Сергей Алексеевич Булыга

Железный волк

© Булыга С.А., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

Ночь

Проснулся он от крика. Сразу вскочил, протер глаза и осмотрелся. Нет, вроде никого не видно. И тихо. Он подождал, прислушался, он даже затаил дыхание… Нет, вправду все спят. Тихо кругом, покой. И у него здесь покой. Коптит лучина. А за окном совсем черно, там ночь. Так, может, он подумал, крика не было? Или, может, это он сам кричал? А что! А во сне!.. Но только он давно уже не видит снов. Да и чему уже в такие годы сниться? Чего желать?!

И тут его опять стало знобить. Он лег, подоткнул под себя полушубок. Лежал, смотрел на черный закопченный потолок. Потом стал вспоминать: вот ты вчера отужинал, молился. Потом читал «Александрию» – час, может, два. Потом почувствовал, что мерзнешь, и кликнул Игната. Пришел Игнат и натопил.

– Еще? – спросил.

– Еще! – ты повелел. – Еще!

Игнат еще топил. Потом сказал:

– Довольно, князь. Изжаришься.

Ты отпустил его, но сам читать уже не мог: в глазах сильно рябило. Да и к тому же писано по-еллински, а ты это стал забывать. Поэтому ты лег и думал о послах. Потом о сыновьях… И вдруг тебе привиделся отец. А он вот здесь же и лежал, где ты сейчас лежишь. А ты стоял тогда – возле него, вот совсем рядом, вот на этой половице. Тебе тогда тринадцать было. Нет, уже, может, четырнадцать… А то не все ли равно! Стоял тогда, трясло тебя, и ты ему шептал:

– Отец, не уходи! Что я один?!

А он молчал. Он, может, тебя и не слышал. Просто смотрел в окно. Он, может, думал о чем-то. А может, ждал кого. Потом он вдруг тихо сказал:

– Дай руку.

Ты дал. Да только он ее не принял! Потому что своей не поднял! Потому что не смог! Сил у него уже не было, вот что! И ты немо заплакал. Пал на колени перед ним, схватил его руку, прижался к ней лбом. Рука пыталась вырваться, да не смогла. Тогда отец сказал:

– Не надо. Так, видно, Бог велел. Встань, князь… Встань!.. Встань!

…Нет, встать уже не смог – лежал бревном и задыхался. И не четырнадцать тебе, Всеслав, а семьдесят. И нет давно отца, и схоронил жену, а вот уже и самого тебя пора… Закашлялся. Поднялся на локтях, хотел было позвать… и словно провалился…

А вот теперь очнулся и лежишь, тебе не спится. Потрогал лоб – горячий, весь в поту. И печь горячая. Дух в горнице тяжелый. Перетопил Игнат… А все равно знобит! И шум в ушах: как будто кто-то ходит, снег под ногами – ш-шух, ш-шух, ш-шух. Но кто это идет, не видно. А ты лежишь под деревом, весь сжался, нож изготовил, ждешь… А он, невидимый, прошел – ш-шух, ш-шух…

Ш-ш-ш-ш! Что это?!.

Это лучина догорела. Теперь остался только красный уголек. Но вот и он задергался, погас. Темно, хоть глаз коли… Князь вздрогнул, криво усмехнулся. А что, злобно подумал он, с них станется! Давыд же Святополку говорил: «Не оставляй Васильку в Киеве, не то как бы беды после не вышло!» И не вышло. Потому что его не оставили. Правда, сперва ему глаза ножом достали, а после его самого на телегу, чуть живого накрыли тряпьем – и свезли. И ничего, Бог миловал! Давыд в прошлом году раскаялся, они его простили; один брат двести гривен ему дал, второй три сотни отжалел…

А ведь и ты так мог, Всеслав, из Любеча без глаз уйти. Они тебя ведь тоже звали. Но нет, сказал ты им тогда, и не просите. Я не поеду, я изгой. И крест не надо целовать; ваши отцы уже поцеловали, помню! Они крепко обиделись. И пусть! И еще пусть дальше говорят, будто ты выжил из ума и будто в детство впал! Зато ты при глазах и держишь свою отчину! И волоки тоже твои. Идут купцы по волокам – и платят. Войско пройдет – пусть войско тоже платит. А не заплатят, сам приду и всех тогда пожгу! А сам не справлюсь – наведу Литву! Литва, она…

Но тут как кистенем ударило в боку! Князь охнул и едва не задохнулся. Ночь, тишина…

Только в ушах опять шаги. Чуть слышные…

Нет, не в ушах это, а во дворе! И там же, во дворе, пес подскочил и заскулил! Бряк цепью, бряк. Опять скулит… А ведь не трогает! С чего бы это, князь?! Отчего это пес заробел – пес, на людей натасканный?! А вот же робеет, скулит! А эти шаги всё идут и идут – и всё ближе! И вот эти шаги уже повернули к крыльцу…

И князь понял, почуял, что это Она! И в голове тотчас запрыгало: Пресвятый Боже, как же это так, я весь в руце Твоей, и знаешь Ты безумие мое, и прегрешения мои не скрыты от Тебя…

А может, это все же сон?

Нет, ты не спишь! Это просто темно. Вот печь горячая, вот полушубок, вот крест нательный, а вот рядом с ним оберег. Князь осенил себя крестным знамением, после схватился за поганский оберег, прислушался…

Идет Она! Минует сторожей. И псов натасканных. Да, так оно и должно быть, с тоской подумал князь, никто Ее не остановит. Да и Ее, кроме тебя, сейчас никто не видит и не слышит – Она к тебе идет. А подойдет и станет в головах…

Князь торопливо сел, спиной прижался к изразцам, нащупал нож…

И отложил его. Смешно, гневно подумал он, Ей нож не страшен. Ведь как убить Ее? Она и так мертва. Но и жива – по-своему. А ты… Сейчас, пока живой, тело с душой едино, а после тело здесь, в тереме, останется, приедут сыновья, снесут его в Софию, народ будет глазеть на тебя мертвого и тешиться… А что будет с душой? Куда она тогда? Ведь не взлететь твоей душе, потому что уж больно она тяжела. За столько лет столько грехов на ней… Князь усмехнулся и подумал: ну и что, а был бы молодым, и что с того? Князь он на то и князь, чтобы грешить… Нет, даже так: князь – это сразу зло, зло от рождения. И нельзя отречься от венца, когда ты от рождения князь. Значит, уже само твое рождение, кровь княжья – вот твой крест на всю жизнь! Ведь даже если потеряешь совсем все, останешься сам-перст, то все равно ты князь. И так не раз уже бывало. Вон как тогда, когда зимой… да, уже тридцать лет тому… ты шел по Волхову – один. Пришел в селение, а там…

Нет-нет, не то, гневно подумал князь, опять не то! Пресвятый Боже! Ради врагов моих спаси меня! Не на меня, на них излей огонь ярости своей! Да будет им…

– Всеслав!

Князь вздрогнул. Вот Она! Уже стоит в дверях! На Ней широкий плащ, вроде варяжского, и капюшон глубокий, как у Олафа…

Нет, что ты! Нет там никого! Тьма непроглядная, откуда разглядеть?! Князь усмехнулся…

И тут же опять тот же голос:

– Что, князь, не ждал?!

А голос у Нее надтреснутый, визгливый. Князь вытер лоб, перекрестился, потом сказал как можно тверже:

– Нет, ждал. Входи, садись. Небось, устала?

Она чуть слышно усмехнулась и ответила:

– Да, есть маленько. Сяду.

И подошла к нему. Нет, он Ее не видел. Он только слышал, как заскрипели под Ней половицы. Потом, прямо в лицо, почувствовал ее холодное дыхание…

– В ногах! В ногах садись! – хрипло воскликнул князь и вжался в стену, задрожал. И снова нож схватил.

А Она…

Склонилась еще ближе и сказала:

– А ты… как молодой цепляешься! Не стыдно тебе, князь? В твои-то годы!

Он молчал. Она, немного подождав, спросила:

– Ты что, Всеслав, еще на что-нибудь надеешься?

– Я пока жив… – и спохватился, замолчал.

Она это почуяла, хмыкнула. Недобро сказала:

– Ну-ну! Уже опять что-то затеял! Смотри, как бы потом не пожалел.

– Не пожалею!

– Ладно!

И Она отошла, и села у него в ногах. Тюфяк под Ней прогнулся… А князя бросило в озноб. А после в жар. После опять в озноб. Но руку он не разжимал и ждал, что будет дальше…

Как вдруг Она строго сказала:

– Брось нож, Всеслав!

– Что?

– Нож, говорю. Ну!

Он, правда, не сразу, но все-таки бросил. Нож глухо брякнул об пол.

– Вот так-то вот! – сказала Она радостно.

И тотчас же чуть-чуть придвинулась к нему. И продолжала:

– Я оказала тебе честь. Да, князь – великую! С другими знаешь как? Р-раз – и готов. А с тобой церемонюсь. Сижу и жду. Ты помолись, Всеслав! Чего молчишь? Молиться-то тебе, небось, придется долго. Боюсь, ты и до светлого не справишься. Или ты что, и меня захотел переклюкать? Как этих… дальних своих братьев!

– Нет, тебя не обманешь.

– И то! И об отсрочке не проси. Не дам!

Князь затаил дыхание, не шевелился, то открывал, то закрывал глаза… И наконец спросил:

– А почему?

Она негромко засмеялась и ответила:

– Смешной ты, князь. Не понимаешь, что ли, кто к тебе пришел? Сейчас умрешь! Ну, не хочешь молиться, и ладно. Я знаю, в Бога ты не веруешь. Так встал бы, подошел к окну да подышал. Вон дух легкий какой! Весна, князь, на дворе!

– Так не надышишься уже, – угрюмо сказал князь.

– Ну, не знаю! – сказала Она. – Вон другие, все дышат. Да и потом: яви смирение! Пока живые, говорите о смирении, а как я прихожу…

И Она замолчала. Всеслав смотрел мимо Нее. Да только что там усмотришь? Лучина догорела, тьма. И за окном то же самое – ночь… А вон далеко, на Великом Посаде, завыла собака. Ну что же, смерть так смерть, подумал князь почти что равнодушно. И тут же подумал: и смерть неплохая. Потому что не в бегах и не в цепях. Ты в своей отчине, Всеслав, и волоки твои – с Двины на Днепр – и все за них платят. То есть всё, как отец завещал. И теперь его внукам останется. А тебе, Всеслав, – честь, и великая! Потому что Она и впрямь не с каждым станет разговаривать. И все-таки…

Князь облизнул пересохшие губы, спросил:

– Так почему нельзя просить отсрочки?

– Жить больше, чем положено, нельзя, – очень строго сказала Она. Потом еще важно добавила: – Всему свой срок.

И тотчас же зашевелилась, пересела…

А он быстро спросил:

– И мне?

– Да, и тебе! – еще строже сказала Она. – И так вон семьдесят отмерили!

И пересела – еще ближе. Потом еще ближе! Он не сдержался, закричал:

– Нет! Подожди!..

И спохватился, закусил губу, подумал сердито: да как это так?! Он, самовластный князь, а скулит как холоп!

– Жду, жду, – насмешливо откликнулась Она. – Я даже, если хочешь, отодвинусь. А ты кричи, не бойся. Все равно нас никто не услышит.

И ведь правда, подумал Всеслав, Игнат давно ушел к себе и теперь крепко спит. А там, внизу, где младшая дружина, так этих и днем не добудишься!

– Да, – сказала Она, – всем свой срок. Вот, скажем, твой прадед Владимир, и дед Изяслав, и отец – все уходили вовремя.

– Отец?! – князь даже отшатнулся. – Он разве вовремя?

– Да, в самый срок.

– Но почему? Ответь!.. Не можешь?!

– Да, не могу, – равнодушно сказала Она. – Здесь не могу. Вставай, пойдем. Я расскажу тебе, но уже там, ты знаешь, где.

И вновь Она придвинулась, уже почти вплотную, и князь почувствовал, как закипает в жилах кровь! А вот руки зато холодеют! Как у отца тогда! Кричать, что ли? И ведь он еще мог тогда кричать!.. Да только он – князь, господарь – молчал. Терпел Ее дыхание…

– Здесь, – громко, с присвистом сказала Она, – я тебе ничего не скажу! Здесь – жизнь живых. Пойдем, – и обняла его…

И он стерпел и это! Сжал в кулаке нательный крест и оберег, сказал:

– Пойдем, пойдем. Вот только…

– Что «только»? – и Она взяла его за горло. Крепко взяла!

Он захрипел:

– Послы… Я жду послов. Не для себя!

– Я знаю это! Ну и что? Пойдем! Пора!

И захрустел его кадык. Но князь еще успел:

– Семь дней! Семь! Семь!..

Свет! Гром! Огонь!..

…Когда он очнулся, дышалось легко. Потому что никто уже его за горло не душил. А вот темно было по-прежнему. И лежал он на спине. Вот только где это он теперь – здесь или уже там? Князь приподнялся, осмотрелся…

И понял, что он еще здесь. А где теперь Она? Он подождал, послушал, но ничего не услышал. Но все равно не поверил, окликнул:

– Смерть!

А в ответ молчание.

– Смерть! Смерть!

И опять никто не отзывается. Тьма непроглядная. Ни шороха, ни звука… Но он все равно Ей не поверил и сказал:

– Я знаю, что ты здесь. И говорю тебе: встречу послов, созову сыновей, а потом приходи. Семь дней прошу. А за это… Вот! На!

Он сорвал со шнурка оберег и швырнул его в темноту. Кто-то невидимый не дал ему упасть, поймал.

– Довольна? – спросил князь.

– Довольна! – был ответ.

И опять тишина. Значит, Она и сейчас не уходит, стоит. Всеслав зажмурился, сжал зубы. Господи, Господи, Господи, думал Всеслав, не для себя же это всё, а для них, и ведь так же всегда, а переклюкать, так ведь не тебя, а… Ты же знаешь, Господи! А после мысленно, чтобы Она не видела, Всеслав сложил персты и осенил себя крестным знамением. Потом еще раз. И еще…

И вдруг Она опять заговорила:

– Семь дней! Глуп, слеп ты, князь… Но ладно, будь по-твоему! И тогда так: нынче среда, считай, уже прошла, и вот когда через семь дней пройдет еще одна среда… – Но тут же спохватилась: – Нет! В ту среду я тебе весь день не дам, а только полдня! Потому что… Да, князь! В час пополудни будет самый срок, на том и порешим. Жди, князь!

И засмеялась. И ушла. Хоть дверью и не хлопала, и половицы не скрипели, но знал Всеслав, почуял, что ушла…

День первый

1

Сна больше не было. Но и вставать Всеслав не торопился. Лежал, смотрел по сторонам. Думал: темно еще, все спят, и он будет лежать. Живой – и ладно. Семь дней ему теперь отпущено…

И злобно хмыкнул. Еще бы! Семь дней! Да что это такое?! Семь месяцев, гневно подумал он, сидел ты тогда в Киеве, всю Русь вот так держал. А что успел? Да ничего! А ведь тогда ты молод был, силен, и вече было за тебя… А Новгород сказал: «Не дам!» – и было посему, с того и началось. А после поднялись змееныши и Болеслава призвали, Болеслав привел ляхов несчетно, и ты – как волк, болотами да топями – бежал. Обидно было, зло душило. Одно тогда лишь и утешило: когда ляхи пришли на Верх, то Болеслав взял Изяслава за грудки и стал трясти его да приговаривать…

Но тут же вздохнул Всеслав, нахмурился. Нет, подумал с тоской, врали люди – все же не тот был Изяслав, чтобы такое над собой позволить. Да и бояре бы не дали. Так ведь и не дали! А посему попировали тогда ляхи в Киеве, пошумели, пограбили маленько и ушли. И от всего того, что там тогда было, только одна зарубка на воротах и осталась. А вот зарубка – это истинная правда! У ляхов это… Всеслав усмехнулся… у ляхов так заведено. У них такой обычай! Как они в Киев придут и как нового князя киянам посадят, так еще и ворота им порубят! Вначале – до тебя еще, Всеслав, за сорок с лишним лет до этого, – так же пришли ляхи в Киев и привели и посадили Святополка Окаянного… Вот и тогда был Святополк великим князем киевским, точно как и сейчас! И тоже Болеслав тогда был ляшским королем, только тоже другой. Того звали Брюхатый. Или Храбрый. А на Брюхатого он гневался! Тогда пускай будет Храбрый… Так вот: был у Болеслава Храброго меч заговоренный, он говорил, что будто ангел его ему дал. И вот тем заговоренным мечом, когда они пришли на Киев, Болеслав Золотые Ворота рубил. Ну, разрубить не разрубил, а всё ж таки они ему тогда сразу открыли! И посадили ляхи Святополка Окаянного. А после опять Болеслав – но уже Смелый, или Необузданный – привел киянам князя Изяслава, а ты, Всеслав, от них тогда бежал, и Болеслав – уже просто со зла – рубил ворота. А в третий раз кого ляхам вести? А что, усмехнулся Всеслав, всё может статься! Правда, сейчас у ляхов Владислав. Но люди приезжали, говорили, что Владислав уже чуть жив, доходит…

А может, даже и дошел уже, тут же подумал Всеслав, дошел, конечно! А это мы здесь пока что не знаем. И тогда теперь в ляхах опять Болеслав, сын Владислава! Подумав так, Всеслав аж схватился за ворот – ему стало жарко – и торопливо подумал: вот так! И еще раз: вот так! А о главном не думал – боялся. А главное – это кого ляхи теперь, в третий раз, приведут и посадят. Может, Ярослава Ярополчича? А что! Ярослав Ярополчич и так почти в ляхах – в Берестье. И Ярослав нам не чужой – он брат Глебовой. А Глеб, муж Глебовой, сын твой любимый…

Нет, тут же подумал Всеслав, нет, нет, нет! Жив Владислав и будет еще долго жить! А на Русь не пойдет, заробеет. Потому что не те стали ляхи, и не те у ляхов теперь короли…

Да и не короли они уже, а простые князья, как и мы, уже даже с насмешкой подумал Всеслав. И дальше так же: не коронован Владислав Благочестивый, и так же сын его, Болеслав Кривоустый, после него коронован не будет! Короны в Польше больше нет, корона у них вдруг исчезла! Как и исчез последний их король, который на тебя меч поднял!

