть болит.

— Лежи смирно. — Строго приказал Серёга. — У тебя, сотрясение мозга. Пошамкаешь лёжа. Врубаешься?

— Врубаюсь. — Проскрипел и потрогал челюсть. Распухла она, говорить больно. Желудок пустой, а меня тошнит. Странное состояние, не припомню за собой такого. Было мне плохо и не один раз, но что бы настолько?

Лежу на боку, шамкаю. Правильное слово подобрал Серёга. Не могу я кушать, а вот шамкать получается. Чуть приоткрыл рот, Кхала влила ложку супа. Промокнула тряпицей губы и снова вливает. Поел, в животе урчит ещё больше. Разве водой можно наесться? Принудила Кхала запить ужин какой-то дрянью, горькой и вязкой как смола. И только после того как проглотил последнюю ложку этой смолы, оставила меня в покое. Ушла к печи и давай греметь посудой. Серега тоже ушёл, а вот Карлуха вернулся, присел на край кровати.

— Представляешь. — Шепчет мелкий, искоса поглядывает на Кхалу. — Оказывается, не человек я вовсе.

— Да ладно. — Не поверил я. После супа, а может это вязкая дрянь так подействовала, не тошнит мне больше, да и челюсть совсем не болит. В сон клонит. Только-только проснулся, а спать снова хочется.

— Вот тебе и да ладно. — Карлуха тяжело вздохнул. — Она сказала. — Пухлый палец указал вглубь комнаты, Кхала прибирается со стола. — Говорит шигжих я.

— А это кто?

— Не знаю. — Карлуха пожал плечами. — Думал, ты подскажешь?

— Да как тебя только не дразнили. — Поманил мелкого пальцем, склонился он. — Помнишь нашу первую встречу? — Шепчу ему на ухо.

— Не-а. — Коротун завертел головой. — Не помню.

— Я тебя шибздоном обозвал. Вспомнил?

— Угу. — Карлуха растянул губы в широкой улыбке. — Я тебе за это словечко глаз подбил.

— Какой глаз? — Спросил, гляжу на Карлуху. — Мы в лавке у Гундосого кислую пили.

— А когда же я тебе глаз подбил? — Карлуха поскрёб затылок, призадумался.

— В глаз, ты мне на просеке зарядил. Я тебе непригодные патроны за девицу впарил.

— Точно. — Просиял Коротун. — Я тебе Куньку одноглазую подсунул. Ты кислой перебрал, на пьяную голову всё одно кого тискать. Целовался ты с Кунькой, вот смеху-то было. А в лавке Гундосого, я тебя укусил.

— Не укусил, грызанул. Гляди какой шрам остался. — Показал руку. Раньше, чуть выше кисти был большой шрам после ожога. Нарывал Карлухин укус, прижёг я его в кузне. Нет ожога, исчез.

— И где? — Спросил Карлуха.

— Рассосался. — Пояснил я. — Злой ты Карлуха и ядовитый.

— Маленький я, от того и злой. А ядовитый, потому как каждый обидеть норовит.

— Ага, тебя обидишь. — Потрогал челюсть. Вот так новость, совсем не болит. — Ловко ты мне в рожу заехал. Знать бы ещё за что?

— Ты чего? — Коротун виновато опустил голову. — Не со злая я это сделал. Знаю, виноват. Должок за мною. Так я прощения попросил. А теперь вспомни, когда такое было что бы я и извинялся?

Тут-то я и призадумался. А ведь не врёт Коротун, не припомню я такого случая. Дрался мой дружок часто. На ножах боялись против мелкого выходить, слава про его ножичек далеко впереди бежит. Чуть что затевается, про его умение ножом тыкать оповещают. А вот на кулаках, были охочие силой померяться. Не из местных конечно, всё больше пришлые, торгаши и охотники. Не всегда Карлуха выходил победителем. Бывало, накостыляют ему за воротами Бочки. Лежит кровью харкает, а прощения не попросит.

— Эй?! — Позвал Серёга. — Хорош лясы точить. Сколько раз тебе повторять? Угомонись мелкий. Спать пора.

— Тебе пора, ты и ложись. — Ворчит Коротун.

— Я двери запер. Ведро в углу.

— И что? — Карлуха запустил ладонь в шевелюру пригладил волосы. — По нужде на двор выйду. Не умею я в ведро, не приучен.

— Я тебе выйду. — Серёга пригрозил кулаком. — Спать ложись. Для тебя под лавкой постелено.

— А чего под лавкой?

— Где было место, там и постелила. — С печи сообщила Кхала. — Не кричи. Рафата разбудишь. Ступай под лавку.

— Ладно. — Нехотя, но согласился Коротун. Пожал мне руку и побрёл к лавке, шаркает босыми ногами по деревянному полу.

Серёга погасил лампу, стало темно. Огонь в печи тоже погасили, когда это сделали я не видел. Одинокий сверчок дождался тишины и давай петь. Красиво у него это получается звонко. За запертой дверь шумит дождь. В избе поёт сверчок, тепло, уютно, хорошо. Так и уснул под песню сверчка и стук дождя.

* * *

Разбудили меня голоса, слышатся они из-за двери. Кхала о чём-то спорит с Серёгой. Странный спор, не понятный. Спросонку я и не заметил, лежу не один. Карлуха присоседился. Залез мелкий под стенку, уткнулся лбом в брёвна, скрутился калачиком и храпит. Как он здесь оказался, когда перебрался из-под лавки, не знаю. Но, судя потому что у меня бок онемел, давно. Отлежал я бок, выжал меня Карлуха на край кровати. Нет подомною мягкой шкуры, голая доска, вот и вся постель.

Уселся на край доски, потираю бок, трогаю челюсть. Болит подбородок, распух. В избушке темно, пахнет травами, а за дверями спорят.

— Я сказала, не трогай. — Злится Кхала.

— Почему? Нас бы он не пожалел.

— Ты-то откуда знаешь? Ясновидящий, в будущее заглянул?

— Это ты у нас ясновидящая. — Ворчит Серёга. — Ты в своём уме? Куда полезла?

— Не кричи. Промыть нужно, вытащить пулю.

— Ты ненормальная. Зачем вытаскивать? Да и не пуля это, осколок.

— Неси воду, умник. Помогай.

— Чокнутая. А если очухается?

— И что ты предлагаешь? В дом его затащим?

— Башку отрубить и все дела. Давай хоть свяжем?

— Тащи воду, рубака.

Чуть скрипнув отворилась дверь, в избе не особо, но посветлело. Полоса света потянулась к столу, накрыла его и рваным куском легла мне на грудь.

— Проснулся? — Спросил Серёга, не глядит в мою сторону. Согнулся над печью, отворил заслонку. — Твоя ведьма умом тронулась.

— Ведьма? — Спросил и прошлёпал к столу. Прибрано на нём, нет тарелок и кувшина с водой тоже нет. Одиноко стоит масляная лампа, стеклянная колба высокая, пузатая. Возле лампы коробок со спичками. Взял его. Странный коробок, из бумаги и совсем не затёртый. — Пить хочется. Где вода?

— Там. — Серёга вытащил из печи большой казан, кивнул головой куда-то в бок и выдохнул. — Воду для чая кипятил. Накрылся наш чаёк медным тазом. — Серёга тяжело вздохнул и потащил казан к выходу.

— Давай помогу? — Предложил и добавил огня в лампе. — Что там у вас?

— Лучше и не спрашивай. — Отмахнулся Серёга. — Ты ботинки надень. Там они. Ведьма где-то отрыла тебе башмаки. — Палец указал под лавку. — С казаном сам справлюсь, а ты присядь. Башка не болит?

— Нет, не болит.

— Ты это. — Замялся Серёга, поставил у двери казан. Глядит на меня точно провинился. — Я всё понимаю. Вы тут местные, свои порядки и правила. Чего сразу не сказал? Я же у тебя спрашивал.

— Что не сказал? О чём спрашивал?

— Про вас. — Присел Серёга к столу, елозит пальцем по доскам. — Нехорошо как-то получилось. Приударил я за ней. Она молчала, и ты как чужой. Сторонился её, вроде, как и не при делах. Слышь Бродяга у Вас так заведено? Такие порядки?

— Ворожея она. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. Я-то думал вы с ней не знакомы. На каланче пряталась, у ластоногих на полу в грязи лежала, да и на болоте ты делал вид что её не знаешь. Это какую же нужно иметь силу воли что бы вот себя держать. Я бы не смог. Запутали вы меня. Научи жить, по-вашему. Мне Кхала столько всего рассказала. Не вернусь домой, с вами останусь. Не прогонишь?

— Нет, не прогоню.

— Спасибо Бродяга. Ты не переживай, она мне как сестра, младшая. Побегу я. — Протянул Серёга руку, я пожал. — Ты отдыхай, отлёживайся. А я пойду, нужно спасать исчезающий вид. Ух, и упрямая твоя Кхала. Если чего захочет, хоть кол на голове теши. Стоит на своём. — Серёга махнул рукой. Только сейчас я заметил, лицо у него измазано чем-то чёрным.

— Эй! — Окликнул я. — Чем это ты так измарался?

— Грязевая маска. — Серёга улыбнулся опухшими губами и поведал. — Кхала ещё вчера намазала. Утром натёрла какой-то дрянью. Мало того, что воняет, так ещё и царапает, точно песка сыпанули. Пообещала — уже к вечеру буду как новенький.

— Если пообещала, так тому и быть. — Поднялся я с лавки, Серёга полез вниз. Оказывается, чтобы выйти из избушки нужно слезать по крутым ступенькам. Серёга, на пороге оставил казан, спустился и только потом его забрал.

Дверь затворилась тихо, совсем без скрипа, а через минуту открыли ставни. Утренний свет пролился из единственного окошка возле двери. На дворе не то что бы светло, но и не ночь. Серёга с Кхалой начали спорить. Выглянул я в окошко и никого там не увидел. Кусты закрывают обзор. Красивые кусты, высокие, ухоженные.

— Связать нужно. — Просит Серёга. — В кого ты такая упрямая?

— В бабушку.

Спорят на дворе, в избушке храпят. Карлуха точь-в-точь как птица мехарь выдувает. Засвистит, а потом как в трубу дует.

Пить всё ещё хочется, а где воду поставили я так и не узнал. Взял лампу, осмотрелся. Низкий потолок, куда не глянь свисают веники. Даже на дверном косяке и там они, повсюду травы, большие охапки и маленькие пучки. Чуть подсохшие и совсем сухие. В дальнем углу у чёрной тумбы на полу спит Рафат. Укрылся шкурой, зарылся под неё, только драные штанины и босые ноги торчат. Над Рафатом полка со свечами, банка с фитильком, а над банкой чуть ли не под самым потолком картинка приторочена. Подошёл ближе, подсветил лампой. Лицо мужика на куске дерева, хорошо нарисовали в красках. И обернули этот рисунок расшитым цветными нитями полотенцем, длинное оно концы свисают. На картинке мужик, круг у него над головой выведен жёлтым цветом. Ладонь вперёд выставил, показывает мне два пальца, указательный и средний. Почему именно их? Лицо у него худое, немощное. Глаза большие глядит жалостливо, нос длинный. Губ почти нет, тоненькие ниточки вот и все губы. Над жёлтым кругом, тем что у него над головой, написано большими буквами — СПАСИ И СОХРАНИ. Эти слова нужно запомнить, красивые словечки. А вот кто и кого должен спасти, и что сохранить, забыли написать. Надо бы Кхалу расспросить. Она уж точно знает.

Потрогал я полотенце, грубая ткань, вышивка на ней интересная, причудливые птицы с гребнями на головах. Бросил взгляд на картинку, откуда не глянь, мужик смотрит внимательно, пристально, точно следит. Что-то мне нехорошо стало под этим взглядом. Тряхнул головой и пошёл искать воду.

Стены избушки сложены из толстых брёвен. Заколочены в брёвна большие гвозди, на гвоздях лежат доски. Поверх досок, наставлены разные горшочки и плошки. Чистенько везде, даже пыли не видно.

Полы выметены, а может и вымыты? Нет под ногами песка и крошек. Вот вам и дом бабушки ворожеи. И верь после этого людской молве, сколько не слыхал, все одно и тоже говорят — ворожеи хуже диких зверей. Прячутся по норам в лесной глуши, годами не моются.

Глянул за печь, а там ушат с водой на чурбане пристроился. От стола его совсем невидно. Стоит в углу растрескавшаяся колода, а на ней кадка и ковшик. Попил, присел на скрипучую лавку у чурбана. Странно, почему Рафат не лёг на лавке, забился в угол там и дрыхнет.

Выпил ещё один ковшик, жажду утолил. Надо бы и на двор по нужде выйти. Надел ботинки, велики они на меня. Завязал шнурки, вроде бы и ничего, почти в пору. Осмотрел обновку, потоптался на месте и пошёл к двери.

Утро серое, неприветливое. Деревья подпирают небо, стрекочут букашки, жужжат мухи. Где-то в кустах заливается свирестоголоска, звонко, протяжно поёт птичка-невеличка. А вот где она спряталась, так сразу и не отыщешь. Осмотрелся, нет Сереги и Кхалы не видать. Голоса слышны, переговариваются за кустами. Много в этом месте кустов, поднялись они плотной, колючей стеною. Стриженые кустики высокие, даже сверху остригли, красивый забор получился. За этим зелёным забором и ворчит Кхала на Серёгу. Ругает она его.

С высоты избушки хорошо видна дорожка из камней. Уходит она к прорехе в кустах. Куда не посмотри везде дорожки, и вправо, и влево уводят, посыпаны они мелкой гальки. По обе стороны от дорожек цветочки, земля взрыхлена. Интересное местечко, красивое.

Полез вниз по ступеням. Всё же велики ботинки, нужно тряпки на ноги мотать, а нет, так в кровь сотру ноги. Но это потом, сейчас нужно отыскать клозет. Скрипят ступени, чуток прогибаются под моим весом. Чёрные доски, одна над другой, семь штук насчитал. Интересно, а сколько лет бабушке? На этих сходнях и для меня круто, в сумерках или ночью как пить дать свалишься, шею свернёшь. Как же по ним бабулька прыгает?

Домишко или избушка — это кому как нравится, назови и так, и эдак, не ошибёшься. Так вот, стоит эта чудо-постройка на сваях, а под нею между четырёх опор крупная галька. На гальке, под домишкой, ещё один домик пристроился, с круглой дырой вместо двери и плоской крышей из досок. В эту дыру, от железного прута, цепь уходит. Толстая цепь, с палец толщиной. Да и дыра в конуру не маленькая, Карлуха легко пролезет ещё и место останется. Интересно, зачем под избушкой эту штуку поставили? Для кого?

Побрёл по одной из дорожек, уходит она за избушку. Там кустов заметно больше, и не стриженные они. Живот крутит, место ищу. Зашёл за кустик, а там нужник. С дверью он, под хорошей крышей, всё как для людей и дорожка и клозет. Вот тебе и ворожеи, вот тебе и дикие. Хоть бы одним глазком посмотреть на бабушку. Живёт старушка в глуши невесть где, а всё у неё как в хорошем посёлке, и цветочки и кустики стрижены. Уверен, и колодец где-то неподалёку отыщется. Помыться хочу, пахнет от меня гадко.

Колодец я так и не нашёл, а вот огородик с рядами ухоженных грядок отыскал. Спрятался огород неподалёку от клозета, чуть в сторонке за горой толстых брёвен. Хорошая гора, высокая. Сучья на брёвнах срублены и уложены хлысты грамотно, сразу видно мастер укладывал. С обеих сторон, забиты колья что бы брёвна не расползлись, лежат на карбасинах, ветерок обдувает. Запасливая бабушка, да тут брёвен ещё на одну избушку. Но как старушка могла притащить и уложить такие толстые и длинные хлысты, это загадка. Телегу я не видел, дорожка к этому месту петляет узенькая, не проедет по ней телега. Чудеса, да и только.

Прошёлся по огороду до самого края. Грядки ровненькие, земелька взрыхлена, ботва высокая, сочная. Не силён я в земледелии, потому и не могу сказать, что посажено на грядках. Ягоды, овощи, клубни и корешки в корзинах, на рынке только и видал. Это вольные большие знатоки в этом деле, они бы сразу разобрались. А я, только и могу как потрогать широкие листья, посмотреть на ботву и похвалить бабульку за усердие.

Дорожка уводит вниз по склону. Кусты отгородили огородик, спрятали его от посторонних глаз за колючими ветками. Но и здесь всё по-хозяйски, остригли колючие кусты, забор получился высокий, может и не совсем надёжный, но всё, же забор. Между кустов калитка из сбитых досок. Интересно, а что за ней?

Отворил калитку, а там бурьян выше моего роста. Хотел было вернуться, но разглядел чуть приметную тропку. По ней и пошёл. Убегает дорожка, петляет между кустов. Любопытство взяло верх, решил поглядеть куда она меня выведет?

Домик проклюнулся из-за бурьяна. Зарылся домишко в землю, подпирает одним боком пригорок, второй мне показывает. Да и домиком эту постройку сложно назвать — лачуга, сарайчик. Прячется лачуга за кустами и нечесаной травой. Никудышнее жилище, крыша поросла мхом, да так сильно что и не поймёшь, чем и как давно её покрыли? Стены обиты железом, когда-то его красили, отшелушилась краска, почернела, у самой земли проступила ржавчина, съела она железо, прогрызла большие дыры. Уж как-то странно выглядит эта лачуга по соседству с прибранным домиком бабушки. Точно вырвали её из другого мира и спрятали здесь. Хотя нет, это домик на сваях из другого мира, а в этом месте всё как у нас, бурьян с колючками, трава косматая, кусты не стриженные. Интересно устроен человек, побыл всего ничего в чистом, ухоженном местечке, и уже не доволен тем что вижу изо дня в день. Хожу-брожу не оглядываюсь, как у себя дома. Неправильно это, как бы беды не вышло?

Дверь в лачугу открыта нараспашку, чтобы не закрылась подпёрли её колодой. Не решился я войти, побоялся. Там чёрная дыра, ничего не видно. Повеяло холодком из черноты, и пахнуло сырой землёй. Попятился от двери, отступил. Уж как-то тихо вокруг, чуть слышно стрекочут букашки, где-то поют плицы. Ветерок осторожно треплет верхушки деревьев, потянуло дымком.

Дилинь-дилинь слышится из-за кустов. Точно кто-то покачивает колокольчиком. Крадучись пробрался, раздвинул ветки. А там поляна, большая. Трава низенькая точно скосили её, и совсем нет колючек. Тлеет углями костерок, над ним тренога, казан на крюке, пар из-под крышки валит, поднимается к небу, кашей пахнет. Место для костра обложено камнями, неподалёку лежит ржавое ведро, на кустах сушатся тряпки.

Интересное местечко, может и бабулька где-то рядом. Наверное, и здесь у неё огородик имеется, а может сад? Погляжу как ворожеи живут, заодно и познакомлюсь с бабушкой.

Колокольчик хоть и не часто, но позванивает, зазывает. Спокойно в этом месте, тихо. Вышел на край поляны, за нею ярок не глубокий. Колокольчик тилинькнет и снова тишина. Пошёл на звук и упёрся в кусты. Раздвинул ветки, выглянул, да так и замер. Взяла меня оторопь, бежать впору, а я стою как завороженный, таращусь на рогатое чудовище. Прячется за кустами зверюга. Толстые бока в рыжих пятнах, хвост как плеть рассекает воздух, отгоняет мух и букашек. Щиплет зверюга травку, на меня даже не глядит. Большой у зверя нос, да и глазищи немаленькие. Жуёт траву, языком точно рукой её загребает.

Насмотрелся вдоволь на рогатое, решил уйти по-тихому. Да вот не получилось, наступил на сухую ветку, а та возьми и тресни, да так громко что у меня дух спёрло, испугался. Поднял зверь морду, на шее колокольчик тилинькнул. Рогатое как замычит — му-му-му!!!

Тут-то я и показал всё на что горазд. По лицу хлещут колючие ветки, ноги путает трава. Быстро я вернулся к калитке, запер её на щеколду, точно она спасёт от зверя рогатого. Запер, и не оглядываясь бегом к избушке.

* * *

Прибежал, запыхался, уселся, снимаю ботинки. Велики они мне, ногу натёр. Глядь, Карлуха под домишкой топчется, с цепью воюет. Тащит Коротун цепь, ногами в камни упирается и разговаривает сам с собой.

— Что же ты такой несговорчивый? Вылезай, кому сказано.

— Эй! — Окликнул мелкого. — Я там такое видел. Зверюга с рогами траву жрёт.

— Вылезай гадина. — Ругается Коротун. Не до меня ему, занят.

— Ты что делаешь?

— Да вот. — Уселся мелкий на камни, держит обеими руками цепь, не отпускает. — Рвачь будь он неладен. Залез, спрятался зараза.

— Рвач? — Спросил и раззявил рот. Из дыры, высунулась зубастая морда. Клыки с палец, толстые, длинные. Высунул зверь чёрный нос, нюхает воздух. Глаза зелёные огромные, вот только глядит он как-то жалостливо.

— Что, сдаёшься гадина? Теперь-то ты никуда от меня не денешься. — Просиял Коротун и потащил за цепь. Зверь чуть подался, показались короткие уши. Заскулил рвачь и спрятался в дыре, протащил Карлуху по камням. — Вылезай. — Шипит Карлуха. — От меня не уйдёшь. Вот я тебе.

— Не трогал бы ты его. — Посоветовал и отступил, спрятался за сваю. Даже не думал, что такое бывает. Там чудище с рогами травку щиплет, здесь рвач на цепи. Что за место такое?

— Ага, щас. — Хохотнул Коротун. — Пусть проваливает.

— А ничего что он на привязи?

— На привязи? — Мелкий осмотрел цепь, проследил взглядом до самого колышка.

— Ага, привязали его. — Подтвердил я. Рвачи не самые опасные хищники, но и добрыми их не назовёшь. Странно, почему Коротун его не боится?

— И как это понимать? — Карлуха тряхнул цепью, та загремела. — Выходит, не по своей воле? Не порядок. — Низкорослый полез в конуру. У меня сердце защемило, когда я это увидел. Послышалась возня. — Всё. — Объявил Коротун и выбросил на камни ремешок на цепи. Зверюга жалобно заскулила. Через минуту, Карлуха вытолкал рвача ногами. Тот вывалился из дыры, и попытался было вернуться, но Коротун стукнул каблуком в морду. Зверь громко чихнул, поджал хвост и уселся неподалёку. Не видел я так близко рвачей, а посмотреть есть на что. Большая, мощная грудь, длинные передние лапы, задние короткие. Шерсть у рвача гладкая, чёрная, чуть рыжеватая на груди. Клыки торчат как ножи. Скулит зверь, смотрит на Карлуху, а тот не торопится вылезать, выглядывает из дыры.

— Ты-ты что натворил? — Начал я заикаться, испугался не на шутку. Не спроста зверя прозвали рвачём. Рвёт он свою добычу, не душит, не давит, рвёт на куски раздирает.

— Ничего я не творил. — Карлуха выполз на четвереньках. Рвач сделал несмелую попытку вернуться в конуру, и снова получил по морде. Карлуха заехал ему кулаком в нос и пригрозил. — Только попробуй. Башку оторву.

— Ты чокнутый. — Сообщил я. — Не зли зверя.

— Пусть чешет отсюда. — Строго объявил Коротун. — Не место зубастому среди людей. Да и где это видано что бы рвача на цепи держали? — Карлуха отряхнул колени, вытер об штаны руки, поглядел на зверя и строго приказал. — Пошёл вон. Беги в лес и больше не возвращайся.

Не знаю, понял рвач что ему было велено или нет? Но убегать он точно не собирается. Поджал хвост и улучив момент, когда Карлуха отвернулся, спрятался в конуру.

— Вот гад. — Улыбаясь, объявил Коротун. — Да я ему, да я сейчас. — Карлуха засучил рукава.

— Постой. — Набрался смелости и подошёл ближе. — Не трогай его. Пусть там сидит.

— Ага, щас. — Карлуха хмурит брови, потирает ладони. — Я его за хвост и под зад.

— Не нужно за хвост. — Схватил мелкого за воротник и потащил от конуры.

— Отпусти! — Прикрикнул Карлуха. Не стал я спорить и отпустил. Свежи в памяти воспоминания о вчерашней перепалке, не хочу повторения. Скула всё ещё болит.

— Слышь? — Склонился над Коротуном. — Ты что, совсем рвачей не боишься?

— А чего их бояться? — Карлуха поковырял пальцем в ухе, скривился. — Да я этих тварей с малолетства гоняю. Сторонятся они меня. Только заприметят, убегают.

— С чего вдруг?

— Не знаю. — Карлуха пожал плечами. — Я это. — Низкорослый широко улыбнулся, и хотел было что-то сказать, но послышались голоса.

— Не ори на меня! — Донеслось из-за кустов. — Ты смотри, какой умный выискался?! Тащи ещё воды и не спорь!

— На кого это она так? — Спросил Карлуха.

— А сам не догадываешься? На Серёгу, на кого же ещё. С самого утра грызутся.

— Да-а-а, пропал Серёга. — Горестно, с участием ответил Коротун. — Вот она, любовь-то. Знает же, не его девка. А смирится не может.

— Уже смирился.

— Да ладно?

— Вот тебе и да ладно. — Кивнул и уселся на камни. — Сказал, Кхала ему как сестра, младшая.

— Эй! — Выкрикнул Карлуха в сторону конуры. Рвач высунул морду и тут же спрятался. — Вылезай!

— Угомонись. — Потребовал я. — Ступай воду вскипяти.

Чайку попьём.

— Чайку? — Карлуха скривил кислую рожицу. — Я бы мясца поел. Что мне чай? Вода, да и только. Прок от неё не велик.

— А где мы мясо возьмём?

— Погоди. — Коротун хитро посмотрел на меня и перевёл взгляд на конуру. — Как же я сразу не догадался? Так вот почему он цепи. Мясо.

— Даже не думай. — От одной только мысли желудок взбунтовался. Да и не припомню я такого случая, что бы рвача кушали.

— Проснулись? — Прозвучал вопрос, и я дёрнулся. Карлуха подпрыгнул точно его ужалили. Кхала стоит возле ступеней в избушку.

— Ага. — Гримасничая, ответил Карлуха. Чешет голову, зарылся пятернёй в шевелюру. — Проснулись. А ты чего орёшь? Людей пугаешь.

— Ты почему чешешься? — Поинтересовалась Кхала, глядит строго из-под бровей. — Запаршивел?

— Чего? — Карлуха перестал чесаться.

— Ничего. — Брякнула и полезла наверх. — Закончу свои дела, тобою займусь. — Пообещала с порога избушки. — Мне только вшей и не хватало для полного счастья.

— Всё, доигрался. — Сообщил я. — Запаршивел.

— Да ну вас. — Отмахнулся Карлуха. — Что, и почесаться уже нельзя?

— Чесаться конечно можно. — Скосил взгляд на конуру, глянул на Карлуху. Тот снова зарылся ладошкой в копну волос. Заметил, что я смотрю, резко одёрнул руку.

— Чего таращишься? — Проворчал Коротун.

— Да так. — Тяжело вздохнул и пояснил. — У рвача блох нахватался, острижём. Обреем наголо.

— Блох? — Карлуха поскрёб щеку, почесал подмышкой. — А разве такое бывает?

— Эй, бездельники?! — Позвала Кхала. Слезла по крутым ступеням. Я поспешил к ней, принял тряпки и небольшую железную коробку. — Вон там. — Палец указал на угол дома. — Левее куста йошты, погреб. Идите по дорожке не промахнётесь. Возле погреба, на ограде висят корзины. Возьмите и наберите в неё картошки. Там же, в погребе у дальней стены, на полках, отыщите банки с мясом. Одну возьмите и отнесите в дом.

— Картошки? — Переспросил я.

— Клубни. Серенькие такие, как камни. Они лежат на полу, в закроме.

— Айда. — Карлуха потащил меня за руку. — Есть хочу, в животе урчит. Пошли за мясом.

— Одну банку, и не больше. — Пригрозила пальцем. — Картошки наберите полную корзину.

— А давай, сделаем иначе? — Карлуха почесал шею. — Полную корзину мяса. Зачем нам какая-то картошка?

— Нет. — Сказала, как отрезала. Забрала у меня тряпки и коробку. Улыбнулась, поцеловала в щеку и заспешила по дорожке. — Растолкайте Рафата, пусть поднимается. Он знает, как картошку чистят. — Пояснила, не оборачиваясь и скрылась за кустами.

* * *

Поели картошки с мясом, попили травяного чая. Картошка, оказалась ничем иным как белушкой или белой, это кто как привык называть. Как-то я гостил у вольных, у них и попробовал клубни впервые. Хорошая еда, вкусная. В Бочке клубни тоже подают, но там они иные, невкусные. Под большим секретом хранят вольные где и как белушку выращивают. Но вот зачем эта таинственность, мне понятно. Еда она и есть еда, зачем скрывать? Как по мне, чем больше её, тем лучше.

На рынке сырые клубни не купишь, разве что варенные или запечённые в золе. Стоят они не дёшево, не у каждого найдётся лишний винтовочный патрон за десяток клубней. За тот же патрон, можно выменять добрую косицу вяленого мяса или тройку хвостов копчёной рыбы. Вот и выбирай что лучше? Лично я, вымениваю мясо.

До сегодняшнего дня, я даже не догадывался что этих клубней бывает так много. В погребке у бабушки их целые горы. Много там всякого разного с грядок, не силён я в огородничестве, но даже мне понятно, огородик не даст умереть с голоду.

Кхала приготовила картошку в большом горшке. Поставила его в печь и прикрыла крышкой. Постоял горшок на огне не долго. Растолкла белушку ложкой и заправила мясом из банки. Размешала, засыпала поверх много зелени, аромат пошёл сногсшибательный. Получилось очень вкусно. Не ел я раньше такой еды. Дважды просил добавки, уплетал за обе щеки. Карлуха тоже кушает с большим аппетитом, нахваливает и еду и хозяйку. А вот Рафат с Серёгой жуют эту вкуснотищу без похвал. Говорят — не хватает в картошке сливочного масла и луковой поджарки. Что оно такое это сливочное и луковая я не знаю. Как по мне, картошка с мясом и зеленью очень вкусно.

Поели, попили, Кхала начала прибираться на столе.

Укладывает в таз грязную посуду, Серёга ей во всё помогает. Совсем пропал парень и тарелки прибирает и веником полы метёт. Рафат тоже не бездельничает, взялся строгать ножом щепу для печи. Зажал поленце между ног и давай его ножичком охаживать.