А вот тот меч остался. Зовется он Щербец – из-за щербины. Ляхи дивятся на него и говорят: ворота у киян крепки!..

Тьфу-тьфу! Вот же навяжется! Всеслав лег на другой бок и зажмурился. Что ляхи, гневно думал он, и что кияне?! Семь дней идут! А семь десятков лет уже прошло. Не раз ты, князь, гадал о том, как доведется тебе помирать. И всё молил, чтобы это было не во сне и чтобы не от руки раба – так, как было у свата. Сват, говорят, вскричал тогда: «Ведь ты убил меня, Нерядец!» Да только ложь это, сват не кричал, он кровью захлебнулся, он даже и не понял, что к чему, он молча умер. Ну разве что хрипел… А мстить за его смерть было потом кому? Нерядцу что ли, этому рабу?! Срам-то какой!

А что не срам? Всеслав улыбнулся, подумал – да он об этом часто думал – что лучше всех умер Харальд. Да он и не умер – убили его! В битве, в горло стрелой! Вот это очень хорошо, князь даже опять улыбнулся. Но тут же нахмурился, потому что – он и об этом тоже часто думал – а где ему те стрелы взять? В Берестье? Да, там на стрелы нынче не скупы, но за семь дней теперь туда не доберешься. Весна, распутица, а реки уже все давно открылись, значит, по льду не пройти… А тут еще Она! Всеслав вспомнил о Ней, поморщился и очень гневно подумал: и вот так всегда, ничего никогда не откладывай, вот как отец говорил! И вот так и здесь: зимой нужно было идти на Берестье! И зять твой Ярослав как тебя звал всю зиму: приди, Всеслав, сил нет, Великий осадил! И ждал тебя, надеялся. Он и сейчас, небось, надеется. И Святополк, князь Киевский, великий князь – он тоже тебя ждет, не сомневайся. Он, Святополк, силы собрал достаточно, чего ж ему теперь не подождать?! Да ему, может, даже не столько нужен Ярослав, сколько ты! Что ему Ярослав – Ярослав молодой, с Ярославом успеется, вот что он думает, а вот как вдруг Всеслав возьмет да назло околеет! Вот кто, небось, за твое здравие поклоны бьет! И еще бьет за то, чтобы ты на Берестье пошел! Потому что расквитаться ему хочется с тобой, Всеслав, ох, хочется! Хоть много лет прошло, а не забыл, поди, как убегал он от тебя, обоз, рабов бросал. Великий! Ха! Как меды пить, так брюхо ему пучит, а кровь – это всегда горазд. И не спешит; он знает – хороша приманка: невесткин брат в беде. Значит, он думает, не выдержит Всеслав, поднимется, пойдет на Берестье… И сразу бряк! – силок за ним захлопнется. Да только давленое мясо не едят, грех это, срамота. Вон Феодосий в Поучении сказал…

Не то! Опять не то! Все это суета. Княже, твой час настал, опомнись! Ведь ты же столько раз о чем молил? Чтобы те, которые тогда обманно целовали крест, вперед тебя ушли. Так и ушли уже! Вначале Святослав преставился, а после Изяслав. Последний – Всеволод, тот восемь лет тому назад. Восемь, Всеслав! Даже не семь, а восемь! И лет, а не дней! Так, может быть, Она права? Врагов своих ты пережил, держишь волоки, реку до устья. Отец ушел в свой срок. И дед…

А за окном уже не так темно. И слышно, как Двина шумит. А на Двине, прямо напротив – Вражий остров. И ведь с него всё началось! А когда? Ой, давно! Может, лет уже двести тому на этом острове… Да нет, уже поболее!..

Да и остров был тогда еще не Вражий! И Володша-князь тогда еще смеялся, говорил:

– Мы Бусово племя, мы дани не платим. Град Полтеск только наш!

И так оно тогда и было: жили сами по себе и никому не кланялись, это верно. А вот поляне, вятичи, радимичи, эти тогда хазарам поклонились. А до Полтеска хазары не дошли. Одни говорили, что это они тогда развернулись, когда увидели, что брать с нас будет нечего. Но другие, и Володша ними, на это кричали: нет, убоялись нас хазары, вот что! И варяги, эти тоже убоялись! Варяги тоже не дошли, а ведь могли! Или у ильменских им есть что брать, а у нас нечего? И получалось, что Володша будто прав, и тут ему уже никто не перечил. А он тогда дальше кричал, говорил – опять про племя Бусово и еще опять про то, что Полтеск никогда и никому не кланялся, так оно было от веку, на том мы и стоим, и детям то оставим. А прочим, видно, под ярмом способнее! Вот ильменцы: урок они не выдали, полюдье перебили, а после – года не прошло – опять зовут варягов: идите, мол, владейте нами, земля наша обильна и обширна. Тьфу! Маета!

Так говорил Володша. А еще можно было про это же вот как: беда у ильменьских! Умер их старый князь Гостомысл и сыновей по себе не оставил, и получилось, что отчину делить некому, есть только кому делить дедино. Внуков же у Гостомысла было четверо: один от старшей дочери и трое от младшей. Старший жил при нем в Словенске (а Новгорода тогда еще не было, Новгород – это новый Словенск), а младшие жили за морем, в варягах. Потому что их мать туда замуж отдали. И там теперь их отчина! – вот как тогда в Словенске говорили. И крикнули старшего сына, Вадима. И Вадим сел по деду своему в Словенске…

Да ненадолго! Потому что крикнули не все. А нашлись у них там и такие, которые послали знать за море: мол-де, идите, братья, к нам, земля наша обильна и обширна, у нас здесь вам всем троим места хватит! И братья пришли: старший Рюрик и младшие Трувор и Синеусый. С варяжской дружиной. И побежал от них Вадим. И Рюрик сел по Вадиму в Словенске. И его младшие, Трувор и Синеусый, сидели при нем же. С дружиной, конечно! И всем говорили, что они так будут сидеть до весны, пировать, а весной опять уйдут в варяги. Когда Володше это рассказали, он опять засмеялся. Но уже совсем не весело! И в тот же день повелел выставить сторожей на Ловати и на Касопле. Потому что, сказал, чую: надо скоро ждать гостей, и их будет много. И он не ошибся! На следующий год прибежал из Словенска муж именитый, Нечай Будимирович. Он говорил:

– А к Рюрику опять пришли корабли из-за моря. С подмогой. Но он ее на этот раз не принял, а раздал братьям и сказал им так: довольно вам при мне сидеть, идите сами и себе сами ищите! И по рукам они ударили, дружину поделили натрое, а земли так: Рюрик, как старший брат, будет и дальше сидеть в Словенске, а средний брат, Синеусый, пойдет на Белоозеро и будет там сидеть, а младший, Трувор, – к вам. Так упредим находников, ударим, братья, разом! Мы же кривичи, мы одно племя!

На что Володша сказал:

– Одно, да не совсем. Вы, ильменские, сами по себе, и мы, полочане, тоже сами. И это так, Нечай. Потому что какой я вам свой? Вы же меня к себе по Гостомыслу не звали! И не позовете никогда!

Нечай молчит. Потому что сказать нечего! А Володша, усмехаясь, ему дальше говорит такое:

– Да я и сам к вам не пойду. Что мне там делать? Рюрика ссаживать, Вадима подсаживать? Зачем это? Разве я Вадиму враг?

Нечай:

– Как это?

А Володша:

– А просто! И так Вадиму передай, пусть знает: князь должен только сам садиться. Ну, еще можно пособить ему да подсадить. А посадить нельзя. Ибо кто садит, тот и князь, а не тот, кто воссядет. Поэтому Вадим пусть сам на Рюрика встает и сам садится. Тогда он будет настоящий князь. А что ты говоришь про Трувора, так это еще от Буса завелось – все к нам идут. И пусть и он придет, мы ждем его!

И засмеялся князь Володша. Нечай, озлясь, ушел.

А летом, в самый липов цвет, пришел к нам Трувор. Пока он шел по волокам, никто его не тронул. И когда шел по Двине, опять же все как будто вымерли. И даже когда к Полтеску пришел – и тут опять никто его не встретил! Затворились. Тогда он стал на острове, напротив. И с той поры остров зовется Вражьим. Там, впрочем, после Трувора еще немало кто стоял. Но это было после. А тогда день, второй они там стоят. Костры жгут, рыбу ловят. Ждут. Полтеск молчит, ворота на запоре – Володша тоже ждет. Только уже на третий день он как будто бы не утерпел, оделся как простой дружинник… Потому что ничего богатого у него всё равно не было, тогда лучше совсем просто! И вот он оделся просто, вышел из города – один, один взял лодку и поплыл.

И вот приплыл он к варягам. Вот вышел на берег, а там уже стоят и ждут его, и говорит им:

– Где ваш старший?

Говорит, конечно, по-варяжски. И руку держит на мече. И смотрит прямо! И эти сразу ничего не стали спрашивать, и даже про меч ничего не сказали, а просто повели его к шатру.

А шатер у Трувора был высоченный, просторный, из золотой парчи. И сам он в дорогих одеждах, в красных козловых сапогах. А сам из себя он был вот какой – высокий, кряжистый, беловолосый и белобровый. И он один там сидел.

– Ты кто? – спросил.

– Володша, здешний князь.

– Тогда садись.

Володша сел, меч отстегнул. Трувор пальцами щелкнул, вина приказал. Принесли. Он, Трувор, важный был, надменный. Пил, говорил:

– Мне все известно. Затаился ты. С Вадимом снюхался! А зря! Потому что кто этот Вадим? Грязный дикий человек! Вот пусть он и дальше будет грязным, пусть рыбу ловит, землю пашет. И я тогда его не трону. А то, что его мать была из терема, так про это ему пора забыть. Терем терему рознь! Вот посмотри на меня. Я вроде такой же как и он внук Гостомысла. И моя мать, и мать Вадима – сестры. И моя даже младшая. Но зато мой отец – король. Ты знаешь, что это такое?

Володша ничего на это не ответил. Потому что он знал другое: кто много говорит, тот мало успевает сделать. А Трувор продолжал:

– Убежал Вадим, затаился. Ну и пусть себе дальше таится, мы его не тронем. Но если поднимется, тогда сразу другое дело – тогда сразу поймаем и убьем! А с тобой будет так. Я буду здесь сидеть, на острове. Стены поставлю, обживусь. А ты там сиди дальше. И живи так, жил как раньше – по своим законам и обычаям. А мне – только плати.

– А сколько?

– Как договоримся. Я не жадный.

– Но у меня, – сказал Володша, – есть только меч и голова. А всё остальное не мое. У нас такой закон: всем остальным владеет вече.

На это Трувор рассмеялся и сказал:

– Но я не с вечем, с тобой говорю. Поэтому тебе и выбирать: меч или голова. Подумай, князь! А завтра я к тебе приеду и спрошу, что ты решил. Иди!

И князь ушел к себе. И приказал готовить стол.

– Какой? – спросили.

– Как на тризну.

– А много будет?

– Много.

Так оно и вышло. Назавтра прибыл Трувор. Открыли ему Верхние Ворота. Это потом уже их стали называть… Потом! А он тогда вошел, с ним сорок лучших воинов, все при оружии, настороже. И все белобровые, как Трувор. Князь встретил их у крыльца. Взошли, сели за стол. Володша повелел подать. Подали кашу. Постную. И воду.

– Да что это?! – взъярился Трувор. – Я так ли тебя потчевал?

– Так то, – сказал Володша, – было у тебя. Ты пировал. А у меня тризна.

– А по кому это?

– Да по тебе! – и закричал князь: – Бей!

Выбили их всех. И те, которые на острове остались, те тоже не ушли. Их всех потом – и тех, и этих – сложили и сожгли на Вражьем Острове. И корабли их сожгли. А после, уже осенью, узнали: на Белоозере убили Синеусого. Вот так! Из троих братьев только один Рюрик и отбился. И то сжег по злобе Словенск, поставил Новгород на Волхове и сел там князем. Вадима разорвали лошадьми. А именитые словенские мужи все как один бежали – кто в Полтеск, кто на Белоозеро, а кто и вниз, к полянам. Там, в Киеве, тогда было лучше всего. Их князь Оскольд большую силу взял – хазар отбил, с Царьграда дань собрал, хотел опять туда идти – ромеи запросили мира. Тогда он опять дань затребовал – и получил. Насытился. «Теперь, – сказал, – пойду в варяги…»

…Петух поет! Пора. Всеслав отбросил полушубок, сел. Посмотрел в красный угол…

И удивился – лампадка мигает! А ночью света не было. Но лик даже теперь почти не виден. Черна доска. Глеб говорил – это искусное письмо, из тех еще времен, евангельских. Глеб это знает, подумал Всеслав. А Глебова, тут же подумал, тем более. Глазастая! И это все из-за нее! Потому что не нужно было Ярополка принимать, а после, как Ярополка Нерядец зарезал, нужно было гнать Угрима, гнать! И ее вместе с ним на мороз! А Глебу взять вместо нее…

Кого? Всеслав задумался…

И тут ему стало гадко! Потому что подумал: да что это ты?! Окстись, Всеслав! Да и Глебова-то здесь при чем? Она одна, быть может, только и осталась из тех, кто в среду по тебе хоть слезнику уронит! А ты про нее…

А! Что теперь! Ноги спустил. Позвал:

– Игнат!

– Иду, иду.

Вошел Игнат. Всеслав спросил:

– Готовы ли?

– Вот только что.

– Пусть ждут. Накрой на стол.

Игнат ушел. Князь встал и как и был, в одном исподнем, босиком, так и пошел по стертым, стылым половицам, встал на колени и, не поднимая головы…

Почувствовал, что слов-то нет! Язык словно присох. А голову поднять – еще страшней, чем ночью. Пресвятый Боже, что это со мной?! Лгала Она, безносая, я верую! И в Троицу, и в Таинства. Блюду посты. Зла на домашних не держу. И ведь не за себя Ее просил – за них за всех, за сыновей, за Глебову, за род. Мы ж не находники – исконные. От Буса счет ведем. И чтим Тебя. София кем построена? А вклады чьи? А что колокола снимал, так это же не здесь, а у змеенышей… И был за это наказан! Но не роптал, а пришел и покаялся. Потом свои колокола отлил. Вон как теперь звенят! Во благость всем. Дай мне еще семь дней. Мир заключу, уделы поделю. А вот еще…

Поднял глаза! Рубаху распахнул…

Вот видишь?! Нет того. Есть только крест. А то я Ей отдал. Зачем мне то? Теперь я, как и все, под Тобой лишь хожу. И верую. Так помоги, Пресвятый Боже, укрепи! Прошу Тебя! Прошу Тебя! Прошу Тебя! И в половицу лбом, и в половицу лбом, и в половицу лбом! Как Мономах – он, говорят, как пение услышит…

Да что это?! Не путай! Вот святый крест! Вот крест! Всеслав еще раз осенил себя знамением и встал. Глянул на лик…

Лик вроде улыбнулся – грустно, чуть заметно. А может, это только показалось. Лик – черен, ничего не видно, письмо из тех еще, евангельских времен. Да и привезено, купец так говорил, оттуда…

…А перед тем, как ты пошел на Новгород снимать колокола, так Волхов, говорят, четыре дня тек вспять. Знамение! А вот теперь Волынь трясло. И Киеву тоже немало досталось – на Десятинной крест чуть устоял. К чему бы это? Уж не к тому ли опять? Вот и робеет брат твой Святополк, великий князь, ибо почуял. Великий! Тьфу!..

А это что? Всеслав прислушался…

А это Игнат гремит горшками. Значит, уже собрал на стол и злится. Значит, пора идти. Всеслав накинул свиту, натянул порты, подпоясался, обулся в стоптанные валяные чуни… И с гневом подумал: да разве прежде ты в таком обличии пошел бы? На люди ж, князь!

А вот теперь пошел! Пришел, сел во главе стола. Зол был! Зло глянул в миску. В миске была уха, налимья печень…

И князь не удержался – улыбнулся. И спросил:

– Тот самый?

– Тот, да, – мрачно кивнул Игнат. – От Дедушки…

– Иди!

Игнат ушел. Всеслав взял ложку, начал есть. Налим, подумал он, от Дедушки. От водяного, значит. А хороша уха! Горячая, с наваром… А Глебова такой ухи не ест! Другие все боятся и молчат, едят, хоть давятся. А эта сразу отказалась! Сказала:

– Грех это. Нельзя. Сом, налим, раки – суть грязные твари. Можно беду накликать.

– Какую? – ты спросил.

Она смутилась, не ответила. Глеб, видно, ее в бок толкнул. А ты как будто ничего не понял, кротко улыбнулся и опять:

– Ну так какую, дочь моя?

Она смолчала, глаз не подняла. И ты молчал. А мог же ведь сказать! Только зачем? Ну, верят они в это – пусть верят. Им, молодым, так легче жить. И старым тоже легче. И молодым, и старым – всем, кто по обычаю живет и старины не нарушает, не вводит новины – тем всем легко. Потому что они вместе. Они стадо! Или паства, как Иона говорит! А ты, Всеслав – волк-одинец! Вот оттого-то и сидишь ты в гриднице один, и так ты и помрешь один! А в Киеве, Чернигове, Переяславле – да где ты ни возьми, – везде иначе. Где князь, там и гридьба, дружина, все за одним столом, всё чин по чину. И, говорят, в этом и есть княжья сила. Может быть. А ты – изгой. И меченый с рождения. Да и осталось тебе жить…

Всеслав отбросил ложку, встал… Снова сел. Есть больше не хотелось. Широкий стол, просторный, длинный. За этим же столом пятнадцать… Нет, уже шестнадцать лет тому назад, когда сват приезжал, здесь Глеба и обговорили: у вас купец, у нас товар – и по рукам ударили, мол-де, была Мария Ярополковна, станет Мария Глебова, княжна – княгинею. Что ж, дело доброе; сидели, пировали. Да что-то сват вдруг быстро захмелел и осерчал, стал гневно говорить на Мономаха, на Васильку – зря это он тогда на Васильку! Ведь с того Васильки беда и началась, и наливалась она, наливалась, покуда Давыд нож не взял! Теперь Василька слеп, в глазницах дыры. А раньше сероглазый был! Или какой? Всеслав, вспоминая, задумался…

Вошел Игнат, встал у двери, нарочно скрипнул половицей. Всеслав опомнился, гневно спросил:

– Чего тебе? Как смел без спросу?!

Игнат пожал плечами и сказал:

– Так ведь гонец явился.

– Чей?

– От Ярослава Ярополчича. Из-под Берестья.

Князь тяжело вздохнул. Вот, Ярослав! Вот только об отце его, о свате, вспоминал… Опять вздохнул, долго молчал, потом сказал-таки:

– Зови.

Игнат ушел.

…Когда убили свата, ты свое слово сдержал, взял его дочь за Глеба. Зима тогда была, лютый мороз, и Глебова к тебе приехала, и здесь потом так и осталась. А сыновей его забрал к себе их дядя Святополк. Ну, младший Ярополчич, Вячеслав, об этом лучше ничего не говорить. А старший, Ярослав… Брат и сестра очень похожи: такие же глазастые, лобастые. И молчуны. Вот Ярослав; он десять лет жил в Киеве, имел подворье на Подоле, держал село Курбатово. Великий – дядя Святополк – звал его и в пиры, звал и в походы. А волостей не то что не давал, но даже и не обещал. И Ярослав молчал. Тогда Великий порешил его женить, нашел ему богатую невесту, а Ярослав опять ни слова. А ведь же знал: как только женишься на черной, так сразу свою кровь испортишь – и будут сыновья твои уже не настоящие князья – а так только, княжата, у князей при стремени. Недаром Трувор о Вадиме говорил: «Пусть рыбу ловит, землю пашет…» Вот куда гнул Великий! А Ярослав молчал! И лишь только тогда, когда Великий объявил, что завтра нужно ехать на смотрины… Вот тут Ярослав вдруг исчез, будто сквозь землю провалился! Его искали, не нашли. Он после объявился сам – в Берестье. Он там посадника ссадил, сам сел. Великий укорял его, советовал одуматься. А Ярослав прогнал его гонцов, велел, чтоб дяде передали:

– Здесь мой удел. Городня – тоже мой, там брата Вячеслава посажу. А силы соберу, и тогда все отцовское возьму, ибо Волынь – вся моя!

Вот так-то вот; сидел тихоня Ярослав, сидел… А нынче только поперечь ему! И он ведь прав: Волынь это его отцова отчина. И более того: когда бы тогда свата не убили, так он бы, сват, на Киев венчан был. Он, а не Святополк, ибо сват старше Святополка, выше по Рюриковой лествице…

…Шаги! Это Игнат ведет гонца. Вот по ступеням вверх, вот подошли к двери. Князь поднял голову…

И вздрогнул. Потому что гонец – это вот кто! Вот уже ни думал, ни гадал с ним в этой жизни встретиться, торопливо подумал Всеслав и даже поморщился. Угрим это, тот самый! Ну, Ярослав, дальше с тоской подумалось, совсем плохи твои дела, если ты Угрима ко мне посылаешь! А сдал Угрим, ох сдал! Глаза ввалились, серый весь. Вот каково оно от сытых-то хлебов на волю бегать!

Угрим отдал поклон малым обычаем и замер, ждет.

– Садись, Угрим, – сказал Всеслав приветливо. – Поешь, небось проголодался.

Угрим лишь головой мотнул:

– Нет, князь! Весть у меня. Преспешная!

– Ешь, ешь, – заулыбался князь. – Весть никуда не денется.

Угрим вздохнул, прошел и сел напротив. Взял ложку, принялся хлебать. Потом, словно ожегшись, спохватился. Всеслав сказал:

– Налим, налим. Он самый. А вкусно ведь?

Угрим пожал плечами, свел брови, снова начал есть. Князь улыбался. Вот придумают! Что с чешуей, то хорошо, то чисто. А если без нее? А если человек посты блюдет да сирым помогает, на храмы жалует, а пение услышав, умиляется и слезы льет – то он хорош? Но если он же, этот человек, поганых наведет и все вокруг сожжет, а крест на мир поцеловав, потом велит убить… Так кто же есть налим? И кто от Дедушки, от нечисти зеленой? Я или он?!

Бряк ложка, бряк. И – тишина. Князь поднял голову. Угрим уже поел и утирается. И опять утирается – гадливо. И сплюнул даже. Вот! Он злой, Угрим. Когда тогда, зимой, по смерти Ярополковой, привез он сюда Глебову, а ты, Всеслав, засомневался, а надо ли ее принимать… Да что теперь об этом?! Теперь вот ее брат, князь Ярослав Ярополчич, к тебе же стучится!

– Ну что, – мрачно сказал Всеслав, – чую я, побежал Ярослав из Берестья. Так?

– Так, – кивнул Угрим. – На север, на Городню. На Неру-реку вышли и стоим. Там Вячеслава ждем в подмогу. А он чего-то… – и Угрим умолк.

– Вот! – зло сказал Всеслав. – Вот так всегда! А я ему, Ярославу твоему, что говорил? Я говорил: «Не выходи! И брату своему не верь!» Так нет, идут! Сидели бы за стенами, никто бы вас там не достал. А что теперь? Да будь я там на месте Святополка…

Но дальше Всеслав ничего не сказал, остерегся, а только глянул на Угрима. Угрим зло сказал:

– Великий следом не пошел. Он сел в Берестье. За нами сыновей послал.

– А, сыновей… – Всеслав задумался.

– Мы и теперь стоим, – сказал Угрим, – и сыновья его стоят. Вот Вячеслав придет…

– Вот-вот! – Всеслав не выдержал и встал. – Уж он придет! Придет!..

– Да! И придет! – Угрим вскочил, побагровел и продолжал: – Придет! Он Ярополку брат родной, он слово сдержит. А ты… Тебя всю зиму ждали!

Князь стиснул зубы, помолчал, потом тихо сказал:

– Ты сядь, Угрим. Чего кричать? Я тоже сяду.

Сели. Долго было тихо. Постучало в висках, унялось. Вот и всегда так, сердито подумал Всеслав, брат, не брат. Брат – он какой ни есть, а свой, а ты всегда чужой. Изгой. Нет тебе веры. Ты как степняк! А степняку не грех и клятву дать, крест целовать, наобещать и заманить, как хана Итларя брат Мономах заманивал, а после живота лишил. Так и с тобой – хорош, но до поры! И князь, вздохнув, заговорил – неспешно, тихим голосом:

– Ну, что я не пришел… так не пришел. Но не предал я вас. И не предам. Понял, Угрим?

– Понять-то понял. Да только это не ответ. Мой господин хотел, чтобы ты…

Всеслав рукой махнул, зло перебил:

– «Мой господин! Мой господин!» Твой господин, Угрим! А мне он кто? Он сын того, кто бил меня, жег мой удел. Он внук того, кто звал: «Приди, Всеслав, помиримся, поделим дедино, рассудим; мы же одна кровь!» И я пришел. А он, дед господина твоего, меня – да в железа, да в поруб! Но и тогда я зла не затаил. Когда его из Киева прогнали, то я – один на всей Руси – сказал ему: «Брат Изяслав!..» И Ярополку Изяславичу не поминал Голотческа, да и потом, когда он из Волыни выбежал, опять же только я один… А и зарезали его, но я от своих слов не отказался, взял его дочь за Глеба. А мог не брать. Ведь мог?

– Мог. Да…

– Вот то-то и оно! А взял! И вот опять: мог не вступаться я за Ярослава Ярополчича, ибо вы сами по себе, мы сами… А ведь вступился же! А то, что я к Берестью не иду… так понимать надо! Вот ты седой уже совсем, Угрим, уже пора понять: мечом славы добыть ума много не надо. Вот без меча… – и усмехнулся князь, огладил бороду, сказал, как малому: – Да Святополк давно бы подушил вас всех, когда бы без оглядки шел. А так ведь знает: есть Всеслав, сидит у себя в Полтеске, и изготовился, и только ждет того… А, может, и не ждет, а уже выступил. Вот как Великий думает, Угрим, и оттого и медлит! И оттого всю зиму под Берестьем простоял, а вас так и не тронул. Он и сейчас стоит; он сыновей послал вдогон, а сам ни с места, ибо он страшится: а вдруг Всеслав, как в прежние года, возьмет да кинется! Вот так-то вот, Угрим. А ты: «Брат! Брат!»

Опять долго молчали. Потом Угрим сказал:

– Пусть так. Но как нам теперь быть? Ведь ты же не идешь.

– Да, не иду. А быть вам так! Пусть Ярослав брата не ждет, а пусть уходит в ляхи. И спешно, Угрим, очень спешно! Потому что здесь, на Руси, никто ему уже…

– Князь!

– Я сказал! Никто за Ярослава не заступится! Да и потом… – Всеслав вздохнул, печально улыбнулся. – Ну что мне стоило наговорить тебе с три короба, наобещать, мол, передай, что я, Всеслав, целую крест…

– Но ты же не целуешь!

– Не целую. Не целовал и не пришел. А Вячеслав ведь целовал? Чего молчишь? Вот то-то и оно, что целовал. А дальше что? А то: у вас там на Руси давно такой обычай: кто поцелует, тот и предает. Вот Святополк и ждет, когда брат Ярославов Вячеслав…

– Князь!

– Сядь, Угрим!.. Вот то-то же. Охолонись. И слушай, что там дальше будет. А дальше… Да! Вот так…

Князь головой мотнул, утерся рукавом и, ком сглотнув, заговорил, хрипя:

– Кто первым выбежал из Киева? Не Вячеслав, а Ярослав. И Ярослав же брату написал: мол, жду, даю тебе Городню, и будем заодин и отобьемся, а после на Волынь пойдем, на отчину. Ведь так?

– Да, так.

– Вот то-то же! Теперь приходит Святополк, великий князь и всем вам господин, и Вячеславу говорит: я знаю, ты не виноват, а это старший брат тебя сманил, и посему тебя прощу и даже Городню тебе оставляю, владей; но ты за это, Вячеслав…

– Нет!

– Да! Запомни, что я говорю, Угрим, запомни! И Ярославу так и передай: Всеслав почуял! Понял? И чтоб бежал он в ляхи, Ярослав; нам, полочанам, к нему не успеть, а других совсем не будет. Поэтому гони, Угрим! – князь встал. – Гони! Тебе коней дадут, каких захочешь. Скажешь, что я велел… Угрим! День нынче года… жизни стоит! Ну!

Встал Угрим. И был он черен, зол. Да он всегда такой, еще по свату памятен. Встал и ушел, не поклонившись. Пес, гневно подумал Всеслав. И тут же: и пусть его, пусть Ярославу говорит, что хочет. Пусть – мертвые сраму не имут…

Но гадко, грязно, подло было на душе! Всеслав ходил по гриднице, садился, вновь вставал. Да, мертвые не имут, это верно. А кто еще живой, тем как? Еще семь дней вот так ходить, носить это в себе… А что ты можешь? Когда бы не Она, тогда бы ты сказал: «Беги ко мне!» Гонец два дня туда, день там, и Ярослав через два дня сюда. А если что в пути? Бежать-то им не просто так, а через ятвягов. Да и кто в среду сядет в Полтеске? Кого назвать? Глеб, Ростислав, Давыд, Борис? Ох, маета, подумал князь, остановился, посмотрел в окно, но ничего там не увидел, как будто там по-прежнему темно, как ночью, и, значит, нужно было спешно звать Игната…

Но он только горько усмехнулся и подумал: а вот если бы ты, Всеслав, прошедшей ночью умер, тогда бы не застал тебя Угрим. И теперь говорили бы все: «Эх, не судьба! А был бы жив Всеслав, так заступился бы за Ярослава! И Святополка бы разбил, и племя его выгнал из Владимира, и отдал бы Волынь законным, Ярополчичам!»

Так что, Она права? Выходит, что и впрямь всем нужно уходить в свой срок, а как задержишься, так и хлебнешь, ох и хлебнешь! А ведь лишь только первый день пошел! А их всего семь! И за эти семь дней…

Сел князь и обхватил руками голову. Гордец, сердито думал он, что возомнил! Володша, тот…

…Смеялся князь Володша, говорил:

– Молчат находники! Не лезут.

И не лезли. Рюрик опять ушел за море. И долго его не было. Вместо него сидел посадник, из варягов, и он брал дань, но только с ближних, с ильменцев.

Зато князь киевский, Оскольд, вошел в большую силу и брал и с ближних, и с дальних. А было это так: он сперва Любеч подмял, после Чернигов. А после взял Смоленск. После пришла зима. И пришел Оскольд к Полтеску. Пришел, как после все будут ходить – по льду, по замерзшей Двине. И только он пришел, и только встал на Вражьем Острове…

Как в Полтеске начался мор! И люди стали говорить, что это им за то, что они перебили доверившихся, да еще где – за поминальным столом! Володша гневался, кричал: а кто их к нам звал, белобровых?! Да только мор от этого не унимался. Тогда пошел Володша на кумирню и жег дары, рабов. Много сжег, но Перун ничего не ответил. И не заступился. А люди стали говорить еще страшнее: что Перун – старый бог, умирает, а у Оскольда бог совсем другой – и моложе, и крепче! Грозный, ромейский бог! И сам Оскольд теперь почти ромеич, и это он только для нас Оскольд, а для ромейского бога Оскольд – Николай. И чтит его, а бог ему за это дает силу. Володша не верил, смеялся. Тогда ему сказали: смейся, смейся! Прошлой зимой Оскольд тоже смеялся! Да и не только он один, а с ним весь Киев, когда к ним из Царьграда пришел ромейский волхв, он звался Михаилом, принес писание и говорил, что вот где истинная вера. Над тем Михаилом смеялись. Тогда сказал тот Михаил: «Смотрите!» – и бросил то писание в огонь. И отступил огонь! И все они, кияне, поклонились. И были крещены. А вот теперь они с тем грозным и всесильным богом пришли сюда. Их тьма. Мечи, щиты, кольчуги – все на них ромейское. А у Володши что? Да и Перун молчит. И отвернулись люди от Володши, отворили Лживые Ворота – те, прежде Верхние, через которые Трувор входил…

И побежал было Володша, но его схватили. И разорвали его здесь же, под окном. Оскольд на полочан дань положил и возвратился к себе в Киев. И тихо было в Полтеске, и заправлял здесь всем тогда Оскольдов посадник Четырь, а по ромейскому богу Леонтий. Володшу же, жену его, и сына, и братьев, и всю иную родню – всех под корень…

Всех, да не всех! Микула уцелел, Володшин младший сводный брат. Он, люди видели, в тот день ушел вниз по реке, их было две лодки всего. И, говорили, что они ушли к варягам. И, это добавляли уже шепотом, был Микула в Володшиной княжеской шапке. И это не зря! А потом…

Скрип! Что это? Князь резко поднял голову…

Игнат стоит в дверях. Переминается.

– Ну, что еще?! – спросил Всеслав.

– Так ждут они давно, – сказал Игнат.

– Которые?

– Те, на реке.

– А что Угрим?

– Уехал. Скоро. И всё честь по чести. Дали ему Лысого. А в поводу – Играя и Стреножку.

– Ладно. Иди. И я сейчас приду.

Игнат ушел. Всеслав нахмурился и осмотрелся. Тихо в гриднице, пусто. И бедно! Стол, миска, хлеб – и это всё. Да только что еще нужно? Если вот прямо здесь, за этим же столом, раньше отец сидел! А еще прежде дед. И много еще кто – весь род! А первым сел Микула. Надо, надо уважить, конечно! Князь отломил краюху хлеба и понюхал. Постоял… А после подошел к печи и опустился на колени. Тихо позвал:

– Бережко! Бережко!

Никто не ответил. Да князь ответа и не ждал. Он переломил краюху, покрошил. Опять позвал:

– Бережко!.. Ешь!

И сыпнул хлебных крошек в подпечье. Потом осторожно туда заглянул…

И улыбнулся – угольки! Да, словно угольки. Моргают, тусклые. Значит, жует. Сыпнул еще, потом еще, подумал: лик, он издалека привезен. А Микула ликов не имел, он кланялся кумирам… А Полтеск у Оскольда взял! Прости мя, Господи! Перекрестился князь, встал, осмотрелся. Никого. Стол, миска, хлеб. А за окном давно уже светло. Значит, пора уже идти. А то, небось, заждались.

2

Всеслав спускался по крыльцу. Крыльцо под ним скрипело. А что, и правильно, думал Всеслав, когда живой идет, оно всегда скрипит. А вот Она ходит неслышно. А ты пока живой, еще скрипишь…

Тьфу, гневно подумал Всеслав, какая грязь кругом! От крыльца – сразу в грязь! Идешь и хлюпаешь как по болоту. Перемостить давно уже пора! И говорил ты им, кричал даже, срамил! Но что им грязь? Им грязь привычна. Им – чтобы все было в грязи, чтобы никто из нее никогда не мог вылезти. И думают, что так оно лучше всего. И правильней, ровней. Ну да, куда еще ровней, когда холоп да князь равно в грязи! А если нет, так они сразу же бух в Зовуна – и глотку драть: в грязь! в грязь! И это будто бы по-дедовски. А если даже так, то что с того? Да разве только то, что по-дедовски, то и есть верх всего? Глушь, медвежатина! И зверь в тебе взалкал, щека задергалась… Тьфу-тьфу! Всеслав, охолонись! Какое тебе теперь дело до них? Тебе осталось-то всего да ничего, терпи!..

Всеслав остановился, постоял. После пошел, но уже не спеша. И так же не спеша князь думал: вот я иду и не гневаюсь. Вот я всё, что вижу, терплю. И всех, кого я вижу, жалую. Вот я миную двор. Вон Хром идет навстречу. Бог в помощь, Хром. А вон идет Бажен. Будь здрав, Бажен! Всеслав кивнул Бажену, потом опять кивнул еще кому-то, а вот кому, не рассмотрел, да это и неважно…

И тяжело остановился и повернулся к Софии. Поднял взгляд вверх, на ее купола. Снял шапку, перекрестился. Отдал поклон – не Зовуну, но только ей, Софии, потому что Зовун, он не наш, а он сам по себе, вечевой. И даже он не Зовун, а крикун! Но и мы тоже только сами по себе, гневно подумал Всеслав, и тоже слово знаем! И надел шапку плотно, глубоко – на самые глаза – и пошел дальше…

А сразу ведь хотел идти без шапки! Взял сапоги варяжской юфти, нагольный полушубок, меч. А шапку отложил.