Люди делом заняты, и только мы с Карлухой лентяев празднуем. Коротун сидит за столом напротив меня, ковыряет пальцем чёрные доски. А я, гляжу на веники, те, что висят повсюду. Рассматриваю картинку ту что в углу на гвоздике. Не то что бы она мне сильно интересна, от нечего делать таращусь. Гляжу на мужика с тонким носом и кругом над головой, а у самого на языке вопросы вертятся. Хочу спросить у Кхалы про лачугу за огородом и о зверюге с рогами. Интересно мне, зачем рвача на цепь посадили? Да и про то, чем они с Серёгой всё утро занимались, тоже хотелось бы узнать. Кого они там лечат? Не уж-то крукля? Но вот как спросить не знаю. Суетится кареглазая, прибирается, не до меня ей сейчас.

— Эй. — Позвал Карлуха. — Бродяга, ты чего такой хмурый, о чём призадумался?

— Бездельник. — Окликнула Кхала. — Не устал задом по лавке ёрзать?

— Чего тебе? — Брякнул Карлуха и повернулся. Держит Кхала в руке большую деревянную тарелку, доверху наполненную объедками.

— Делом займись. — Приказала с напускной строгостью и поставила тарелку на лавку, возле Карлухи. — Накорми Дружка.

— Какого ещё дружка? — Глазеет мелкий в тарелку. Картошка там, кусочки мяса, залито всё бульоном. — Нет у меня здесь друзей кроме Бродяги. Не стану я его этим кормить. — Отодвинул Коротун еду и поблагодарил. — Спасибо. Покушал он.

— Да уж. — Выдохнула Кхала, встала у меня за спиной, обняла и поцеловала в затылок. — Ступай на двор. Под избой твой Дружок. И гляди у меня. — Пригрозила кулаком. — Не отвязывай. Дружок, давно здесь живёт. Идти ему некуда. Понял? — Дружок? — Карлуха призадумался.

— Чего глаза выпучил? Ступай. — Поторопила и строго присоветовала. — Как поест, вымой тарелку и наполни водой.

— С какого перепуга? — Слез Карлуха с лавки, поставил на пол тарелку. — Твой зверь, ты и корми.

— Я пойду. — Не знаю, откуда в моей голове появилась такая смелая идея? Боюсь я рвача, сильно боюсь.

— Тебе нельзя. — Ткнулась носиком в моё ухо, легонько укусила за мочку. Пахнет от неё травой ландышицей, от аромата голова идёт кругом.

— Не слушай её, айда со мною — Позвал Коротун. — Поглядим, как Дружок из тарелки шамкает. — Карлуха хитро улыбнулся и подмигнул. — Беги от неё Бродяга, пропадёшь.

— Топчи к будке. — Проворчал Серёга и присел, подпёр меня боком.

— Я тоже пойду. — Предложил Рафат. Настрогал он щепы целую гору, уложил в плетёную из лозицы корзину. Запасливый мужик, хорошо приготовился к обеду. Щепы много, стало быть печь быстро растопим.

— Вам нельзя. — Остановила Кхала. — Дружок хоть и смирный, но кто его знает? Когда голодный, лучше держаться подальше. Вдруг набросится?

— Ага. — Карлуха кивнул и поставил тарелку у входа. Взялся руками за дверной косяк, полез вниз. — Рвачи они такие, могут и цапнуть. — Подтвердил мелкий, и затоптался на месте, улыбка до ушей. — Видал я, как они за жрачку дерутся. Шерсть летит клочьями. — Коротун осмотрелся, почесал голову. — Погоди. — Взгляд стал колючим, Карлуха глядит на Кхалу с прищуром. — А ты почему меня одного посылаешь? Им значит нельзя, цапнет. А меня?

— Ступай несчастье. — Поцеловала меня в щеку и пошла к двери. — Тебя, Дружок точно не тронет. Иди не бойся.

— Ну, уж нет. — Карлуха вернулся в избу. — Выходит, всех тебе жалко, а меня нет? Я что не такой как они? — Взгляд бегло пробежал по всем нам и вернулся к Кхале. — Чего молчишь? Отвечай, когда спрашивают.

— Спина по ночам болит? — Вернулась Кхала к столу, присела на лавку. Глядит на мелкого, хмурит брови. — Хребет ломит?

— Нет. — Карлуха поскрёб щеку. — С чего вдруг?

— Врёшь. Болит спина от того и ворочаешься. Когда горб растёт, всегда спину ломит.

— Какой ещё горб? — Карлуха захлопал глазами.

— Самый обыкновенный. Тебе сколько лет?

— Не знаю. — Карлуха подошёл ближе. — А тебе какое дело?

— Ступай зверя корми. — Махнула рукой, взяла на столе таз с грязными тарелками и пошла к двери. — Серёжа. — Уж как-то ласково позвала. — Пойдём, поможешь.

— Уже иду. — Тут же согласился Серёга и рванул к выходу.

— Погоди. — Окликнул Коротун. — Какой горб? Ты это о чём?

— Отвяжись. — Рявкнул Серёга.

— Ну, уж нет. — Карлуха ухватил Кхалу за подол и потребовал. — Рассказывай.

— А что рассказывать? — Спросила и склонилась над мелким. — Я говорила, шигжих ты. Дитя любви крукля и печатницы. От того в тебе и сила огромная, потому и зверьё сторонится. Боятся они тебя. Что ещё ты хочешь узнать?

— Ага, боятся. — Карлуха уселся на пол. — Что же это выходит? Нелюдь я?

— Дурак ты. — Брякнул Серёга. — Какой же ты нелюдь? Самый обыкновенный человек. Маленького роста, вот и всё отличие. У нас, такие как ты тоже встречаются. — Серёга посмотрел на Рафата, тот закивал.

— Ага, живут. — Подтвердил Рафат. — Карлики, лилипуты, они в цирке работают, в кино снимаются. Артисты.

— В каком ещё цирке? — Карлуха поскрёб затылок.

— Хватит! — Гаркнул я. — Чего вы его пугаете?

— Придумал тоже. — Кхала бросила на меня колючий взгляд. — Никто его не пугает. Он спросил, я ответила.

— Бред, да и только. — Не поверил я. — Нормальный он. Мал ростом и что? Болел в детстве. У нас в посёлке Шарка Горбатый жил. Ещё мальцом упал с крыши, спину повредил. Покрутило его здорово. Знаешь, какой он был сильный?

— Не знаю и знать не хочу. — Грубо ответила Кхала. — Карлуха не падал и не болел. Шигжих он, сын печатницы и крукля.

— Это что же получается? Мой папашка людей ест. — Скорее подтвердил, чем спросил Карлуха. — Людоед он.

— Не уверена. — Кхалла присела рядом с Коротуном, приобняла его. — Это в наших краях крукли людей едят. Беглые они, не умеют жить по-другому. За перевалом, печатницы их помоями и мертвечиной кормят. Не едят там людей, они их даже не видели. Случается, убегают крукли. Селятся в заброшенных домах, заводят семьи. Охотится на зверей не умеют, не приучены. Вот и выходит, люди самая лёгкая добыча. За перевалом всё иначе. Там печатницы всем заправляют.

— А кто они такие? — Спросил Рафат. — Что оно такое эти печатницы?

— Я не встречала. Айхула рассказывала. Слепые они, живут в глубоких норах. Горбатые и очень злые.

— А почему печатницы? — Пробасил Серёга. — Что они печатают? На чём?

— Всякую дрянь, о которой и говорить страшно. Кого рукой тронут, печать наложат. Разум затуманится, и всё. Скажут умри, умрёшь не задумываясь. Прикажут работай, начнёшь землю рыть голыми руками, деревья корчевать, камни таскать.

— Странно. — Поднялся я с лавки, прошёл к ушату с водой. — А как Карлуха к нам попал? Слыхивал я от торговцев о перевале. Про дорогу к нему, никто не говорил. Там болота, топи, омуты. Как Карлуха у нас оказался? Не мог же он сам прийти? — Сказал, гляжу на мелкого. — Как у нас оказался, помнишь?

— Нет, не помню. Охотники меня нашли у реки, мальцом я был.

— Слыхала? У реки его нашли. Перевал за Хмурыми сопками. В тех лесах не каждый мужик выживет, а тут ребёнок. Как он у реки оказался?

— Этого я не знаю. — Кхала тяжело вздохнула. — В Крякше, у вольных живёт шигжих. В почётных годах он. Хороший дядька, добрый. Климентием кличут. Жена, детишки, внуки, всё как у людей. Дети и внуки нормальные, рослые. И у копачей дядька Ифр, он тоже шигжих. Но этот одиночка. От того и сварливый, ворчит, со всеми ругается. Все ему не такие, всё не так.

— Спину по ночам ломит. — Признался Карлуха. — Давно ломит, кости выкручивает. Это горб растёт? — Коротун поменялся в лице. Губы поджал, в глазах печаль. Смотри на Кхалу, ждёт ответа. Надеется, не о нём это, не про него.

В домишке воцарилась тяжёлая тишина. Все молчат, и Кхала молчит. Серёга взял таз с грязной посудой и полез вниз по ступеням. Следом за ним ушли Кхала и Рафат.

— Ну, ты чего? — Тронул Карлуху за плечо. — Не бери в голову. Ошиблась.

— Ага. Ошиблась. — Карлуха кивнул, посмотрел на тарелку, та как стояла, так и стоит у двери. — Айда на двор, Дружка покормим.

* * *

Хороший у бабушки домик, да и вообще всё здесь красивое и ухоженное. Сытно в этом месте, а главное тихо и безопасно. Не думал, что буду скучать по Тихому городу. Скажу честно, устал я от отдыха. Не хватает мне руин, тревог и неизвестности. Ходишь по дорожкам не оглядываешься. Лёг под кустом хочешь спи, а хочешь просто лежи, плюй в пасмурное небо. И никто тебя не укусит, не прибьёт. Вспорхнула птица, и что? Пусть себе летит. Треснула ветка ну и ладно, вокруг только свои потому и не вскакиваю.

Всей компанией пошли за огород к лачуге. Устроила нам Кхала прогулку по бабушкиным владениям. Там и познакомились, сначала с коровой, а потом с семейством круклей.

Корова — это та рогатая зверюга с колокольчиком на шее. Обрадовалась она, увидела нас и давай мукать. На это мычание и пришли хозяева. Мы поначалу опешили, назад попятились, но Кхала остановила не дала сбежать. Подошла к круклям и давай с ними обниматься, точно с родичами. А те, тихо порыкивают, гладят её по голове, на нас искоса поглядывают. Кхала им что-то щебечет, весёлая она, радуется. Пришла очередь и нам знакомится. Боязно конечно, здоровенные они и зубастые.

Как оказалось, ни такие они и страшные, ну, разве что морды клыкастые, они-то и пугаю. Представила нас Кхала круклям, а нам их. Толку от такого знакомства мало. Они только и делают что кивают. Слова не вытащишь, слушают и головами качают, точно не в себе. Но в целом хорошая семейка. Мамка, папка, двое детишек. Имена мы услышали, я запомнил одно. В голове вертится, вроде-как и знаю, а вот в слух повторить не могу. Одни рычащие звуки, как такое вымолвишь?

Родители крукли ходят босые и почти голые. Нацепили рваные тряпки, прикрыли срамные места, вот и вся одежда. Как пояснила Кхала, для них это нормальное дело, любят голышом разгуливать. Детишки, лет по пять пацанятам, так эти бегают в чём мать родила.

Угостили нас крукли молоком от коровы. Гадость редкая, мне не понравилась. Белое, тёплое и попахивает скверно. Карлуха тоже не в восторге от угощения. А вот Серёга и Рафат нахваливают. Странные они, картошка с мясом не такая, а молоко вкусное.

Посидели мы немного у большого шалаша на огороде, в нём и живут крукли круглый год. Всё здесь хорошо, только насекомых много. Хозяевам ничего, а нам букашки здорово досаждают, кусаются они, жалят больно.

Кхала ушла, когда мы огород смотрели. Большой огород, расползся он во все стороны. Посредине ручей бежит, очень удобно для полива. Частоколом отгородили хозяева свои угодья, закрылись от дикого зверья и незваных гостей. Для надёжности два рвача бегают без привязи, охраняют. Они как нас увидали, рычать начали. Но куда их рык, против рычания хозяина семейства. Рявкнул на них папашка, зарычал оскалился, драпанули рвачи, поджав хвосты убежали через ручей, спрятались в кустах с красными ягодами. Больше мы их не видели.

Заметил я, как хозяева искоса на Карлуху поглядывают, сторонятся они его. Ходят по огороду ботву да початки показывают, а сами так и зыркают на Коротуна. Не хорошо смотрят, исподлобья.

Грядки ухоженные, землица взрыхлена, нет сорняков. Теперь понятно кто бабушке помогает, кто кусты остриг. С их-то ростом и деревья обрезать можно, а кусты стричь так вообще пустяшное дело. Да и с брёвнами всё прояснилось. Крукли и без телеги всё что захочешь, перетащат. Что мужик, что баба, на две головы выше Серёги. Плечи у них широкие, руки длинные. Мужик весь волосатый, чёрные волосы, густые, а вот голова обрита. Баба его, тоже чуток в шерсти, но не лысая, две рыжие косы до самой поясницы. И детишки рыжие, от пяток до макушек пушком обросли. Не сидят мальцы на одном месте. То в ручей заберутся и давай плескаться, то на поляну убегут. Щебечут что-то, а вот что не разберёшь.

Начали взбираться на холм, и тут появилась Кхала, пришла и не одна. Привела ещё одного крукля. На боку у него тугая повязка, рана под нею кровоточит. Этот, ростом чуть выше меня будет. Голый до пояса, штаны с добрым десятком заплаток и не босой как хозяева огорода. На ногах самодельные ботинки из толстой кожи. Руки крепкие, свисают ниже колен. Спина просто огромная, куда не глянь рубцы старых ран. Досталось круклю, здорово его кто-то подрал. На скуластой роже глубокий шрам, от брови до подбородка. Лысый он, морда большая, челюсть заметно выступает вперёд, нижние клыки к верху торчат. Жуть, да и только. Не такой он как хозяин огорода, совсем на него не похож. Ростом не вышел, а вот меха заметно побольше, на руках и груди вообще дебри, чёрный мех густой с подшерстком.

Зарычал на него папашка, а потом как рявкнет. Не знаю, что он сказал, язык непонятный, чужой. А этот, вжал голову в плечи и заскулил. Кхала ухватила его за руку и потащила наверх. Рычит папашка ему в след, да и мамашка не молчит, подрыкивает.

Недолго думая и, мы поспешили на горку, ушли не попрощавшись. Уж больно зло и громко рычат хозяева, как бы и нам не перепало.

Много я узнал и увидел за последние дни. Столько всего приключилось в голове не укладывается. Но что-то мне подсказывает — это только начало.

Глава 9

Таинственную бабульку мы так и не дождались. Поднялись ранним утром взяли две корзины с едой и побрели прочь от домика на сваях. Кхала указала дорогу и вернулась к домишке. Когда догнала, привела скуластого крукля подранка.

Не знаю почему, но я спокойно отнёсся к его появлению. Да и все остальные не удивились, приняли как должное. Наверное, всё потому что остаток вчерашнего дня и предрассветную пору провели в его обществе. Не рычит крукль, не выглядит свирепым и злым. Скорее глупый и дёрганный. Бмхарт его кличут. Глазёнками Бмхарт хлопает, от любого шороха оглядывается. Даже и не знаю, как он мог на людей охотиться? Вчера, просился идти с нами, не хотел оставаться по соседству с сородичами. Боится людоед себе подобных, часто озирается точно ждёт, кто-то подкрадётся и стукнет. Да и разговаривает он совсем плохо, слова путает, ни те и не туда ставит. Пока поймёшь, чего он от тебя хочет, голову поломаешь.

Поутру в избушке при свете лампы Кхала меняла ему повязку, мазала раны чёрной мазью. Я подсмотрел и насчитал три заштопанные дыры. Не знаю, как он умудряется ходить, да ещё и работать? Если бы по мне так шарахнуло, валялся дней десять не меньше. А этот вертится как заводной.

Весь вчерашний день, людоед делал всё то что ему говорили. Таскал воду, когда мы устроили стирку и купание. Прибрался в конуре Дружка, старательно вымыл в избе полы, наколол огромную гору дров. Я, Рафат и Серёга его сторонимся, страшная у него рожа, одни клыки чего стоят. А так вроде бы ничего, спокойный. Всём и каждому в отдельности людоед угодить старается. Но что-то мне подсказывает, играет он с нами, притворяется простачком. Наблюдаю я за ним, присматриваюсь. А вот с Карлухой крукль быстро нашёл общий язык, болтали они и вчера и сегодня. О чём говорили у Коротуна не спрашивал, захочет сам расскажет.

Поздним вечером, Кхала твёрдо решила оставить крукля на хозяйстве в избушке. Написала записку бабушке. А сегодня по неизвестной мне причине резко передумала, потащила его с нами. Скорее всего, побоялась оставлять подранка по соседству с семейством ему подобных. И вообще, странное здесь всё. Домик, огород, рвач на цепи, семейство людоедов, корова. Много вопросов, а спросить у Кхалы не получается. Всё время она занята. Поцелует, обнимет и убегает. Этой ночью ушла куда-то, вернулась только перед рассветом. Спросил где была? Повисла у меня на шее, поцеловала, прижалась крепко-крепко и велела собираться в дорогу. Всё покрыто мраком таинственности.

Не люблю я тайны, да и вообще, надоело слоняться невесть где. Хожу, брожу и когда закончатся эти скитания не знаю. Мне бы в Тихий город, там всё знакомо и привычно. Но мне кажется, после этой прогулки, городские руины не совсем подходящее место для промысла. Тесно там, душно среди камней, нет простора и вольного ветра. Всё чаще и чаще задумываюсь — отыскать-бы тихое местечко и поселиться там. В дали от руин и смрадных болот. Что бы свежий ветер, аромат трав и простор до самого горизонта.

* * *

Ещё до полудня прошли равнину, перебрались через болото. Брели по сырым оврагам, спустились по крутому склону. Когда спускались, за небольшим перелеском вдали, заприметил я постройки. Но вот что это, город или посёлок не разглядел. Обогнули бурелом и залезли в заросли синеягодника. Не встречал я столько кустов в одном месте. Синеягодник простор любит, растёт обособлено, а тут один к другому жмётся, переплёлся ветками. Вот где пригодилась Карлухина секира. Рубит Коротун налево и направо. Щепки летят во все стороны, ветки так и сыплются. Хорошую просеку прорубил. По ней и вышли на пригорок. Осмотрелись и увидели красный от ржавчины мост. Вывалился он из леса и потерялся в молочной дымке. Река под ним. Не слабый ручеёк, не маленькая речушка, а самая настоящая, полноводная река. Гремит от моста, грохочет, да и дымка неспроста его прячет, вода там, стремительный поток. Меня точно палкой по голове стукнули. Знаком мне этот мост. Вот только вспомнить не могу где и когда его видел?

Остановились на отдых. Кхала ушла, даже мне ничего не сказала. Вернулась довольно скоро, позвала крукля и Серёгу. Тут-то я и взбунтовался. Взял её под локоток и отвёл в сторонку.

— Может объяснишь, что происходит?

— А что происходит? — Хлопает глазищами. — Бродяга, ты чего? — Обняла, поцеловала в губы. Крепко поцеловала, сладкие у неё поцелуи. Как после такого можно злиться? Я и позабыл о чём хотел расспросить?

— Пропал наш Бродяга. — Подначивает Карлуха. — Был

мужик и нет его.

— Много ты понимаешь. — Ворчит Серёга.

— Ты чего злишься? — Улыбается Кхала заглядывает мне в глаза. — Окрепни денёк другой. Камни там, осыпи. Мост впереди, береги силы.

— Видел я это место.

— Когда? — Смотрит, сдвинула к переносице нити бровей. Взгляд внимательный, пропала улыбка.

— Не знаю. Этот мост. — Указал пальцем. — Он красный, плющ его выкрасил. Вагоны там, много их.

— Да. И вагоны, и плющ. — Кивнула Кхала. — Вот уж не и думала. — Взяла за руку, поцеловала в щеку и говорит. — Да ты у меня великий путешественник. В эти места мало кто дорогу знает.

— Не был я здесь.

— Отдыхай. — Погладила ладошкой по щеке. Глядит улыбается. — Вернусь, договорим. Взяла флягу из тыквы, в ней налит отвар для скуластого людоеда. Втроём они и ушли.

Резво бегает Кхала между деревьев, ловко огибает кусты и колючий бурьян, а он в этих местах выше человеческого роста. Скуластый тоже шустрит, но не так как она, отстаёт самую малость. А вот Серёга в хвосте плетётся, рубит тесаком высокую траву, корявые ветки синецвета, ойкает и айкает. Да оно и понятно почему, куда не сунься везде колючки. Мошки и букашки роятся, висят над Серёгой чёрной тучей. Всполошил он их, потревожил.

— Бродяга. — Позвал Карлуха, улыбка до ушей. Сидит мелкий на травке, поглаживает древко секиры. — Отыщем тайник, куда потом? Где будем искать пристанище?

— Кто где. — Присел рядом потрепал мелкого за кудри. — А куда ты хочешь?

— Я? — Спросил Карлуха и призадумался.

— Какие будут предложения? — Полюбопытствовал Рафат. — У вас, есть большие города? Хотелось бы посмотреть, как живут люди в ваших краях.

— Вот ты дурень. — Хохотнул Карлуха. — У нас и маленьких отродясь не было.

— Как это не было. — Толкнул я мелкого в бок. — А Тихий?

— Что Тихий? — Поскрёб Карлуха затылок, покрутил носом. — Люди там не живут. Искатели бродят, а жить в Тихом нельзя.

— Радиация? — Спросил Рафат и уселся, напротив. — Как у нас в Чернобыле?

— Где? — Глядит Карлуха на Рафата с прищуром. — Не знаем мы таких слов. Вы с Серёгой, точно с дерева упали. Знаете, много это хорошо. А вот разговариваете непонятно это плохо.

— Что у Вас происходит? Как живёте? — Пришло и моё время задавать вопросы. У Серёги что не спроси отмалчивается, а если и говорит, всё больше скомкано и непонятно.

— Плохо живём. — Опустил Рафат голову, ковыряет пальцем дырку в штанах. — Война у нас.

— Война-война. — Передразнил Карлуха. — Что оно такое ваша война? Дерётесь?

— Хуже. Убивают нас. Напали и убивают.

— Разбойники? — Хмурит Коротун брови, покусывает губу. — Вот гады. Вам бы к воякам сходить. Они этих. — Карлуха потряс кулаком. — Быстро приструнят. К нам как-то наведывались душегубы. Давненько это было. Мы Маркела к воякам послали. Перебили вояки душегубов, всех постреляли.

— Слабенькие наши вояки. Не справляются.

— Какие же это вояки? — Почёсывает Карлуха шею, гримасничает. — Вам бы наших позвать. Они уж точно справятся.

— Танки, пушки. — Пояснил я. — Серёга мне рассказывал. Одной бомбой, можно высоченный домину свалить. Вояки с вояками воюют.

— И кто побеждает? — Взял Карлуха секиру, потрогал пальцем остроту. — Плохие или хорошие?

— Как по мне, плохие. Для Серёги они хорошие. Предали нас, обманули.

— Гад ворота отворил? — Злится Карлуха. — В Бочке тоже такой был, Хутька-Шепелявый. Мирку-Кривоногого ножичком ткнул и чуть было калитку не отворил. Так мы этого гада, там же на воротах и вздёрнули.

— А как Вы распознаёте, кто хороший, а кто плохой?

— Легко распознаём, по шевронам и флагам. — Пригладил Рафат бороду, сорвал травинку, сунул в рот. — Жили мы не богато, но и не голодали. Между собою собачились, не без этого. Мы погрызлись, мы и помиримся. Соседи у нас ушлые. Сами не живут и другим не дают. Мало им своей большой помойки, хотят, чтобы и соседи в дерьме ковырялись.

— А вы, от них забором отгородитесь. — Предложил Карлуха. — Нарубите деревьев, сделайте колья. Можно ров отрыть, водой заполнить.

— Нет таких заборов что бы от подлости и зависти защитили. Большая у них страна, людишки злые. Оружия много, а дураков ещё больше.

— Теперь всё понятно. — Выдохнул Карлуха. — Дурень с ружьём, что дитя со спичками. Не хату, так сеновал спалит. Слышь, Бродяга? — Позвал мелкий. — Когда я стану горбатым, ты от меня не отвернёшься?

— Что на тебя нашло? — Ответил вопросом на вопрос и принялся снимать ботинки. Не удобная обувь, обмотки сбиваются вот и приходится часто их перематывать.

— Почему молчишь? С горбатым задружишься?

— Да я и с рогами тебя приму. Горб не помеха. Я тут подумал. — Договорить не успел, букашка села на шею и ужалила. Зашипел я и давай тереть, волдырь вздулся.

— И о чём ты подумал? — Карлуха придвинулся ближе. — Про горб?

— Дался тебе этот горб? Ещё не факт, что он у тебя вырастет. — Улыбнулся, потёр шею и потрепал друга за шевелюру. — Меня тут одна идея посетила. Хочу найти хорошее местечко, там и построю новый дом. Ты как, готов к переменам? Поможешь дом строить?

— А разве такое бывает? Какой ещё дом? Чем можно его построить? Где?

— Руками, чем же ещё? Но вот где, пока не знаю. — Сорвал охапку травы и принялся натирать ботинки. Даже не знаю, зачем я это делаю?

— Странная штука жизнь. — Коротун прихлопнул на щеке мошку, раздавил её пальцами, посмотрел и горестно выдохнул. — Вот она судьба-судьбинушка. Летала себе букашка по цветочкам ползала. А тут рас и нет её. Скажи мне Бродяга, зачем я её убил? Мог и не делать этого.

— По дерьму она ползала. — Уточнил я. Не доводилось мне даже слышать о таком — убил, а мог и не убивать. Глупости болтает Коротун.

— По дерьму? — Переспросил Карлуха и выбросил букашку. — А мы почём ползаем? Велика ли разница между нами и мухами?

— Лично я, не вижу разницы. — За моей спиной появился Рафат. Отходил он в сторонку по нужде. — Вот что я тебе скажу приятель. Вся наша жизнь, как полёт навозной мухи. — Рафат потёр ладони и уселся перед Коротуном. — Летим мы от одной кучи навоза к другой. Пока в полёте, думаем, мечтаем — следующая куча будет ароматной и еда куда вкуснее чем на прежнем месте. А как прилетим, сядем, понюхаем и попробуем. — Рафат тяжело вздохнул, пригладил бороду. — По факту тот же навоз. Вот и летаем в поисках счастья. Пока летим, есть надежда.

— Хорошо сказал. — Карлуха оживился, глаза заблестели. — Мухи они и есть мухи. Мы-то не букашки, можем и не лететь в дерьмо. Слышь, а ты почему с бородой ходишь?

— Чего? — Рафат как, впрочем, и я, сильно удивился такому вопросу. Брови бородача поднялись домиком, нижняя губа отвисла. С минуты поразмыслил, почесал за ухом и спросил. — А что тебе до моей бороды?

— Ничего. — Коротун завертел головой. — Если нравится, ходи. А вот я, обрею волосы.

— Зачем? — В один голос спросили мы.

— Не муха я. — Бойко выпалил Карлуха. — Это она пусть летает от кучи к куче. С волос и начну менять свою жизнь.

— Ну, не знаю. — Замялся Рафат, поглаживает бороду. — Обреешь голову, думаешь, что-то изменится?

— Да, изменится. — Карлуха запустил ладонь в шевелюру, прошёлся по ней как гребёнкой и поскрёб затылок. — Сколько себя помню, всегда ходил лохматым. А вдруг, всё дело в волосах? Остригу, и наладится жизнь.

— Тогда. — Рафат поднялся, протянул Карлухе руку. — Решено. Сбрею бороду.

Обменялись рукопожатиями, посмотрел я на них и улыбнулся. Причуды не имеют границ. Хотел было отпустить колкость, но сдержался. Не поймут они, не в бороде и волосах прячутся наши беды. Не мы виновники злоключений, мир в котором живём так устроен. Потому-то и похожи мы на мух, радуемся новой куче с дерьмом. Как можем, так и приспосабливаемся. Размышляю и слежу за коричневой букашкой, ползёт она по большому колючему листу. Бестолковая козявка не знает, лезет она в ловушку. Бойко перебирает лапками, падает, снова взбирается, настойчиво и упорно ползёт к паутине. Паука я не вижу, но уверен, рядом он. Прячется, ждёт добычу. Букашка ползёт, я смотрю. Что-то меня насторожило, тихо как-то. Поднял голову, оглянулся, стоят Карлуха и Рафат, глядят на меня.

— Что нужно? — Спросил и напрягся, не понравились мне их цепкие взгляды.

— Ты тоже обрей голову. — Чуть ли не приказал Карлуха. — Обреешь, и у тебя жизнь изменится.

— Ага, щас. — Выпалил я и предложил. — А давайте, по одному пальцу отрежем? А не наладится, ещё по одному оттяпаем? А потом ещё и ещё. Но лучше, сразу башку отрубить. Тогда уж точно конец всем бедам. — Указал взглядом на Карлухину секиру. Большой топоряка, хороший. — Чем рубить у нас имеется. Ну так что, приступим? С кого начнём?

— Умом тронулся. — Заключил Рафат. В глазах застыл ужас, брови расползлись в разные стороны, глядит, хлопает глазами.

— Согласен. С головами погорячился. — Сказал и показал пятерню. — Начнём с пальцев. Их по пять на каждой руке, от одного не убудет.

— Да ну тебя. — Отмахнулся Карлуха. — Причём здесь пальцы?

— Ну, да. Они в этом деле не самое главное. Всему виной твои волосы, и его борода. Так? — Смотрю на Рафата с Карлухой, а они на меня глазеют. — Это из-за волос у вас такая гадкая жизнь. Ходите не там, где хотелось бы, ни то, что нужно делаете. Верно?

— Верно. — Коротун пнул ногой колючку и проворчал. — А что нужно делать? Если знаешь, подскажи.

— Знал бы, давно сам сделал. — Ответил грубо, проверил шнуровку ботинок и пошёл через заросли. Надоело мне слушать бред. Устал я и от Коротуна и от Рафата. От всех устал.

— Ты куда?! — В спину выкрикнул Карлуха. — Бродяга, ты чего?

Я не ответил. Скверно как-то стало, не хорошо. Не понимают мои друзья самого простого. Не видят опасности, от того и занимаются невесть чем. Забрались мы в глухую дыру. Эти места мне не знакомы, совсем не знаю куда нас занесло. Кхала конечно умница, не даст пропасть выведет куда нужно. Но от этого не легче. Кто знает, что нас ждёт впереди?