– Застынешь, князь, – сказал Игнат. – Вон как тебя ночью знобило.

– Так то не от этого.

– Все от того. И все к тому!

– К чему?

Игнат не ответил. Но и Всеслав смолчал, больше уже не спрашивал…

И вот теперь он в этой шапке. Да только разве это княжья шапка? Сколько ей лет уже, гневно подумал Всеслав, да он еще на море в ней ходил, значит, с десяток будет. Ворс вытерся до лысины. В такой, что ли, в среду положат? А хоть бы и в такой – ему же этого уже не видеть! И Зовуна тогда уже не слышать! Вспомнив о Зовуне, Всеслав не выдержал и оглянулся – и посмотрел на него. Да только что там нового увидишь, Зовун как Зовун! Висит себе, как и всегда висел, ветер под ним, под языком, веревку треплет. Там, наверху, еще свежей, Зовун, небось, озяб без дела. Но погоди, даст Бог, скоро согреешься – и еще как! Вон в среду сколько звону будет, радости! Всеслав злобно мотнул головой, отвернулся и пошел дальше, к воротам.

В воротах стояли дружинники, Чмель и Вешняк. Эти увидели князя и заулыбались. А что, подумал князь, и правильно, потому что он кто им? Кормилец! А кто им Зовун? Вот то-то же!..

Да только теперь, вдруг подумал Всеслав, уже не срок делить на княжьих и на градских. Теперь это все позади. И он, кивнув дружинникам, вошел в ворота. В те самые, которые когда-то были Верхними, а теперь называются Лживыми. Сначала Трувор через них входил, потом Оскольд. А прадед твой, Владимир Святославич, внук Игорев и правнук Рюриков, тот сюда конно въехал, по костям. Да и по чьим еще костям, прости мя, Господи! От Буса счет ведем, и было в этом счете всякое, но никогда еще такого не бывало, чтобы вот так к нам в род и в кровь въезжали – конно и незвано и через нашу же кровь и по нашим костям! И вот от них, вот от этих ворот, от того дня и началась вражда непримиримая! А сразу за воротами мосток, ров под мостком. И в этом рву, когда со стен стреляют, ох немало руси полегло!..

Нет, всё это не то, совсем не то, думал Всеслав, вступая на мосток. А сразу за мостком тропа вильнула в сторону, в кусты, и круто пошла вниз, к реке. А на реке, у берега, Всеслав увидел лодку, а в ней, на веслах, двух Невьянов: один Ухватый, а второй Копыто. Всеслав нахмурился, подумал: это недобрый знак – садиться между одноименными. Да только что теперь к добру?! И он пошел дальше, спустился, после легко, не по годам, заскочил в лодку, сел между гребцами и велел:

– Не шибко.

Невьяны ровно, ладно выгребли на стрежень. На Вражьем Острове кричали галки. На Заполотье было еще тихо, там даже еще туман не разошелся. И ветер как будто бы стих, но пробирало крепко. Всеслав поплотней запахнул на себе полушубок. Сидел, смотрел на воду. Вода была серая, мутная, в такой ничего не рассмотришь. Да и зачем это рассматривать, думал Всеслав, когда и так всё известно! Здравствуй, Дедушка, вот я тебе поклонился, ты видишь? Так и в Никитин день я тоже тебе кланялся! Это от меня тогда были те люди и от меня тот дар! А ты мне вчера отплатил – и я это уже отведал. Очень было жирно, очень вкусно! Жаль, что в последний раз. Правда, теперь у меня все будет последнее: сначала ты, а дальше пойду поклониться Хозяину. Как думаешь, он меня примет? Молчишь? Ну-ну, молчи, а что тут скажешь!

Всеслав вздохнул и разогнулся, и на воду уже не смотрел – а вперед. Невьяны гребли молча, споро. После Всеслав повернулся к Копыту, спросил:

– Там, что ли, Дедушку нашли? – и указал на ближайшую заводь.

– Нет, пусто там, – сказал Копыто. – А это вон где, дальше. И то он не сразу отозвался! Полдня искали его, кликали. А тихо! Но этот всё равно нашел! Этот, конечно, а кто же еще! – и Копыто кивнул на Ухватого. Ухватый только хмыкнул, отвернулся.

И опять они молча гребли. А князь опять смотрел на реку, думал: они ловкие. А будешь неловким – и будет беда. Он же потом всё лето будет пакостить – сети порвет, челн опрокинет. А то и самого тебя утопит! Поэтому, как только Никитин день наступает, а Дедушка просыпается – и всегда злой, голодный – а они уже здесь! И вот уже ему твой дар! Лучше всего, он больше всего это любит, лошадку ему утопить. И тогда уже все лето будь спокоен! Как Ратибор тогда…

Нет-нет! Князь отмахнулся, словно от видения, неловко, криво усмехнулся и спросил:

– А налима кто прибрал? Тоже ты? – и посмотрел на Ухватого.

Но тот опять только хмыкнул. Зато Копыто сразу зачастил:

– Он, князь, а кто же еще?! Вот вроде мы рядом стояли. И у меня ничего. А он ладошкой по воде плясь-плясь, потом чего-то пошептал – и зверь к нему идет! А он его за жабры! Он слово знает, князь. Он и креста не носит!

– Ношу! – обиделся Ухватый. – Тогда только и снял, чтобы…

– Вот-вот, снимает! – перебил Копыто. – Значит, не зря! А я хоть целый день буду стоять, и хоть сниму, хоть не сниму – и ничего. А этот только пошептал… Да ты не бойся князя! Князь сам…

– Что сам? – строго спросил Всеслав.

– Да так… – Копыто поперхнулся. – Глуп я. Не слушай меня, князь.

– Я и не слушаю. А ты молчи!

Молчали. Город уже скрылся. Теперь по левой стороне были одни курганы. Поганые. Заросшие! Ибо туда ходить нельзя, ты сам это всем запретил. Ибо, сказал, не вера это, а обман, и не боги, а зло. Стозевые и ненасытные! А сам что на груди носил? Пресвятый Боже! Только в Тебя верую! А то, поганое… Зачем оно мне, торопливо подумал Всеслав. И жарко мне, думал он дальше, еще торопливее. Распахнул полушубок, схватился за грудь, сунул руку под ворот, нащупал крест…

И отлегло, отпустило! А то, подумал, вдруг Она ночью и крест… Нет, крест был на месте! Князь сжал его – сильней, потом еще сильней. Казалось, что еще немного – и он проткнет ладонь, но князь сжимал его, сжимал. Крест, думал, вот где сила. Кем ты ни будь, а он сильней тебя! Жил в Кракове епископ Станислав. Он говорил: король погряз в грехе. И подбивал людей на бунт. А может, и не подбивал, а просто говорил, как оно было. Но король Станислава не слушал! И тогда Станислав объявил, что не допустит короля к причастию. И вообще не примет его в храме. И вот тогда король – тот самый Болеслав, который вел на Киев Изяслава и изгонял тебя, законного… Да, и законного, а что?! Ибо кто ты? Внук Изяславов, старшего из сыновей Владимира, и принял ты венец его, Владимиров, по чести, всенародно, и сам митрополит тебя венчал… Да, Болеслав! Так вот, тот самый Болеслав – Необузданный, так его звали – явился в храм, схватил епископа прямо во время мессы и угрожал ему мечом! А Станислав сказал: «Побойся, Болеслав! Что будет мне, то будет и всей Польше. Вот я целую крест, что будет так!» И он поцеловал. А Болеслав только смеялся. После схватил епископа и выволок на его площадь, и там его убил, четвертовал. И что теперь? Нет прежней Польши, нет короны! Поднялся люд, изгнали короля… И вместе с ним исчезла и корона. Говорят, что Болеслав унес ее с собой, спрятал под рубищем, бежал. И где-то в Швабии, Тюрингии – никто точно не знает, где – он сгинул. Тот самый король Болеслав, который Киев брал, Поморье жег, богемцев, угров воевал… А вот теперь его брат Владислав – просто князь. А Польша, как тот Станислав, разрублена и четвертована, распалась на уделы. Вот каково чрез святой крест переступать! И вот в чем твоя сила, князь, – в кресте, а не в бесовских чарах. Что чары? Дым! Сожгли Перуна – и ушел Перун, рассеялся как дым, курганы заросли. А ты как правил, так и правишь. А оберег сорвал, а крест поцеловал – и Она от тебя отступила! А сколько лет носил ты этот оберег, и как ты на него надеялся! А зря! Всего семь месяцев ты был Великим князем. Когда же ты узнал, что Болеслав идет, то выступил ему навстречу, и верил ты, что оберег спасет тебя, как спас из поруба и как вознес над всей Русью! А после… предал он тебя, не оградил от ляхов! И ты ушел, бежал в ночи – как волк. Обидно было, зло душило. Одно тогда лишь и утешило: что будто Болеслав взял Изяслава за грудки…

Да только лгали люди! И так всегда. Лгут, если это им на пользу или в утешение. А также еще лгут для страха – и не только для того, чтобы кого-то напугать, но чтобы и себя. Ну а себя-то им зачем? Ведь же Микула говорил:

– Страх – это зло! Ты не должен никого бояться, только тогда ты настоящий князь.

И Микула знал, что говорит. Семь лет был Полтеск под Оскольдом, семь лет Микулы с нами не было. Бежал совсем еще мальчишкой, зато вернулся настоящим воином, и воинов привел с собой. Много привел! А собирал их, говорил, по зернышку: свеи, урманы, пруссы, руянцы. Им всем – что Удин, что Перун, что Святовит или ромейский Бог – едино. И вот пришли они, Микулины дружинники, стали на Вражьем Острове. А было их семь кораблей, по-варяжски – драккаров. Под вечер дали полочанам знать – стрелой пустили грамоту. В ней было сказано: «Завтра зажгу. Бегите». Но полочане в это не поверили, били в Зовун, сошлись на вече. Потом всю ночь готовились, утром взошли на стены…

А Микула, как и упреждал, зажег! Они метали огненные стрелы – и загорелся город. Потом пошли они на приступ. И вошли. И люто резали – всех, без разбора. А что! Им так велел Микула, он кричал:

– Под корень! Всех! За брата! За жену его! За род! За страх мой! Режь!

И они порезали. А огонь был такой, что после только через год отстроились. И опять жизнь пошла! Новый терем поставили, новое капище, новые стены. Пришел Бережко, приплыл Дедушка. Микула строго княжил! Детей своих от королевны урманской, как только они подросли, сразу послал варяжить. Ушли трое, а вернулись двое. Он их опять послал – и вернулся уже только один, Глеб. Вот этот Глеб потом и правил. Ятвягов воевал, литву, латталлу…

А с Русью был особый уговор: вы сами по себе, мы сами. Но так стало не сразу. А сразу было вот как: когда Олег пошел на Киев на Оскольда, то он послал в Полтеск меч – мол, берите его и идите за мной. Но Микула этот меч переломил и возвратил его Олегу. Тогда Олег один пошел. Сел в Киеве, Оскольда удавил, храмы ромейские пожег, вернул Перуна. А после опять послал своих людей к Микуле. Но на этот раз люди пришли ни с чем. Как это так, спросил Микула. А так, ответили ему, меча меж нами нет, вот что, и мы идем на волоки. Микула засмеялся и сказал: быть по сему! На том и порешили: Двина моя, Днепр твой, а волоки наши, едины. К тебе идут купцы, ко мне – пусть вольно ходят, ибо меча меж нами нет.

И долго его не было. Сперва у них Олег сидел, а после Игорь, а после Ольга, а после Святослав – и все они держали мир. А после даже более того: стал Святослав все чаще заговаривать, что, мол, у тебя, брат Рогволод, есть дочь-красавица, а у меня есть сын. Но если бы так просто – сын. А то ведь их у Святослава было трое, и двое из них королевичи, а третий – рабынич Владимир, вот кто! Всеслав, вспомнив такое, стиснул зубы, щека опять задергалась.

– Игнат! – крикнул Всеслав.

Но тут же опомнился и посмотрел на Невьянов. Но они как ни в чем не бывало гребли. Всеслав помолчал, подождал…

Нет, они на него и не смотрят. Так, может, подумал Всеслав, крика и вовсе не было? Может, это ему опять почудилось – как ночью?! Или он стал совсем как баба? Смерти испугался, вот как! Или не смерти, а Хозяина? А ведь Хозяин уже совсем близко, подумал Всеслав, осмотревшись. Бельчицкий ручей они уже миновали, осталась только Слепая коса. Слепая, повторил Всеслав, и поморщился. Люди думают, что они зрячие. Ну, мало ли что люди думают! Да и до людей ли сейчас? Тихо, гладко кругом. Князь опять склонился над водой и тайно, про себя, заговорил: где ты же, Дедушка, хоть бы взыграл, волну пустил, ладошкой хлопнул! Ведь я же тебя на этот раз не просто одарил – а я, как чуял, тебе Орлика пожаловал! Его ко мне вот так же, по весне, от угров привели. Купец попался въедливый, он цену не сбавлял, а наоборот накидывал. А жеребец храпел, приплясывал. Красавец! А масть, как говорится, в бороду – такая же каурая, а глаз бешеный, а холка двужильная! То есть по всем приметам надо было брать. И взял я, и смирил его, взнуздал. После провел в поводу, остудил, а после вскочил на него… И аж сердце запело, вот как! Потому что ну еще бы! Стать у Орлика видная, шаг легкий, бег размашистый. Но только ох как давно это было! А нынче…

И он посмотрел на того, кто смотрел на него из воды и подумал: а нынче ты и сам уже не головной, а кляча клячей. А конский век еще короче! Поэтому когда четыре дня тому назад Игнат спросил, кого будем давать, ты сердито ответил:

– Так этого! Я же им уже показывал, которого!

Но так и не сказал, что Орлика, не смог. Но Игнат и так всё понял, весь аж побелел и чуть слышно сказал:

– Да что ты?! Как можно?! Грех-то какой! Его – да водяному!

А ты ему гневно:

– А ну! А не то!.. – и схватился за меч.

И взяли они Орлика, свели его к реке. Там ему голову медом намазали, солью посыпали, а в гриву ленты вплели. После стреножили его и повалили в лодку. Ухватого на берегу оставили, а сами выгребли на стрежень и стали ждать знака. Ухватый ходил, слушал, после чего-то услышал, махнул рукой – и они толкнули Орлика из лодки. И больше не стало Орлика. Отведал его Дедушка, замаслился и привел Ухватому налима – прямо в руки, не надо ловить! И, значит, не налим это, а Орлик. Вот так-то, князь! Только какой в этом грех, если ты теперь сам почти как Орлик? А что, разве не так, подумал князь и мрачно усмехнулся. Так, конечно! Потому что ты вот сейчас приплывешь, накормят тебя, выведут… Конечно же, это поганство, но так давно заведено. Сперва отец ходил, а ты только смотрел, а после уже сам туда ходишь – с пятнадцати лет. А этот раз, как ты теперь знаешь, последний. Да и вон уже они – стоят на берегу. Там, впереди… Но Всеслав отвернулся от них и сердито велел:

– Шибче! Шибче давай!

Зачастили Невьяны. Брызги летели холодные, прямо в лицо. И это был славный холод! А берег быстро приближался. Да, снова подумал Всеслав, а ведь и вправду как Орлика! Ш-шах – прошуршало днище по песку. Лодка уткнулись в берег. Всеслав поднялся и поправил шапку. Копыто – по обычаю – сказал:

– Под ребра, князь!

– Как водится, – сказал Всеслав и быстро вышел из лодки. И так же быстро взошел на бугор. Сказал выжлятникам:

– Не обессудьте, припоздал. Дела были спешные.

Выжлятники – их было трое – согласно закивали: спешные. А старшой из них, Сухой, еще сказал:

– И не беда. Дни нынче длинные, успеем.

– И то! Пошли, – велел Всеслав.

И они все четверо пошли. Всеслав шел впереди. Ноги сильно скользили в грязи. Грязи было очень много. И это уже на бугре не пройти, раздраженно подумал Всеслав, а что тогда будет внизу? Совсем болото!

Так оно там и было – болото. После свернули в ельник – и там то же самое. Шли, хлюпали. Молчали. Потом Сухой заговорил:

– Все в срок идет. Он еще с ночи встал, маленько походил, а теперь опять лежит.

– На ветках лег? – спросил Всеслав.

– Нет, у себя, в берлоге. Это он вчера на ветках был. И позавчера. А тут будто почуял! Лежит, не кажется. Я думаю, что это добрый знак. Так, князь?

– Так, – равнодушно ответил Всеслав.

Сухой опять что-то спросил, но Всеслав не расслышал. Не слушалось! Хотелось просто тишины… А тут еще опять полезло в голову такое: а ведь и впрямь, наверное, всему свой срок назначен. Сейчас срок реке просыпаться, и лесу тоже, и полям, значит, пора год начинать. Жаль только, что день сегодня выдался неладный – грязь, холодно, дождь собирается… Да только дело не в дожде, а в том, что сколько лет ты сюда ходишь, а так и не привык. Но тут привыкнуть трудно! Это потому что ты как Орлик. А этим, выжлятникам, что? Сухому тридцать лет от силы! А Третьяку и того меньше. А Ждан вообще еще безусый. На следующий год они другого князя сюда поведут и будут говорить ему «все в срок». Им еще жить да жить!

Собака тявкнула. Костром повеяло. Князь усмехнулся и подумал, что он уже как раз проголодался – значит, и это тоже в срок!.. Как вдруг Сухой спросил:

– А правда, князь, про кречета?

– Про кречета? – переспросил Всеслав. – Которого?

– Так, говорят, тебе пообещали.

– Кто?! – удивился князь и даже остановился.

Сухой пожал плечами и сказал:

– Так ведь болтают всякое…

– Ну-ну!

Сухой вздохнул и отвернулся. Они опять шли молча. Ишь, кречеты, гневно подумал Всеслав, откуда он такое взял? И, не удержавшись, спросил:

– А что тебе до кречетов?

– Так, ничего, – осторожно ответил Сухой. – Просто я их ни разу не видал. А говорят, что они лучше соколов. И их за Камнем, говорят…

– Так то за Камнем! Вон куда хватил!

И князь даже рукой махнул, будто показывал, где кречеты. И опять они шли молча. Хлюпали. Теперь уже не думалось – совсем.

А вот и та поляна. Вот и костер горит. И они все там сидят. Но только завидели его и сразу подскочили. Один Ширяй Шумилович… Нет, вот и он встает. Любимов прихвостень, заводчик, гневно подумал Всеслав. Вот ты ж поди, нашли кого прислать, дальше подумал князь, еще сильнее распаляясь. Сейчас начнет во здравие да приторно! Ну, говори же ты!

Но Ширяй почему-то молчал. И все они молчали. Наверное, что-то случилось – и очень недоброе! Князь настороженно спросил:

– Не удержали, да? Ушел Хозяин?

– Нет, не ушел, – уклончиво ответил Сила.

– А что тогда?.. Ширяй!

Ширяй степенно облизнулся и сказал:

– Хозяин плачет.

Вот, сердито подумал Всеслав, а что ему, смеяться, что ли? И удивленно спросил:

– Как это плачет?

– Так. Послушай.

И замолчал Ширяй, застыл. И все они молчат. Всеслав чутко прислушался…

Тишь-тишина! Собак, и то не слышно – лежат, уши прижав, не шелохнутся. А вот как будто бы… Всеслав нахмурился… А вот опять… А вот…

Всеслав шумно, облегченно выдохнул, осмотрел их и насмешливо сказал:

– Так это же скрип, а не плач! Ну, дерево скрипит, а вы… как бабы старые!

– Нет, князь, это плач, – тихо сказал Ширяй. – Мы подходили. Это от Хозяина.

– А хоть и от него! Ее почуял, вот и плачет.

– То, что Ее, так это верно, – согласно закивал Ширяй. – Вот только чью Ее!

Пес! Мелет что! Взъярился князь: рот сразу повело, оскалился, а рука – тоже сразу – на меч!

– Князь! Господарь! – крикнул Сухой, схватил его, сдержал.

Да, сдержал бы, не будь моей воли, сердито подумал Всеслав, и оттолкнул Сухого. Но и меч убрал в ножны. Неспешно убрал! После очень недобро сказал:

– Ладно! Живи, Ширяй! Садись пока… А вы все чего стоите?!

Все опять опустились к костру. Теперь они опять сидели. А князь стоял и слушал… Да, сердито подумал, скрипит. Но где это точно, не видно, там же такая чащоба… И ладно, пусть так! И князь сказал в сердцах:

– Бери! – и растопырился, руки развел.

Сухой снял с него меч, шапку, полушубок. Князя опять стало знобить, как ночью. Но теперь это просто от холода – это здоровье. Князь усмехнулся, подошел к костру, сел, осмотрел собравшихся. И они тоже на него смотрели. И все по-разному! Так ведь и сами они разные, равнодушно подумал Всеслав и сказал:

– Ковш!

Ему подали ковш. В ковше был овсяный кисель на меду. Всеслав испил большой глоток, утерся и сказал:

– Ком!

Подали ком. Князь разломил его, съел половину и запил, еще отъел, а остальное передал по кругу. Ком был как ком, гороховый, Хозяин это любит. Как и овес, и мед. А скрип – это совсем не плач…

И тут выжлятники запели – тихо, заунывно. Только никакая это была не песня, а самое настоящее поганское заклинание. Хозяин, не гневись, пели они, Хозяин, не серчай, не обессудь, мы твои дети, мы всегда… Всеслав опять поежился. Пресвятый Боже, что это, зачем, сердито думал он, вот крест на мне, чист я, вот я тяну руки к огню, и лижет он меня, а не согреться мне – мороз меня дерет. И прежде драл. К такому не привыкнуть. Но так заведено, терпи. Отец терпел, и дед, от Буса так идет, ты им как оберег, как Орлик. Поют они и смотрят на тебя, надеются, что отведешь от них Хозяина, задобришь, усмиришь. А нет так нет, в лес не пойдут, будут стеречься. Ударят в Зовуна, другого князя себе выкрикнут. А ты…

– Я, – сказал князь, – готов, – и встал.

Все тоже встали. Ширяй перекрестил его. Сухой подал рогатину. Пошли – князь впереди, все остальные следом. Князь шел и слышал, как Третьяк поднял собак, как те залаяли – но даже не оглянулся. Только поправил крест, перехватил рогатину. Шел и молил в душе: Пресвятый Боже! Наставь меня. И укрепи. Дай сил. Ибо один лишь Ты есть защита моя и твердыня моя, щит и прибежище. Велика милость и щедрость Твоя… И вдруг сбился, и подумал в гневе: а ведь не то это, не то! А ведь Она права! Сейчас твой срок или потом, через семь дней – все едино. Ибо что есть семь дней? Ничто. А сам ты кто? Никто. Вот и знобит тебя – и это совсем не от холода!..

– Куси! – крикнул Третьяк. – Куси!

Собаки кинулись к берлоге. Лай. Крики. Топот. Гиканье. В рога дудят…

И, наконец, его рев! А вот еще громче и злее! А вот еще! А где он сам? Всеслав, не утерпев, шагнул было вперед…

И вот он – выскочил Хозяин! А матерый какой, высоченный! Собак – хряп лапой, хряп. И завертелся, ринулся, вновь вздыбился и заревел. И тотчас же присел, упал, вскочил. А псы – знай, рвут его. За гачи, за спину. Так его! Так! Псари орут:

– Ату! Ату! – и в бубны бьют, дудят в рога.

И вот он встал, застыл, оскалился и глянул на тебя. Вот, в самый раз его сейчас! Ну, князь, не мешкай!

– Хозяин! – закричал Всеслав. – Сюда! Вот я, твой брат! Ко мне!

И еще выступил вперед, и выставил рогатину, и рожон повернул на него! И еще закричал:

– Эй! Ты где?!

И тут он ринулся! Рев! Пена! Пасть!

Р-ра! Хррр…

…Темно. И тяжесть, духота неимоверная. Вот и всё, что подумал Всеслав… Потом подумал еще вот что: кровь хлещет – липкая, горячая. Моя? Нет, не моя. Жив я… И снова как будто куда провалился. Потом опять очнулся и подумал: а всё же я жив. И он тоже жив, он упал на меня и подмял. Но ему жить недолго! Трясет его, и он хрипит, бьет лапами. Задавит ведь, зацепит! Хоть кто бы пособил – вон сколько их… И тотчас же: нет, им это нельзя. Тут только сам на сам, я или он. Хозяин, не гневись! Я брат твой… Нет, я сын твой, твой раб – вот что теперь думал Всеслав. И еще: не гневись! Потому что да если бы воля моя, так разве бы я на тебя выходил? Но так заведено! Вот, привели меня они, я должен… И я не за себя молю – за них. Ибо да что мне эта жизнь, я взял свое, с меня давно уже довольно. А вот им…

Обмяк Хозяин – всё, значит, доходит. Вот, еще раз… Затих. И слава Тебе, Господи! Услышал Ты меня и уберег. Теперь бы вот еще хоть так, под его лапу подобраться, да на бок бы, да выползти из-под него…

Ф-фу! Кончено. Князь утерся, отплевался. Встал. Его качало. Он сказал:

– Я…

И упал. И вот только тогда они и подбежали. Шум, суета вокруг! Теснятся, поднимают.

– Князь! – причитают. – Жив!

– Жив, жив… – сердито отозвался он и оттолкнул их, сел. В глазах плыли круги. Ломило спину.

Сухой участливо спросил:

– Помял топтун?

– Помял, – кивнул Всеслав. – Как водится.

И поднял руки, руки были целые. И голова ворочалась. Значит, и шея тоже целая. Всеслав ворочал головой, смотрел на них, и поначалу ничего не замечал, он просто был рад за себя… А потом вдруг заметил – они все какие-то странные: молчат, прячут глаза! Что это с ними, подумал Всеслав…

Но тут Ширяй пролез вперед, быстро сказал:

– А кровищи! Кровищи! Дай, князь, стереть!

– Зачем? – зло усмехнулся князь. – Мне в ней привычно!

И резко встал, расправил плечи. И вправду, он был весь в крови. Да так даже лучше! И он у них грозно спросил:

– Ну, кто ваш господарь: я или он?

И они, как всегда, зачастили:

– Будь славен, князь! Будь славен, князь!

– Вот так-то! Жив я! Жив! – и засмеялся князь. Да вот только как-то невесело.

Потом был пир. Они сидели у костра, а костер развели высоченный, и пили и ели. Вино было ромейское, из терема, а мясо было горячее, жесткое, черное! А собакам были потроха и кости. А череп и правую лапу Сила завернул в холстину и отнес в лес, и там, где надо, схоронил. Это еще от Буса так заведено: кто делится – с тем делятся. Да и им разве мало чего? Вон какое вино – будто кровь! И вон мясо какое кровавое! И его резали на тонкие полоски, пекли на угольях и ели. Так тоже издавна ведется. Так Бус, бывало, пировал. И Святослав, сын Игорев, внук Рюриков. И было у него три сына: Олег, Ярополк и Владимир. Олег и Ярополк – от королевны, а Владимир – никто, потому что рабынич, сын ключницы. И сидел Святослав в Киеве. Но это только говорится, что сидел. А вот и не сидел! А ходил воевать Святослав. Собрался и ушел, повоевал, собрал дань и вернулся, попировал, поклонился Перуну, опять собрался и опять ушел. И так пять, десять, двадцать лет ходил князь Святослав, и уже всех вокруг подвел под свою руку. И тогда он собрался далеко – на Царьград. И вот только тут… Никто не знает, почему: одни говорят, что был ему такой вещий сон, другие же говорят, что знак, а кто и что слово… Но вдруг подумал Святослав, а что будет тогда, если он вдруг из Царьграда не вернется? И решил поделить свои земли между своими сыновьями. И сделал это так: Ярополку дал Киев, а Олегу Древлянскую землю. Тогда обиделись, спросили новгородцы: «А нас на кого оставляешь?» Но Святослав на это отвечал: «Нет у меня больше сыновей!» – «Ну так дай нас хотя бы Владимиру». Дал… Смешные люди! Они в это верят! Да как же он забыл про Новгород? Да Святослав просто молчал и ждал, когда сами новгородцы у него Владимира попросят! Попросят – и он даст. И Ярополк с Олегом не обидятся. Вот как тогда рассуждал Святослав! А после разделил Русь, как хотел, и пошел на Царьград, на ромеев. Но сначала он пришел в болгары. И он там славно воевал – так, что и по сей день стоят те города болгарские пустые. А после пошел на ромеев и бил сперва царя Никифора, после царя Цимисхия…

Вот о чем вспоминалось Всеславу. Всеслав лежал возле костра. Было еще светло. Пахло паленой шерстью, кровью и – еще больше – ромейским вином. Наверное, из-за вина князь Святослав и вспомнился. А вино было крепкое, славное! Пил, заедал Всеслав и снова пил. Рог был большой, матерый, он наливался до краев, а хмель князя не брал. И это правильно, думал Всеслав, хмель – это для живых, для молодых. Вот и смеются они, пляшут, поют, пьют здравицы, кричат. Ширяй, и тот забыл про свою спесь, руками машет, говорит, как он в прошлом году ездил в Смоленск и там охотился, как видел Мономаха, а у того есть лютый зверь, зовется пардусом, этот зверь ученый, но цепной, и если выйти с ним на лов и напустить его…

Да только не дослушали его – запели. Кто им, выжлятникам, Ширяй? Посадский чин, он только языком болтать и может, гневно подумал Всеслав. И дальше думал: вот пусть там, на посаде, болтает! А пардуса и без него видали. Вышел Третьяк, накинул на себя еще мокрую, липкую шкуру, гигикнул, ринулся в костер и покатился по угольям, и зарычал, завыл! И все тоже выть! И орать! Вот это им весело! Это им надо! Вот это их разговор! А Мономах – он далеко. И Зовуна здесь не услышишь. Вина, кричат, давай! Еще вина! Пир шел горой. Они про все забыли. И это хорошо, ибо всему свой срок. Князь встал. Сухой поднялся следом. Ширяй сидел – хотел было подняться, да не смог, – смотрел на них и медленно моргал. Любимов прихвостень, крикун. Вот в среду, видно, покричит.

И пусть себе кричит. Князь развернулся и пошел. Сухой шел следом, провожал. Ну вот, в сердцах думал Всеслав, и это тоже кончилась – его последняя охота. И день прошел. А что он сделал? Ничего! Зол был Всеслав! Шел как медведь – то по тропе, то напролом, ветки трещали. Сухой чуть поспевал за ним и ничего не говорил, и руки не подавал, и вперед не забегал – потому что знал: князь этого шибко не любит! Так они шли и шли, и пришли к берегу. Там Всеслав Сухому даже не кивнул, сам сошел в лодку, сел, махнул рукой – и Невьяны поспешно схватились за весла. Хватко гребли. И споро. Всеслав сидел, насупившись, смотрел по сторонам, по берегам. Быстро темнело. У Святослава было три сына: два от Предславы, дочери угорского хакана, это как будто короля, а третий от Малуши, ключницы. Собираясь в Царьград, Святослав так сказал: «Не вернусь. Не хочу! Вот поделил я вам Русь – и владейте». «А старшим будет кто?» – спросила бабка, Ольга. «А старшим – старший», – сказал Святослав. «Как это?» – закричала Ольга. «А так! Потому что он старший!» – сказал Святослав. И ушел.

А старшим был Владимир. Но Ольга не любила старшего. Он же не только был рабынич, но он, а это еще хуже, был, как и отец его, поганец. А младших, Ярополка и Олега, королевичей, бабка склоняла в ромейскую веру. А Святослав ромеев бил, едва Царьград не взял! И взял бы, если бы его не предали. А предали – и отступила русь, и мало их тогда осталось, и зимовали на Белобережье, голодали. Но не смирился Святослав, и весной опять собрался на ромеев. Но было у него мало дружины. Поэтому как только сошел снег, он послал гонца на Русь просить у сыновей подмоги. Ушел гонец, и Святослав ждал его, ждал… И, не дождавшись, сказал так: «Пойду я сам и сам возьму, сколько мне надо!» И пошел. И очень скоро шел! Вверх по Днепру, вверх, вверх! И говорил: «Ну, сыновья мои, приду – тогда не обессудьте!» И шел он, шел… Да не дошел! Потому что ведь сам говорил: не вернусь! А говорил, потому что был знак. И теперь всё по знаку и было: не устерегся Святослав, перехватили его на порогах. Дружина, прежде храбрая, вся разбежалась кто куда, и степняки срубили Святославу голову и сделали из княжеского черепа ковш для вина – для ромейского. Потому что одни говорят – печенегов ромеи купили. А другие говорят, что нет, а что купили те, которые еще сами поганцы, а в ромейцы еще только собираются. Потому что дело же поганое! И если бы оно на этом бы закончилось – так нет! Кровь призывает только кровь: Ярополк на Олега пошел – и убил. И стал грозить Владимиру. Владимир убежал за море, привел варягов и пошел на Ярополка – чтобы, он так говорил, отмстить за Олега. И за отца – вот что еще сказал тогда Владимир! Ибо тогда был такой слух, что это будто Ярополк, убоявшись прихода отца, подкупил печенегов. А так ли это было или нет, никто на Полтеске не знал, знать не желал и не загадывал узнать, ибо вы сами по себе, мы сами, меча меж нами нет, и от Оскольда вот уже сто лет мирно живем, а что вы там, находники, между собой не поделили, так вы и далее между собой рядитесь ли, рубитесь – нам до этого нет дела. Как вдруг…

Является в Полтеск Добрыня, брат Малуши-ключницы, дядя Владимира… И сватает за князя своего, рабынича, нашу Рогнеду! Вот дерзость! Но это не всё! Он же еще, этот Добрыня, говорит, что свадьба будет в Киеве, в великокняжеском тереме, и кто туда вместе с Владимиром пойдет, не пожалеет, ибо Владимир столь щедр, что готов платить по десять диргемов за уключину, а тех уключин на каждой ладье пусть будет столько-то, а тех ладей ты, Полтеск, дай Владимиру под его руку столько-то, и тогда если посчитать, то и в Царьграде больше не возьмешь, чем в Киеве на свадебном пиру на мерзких Ярополковых костях!

Слушал это Рогволод, слушал. Потом, когда Добрыня замолчал, он еще немного подождал и только потом уже сказал:

– Нет, не пойду. И не зовите.

– Но это почему? – удивился Добрыня.

– А потому, что зла на вас не держим! – отвечает ему Рогволод и улыбается. И дальше говорит: – Твой князь мне брат. Но и киянин Ярополк мне брат. А разве брат на брата ходит?

– Как это «брат»? – удивился Добрыня.

– А так! – сказал князь Рогволод. – Ибо есть братья по отцу, по матери. Это если по крови считать. Но есть еще совсем другие братья. Только тебе такого не понять, рабынич.

Рабынич! Так он и сказал – насмешливо, прищурившись, – как будто плетью оттянул! Мол, знай, брат ключницы, и впредь не забывай, где твое место! Да разве смерда словом урезонишь?! Позеленел Добрыня, закричал:

– Ну, пес! Не отсидишься!

– Да, – кивнул Рогволод, – не отсижусь. Но и тебе сидеть передо мной не позволю. Эй, сыновья мои!

И подступили Бурислав и Славомир, взяли Добрыню под белые руки и вывели прочь. Указали рабыничу путь! Ведь срам какой – такое предложить! Да что они, находники, совсем ума лишились? Ведь он, Владимир Святославич, давно уже женат, жену в варягах взял, и у них уже есть сын, младенец Вышеслав. Так что же получается? Что Вышеславу, как старшему сыну, после достанется вся отчина. А Рогнединым, как младшим, тогда что? Вот где позор! Нет, не бывать тому!