Сломал палку, и давай ею охаживать бурьян. Мошки поднялись, чёрной тучей, гудят. Машу палкой, расчищаю себе дорогу. Над головой пасмурное небо, впереди пригорок с проплешиной. Кусты опутаны паутиной, она даже на деревьях. Странное место, птицы поют, стрекочут букашки, а вот следов зверья нет.

— Бродяга! — Зовёт Коротун. — Ты где?! Выходи. Наши вернулись!!!

* * *

Серёга сообщил — с корзинами, доверху нагруженными едой нам не перебраться на другую сторону реки. Мост хоть и уцелел, не развалился, но пройти по нему будет сложно. Вот и решили рассовать еду по карманам, а всё то что не влезет съедим. Кушать особо не хочется, но нужно. Наскоро перекусили варёной картошкой и мясом. Попили холодной воды, её мордастый крукль принёс во фляге из тыквы. Хорошая вода, чистая, сколько не пей, а напиться не можешь.

С продуктами что не поместились в карманах, расправились довольно быстро, скуластый помог. Аппетит у нелюдя как у дикого зверя, проглотил все что дали. Бмхартом его кличут. Тяжёлое имя, так сразу и не выговоришь.

Перевязали шнурки, поправили одежду и пошли к мосту. Спустились по склону, заросла округа кустами и красным плющом. Куда не глянь трава до пояса, а где и выше, повсюду роятся мошки, много их здесь. Даже на болотах я не встречал столько мошкары. От паутины всё белым бело. Растянули пауки свои сети между кустами и деревьями. Липкая она, а когда на лицо попадает, обжигает. Боюсь даже представить, что может случится если паук укусит? Нужно глядеть в оба, уверен, кусачей и жалящей дряни здесь полным-полно.

Поют птички, стрекочут букашки, пищат комары. Заприметил я возле поваленного дерева семейство мухров. С два десятка малышей в трухе роются. Совсем не боятся, повернули мордочки в мою сторону, пофыркали и дальше гребутся. Мамка с папкой из древесины жуков достают в труху бросают, учат детишек где и как пропитание искать. Ловко они пенёк разворотили.

Мухр — это зверёк такой, невелик он ростом. Мордочка острая, нос подвижный, крутится во все стороны. Передние зубы как лопаты торчат, да и когти ещё та гребёнка. Грызнёт или оцарапает мало не покажется. Мухр совсем не вкусный, мясо дурно пахнет, да и жёсткое оно, не угрызёшь. А вот мех хороший, чёрного цвета что на спине, что на животике, везде одинаковый. Одна шкурка ничего не стоит, а за десяток, сотню патронов дают.

Между кустов звериная тропа, рыжий клок шерсти на коре повис, тупонос его оставил. Стало быть, имеется в этих краях зверьё, на водопой приходит.

Рубим колючие ветки, режем, рвём паутину, тяжело идти через непролазные заросли. Где нельзя обойти, лезем на упавшие деревья, по ним и идём. Большие в этих местах деревья, в десять обхватов не меньше. Но вот кто их повалил, сказать не берусь. Ветру такое не под силу. Вышли на мост, тесаки и топор, на спины приторочили. Спасибо Серёге, парень он запасливый, верёвку взял.

С виду ничего мост, крепкий. Красный плющ расползся по железным опорам, так сразу и не поймёшь от чего они красные? Большей частью от ржавчины, она везде. Как, впрочем, и плюща тоже хватает, опутал всю округу.

Прошли ещё немного по заросшим жёлтым мхом и травой шпалам, впереди товарные вагоны. Перегородили они дорогу, попадали на обе стороны рельс, лежат на боках пропадают. Железо раздулось наростами ржавчины, доски сплошная труха. И здесь хозяйничает плющ, опутал он остатки железа и деревяшки на вагонах, потянулся к опорам моста точно верёвочные лестницы. Свисает отовсюду, красуется плющ большими, красными бутонами. Влажно на мосту, раздольно для плюща. Кружатся вокруг цветов бабочки, жуки, мошки, каких только нет, и чёрные, и белые, но больше всего жёлтых. Порхают насекомые над цветами, садятся и улетаю. А там, где нет плюща, проросла трава. Между вагонами, поднимаются шапки зелёного мха, сквозь него проклюнулись маленькие цветочки. Синенькие они, точно кто-то разбрызгал по зелёному ковру синюю краску, местами залил большими пятнами.

Трудно лазать по трухе. Вагоны совсем обветшали, ставишь ногу прогибаются доски, трещат, ломаются.

Нам тяжело, а Карлухе ещё хуже. Ругается, материт, на чём свет стоит, и мост и всё то что с ним связано. Даже птичек и тех не обошёл вниманием. Не там они летают, ни то поют и вообще не место им здесь.

Хочу отдать должное Бмхарту. Трудно мне выговаривать его имя, пусть будет Скуластым. Не думаю, что он обидится. Так вот, Скуластый всем помогает, сильный он, выносливый. Умудряется и Карлуху из проломов вытаскивать и за Кхалой присматривает. Всегда оказывается рядом, останавливает, придерживает, указывает куда нужно слезать или залезать. Ведёт он нас по мосту. Бывал в этих краях нелюдь, знает, как и где идти. Река под мостом гудит, грохочет.

С горем пополам и Карлухиными проклятьями перешли мост. Руки оцарапаны, ноги гудят, спину ломит. Устали мы сильно, повалились на мокрую траву. От чего она мокрая догадаться не трудно, небо чёрное тучи висят над головой, дождик был. Уверен, и без дождя в этом месте влаги хватает, воздух ею пропитан, мряка поднимается от реки. Куда не посмотри везде свисают капли росы. Одежда у нас промокла, да и ноги сухими не назовёшь. Обмотки в моих ботинках хоть выкручивай.

Повалились на траву лежим отдыхаем, и только Скуластому не сидится на месте. Бегает, злится он, недоволен. Говорит — нельзя лежать, идти нужно. Озирается по сторонам, нюхает воздух. Смотрит на мост, глядит с тревогой на кусты что поднялись впереди. Про каких-то чкнхнов часто вспоминает. Кто они такое эти чкхныхты я не знаю. Тараторит людоед неразборчиво. Да и не слушает его никто кроме меня, Карлуха лёг на живот и закрыл руками уши. Бегает нелюдь, дёргает всех за руки, рычит.

— Может, хватит? — Широко зевая, взмолился Серёга. — Прекращай базлать. Приляг, отдохни. Не рви глотку, девчонку разбудишь.

— Уходить нужно. Кртхаит трухт. — Шипит Скуластый. — Плохо здесь. Очень плохо.

— Отвяжись. — Простонал Рафат. Скуластый ухватил его за руку и потащил. — Тебе нужно, ты и ступай. Отпусти морда зубастая. Дай поспать. — Возмущается бородатый, только крукль его не слушает, волочит по мокрой траве.

Следом за Рафатом унёс крукль Кхалу. Вернулся, взвалил Коротуна себе на спину и ушёл. Лежу на травке, наблюдаю за происходящим. Хотел было остановить бесчинство людоеда, да вот только как это сделать, подняться не могу. Руки и ноги точно не мои. Хорошо мне лежать, по телу перетекает волна тепла, щебечут птички, стрекочут букашки. Гляжу на мир через поволоку полудрёмы, улыбаюсь.

— Помоги! — В самое ухо гаркнул Скуластый. Открыл я глаза, трясёт меня нелюдь точно дерево яблуниху. — Проснись! — Требует людоед. — Помогай. Один не справлюсь!

Пока он меня тормошил, было терпимо, но, когда в ход пошли затрещины, я проснулся. Резкая боль пронзила скулу, ударила острыми иглами в затылок. Тряхнул головой, перевалился на бок и увидел зверьё.

Глядят на меня от кустов огоньки красных глаз. В злом оскале замерли длинные морды. Уши торчат над лобастыми головами, коричневый мех свисает клочьями. Линька у зубастых в самом разгаре. Осторожно, неторопливо наступают зверюги от зарослей колючек. Четверо их, один крупный, трое чуть поменьше. Самый большой встал на задние лапы и как завоет к пасмурному небу. Мощная грудь, сильные задние лапы, а вот передние хоть и длинные, но какие-то худые, по три когтистых пальца на каждой. Напомнил он мне шипаря, заметно родство, наверное, родичи, дальние.

В ответ ему зарычала троица, рыкнули почти одновременно, а вот зашипели в разнобой. Гадко шипят, из пастей течёт слюна, вязкая, тягучая. Большой воет, а эти шипят, на него поглядывают, точно ждут команды.

Длинные хвосты рассекают воздух, режут его, но вот чем сложно понять. Срезают хвосты, секут как ножами ветки. Сыплется плющ, падают листья, ветки, рвётся паутина.

— Держи. — Скуластый толкнул меня в грудь, сунул в руки Карлухину секиру. Отдал и предупредил. — Даже не пытайся делать как я. Кричи, прыгай, главное не стой на месте.

— Ага. — Кивнул и занёс над головой секиру. Страха нет, он приходит позже. Или вообще не приходит, мёртвым не ведомо это чувство. — Встал над спящим Серёгой. Решимость Скуластого передалась и мне, не выглядит он напуганным. Скорее наоборот, готов броситься в драку. В руке людоеда дубина. Где он взял эту штуку не знаю, не видел я что бы он отходил.

— Вон тот. — Палец указал на крупного зверя. — Это вожак, самка. Я её сшибу, а ты, размахивай топором, не подпускай к Серёге других. Рычи, кричи, делай что хочешь. Главное, не отступай, покажи, что ты их не боишься.

— Не отступлю. — Пообещал и сделал всё так, как и велел Скуластый. Встал в нужном месте и принялся орать, размахиваю секирой. Не уверен, что смогу долго махать, тяжёлая она.

Самка-вожак повернула морду в мою сторону и завыла ещё громче. Тут-то стая и пошла вперёд. Похоже, они совсем не бояться моих выпадов и крика. Все трое опустили морды низко к земле, оскалились, глядят на меня, слюна бежит что у бешенных. Хвосты остановились, вытянулись в струны, на кончиках плоский коготь-нож. Вот чем они кусты рубят. Стало быть, не только зубов нужно бояться. Наступают медленно, шажки маленькие.

Скуластый заорал на непонятном мне языке. И я закричал, матерюсь, прыгаю, машу секирой. На зверьё это подействовало, остановились. Ору что есть сил, прыгаю, а вот секирой не машу, устал. Что в это время делал крукль не знаю. Слышу рычание и непонятную речь. Раздался рёв. Наверное, самка-вожак бросилась на людоеда, а может он на неё. Не смотрел я, занят, пугаю как могу зубастую троицу. Да так увлёкся этим занятием что грохнулся, споткнулся о спящего Серёгу. Упал и растянулся на мокрой траве. Вскочил, ухватил секиру, поднял над головой. Гляжу, а моя троится отступает. Скуластый мутузит самку, долбит её дубиной. Пятится людоед, оттесняет зверюга его к кустам, ещё чуть-чуть и цапнет. Крутанулся Скуластый на месте, самка зубами щёлкнула и промахнулась. А он ей кулаком по роже и как шибанёт дубиной. Хорошо стукнул, приложил по башке, да так сильно что дубина разлетелась в щепки. Самка свалилась замертво.

— Уштрак, шитит хптр! — Кричит Скуластый, бьёт кулаком себя в грудь, грозит зверью ошмётками дубины. — Уштрак. — Наступает, шипит людоед. Зверьё пятится. — Всё. — Объявил Скуластый и запустил в троицу тем, что осталось от дубины. Рванули зубастые к кустам, прыгают друг по другу, проход в колючках узкий, визжат протискиваются, бока обдирают. — До вечера не вернутся. — Заверил людоед. Стянутый повязкой бок располосован сразу в нескольких местах. Кровь пропитала то, что осталось от повязки и стекает на штаны. А он стоит как ни в чём не бывало. Но не это мне показалось странным. Скуластый хорошо разговаривает, совсем не путается в словах.

— Кто это были? — Спросил, поглядываю на свежие раны на боку людоеда.

— Мерзкие твари. Мой народ их чкхныхтами называет. — Вытер Скуластый ладонью кровь на боку. Взял у меня секиру и пошёл к дохлой зверюге. — Иди сюда. — Позвал и одним ударом отсёк зверю голову. Зашвырнул её далеко в кусты. Прошипел что-то на родном языке и плюнул вдогонку. — Смотри. — Ухватил крукль обезглавленного зверя за хвост подтащил и рубанул. Отрубил хвост, перехватил за толстую часть, замахнулся как плетью, стегнул по верхушке куста. Посыпались сухие ветки, полетели листья плюща. — Видал?

— Видал.

— Держи. — Скуластый протянул мне хвост-плеть. — Хорошая штука, не потеряй. Научу как пользоваться. А теперь. — Людоед выпрямился и давай нюхать воздух. Вертит головой, сопит громко. Посопел, вынюхал что-то, улыбнулся. А может и оскалился. Не знаю я как крукли улыбаются, но мне показалось что это именно улыбка. Поглядел он на меня и говорит. — А давай, Серёгу унесём на поляну. Не нужно ему здесь спать. Плохое место.

— Почему они спят? — Держу в руке подарок людоеда, смотрю на Серёгу. Лежит на спине, широко раскинул руки и громко храпит. Спит Серёга даже не догадывается, а мог бы и не проснуться.

— Это чкхныхты их усыпили. Иди за мной. — Скуластый пошёл вперёд, размахивает секирой. Рубит кусты, расширяет проход, через который сбежали зубастые.

Прошли совсем немного, за кустами поляна, скорее не поляна, большая яма. Поросла травой, но не настолько что бы укрыть горы костей. Разные кости, всё больше звериные. Но и человечески тоже имеются. Немного, но есть. Ползают по останкам рыжие черви, красные муравьи, слизни и мухи.

— Кто это их? — Рассматриваю почерневший от времени череп. Если не знать Скуластого, можно решить он человеческий. Сыро здесь, почернели кости. Да и всё вокруг чёрное, даже кусты и трава укрыты чёрной плесенью. Черепушка, на первый взгляд людская, но вот нижняя челюсть с большими клыками выдаёт хозяина, лежит рядом.

— Зверьё, кто же ещё. — Ответил Скуластый и тяжело вздохнул. — Когда мы ушли из Чёрного города, тогда я был совсем маленьким. В тот год дождей было много. Вода в реке поднялась, вброд не перейти. Вот решили идти через мост. Знали, опасно, но не было другой дороги. Здесь все и уснули.

— Сон трава?

— Нет. — Скуластый завертел головой. — Чкхныхты это. Они здесь хозяева. Никого не пропускают ни туда, ни обратно. Не знаю, как они это делают, но все, кто приходят, засыпают. И крукли и люди и звери. Пойдём.

— Странно. — Втянул носом воздух, нет посторонних ароматов, пахнет рекой, травой, гниением. — А почему ты не уснул? — В спину Скуластому спросил я.

— Не знаю. — Склонился крукль над Серёгой, взял его за руки. — Помоги взвалить на спину. — Поспешил я к людоеду, помог. Поднялся он с Серёгой и зашагал, уверенно и легко. Идёт точно и нет за спиной тяжёлой ноши. — Ты тоже не спишь. Почему?

— Спал я. — Иду за людоедом, несу плеть, Карлухину секиру и два тесака. — Ты разбудил. — Гремит железо, секира тяжёлая, плеть когтем-ножом за кусты и траву цепляется.

— Уснул, уже не разбудишь. Долго проспишь. — Поведал людоед. Вышли на поляну, положил крукль Серёгу рядом с Кхалой. Бережно уложил, без моей помощи. Нарвал травы и сунул ему под голову. Кхала, Карлуха и Рафат тоже лежат на подушках из травы. — Возьми ножи, тыкхаш нарежем. Укрыть их нужно. От реки ветер холодный. Иди за мной, покажу где тыкхаш растёт.

— Показывай. — Не стал я спорить, хоть и не знаю, что оно такое тыкхаш. Странный людоед нам попался, внимательный и заботливый.

— Первый раз, я сюда попал ребёнком. — Рассказывает Скуластый. — Из города ушли три семьи. Отца я никогда не видел, убили его люди ещё до моего рождения. Маму хорошо помню, она вот здесь спать легла. — Крукль присел, погладил рукой траву плетуху. — Все улеглись спать. Посидел я рядом с мамой и пошёл на мост. Поиграл там, вернулся и никого не нашёл. Утащили звери. Всех утащили и взрослых, и детей. Долго плакал, звал маму. Решил — бросили меня. Кости я куда позже отыскал. — Крукль оглянулся. — Когда-то, я здесь бывал часто. — Скуластый махнул рукой. — Пошли, не хочу ворошить прошлое.

— А что за город такой? Почему Чёрный?

— Назвали так. — Ответил Скуластый и рубанул тесаком по колючим веткам. — Нам сюда. Там тыкхаш плотный и толстый. Здесь он слабенький.

— Тыкхаш — это плетуха? — Догадался я.

— Наверное. — Скуластый пожал плечами. — Пошли. Там, на склоне и нарежем.

— Почему ушли из города? — Интересно рассказывает Скуластый, много нового от него можно узнать.

— Люди закончились.

— Кто закончился? — Спросил и шарахнулся в сторону. Упал на куст и пополз под его защиту. Ползу, гляжу на людоеда, а он, улыбается. Может это и не улыбка вовсе, оскал как у голодного зверя. Зубы к небу торчат, что с улыбкой, что без неё. Спрятался за ветками, сжимаю в обеих руках тесак. Пусть только сунется.

— Вылезай, не бойся. — Скуластый потрогал рану на боку. — Вы меня вылечили. Бмхарту нужны друзья. Вас я не хочу кушать.

— А других? — Задал глупый вопрос и вспомнил старую поговорку. Сколько крукля не корми, а он глядит на тебя и облизывается.

— Других? — Скуластый призадумался, пожал плечами и ответил. — Других я убью и скушаю. Они, таких как я, ловят и убивают. Сжигают живыми. Я видел.

— Мы же тебя не сожгли.

— Поэтому я с вами. — Не раздумывая, ответил крукль. — Всех остальных убью и съем.

— Убить, это одно. Но зачем есть?

— Как зачем? — Скуластый уставился на меня зелёными глазами. А может, мне от страха показалось что они у него зелёные.

— Кушают зверей. Да и то не всех. — Пояснил я. — Людей нельзя есть. Понимаешь?

— Понимаю. — Скуластый кивнул. — А куда мясо девать?

— Закопать.

— Зачем?! — Резко и очень громко спросил Скуластый. Всё же зелёные у него глаза, как прошлогодний мох, зелёные с желтизной. — Зачем же тогда убивать если скушать нельзя?

— Убивать тоже нельзя. — Переборол страх и вылез из кустов. Думаю, кушать он меня не собирается. Сегодня уж точно не станет этого делать, хотел бы, уже съел.

— Ну, не знаю. — Скуластый вытер на боку кровь, понюхал. Издалека донеслись рычание и скулёж. — Слышишь, дерутся? — Людоед подтянул штаны. — Рвут друг дружку. Они так всегда делают. Уходить нужно.

— И куда пойдём?

— В Чёрный город. — Как-то совсем не весело выдохнул Скуластый. Может мне показалось, не горит людоед большим желанием туда идти. Громко вздохнул и пояснил. — Отсюда, две дороги. Одна обратно, вторая в город. Плохое там место.

— В город не пойду. — Выпалил я.

— Почему?

— А сам, не догадываешься?

— Нет. — Крукль уставился на колючие заросли и направился к ним.

— Не хочу, чтобы скушали. — Бросил через плечо и побрёл резать плетуху. Не соврал крукль, действительно на склоне она куда толще и плотней той, что я когда-либо встречал. Хорошая плетуха, тепло под ней.

— Не бойся! В городе таких как я уже нет. — Мне в спину выкрикнул Скуластый.

— И куда они подевались? — Полюбопытствовал, срезаю большой лоскут травы, с ним в руках и поднялся. Посмотрел на крукля да так и замер с открытым ртом. Скуластый, выволок из бурьянов коричневую змею. Я даже не догадывался что ползучие вырастают до таких размеров. Глаза у змеи навыкате, пасть раззявлена, блестит чешуя. Ползучая обвила Скуластого ниже пояса, вот-вот и оплетёт выше, задушит. Не змея, а гигант.

— Свежее мясо. Покушаем, ещё и про запас останется. — Удавил крукль ползучую, задушил одной рукой, раздавил голову. Высвободился из колец удавок, а те всё ещё извиваются, сплетаются в узлы, шевелятся. — Скатх большой, жирный. — Сообщил людоед и смерил меня оценивающим взглядом. — Не такой вкусный как человечина, но тоже ничего, тебе понравится.

Нарезал плетухи целую гору. Скатал в рулоны, получились не одеяла, а матрацы. Как же я всё это дотащу? Взвалил два, несу, с трудом ноги переставляю. Вот так плетуха, чего же она такая тяжёлая?

— Молодец. — Похвалил людоед. — Оставь, я возьму.

— Сам справлюсь. — Ответил грубо. — Ты кушай-кушай.

— Погоди. — Остановил Скуластый. — Давай поговорим. Нельзя так.

— Как так? — Бросил плетуху, стою с тесаком в руке. — Чего ты от меня хочешь?

— Ничего. — Уселся людоед на рулон плетухи, глядит на меня потирает ладони. — Дёрганый ты, нервный. Почему?

— А сам-то ты как думаешь? — Отодвинул ногой плетуху и уселся напротив крукля. Держу тесак обеими руками. Смотрит он внимательно, торчат клыки, ходят желваки. Как понять, что у людоеда на уме? Видал я как он одной рукой змею удавил. Куда мне против Скуластого? Вон какие мышцы, бугры что на ручищах, что на шее, за спину вообще молчу. Не спина, а сплошные узлы, сила в нелюде огромная.

— Не враг я тебе. — Осторожно поведал Скуластый. — Не нужно бояться. Одна у нас дорога.

— С какой радости?

— Кханкая-ведунья сказала. Она всё знает, далеко видит. Рядом будем идти, долгий путь, трудный. Всегда буду рядом, помогу. — Заверил людоед и протянул руку.

— Кханкая? — Переспросил и пожал протянутую ладонь. Не знаю зачем я это сделал, не верю я круклю.

— Да. — Кивнул Скуластый и оскалился. Теперь я знаю, как он улыбается. Погладил людоед лысую голову, осмотрелся и говорит. — Кханкая тебя спасла. Это она меня остановила, не дала в яму сбросить. Вот. — Достал Скуластый из кармана штанов жёлтую пластину. — Пряхи за такими штуками охотятся. По ней и узнали где вы прячетесь. Чувствуют они их. Вот, смотри. — Принялся людоед доставать из карманов пластины. Бросает к моим ногам. — Им, эти штуки очень нужны. Зачем, я не знаю.

— А как понять, что это моя? — Перебираю, смотрю, одинаковые они.

— След от зуба. — Тычет Скуластый пальцем. — Я пометил.

— Зачем дураком прикидывался? — Разложил пластины, насчитал восемь штук, это без моей.

— А когда ты это понял? — Улыбается людоед.

— Как тебя увидел, сразу и понял.

— Кханкая предупредила, ты кхаутан. — Сказал крукль и оскалился, тихо зарычал. Но вот что это означает, не знаю. На улыбку совсем не похоже. — Если ты кхаутан — это плохо.

— Почему плохо? Для кого?

— Не скажу. Узнаешь, когда придёт время.

— Да ну тебя. — Воткнул тесак в землю, поднялся. — Пошли. Ветер от реки, небо тяжёлое, дождь будет. Когда наши проснутся?

— Не скоро. — Выдохнул Скуластый, выпрямился и давай нюхать воздух. Вертит головой во все стороны, побежал на пригорок и вернулся. — Иди впереди, я возьму тыкхаш.

— Ты чего вынюхиваешь? — Смешно мне стало от такого поведения людоеда.

— Показалось. — Тихо ответил крукль, взвалил на спину всю плетуху. Один рулон свалился. Спина у него конечно огромная, но и плетухи не мало. Взял я тесак, поднял упавшую плетуху и пошёл.

* * *

Уложили спящую компанию на матрацы из травы, ими же и укрыли. Пройдёшь в двух шагах не заметишь. Птички поют, стрекочут букашки. Небо низкое, как бы дождь не начался. Гремит от воды, точно гром. Слыхал я от торговцев о больших реках, самому такое чудо видеть не доводилось. Взял тесак и пошёл к кустам, прорубил лазейку, охота мне поглядеть на большую воду. Разлилась река во все стороны. Ветер гонит барашки волн, срывает пену. Камни торчат далеко в реке, укрылись они сизой дымкой.

— Бродяга! — Зовёт людоед. — Ты где?

Вышел я из кустов да так и грохнулся. Притащил нелюдь змею, рожа в крови, руки тоже. Глядит на меня скалится.

— Ты чего? — Поспешил Скуласты мне на выручку. Сижу в кустах, порвал рубаху, потерял тесак. Колючками спину оцарапал. — Что же ты такой неуклюжий. — Ворчит крукль, тянет за руку. — Трава мокрая, скользко. К камням не ходи, шею свернёшь.

— Ага, мокрая. — Стою трогаю оцарапанное плечо. — Почему рожа в крови?

— Не удержался голову съел. — Глядит точно провинился. — Извини, может и ты хотел?

— Нет, спасибо. Сам кушай. — Ответил и отвернулся. Рожа у него страшная, вся в кровищи, жуть, да и только.

— Вот и я так подумал. — Повеселел нелюдь. Схватил тесак, рубанул по кустам и выволок большую сухую ветку. — Еду приготовим, проснутся. Потянет дымком, запахнет жареным мясом начнут ворочаться. Еда любого разбудит. — С лёгким оскалом сообщил людоед.

— Хорошо бы. — Кивнул в знак согласия и заметил на боку Скуластого повязку. Перевязал крукль сам себя, приложил молодой криволист и стянул рваной тряпкой. Получилось не так хорошо, как это делает Кхала, криво, косо, но раны прикрыты. А вот кровь не смыл, присохла она на шерсти и штанах.

— Проснуться. — Заверил Скуластый. — Когда я здесь был последний раз. Чкхныхты людей спать уложили. Отбил я одного. Других не успел, задрали их. Спал он долго, я искупался, мясо пожарил, а он всё спит и спит.

— И что было потом?

— Тебе это не понравится. — Опустил крукль морду.

— Слышь? — Отошёл я к кустам, достал тесак из колючих веток. — А давай поговорим? Вопросов у меня к тебе много. Не разберусь кто ты? Зачем с нами пошёл?

— Это всё? Если нет, дальше спрашивай. Выслушаю, на все разом и отвечу. — Взял Скуластый ветку и рубанул по ней Карлухиной секирой. Ловко он управляется с секирой, одним ударом отсекает нужный кусок, даже доламывать не нужно. А ветка я вам скажу не маленькая, с руку толщиной. Теперь мне вообще не понятно, почему он взял дубину, а секиру мне отдал? Дубины ненадолго хватило, топорякой мог бы всех зверюг изрубить. Заметил нелюдь моё замешательство, перестал рубить, уселся. Посмотрел на меня с прищуром и заговорил. — Да ты не бойся. Не дрожи как хвост. Не трону я тебя.

— Да кто тебя боится? Придумал такое. — Соврал я. — Холодно, ветер до костей пробирает

— Ты где ветер увидал? Глаза протри, листья не колышутся. На реке волны, здесь тихо. — Людоед задрал голову, почесал шею. — Вижу, боишься. Озираешься, глядишь с опаской. С первой минуты, на меня косишься. Думал я не замечу, как ты следишь за каждым моим шагом. Идёшь всегда позади, присматриваешься, принюхиваешься. Плохого я ничего не сделал. Не бил я тебя и не связывал. За яму прости, да, это я тебя в неё оттащил, спасти хотел. Кханкая сказала — знаешь ты о многом. Вот я и не дал пряхам в твою голову залезть. И Серёгу я на крюк не цеплял, пальцем не тронул. Почему глядишь как на зверя?

— А ты и есть зверь, людоед, нелюдь. — Отпираться нет смысла, решил сказать всё что думаю. — Красиво рассказываешь. Вот только не верю я тебе. Там, в гостях у бабушки, ты в словах путался, за простачка себя выдавал, дурака ломал. И тут вдруг такое.

— Какое?

— А всё это. — Развёл я руками. — Заботой окружил. Воздух нюхаешь, точно боишься кого-то. От кого бежишь? Расскажи. Или ты нам не доверяешь?

— Вам? — Переспросил Скуластый и скривился, точно съел ягоду терновку. — Ты хотел сказать, тебе?

— Хорошо, пусть будет мне.

— Ты кхаутан. Тебе нельзя доверять. — Поглядел на меня, оскалился и принялся рыть яму. Разгрёб руками песок, подготовил место для костра. Вытер о штаны ладони и полез в карман, достал замотанные в тряпицу камни. Собрал добрую охапку подсохшей травы, и давай высекать из камней искры. Трава хоть и жёлтая, только не загорится она. Влажно здесь, сыро.

— Держи. — Бросил ему коробок спичек. Не глядел крукль в мою сторону, поймал, не поднимая головы. Ловко он это сделал.

— Оставь себе. — Совсем не приветливо ответил нелюдь и запустил в меня спичками.

— Вот и поговорили. — Поднял коробок, спрятал в карман. Рубанул тесаком воздух и пошёл.

— Далеко не уходи. — Посоветовал Скуластый. — Чкхныхты перестали драться. В стае новый вожак. Не думаю, что они решаться напасть, но всё же.

— Вот и отлично, свежиной побалуешься. — Не оглядываясь, на одном дыхании выпалил я. — Сам же сказал, человечина вкусная.

— Да, вкусная. Живу я по законам своего рода племени. Познаешь себя, тогда и поговорим. — Стоит скуластый у меня за спиной, дышит в затылок. Сердце у меня колотится, вот-вот выскочит из груди, стою, боюсь пошевелиться. — Помоги. — Уже издалека попросил Скуластый. — Хватай за хвост. Вдвоём сподручней. Наши проснуться, поедят мяса. Путь не близкий, покушать нужно. До темна нужно укрыться в городе. Есть у меня одно местечко, надёжное, все поместимся.

— Что? — Прохрипел я и медленно повернулся. Скуластый возится с ползучей. Не знаю, что он увидел на моём лице, но работу свою бросил и подошёл.

— Не моя вина что я таким родился. И ты не виноват, что рождён далеко за горами. Научись доверять.

— Кому, доверять?

— Мне. — Скуластый ударил себя кулаком в грудь и указал пальцем на холмы плетухи, спят под ними Кхала, Серёга, Карлуха и Рафат. Спят и не о чём не догадываются. — Они все разные и даже тебе не по силам это изменить. Кханкая, шигжих, чужеземцы, думаешь просто так все они рядом с тобою? Запомни Бродяга, доверие — это главное. Один не выживешь, даже если ты кхаутан. Нужна семья. — Скуластый поманил рукой и вернулся к ползучей. — Держи здесь, я шкуру сниму.

Сдирает нелюдь чулком змеиную шкуру, я помогаю. На этом моя помощь с разделкой свежины и закончилась. Приставил меня Скуластый к костру. Велел разжечь огонь и завалить палками. Этим я и занялся. Натаскал веток, распалил костёр.

Сижу, побрасываю в огонь сучья, в голове неразбериха. Хочу упорядочить мысли, но что-то не получается. Не должен я доверять людоеду, нелюдь он. А если посмотреть с другой стороны? Правильные слова говорит Скуластый, доверие — это главное. В Тихом одиночки живут дольше, здесь же одному не выжить. Разные мы, и это тоже верно. Кхала совсем не такая как я. Мысли умеет читать. А я вообще кто? Запутал меня крукль, в башке кавардак, ничего не понимаю. Кто такой кхаутан? Почему Скуластый решил — рождён я далеко за горами? Где они? Бросаю ветки, погряз в раздумьях. С каждой минутой мысли всё мрачней и мрачней.

Распотрошил Скуластый змею, отнёс кишки к реке. Вернулся мокрый, умытый, принялся рубить ползучую на большие куски. Надоело мне сидеть у огня. Подошёл к людоеду, сел, смотрю как он работает.

— Грустишь? — Спросил крукль и поскрёб щеку. Размазал по морде свежую кровь. Он и до этого не был милашкой, а теперь и подавно урод-уродом. — Гони прочь страхи. — Присоветовал Скуластый. — Всё обойдётся. Кханкая с нами, не пропадём.

— Кто такой кхаутан? Что это?

— Не скажу. — Завертел головой Скуластый. — Кханкая расскажет. Она больше знает.

— О пряхах тоже не расскажешь?

— Почему же, расскажу. Что ты хочешь узнать?

— Зачем ты им помогал?

— Выбора не было. — Тяжело выдохнул нелюдь. — Поймали меня. Вот и пришлось делать всё то что велели. И людей ловил и зверьё отлавливал.

— Попадись ты мне в Тихом. — Заглянул людоеду в глаза. — Убил бы не задумываясь.

— Не ты один такой. — Скуластый отсёк тесаком кусок мяса, отложил на траву. — Все кроме кханкхая желают мне смерти.

— Что такое кханкая?

— Тоже что и печатницы, но с одной разницей. Кханкая приходят и уходят, а печатницы-айкхи остаются. — Скуластый отогнал мошку, мазнул грязной рукой себя по лицу, добавилось кровавых полос. — Кханкхая всем помогают, добрые они. Айкхи совсем другие. Мужика кем бы он ни был, человек, крукль, гуатр или шимб, окрутят, в постель затащат. Познаешь их любовь, голову потеряешь.

— Про кханкая так же говорят. Печатницы слепые, горбатые, живут в норах.

— Кто живёт в норах? — Рубит крукль змею, усердно работает.

— Печатницы.

— Шахши уштр. — Прорычал крукль и отложил тесак. — Слепая, горбатая дрянь мой народ держит в неволе. За перевалом много земли. Зелено там, хорошо. Только нет жизни.

— Ты и там бывал?

— Бывал. — Кивнул Скуластый. — Пряхи в большой дружбе с шахши уштр.

— Дорогу через болото знаешь?

— Нет, дороги я не знаю. Пряхи нас туда переносили, как они это делают не спрашивай, не скажу.

— Как ты у прях оказался?

— За огнём следи. Отойти мне нужно. Принесу травы. Мясо обернём, зароем в угли. Подбрось ещё веток.

— Ступай. Подброшу.

Вернулся людоед довольно скоро и опять мокрый. Притащил большую охапку речной травы стебельник. Травка такая, широколистая, солёная с горчинкой и попахивает неприятно. Рычит крукль, довольный он, улыбается.

— Чему радуешься? — Спросил ковыряю палкой угли, возвращаю в костёр угольки что вывалились.

— Рыбы много. Закончу с мясом, пойду к реке.

— Ответь мне Бмрхат.

— Бмхарт моё имя. — Поправил Скуластый. Оборачивает мясо травой. Мошек отгоняет, хлопает себя по морде. Только что был вымытый, и снова вся рожа в чёрных и красных полосах. — Бмрхат — это ветка без листьев.

— Извини. Бмхарт, ты зачем дурачком прикидывался? Слова коверкал. Неужели нельзя было с самого начала.

— Нельзя. — Грубо перебил людоед. — Жизнь заставила. Сам посуди, кто станет убивать и без того подыхающего крукля, да ещё и не большого ума? На жалость давил. Кханкхая подыграла, помогла Серёгу обмануть. Был бы ты рядом, прибили бы вы меня. — Скуластый оскалился. Рожа грязная, в крови. Проснись в эту минуту мои друзья, драпанут в разные стороны, или пришибут его на месте. Заметил крукль мой взгляд. Пропал оскал, брови сползлись к переносице. — Что снова не так? — Спросил Скуластый. — Не вру я. Клянусь своим именем. Всё так и было.

— Тебе бы умыться. — Посоветовал я. — Рожа у тебя страшная.

— На себя посмотри. — Прорычал Скуластый. — Тоже мне, красавец.

— Да я не о том. В крови вся морда.

— В крови? — Скуластый потрогал щеку, но от этого она не стала чище, скорее наоборот, ещё больше измаралась. — Закончим. Пойду к реке по рыбу, там и умоюсь.

— Ты зачем мясо в стебельник заворачиваешь? — Спросил и указал пальцем на гору привядших листьев. — Эту траву только бородарь и ест. Гадкая она, вонючая.

— Сам ты вонючий. — Прорычал крукль. — Астихш, для живота помощник. Колики проходят, какаешь хорошо.

От моста донеслись крики напуганной птицы. Скуластый вскочил, оббежал костёр, встал с подветренной стороны и принялся громко втягивать носом воздух. Простоял он в такой позе довольно долго, вдыхает, выдыхает, слушает. Вернулся и взялся за работу. Заворачивает мясо в траву, укладывает домиком.

— От кого бежишь? — Полюбопытствовал я. — Кого боишься?

— Не бегу я. — Ответил Скуластый и снова посмотрел в сторону моста. — Врёшь.

— Ну, да. Вру. — Заговорил поникшим голосом.

— Расскажи. — Попросил я.

— Ладно. — Согласился людоед.

Больше смерти, Скуластый боится прях, это те маленькие человечки, что нас пленили на старом кладбище. Он до сих пор не верит, что их больше нет. Пробыл Скуластый в услужении пряхам больше двух лет. Как к ним попал не помнит. Говорит — голова сильно болела, рылись в ней, копались пряхи. Долго он страдал от этой боли, ничего не ел и не пил, а когда боль прошла делал всё то, что ему приказывали. Ловил людей, зверей, ходил к поселениям, смотрел, слушал.

Выходит, не только Кхала может читать мысли. Скуластый уверен, маленькие человечки тоже это делают. Мучают, задают один и тот же вопрос — где искать цханов — болотников? Зачем они им, он не знает. Ищут давно, но пока безрезультатно.

Рассказал Скуластый, что пряхи убивают всех, кто им мешает. Уничтожают целые поселения, убивают зверей. Он это сам видел и не раз. Страшная картина, даже на слух пробирает мороз по коже.

Небо резко чернеет, поднимается ветер. Люди или звери собираются в одном месте. Приходят отовсюду как не в себе. Когда все собрались, слышится глухой хлопок, округу накрывает прозрачный пузырь. Деревья, трава, дома, люди, зверье, всё растягивается, выгибается. Проходит немного времени, пузырь лопается. Всё то что было под ним, посечено, сломано, люди и животные мертвы.

Услыхал я об этом и сразу вспомнил шипарей, тех у которых мы лопатины вырезали. Деревья, кусты посечены, зверьё точно ломали их, всё сходится.

— Погоди. — Остановил Скуластого, и подбросил в костёр дровишек. Для жарки ползучей нужны угли, много углей. Так сказал крукль. Вот я подбрасываю палки. Скуластый заворачивает большие куски мяса в листья стебельника. Не знаю, что из этого получится, но я бы мясо в эту траву не положил. — А что за пузырь? Откуда он берётся?

— Не знаю. — Хмурый взгляд прояснился, Скуластый тяжело вздохнул. — Пряхи нам ничего не говорили, спрашивать я боялся. Они только и делают что приказывают. Щебечут по-своему, и всегда злые. За непослушание наказывают. У них, есть такие штуки, надевают их на руки. С виду перчатки, но что-то в них не так. Наденет, протянет руку и не касаясь твоего горла точно клещами сожмёт. Хрипишь, задыхаешься, пряхи смеются. Весело им. — Скуластый закончил с мясом, вытер о штаны руки и присел у костра. Раздвинул по сторонам горящие ветки и недолго поразмыслив выдохнул. — Вот что я заметил. Перед тем как появляется пузырь, небо воет. Один раз, увидел чёрную точку, летела она в нашу сторону.

— Летела? Только птицы умеют летать.

— Нет, птицы такими не бывают. Я думаю, эта летающая штука нас и переносила от места к месту.

— Вот ты на враки горазд. — Не поверил я, и чуть было не рассмеялся. Но посмотрел на крукля и моё веселье улетучилось как дым от костра. Скуластый опустил голову, ковыряет палкой угли.

— Ты чего?

— В дом на кладбище мы перебрались недавно. До этого, жили в пещере у солёного озера. Гадкое место, везде соль, одежда портится, ноги и руки разъедает.

— А где это? — Я даже и не слышал о таком озере. Подумал — вот бы мне туда, соль в наших краях в большом спросе. — Не знаю. — Уж как-то совсем грустно выдохнул людоед. — Мы засыпали, а просыпались совсем в другом месте.

— А почему на тебя рычал родич?

— Какой ещё родич? — Спросил крукль и упёр озадаченный взгляд мне в переносицу. — Нет у меня родичей. Один я.

— А как же те, на огороде? Они тоже крукли или ты этого не заметил?

— Ну, да. Крукли. — Согласился Скуластый. — Они из оседлых. А я. — Скуластый поскрёб затылок. — Кочевник.

— Так чего он рычал? Что оседлому в кочевнике не понравилось?

— Враждуем мы. Оседлые, сам видел какие огромные. Один на один с ними не выйдешь. Оседлые считают, мы их детишек крадём.

— А это не так?

— Откуда мне знать. — Скуластый пожал плечами. — Может и так.

— Понятно. — Кивнул и поворошил палкой угли. Дровишки успели перегореть, разгрёб угольки постучал палкой по своему ботинку и заметил. — Нет огня, всё прогорело.

— Ага. Прогорело. — Оживился людоед. — Разгребай ямки, я мясо положу. Поверх зелёной травой завалим. Дымком прокоптится, а как трава прогорит можно вытаскивать, готово мясо.

Глава 10

Костерок пыхтит ароматным дымком. Лёгкий ветерок треплет запах еды, несёт его в сторону спящих. Карлуха начал ворочаться, заходила ходуном трава плетуха. Убрал я с него одеяло. Поглядел на меня мелкий, что-то проворчал о погоде. Скривил недовольное лицо, и повернулся на бок. Рафат скрутился калачиком, зарылся в своё тряпьё. Кхалла и Серёга спят в обнимку.

Прижалась она к Серёге, уткнулась носиком в грудь. Когда спит, очень хорошенькая. Нет строгости в бровях, да и губы не поджимает. Ресницы большие, длинные, а ещё, конопушки у неё на носу. Почему раньше я их не замечал?

— Что, нравится кханкхая? — Поравнявшись со мною спросил Скуластый. Уходил он купаться, вернулся и не с пустыми руками. Притащил распотрошённую, большую рыбину и приличную охапку речной травы. С рыбой всё понятно, но вот трава зачем? Вон её сколько у костра лежит, пропадает.

— Ого, какая. — Прикрыл спящих, рассматриваю добычу. Голова у рыбы плоская, огромный рот, чешуи вообще нет.

— Это ещё маленький. Я в этом месте вдвое больше штртапа ловил. — Похвастался крукль. — В траву обернём, поверх углей целиком уложим. Рыба быстро жарится. Жирок стечёт, запах пойдёт отменный. Вкуснотища.

— А ужин-то у нас с разносолами. — Заметил я и подмигнул круклю. Не такой он и страшный этот Бмхарт. Имя конечно ужасное, да и он далеко не красавец.

— Спят? — Спросил Скуластый.

— Ага, спят. Карлуха ворочался, остальные дрыхнут. Что-то не действует на них аромат.

— Ничего скоро проснутся. — Заверил людоед.

— Небо темнеет. — Встревожился я. — Вечереет. Далеко до города, успеем до темноты?

— Успеем. — Пообещал крукль и напрягся. Повёл головой из стороны в сторону, крадучись пошёл к кустам, что растут на склоне. Внизу огромные камни, шумит река.

— Ты чего? — Волнение Скуластого передалось и мне. Подошёл ближе, встал рядом, заглянул за куст. Трава, мох, вдалеке камыш. Река бежит по порогам, скатывается, падает, поднимаются брызги. Гремит от реки, грохочет.

— Вон там. — Скуластый указал пальцем. — Видишь, чёрное пятно.

— Нет. Не вижу. — Гляжу в указанном направлении, камни в молочной дымке, вода и больше ничего.

— Там, укхтун охотится. Плохи наши дела. Укхтун, чкхныхтов как букашек давит рвёт на части. Как бы нас не унюхал, уходить нужно.

— Пошли наших растормошим.

— Не выйдет. — Скуластый вернулся к костру, поднял плеть. — Отойди. — Приказал крукль. Я отошёл, а он взмахнул, и одним ударом срезал верхушку раскидистого куста. Перехватил хвост-плеть в другую руку и срубил толстые ветки почти у корней. Свалился куст, упал, скатился к камням по склону. Теперь река как на ладони.

— Почему не выйдет? — Взял тесак помогаю людоеду воевать с кустами. Секирой конечно быстрей, плечи болят, уже махал, хватит.

— Пока сами не проснутся, нам их не поднять. Нужно очистить склон. Укхтун перед тем как напасть, прячется. Не выходит на открытое место.

— Расчистим и что потом? — Стало мне как-то не по себе. С одной стороны, зубастая стая, с другой какой-то укхтун, а мы посредине.

— Ждать. — Выпалил Скуластый расчищая плетью обзор на реку.

— И чего нам ждать?

— Когда укхтун вдоволь наестся. Голодные они очень злые. А когда насытятся, могут и не тронуть. — Пояснил людоед. — Ты, приглядывай за тропинкой к мосту. А я, за укхтуном присмотрю. Еды здесь много, может и обойдётся. — Скуластый полез вниз, запрыгал по камням ловко спустился к валуну. Полез под него, начал что-то рыть. Убирает камни, выгребает руками песок.

Не стал я расспрашивать, зачем он это делает? Может ищет чего? А может ещё по какой нужде в песке роется. Машу тесаком, расчищаю себе дорогу к мосту. Режу, секу паутину на колючих кустах вместе с ветками. Птички поют, пищат мошки. Не видно и не слышно стаи. Да и в сон не клонит. Стало быть, нечего нам её бояться. Нарубил колючих веток, завалил ими тропу и вернулся к костру. Прогорела трава, угли едва тлеют. Рыба лежит пропадает, роятся над нею мошки.

— Да уж. — Вздохну и принялся вытаскивать из золы мясо. Сгорит ужин останемся голодные. Довольно быстро я справился с этим делом. Уложил куски домиком, горка получилась приличного размера. Пахнет мясо, вкусно призывно, захотелось попробовать маленький кусочек. Но это неправильно, проснутся друзья, все вместе и покушаем.

Отвлёкся на рыбу, негоже ей пропадать. Взялся за траву, ту что принёс людоед. Как её мотать, с какой стороны начинать? Посмотрел, повертел в руках и выбросил. Скрутил рыбу в кольцо, хвост насколько смог запихал рыбине в рот. Неплохо получилось, а главное поместилась она целиком на углях. И только я закончил засыпать рыбу золой, как от реки потянуло болотом, пахнуло протухшими яйцами. Встал я по ветру как это делает людоед, втянул носом воздух. Вонь усилилась. — Что за. — Побрёл к склону остановился на краю, да так и замер. На валуне сидит крукль. Не верти он головой во все стороны, я бы и не заметил. Измазался людоед чем-то коричнево-зелёным. Я и раньше его побаивался, а теперь и близко не подойду. Заметил он меня и поманил рукой.

— Иди сюда. — Шипит людоед, боится звать громко. — Поспеши, я и тебя намажу.

— Спасибо. Не нужно. — Поблагодарил, зажал пальцами нос и отошёл подальше. Сильно сомневаюсь, что кто-то осмелится напасть, вонь глаза режет. Теперь я и не знаю, когда наши проснуться и проснуться ли вообще? Ветерок дует от реки, дышать нечем. Что за вонючку отрыл Скуластый?

Людоед остался на валуне. А я, решил проверить как поживает мирок снов и безделья? Разбудить их нужно. Благо идти не далеко, вот они лежат, дрыхнут под плетухой. Поднял траву, хватит в тепле и сухости отдыхать, пора бы и проснуться. Подул холодный ветерок, Карлуха натянул куртку на голову. Рафат зарылся в тряпьё. Кхалла спряталась под Серёгой, накрыл он её ручищей, прижал к себе. Тихо посапывает Серёга и не воняет ему.

Взялся тормошить Серёгу, а он даже не шевелится, сопит точно чайник на огне. Взялся за Карлуху. Я и трепал его и таскал из стороны в сторону, но так и не разбудил. Рафата не стал трогать, проку от моих стараний никакого, спят точно черноносы в берлоге.

Намаялся, устал, присел возле Карлухи, ветер дунул в лицо потрепал волосы и улетел. Спасибо ему, немного, но разогнал дурной запах. Птицы кружат в небе, опустились пониже, жди дождя. Делишки у нас я вам скажу неважные, совсем плохи наши дела. Эти спят, на реке чудище кушает, у моста стая, над головой сгущаются тучи. Что делать не знаю и подсказать некому. Куда не глянь, отовсюду неприятности. Гадкое состояние, только и остаётся как уповать на случай и удачу.

Сижу на травке рассматриваю большого синего жука, не даю ему залезть на Карлуху. Палочкой придерживаю, а он шипит сжимает и разжимает рога-клещи, пугает. Увлёкся я этим занятием и не услышал, как подкрались сзади. А когда понял — сижу не один уже поздно. Дышит кто-то в затылок, часто дышит, почти непрерывно.

Вот и всё, прозевал зверюгу. Тесак остался у костра, Скуластый на камнях прячется. От спящих друзей не жду помощи, кто бы им помог?

Сижу минуту, другую. Дыхание холодит затылок. На поляне свежо, даже холодно, а у меня спина от горячего пота промокла. А тот, что прячется сзади, даже не шевелится, только и делает что дышит.

Время потянулась как смола с подломленной ветки. Я сижу, он дышит. Устал трястись от страха, а что делать не знаю? Уже и тухлыми яйцами от реки совсем не воняет и не пугает близкий дождь. И тут, точно небо прорвало, окатит меня холодной водой.

Вскочил и бегом к костру, схватил первое что попалось под руку, куски мяса и давай ими бросать. Лежит Коротун, дрыхнет, а позади него на плетухе возвышается чёрный холм. Зверюга за ворохом травы прячется, но что за зверь не разглядеть. Угодил кусок мяса, в Коротуна и развалился. Поднял зверь огромную морду, обнюхал еду. Чихнул, смотрит на меня большими глазищами, зубы торчат как ножи, вывалил на бок язык, поднял нос по ветру. Нюхает.

— Лохматый? — Выдохнул я, ноги подкосились уселся, руки дрожат. Лохматый услыхал своё имя, подбежал и давай меня вылизывать. Радуется нашей встрече, клокочет горлом, носом толкает в грудь. Я тоже рад, глажу его, треплю за мокрые бока.

— Чего так холодно? — Жалуется Карлуха. — Почему мокрый? Дождь? Что за. — Коротун скривил недовольное лицо, стряхнул с себя мясо.

— Проснулся!? — Выкрикнул я и поспешил к другу. Лохматый опередил, навис над Коротуном.

— Что, и ты здесь? — Зевает Карлуха, потягивается. — Чего уставился? — Спросил мелкий и щёлкнул Лохматого по носу. Зверь громко фыркнул, на что Коротун небрежно махнул рукой и объявил. — Пойду отолью. — Ухватил зверюгу за холку, с его помощью и поднялся. Потянулся Карлуха, скорчил недовольную рожицу. — Чем это воняет?

— Укхтун!!! — Размахивая плетью кричит Скуластый. Свистит хвост-плеть, рассекает воздух, крукль орёт, шипит, рычит. Лохматый вышел вперёд, посмотрел на людоеда и зарычал. Уселся на задние лапы, потёрся мордой о мой бок.

— Ты чего? — Спросил Карлуха и широко зевнул.

Коготь-нож просвистел опасно близко от морды Лохматого. Оскалился он, зарычал ещё громче, толкнул меня в бок. Хорошо толкну, сильно, свалился я в траву.

— Астиа шикш! — Орёт людоед, машет плетью.

— Стой! — Заорал Коротун и закрыл собою Лохматого. Плеть, шикнула точно пуля, и срезала от Карлухиной шевелюры добрую прядь волос. — Ну, держись гад. — Скрипя зубами вымолвил мелкий, поднял упавший клок и рванул с места.

Карлуха как таран врезался в Скуластого сшиб его с ног. Оседлал людоеда и дал в морду. Замахнулся второй раз, но не ударил. Сунул ему под нос срезанные волосы и пригрозил.

— Ещё раз. Убью.

— Это укхтун. — Простонал крукль. — Он, он.

— Заткнись, вонючка! — Рявкнул Карлуха и поднялся. — Ну, вот. — Потрогал Коротун штаны и горестно вздохнул. — Снова-здорово. Что же это творится? — Вопрос был адресован зверю. — Второй раз тебя вижу и второй раз штаны мокрые. Может и тебе врезать?

Зверь конечно же не ответил. Посмотрел на Карлуху огромными глазищами, ткнул носом мелкого в грудь. Повернул морду в сторону людоеда и зарычал. Лежит крукль не шевелится, перестал дышать, в глазах застыл ужас. Лохматый развернулся к нему задом, гребанул ламами, полетели трава и песок. Фыркнул зверь, поглядел на меня перевёл взгляд на Карлуху. Тихонько рыкнул и прошёлся языком Коротуну по щеке.

— Ну вот ещё. — Карлуха грубо оттолкнул Лохматого. Улыбается мелкий, нет во взгляде строгости и недовольства. — Отвяжись морда. — Треплет Карлуха зверя за бок. — Иди к Бродяге его и облизывай.

— Карлуха! Река там, ступай постирайся. — Указал я пальцем, взял Лохматого за холку и отвёл в сторону.

— Почему? — Сидит крукль на траве, таращится на Лохматого.

— Что почему? — Спросил Карлуха и потрогал подмоченные штаны.

— Он, он. — Заикается людоед, глядит на зверя.

— Наш он. — Брякнул Карлуха и побрёл к реке. — Тронешь, зубы пересчитаю. — Через плечо предупредил мелкий. — Ступай за мною вонючка. Что за дрянью ты измарался? Айда купаться.

Вместе они и ушли. Коротун впереди, крукль пятится, не отводит глаз от Лохматого.

— Доброе утро. — Выбравшись из-под Серёгиной руки поздоровалась Кхала. — Ты где рубаху порвал? — Потёрла глазки, поправила балахон. — У тебя щека оцарапана. Сейчас подлечу.

— Ничего страшно. — Поспешил успокоить. Присел рядом, обнял и спросил. — Как спалось, не замёрзла.

— Нет, не замёрзла. — Ответила совсем тихо, осматривается. — Где это мы?

— Мост там. — Указал взглядом.

— У тебя плечо. — Глядит карими глазищами, хлопает ресницами. — Что стряслось. — В голосе тревога, гладит ладошкой меня по щеке.

— Ничего не стряслось. Карлуха постирается будем кушать.

— Чем воняет? — Скривилась, почесала носик и потёрла глаза. — Серёжа, проснись. — Маленькие кулачки застучали по Серёгиному плечу. — Вставай лежебока.

— Кто, что?! — Вскочил Серёга, завертел головой. — Где? — Спросил и уселся.

— Всё там же. — Сообщил я. Подошёл Лохматый лизнул в щеку, улёгся рядом.

— Укхтун? — Потягиваясь спросила Кхала. Похоже, её совсем не напугало, даже не удивило присутствие зверя. — Ну и? — Глядит на Серёгу, улёгся он. — Просыпайся.

— Не сплю, я. — Оправдывается Серёга. — Прилёг на минутку. Эй? А тебе что, особое приглашение? — Заметил Серёга Рафата и давай его тормошить. — Вставай потерпевший.

— Отвяжись. — Ворчит Рафат, отмахнулся от Серёги как от назойливой мухи и повернулся на другой бок.

— Мать моя женщина. — Прохрипел Серёга, таращится на Лохматого. — Вот так псина. Не цапнет.

— Не трогай и не цапнет. — Предупредила Кхала. — Погоди. — Взгляд медленно переполз на меня. Глажу Лохматого по морде, а он, норовит в руку лизнуть. — Бродяга. — Позвала Кхала и спросила. — Твой укхтун?

— Мой.

— И зачем я спросила? Чей же он ещё может быть? — Улыбается Кхала, повисла у меня на шее, глядит на Лохматого. — Прикажи не трогать крукля.

— Когда он его трогал? Нелюдь как с цепи сорвался.

— Не называй его так. — Попросила и укусила меня за ухо.

— Ой! — Вскрикнул я. Вскочил Лохматый оскалился, глядит на Кхалу большими глазищами. Выгнулся дугой, готовится прыгнуть. — Тихо-тихо. — Поспешил успокоить зверя. Кхала спряталась у меня за спиной, прижалась. — Ты чего рычишь? — Потянулся к Лохматому, потрепал за морду. — Не делай так больше. Кхала друг. — Повернулся к кареглазой, обнял. — Она хорошая, самая лучшая. — Слушает Лохматый, склонил на бок голову, глядит. — Подойди. — Сказал строго и зверь подошёл. — Нюхай, запоминай. — Поцеловал Кхалу. Лохматый отвернулся, понюхал воздух. Повернул морду, подошёл ближе. Толкнул меня носом в лоб точно оттолкнул и лизнул Кхалу. Хорошо лизнул, прошёлся синим языком от подбородка до самого лба. Обнюхал, повернул морду, смотрит на Серёгу.

— Я тоже друг. — Заверил Серёга.

— Здесь, все друзья. — Объявил громко, ухватил Лохматого за шею. Прижался к себе зубастую морду, что бы Кхала не боялась. — Погладь.

— А не грызнёт? — Спросил Серёга. — Хорошо держишь?

— Сейчас и проверим. — Мне в ухо прошептала Кхала, потянулась рукой. Почувствовал Лохматый её прикосновение, повёл глазами и уселся. Гладят Серёга с Кхалой Лохматого, а он улёгся, подставил живот.

— Хороша псина. — Нахваливает Серёга. — Всегда мечтал о собаке. Это мальчик или девочка?

— Девочка. — Сообщила Кхала. — На снастях она. Неделя-другая и станет мамой.

— Девочка? — Переспросил я. — Ты в этом уверена? Я его, её Лохматым назвал.

— Был Лохматый, стала Лохматая. — Щёлкнула Кхала меня по носу. Лохматая, повернула голову, глянула вывалила язык и улеглась. — Плохое ты имя придумал. Она же девочка.

— Где девочка? — Брякнул Рафат и поднялся. В бороде трава, волосы взъерошены, торчат во все стороны. — Это. — Прохрипел бородатый и пополз к порубленным кустам.

— Стой. — Ухватил Серёга Рафата за шиворот. — Куда драпаешь?

— Оно настоящее? — Хрипит Рафат, трёт глаза. — Думал, спросонку привиделось. А оно вот как. Не привиделось.

— Джахла она. — Пропела Кхала, гладит Лохматую по морде.

— Почему Джахла? — Спросил и пожал плечами. — Сама придумала?

— Нет. Джахла сказала.

— Да ладно. — Сложно в такое поверить. Для меня не новость что Кхала читает чужие мысли, но что бы ещё и зверей? Лохматая поднялась глядит на меня. Кхала гладит её по морде, улыбается. — А давай проверим? Я отойду и позову. Сначала скажу Лохматая, а потом Джахла.

Проверять не пришлось. Только я сказал Джахла, зверюга рванула ко мне. Не видел я её такой радостной, виляет задом, прыгает. Того глядишь собьёт с ног. Облизала меня и бегом к Кхале. Пришла и её очередь получать благодарность.

— Хватит. — Прикрываясь ладошками просит Кхала. — Прекрати, достаточно.

— Что тут у Вас? — Спросил Карлуха. Вылез мелкий от реки в одних трусах и ботинках. Людоед идёт позади несёт Карлухины вещи.

— Дурдом у нас. — Сообщил Рафат. — Знакомьтесь — это Джахла.

Лучше бы Рафат промолчал. Опрокинула Джахла его на траву, вылизала с ног до головы. Серёге тоже перепало, но не так много. И только Карлуха с людоедом остались без внимания. От моста завизжали, донеслось приглушённое шумом ветра рычание. Джахла подняла нос по ветру, понюхала и рванула к мосту.

— Пойдём мыться. — Взяла Кхала меня за руку и повела к реке.

— Кому сидим? — Спросил Серёга. — Вставай потерпевший, айда смывать собачьи сопли.

— Айда. — Согласился Рафат.

— Ступайте. — Поддержал я.

— Чего стоишь как каменный? — Прикрикнул Коротун на людоеда. — Дай сюда штаны. Показывай, чего ты тут нажарил?

* * *

Разносолы получились так себе. Мясо ползучей как я и подозревал пересоленное, да ещё и подванивает прелыми листьями. Перестарался Скуластый с травкой. Не нужно было змею в листья заворачивать. Ну, да ладно, я тоже опростоволосился, позабыл что рыба жарится. Жирок вытек, вот и получилась она сухой, местами пригорела.

Еду что перед походом на мост спрятали в карманах отдали Скуластому. Он единственный из всей нашей компании оказался не прихотливым, съел всё. Да и мясо ползучей крукль жевал с большим аппетитом, нахваливал. Мы, конечно же попробовали змею, но кушали исключительно рыбу. Да, сухая, да пригорела, но не солёная и не воняет.