Да только было так! И даже горше. Пришли они, варяги с новгородцами. Встречали их всем Полтеском. Но одолела русь, и полегли князь полтеский и сыновья его, и вся их дружина. И по их костям Владимир конно въехал в Лживые Ворота, в терем вошел, сел там, где прежде Рогволод сидел, велел – и привели ее, простоволосую, опустилась она перед ним на колени, разула его, и взял он, прадед твой, ее…

Но, правда, после говорили люди, что будто бы в ту ночь было Рогнеде такое видение – являлся к ней сам Бус и призывал ее смириться, и обещал, что не оставит он ее и сыновей ее, а после наведет их на Владимира! Вот только было ли такое? Ведь прежде Буса видели только князья или их сыновья, и только им Бус вещал, а кто такая Рогнеда? Рогнеда – это только дочь, а дочь – это не кровь, не род, дочь – это так себе. Тебе, Всеслав, Бог не дал дочерей, а только сыновей…

3

– Князь! Князь! – послышалось. – Вставай!

Всеслав очнулся. И увидел, что он сидит в лодке. А лодка стоит возле берега. И уже совсем темно, день кончился. Что ж, кончился так кончился. Всеслав поднялся и вышел из лодки. Потом они втроем втащили ее на прибрежный песок. Постояли еще, помолчали. А нужно было сразу уходить, и Всеслав это знал, да вот ноги не шли. Странно это, подумал Всеслав, не к добру. Вдруг Ухватый сказал:

– Не бойся, князь! Бог не оставит.

Всеслав посмотрел на него и сердито спросил:

– Чего ты это вдруг?

– Так! Тень стоит.

– Тень? – будто удивился князь. – Какая? Где?

А сам похолодел…

– Тень! – тут же встрял Копыто. – Какая тень, когда кругом темно? Не слушай его, князь. Глуп он! Глуп! Глуп! – и засмеялся.

Да, и вправду смешно. Князь мотнул головой и сказал:

– Глуп! Это верно.

И развернулся, пошел вверх по тропке. Было совсем темно. И грязно! Князь поскользнулся раз, второй. Снизу послышалось:

– Князь! Погоди!

Но он их упредил:

– Не лезьте! Сам дойду!

И они не полезли, остались внизу. А наверху его уже заждались – в воротах горел свет и были видны сторожа. Увидели его и расступились. Всеслав прошел через ворота, на сторожей даже не глянул. Сторожа испуганно молчали. Они даже следом за ним не пошли, огня не понесли, так оробели. Теперь стоят, небось, и крестятся, гневно подумал Всеслав. И пусть себе! А ты, думал он дальше, теперь как злодей: и через двор – во тьме, и на крыльцо – во тьме. Заскрипели ступени. Скрипят – значит, жив.

А в тереме тихо, все спят. А если и не спят, то, значит, таятся. А вот зато раньше, подумал Всеслав, когда он возвращался от Хозяина… Так ведь не один он тогда возвращался! И не ночью, а при свете. В бубны били, плясали, кричали: «Кормилец наш! Заступник наш!» А теперь вон как здесь тихо! И совсем темно. Всеслав прошел наверх, остановился в гриднице. Снял полушубок, положил его на лавку. Меч отстегнул. И шапку снял, смял в кулаке. И тяжело, по-стариковски, сел за стол. Сводило спину – и он сел ровней, и спину понемногу отпустило. Так и сидел он за столом, прямой как жердь, держал в руке шапку, молчал.

Долго молчал! После вошел Игнат и терпеливо ждал – тоже немало. Вдруг князь сказал ему:

– А позови-ка мне Неклюда. И чтобы он при всём пришел!

– Так ночь уже.

– Я подожду!

Игнат ушел. Князь ждал. Мял шапку, мял, потом смахнул ее. Она мягко упала на пол. Тихо в тереме, даже Бережки не слышно. Отец в последний год очень любил молчать. Вот позовет тебя и скажет: «Сядь!» И ты сидишь. И молчишь вместе с ним. И вот темно уже, день кончился, а не вставай, нельзя. Отец все смотрит на тебя и смотрит… Страх тогда брал! Вот, думаешь, родной отец перед тобой, а страшно. Зачем он молчит? Но он так и не сказал, зачем. Он так и умер молча. Он только за три дня до… этого… сказал: «Не будь таким, как я. Не верь никому! И никому не обещай – ничего!». А больше ничего не говорил. Ну, только что еще сказал: «Дай руку». А потом схоронили отца – по ромейским обрядам. Бабушка очень сердилась, кричала, но не послушали ее, снесли отца к Илье, отпели. Это потом уже, когда Илья сгорел, а был он одноверхий, деревянный, ты порешил, что это знак, и дал обет поставить храм из камня.

Шаги! Всеслав вскочил…

Но тут же их узнал и успокоился. Сел, приосанился. Вошел Неклюд, отдал поклон и замер. Был он помятый, заспанный. Моргал…

Зато потом, подумал князь, не проморгает! Когда пять лет тому назад латгаллу замиряли, так он, Неклюд, попался им в засаду, и окровянили его и понесли на капище, и стали его жечь их поганским священным огнем, а он, Неклюд, вдруг как засмеётся!..

– Ты подойди, Неклюд, – строго сказал Всеслав. – Нет, ближе стань. Совсем. Вот так…

И Всеслав замолчал, еще раз осмотрел Неклюда, собрался с духом… и сказал – чуть слышно:

– Так вот, Неклюд. Ты – убегай.

– Как это? – не понял Неклюд.

– Так! Коня возьми. И – к брату моему!

– К которому?

– Да к самому старшему! – гневно ответил Всеслав. – К Великому! В Берестье! А там… Ты наклонись, Неклюд.

И стал шептать Неклюду на ухо. А после резко отстранился, долго смотрел дружиннику в глаза, после спросил:

– Запомнил?

– Да.

– Вот так ему и скажешь – слово в слово. Гони! А я тебя здесь не обижу. Вот крест! Но если что, Неклюд… Ты же меня знаешь! Да?

Неклюд молчал.

– Иди!

Неклюд ушел. Всеслав сидел, смотрел на дверь, прикидывал… Нет, правильно, думал, всё правильно! Со Святополка надо начинать, с Великого. А что Ярослав? Молод, горяч Ярослав Ярополчич. Такому разве что втолкуешь? Может, потом когда-нибудь поймет. Хотя трудно сказать! У всех одни глаза, и все одно и то же видят – но не видят. А посему идут и спотыкаются, и падают, и бьют их, головы им рубят. А рубят их такие же слепые! И всё это «Мир Божий» называется. Прости мя за сомнения… Но это ведь так!

Всеслав встал от стола и заходил по гриднице. Ночь, думал, тьма. И так и наша жизнь – тоже сплошная тьма. Но, говорят, познание – это лучина. Лучина – это свет, тепло. Страшно, зябко во тьме, неуютно. А ты, они говорят, тянись к свету, к познанию. И вот ты тянешься и тянешься. А как притронулся, сразу обжегся! И отшатнулся. А после опять. И опять! Так и мечешься всю жизнь между светом и тьмой. А что будет там, после смерти – свет или тьма? Молчит Она, не говорит, только зовет: «Иди! Там сам увидишь». А если ты уже ослеп, тогда как быть? Зачем тогда тебе свет? И вообще, кто ты такой? Червь? Червь и есть! Всю жизнь грешил – жег, грабил, убивал, обманывал – и дальше хочешь жить, цепляешься. А нужен ли ты здесь кому-нибудь? Удерживает тебя здесь кто-нибудь? Нет, конечно, никто! Всем ты здесь надоел, потому что зажился…

Как некогда зажился прадед твой Владимир Святославович. Он брата своего убил, всю Русь подмял, кровью залил, потом крестил. Грешил и каялся. А потом вновь грешил. Имел пять жен, двенадцать сыновей, своих и не своих. Любимых изгонял, а нелюбимых возвеличивал. Давал и отнимал – и вновь давал. В последний раз Борису дал Ростов, а Ярославу Новгород. Это своим сыновьям. А Святополка, своего племянника, сына убитого им брата, сперва в темницу заточил, а после при себе держал и жаловал. А после и совсем отъехал в Берестово, ближнее село, а Святополк вместо него сел в Киеве. А Ярослав, озлясь, сказал, что если это так, то он тогда будет сам по себе, не станет Святополку кланяться, ибо Святополк ему никто – он не по чести сел, но по обману! И отложился Ярослав, призвал к себе варягов и сказал: «Пойду на Киев и Святополка ссажу, сам вместо него сяду, а отца поучу!» Владимир, как про такое узнал, разъярился. Ибо такого еще не было, чтобы сын отцу грозил!.. А тут еще одно известие: явились печенеги, и тоже идут к Киеву! Но Ярослав, он далеко, в болотах ильменских, а печенеги уже близко. И повелел Владимир: «Бейте печенегов!» И вышла в степь его дружина. Повел ее Борис, младший Владимиров сын, от ромейской принцессы. А Святополк, отродье Ярополково, приемный сын, в степь не пошел, отнекался, на хворь сослался… А сам, дрожа от нетерпения, сидел в великокняжеском тереме и ждал гонца из Берестова. Да и не он один – тогда весь Киев того ждал. Ведь знали все: слаб старый князь, вот-вот преставится. А дальше что? А дальше, это тоже знали, будет смута, ибо Бориса Святополк выше себя не посчитает, и стол великокняжеский ему не уступит. А если Борис станет говорить, что Святополк ему не старший, и что он вообще не от Владимира, то Святополк тогда ответит так: «Да, я не родной ему сын, а племянник. Но я зато сын Ярополка, которого наш дед князь Святослав, в болгары уходя, здесь посадил. А твой отец, Борис, на брата своего меч поднял – и убил его. Это великий грех! И чтобы замолить его, твой отец и вернул мне мою отчину». Вот что Борису скажет Святополк. Но это же только слова. А у Бориса сила! При нем же вся отцовская дружина. Поэтому как только отойдет Владимир, сойдутся Святополк с Борисом – и будет смута на Руси великая. Но если бы сошлись только они! Так есть еще и Ярослав – родной, а не приемный сын Владимиров, не то что Святополк. И так же этот Ярослав старше Бориса по рождению! И за Ярославом Новгород, варяжская дружина. И если Ярослав еще даже Владимиру грозил, то уж Борису да Святополку он ни за что ничего не уступит! Вот что тогда должно было начаться на Руси, вот каково наследие Владимир, князь креститель, по себе за земле на своей оставлял! Вот до чего он тогда…

А может, и не он? А может, это Бус тогда, как он Рогнеде обещал, завет свой исполнял? Ведь говорил же он, что еще выйдут на Владимира его же сыновья и будет ему смерть от них. И разве было не так? Вздрогнул Всеслав, открыл глаза, осмотрелся…

Но где это он, Господи? Ведь это же не его гридница! Душно, темно, лампадка чуть мигает… Да и совсем это не гридница! А что это?

А, вот ты где! И вот когда! Ох, занесло же тебя, князь! Да что уже теперь! Молчи! И не дыши! Ведь час-то, князь, какой!..

Ночь в Берестове. Тихо. Челядь за дверью ждет. А князь Владимир помирает. Великий князь. Вот уж воистину Великий: и печенегов воевал, и ляхов, и варягов, а на ромейского царя пошел – так и того укоротил и взял с него дары великие, и взял его сестру, и даже веру взял. И этой верой одолел кощунство, Русь окрестил – и покорилась Русь, и пал Перун, и мрак развеялся, и воссияли благодать и благолепие. Вот каковы были дела его! А вот теперь он помирает. И хоть бы кто завыл по нем, запричитал. Так нет – тишь, маета. Коптит свеча. Комар звенит… А лавка напротив пустая – бояре ушли. Они долго там сидели, ждали. Но он молчал – всё собирался с силами, не хотел, чтобы голос дрожал. После все же решился, спросил:

– Что Ярослав? Одумался? А Святополк, он здесь?

Но бояре молчали. Да они даже не смотрели в его сторону, они его не услышали. Больно стало Владимиру, горько… И эта горечь ему помогла! Привстал Владимир и сказал, как прежде – ясно, громко:

– Это она, отродье Бусово, накликала!

И как подкошенный упал. Пот на лбу выступил. Хотел спросить воды, да промолчал, ибо не просит князь, но только сам берет… Вот и ушли они, а он остался. Лежал, уже не шевелясь. Кровь застывала, тело отнималось. А голова была по-прежнему ясна. И дух был не сломлен! И думал Владимир: бил он Ярополка, бил ляхов, жег Полтеск. А теперь Новгород сожжет! Вот только он встанет…

Да вот только тебе уже не встать, Владимир. И к мечу не тянись, ибо ты его уже все равно не поднимешь. И ты теперь смешон, как некогда смешон был твой сын Изяслав, когда он тоже меч не удержал. А ты над ним тогда смеялся – тайно. Но и гордился им. И ненавидел его. И ведь было за что, ведь это какой грех – сын на отца меч поднял! И нужно было Изяслава поучить – тем же мечом. Но ты тогда подумал, что ты не рабынич, а князь, и сыну мстить не стал, а поступил, как ты верил, по-княжески. Молод был, поэтому и верил. Это уже только теперь ты понимаешь, что не мстил ты сыну своему единственно из-за гордыни, а гордыня князю не советчик. Гордыня – это хмель, гордыня – это хлеб глупцов. Вспомни, как Рогволод собой гордился, что он прогнал рабынича, честь сохранил! А голову он сохранил? А власть? А дочь свою? Глупец был Рогволод! И Ярополк был такой же глупец. Сперва предал отца, после младшего брата убил, а старшего прогнал за море… А после верил в то, что можно всё это забыть, Русь поделить и сесть – он в Киеве, а ты, Владимир, старший брат, любимый Святославов сын – на севере, в болотах. И был брат Ярополк убит – опять же за свою гордыню. Тех, кто его убил, примерно наказали. И воцарился мир. И правил ты, Владимир, старший сын, один всей отчиной. И Степь в страхе держал. И сыновей растил, своих и Ярополковых, и были они все тебе равны. А жен… Был грех! Была жена варяжская, была жена чехиня, была жена – но это даже не жена, а больше как вдова – ромейская черница Ярополкова… И была Горислава. Но Горислава – это только за глаза, а так она звалась Рогнедой. И на пирах только она сидела с тобой рядом, и только одну ее ты называл княгиней. А старший сын ее, смышленый Изяслав, был весь в тебя – и ликом, и нравом. Все говорили: вот и хорошо, есть у нас князь и есть княгиня, и есть княжич, тишь на Руси, покой…

И вдруг всё рухнуло – крестились! А было это так. Сперва ты поступил по-княжески – собрал силу великую, пошел в земли ромейские и одолел бояр ромейского царя, взял с них дары великие, и их самих полонил. И стали эти полоненные бояре тебе говорить: ты, князь, возьми еще и нашу веру, тогда наш царь тебе еще даров пришлет – бесчисленно, и еще даст тебе в жены свою сестру, царевну Анну. Смеялся ты и отвечал, что у тебя и без того есть жены. На что бояре, улыбаясь, говорили, что настоящая жена должна быть веры истинной, ромейской, и царской крови – и вот тогда уже и ты не просто дикий князь поганский, но становишься вровень царю! И еще много чего прочего тогда бояре говорили, не скупились, и поминали бабушку твою, княгиню Ольгу, ромейским же царем крещеную. И слушал ты бояр… А в мыслях тоже поминал и бабушку, и брата Ярополка – когда его, убитого, на лавку положили, ты на груди его, на тоненьком шнурке, крестик увидал… и тотчас заслонил его рукой, чтобы другие не заметили. И, может, только от того потаенного крестика ты тогда в ромеях и крестился, ибо вовек ты крови Ярополковой простить себе не мог. А что слова боярские…

Ох-х, маета! Крестился князь Владимир в граде Корсуне и ромеев уже более не воевал – вернулся в Киев. Ромейский царь, возликовав, послал ему вдогон дары великие… а также и сестру свою, царевну Анну. Пока царевна ехала на Русь, низвергли идолов. Перун плыл по Днепру, кричал: «Вернусь – не пощажу!» Над ним смеялись. Шли берегом, и если он хотел пристать, кололи ему копьями в глаза, пинали его сапогами.

А князь Владимир выехал в Предславино, сельцо на речке Лыбеди, в летний княгининский дворец, к Рогнеде. Ох, не любил он Предславино! И было отчего: ведь там прежде Предслава, его мачеха, жила, и там Предславичи, Олег и Ярополк, родились и выросли. Там и Владимир возмужал. Но как! О Господи, прости ей, мачехе, и им, братьям, их гнев и их слова надменные. Ведь что ни день, то поминали: мать твоя, ключница – раба, а ты рабынич! И еще так: иди, иди, пожалуйся отцу, рабыничи – они всегда доносчики! Вот ты и молчал. А мачеха, надменная красавица, дочь короля угорского, губы кривила, щурилась. А братья твои сводные, уже входили в силу, отец уже уделы им сулил, а о тебе, рабыниче, даже и речи не было. И вдруг, так, видно, Бог решил, Предслава умерла. Но братья твои сводные тогда вконец ума лишились – и стали говорить: это она, мать этого рабынича, нашу матушку-княгиню извела, околдовала! Да не они одни, а тогда все так кричали. А отец… Что отец?! Это он только в болгарах да в хазарах был грозен, а в Киеве перед волхвами робел. И матушку твою, невинную Малушу-ключницу, испытали водой и казнили. Потому что, сказали, Перун так пожелал! И вот уже тогда, еще до крестика на братовой груди, ты в первый раз в Перуне усомнился… Да только ни к чему теперь об этом вспоминать! Отец давно в земле, и братья. А ты на ромеев пошел – и ромеев побил. Теперь везут тебе жену царских кровей, дары везут, ромейского епископа. И едешь ты в Предславино уже не как кощун – ты христианин, и равен ты царю ромейскому, и пусть теперь только посмеет кто сказать, что ты сын ключницы, рабынич. Вот как было тогда! Вот о чем думал Владимир, пока ехал в Предславино. А приехал – рассказал Рогнеде всё, как было: и о крещении своем, и о дарах, и о царевне. Потом сказал, что оставляет он Рогнеде весь этот дворец и все эти службы, и что от сыновей, которых прижил с ней, не отрекается, что будут эти сыновья всегда при нем, как он был при отце…

И поперхнулся, замолчал. И посмотрел на Рогнеду. Но не заплакала она, и не закричала, а только побелела и спросила:

– Так что, теперь мои дети будут такие же как ты рабыничи?

Владимир помертвел, ответил:

– От судьбы не уйдешь, Горислава.