Поели, попили холодной воды из реки и начали собираться в путь. Взяли немного рыбы и мяса, наполнили водой флягу из тыквы и ту что таскает с собою мелкий. Остатки еды, а её осталось не мало, попытались скормить Джахле. Но она и нюхать не захотела, фыркнула, отошла, улеглась в сторонке. Выбросили всё в реку. И только собрались уходить, как Скуластый высказал опасение. Поведал — очень скоро начнётся ливень, нужно искать укрытие. Да и мы не слепые, сами видим — гроза надвигается. Крыша над головами нам сейчас ой как не помешает. Но где её отыщешь?

Джахла громко зарычала, подошла ко мне и толкнулась носом. Понятное дело, я её потрепал по загривку, и мы пошли. Зверюга преградила дорогу, не пускает. Глядит в отяжелевшее небо и скулит. Тряхнула головой и побежала к мосту. Не сговариваясь последовал вслед за Джахлой, и очень скоро нашли лёжку.

У основания моста большое укрытие. Камни и доски от вагонов не совсем надёжные, но все же стены, крышей служит сам мост. Людоед и Серёга пошли за матрацами из плетухи, Рафат за ними увязался, решил помочь.

В двух шагах от дыры в лёжку, на поросшем травой бетонном склоне, хорошее место для костра и горка поросших мхом поленьев. Дрова конечно давно превратились в труху, да и кострище не помешает почистить, поросло оно травой. Плющ опутал скрученную проволокой арматуру треноги с крюком. Неподалёку на растрескавшемся камне склона, валяются к верху дном две большие кастрюли, пластиковая канистра и помятая без ручки металлическая кружка. Отмыть, оттереть и будут как новые. В самой же лёжке хозяйничает жёлтый мох и трава. Чем не постель для путников?

Вернулись Серёга с людоедом, притащили плетуху. Рафат пришёл последним, притащил дров для костра. Залезли в лёжку, расстелили пастель, хотели разжечь костерок, но не успели. На дворе всё почернело. Разгулялся ветер, небо прорвалось, начался ураган. Завывает ветер, крутит, вертит, срывает листья, траву, на мосту железо трещит и грохочет. Стремительные потоки дождевой воды, несут песок и мелкие камни. Молния шарахнула в мост, полетели искры.

Сидим молча, слушаем грохот, шум дождя, завывание ветра. Людоед рядом с Карлухой ближе к выходу. Рафат и Серёга режут плетуху, кроят одеяла. Я и Кхала улеглись чуть в стороне, сюда не задувает. Джахла к нам пристроилась, легла рядом с Кхалой, подставила ей тёплый бок. Хорошая у меня зверюга. Стая, та что всех спать укладывает, нам теперь не страшна. Пусть только сунутся.

Хороша в этих краях плетуха, мягко на ней, тепло. Шумит дождь, гремит гром, текут, звенят потоки воды, а у нас в лёжке сухо, даже не капает. Кхала прижалась, обнял я её, рядышком Джахла, спину Кхале греет. Спокойно на сердце, вот бы так было всегда? С такими мыслями и уснул.

Глава 11

Проснулся, Джахла разбудила. Холодный язык охаживает лицо, после такого умывания даже мёртвый поднимется. Вдвоём мы и вышли на свежий воздух. После грозы дышится легко, пахнет рекой, травой и дымком. Потрескивает костерок, в кастрюле варится похлёбка, кипит она, булькает. На металлических штырях коптятся большие куски рыбы. Капает жирок, сгорает, аромат стоит на всю округу. Пахнет да так аппетитно, слюнки текут. Над кастрюлей поднимается пар. От изобилия ароматов в животе заурчало.

— Доброе утро. — Поздоровалась Кхала. Подвязала подол выше колен, ходит босая. — Как спалось? — Улыбается, на щеках ямочки. Подошла, поцеловала в щеку и вернулась к кастрюле. Делом она занята, уху варит, разложила на камне куски рыбы поверх рубленной травкой присыпала. — Не знала, что ты у меня лежебока. Поспать любишь?

— Ага. — Ответил и лениво потянулся. Хорошо мне. Щебечут птички и совсем не пищат комары. Те кусачие букашки, что не давали спать.

— Ступай умойся. А если наберёшься смелости и искупаешься, я тебя расцелую. Водичка конечно холодная, но и не ледяная. Освежись, приведи себя в порядок. Лицо помятое, на голове невесть что.

— Успею. — Отмахнулся и погладил Джахлу. Хорошая у меня зверюга, ночью согревал, сейчас охраняет. Глядит на меня большущими глазищами, язык на бок, дышит часто. Жарко ей, вот кому нужно в реке освежиться.

Утро выдалось ясным, нет гадких туч, да и ветерок не раскачивает ветки кустов, даже камыш у воды не покачивается. Впервые за много дней, я увидел настоящий рассвет. Солнце поднимается над рекой, лениво и неохотно выползает из молочного марева.

— Красота. — Выдохнул и поёжился. Умыться конечно нужно, а вот купаться совсем не хочется, свежо у реки. Нет желания лезть в воду, но как не крути придётся. Вещи постирать очень нужно, пропахли они сыростью и потом.

— Ступай прогуляйся. Наши, где-то там! — Морщит Кхала носик от едкого дыма, и указывает рукой под мост. — Щиплей ловят.

— Да ладно? — Не поверил я. Щипли в наших краях большая редкость. Их, засоленными или сушёными на рынок привозят. Этих, не знаю, как правильно и назвать, лопата-хвостатых с клешнями, нужно подолгу в воде от соли вымачивать, и только потом варить. Торговцы из дальних поселений, на шкуры и патроны их меняют. За десяток щиплей одна шкура крупного зверя, или две сотни патронов. Не каждый себе такое может позволить. В Бочку щиплей тоже привозили. Глазели мы на это чудо, но обменять желающих не нашлось, дорого. Что за нужда непонятно за что патроны отдавать. Клешни у щиплей большие, длинные усы как у жуков хопачей. А вот лапки маленькие и тоненькие, и как они на них ходят? А вот хвосты большие, на лопату похожи. Видал я щипля с ладонь, сам в руках держал, но встречаются и поменьше. Белые они от соли, или чёрные — это когда сушёные. Торговцы рассказывали — щипля в кипяток бросишь, и чёрные и белые красными становятся. Говорят, мясо у них сладкое. Может и сладкое, не знаю, не пробовал. Только как оно может быть сладким если от соли вымачивают?

— Эй?! — Кричит Карлуха заприметил меня, размахивает руками. — Бродяга, иди к нам! Тут такое?

— Пойдём? — Спросил у Джахлы. Смотрит на меня, вывалила язык, голова на бок. Очень она потешная, когда вот так смотрит. — Зовут нас. Ну так что, сходим? — Подтолкнула меня носом, чихнула, и полезла в реку. — И то верно. Сходи искупайся. А я на щиплей погляжу.

Скуластый и Серёга залезли по колено в воду, шарят руками в камнях. Карлуха и Рафат пристроились на бетонном уклоне. У Рафата в руках Серёгина майка, рукава завязаны в узлы. Сидит бородатый на шапке мха, ковыряется в майке.

— Гляди. — Подбежал Карлуха, показывает мне чёрного с клешнями. Большой щипль, с две мои ладони не меньше. Как мелкий его только держит? Клешни у чёрного просто огромные, усищи торчат в разные стороны. Выгнулся щипль, задрал хвост-лопату, клешнями вертит, так и норовит цапнуть Коротуна. — Видал, какой здоровущий? — Хвастает Карлуха, тычет в меня добычей. — Хватай его за спину. Не бойся.

— Убери. — Испугался я и отступил. Уж больно грозно вертит шипль клешнями.

— Принимай! — Кричит Серёга. — Лови! — Взмахнул рукой и выбросил на берег ещё одного. Брякнулся щипль на бетон у самых ног Рафата, лежит не шевелится.

— Ого! Этот, самый большой. — Объявил Рафат и засунул улов в рубаху. — Да тут не раки, это гиганты.

— Ага. — Согласился Серёга. Сунул руки вводу, ощупывает камни.

— Ай! Ой! — Пританцовывает Скуластый вокруг выступающего из воды камня. — Тут ещё один огромный. Кусается.

— Что, цапнул? — На выручку пришёл Серёга. Отодвинул людоеда, сунул в воду обе руки, и вытащил за хвост здоровенного щипля. — Самка с икрой. — Объявил Серёга и зашвырнул улов подальше в реку. — Тех что с икрой, отпускай. Понял?

— А какая разница? — Уж как-то жалостливо, спросил Скуластый. — Кусаются они одинаково. Хватанула, так хватанула. Вот, гляди. — Людоед показал большой палец. С берега не видно, как его цапнули, но догадаться не сложно, клешни у щиплей огромные.

— Вот так улов. — Заговорил Карлуха и забросил в Серёгину майку, того изворотливого которого мне показывал. — Я этих кусачих, только раз и видел. Только те, были маленькие. Здесь здоровущие щипли, просто огромные. Кому расскажу не поверят. Вот так запросто, рас и поймал.

— Запросто? — Отозвался Скуластый. — А ты залезай. Они мне все пальцы искусали.

— А мы. — С грустью в голосе выдохнул Рафат. — Раков из нор драли. Давно это было, ещё в детстве.

— Драли? — Переспросил Карлуха и почесал голову. — Это как?

— Да почти также, руками. Не лёгкое занятие раков из нор вытаскивать. — Рафат, подобрал выброшенного Серёгой щипля, прицелился и забросил его поверх майки. — В моих краях, за раками нырять нужно. В норах они живут, глубоко под водой. Бывало, по самый локоть руку засунешь, а там рак сидит. Ухватит за палец.

— Раки-раки. Сам ты рак. — Передразнил Коротун. — Щипли это. Выдумают разные словца, а нам мучайся.

— И ничего я не выдумывал. — Рафат поймал на лету добычу, Скуластый бросил щипля, да так ловко, что попал Рафату в руки. — Самый обыкновенный рак, только очень большой. — Придирчиво рассматривая щипля, заключил Рафат. — Две клешни, усы, хвост. Речной рак. В прудах они тоже водятся, маленькие. А вот в реках.

— А что оно означает? — Карлуха придавил добычу ногой. Серёга выбросил щипля, тот скатился и чуть было не сбежал в реку. — Гляди. — Коротун поднял, щипля над головой. — Видал, как клешнями вертит? Так и норовит ущипнуть. От того и прозвали это. — Карлуха указал пальцем на клешни. — Щипается, стало быть щипль. А что такое рак? Может рык? Но и тут не сходится, не рычит он. Молчит как рыба.

— Весело у вас. — Забрал я у Карлухи щипля и отнёс к Серёгиной майке. Бросил в неё, посмотрел на улов и похвалил. — Хороша добыча, много. Ладно, вы тут рыбачьте, а я, пойду купаться.

— Ага, сходи. Вон там. — Коротун указал направление. — Выйдешь из-под моста, там песочек. Здесь в воду не залезай, ноги о камни поранишь.

— Не ходи за мост. — Предупредил Скуластый. — В той

стороне следы чкхныхт.

— Ну, вот ещё один кривоязыкий. — Карлуха скосил взгляд на крукля. — У одного раки, у этого чкхныхты какие-то. На каком языке вы разговариваете?

— Не ворчи. Следи за щиплями, расползутся. — Предупредил и побрёл в обратную сторону. Любит Карлуха язык почесать, только дай повод. Лично мне, всё одно что рак что щипль. Как не назови, от этого они не станут другими.

Денёк обещает быть хорошим, ветерок ласковый, тёплый. Пахнет рекой, на небе размазаны редкие облака, чёрными точками парят птицы, кружат высоко, верная примета, дождя не будет.

Шумит река, у самого берега покачиваются водоросли. Немного, но они есть, и это тоже хорошо, мочалку искать не нужно. Спускаясь по крутому склону, нарвал бутонов пузыристого. Цветочки такие, белые они, если намочить и потереть в руках, пенятся не хуже мыла.

Спрятался за стеной камыша, разделся. Зашёл по колено в реку и купаться резко перехотелось. Вода как из колодца, да ещё и камни повсюду. Водица в реке прозрачная дно как на ладони. Но толку от этого мало, куда не ступи везде камни. Прав был Карлуха, ноги не сберегу.

Хотел было вернуться, сделал шаг и грохнулся. Камень будь он неладен. Выругался, но проку от этого мало. Намок, хочешь не хочешь, а купаться придётся. Но вот беда, когда падал выронил цветы пузыристого, уплыли они по течению. Сижу в воде, осматриваю пятку, оцарапал её чуток и большой палец на руке разодрал.

— Помочь?! — Окликнули с берега. — Болит ножка? — С издёвкой в голосе спросила Кхала. — Что же ты у меня такой неуклюжий. Где вещи бросил?

— Там они. — Указал пальцем. Не вижу я её, камыш высокий, кусты трава, порос берег непролазными зарослями.

— Тебя помою, а потом. — Заходил ходуном камыш и показалась Кхала. Откуда у неё привычка разгуливать голышом? Ладно у ручья, не было там никого кроме нас, но здесь-то полно народа.

— Ты что вытворяешь? — Поспешил на встречу. Камни ноги царапают, иду ойкаю. — Вернись, оденься. Увидят.

— Не думай об этом. — Зачерпнула полные ладони воды и плеснула в меня. Хохочет, плещется, грудь раскачивается из стороны в сторону, подпрыгивает. Не встречал я в своей жизни таких девчонок. Хохотушка, да ещё и красавица. Повезло мне, несказанно повезло.

Подхватил её на руки, камни ноги царапают, а мне не больно. Закружил Кхалу, захожу всё глубже и глубже в реку. Оплела руками за шею, хохочет, ногами брызги поднимает.

Дурачимся, хорошо нам, весело и вода совсем не холодная. Подбрасываю, кружу, река тёплая, ласковая. Солнышко светит, ветерок гонит волны. Высвободилась из моих объятий, нырнула, показала попу и ушла под воду. Я за ней, но вот беда нырять как она не умею. Да и плаваю не то что бы очень хорошо. Негде, да и не кому научить.

— Ты где? — Разволновался, нет её долго. Вода прозрачная только у берега, там песок жёлтый. Здесь же всё чёрное, под ногами сплошной камень, гладкий и скользкий. Стало мне тревожно, ударил кулаками по воде и закричал что есть сил. — Вернись!

— Извини, не подумала.

— Не подумала? — Прошипел и повернулся. Высунула голову из воды, улыбается, а мне совсем не весело. Волнуюсь я за неё. — Я же. — Сказал и запнулся. Смотрю на свои плечи, руки, ладони. Везде дурацкие завитушки синего цвета, палочки, кружочки. Кхала тоже это заметила, прижалась ко мне, обняла.

— Всё нормально. — Шепчет на ухо. — Обними крепко-крепко. Я помогу. — Повисла на мне, обхватила ногами за бёдра. Трётся животом, прижалась грудью, кусает себе губы.

Тепло разлилось по всему телу, пьянящий аромат её тела. Напряглась, тихонько ойкнула и дальше трётся животом. Река раскачивается, небо плывёт. Сколько это продолжалось не могу сказать. Может одно мгновение, а может и целую вечность. Всё закончилось, а мы стоим, оторваться друг от друга не можем. Пропали рисунки точно их и не было.

— Пообещай Бродяга. — Чуть отстранилась, грудь на волнах покачивается, глядит на меня глазищами, хмурит нити бровей.

— Что пообещать?

— Никому не верь. Люди разное болтают, а ты не слушай. — Легла на воду, смотрит в небо. — Что скажу то и делай. Не спорь. Мой ты и только мой.

— Так вот оно что. — Прошипел сквозь зубы, придерживаю Кхалу за бёдра. Не спешит меня отпускать, по-прежнему удерживает ногами, трётся осторожно, медленно. Напрасно старается, зол я, очень зол. Появились рисунки, теперь они чёрные как камни под ногами. Смотрю на Кхалу, внутри всё клокочет. Обманула, провела как мальчишку. Заскрипел зубами и спросил. — Стало быть не соврала хозяйка Кхну? Правду о тебе сказала?

— Да, не соврала. — Глядит в небо, улыбается. — Познал мою любовь. Мой ты. — Поднялась, обхватила руками за шею. Целует, обнимает и шепчет. — Не отпущу, спрячу от всего мира. Никто не заберёт. Умру, но не отдам.

Не знаю, как она это делает? От ласк и поцелуев становлюсь сам не свой. Запах пьянит, руки мягкими гребёнками гладят мою спину, голову. Жмётся, целует. Хочу кричать от счастья и наслаждения.

— Тише-тише. — Шепчет на ухо, прикрывает ладошкой мне рот. Кусает за мочку уха, зацеловывает. — У нас, вся жизнь впереди. Нарожаю тебе детишек. Домик построим, обзаведёмся хозяйством. Не пропадём Бродяга. Я тебя так любить буду. — Обхватила за шею, да так сильно что дыхание перехватило.

— Постой. — Гляжу, хлопаю глазами. — Нарожаешь? Домик построим?

— Да. — Кивает часто-часто. — Всё у нас будет.

— А как же.

— Враньё. Не ворожея я. Ключницы мы. Запираем и отпираем провалы.

— Какие провалы?

— Не сейчас. Позже поговорим. — Высвободилась из моих объятий. — И помылись, и постирались. — Улыбается, на щеках ямочки. — Уха варится. — Тянет за руку. — Выкипит юшка, мальчишки меня съедят.

— Не съедят. Вот я им. — Пригрозил кулаком. — Ты беги. Сам постираюсь.

— Поспеши. — Вышла на мелководье, виляет попой. — Вещи на кусты развесь. У реки ветерок, быстро протряхнут.

— Когда кушать будем?! — Прокричал вдогонку. — Я голодный как зверь.

— Стирайся шустрей, зверь! — Отвечает из-за кустов. — Приходи, накормлю без очереди!

— Народ, ау-у-у?! — Послышался на верху Серёгин голос. — Вы где?! Кхала, Бродяга?! Я раков притащил!!!

— Здесь я! — Отозвалась Кхала. — Серёжа! Зови ребят, кушать пора.

Глава 12

Стираться я не стал. Да и что тут стирать? Штаны, да рваная рубаха. После сытного завтрака начали собираться. Вещей у нас нет, так что сборы были не долгими. Взяли еду, всю что осталась. Людоед выгреб из кастрюли уху, если бы не остановили, запихал бы в себя и жаренную рыбу. Кхала вовремя спохватилась, уцелело пять кусков.

Щипли-раки Скуластому не понравились, и это очень хорошо. Потому как вкусные они получились. Не врали торговцы, мясо у щиплей действительно сладкое. Скушали мы всех щиплей. Серёга порывался ещё наловить, но Кхала остановила. Некогда нам, уходить нужно. Уложили рыбу в большие листья лопухатого, раздали каждому по свёртку. На весь день конечно не хватит, но и с голоду не умрём.

Прихватили с собою канистру воды. Людоед присоветовал. Он же и сообщил — в городе с водой туго. Сам сказал ему и тащить.

Лохматая, она же Джахла, как ушла купаться, так больше и не появилась. Жаль конечно, когда она рядом мне как-то спокойней. Но что поделаешь, стало быть другие у Джахлы планы. Пусть гуляет.

Ведёт нас людоед знакомой одному ему дорогой. Рассказывает, как он гулял в этих краях. Радуется крукль каждому камню, кустику и деревцу, счастлив он от того что вернулся в родные края. Прыгаем по камням вдоль реки. Крутые склоны заросли кустами. Уж лучше по берегу, чем наверху в непролазных зарослях. И воздух свежий, и ветерок мошек сдувает. Вышли к песчаной осыпи, по ней и взобрались на горку. А как выбрались попали в лесочек. Тихо в лесу, спокойно. Не шумит река, не грохочет. Да и птиц что-то не слышно. Букашки в траве стрекочут, скрипят деревья, трутся друг о друга, а вот птицы не поют. С чего вдруг?

С густо поросшего кустами тернушки холма, увидели город. Он действительно чёрный. Мрачные, приземистые дома, плоские крыши. Непохож этот город на Тихий. Широкие улицы и все они ведут в одно место. Сходятся улицы у подпирающей небо огромной кирпичной трубы. С пригорка хорошо видно, весь город как на ладони.

Я бы и не называл это городом, скорее посёлок. Расползся он во все стороны низкими, корявыми постройками, вся округа укрыта чернотой. Даже горы что возвышаются над окраинами тоже чёрные. Серега и Рафат эти горы прозвали терриконами. Не велик посёлок, а вот террикон много, куда не глянь везде они. Торчат, поднимаются шапками над домами, и справа и с лева и впереди.

Улицы завалены хламом, заставлены доживающими свой век под слоем сажи и ржавчины грузовыми машинами. Ветер завывает сквозняками в провалах домов, треплет на окнах порванный целлофан.

Куда не ступи грязь, а под нею камень и битое стекло. Кое где проросли кусты и деревья, но их очень мало.

— Нам туда. — Заговорил Кхала и указала пальцем.

Мы переглянулись. Не говорила она что знает куда идти, даже словом не обмолвилась.

— Почему туда? — Спросил людоед, глядит на дыру в стене.

— Потому. — Коротко бросила Кхала и полезла через нагромождение железных ящиков и труб.

— Гляди Бродяга. — Стоит Карлуха у поваленного набок грузовика указывает пальцем. — Не одни мы здесь. — Подошёл я ближе, Коротун отступил и осторожно спрашивает. — Как думаешь, чьи они?

— Не звериные это точно. — Присел, осматриваю следы. Грязь здесь тяжёлая, липкая. После нас, осталась хорошо заметная дорожка. Дождь конечно её размоет, но не сразу. Вот и эти следы, что нашёл мелкий чуток размыты. Небольшие они, похожи на детские и уходят за угол двухэтажного дома. И попахивает от них кислым.

— Чего остановились? — Из пролома, тихо почти шепотом позвал Серёга. — Пошли мужики, Кхала злится. Спешить нужно.

— Куда спешить? — Поигрывая секирой проворчал Карлуха. — Чего она всё время командует?

— Пошли. — Тронул друга за плечо и поторопил. — Лезь на ящик. Давай подсажу. Отстанем, сами не выберемся.

— А чего тут выбираться? — Карлуха плюнул под ноги, криво улыбнулся. — Рванём обратно. Наловим щиплей и айда на рынок. Обменяем на патроны и еду.

— Зачем нам патроны? Оружия нет. — Посмотрел на хвост-плеть, подарок людоеда. Зачем я с ней таскаюсь? Пользоваться не умею, случись что, сам поранюсь или ещё хуже своих посеку. Осмотрел плеть и спросил. — Какой смысл еду менять на еду?

— Ну да. — Согласился Карлуха. — Смысла нет. — Низкорослый умостил секиру на плечо и полез к пролому по ящикам.

Долго мы петляли между больших механизмов, огромных труб и рядов железных столов. Серёга поведал — бродим мы по цехам завода. А всё что вокруг — это станки и рухнувшие воздуховоды. Что оно такое я не спрашивал. Не интересно. Как по мне, железо оно как не назови остаётся железом. Нет на этом заводе ничего полезного. За что не возьмись всё чёрное точно в саже. Одно хорошо, маленьких следов нет и кислым не воняет. Да тут вообще нет никаких следов, не маленьких ни больших и попахивает тоской и запустением. Мучают меня смутные сомнения, а не бывал ли я здесь раньше? Знакомые места, видел я всё это. Стёкла побиты, рамы скрипят, на ветру качаются. Высокие потолки, трубы на стенах, ряды железных столов. Пыль лежит толстым слоем. Не знаю, что и думать. Устал я от всего, был, не был, в голове кавардак.

Идём не торопясь, заходим в большие и не очень постройки. Возвращаемся топчем пыль и бредём дальше, но уже другими коридорами. Кхала что-то ищет, но вот что не говорит. Перебирает узелки и палочки на верёвочках. Развязывает, завязывает и вешает на колечки. Глядит по сторонам, указывает дорогу, и мы снова идём.

Останавливались дважды и оба раза по вине Рафата. В первый раз, он отыскал толстые пруты из белого металла. Радуется бородатый своей находке, точно отыскал сотню патронов. Говорит — это титан, очень дорогое железо. Порывался взять титан с собою. Отругала его Кхала, притих, не на долго. Забрели мы в огромное помещение, потолки чуть ли не до неба. Там-то и отличился бородатый второй раз. Выкатил из тёмного угла бухту медного провода за что и получил от Серёги увесистый подзатыльник.

После этой взбучки Рафат остепенился. Идёт за Кхалой под присмотром Серёги. Порывался бородатый пару раз проверить отдельные комнаты, но желающих пойти с ним не нашлось. Сам-то он трусоват, один ходить боится. Вот так мы и бродим по заводу в поисках непонятно чего.

— И что мы тут делаем? — Спросил Карлуха. Держится мелкий позади меня. Без особого интереса рассматривает столы что выстроились ровными рядами по обе стороны от широкого прохода. В этом месте совсем нет хлама, ничего не валяется в проходе. К потолку, тянутся громоздкие, неизвестные мне механизмы, троса, крюки. Но и здесь толстый слой чёрной пыли. Топнешь ногой, даже с потолка сыплется.

— Гуляем. — Пошутил и задрал голову. Под самым потолком висят раздутые трубы, с них-то и осыпается пыль. Как они держатся, чем привязаны я не знаю. А вот то, что они покачиваются и поскрипывают, это настораживает. Шагаем, эхо множит шаги, разносится во все стороны. Не хочется, что бы всё это железо рухнуло нам на головы.

— Слыш, Бродяга? — Коротун потянул за рукав. — Чего мы сюда припёрлись? Что ищем?

— Эй?! — Окликнула Кхала. — Не отставайте. Спешить нужно.

— Тебе нужно, ты и спеши. — Грубо ответил Карлуха и остановился. — Дальше не пойду. — Объявил Коротун и уселся на ящик.

— Дальше и не нужно. — Не повышая голоса сообщила Кхала. — Серёжа, помоги. Давай шкаф отодвинем.

Взялся Серёга, толкает шкаф, пыхтит, силится. Стоит железная махина в пол стены, с места не сдвинуть точно вкопали её. Поспешил я к Серёге, Рафат тоже упёрся плечом. Толкаем, а шкаф как стоял, так и стоит.

— Ничего без меня сделать не можете. — Ворчит Карлуха. — Эй ты, рожа! — Окликнул мелкий людоеда. — Поставь воду. Айда доходягам поможем.

Всем миром и передвинули эту громадину. Прятал шкаф большую железную дверь с навесным замком.

— И что дальше? — Отряхивая руки спросил Серёга.

— Отойди в сторону. — Строго приказала Кхала. — И вы уходите.

— Да пожалуйста. — Согласился Карлуха. — Если ещё что отпихнуть нужно, зови.

Отошли, встали возле длинного железного стола, смотрим. Ощупала Кхала замок, вынула из колечка что у неё на балахоне висит красную верёвочку, рассматривает узелки. Развязала один, а два новых завязала. Верёвочку вернула на место, размяла пальцы на руках. Отошла от двери на два шага, выставила перед собою руки точно упёрлась в невидимую преграду.

— Трёнулась девка. — Объявил Карлуха. — Чего это она?

— Тише ты. — Прошипел Серёга. — Не мешай.

— Чему не мешать-то? — Карлуха поковыряет пальцем в ухе, поскрёб затылок, уселся на ящик. Громко вздохнул и вцепился пытливым взглядом в банку на полу. Большая круглая банка, вскрыта ножом или ещё чем-то, крышка с кривыми, острыми краями. Что в банке трудно сказать, потому как всё покрыто толстым слоем пыли. Карлуха слез с ящика, поднял с пола железку и принялся ею тыкать. Из пробитых дыр проступило что-то тёмно-коричневое. — И как это назвать? — Спросил мелкий. — Жир?

— Может я и ошибусь. — Заговорил Рафат. Бородатый мазнул пальцем по железке, понюхал и заявил. — Солидол. Смазка.

— А на кой он нужен? — Коротун пнул ногой, банка качнулась и свалилась набок. — По какой нужде мы сюда припёрлись? За смазкой?

— А я знаю? — Выпалил Рафат. Вытирает бородатый, испачканный в смазку палец о свои лохмотья. Услыхав до боли знакомый ответ, я передёрнул плечами. Припомнились смрад пещеры и наглый незнакомец в кромешной тьме.

— Что ищем? — Не унимается Карлуха. — Чего она приросла к двери?

— Кушать хочется. — Пожаловался Скуластый.

— Покушай. — Предложил Серёга. — Где твой свёрток?

— Нет его. — Опустил людоед голову и признался. — Скушал.

— Держи. — Отдал я Скуластому свой рыбу. Не хочу, чтобы он изголодался и улучив момент сожрал кого-то из нас.

— Спасибо. — Поблагодарил крукль и схватил свёрток.

— Спасибо. — Передразнил его Коротун. — Ты кроме жрачки о чём-то ещё думаешь? — Карлуха передал людоеду свою еду. — На, ненасытная утроба. Лопай.

— Спасибо, не нужно. — Поблагодарил Скуластый и отступил.

— А в рожу? — Шипит Карлуха тычет свёрток. Скуластый сжался в комок, закрыл глаза. Мне непонятно, почему крукль так боится мелкого? — Бери. — Сквозь зубы процедил Карлуха и Скуластый взял. — Ешь. — Приказал мелкий и людоед принялся кушать. Запихал в рот еду не разворачивая. Жуёт, с опаской поглядывает на Карлуху.

— Не выходит. — От запертой двери объявила Кхала, уселась на грязный пол и расплакалась. — Не получается. Ничегошеньки не выходит. — Поспешил я к Кхале, присел рядом, обнял. Уткнулась лбом в мою грудь, плачет. — Дверь поддалась. — Всхлипывая жалуется Кхала. — А вот замок ну ни как.

— Жуй. — Торопит людоеда Карлуха. — Глотай морда ненасытная.

— Да ты не расстраивайся. Подумаешь, какой-то замок. — Утешает Кхалу Серёга, подошёл к двери, рассматривает. — Мы его молотком или ломиком.

— Да-да. — Поддакивает Рафат. — Долбанём по нему хорошенько.

— Не выйдет. — Потирая глаза ответила Кхала. — Это не простой замок. Его заперли.

— Ещё хочешь? — Шипит Карлуха. — Я тебя сейчас накормлю.

— Не нужно. — Крукль завертел головой. — Уже наелся. Спасибо.

— Какое-такое спасибо? — Хмурится Карлуха. — Ещё раз заговоришь о жрачке. — Пухлый кулак приблизился к морде крукля.

— И что? — Вступился я за людоеда. Непонятно мне, почему Коротун так взъелся на него. — Ну, дашь по зубам. Что дальше?

— Ничего. — Карлуха смерил меня недовольным взглядом, почесал нос и улыбнулся. — Шучу я. Шучу.

— Может, найдём другую дверь? — Спросил Серёга.

— Нет другой. — Надула Кхала губки, потирает глаза. — Нам именно эта нужна.

— Тебе что, дверей мало? — Ворчит мелкий. — Нужна она ей. Хоть бы сказала зачем? — Спросил Карлуха и потрогал замок. — Где ключ потеряла?

— У этого замка нет ключа.

— Ладно врать-то. — Пыхтит Карлуха, возится у двери. — Если есть замок, стало быть и ключик к нему имеется.

Не видел я что делал Коротун, отвлёкся на грохот под потолком. Сквозняк раскачал трубу, ударилась она о стену. Полетела пыль, посыпалась штукатурка.

— Готово. — Объявил Карлуха. — Учись пока я рядом. — Скрипнула железная дверь и отворилась. — Чего сидишь? — Спросил Карлуха с опаской заглядывая в темноту комнаты.

— Как ты это сделал? — Часто хлопая глазами поинтересовалась Кхала.

— Так ты идёшь или нет? — Карлуха распахнул дверь и указал ладонью. — Заходи. Чего расселась?

Из темноты пахнуло сыростью и травами. Даже не знаю, чем больше? Скорее всего травы и есть причина сырости. Так пахнет свежескошенное сено. Кхала точно призрак растворилась в темноте и через минуту зажегся свет. Вернулась с масляной лампой.

— Заходите. — Позвала и ушла.

Спорить никто не стал. Я вошёл последним и дверь закрылась. Стукнулась о железную раму. С той стороны что-то упало, ударилось, загрохотало по двери.

— И как это понимать? — Спросил и ухватился за ручку. Толкнул плечом, не открывается.

— Вот и всё. — Объявил Карлуха. — Что же это получается? Сам же и отворил дверцу в свою могилу?

— Не говори глупостей. По-другому и быть не должно. — Пояснила Кхала из дальнего угла. Роется в большом сундуке. Вытаскивает какие-то вещи, бережно укладывает их на табурет. Достаёт бутылочки и баночки, выставляет на столе в один ряд.

Прошёл я в глубь комнаты, осмотрелся. Знакомая обстановка, длинный, почерневший от времени стол, по обе стороны лавки. Куда не глянь висят веники, пахнет травами. И совсем нет чёрной пыли, прибрано, чисто. Всё здесь похоже на бабушкину избушку. Кровать, лавки, печь.

— И куда это мы попали? — Осторожно спросил Рафат, внимательно рассматривает картинку на стене.

Я тоже смотрю на картинку. Тот же мужик с худым лицом и жёлтое кольцо над головой. В полумраке особо и не разглядишь, может и не тот, но очень похож. Вот только полотенцем картинка не обёрнута и полочки со свечами под ней нет.

— Ненадолго мы здесь. Уйдём и очень скоро. — Громко объявила Кхала. — Возьму всё необходимое и пойдём.

— А как мы это сделаем? Ты что, через стены ходить умеешь? — Пошутил Карлуха. Успел он обшарить всю комнату, даже под стол заглядывал. — Был один выход и тот заперли. Всё, пропадать будем.

— Ага. Умрём от голода. — Согласился Скуластый. Поглядывает людоед искоса на бутылочки и баночки, те что Кхала выставила. В свете лампы, крукль кажется очень большим, как, впрочем, и Карлуха выглядит угрожающе. Отбрасывает Коротун огромную горбатую тень, расползлась она по стене, залезла на потолок.

— Хватит ныть. — Пробасил Серёга. — Подумаешь, дверь заперта. Навалимся всей гурьбой, выдавим.

— Не нужно выдавливать. — Укладывает Кхала бутылочки и банки в мешковатую торбу. — Отсюда много выходов.

— Сбрендила. — Заключил Карлуха. — Глаза протри. Где ты хоть один увидала? Покажи. Может за вениками? Так я глядел, нет там дверей.

— Сейчас покажу. — Не глядя на мелкого ответила Кхала, хлебнула из бутылочки и предупредила. — Немного потрясёт, закройте глаза и уши.

Не знаю, что Кхала сделала? Видел, как пила из бутылочки, сняла с колечка чёрную верёвочку, развязала два узелка, вынула палочку и сломала её. Затрясся пол заходили ходуном стены, дрожит всё, качается. Растянулась комната, поползла во все стороны. Стало мне не хорошо, упал на колени. В голове гул, во рту горько, а перед глазами всё плывёт.

Глава 13

Очнулся, лежу на боку, по лицу ползает букашка, царапает лапками нос. В голове лёгкий гул, на языке привкус крови. Спина болит и в боку покалывает. Стряхнул с лица букашку, потёр нос. Кровь на пальцах, из носа она течёт.

Опёрся на локоть и уселся. Гляжу по сторонам, не пойму где я? Нет веников, стол и лавки пропали, серо вокруг на дворе вечер. Кто-то орёт, хрипит, рассылает проклятья. Кирпичная стена, поломанный шкаф за ним высокие кусты, повсюду куски красного кирпича, мягкая трава, рыжие шапки мха. Карлуха лежит лицом вниз закрывает руками уши. Рафат катается по траве, это он истошно вопит. Людоеда и Кхалу я не увидел, нет их поблизости. А вот Серёга здесь, лежит на боку под кустом.

— Эй?! — Окликнул Серёгу. — Карлуха! — Позвал, но и мелкий не ответил. Лежит Коротун, не шевелится.

— Ай! Ой-ёй-ёй!!! — Горланит Рафат, гримасничает, сжимает руками голову, катается по траве.

— Ты чего. — Заспешил к бородатому. — Схватил за грудки, встряхнул.

— Что? Где? — Хлопает глазами, таращится на меня. — Ты кто? Там, здесь.

— Я это. Я. Ты меня слышишь? Открой уши! — Потребовал и хлопнул бородатого ладонью по лицу. Тот замолчал и обмяк. — Не уж-то убил? — Прошептал и попятился. Рафат глубоко вздохнул точно вынырнул из воды, перевалился на бок и захрапел. Спит бородатый.

— Есть кто живой? — Спросил людоед и вылез из кустов. Морда оцарапана, глаза бегают, шарят по округе. Выполз на четвереньках, поглядел на Карлуху и уставился на меня. — Что это было? — Прохрипел крукль. — Где мы?

— А я знаю? — Брякнул, сам не понимаю, как это из меня вылетело. Не говорил я так раньше. Наверное, у Рафата перенял.

— Чего это они? — Усевшись на кочку спросил крукль. — Почему не поднимаются?

— А я зна… — Заговорил и осёкся. Что же это такое? Лезут в башку чужие словца. — Ты Кхалу не видел?

— Там она. — Повернул людоед голову, глядит на кусты. — Ты посиди, я схожу.

— Не нужно. Сам пойду.

Покачиваюсь на ватных ногах, перелезаю через мебель. Поломанный стол лежит на боку, панцирная сетка от кровати, табурет к верху ножками. В голове гудеть перестало, а вот ноги всё ещё слабые, и башка чуток подкруживается. Пока перелезал дважды грохнулся, что за место такое? Дом без крыши, сарай или ещё что-то, так сразу и не поймёшь. Стены поломаны, растут кусты, деревья. Повсюду трава, мох, пищат комары, роятся мошки.

— Эй! — Позвал людоед. — Куда тебя понесло? Вылезай, здесь твоя кханкая.

— Бродяга, родненький. — Слышу знакомый голос. — Здесь я. Здесь.

Выбрался, обнял Кхалу прижал к себе. Держу крепко, боюсь, как бы снова не потерялась. Прижалась, дышит в грудь, гладит тёплыми ладошками по спине.

— Я это. — Заговорил людоед. — Пособирал наши вещи. Сумку кханкая принёс. Топор и плеть отыскал. Один тесак нашёл, второй потерялся.

— Прости Бродяга. — Шепчет Кхала. — Не всё я умею и не всё знаю. Голова болит?

— Гудит немножко.

— У тебя кровь. — Переполошилась кареглазая. — Нос болит?

— Нет, не болит.

— Почему они спят? — Спросил крукль.

— Побочный эффект перехода. Провал заперли, я не знала. — Пояснила Кхала, и усадила меня на травку. — Бмхарт дай мою сумку.

— Как мы сюда попали? — Сижу, смотрю на Кхалу. Роется в своей торбе, ищет что-то. — Провал? Кто его запер?

— Закрыли совсем недавно. Кто не знаю. Провал — это дорога во времени и пространстве. — Смочила тряпочку водой из бутылочки, вытирает мне лицо. — Провалы не стабильны. Нет ключа, выпадешь невесть где.

— Эх ты, недоучка. — Взял Кхалу за руку, легонько щёлкнул по носу. — Стало быть это и есть невесть где?

— Нет. — Завертела головой, взяла мою ладонь, смотрит. Внимательно смотрит, с прищуром. Я тоже посмотрел, что же она такого там увидела? А посмотреть было на что. Вся ладонь исписана причудливыми буквами и закорючками. Ровные строки, а вот закорючки выпадают. Большая часть в строке, а вот заглавные, они кособокие и чуток опущены.

— Угу. — Кивнула, прижалась. — Ты ключик от всех провалов.

— Кхаутан. — Пояснил людоед, и уселся рядом.

— Ключик? — Переспросил я. — Кхаутан?

— Именно так. — Уж как-то грустно выдохнула Кхала и обняла. — Я тебе обещаю. Об этом никто не узнает. Я тебя спрячу. Не отыщут.

— Зачем прятаться? От кого?

— От всех. — Коротко бросил людоед. — Ты кхаутан.

— Погоди. — Отстранил Кхалу. — Странно как-то получается. Он. — Обозначил взглядом Скуластого. — Знает обо мне больше чем я сам. Рассказывайте, что оно такое кхаутан? Хватит тайн и загадок.

— А давай позже? — Попросила и прижалась. — Мне нужно уйти. Вернусь, тогда и поговорим.

— Ну уж нет. Или сейчас или.

— Не злись. — Взяла Кхала меня за руку и попросила. — Не пробуждай руны. Ещё не время.

— Сколько можно? — Возмутился я и вскочил. — Кхаутан, руны, провалы. Я хочу знать правду.

— Все хотят её знать. — Глядит на меня людоед, скалится. — Рассказать некому. На тебя вся надежда.

— Замолчи. — Прошипела Кхала. — Спит в Бродяге кхаутан. Глубоко спрятали, умело.

— Разбуди.

— Эй! — Окликнул я. — А ничего что вы не одни? Не мешаю?

— Прости. — Опустила голову глядит под ноги. — Виновата я перед тобою. Нужно было сразу сказать. — Подняла взгляд, на глазах слёзы. — Не знала я что ты кхаутан. Надеялась, что это не так. И сейчас не хочу в это верить.

— Что происходит? — Присел, схватил Кхалу за плечи, встряхнул. — Кхаутан — это болезнь такая? Вы обо мне, как о чём-то гадком говорите.

— Смотри. — Кхала расстегнула на мне рубаху. — Это. — Палец указал на рисунок. — Знак разрушения, смерти, он лежит на твоём сердце. Здесь. — Палец ткнулся в плечо. — Знак власти. Сразу под ним. — Брови встали домиком, глядит хлопает ресницами.

— Что под ним? — Поторопил и раскрыл рубаху шире. — Не молчи.

— Руны созидания и мудрости. — Ответил людоед. — А это. — Крукль указал на мой живот. — Сплетение силы и добра. — Ты не кхаутан. Ты что-то другое.

— Да. — Закивала Кхала. — Не кхаутан. Ты-ты-ты. — Повисла на моей шее и давай целовать. Гладит по голове, треплет волосы. — Бродяга, любимый мой Зайтанчик. Я так рада, я так.

— Зайтанчик? — Переспросил крукль. — Зайтан?

— Да, это он. — Подтвердила Кхала. — Зайтан первое имя.

— Почему раньше не сказала? — Прорычал людоед, встал на одно колено, склонил голову.

— Чего это он?

— Сам расскажет. — Поцеловала меня в щеку и заторопилась. — Мальчики, Вы тут поболтайте, а мне нужно уйти.

— Куда?

— Не злись, пожалуйста. — Подхватила сумку, подбежала. — Когда ты злишься у тебя на лбу морщинки. — Разгладила ладошкой мой лоб, поцеловала в губы. — Я быстро. — Пообещала и убежала.

— Эй. — Позвал крукля, тот стоит на колене, морду опустил не шевелится. — Окаменел?

— Прости Зайтан.

— Ты-то за что извиняешься? Тоже уйти хочешь? Так иди я не держу. Кхала заладила — прости да прости, теперь ты. За что простить-то?

— За невежество. Пугал я тебя.

— Слышь, как там тебя? Бмрхат

— Бмхарт. — Поправил людоед. — Бмрхат — это.

— Помню-помню. Ветка без листьев. — Подошёл к людоеду, уселся, напротив. — А ты совсем не прост как хочешь казаться. Лихо ты меня обвёл вокруг пальца. Давно Кхалу знаешь?

— Нет.

— Хватит кланяться, поднимайся. Прежний ты мне больше нравился. — Сорвал травинку, сунул в рот, осмотрелся. Поломанный шкаф, сквозь него пророс колючий куст. Кирпичная стена, штукатурка отвалилась лежит горкой, мох на неё вылез, вздувается шапками. Спит Серёга, Рафат тоже спит, и Карлуха дрыхнет. Красненькие букашки под ногами копошатся. Вздохнул, пожевал травинку и выплюнул. Людоед уселся, глядит на меня. — Ну что, Бмхарт, разговаривать будем?

— Будем.

— Повторяю вопрос. Давно Кхалу знаешь?

— Недавно. Пряхи велели проследить. У ручья с ней встретился. Там и познакомились.

— В смысле? Тебе же велели проследить.

— Да, велели. — Отвернул людоед рожу, не хочет на меня смотреть.

— Из тебя каждое слово под пытками вытаскивать? Говори. А нет, так проваливай.

— Не злись. — Попросил людоед. — Проследить не вышло, Кханкая меня заметила. Сильная она, далеко видит. Почувствовала и позвала. Договорились мы с ней. Я помог вам, она мне. С кханкая нигде не пропадёшь. Они наперёд всё знают. — Глядит на меня людоед, точно ждёт чего-то. — Не говори ей. Не нужно.

— И что же ты такого сказал? Для меня это не новость. Знаю я о Кхале.

— Знаешь, но не всё. Кханкая видят будущее, они сами его и создают. Всё что происходит, они делают. — Людоед оскалился и посмотрел на спящих. Карлуха заворочался, почесал ногу, скрутился калачиком и захрапел.

— Ты его боишься? Или, очередная уловка?

— Он шигжих. — Прорычал Скуластый. — Их все боятся.

— Почему? — Развеселил меня людоед. — Что в Карлухе такого страшного? Я с ним давно знаком. Добряком не назову, но и не злодей.

— Кому как. Он, порождение зла, его мать — шахши уштр.

— А отец крукль. Такой же, как и ты людоед.

— Да. — Согласился Скуластый.

— А чего ты на колени бухнулся? — Над головой пролетела птица и села на дерево. Что за птица я не увидел.

— Ты Зайтан. Потому и бухнулся.

— Сызмальства я Зайтан. Пинали меня, тряпкой по роже били, палкой по спине. Но что бы на колени, такое впервые.

— Был бы я рядом не посмели тронуть. — Прорычал крукль. — Ты Зайтан.

— И что с того? Дурацкое имя, бестолковое.

— Почему дурацкое? — Не согласился людоед. — Ещё не свой, но уже не чужой. Очень даже толковое. Ты слыхал что бы ещё кого-то так назвали?

— Нет, не слыхал.

— Вот видишь. Много разных имён, многих ими называют. Твоё одно, нет больше таких как ты.

— Может и так. — Посмотрел на руки и не увидел закорючек. Пропали, исчезли. — Стало быть — это руны, и ты в них разбираешься. Откуда такие познания?

— Да, руны. Разбираюсь, понимаю. — Выдохнул Скуластый. — Откуда, не знаю. Наверное, передалось по наследству. Кханкая читать обучают, мёртвый язык, древний.

— Кхала не ханкая. Она ключница.

— Ключница? — Хлопает людоед глазами. — Впервые слышу. Кто это?

— Надеялся ты расскажешь.

— Знал бы рассказал. Теперь и я запутался. — Жалуется людоед. — Кханкая не кханкая, кхаутан не кхаутан. А ты действительно Зайтан? Или и в этом отыщется закавыка?

— А я знаю? — Брякнул словами Рафата. Если уже и крукль запутался, что обо мне говорить? Башка что чугунок с подгоревшей кашей. Выбросить жалко, а что с таким добром делать, не знаю. Сижу, чешу голову, спит Серёга, Карлуха храпит. Рафат зарылся в своё рваньё, дрыхнет или прикидывается понять сложно. Лежит бородатый серым холмиком, мошек над ним тьма. — Как думаешь, когда проснуться?

— А я знаю? — Выпалил людоед и запнулся. Тут-то мы и рассмеялись, ух уж этот Рафат будь он неладен. Наградил словечками, да такими что не отвяжешься.

Интересно разговаривать с круклем. Много чего он знает, бывал в таких местах, о которых я и не слыхивал. Болтаем, рассказываем разные истории из жизни. Надоело сидеть, решили пройтись. Кусты, колючки, бурьян, всё как везде. Пробрались к стене, убрали из пролома куски шифера и доски. Выбрались и замерли, раззявили рты.

Идол высечен в камне, огромный, страшный. Не знаю по какой причине, но мне показалось, похож он на Скуластого. Стоит каменная громадина, зарылась по пояс в землю, глядит поверх меня. Небо над ним низкое, тяжёлое от чёрных туч, зловещее небо. Не поймёшь, день сейчас или вечер. Вокруг бурьян, кусты, корявые деревья. Мокро везде, совсем недавно прошёл дождь. Разве такое бывает? Там, где мы сухо, а за стеною всё мокрое. И деревья в этом месте странные, точно кто-то их покрутил и не тянутся они к небу, раскорячились, к земле клонятся. Ветки извиваются как земляные черви, ползут вниз, листья на них широкие, зелёные, а по краям красные, точно кровью измарались.

В кустах стрекочут букашки, роятся мошки, висят серыми шапками, гудят. Квакают лягушки, но вот где они прячутся непонятно. Перекрикивают друг-дружку, поют жабы на все лады. Стало быть, болото рядом, а может река или озеро?

— Давай вернёмся. — Предложил людоед. — Дождёмся кханкаю. Без неё нельзя.

— Ключница она. Пошли.

* * *

Кхала вернулась не скоро. Принесла полную корзину еды, кувшин душистого отвара из трав. Не стал я её расспрашивать — где была и откуда еда? Захочет сама расскажет. Занята она, хлопочет над друзьями. Достала из торбы бутылочку, напоила спящих. Прошло не больше минуты, и они проснулись.

Больше других страдает Карлуха. Лежит мелкий на боку, тошнит ему, громко охает и ахает, не может подняться. Помогаем встать, злится, спать хочет. Серёга жалуется, говорит — штормит его, точно пьянствовал неделю. А вот Рафат отмалчивается, сидит в сторонке сжимает руками голову, точно боится, отпустит и отвалится она.

Кушали я и людоед, остальные на отрез отказались. Вру, Кхала съела маленький кусочек жаренного мяса, запила отваром. Устала она, вымоталась. Сидит, носом клюёт, засыпает. Сказала — к идолу пойдём на рассвете. Не стал я с ней спорить. Спешить то нам некогда, да и как тут поспешишь, трое хворых. Да и Кхала выглядит не лучшим образом. Поспать ей нужно. Тут-то я и вспомнил про панцирную сетку от кровати. Притащил, поставил ближе к огню, нарезал травы целую гору, укрыл Кхалу листами лопухатого. Не плетуха конечно, но выбирать не приходится, какое никакое, а одеяло.

Скуластый нарубил колючих веток, завалил ими проломы в стене. Нет здесь крупного зверья, а вот мелкое гуляет. Большого вреда от них не будет, но цапнуть могут. Ночь совсем близко, небо чернеет с каждой минутой. Развели небольшой костерок. Людоед насобирал сучьев, притащил табурет для растопки, доломал шкаф. Запаслись дровами на всю ночь. Все улеглись и только нам не спится.

Танцуют языки пламени, отбрасывают тени, пляшут они вырывают из мрака колючие ветки и добрый кусок кирпичной стены. В пляске теней, есть что-то зловещее, пугающее.

— Слыхал? — Спросил людоед и побрёл к пролому в стене.

— Что там? — Поспешил вслед за ним, прихватил секиру. Стою, заглядываю круклю через плечо. Впереди дыра, завалена она колючими ветками. Темно за проломом хоть глаз выколи.

— Оставайся здесь. — Убирает Скуластый ветки, освобождает проход.

— Ты куда? — Схватил людоеда за руку.

— Пахнет. — Втягивает крукль носом воздух, задрал нос, нюхает. — Хорошо пахнет. Я быстро. Уйду, завали дыру.

— Да ты спятил. — Только и успел сказать. Выскользнул людоед и пропал в темноте. Растворился, ни шороха, ни звука.

Завалил дыру, сижу у огня, гляжу на стену. Квакают жабы, стрекочут букашки, где-то в кустах щебечет запоздала птица, потрескивает, выбросает к небу искорки костерок. Тени выплясывают на кирпичах, рисуют страшные картинки.

Время растянулось в бесконечность. Часто хожу к пролому, всматриваюсь в темноту, слушаю. Один только раз мигнул огонёк, точно кто-то зажёг спичку и тут же её погасил. Темень вокруг непроглядная, вот и мерещится разная всячина. Стрекочут букашки, квакают жабы, разгулялся ветер. Подбрасываю в огонь палки, осматриваю колючие ветки пролома. Тревожно мне, неспокойно. Малейший шорох или треск заставляют вскакивать. За кирпичами вспорхнула ночная птица, я уже у стены. Ветер качнул ветку, я с секирой бегу туда. Чудится разное и в кустах, и по ту сторону пролома.

— Зайтан. — Тихо позвали из темноты. — Убери ветки. Рванул я к дыре, освободил проход. Вывалился мне под ноги большой мешок, за ним второй. Показался людоед, скалит зубы.

— Ты где был урод? — Не знаю, что мне взбрело в голову, но ухватил я крукля за ухо и потащил к огню. Молчит Скуластый, не сопротивляется. Отпустил я его и спрашиваю. — Нагулялся?

— Ага. — Закивал и убежал к пролому. Завалил дыру ветками, прикрыл куском шифера, схватил мешки и бегом ко мне. — Вот. Бабушка поделилась.

— Какая бабушка? — Прошипел оглянулся, не хочу разбудить Кхалу. — Ты где шлялся морда зубастая?

— Там. — Тычет пальцем. — Бабушка. — Глядит не моргает. И я на него смотрю, а сам думаю. — Свихнулся Скуластый, лыбится, на шее бусы из ягод. Умом тронулся людоед.

— Сбрендил, какая бабушка? Ты у кого мешки стащил? Зачем бусы, ты где их взял?

— В пещере. — Шепчет крукль озирается. — Люди там, побитые они. Кровью пахнет, человеческой.

— Какие люди, откуда им взяться? — Не поверил я людоеду, уж больно неправдоподобен его рассказ.

— Не знаю. Вот. — Скуластый протянул мне бусы. Крупные ягоды рябинихи чередуются с чёрными ягодками пытря. Между ягодами, узелки и торчат палочки. Что-то похожее я видел у Кхалы на верёвочках. Тоже узелки и палочки, но вот ягод там не было.

— Откуда они у тебя?

— Кханкхая дала. Я ей отдал жёлтенькие железки. Выбрала три, остальные вернула. Велела передать одной из внучек.

— Хватит врать. Темень вокруг, как можно что-то увидеть?

— Клянусь своим именем. Я тебе говорил, пахнут кханкая. У них особенный запах. По нему и нашёл. Когда они пахнут, значит чего-то хотят, подзывают.

— Пахнут? — Припомнилось мне как людоед нюхал воздух.

— Ну да, запах, аромат. — Крукль указал пальцем на стену. — Там, уже не пахнет.

— И где сейчас бабушка?

— Ушла. Повела людей.

— Куда повела?

— Не знаю. — Людоед пожал плечами. — Велела передать сообщение и указала где лежит еда. Много еды, в ящиках.

— Где сообщение?

— Вот оно. — Скуластый показал бусы.

— Вот оно. — Передразнил не совсем умело. — Какое же это сообщение? А почему ты клянёшься своим именем? Как по мне странная клятва. Ничему не обязывает.

— А у меня. — Крукль опустил голову. — Ничего другого и нет, только имя. Чем же ещё клясться?

— Понимаю. Показывай, что в мешках? Имя у тебя тяжёлое.

— Совсем не тяжёлое. — Возразил крукль и высыпал из мешка консервы. — Нормальное имя. Такое как у всех.

— Путаю я его с веткой без листьев. — Начал оправдываться, не хочу обидеть. — Сам подумай. Нужно позвать, окликнуть, а я в буквах путаюсь. Да и не прокричишь твоё имечко.

— А-а-а, вон ты о чём? — Взял людоед тесак и воткнул в банку. Как бы насквозь не продырявил? Посмотрел на меня и посоветовал. — А ты придумай лёгкое.

— Уже придумал. А давай, назову тебя — Скуластым.

— Нет, не давай. — Людоед завертел головой. — Какой же я скуластый? Нормальный я. Придумай другое.

— Сам придумывай? — Пробурчал я.

— Хорошо. Называй меня. — Людоед ненадолго призадумался и выдохнул. — Друг. И сказать легко, и прокричать можно.

— Что за друг?

— Твой друг. Хорошее имя. Всем и сразу понятно кто я для тебя, а ты для меня.

— Это точно. Сразу и всем. — Не особо радуясь согласился я.

— Угу. — Закивал крукль. С большим аппетитом он опустошает содержимое банки. — Почему не кушаешь? — Спросил Друг и поманил рукой. — Иди сюда. Очень вкусная еда, много её. Всем хватит. Присядь, я и тебе открою.

— Открывай Друг. — Согласился, поглядываю в темноту пролома. — Схожу посмотрю, что там.

— Не ходи. Покушаем и ляжем спать. Нет здесь никого кроме нас.

— Откуда такая уверенность?

— Кханкхая сказала.

— А что она тебе ещё сказала?

— Да много чего. — Друг сунул в рот палец, облизал и снова полез в банку. — Велела отдыхать. По утру взять всё что утащим и запереть Идола.

— Как можно его запереть? — Сильно удивился я такому велению. А бабушка ещё та шутница.

— Этого я не знаю. — Крукль опустошил банку, бросил её в огонь, почесал плечо и потянулся к горе консервов. — Наша кханкхая знает, как это делается. Держи. — Крукль протянул еду. — Кушай на здоровье. Очень вкусно. — Похвалил людоед.

— Спасибо Друг. — Не скрывая иронии поблагодарил я. Имя конечно странное, но что делать, Скуластый сам такое выбрал.

— Что, не нравится? — Глядит с прищуром.

— Почему ты так решил? — Полез пальцами в банку и запихал в рот большой кусок мяса. Жую. — Нравится. Вкусно.

— Я не о еде. — Крукль поскрёб шею. — Вижу, от нового имени тебя воротит. Всё верно. Ты Зайтан, я крукль. Дружбу заслужить нужно.

— Не говори глупостей. — Полным ртом ответил я. — Что такое Друг?

— Друг — это всё. — Людоед тяжело выдохнул и отвернулся.

— Ты чего? — Тронул людоеда за плечо. — Обиделся?

— Нет. Как я могу обижаться на Зайтана? Ты здесь главный.

— Ну ты даёшь? — Отставил еду, вытер руки о штаны, придвинулся ближе к людоеду. — Я не против нашей дружбы. Даже рад этому. Друг — это не имя.

— Почему. — Людоед повернулся. — Мне нравится. Обещаю. Я не буду вас кушать.

— Только нас?

— Да. — Крукль кивнул головой и отвёл взгляд. — Я постараюсь, этого я пообещать не могу.

— А ты и не обещай. — Улыбнулся и протянул руку. — Сделай без обещаний. Я в тебя верю, ты сможешь.

— И что это такое? — Глядит с опаской на мою ладонь.

— Жми, как там у моста. — Пояснил я. — Друзья пожимают руки. Понимаешь?

— У моста я тебя благодарил. Мы так всегда делаем. А сейчас зачем? Что это даст?

— Ничего не даст, но для других скажет о многом. Я тебе доверяю, подаю руку. Ты доверяешь мне, жмёшь мою ладонь. Друзья, так всегда делают. Чем крепче рукопожатие, тем сильней дружба. — Сказал и уже через мгновения пожалел об этом. Людоед вцепился в мою пятерню, стиснул её да так сильно что я взвыл от боли.

— Ты чего? — Отскочив в сторону спросил людоед.

— Больно. — Прошипел сквозь зубы.

— Ты же сам сказал. Чем крепче, тем сильней. Я тебе доверяю.

— Молодец. — Похвалил и посоветовал. — Не нужно так сильно.

— Хорошо, не буду. Зови меня Сахт. — Усевшись рядом прошептал Скуластый. — Меня так мама называла.

— Сахт? Хорошее имя.

— Ага, хорошее. — Широко улыбаясь сообщил Сахт. — А давай покушаем.

— Давай, — тяжело вздохнул я и согласился. Хотел было спросить, что означает новое имя, но передумал. Позже узнаю.

Поели, запили соком из банок и легли. Сахт уснул почти сразу, повернулся набок и засопел. А вот я ворочаюсь, совсем не хочется спать. В голову лезут разные мысли, не дают мне покоя бабушка и пещера. Да и за стеной как-то неспокойно. То птица вспорхнёт, то зверюга завоет. Жабы квакают, а потом резко умолкают. Поднялся смотрю, слушаю. По ту сторону стены что-то гулко бумкнуло, ночью даже тихий звук слышен далеко. Подбросил в огонь веток, прошёл к стене. Убрал кусок шифера, заглянул в пролом. За спиной пляшут языки огня, впереди темень. Всё укрыто чернотой и таинственностью. Стрекочут букашки, квакают жабы, ухает ночная птица, пищат комары.

Вернул на место шифер, осмотрел стену. По выбоинам и трещинам можно взобраться на самый верх. Дело не хитрое, в Тихом я только этим и занимался. Взберусь, вспомню как это делается.