Горислава! Зачем так сказал? Сам не знал – сорвалось. А она сразу р-раз! – и выхватила нож из рукава! И еще – р-раз!..

Но тут Бог сохранил! Потому что будь он тогда без креста – так и убила бы! А так нож по кресту скользнул и вышел мимо. Оттолкнул он ее, закричал:

– У, рогволожина! Змея! – и ударил ее со всех сил.

Она упала и лежит, не шелохнется. А он вскочил, сказал:

– Не жить тебе! Готовься! – и ушел.

Потом опять пришел – но уже не один, а с боярами. А она сидит на ложе, ждет. На ней длиннополая летняя шуба из драгоценных белых соболей, на голове убрус, расшитый жемчугами, изумрудные колты в ушах. Губы поджаты. Веки чуть дрожат. Вот как она тогда оделась – как невеста! И оробели все. Всем сразу Полтеск вспомнился, пожар. Стоят они, молчат. А она улыбается. Вот-вот – и засмеется она, захохочет! Владимир долго стоял, не решался, а после все-таки сказал – не своим голосом:

– Молись! Твой час пришел.

А она опять молчит. И смотрит пристально. В ее глазах нет ничего, они пустые, как у Смерти… Потом вдруг говорит она:

– Молиться? А кому? Ты всех богов моих поверг. А этому, которого ты в Корсуне купил…

– Молчи! – он закричал.

И она замолчала. Владимир на бояр оборотился. И видит – они все глаза опускают. Все они крещеные, покорные… Но ведь же чует он: у каждого из них в душе сомнение! И слабая поганская надежда – а вдруг она и впрямь ведунья, вдруг призовет она сейчас…

И закричал Владимир:

– Меч! Дайте же мне меч!

Но никто тогда даже не шелохнулся. Еще бы! Им страшно! Ибо одно давать меч на поход, на сечу, а тут – это совсем иное. Да и потом, все они думают, у князя есть свой меч, так почему же он своим рубить не хочет? Чтобы потом сказать: «Не я это, а ты! Зачем ты мне его давал?!»

И вдруг…

Выходит Изяслав! Он держит меч – большой, ему такой не по руке. Вот встал он перед матерью и заслонил ее. Владимир к нему руку протянул, велел:

– Сын! Дай мне меч!

Но Изяслав даже не шелохнулся, стоит и смотрит исподлобья. А меч тяжел, дрожит в его руке, вот-вот не сдюжит княжич Изяслав, ведь слаб еще…

И тут, ох, жарко князю стало! Ох, гадко! Ведь же когда Предслава умерла и на Малушу стали говорить, то ни отец его, прехрабрый Святослав, ни гриди, ни бояре, ни даже он сам, Владимир, – никто тогда за мать не заступился! А тут, подумалось, смотри, вот как оно воистину по-княжески! И не сдержался Владимир, и бросился к сыну. Схватил, прижал его к груди, стал целовать и приговаривать: «Сын! Сын!» Слезы текли, все это видели – пусть видят. Да, плачет грозный князь. Но сын, это ведь сын!

И сын тоже не выдержал, руку разжал. Меч брякнул об пол. Бояре зашумели вразнобой:

– Князь! Князь! Хвала!..

Но он их уже не слышал – шел по дворцу, нес сына на руках, шептал что-то – а что, теперь уже не помнит.

Потом они уехали, вернулись в Киев. А вскоре прибыла ромейская царевна Анна. Владимир вывел сыновей – своих и Ярополковых. Царевна приняла их всех, сказала: это наши дети. И промолчали, покорились сыновья. И отреклись от кровных матерей своих. Ибо отец им посулил: Вышеславу, как старшему, Новгород, а Изяславу, любимому, Полтеск, а Святополку – Туров, а Ярославу – Ростов. И потом свое слово сдержал: как подрастали сыновья, так и разъезжались и садились по своим уделам. Тишь была на Руси, благодать. И Владимир был рад. Но чему? Кого он вырастил? Слаб человек; единожды предав, уже не остановишься. Вот и идут они теперь на своего отца с варягами да печенегами. Жди, князь, сбывается пророчество: от сыновей своих ты примешь смерть, как Бус когда-то предсказал!..

Но, слава Богу, не успели сыновья – отец раньше преставился. Лежал, держал в руках распятие, шептал – но что, никто уже не слышал. Да и зачем им было это слышать? Он же не им шептал, а Ей. А Она услышала – Она всегда все слышит! – пришла и забрала его, в свой срок, от сыновей грех отвела. Лучина догорела. Тьма…

Тьма! Подскочил Всеслав, глаза протер… Но тьма не разошлась. Один он в гриднице, ночь на дворе. Значит, заснул. А что! Устал – ведь какой день был хлопотный: охота, пир…

Нет, князь, тут же подумал он, не лги себе! Какой же это сон? А это ты опять неведомо где рыскал. Ох, грех это! Ведь ночью нужно спать. Все, у кого душа чиста… Да нет – все спят, и с чистой, и с черной душой. И только у кого души нет вовсе, ушла душа и только свою тень оставила… вот только тот и может так, как ты! Всеслав нахмурился, прислушался. Ни шороха! Значит, подумал он, и вправду все спят. Должно быть, уже заполночь. А ты не спишь, Всеслав! Так, тоже заполночь, и дед твой прежде здесь же сиживал, любимый сын Владимиров, смышленый Изяслав. А до чего он был смышлен – просто на удивление! Ибо как быстро он, отбросив всякий стыд, успел сообразить, что при отце куда надежней и сытней. А мать… Что мать?! Она ведь была некрещеная. Вот и пусть ее бросают на телегу, и пусть ее везут, простоволосую, в одной рубахе, будто ведьму, – а ты, сынок, молчи. Вот брат твой Ярослав молчит, и Судислав молчит – она им тоже мать, а вот молчат. А ты, смышленый Изяслав, молчи вдвойне. Ты же, помнишь, поднял меч – и на кого?! А он тебя простил, он поступил по-княжески. И ты ему как сыном был, так сыном и остался. И получил удел – как все. Нет, даже более – взял земли рогволожьи, дедовы, сел в Полтеске. А мать? Все говорят, отец ее помиловал. Мать после прозрела, крестилась. И, говорят, она и по сей день живет где-то затворницей, Христовой невестой. А имя ей дано Анастасия. И, значит, чинно все, по-божески… Вот как думал тогда, вот как утешал себя князь Изяслав Владимирович Полтесский. Он был отцелюбив и кроток. И также и отец его любил, перед другими жаловал. А срок пришел – женили Изяслава. И было у него двое сыновей, Всеслав и Брячислав, и была жена-красавица, дочь Менеска, дреговичского князя. Сна только не было у князя Изяслава! И оттого он, говорят, очень книги любил. Бывало, в гриднице сидит до самого утра, читает, думает. Здесь же ночью он потом и умер. Двадцать два года он даже не прожил… А всё-таки в свой срок ушел! Потому что если бы он жив остался, так тоже бы не поклонился Святополку, пошел на Киев… И вот тогда всё на него, на Изяслава, и свалили бы! Сказали бы: он сызмальства такой, чуть что – сразу за меч! А так он тихо умер, все братья к нему в Полтеск съехались, приехал и великий князь Владимир, был скорбный стол, и поминали деда твоего одним только добром. Вот как оно бывает, если уходишь в срок, пусть даже в очень ранний. А ты, Всеслав, уже за семьдесят перевалил, а все цепляешься. Негоже! Вздохнул Всеслав, встал от стола…

И вздрогнул – тень в углу! Кто-то стоит возле двери…

Нет, это не Она! Ее никто не видит. И все-таки… Свят! Свят! Всеслав перекрестился. И едва слышно спросил:

– Ты… кто?

– Да что ты, князь?! – громко сказал Игнат. – Спать надо бы!

И это и был Игнат! Ух, чтоб его! Всеслав махнул рукой, сказал:

– Иди! Занянчил, будто малого!

Игнат ушел. И князь ушел – к себе. Лег. Отче наш, да что это со мной, сразу подумалось. Вот, день прошел, и что? День – как вся жизнь. Кто по дорогам ходит, кто по тропам, а кто по буеракам – но тоже все равно вперед. А я куда иду? Кружу, кружу – не вырваться. Пресвятый Боже! Слеп я! Червь я!.. Но мне еще шесть дней осталось! Дай мне из круга вырваться, дай шаг ступить – всего один! А далее – Твой раб навеки, Отче! И князь шептал, крестился и опять шептал. А после будто провалился в бездну!..

Но это он просто заснул.

День второй

1

Всеслав открыл глаза и удивился – он жив! И голова у него была ясная, и руки-ноги целые. Значит, Она его не обманула, подумал Всеслав, Она слово держит. А за окном уже рассвет. Сегодня пятница, большой торговый день. Суеты будет много. Но это у них! Подумав так, Всеслав поднялся и начал не спеша одеваться. После так же не спеша прошел к божнице и опустился перед ней на колени. И начал молиться: поклоны клал, шептал – но получалось без души, заученно. Отец, вспомнил Всеслав, насупившись, если такое замечал, всегда его корил, а то даже и грозил. Зато бабушка, наоборот, всегда смеялась, говорила:

– Да оставь ты его, не наша это вера. Крест носит, что тебе еще?

Отец с ней не спорил, молчал. Еще бы! Бабушку сам Ярослав боялся. Ну, если не боялся, так чтил. Да и не он один! А злые люди говорили, будто она ведьма! Только какая она была ведьма? Пресвятый Боже, ты же все знаешь! Она осталась в двадцать лет вдовой с двумя младенцами. Муж умер, свекор приезжал его могилке поклониться. Тогда и братья мужнины тоже все до единого приехали. Говорили братья добрые слова, и свекор добр был и подтверждал, что Полтеск остается полочанам. И внуков к себе на колени усаживал, одаривал богатыми дарами и ласкал. И внуки к деду льнули…

А после все разъехались. И было тихо до зимы. Потом приехал из Киева боярин. Шлягом его звали. Этот Шляг приехал не один, а с немалой дружиной. Никаких даров он не привез, но за столом куражился: того не ел, этого не пил, губы кривил, а о деле совсем не обмолвился. А только от стола – и сразу лег, и почивал до вечера. Только уже вечером сказал:

– Вот что, Сбыслава! Великий князь тебя не забывает, радеет о тебе, о твоей доле вдовьей и о твоих сыновьях. Но и своих сыновей он тоже не забывает. Ты поняла меня?

А бабушка молчит. Вот, после говорили, ведьма! А что ей тогда было отвечать, когда она была одна с двумя младенцами, а Шляг пришел с дружиной? И этот Шляг ей говорил, что, мол, негоже ей уже в такие молодые годы вековать одной, без мужа, да и Полтеску негоже оставаться без князя. А тут есть такой обычай: если какой хозяин умер, то его брат потом берет его вдову и сыновей его. И таким братом будет Вячеслав, он приезжал сюда, ты его знаешь. Он и умен, он и собой хорош. Согласна ли?

А бабушка опять молчит. Тот Вячеслав был Изяславу сводный, младший брат, ему в тот год исполнилось семнадцать, вот старый князь Владимир и решил, что пора Вячеслава женить, пора ему землю давать. А в Полтеске будут ему и жена, и земля. Как хорошо все сладится, думал Владимир.

И бабушка молчала, думала. Долго она тогда думала! Шляг после говорил, будто она еще шептала что-то на огонь и от этого шептания он, Шляг, и разомлел… А тут она вдруг сказала:

– Что ж, видно такова моя судьба. Пусть приезжает Вячеслав, приму его. Но только через семь недель! Я раньше не управлюсь.

На том они и порешили, Шляг уехал. Никто тогда и в мыслях ничего такого не держал.

Но ровно через семь недель всё и открылось! Явился Вячеслав, с ним Вышеслав и Ярослав, братья его, и все они с дружинами – для верности. И не узнали они Полтеска! Еще бы! Ибо вот новый частокол, вот стены подновлённые, на стенах стоят полочане, а с ними литва, из луков целятся, кричат: не подходи, убьем! Да как это «убьем», кричат братья в ответ, мы братья Изяславовы, мы Вячеслава привели, Вячеслав берет Сбыславу за себя! А им тогда со стен такое: Сбыслава передумала, не хочет она за него выходить, а хочет вековать одна, и вече стало за нее и против Вячеслава!

Братья разгневались: какое еще вече?! Да не бывать тому, чтобы подлый градский люд князьям указывал! Так и Сбыславе больше не бывать на Полтеске! И вывели они свои дружины, повели их на приступ…

И отступили, не взяли! Потом еще три раза подступали, и всякий раз тоже напрасно. Потом, уже один и без дружины, ходил к воротам Вячеслав и поначалу кричал и грозил. А после, поостыв, уже только просил, чтобы допустили его до Сбыславы, ему есть что ей сказать… Но не открыли ему, и он ушел ни с чем. Назавтра также приходил и уходил князь новгородский Вышеслав. Тогда, уже на третий день, пошел ростовский – Ярослав.

Ярославу открыли. Потому что только один Ярослав был Изяславу брат по матери и, значит, рогволожий внук, свой, полочанин, тогда как Вячеслав был рожден от чехини, а Вышеслав от варяжской жены. От Вышеслава, кстати, всё и началось – это когда еще пришел Добрыня и начал сватать за Владимира Рогнеду, то разъярился Рогволод, кричал: «Да что они, находники, совсем ума лишились?! Владимир ведь и так давно женат и есть у него сын…»

Да только что нам Вышеслав! О Ярославе мы. Вот Ярослав явился в Полтеск. Вот провели его в княжеский терем, к Сбыславе, там посадили его у окошка, вывели к нему его племянников, они еще только ходить научились, и только потом вышла к нему…

Ведьма, шептали после, ведьма! Как обошла она его тогда, чем оплела – никто об этом ничего не знал. Но только вышел от нее князь Ярослав белый как снег. Полочане у него спросили:

– Быть вечу?

– Быть! – сказал он.

Тотчас ударили в Зовун. Собрался люд. Вышел к ним Ярослав, стал с ними говорить. А что Сбыслава, Изяславова вдова? А ничего. Она тогда на площадь не ходила, сидела, затворившись в тереме, и нянчила своих малых детей, Всеслава и Брячислава. Ее звали на вече, она не пошла. Сказала: град Полтеск не мое дитя, а Бусово, вот пусть Бус за него и радеет.

Бус порадел тогда, не выдал: как вече настояло, и как Ярослав уступил, так и было – целовали они крест на том, что Полтеск хоть и кланяется Киеву, и чтит его, и ежегодно платит ему выход, но сядет здесь не Вячеслав, а Изяславов сын Всеслав, племянник Ярослава, внук Владимира. Об этом написали уговор и запечатали ее двумя печатями: князь Ярослав своей, а это сокол Рюриков, а Полтеск своей, это Ярила на коне. И на том разошлись. А назавтра уехали братья и увели свои дружины. Ярослав поехал в Киев. Приехал, и Владимир гневался, три дня его к себе не допускал… а после все же допустил и выслушал. А после даже принял уговор. Почему было так? Может, просто потому, что не захотел он во второй раз жечь Полтеск, грех на душу брать не желал… А по Киеву тогда кричали: ведьма, ведьма, оплела она его, околдовала, вот что! А Вячеслав, отвергнутый жених, озлясь, ушел в Царьград со всей своей дружиной, пять лет служил в ромейском войске, после сгинул. И Вышеслава Бог вскоре прибрал. А Ярослав по его смерти с Ростова поднялся на Новгород. А Борис за Ярославом сел в Ростове, а Глеб после Бориса в Муроме. А Святополк, тогда еще не Окаянный, сидел в Турове, а Святослав у древлян, Всеволод на Волыни, Мстислав в Тмутаракани. А после Судиславу дали Плесков, теперь это Псков. А Позвизд умер без удела, еще в совсем юных летах. А после умер Всеволод, и Святополк, стакнувшись с польским Болеславом, прибрал себе Волынь. Взъярился старый князь, разгневался, пошел на пасынка… но отступил, ибо не сдюжил Болеслава. А тот пришел и порубил мечом ворота, меч защербил, но и ворота отворил!.. Нет, это было после, когда Владимир уже умер и смута шла уже не первый год, и Ярослав взял Киев, а Святополк во второй раз вёл ляхов, и были ляхи злы, много чего тогда пожгли, пограбили… А в первый раз всё мирно обошлось, и Святополк сел в Киеве, Владимир, его силы устрашась, отъехал в Берестово, ближнее село, и там затаился. А Ярослав и в первый раз таиться не желал – он Святополковым послам велел отрезать языки и объявил, что он теперь сам по себе, а Киев ему не указ! И Судислава, младшего рогнедича, взял с собой заодин. Был робок Судислав, во всем он Ярослава слушал. А брат Мстислав молчал и Святополковых послов не возвращал, ни «да» ни «нет» не говорил. Шаталась Русь!

А Полтеск ежегодно платил выход и принимал послов и клялся в верности. По смерти старшего из Изяславичей, Всеслава, там сидел младший, Брячислав, но из-за его малых лет всем заправляла его мать, Сбыслава. Была она высокая, сухая, черноволосая. Она и умерла такая же, ничуть не поседев. Но это еще очень нескоро случится! А тогда она была молода и красива. Умна, скрытна. А до чего хитра! Свёкра умаслила – да так, что стала у него самой любимой невесткой. Носила шубу белых соболей – ту самую, Рогнедину, – пиры давала, сирых ублажала. И верой люд свой не неволила: хочешь, молись Христу, а хочешь – Яриле, Перуну. Но помни: князь твой господин, и чти его. И старших чти. Не лги, не укради, законы соблюдай. Пресвятый Боже, разве это ведьма? Ведь что есть ведьма? Зло. А она зла никому не творила. Она любила мужа и растила сыновей, народ при ней жил вольно, не роптал. Зовун, и тот при ней молчал. Да, она в церковь не ходила, это правда. Но когда умер старый князь и брат восстал на брата, Полтеск молчал, потому что она так велела. А были ведь к ней гонцы и от одних, и от других. Это потом уже…

Потом! Князь встал. Лик на божнице черен, не рассмотришь. Бог далеко, а Смерть всегда близка… Это у них близка, тут же подумал он, а у него Она и совсем за спиной. Вот и мечись теперь, спеши – а руки как колотит! Всё из них валится. Здесь не успел, там просмотрел. Неклюд уже довольно проскакал, Берестье уже близко… А если перехватит его кто? А если не поверит Святополк тому, что он ему скажет?