Высокая стена, широкая, когда-то она была крепкой и надёжной. Полез наверх. Верхний ряд кирпичей местами рассыпался, превратился в песок. Нащупал рукой что-то мягкое, скорее всего мох, его здесь много. Пляшет огонь в костре, вырывает из мрака колючие ветки кустов и спящих друзей. Посмотрел я на них и порадовался за себя. Всё же хорошо, когда ты не один. Почему я раньше этого не знал, сторонился людей, хотел быть одиночкой. И снова поймал себя на мысли — а ведь неплохая идея построить свой посёлок. Дать в нём приют всем, кто пожелает. Пусть там селятся крукли, ворожеи, а если захотят, то и болотники.

Над головой что-то пролетело, наверное, рукокрыл или ночная птица. Разгулялся ветерок, принёс запах болота.

Посмотрел я на кладку стены что расползлась в две стороны. Стелется по ней плющ, тянутся тонкие усики с молодыми листочками, цветы закрылись на ночь, спят. Интересно устроен мир, что-то рушится, а на его место приходят трава, кусты, деревья. Интересно, а что здесь было раньше?

— Эй?! — Послышался от костра тихий оклик. — Ты зачем туда залез? — Сидит у костра Серёга, курит, перебирает банки. — Откуда столько добра?

— Выспался? — Спросил и полез вниз.

— Что за место, как мы сюда попали? В башке гудит, ничего не помню. — Серёга показал пачку сигарет. — За курево отдельное спасибо. Ты где всё это отрыл?

— Как сюда попали, не знаю. А сигареты не я, Сахт принёс.

— Какой ещё Сахт? — Серёга напрягся, шарит взглядом по округе.

— Спит он. Наелся и дрыхнет.

— Нашему полку прибыло? Кто такой? Откуда взялся? — Хмурит Серёга брови, глядит сурово. — Ему можно доверять?

— Не можно, а нужно. Свой он. — Указал пальцем. Крукль скрутился калачиком у Серёги за спиной.

— Так бы сразу и сказал — людоед притащил. А он где взял?

— Утром узнаем. Говорит, в пещере нагрёб.

— Стало быть, нашли Михалыча нычку. — Улыбается Серёга, доволен он. — Хорошие сигареты, импортные.

— Какие?

— Не важно. — Облако табачного дыма потянулось к небу. Курит Серёга, а я улёгся, умостил руки под голову, гляжу в ночное небо.

— Бродяга. — Позвал Серёга. — Хочу поговорить.

— Говори.

— Как думаешь? Кхале можно верить?

— В смысле? — Удивил меня такой вопрос. — Твоё дело, хочешь верь, хочешь не верь. Лично я верю. По началу были сомнения. Пряхи, крукли, чудила она без меры.

— Я не о том. — Пыхнул Серёга облаком табачного дыма и забросил в огонь окурок. — Она сказала — нет мне пути обратно. Умер я там. Убили меня. Вот. — Задрал Серёга майку, повернулся боком к свету. — Видишь два шрама? Не было у меня их раньше. Как к вам попал не помню. Граната рванула, я и свалился. А потом рас и снова живой. Одежда вся в крови, а у меня только это. — Тычет Серёга на шрамы, указывает пальцем.

— От меня-то ты чего хочешь?

— Поговорил бы ты с нею. Мне она ничего не рассказывает. А ещё. — Серёга оглянулся, посмотрел на спящую Кхалу и шепчет. — Мне кажется, она мысли умеет читать. Не замечал?

— Ну, не знаю. — Пожал плечами. Врать не хочу, а сказать правду не могу.

— А я знаю. Не успеешь подумать, а у неё уже и ответ готов. Как она про Наташку узнала? Не говорил я никому. Гадом буду, о том, что пацанёнок не от меня, знаем только я и Наташка. Матери покойной наврал. Не знаю, поверила или нет, но вопросов не задавала. Неужели Кхала и правда ведьма?

— Ключница она. Не ворожея и не ведьма. Понял?

— Нет не понял, ну да ладно. — Серёга закурил. — Бродяга, что дальше нам делать? Тайник можно сказать нашли. Заберём патроны, оружие, куда после пойдём?

— Когда заберём, тогда и поговорим. — Отдал Серёге секиру и широко зевнул. — Лягу-ка я спать. Ты-то уже выспался, вот и покарауль. А я, на боковую. — Спи. — Согласился Серёга. — Покараулю.

Глава 14

Снится мне сон, а может и не сон, видение. Солнышко ярко светит, даже припекает в голову. Иду я вымощенной камнем дорожкой, петляет она, ведёт то вверх, то вниз. Куда не глянь, грибы, ягоды. Иду, любуюсь красотами. И тут, семейство злобней вышло мне навстречу. Лохматые, жёлто-зелёные точно прошлогодним мхом укрылись, морды зубастые, длинные. Лысые хвосты тянуться по траве. Папашка поглядел на меня, фыркнул и повёл в заросли свой выводок. За ним побежали три годовалых малыша, ещё не большие, но уже и не маленькие чуть ниже моего колена. Мамашка идёт последней, остановилась, гребанула лапой, рыкнула и бегом догонять своих. А я стою, хлопаю глазами, опешил, растерялся. Злобни могут и порвать, а тут в двух шагах прошли и не тронули. Редкая удача.

Иду дальше, с опаской оглядываюсь, как бы зверьё не вернулось? Гляжу, а впереди большая поляна, на поляне дом, хороший, крепкий. Брёвна ладные, одно к другому подогнаны, совсем новый сруб, не успел почернеть. На толстенных сваях стоит дом, а сразу за ним молоденькие белокорки, чуть дальше, уходят в небо кусты терновки. Высокие кусты выше деревьев. Понимаю, такого не бывает, не могут быть кусты выше деревьев, но мне совсем не тревожно от этого понимания, скорее наоборот спокойно и хорошо. Не помню, как, но оказался я позади дома, за спиною он. Впереди кусты, ветки колючие, листья большие, и какие-то странные они, шевелятся что листья, что ветки точно живые. Ветра нет, а они раскачиваются, тянутся в мою сторону. Слышится голос как из колодца — вставай, поднимайся. Раздвинул я ветки, а там шипарь глядит на меня жёлтыми глазами и шепчет. — Пора вставать, хватит дрыхнуть.

Что делать, куда бежать? Позади, выросла каменная стена, дыра в ней. Вижу через пролом горит большой костёр, выплясывают языки пламени, борются с ночью. Был день, а уже ночь. За костром всё чёрное точно сажей измаралось. Задрожали листья, затрещали ветки, шипарь сунул морду в кусты, склонил харю на бок и зырит. Уставился одним глазом, шипит, рассматривает меня гад. Боднул я шипаря, приложил лбом в глаз.

— Ай! Ой! Ай-яй-яй! — Кричит Карлуха, прикрывает руками лицо. — Совсем ополоумел? Зачем же лбом да по носу? — Жалуется Коротун лежит на траве, размазывает по лицу кровь.

— Где шипарь? — Вскочил, гляжу на мелкого, а тот отползает.

— Какой шипарь? — Стоит позади Рафат, держит в руке кусок трубы, осматривается по сторонам.

— Долго вы будите возится? — Спрашивает Серёга, выглядывает из пролома в стене. — Мы пошли. Догоняйте.

— Спасибо Бродяга. — Ноет Карлуха, вытирает рукавом кровь. — Удружил так удружил. Нужно было тебя со всеми разбудить. Так нет, пожалел. Дал доспать.

— Где зверюга? — Не отпускает сон. Уверен, шипарь неподалёку, прячется, ждёт удобного момента, выжидает что бы напасть. — В кустах он. — Шепчу и указываю пальцем на заросли. — Смотрел на меня шипарь, нюхал.

— Он может и нюхал. — Ощупывает Карлуха разбитый нос. — А я, долго не смогу этого делать. Расквасил ты мне шнобель. Болит.

— Извини. — Прошёл к кустам, заглянул под ветку. Глупо конечно, шипарь куда выше кустов, но всё же, а вдруг? Под веткой битый кирпич, ржавая труба торчит из травы, трухлявое бревно лежит между ветками. Нет шипаря.

— И что ты там потерял? — Карлуха держится в сторонке, близко не подходит.

— Шипаря потерял. Спрятался он.

— Нет здесь шипаря и никогда не было. — Глядит на меня Карлуха, точно на сумасшедшего. Стоит поодаль, поглядывает с опаской. — Привиделось тебе. Приснилось.

— Вы идёте? — Позвал Рафат и выбросил трубу. — Айда к нашим.

— Да иди ты. — Брякнул в ответ Карлуха. — Проваливай. Заняты мы.

— Заняты так заняты. Пойду я. — Ответил Рафат и полез в пролом.

Стрекочут букашки, чирикаю птички. Утро хоть и пасмурное, но можно без особого труда осмотреть всю округу. Стена уходит в две стороны, по правую руку свисают брёвна рухнувшей крыши. Кое где даже шифер уцелел. Лежит он большими листами, накрывает колючие ветки, а они тянуться к небу через дыры. Слева та же картина, только шифера нет

— Ты чего? — Карлуха подошёл ближе. Смотрит он, как и я на стену, шарит глазами по руинам. — Почуял что-то? — В голосе мелкого слышится тревога, разбавленная сомнением.

— Привиделось. Редко мне снятся сны, потому и принимаю их за реальность.

— Хорошее дело. — Карлуха потрогал нос. — Привиделось ему. Мне ещё повезло, тесак и секиру Серёга забрал. Ты это. — Коротун побрёл к стене. — Давай, приходи в себя. Бледный ты какой-то. Шамкать хочешь? Кхала тебе оставила чаю и каши с мясом.

— Извини дружище. Шипарь приснился, кошмар, а не сон. Нюхал он меня.

— Шипарь ему приснился. — Повеселел Карлуха, улыбается. — А мне, Минька приснилась, жена Вохи банщика. Вот где был кошмар. Жуть, а не сон.

— Что в Миньке страшного? — Спросил и отбросил в сторону ветку, протиснулся в пролом.

— Женился я на ней. У Миньки, вот такие сиськи. — Поведал Мелкий и упёр кулаки в грудь, поднял локти.

— И что? — Не удивила меня эта новость. Приврал Карлуха, сильно приврал с размерами. — Минька женщина в теле. — Начал было пояснять, но Коротун не дал договорить.

— Это да. — Согласился Карлуха. — Видал бы ты её сиськи. — Отряхивая куртку сообщил мелкий. — Волосатые они, как спина у ненасытной прорвы.

— У кого?

— Ну, у этого, людоеда нашего.

— Не называй его людоедом. — Попросил я. — Теперь он Сахт. — Сказал и призадумался, уж как-то быстро я запомнил его имя.

— С какого перепуга? Вот ещё. — Возмутился мелкий. — Какой же он Сахт?

— Тебе-то какая разница?

— Ну ты даёшь. — Карлуха уставился на меня и расхохотался. — Вот так цветочек? Это в каком же поле растут такие цветы? Чем их поливают?

— Почему цветы?

— Сахт — это цветочек. — Пояснил Карлуха. — Вот потеха. Людоед и вдруг цветочек.

— А ты откуда знаешь?

— И то правда. — Карлуха поскрёб затылок, нахмурил брови. — Откуда мне это известно? Вот так дела. Что же это выходит, я языку людоедов обучен?

— Выходит, что так. Обучен. — Смерил я мелкого придирчивым взглядом. — Да, уж. Что не день то сюрприз.

— Ты чего? — Насторожился Карлуха. — А может и не обучен. Слыхал от приятелей.

— Что же ты раньше не говорил о друзьях людоедах?

— Да ну тебя. — Отмахнулся Карлуха. — Нет у меня таких друзей. Это наш людоед научил. Больше не кому. Видать брякнул, я и запомнил. Вот я ему. — Пригрозил Карлуха кулаком. — Ничего, догоним накостыляю зубастому.

— Я же тебя попросил. Не говори так. Сахт он. Его так мама называла.

— Мама? — Переспросил Карлуха и виновато опустил голову. — Ну, если мама, тогда ладно. Пусть будет Сахт.

— Догоняй. — Поторопил и полез в кусты. Впереди поломаны и срублены ветки. Срубы и поломы свежие, стало быть идём в правильном направлении.

* * *

Продирались мы с Карлухой через непролазные заросли. Даже и представить себе не могу, как это Сахт в кромешной темноте смог здесь пройти? В этих дебрях и по светлому без глаз останешься, везде колючки да острые шипы хлещут по лицу. Я уже молчу за тропу под ногами, острые камни везде и корявые корни ни-то кустов, ни-то деревьев. Это нам ещё повезло что плетуха осталась позади, доберись и она в это место, не пройти. Могу себе представить, как Серёга с круклем тесаком и секирой орудуют. Трудно им приходится.

С большим трудом вылезли из зарослей. У меня все руки исцарапаны, да и на лице остались отметины. Ну да ничего, главное, чтобы все эти мучения не были напрасны.

Выполз я из кустов, впереди небольшая площадка, трава истоптана, работа кипит полным ходом. Серёга и Сахт вытаскивают ящики из дыры. Каменная гора, а в ней проход, щель, чтобы залезть протискиваться нужно. Свисают корни, расползся плющ, всё утонуло в зелени и красных бутонах. Мошек тьма-тьмущая. Роятся, гудят над кустами.

Тянется к небу деревце рябинихи, усыпаны ветки красными ягодами, того глядишь обломятся под весом тяжёлых гроздей. Но вот незадача, не сезон для рябинихи, рано ей плодоносить. Неподалёку от деревца, присоседился куст терпкого пытря, укрыт он чёрными ягодами, тут всё верно, в самую пору созрели. По округе трава до пояса и камни. Над всем этим неподобством стоит идол каменный, к земле клонится точно задавить хочет. Плывут над ним тучи, а он от них прячется, к нам наклонился. Жуткое место, гадкое. Не знай я, что здесь добро припрятано, тысячу патронов давали бы не пошёл.

Осмотрелся, передёрнул плечами. Знакомо мне и это местечко, видел я его. Кусты, ягоды, камни. Сзади Карлуха подпирает, вылезти из зарослей хочет, я ему мешаю, толкает в спину, торопит. Впереди Рафат тесаком вскрыл ящик, пересчитал банки и ушёл в пещеру. Кхала стоит чуть в сторонке под деревом, держит в руках бусы, перебирает ягоды. Увидала меня, заспешила, повисла не шее, целует.

— Бродяга, родненький. — На губах улыбка, на щеках ямочки. — Мне разрешили запереть провал. Могу сама это сделать. Понимаешь?

— И что? — Ворчит Карлуха трогает распухший нос. — Подумаешь, разрешили ей. А кто разрешил-то?

— Где это тебя так угораздило? — Разволновалась Кхала. — Иди сюда. Нужно холодное приложить.

— Не нужно. — Выдохнул мелкий и раззявил рот. — Это сон? Ущипни меня Бродяга. — Таращится Карлуха на ящик с винтовочными патронами. — Щипай да поскорей.

— А давай я ущипну? — Предложил Серёга и выволок ещё один ящик. — Помогай. Узко там, места мало. — Повернулся спиной, майка разодрана, местами проступила кровь. — Видал? Ныряй в проход.

— Сам и ныряй. — Загребает Карлуха патроны обеими руками и высыпает точно песок. — Да тут тыща не меньше. Гляди Бродяга. Не соврал Михалыч.

— Помогай. — Полез Серёга в дыру, вытащил две раздутые торбы и позвал. — Мелкий, топай в пещеру. Мне неудобно.

— А мне удобно? — Огрызается Карлуха. — Не зря стало быть бродили. Теперь, заживём как люди. Куплю себе сапоги до колен. Новые штаны, рубаху.

— Иди. — Попросил я. — Раньше управимся, раньше уйдём.

— Куда уйдём? — Хлопает Карлуха глазами. — Давай здесь останемся. Да и не утащить нам столько. — Мелкий окинул взглядом с десяток ящиков с консервами. Посмотрел на торбы что притащил Серёга. Перевёл взгляд на автоматы и винтовку.

— Серёжа! — Позвала Кхала и повисла у меня на шее.

— Говори. — Подошёл Серёга, потирает руки. Взгляд хмурый. — Что нужно? Воду берём?

— Берём. — Кивнула, улыбается на все тридцать два зуба. Взгляд хитренький, с прищуром. — Я хочу Вас познакомить.

— С кем? — Дружным хором спросили я, Серёга и Карлуха. Мелкий бросил патроны, ухватился за секиру.

— Показывай. — Требует мелкий. — Кого ещё притащила?

— Угомонись. — Рявкнул Серёга и отобрал секиру. — Ступай в пещеру ушлёпок. Машешь тут.

— Да я тебя. — В руке Карлухи блеснул нож.

— Спрячь. — Прошипел я. — Да так, чтобы я больше не видел.

— А чего он? — Оправдывается Карлуха, не убирает нож, перебрасывает из руки в руку. — Да я его.

— Что ты его? — Вышел я вперёд, встал перед мелким. — Говори, что ты его? Продолжай.

— Я это. — Спрятал Коротун свой ножичек, опустил голову. — Зачем он? Я же хотел, я не знал.

— Запомни. — Смотрю на Карлуху, отводит он взгляд, прячет глаза. Выбрались из пещеры Рафат и Сахт, подошли к нам. — Здесь, все равны. — Посмотрел на всех сразу и на каждого в отдельности. — Ты, я, Серёга, Рафат, Сахт мы друзья. Если кто-то не согласен, расстанемся. Пусть забирает всё что захочет и уходит.

— Мальчики! — Позвала Кхала. — Распри оставим на потом. Карлуха не прав, но он исправится. Вот. — Кхала сделала шаг в сторону. Позади неё стоит кто-то в таком же как у Кхалы в балахоне. Стоит спиной к нам, почему спиной не понятно. — Это моя сестра Маита. — Объявила Кхала.

— Была одна, теперь две. — Вымолвил Карлуха и уселся на ящик с патронами.

— Здравствуйте. — Маита повернулась. Тут-то и я уселся на камень, гляжу, и не верю своим глазам. Рядом с Кхалой стоит её отражение, точная копия.

— С этой минуты, Маита всегда будет с нами. Уже можно.

— Маита. — Прохрипел Серёга и присел. — Бродяга. — Глядит на меня, синяки сошли, но желтизна осталась, губы всё ещё подпухшие. — Ты это тоже видишь?

— Очень приятно. — Рафат подошёл к девчонкам и представился. — Рафат.

— Я знаю. — Кокетливо улыбнулась Маита, у неё и голос как у Кхалы. — Я всех знаю. Тогда, на каланче, мы были вдвоём. И потом, я всегда была неподалёку.

— На каланче? — переспросил я.

— Угу. — Кивнула Маита, подошла, присела. Пахнет от неё травой ландышицей. — Колокольня на острове. Вы, нас выкурили дымом. Кхала помогла мне выбраться на крышу, сама не успела.

— Вы это. — Бормочет Серёга. — Двойняшки?

— Да. — Согласилась Маита и щёлкнула меня пальцем по носу. — Кхала старше меня на пять минут.

— А вот этого не нужно делать. — Предупредила Кхала и поспешила ко мне. Маита подскочила как ужаленная и поспешила отойти. — Ещё рас, и у тебя сестричка будут большие неприятности. А ты. — Взгляд резанул по мне. — Вытри слюни и запомни. Нас, даже мама часто путала. У Маиты, на попе родинка. Если что-то или вдруг, забудь о детках, отрежу. Ты меня услышал?

— Во как. — Выдохнул Карлуха. — Отрежет.

— Там консервы. — Заторопился Сахт и потащил за собою Рафата. — Помогай.

— Я с вами. — Карлуха поднялся, отряхнул штаны и зашагал к пещере. — Где ящики? Показывай рожа ненасытная. — Коротун остановился, глянул мою сторону. — Извини. Вырвалось. Показывай Сахт. Покажи где патроны спрятаны. Еда дело пустяшное. Зверя пришибём вот тебе и еда. А патроны — это всё. И еда, и одежда, и девки. — Запнулся Карлуха и без оглядки прошмыгнул в дыру, там и спрятался.

— Чего расселись? — Спросила Маита. — Помогайте. Дел у нас невпроворот, а времени мало. Кхала с нами долго не задержится. Дела у неё. Запомните мальчики — я не она, спуску не дам. Серёжа, ты меня слышишь? — Тронула Серёгу за плечо. Опешил он от услышанного и увиденного, потерял дар речи. Глазеет то на Кхалу, то Маиту, вертит головой и молчит. — Хватит глазками хлопать. — Пригрозила пальчиком, улыбнулась и говорит Серёгиными словечками. — Поднимайся потерпевший, топчи к пещере. Берём только необходимое. — Протянула Серёге руку, помогла встать. — Бродяга, а ты чего сидишь? Вставай, тебя это тоже касается. Пошли искатель, поищем чего ни будь. — Улыбка до ушей, на щеках ямочки, точь-в-точь как у Кхалы.

— Не перегибай палку. — Злится Кхала. — Я тебя предупредила. Игры закончились.

— Подумаешь. — Фыркнула Маита и позвала. — Серёжа! Пойдём. Пусть милуются. — Ушли все, а мы остались.

— Не смотри так. — Попросила Кхала. — Знаю виновата, прости пожалуйста. Не могла я всё рассказать. — Присела рядом, обняла. — Обещаю. Все тайны в прошлом.

— Так вот почему ты говорила — мы. А кто из Вас, был тогда, на реке?

— Дурак. — Обиделась Кхала и отвернулась.

— Почему дурак? В кустах терновки точно была не ты. Родинка на попе, не большая она, похожа листик белокорки.

— Вот гадина. — Взорвалась Кхала и вскочила. Ухватил я её за руку, повалил на траву. Обнял и поцеловал крепко-крепко. По началу сопротивлялась, но быстро сдалась.

— Здрасте. — Из пещеры вылез Карлуха. — Вы бы это. — Поставил ящик, потрогал распухший нос. — Шли бы в другое место. Камни тут, поранитесь.

— Ты что притащил? — Спросила Кхала. — Не носи патроны. Нужны бинты и лекарства. Проверяйте срок годности.

— Тогда я это. — Карлуха поскрёб затылок. — Пойду. Вы тут сами, проверяйте. Там ящиков гора. Вещи берём?

— Берём. Не ходить же Вам в обносках. — Посмотрела на меня, смерила взглядом. — Сорок восьмой, рост четвёртый, нога сорок третий.

— Чего? — Хлопает Карлуха глазами. — Как это нога, и сорок третий? Две у него ноги. И руки тоже две. Ты чего?

— Ничего. — Щёлкнула Кхала мелкого по лбу, обняла и поцеловала в щеку. — Открывай ящики. Сама всё принесу.

— Ага. — Закивал Карлуха. Улыбается, потирает щеку, глядит Кхале в спину. Протиснулась в дыру, а мелкий продолжает смотреть.

— Чего рот раззявил? — Окликнул я. — Тащи топоряку.

— Хороша девка. По началу она мне не понравилась. А теперь нравится. Пахнет от неё ландышицей. Молодец Бродяга, не упустил своё счастье. — Почесал Карлуха макушку, плюнул на руки. — Сестрица у неё заноза. Намаемся мы с нею.

— Топор неси. Заноза.

Собирались мы долго. Выкладывали из ящиков и коробок нужное, то что оставалось укладывали обратно и уносили в пещеру. Переоделись в новую одежду, нижнее бельё сменили. Выбрала мне Кхала ботинки по размеру. Не такие хорошие как те песочного цвета, но тоже добротные. Взяли сменку, по два комплекта и запасную обувь. Уложили всё добро в вещь мешки. Растут наши пожитки, добавляются торбы, а мы всё суём и суём.

Карлуха сильно ругается, нет для него подходящего размера. Длинное всё, висит мешком. Воспользовались тесаком. Серёга отрубил рукава и штанины. Вышло очень даже не плохо. Серёга куртку бушлатом назвал, она на Карлухе как подушка. Рукава подкатили, в поясе стянули ремешком. Ума не приложу, как Коротун в таком убранстве через заросли полезет?

— Далеко за полдень закончили сборы. Осмотрел я горы вещей и присел на камень. Как мы всё это потащим?

Серёга бушлат не надел, приторочил его к мешку. Надел поверх рубахи что-то непонятное с ремешками, карманами и кольцами. Назвал он эту штуку разгрузкой. В карманы спрятал сменные магазины для автомата, на ремешок повесил флягу с водой. В свободные кармашки напихал пачки сигарет и спички. Разгрузка, очень удобная штука, я себе тоже взял.

Смотрю на друзей, и не узнаю их. Все как один в пятнистой одежде, со спины можно спутать. Сахт в обновках очень похож на человека. Если бы не скуластая рожа с зубищами, ни за что не отличишь. Ботинки он не надел, остался в своих из кожи. Рафат тоже сильно изменился, бородатый надел разгрузку и взял автомат. Заметил я, ловко он с оружием обращается. Разобрал оружие, протёр смазку и снова собрал. Да так быстро и ловко, залюбуешься.

И только девчонки не переоделись, как были в своих балахонах в них и остались. Заканчиваем приготовления Кхала бусы перебирает. Разорвала нитку и начало по новой собирать. Добавляет палочки, рвёт спелые ягоды рябинихи и пытря, нанизывает их на большую иглу с новой нитью. Маита ей помогает.

* * *

— Все готовы? — С нескрываемой грустью в голосе спросил Кхала. Попыталась улыбнуться, но улыбка получилась совсем не весёлой.

— Я готов. — Первым отозвался Карлуха. Стоит мелкий возле своих неподъёмных мешков, суёт в карман штанов банку каши. Ухитрился Коротун секиру прицепить на ремень от автомата, теперь она у него за спиной.

— Готовы. — Кивнул я. — Винтовка, три ящика с патронами лежат возле ног. Позади четыре мешка. У других тоже по четыре. Даже не представляю, как мы всё это понесём? Девчонки заверили — дотащим. Всё же, жадность великая сила.

— А давайте покушаем? — Усевшись на ящик с тушёнкой предложил Сахт.

— Не советую. — Смотрит Кхала в сторону обрыва и шепчет чуть слышно. — Не нужно кушать. Потом, всё потом.

— Ты чего? — Поспешил к ней, обнял. — Почему слёзы на глазах?

— Не слёзы это, соринка попала. — Вытирает ладошками глазки, уткнулась носиком мне в грудь. — Не хочу уходить.

— Запрёшь и вернёшься. — Сообщила Маита. — Соскучится не успеешь.

— Не успеешь. — Повторил я. Знаю, нужно ей уйти и запереть провал, обязана это сделать. Отпускать не хочу, а с ней нельзя. Переживаю я за Кхалу, волнуюсь.

— Всё будет хорошо. — Подошла Маита, обняла нас обоих. — Если бы могла пошла вместо тебя. За Бродягу не волнуйся. Твой он и только твой. Обещаю.

— Только попробуй. — Шутейно пригрозила сестре кулачком, им же и вытерла слёзы. — Готовь окно. Мы отойдём на минутку.

— Как же без этого? Ступайте. — Скорчила Маита кислую рожицу и скомандовала. — Эй вы, лоботрясы. Тащите мешки и оружие к обрыву.

— Это ещё зачем? — Спросил Карлуха. — А если свалятся?

— Свалятся, полезешь. — Нависла Маита над мелким. Не знаю, что она ему на ухо шепнула, а может посмотрела как-то по-особенному, но Карлуха поспешил выполнять команду. — Кладите так, чтобы не свалились. — Командует Маита. — Открою окно, сбросим пожитки. Оружие туда же бросайте. Топор клади, даже не думай на себе тащить. Когда выпадешь, на тебя свалится. Открою второе, в него и прыгнем. Поторопись Бродяга. Окна не провалы, их запирать не нужно. Сами закрываются. Потеряешь время, здесь останешься.

— Куда окно? — Спросил, зацеловываю Кхалу, обнимаю крепко-крепко.

— Там безопасно. — Шепчет в ответ, увлекает за собой точно в танце. — Когда выпадешь, выпей. — Сунула мне что-то в карман. Кружимся мы, не стоим на месте, идём, но вот куда не знаю. Да это и не важно, только бы вместе. — Ты хотел своё поселение, оно у тебя будет. Люблю я тебя Бродяга, больше жизни люблю. — Поцеловала и оттолкнула. Не успел я ответить, полетел, провалился.

Нет под ногами камней, мир растянулся, поплыл, потерял цвет и померк. Пропали все звуки, лечу в черноту, падаю в пропасть. Сколько я летел сказать не берусь. Крутило, вертело, подбрасывало, а в самом конце точно под зад пнули. Хорошо наподдали, от всей души.

Глава 15

Вывалился из черноты и запахал носом. Песок скрипит на зубах, лежу и боюсь открыть глаза. Плещется вода, бьются, шумят волны. Неудобно лежу, руки впереди и точно связаны, темно. Дышать трудно, а тут ещё и зад болит, онемела одна половина. Вот так дела, мало того, что пнули, так ещё и связали. Перевалился на бок, уселся. Интересно получилось, бушлат вывернулся на изнанку, залез на голову, потому и темно и руки не свободны.

Поправил одежду, отплевался песком и пополз на четвереньках через заросли камыша. Озеро, река, болото, не понятно. Перед глазами пляшут разноцветные кляксы. Попил, умылся. Хороша водичка, холодная и не пахнет болотом, повсюду камыш. Стало быть, река, озеро или ручей. Вернулся на берег, улёгся на спину. Рукава мокрые, колени тоже сухими не назовёшь. Перед глазами расплываются кляксы, но это пустяк. Зад уже не болит, голова пройдёт, вещи обсохнут.

Гадко на сердце, не спокойно. Как там Кхала, что с ней? Ушла невесть куда, а я тут отлёживаюсь. Не правильно это, не хорошо. Закрыл глаза, вспоминаю. Глаза у Кхалы карие, длинные ресницы. А какие ямочки на щеках? Не ямочки, а загляденье. Зачем отпусти, мог же запретить?

Перевалился на живот, уткнулся лицом в подмятые мною же листья камыша и сырой песок. Стучу кулаками, кричать хочется. Шумит ветер, раскачивается камыш над головой, неподалёку шумят волны. Обуяла мною злость. Вырвал камыш с корнем, разбросал песок. Руки в крови, порезал о листья, стекает кровь по ладоням густыми каплями, не чувствую боли. Жарко мне точно в бане. Сбросил бушлат, разделся до пояса. По телу рисунки, крючки, завитушки, чёрные они как сама бездна. Заиграли рисунки, меняются, то светлеют, то чернеют бегут строками на ладонях.

Сорвался с места и побежал. Ломаю камыш, тороплюсь к воде, рисунки смыть нужно. Там, у ручья получилось, и в этот раз выйдет. Ноги проваливаются в ил, вязнут. Хватаюсь руками за камыш, бреду, продираюсь. Вот она река, огромная, растянулась до самого горизонта. Зашёл по пояс, упал в воду, хлебаю, а напиться не могу.

— Зачем ты здесь аги? — Слышу чужой голос. — Откуда пришёл?

— Что? — Выдохнул, таращусь.

Обступили меня с десяток болотников, а может и больше. Рожи поросли зелёным, плечи здоровенные, с головы до самой груди свисают завитушки из водорослей. Глядят на меня рыбьими глазами и не моргают. Очень они похожи на тех что я уже видел, но эти одеты иначе. Нет на них рыбацких сетей. Плечи, грудь, прикрывают пластины из метала. Чёрные железки с заклёпками, скреплены они кольцами.

— Тебе нет места в наших краях, уходи. — Бормочет чудище, в руках держит шест с наконечником из жёлтого металла. У всех наконечники из чёрного, а у этого жёлтый.

— У меня для Вас. — Вспомнил про пластину хозяйки Кхну. Полез в карман, достал. — Велели передать. — Протянул, жду.

— Откуда у тебя аушута? — Из-за спин здоровяков вышло нечто. Худое, завитушки речной травы свисают до самой воды, лица совсем не разглядеть. Болотная кочка иначе и не назовёшь.

— Хозяйка Кхну велела передать. — Сказал и сделал шаг на встречу. Болотники тут же направили шесты наконечниками в мою сторону. — Вы чего? Попросили, принёс. Я не гордый, могу и уйти.

— Асис устрафа. — Пропищала Кочка и болотники отступили. — Ты не ошибся? Имя хозяйки Кхну?

— Да, Кхну. — Гляжу на Кочку и не могу понять откуда она разговаривает? Где рот, где глаза? Куда не глянь завитушки из водорослей. — Она, десятая дочь матери. — Заговорил несмело, хочу вспомнить имя, но не могу. Они у болотников все на один лад. Как бы не ошибиться, вдруг не так поймут? — Сын Кхну, главный хозяин озера. Звать его Тихну. А вот чья она дочь я позабыл.

— Кхну, десятая дочь матери Кхны. — Пришла на выручку Кочка и взяла пластину. — Давно ты с ней виделся?

— Не давно. — В голове кавардак, сложно вспомнить сколько прошло дней? — Я и мои друзья, гостили на празднике Холодной воды.

— Надо же. — С толикой иронии в голосе ответила Кочка. Вертит пластину, рассматривает? — Вас, позвали на праздник? За какие заслуги? — Спросила и подошла. Пахнуло от неё тиной и тухлой рыбой. Мерзкий запах, гадкий. Держит перед собою пластину и спрашивает. — Ты знаешь, что это? — Царапает пальцем по рисункам на моей груди.

— Нет, не знаю, и знать не хочу. — Ответил резко. Воняет от Кочки хуже некуда, как бы мне не стошнило от этого аромата. А ещё пальцем по мне шкрябает, рисунок содрать хочет? Страха совсем нет, уверен в себе, а вот откуда взялась уверенность и куда пропал страх не знаю.

— Трудная жизнь? Сложно тебе? — Полюбопытствовала Кочка и приложила пластину к моей груди. Ничего особенного не произошло, сменились рисунки, видел я уже такое. Кружочки растянулись, появились точки и палочки. Болотники отступили и только Кочка осталась рядом.

— Нормальная жизнь. Как у всех. — Смотрю на Кочку и ловлю себя на мысли. Читает она рисунки, перекладывает пластину с места на место. Трогает пальцем кружочки и палочки, а они меняются, растягиваются в длинные строки закорючек.

— Оставайтесь. — Убрала Кочка пластину, спрятала под водорослями на груди и достала другую, заметно меньше той что я отдал, да ещё и на цепочке. — Проводим. Живите на берегу. Это. — Повесила пластину мне на шею. — Ахата — пропуск, знак доверия. Не потеряй. Куда бы ты не пришёл, мой народ поможет. А это. — Протянула и положила мне в ладонь ещё одну. Очень она похожа на ту что я отдал. — Передашь хозяйке Кхну. Я не тороплю. Увидишься отдай, пожалуйста.

— Хорошо. Отдам.

— Как твоё имя?

— Бродяга.

— А какое первое? — Склонила набок голову. — Два имени, две судьбы. Верно?

— Угу. — Кивнул. — Зайтан меня прозвали в посёлке.

— Очень хорошо. Именно это я и хотела услышать. — Похвалила Кочка. — Называй меня хозяйка Кхнай. Понадобится помощь, зови. А сейчас уходи, обживайтесь.

— Где обживаться? — Верчу головой, повсюду камыш и вода.

— Приходила твоя женщина. Не пряталась она, не скрывалась. На ней руны моей сестры Кхну. Она и выбрала для Вас это место.

— Кхала?

— Наверное Кхала, я не спрашивала у неё имени. Зачем? — Пожала Кхнай плечами, а может и не пожала. Но очень похоже. — Вы, аги интересные существа. Как у Вас такое получается? У тебя две женщины. Сегодня ты пришёл с другой. Схожесть поразительна. Даже я не сразу заметила подмену. Одинаковые они внешне, а вот мыслят по-разному.

— Кхала и Маита сёстры.

— От тебя, пахнет той, которая не пришла. Едва ощутимый аромат, спокойный, уравновешенный. Хороший выбор Зайтан. Береги её, не потеряй.

— Ты о чём? — Встревожили меня слова хозяйки Кхнай.

— Не мы выбираем судьбу. — Кхнай положила поросшую водорослями ладонь мне на грудь. — Рождаемся и умираем, всё это предрешено. Кто-то решает за нас, он же и направляет в нужную ему сторону. Твоя дорога терниста, но оно этого стоит. А теперь ступай, договорим позже.

— А куда идти?

— Тебя проводят. — Пообещала хозяйка Кхнай и спряталась под водой.

Провожатых у меня трое. Впереди по пояс в воде бредёт тот, с жёлтым наконечником. Двое идут сзади, держатся на предпочтительном расстоянии. Озеро просто огромное, не видно другого берега. Пасмурное небо висит в одной поре, накрапывает дождик. Только мне он не страшен, я и так мокрый. Рисунки пропали, да и не жарко как в бане. Скорее наоборот, прохладно. Ветерок дует с другого берега.

Выбрались мы из озера, а там болотники, много их, десятка два не меньше. Мои друзья сидят на песке, мешки сложены в общую кучу, оружие лежит в сторонке под охраной ластоногих.

— Бродяга! — Прокричала Маита и рванула в мою сторону. Один из болотников хотел было помешать, но мой провожатый что-то ему крикнул и тот отступил. Все отступили, ушли болотники в воду. — Я так испугалась. — Повисла Маита у меня на шее, глядит на озеро. Нет там никого, только волны и пенные барашки. — Мы выпали, а тут они. Согнали нас в кучу и велели ждать. Чего ждать, кого? Что за штучка? — Рассматривает пластину на цепочке. — Симпатичная. Где взял?

— Врёшь ты всё. Никто нас не сгонял. — Возразил Карлуха и поднял с песка секиру. — Попросили не разбредаться. Обождать чуток. — Отряхивает Коротун своё оружие.

— Да. — Согласился Сахт. — Разрешили покушать.

— Тебе бы только жрать. — Злится мелкий, поправляет ремешок на секире. — Пять банок слопал. Куда оно в тебя лезет? Жрёт и жрёт.

— Возвращаются. — Сообщил Рафат. — Ихтиандры чёрт бы их задрал. Мутанты.

— Занесло так занесло. — Ворчит Серёга, курит, бросает в воду камушки.

— Бродяга. — Держит Маита за руку не отпускает. — Ты им скажи. Пусть убираются.

— Ага, больше ему заняться нечем. — Хохотнул Серёга. — Сама и скажи если такая смелая. — Поднялся Серёга, отряхнул штаны. — Что мужики!? — Кричит болотникам. — Забыли что-то или соскучились?

— Вам туда. — Выбрался ластоногий на берег, показывает пальцем. — Мы вам брёвна по озеру доставим. Обживайтесь. Хозяйка велела. — Оглянулся болотник на своих сородичей. Выволокли они на песок здоровенную рыбину. — Сварите раха. Чимхус молодой, сладкий. Хозяйка разрешает. Ловите всё что живёт в нашем озере и округе.

— Спасибо. — Поблагодарил Сахт. — Мне нравится рыбачить.

— Берите вещи и ступайте вон туда. — Тычет болотник пальцем, указывает направление. Вдали, поднимаются холмы, и что-то серое. Но вот что расползлось серым пятном сложно понять. Возможно дом, а может небольшой сарайчик?

Не утащить нам всё. — Жалуется Карлуха. Повесил на плечо секиру, взвалил на спину мешок, второй по песку волочет. — Надо бы кого-то оставить. — Глядит на меня и шепчет. — Упрут вещички.

— Не упрут. Некому. — Схватил я первый попавшийся мешок, взвалил на плечо и поглядел на ладонь. Нет порезов, не осталось от них даже следа. Как такое может быть? Хотя, чему я удивляюсь, старые шрамы тоже пропали, там у ручья. — Ну что, пойдём? — Спросил у друзей. — Посмотрим, что за местечко нам Кхала подыскала?

— Кто подыскал? — Спросил Серёга.

— Сестричка, кто же ещё? — Взяла Маита мою винтовку и два автомата. — Вот уж и не думала, что заберусь в такую глушь? Спасибо сестричка, удружила.

— Вам понравится. Здесь хорошо, тихо. — Поведал болотник. — И Вы живите негромко. Та-а-а не любит, когда шумят.

— Бродяга, а это кто? — Осторожно спросил Карлуха и подёргал за мешок. — Кто она такая?

— Та-а-а — это всё. — Ответил словами хозяйки Кхну. На что болотник часто закивал. Подошёл, взвалил на спину два мешка и пошёл провожатым. Из озера вышли ещё шестеро, взяли наши вещи. Те что притащили рыбину, ушли по воде, потащили рыбу.

— Не знаю, как Вам мальчики, а мне они начинают нравится. — Хохотнула Маита. — Чего ждём? Поднимайтесь бездельники. Хватит прохлаждаться, дождь начнётся, промокнем.

То, что из далека виделось небольшим, оказалось заброшенной громадиной. В три моих роста частокол, что за ним спрятали не рассмотреть, уж больно высок забор. Идём, с опаской поглядывали на заваленные разным хламом проломы. Торчат из дыр разбитые лодки, куски железа, острые колья. Впереди показалась сторожевая башня, точнее то, что от неё осталось. Крыша и балкон рухнули, завалили проход через перекошенные ворота.

— Что-то мне перехотелось туда идти. — Осматривает

Карлуха обгоревшие брёвна, чёрные от времени колья стены.

— Да уж. — Выдохнул Рафат. — Унылое местечко. И что тут произошло?

Давно это было. — Ответил болотник и положил мешки у заваленного прогнившими брёвнами входа в крепость. — Жили здесь ваши соплеменники аги. Хорошо жили, зажиточно. Ладили мы с ними. Пришли гуатры, попросили приют. — Потёр болотник ладони, посмотрел в пасмурное небо и сообщил. — Дождь будет, гроза. Разбирайте завал.

— Слышь? — Набрался Карлуха смелости, подошёл к ластоногому. — А кто они такие эти гуатры? Не слыхал я про них.

— Дождь близко. Завал нужно разобрать. — Глядит болотник на мелкого с высоты своего роста, улыбается. — Нет здесь гуатров, давно их нет. Мы прогнали.

— А кто остался? — Не унимается Карлуха. — Как мы тут будем жить? Зверьё здесь водится? Нам кушать нужно. Одной рыбой сыт не будешь.

— В наших краях всего хватает. Не пропадёте. — Заверил ластоногий, присел. Взял мелкого за руку и спросил. — Ты шигжих? Верно?

— Не знаю. — Пожал Карлуха плечами. — Кхала так говорит. А правда это или нет мне не ведома. А что?

— Ничего. — Положил болотник руку Калухе на плечо. — Гуатры боятся шигжихов. Здесь неподалёку в лесу живёт такая-же как ты. Рианой её кличут. Лет пять как пришла, так и осталась.

— И что? — Отступил Карлуха, поскрёб затылок. — Подумаешь. Живёт и пусть себе живёт. Я-то тут причём?

— Делом займись. — Ворчит Маита. Таскаем мы брёвна, разбираем баррикаду, пока Карлуха язык чешет. — Хватай вон ту палку.

— Тебе нужно, ты и хватай. — Огрызается Коротун. — Не видишь, я с. — Запнулся Карлуха, хлопает глазами, глядит на болотника. Поскрёб шею, и важно объявил. — Делом я занят. Разговариваю.

— Звать меня Тихтай. — Представился ластоногий. — Я главный смотритель озера.

— Ух ты. — Выпятил Коротун губу. — Главный — это хорошо.

— Лоботряс! — Окликнул Серёга. — Топчи сюда. Помоги бревно оттащить!

— Ага. — Закивал Коротун и протянул болотнику руку. — Меня Карлухой нарекли. Ты заходи, не стесняйся. Как говоришь её звать?

— Риана. Она каждый вечер приводит на водопой животных. Я скажу, что Вы здесь.

— Имя красивое. А какая она из себя? Не уродина?

— У нас с вами разные понятия о красоте и уродстве. — Тихнай небрежно отбросил с плеча завитушку. — То, что для Вас красиво, нам уродливо. И наоборот.

— Значит уродина. — Решил Карлуха и поспешил к нам в помощь.

* * *

Разобрали завал и очень вовремя. Небо резко почернело и начался ливень. Наскоро занесли в ближайшую избу вещи и присели на крылечке.

Маита заручилась Серёгиной поддержкой и пошла в избу, следом за ними ушёл и Сахт, поволок подарок болотников — огромную рыбину. Рафат на крыльце тоже долго не задержался, побрёл осматривать территорию. Так мы и остались вдвоём с Карлухой.

— И как тебе здесь? — Спросил я у мелкого.

— Пока никак. — Ответил тот и приставил к срубу секиру. — Места много. Сараи, избы, деревья. С бурьяном расправимся тогда и поглядим.

— Я, десять домов насчитал. Два колодца.

— Ага. — Согласился Карлуха. — Загон для скота имеется. А там. — Ткнул Карлуха пальцем, указал куда нужно глядеть. — Наверное кузня? Ты-то у нас в этом ремесле мастер. Хороший кузнец всегда в почёте. Не разучился? — Спросил и присел рядом. — Топоры нам нужны. Забор залатаем, избы обновим. Заживём не хуже, чем в Бочке.

— Почему не хуже? Нужно лучше.

— Ты про девку слыхал? — Прячет глаза Коротун, отвернулся. Впервые вижу, что бы мелкий стеснялся, неловко ему. — Ту, что живёт неподалёку.

— Все слышали. — Приобнял я друга. — Красивое имя Риана.

— И тебе понравилось? — Оживился Карлуха и шутейно ткнул меня локтем в бок. — Вот бы ещё и не уродина?

— С чего бы ей быть уродиной? Не выдумывай. Кто же уродину таким именем назовёт. Накручиваешь ты себя.

— Да я и сам не хочу. Зачем мне косомордая. — Таращится на меня мелкий большущими глазами. — Имя хорошее, морда страшная. Или наоборот. От имени воротит, а морда красивая.

— Чего сразу морда? Лицо, мордашка.

— Я и говорю. Как бы эта Риана, лицом страшной не оказалась?

— Слышь, мелкий. — Толкнул я Карлуху плечом. — Глянь-ка туда. — Указал пальцем на покосившиеся ворота. Баррикаду-то мы разобрали, но не так широко что бы телега проехала. — А не твоя ли это красавица бревно тащит?

— Приехала, стало быть. — Чуть слышно выдохнул Коротун.

— Окаменел? Ступай, помоги девушке. Наших позову. Гостья у ворот, телегой проехать не может.

— Чего расселся? Зови. — Подскочил Карлуха и бегом к воротам. Шлёпает новенькими ботинками по лужам, брызги летят во все стороны. Перемахнул через плетень точно бабочка. Ливень полощет, а Карлухе всё не почём, бежит, торопится.

Небо точно взбесилось, льёт как из ведра, пляшут над озером молнии, грохочет, гудит среди туч. Вышли под дождь и промокли до последней нитки. Таскаем брёвна, Карлуха работает с двойным усердием, везде поспевает, да ещё и командует. Заставляет брёвна укладывать и не как попало, а с жердями. Ищем карбасины, разбираем плетень. Не потреб относим в яму за ворота. Раина возьмётся за бревно, Карлуха тут как тут. Осторожно её отодвинет и сам пыжится. Наклонилась за доской, Коротун снова рядом. Прикрикнет на меня или на кого другого, пожурит, обзовёт бездельниками. Пыхтит мелкий, из кожи влезает показывает девице какой он умелый и работящий.

Растащили брёвна с горем пополам и руганью на погоду. Убрали рухнувший балкон сторожевой башенки. Расчистили дорогу на сколько смогли. Проедет телега, а нет так затолкаем. Взяла Раина под уздцы лохмача и повела через лужи. Идёт лохмач не торопится, тащит воз, тяжело ему. Коричневый мех свисает до самой земли, репейник, листочки, палочки, набилось в шерсть всякого-разного, шагает лохмач тащится за ним грязь точно подол юбки. Оброс зверь густым мехом, ни глаз, ни ушей невидно, висят космы, один только чёрный нос и торчит. Ведёт его Раина, оделась в кожи, не страшен ей дождь. Куртка до самых колен со шнуровкой на груди, сапоги высокие без каблуков, на голове шапка. Волосы тёмные, заплетены в две тугие косы. Глаза большие, губы пухленькие, щёчки розовые. Похожи они с Карлухой, что лицом, что ногами, они у Раины тоже кривые. Коротун вышагивает рядом, указывает дорогу.

— Лохмача под навесом привяжем. — Командует мелкий. — Телегу там же оставим.

— Телегу поставим. — Согласилась Раина. Голос у неё как у девчонки подростка. — Лохмача вязать не нужно. Распряжём, пусть погуляет.

— А если сбежит? — Заволновался Карлуха. — Ворота не заперты. Уйдёт, ищи ветра в поле. Привяжем. Для надёжности.

— Ты чего раскомандовался? — Глядит Раина на Карлуху хмурит брови. — Моя скотина, мне и решать, что ей лучше, а что хуже? Держи. — Сунула Коротуну вожжи. — Распряжёшь, разгружай воз. Соление несите в погреб. Там он. — Взяла Карлуху за рукав и потащила в избу. Молчит Коротун, не сопротивляется, тянет за собою лохмача. Заметила Раина что зверюга идёт следом, остановилась. Упёрла руки в бока, буравит мелкого недовольным, злым взглядом. — Ты от рождения дурень или с годами нажил?

— Чего нажил? — Насупился Карлуха, растерялся.

— Ты зачем Мухрая в дом тащишь?

— Кого? — Хлопает Карлуха глазами, оглядывается.

— Дай сюда. — Вырвала вожжи и повела лохмача под навес.

Стоим всей дружной компанией на крыльце, смотрим, слушаем. Вычитывает Раина Карлуху, распрягает лохмача и поучает жизни. Опустил Коротун голову, выслушивает молча, слова поперёк не вставит.

— Видали? — Заговорила Маита и толкнула Серёгу в плечо. — Вот как с вами мужиками нужно. Распустила вас Кхала до нельзя. Ничего, мы это дело поправим. Как звать девчонку?

— Раина. — Поведал Сахт и осторожно спросил. — Когда мы будем кушать? Рыба пропадает.

— Не пропадёт. — Сообщила Маита. — Вариться она. Ступай дров собери. Пробегись по хатам, отыщи сухие поленья. А нет, так собери что найдёшь. Да поторопись, печь ждать не станет. — Отворила Маита дверь в избу и прикрикнула в нашу сторону. — Хватит таращиться! Делом займитесь. Бегите по избам, стол нужен. Лавки тащите. Несите всё что найдёте, казаны, тарелки, чашки.

— Ну что мужики. — Тяжело выдохнул Серёга. — Айда мародёрничать.

— Пошли. — Согласился Рафат. — Что-то мне подсказывает — закончилась наша вольница. Прижмут нас бабы, как пить дать прижмут.

— Бродяга. — Позвал Карлуха. — Помоги воз разгрузить. Один я не справлюсь.

— Воз так воз. — Согласился я. — Пошли мужики, приданое выгрузим, а уже потом хаты проверим. — Сказал и прикусил язык. Зыркнула на меня Раина, точно я у неё воз и лохмача упёр.

Глава 16

Проснулся я раньше всех. Прижало по малой нужде. Надел ботинки на босу ногу, накинул рубаху и вышел на двор. Нужник за избой, да и нужником это место можно назвать с большой натяжкой. Дырка в земле, две палки чтобы ногами грязь не месить, перекошенный плетень прикрывает от посторонних глаз насколько высоты хватает. Вот такое у нас отхожее место.

Возвращаюсь, обхватил руками плечи, холодно. Дождя нет, ветерок до костей пробирает. От свежести пасмурного утра спать резко перехотелось. Окинул взглядом наши владения и загрустил. Работы непочатый край. Частокол с дырами, избы с виду ничего, сруб почернел, но это нормальное дело, а внутри домов разруха, запустение. По округе кусты выше моего роста, деревья, трава по пояс, колючки, сухостой. Сарай с худой крышей, прогнулась она, прогнили стропила. Возле избы навес, он хоть и прикрывает от дождя телегу и лохмача что щиплет травку, неровен час рухнет, от небольшого ветерка навес качается.

Побрёл к воротам, хочу поглядеть на озеро. Вчера не было времени. Ливень, дела, заботы. Загоняли нас девки. Принеси то, подай это, сходи туда, а там ты смотрел, почему сразу не принёс? Бывал я в разных передрягах, но что бы в таких? Скорей бы Кхала вернулась.

Вышел за забор и раззявил рот. На берегу брёвен гора. Работают болотники, таскают из озера длинные хлысты и укладывают на песок. Поспешил я к ластоногим, скинул ботинки, рубаху, обошёл болотную кочку и шагнул в воду. Хорошая водичка, тёплая.

— Ты куда? — Окликнули с берега. — Вернись, не твоё это дело.

— Так я это. — Остановился, гляжу на берег и не могу понять кто окликнул? Болотники делом заняты, носят хлысты. Не до меня им.

— Не верти головой. Шею свернёшь. — Поднялась кочка, и пошла мне навстречу. — Как же ты в Тихом выжил? С таким-то зрением пропадёшь.

— Хозяйка Кхнай?

— Спросонку не признал? А если бы наступил? — Хозяйка издала тихий смешок и протянула мне руку. — Пойдём Зайтан-Бродяга прогуляемся. Хорошее утро, тихое.

— Зачем столько брёвен? Откуда они?

— В хозяйстве всё пригодятся. На том берегу, когда-то лес рубили. — Кхнай указала на озеро. — Там и сейчас горы брёвен. Нам они ни к чему, а вам в самый раз. Стены залатайте, избы подправьте. Научим как сделать хорошую лодку, построите причал. Обживайтесь. Нельзя что бы берег пустовал, ему уход, забота нужна.

— Зачем Вы нам помогаете? — Иду по колено в воде, держу хозяйку за руку. Мягкая у неё ладонь и холодная, поросла водорослями, свисают завитушки, пиявки и жучки ползают.

— Мы всегда помогали аги. В тех краях откуда Вы, всё иначе. Злые вы, жадные. Здесь такого не было покуда не пришли гуатры. С тех пор и пустует берег.

— А кто они?

— Аги, как и ты. Только другие.

— В чём наше отличие? — Спросил и помог хозяйке, придержал за обе руки. Под ногами камни, вода чистая, дно хорошо видно.

— Глаза у них нехорошие. Чёрные. Волосы до плеч, и тоже чёрные. Ростом как ваш маленький.

— И где они?

— Далеко. И придут не скоро. А когда придут ты здесь.

— А что я? — Пожал плечами, как-то странно выходит. Все от меня ждут чего-то такого, о чём я и не догадываюсь. — Скажи хозяйка Кхнай, а кто я вообще такой? Откуда берутся рисунки? Почему исчезли шрамы? Руки порезал. — Показал ладони. — Всё зажило.

— Ты хутулай, друг и хозяин шао-ту.

— Спасибо. — Кивнул в знак признательности. — Знать бы ещё кто это? Как меня только не называют, кем я только не был? Хозяин, кхаутан, теперь хутулай. А что оно такое никто не говорит.

— Всему своё время Зайтан-Бродяга. Наберись терпения. В наши края вернулась жизнь и это главное. Ты пришёл и не один. Задумайся, как может простой аги собрать вокруг себя двух шао-ту, шигшика, крукля и чужеземцев? Лохматый зверь ухтун выбрал именно тебя, ходит по пятам. Думай Зайтан-Бродяга, думай. Твоя дорога только начинается. — Хозяйка высвободила свою руку, отошла поглубже и погрузилась в воду.

Стою, жду, когда она покажется. Время идёт, а её всё нет и нет. Умылся, попил воды и побрёл на берег.

— Вот и поговорили. — Выдохнул, уселся на песок. Ботинки и рубаха остались позади, забрели мы с хозяйкой далеко к большим валунам и зарослям камыша. С камышом всё понятно, озеро растеклось во все стороны, где же ему ещё расти? Но откуда взялись камни — это загадка. Нет здесь гор, а огромные глыбы лежат на берегу и в воде, много их.

Сижу на холодном песочке бросаю в воду камушки. Кого жду, чего выжидаю не знаю. Хорошо мне, спокойно, ветерок поутих, не скажу, что тепло, но и не холодно. Места здесь красивые, озеро, пляж, камыш поднялся стеной, а за ним камни упираются в пасмурное небо. Птицы галдят, не большие волны ложатся на берег и отступают. Мечта, а не место.

Захотелось мне искупаться. Полез в воду, вошёл по колено и наступил на что-то, а оно шевелится. Сунул руку, шарю по дну трогаю камни, и тут как ухватят меня за палец. Отскочил и бегом на берег. Прицепился щипль клешнёй не отпускает. Не такой большой как там, под мостом, но и не маленький. Держит крепко, повис на мизинце. Гляжу на него, а он вертит свободной клешнёй ищет за что бы ещё ухватить. Мне и больно, и смешно одновременно. Не ловил я щиплей, не знаю, как и поступить?

— Бродяга! Родненький! — Слышу знакомый голос. Бежит ко мне Кхала. А может и не она, Маита спешит с пригорка от камней. Похожи они как две капли воды. Что бы проверить раздевать нужно.

Стою таращусь. Щипль будь он неладен, как висел, так и висит на пальце. Давит клешнёй, проткнул кожу до крови. Что мне с ним делать, как быть ума не приложу? Бежит в мою сторону девица, пробирается через высокий бурьян. А тут ещё от воды послышалось хлюпанье. Наверное, хозяйка Кхнай про меня вспомнила и решила вернуться. Тряхнул рукой, только себе сделал больно, щипль точно прирос. Опустил руку с уловом, гляжу на девицу, не оглядываюсь. Притихло от озера, не слышно хлюпанья. А вот шаги слышны. Не успел я оглянуться как окатили меня водой.

Стоит позади меня лохматая зверюга, башкой трясёт. Джахла вышла из воды и не одна. Чуть поодаль ещё один зверь, большой, лохматый, на груди белое пятно. Из воды не выходит, глядит на меня глазищами, клыки куда толще и длинней чем у Джахлы. Позабыл я о щипле, о всём позабыл. Треплю Джахлу за морду, а она радуется, тычет мне в живот холодным носом. Только сейчас и заметил, щипль отцепился, пятится, уползает.

— Бродяга. Дорогой мой человечек. — Повисла у меня на спине девица. А я и не знаю, радоваться или горевать? Отошла Джахла, пошла вслед за щиплем, то лапой его придавит, то носом ткнёт. — Ты чего такой не приветливый? — Шепчет девица, прижимается.

— Извини. — Высвободился из крепких объятий и отстранил. Держу за руки близко не подпускаю. Нет на балахоне верёвочек, стало быть не Кхала это. Маита дурачится. — Тебе что, заняться нечем? — Спросил строго и оттолкнул. — Ступай в избу, готовь завтрак.

— Какой завтрак? — Хлопает глазищами, надула губки вот-вот расплачется. — Я заперла провал и сразу к тебе. Что-то случилось?

— Ничего не случилось. — Злюсь я, хмурю брови. Свежи в памяти воспоминания, ловко она меня обманула там, в кустах терновки. — Иди Маита, делом займись. Не подходи ко мне больше. Держись на расстоянии.

— Не Маита я. — Глядит, улыбается, на щеках ямочки. — Кхала, твоя Кхала. Бродяга, родненький, не признал?

— Хватит! — Прикрикнул и отвернулся. Стоят на берегу Джахла и её приятель, глядят на меня огромными глазищами. Джахла склонила голову на бок, прижалась лохматым боком к Белогрудому. — Чего уставились? — Спросил строго.

— Бродяга? — Игриво и весело позвала девица. — На меня посмотри.

Оглянулся. Повернулась попой и задрала балахон. Вертит ягодицами то в одну, то в другую сторону, показывает прелести. Нет родинки, Кхала это. Сорвался с места, поднял на руки и закружил. Обняла за шею, целует, хохочет, весело заливисто.

— Как же долго тебя не было. — Упал на колени, не отпускаю, прижимаю к себе.

— Хороший ты у меня. — Гладит по голове, трогает небритые щёки. — Не признал и это плохо. — Надула губки и поцеловала в нос. — По запаху отличать должен. А может, Маита пахнет так же, как и я?

— Не знаю, не нюхал.

От воды послышался шум. Джахла и её дружок подошли ближе, уселись рядом закрыли нас, глядят на реку. Показались болотники, впереди идёт хозяйка Кхнай в колпаке и праздничных одеждах. На вытянутых руках держит пару огромных, длинных бус из разноцветных ракушек. Позади неё много болотников, и с завитушками, и в колпаках. Несут камыш, заплели в него речные цветы. Тащат рыбу, большие кувшины, толкают перед собою плоты с разной снедью.

Поднялся сам и помог встать Кхале. Стою в одних трусах, глазею. Позади тоже не спокойно, бегут друзья, Карлуха и Сахт громче всех улю-лю-кают. Маита и Раина нарвали большие охапки полевых цветов. Серёга тащит бутыль, тот что привезла Раина. Рафат полную корзину еды. Спешат друзья к нам, торопятся.

Обнял Кхалу, прижал к себе, тепло на сердце, весело. Вот она настоящая жизнь, сбылась моя мечта. Можно и нужно жить в мире. Всем хватит места под небом, каждому найдётся занятие по душе. Было бы только желание.

Конец

P.S. Этот роман я посвящаю своей жене Ирине. Верной подруге и спутнице по жизни. У неё онкология.

Content

Зайтан-Бродяга
Тихий город

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16