Но только что тебе до этого, Всеслав?! Тебе всего шесть дней осталось. Ты хоть здесь, у себя разберись, а на Руси пусть они сами разбираются. Пусть делят отчины, съезжаются, глаза один другому вынимают, воюют, снова мирятся. Убьют, потом в святые возведут, опять убьют. А Полтеск как стоял, так и стоит…

Шум за стеной! Всеслав прислушался… Ага! Это Игнат уже собрал на стол. Так и пора уже! Князь вышел в гридницу, там никого, даже Игната не было. Как тараканы, сердито подумал Всеслав, все уже по щелям! Ну да и ладно, подумал он уже почти равнодушно, и сел к столу. Стол был уже накрыт. Накрыт, насмешливо подумал он, квас да блины с икрой! Икра как лягушачья, мелкая! Он ел и гневался. Вошел Игнат, встал у стены. Всеслав ел дальше. Дергалась щека. После щека унялась. Да и гнев как будто весь вышел. Всеслав поел, отставил миску, широко утерся и спросил:

– Что слышно?

– Тихо, – ответил Игнат. И вдруг еще добавил: – Совсем тихо!

– Как это? – не понял Всеслав.

– А так! Торг пуст.

– Что?! – изумился Всеслав. – Сегодня же пятница! Да что это они?!

– Не знаю! – зло сказал Игнат. – Нет никого, и всё.

– Ну, это… Нет!

Князь резко встал и заходил по гриднице. Давно такого не было, сердито думал он, давно! После остановился, посмотрел на Игната, спросил:

– А сразу почему молчал?

– Так я и сам только узнал! – тоже сердито ответил Игнат. – Пока ты ел, Батура приходил. Он и сказал.

– Позвать его!

Игнат ушел, ходил недолго, и привел Батуру. Князь встретил его, сидя за столом. Строго сказал:

– Ну, слушаю. Давай, как на духу!

Батура криво ухмыльнулся, помолчал, только потом ответил:

– Так никого там нет. Чего и говорить?

– А то и говори. Нет торга. Почему?

– Так повелели.

– Кто?

– Сотские! – как будто даже с радостью сказал Батура. – Народ стал прибывать на торг, а тут они сказали: не бывать. Ну, не бывать, так не бывать, и ладно. Да и народу-то не так и много было. Ждут все.

– Чего?

Батура смутился, сказал с неохотой:

– Так ведь видение…

– Видение? Какое?

Изветчик молчал. И в глаза не смотрел.

– Ну! – грозно сказал князь.

Но Батура только еще ниже склонил голову. Тогда князь встал…

– Князь! Пощади! – крикнул Батура – Ведь ты же сам всё видел, князь!

И пал перед ним на колени. Князь быстро оглянулся на Игната. Тот опустил глаза. Ого, подумал князь, видение! Они это любят – как малые дети! Да нет – как муравьи: копаются, спешат куда-то, что-то тащат. Тень упадет на них – и они сразу замерли. И всякий мнит – Он смотрит на меня, Он только одного меня и видит, Он подает мне знак… Глупцы! Князь улыбнулся и сказал:

– Видение? Какое? Да говори, не бойся ты! Я же в это всё не верю. Ну, что молчишь?

Батура не ответил. Уткнулся головой в пол, замер. Князь снова глянул на Игната. Глаза их встретились… И князь с неприятным удивлением подумал, что этот Игнат здесь, в тереме, уже лет сорок, может, даже больше, но таких глаз – больших, пустых, напуганных – у него никогда еще не было! И губы у Игната белые, и лоб в испарине. Всё, значит, знает, да молчит!

– Так, – сказал князь. – Так. Хорошо. Батура, ты иди.

Батура встал и спешно вышел. А Игнат не успел! Потому что Всеслав ему грозно сказал:

– А ты постой пока!

Игнат остановился.

– Нет, подойди, – и князь нахмурился. – Сядь… Да не бойся ты! Одни ведь мы… Вот так. Рассказывай.

Игнат молчал. Князь пригрозил:

– Игнат!

Игнат вздохнул, сказал:

– Смерть люди видели.

– Смерть? – будто удивился князь.

– Да, – нехотя кивнул Игнат. – Над теремом. Сегодня ночью. И была Она в белом саване, и с косой. К тебе Она пришла! Вот люди и скорбят. Решили, что ты умер.

– Но я ведь жив, Игнат! – очень сердито сказал князь. – Ведь так?

Игнат молчал. Князь, подождав, спросил:

– Так что мне, показаться им? Пусть видят – вот он, князь!

– Но… Смерть была! Ее все видели…

– А я?

– А ты… – Игнат насупился. – Ты, князь, такой, что мало ли… Может, душа твоя уже ушла, а тело еще здесь! Так люди скажут.

Скажут! Это верно. Князь встал и посмотрел в окно. Там, далеко, у пристани, и вправду было непривычно пусто. Плоты качались на воде, ладьи. А берег был пуст. Ждут, значит, они, не дождутся… И князь опасливо спросил:

– Кто видел Смерть? Когда?

– Так уже заполночь, – почти спокойно, даже как-то по-деловому ответил Игнат. – Вначале было как всегда, темно. Потом вдруг небо просветлело. И тут уже увидели – стоит Она над теремом, а ветер саван треплет! Свят, свят!

Игнат перекрестился. Князь облизал пересохшие губы, спросил:

– Ты крещеный, Игнат?

– Князь!..

– Да, князь я! И крещеный, – зло перебил Всеслав. – А ты… Не знаю я, сомнения берут! Вот ты в храм ходишь, там поклоны бьешь, Писание там слушаешь. А слышишь ли?!

– Я…

– Помолчи пока! Так вот, Писание там слушаешь. Ну а слыхал ли ты в Писании про Смерть? И чтобы Она была при саване, с косой.

– Н-нет, так я не слыхал…

– И не услышишь! – усмехнулся князь. – Нет Смерти той, которую вы будто видели. Все это суеверие. Поганство! Навь. Есть Смерть только одна – по-христиански. Понял? Душа покинула тебя, ты охладел – и все. Вот это Смерть. А после – Суд. Но это уже Там, не на земле. А Смерть с косой, гундосая…

И тут князь даже головой мотнул и засмеялся. После подал Игнату руку и сказал:

– Пощупай. Теплая? Живая? То-то же. И я без рогов, без копыт. И крест на мне – вот, посмотри. Доволен, да?

Игнат кивнул.

– Тогда вставай!

Игнат послушно встал.

– Так, – сказал князь задумчиво. – Значит, так… Посадника – ко мне, владыку – ко мне, сотских – ко мне, старост – ко мне! К обеду жду, не поскуплюсь. Иди, распоряжайся.

– Но если, князь…

– Иди! И не гневи меня, Игнат. И им также скажи, чтоб не гневили!

Игнат ушел. Князь посидел еще, подумал, а после встал, смел крошки со стола и подошел к печи. Тихо позвал:

– Бережко!

Зашуршало. Значит, подумал князь, жив. Наклонился и сыпнул под печь. Потом еще сыпнул. Захрумкало. Так, хорошо, подумал князь и улыбнулся, а вот если бы не брал, вот если бы выл, вот тогда это плохо, страшись. Да и то: чего страшиться? Мы Бусово племя, чужого не ищем. Этот терем поставил Микула, и наследовал Микуле его сын Глеб, Глебу наследовал его племянник Володарь, Володарю – его внук Рогволод, Рогволоду – муж дочери его Владимир, Владимиру наследовал сын его Изяслав, Изяславу – сын его Всеслав, Всеславу – брат его Брячислав, Брячиславу наследовал я, а мне наследует…

И князь нахмурился. Да, подумал, и вправду, а кто тебе наследует, Всеслав? И сколько их, сыновей, у тебя – четверо? Или, если руку на сердце, то пятеро? Да, пятеро. Старший, Давыд, – в Витьбеске, а Глеб, любимый, – в Менске, а Борис – в Друцке, Ростислав – в Кукейне. А самый младший, Святослав, он где? Пять лет уже прошло, как нет о нем вестей. Никаких! Да и Святослав ли он? Потому что это ты его так называл – Святослав. А сам он называл себя Георгием. И ведь Георгий – это правильно, так по крещению. И он ушел Георгием, пешком, меча и то не взял. Сказал:

– Не обессудь, отец. Не мое это всё, не хочу.

И ушел. Как в старину было говорено: встану я, не благословясь, пойду, не перекрестясь, и не воротами, а песьим лазом, тараканьею стежкой, подвальным бревном… Прости мя, Господи, не удержал я сына младшего. Да и не мог я удержать его, не смел. Он от рождения был мне в упрек, на нем мой грех, мое вдовство. Не Святослав он, а Георгий, нет Святославов в святцах, есть только Георгии.

А сам ты кто: Всеслав или Феодор? Как князь – Всеслав, как Божий раб – Феодор. А прадед твой Владимир звался по крещению Василий. И было у него двенадцать сыновей, правда, не все до смуты дожили. Тем, кто не дожил, им легко. А прочие…

Нет, лучше дочерей растить! Но дочерей тебе Бог вовсе не дал. Вот сыновей родилось семеро, а возмужали пятеро, потом один ушел, осталось четверо, и те по уделам сидят, в Полтеск к тебе не кажутся, у каждого своя обида. И если кто и помнит что хорошее, так это только одна Глебова. А что! Никто к отцу на Пасху не явился, всем было некогда, и только Глебова пусть не сама приехала, но был же от нее гонец с подарками. Подарки, правда, сущая безделица, и все-таки…

Бог не дал дочерей! За что?! Встал князь, вновь посмотрел в окно. Тишь, пустота. И это хорошо… А почему? Совсем ты одичал, сидишь один, как сыч, всех сторонишься. Вот все и ждут, когда ты наконец помрешь. Так выйди и скажи: «Недолго вам терпеть! Шесть дней всего!» Ну, выйди, князь! Так ведь не выйдешь, оробеешь. Тогда сиди и жди, когда Она придет. Жди, князь!

И он ушел к себе. И там сидел и не смотрел уже в окно, а только слушал. Зашумели внизу, загремели. Должно быть, на поварне шум, подумалось. Да, на поварне. Готовят стол! И то: посадник будет, сотские, владыка. Давно пиров здесь не было. На Рождество и то велел не принимать. Хворал. И не хотел – все опостылели. Сказал тогда: свое отпировал. Зажился ты, ох как зажился! И Изяслав давно ушел, и Святослав, и Всеволод – отродье Ингигердино, змееныши… Ну, Изяслав да Всеволод тогда, при Рше, молчали, всё это Святослав устроил – крест целовал, послал к тебе гонца, и ты словам его поверил, взял сыновей, Давыда с Глебом, сели в лодку, переплыли через Днепр. Давыд двенадцати годов, а Глеб семи. Жара была, ты снял шелом. Так и явился к ним, к змеенышам, в шатер, шелом держа в руке. И ты еще успел сказать:

– Вот, братья, я пришел…

Так вот сам бы и шел! А сыновей зачем с собой брал? Что, думал, сыновья тебя спасут, укроют, как щит? О нет, Всеслав! Не так люди устроены, особенно князья. Да и тебе ли это объяснять – ты сам же князь. Ты помнишь, что отец тебе рассказывал…

А он, отец твой Брячислав, когда пришла большая смута, в нее не полез. Он только смотрел со стороны, из Полтеска, как его кровные дядья рядились да рубились, Степь брат на брата наводили, сонных резали. В день смерти старого Владимира их на Руси сидело семеро, а после стало быстро убывать. Первым зарезали Бориса, после – Глеба. А после Святослав пал в битве против Святополка. Святополк, убив брата, опять подался в ляхи, к Болеславу. Да не дошел, умер от ран в Берестье. Вот и осталось от Владимира всего три сына: Ярослав, Мстислав и Судислав. Мстислав был далеко, в Тмутаракани, а Судислав, и прежде робкий, тогда совсем притих. И Ярослав сел в Киеве. И рассудил, кто был в прошедшей смуте прав, а кто нет. И вот с того его суда и повелось скорбеть о Борисе и Глебе, а Святополка проклинать и называть Окаянным. Тогда же и явился слух, что в Берестье он не умирал, а что наша земля его не приняла, и побежал он далее, никем уже не погоняемый, вселился в него бес, ослеп он и оглох, члены его расслабились, и упал он с коня и убился. И будто по сей день в пустыне меж Ляхи и Чехи стоит его могила – смрадный курган, полынь-травой поросший…

Но было это так или не так, кто знает! Зато все точно знали то, что как только не стало Святополка, так сразу тихо стало на Руси. Или, может, стало тихо от того, что уже и шуметь было некому? Ведь всех же Ярослав тогда подмял! И это хорошо, учила отца бабушка. Ибо не будь его тогда, когда являлся Вячеслав и сватался, ссадили бы нас с Полтеска, вот что она говорила. И добавляла: чти дядю! Брячислав так и сделал: собрав дары, послал ладьи на Киев. Зима пришла, лед стал, ладьи не возвратились. Странно!

А по весне из Киева пришли варяги. Привел их Эймунд, ярл. Отец не звал их, звать не собирался и вообще он не хотел знаться с варягами. Поэтому он, встретив их на пристани, сказал:

– Зачем вы мне?!

Эймунд ответил:

– Пригодимся. И очень скоро, князь! – и рассмеялся.

Был этот ярл высокий, кряжистый, беловолосый, белобровый – совсем как Трувор. Это не к добру. Отец сказал:

– Езжайте дальше, я вас не держу. А хотите, я вас одарю, только скорей езжайте!

Но ярл сказал:

– Нет, я даров от тебя не возьму. Я буду тебе так служить, без платы. Это так будет потому, что твой дядя Ярислейф – мой враг.

И приказал своим дружинникам сходить на берег. Они сошли. Тогда отец сказал:

– Пусть так. Но ты мне не слуга, а гость. Мой дом – твой дом!

Он не хотел вражды. Он думал, что они немного погостят и уберутся. Вот он и повел их на Верх. Там был богатый пир. На нем варяги быстро захмелели и стали петь свои дикие песни. А иные из них уже повставали из-за столов и принялись похваляться своей храбростью. Тогда осерчали полочане, да и сам князь уже начал подумывать о том, что никогда не бывает добра от варягов, прав был Володша, резать их надо…

Но тут ярл Эймунд вдруг сказал:

– Князь, не сердись на них, это простые воины. Ты накормил их, напоил, и я тебе благодарен за это. И они благодарны, поверь, и они не забудут твоей щедрости. Но сейчас они сильно пьяны и уже ничего не смыслят, им не до учтивых слов. Если хочешь, я их прогоню.

Отец кивнул. Эймунд встал и крикнул им по-своему. Они сразу притихли, встали и послушно вышли вон. Тогда Эймунд сказал:

– А теперь пусть и твои люди тоже уйдут. Мы будем говорить с тобой, князь, об очень серьезных делах. Таким делам чужие уши не нужны.

Князь повелел – и полочане тоже вышли. Эймунд нахмурился, сказал:

– Теперь пусть уберут и это!

Князь еще раз повелел – и убрали со столов. Свет пригасили. Выгнали собак. Стало темно и тихо. Эймунд сказал:

– Вот так-то оно лучше, князь. Зачем нам крик и свет? Ведь мы же не женщины! – и засмеялся. А после продолжил так:

– А Ярислейф совсем обабился. Скупой стал, подозрительный. Не верит никому. Мы от него ушли. К тебе.

– Зачем?

– Чтобы защитить тебя от Ярислейфа.

– Но он мне не грозит.

– Будет грозить. И очень скоро, князь. Мало того, он скоро сам сюда придет. Вот тогда мы с ним и посчитаемся. За всё!

– Да что ты такое говоришь?! – рассердился отец. – Не может того быть, чтобы мой дядя пошел на меня!

– Всё может, князь! – уверенно ответил Эймунд. – Но для того чтобы подробно объяснить, что здесь к чему, я буду должен говорить достаточно долго. Готов ты к этому?

– Готов.

Ярл пристально посмотрел на отца и сказал:

– Ну что ж, тогда слушай. Итак, у Ярислейфа был отец – князь Вольдемар. Ваши льстецы именовали его Красным Солнцем. Он всех вас окрестил и всех вот так держал! Но это было уже после. А поначалу Вольдемар был никем. Брат Ерропольк прогнал его от вас, и он прибежал к нам. У нас он говорил: «Тот, кто пойдет со мной обратно через море, будет иметь богатую добычу, потому что я, князь и сын князя, приведу вас прямо к нашей княжеской казне!» И наши люди ему верили. И Вольдемар очень быстро набрал в наших краях большую и надежную дружину. В ней было немало очень достойных и славных воинов, в ней были и мои дядья. И что? Никто из них не вернулся обратно. А почему?

Отец молчал. Эймунд обиделся, сказал:

– Если не хочешь отвечать, тогда слушай дальше! Итак, когда мои сородичи добыли Вольдемару Киев…

– Но прежде Полтеск! – перебил его отец очень сердито.

– Да, прежде Полтеск, – согласился Эймунд. – И здесь они сразили Рогвольда и всех его дружинников, пленили его дочь и передали ее Вольдемару, и только после этого стали требовать оплату за свои труды. А Вольдемар… А Вольдемар стал торговаться, словно женщина, стал говорить, что вся его казна у Еррополька в Киеве, а посему, говорил Вольдемар, как только одолеем Еррополька, тогда сразу посчитаемся – одним разом за всё. И мы, то есть мои дядья и прочие воины севера, ему поверили. И пошли на Киев. И пришли туда. Но Ерропольк затворился в крепости и отказывался выходить в поле для решающей битвы. И вот тогда… – тут Эймунд усмехнулся, помолчал, а потом торопливо и гневно продолжил: – Но это уже ничего не могло изменить! Потому что люди севера все равно захватили и Киев, и киевскую казну, и самого тогдашнего киевского князя Еррополька! И снова стали требовать свою законную долю добычи. А Вольдемар… Он их прогнал, как назойливых псов! И не на север, как они того хотели, а на юг! Чтобы север так никогда и не узнал, какие недобрые дела порой творятся в вашей стране. Ведь так все это было, князь?

– Так, да. Но не совсем, – сказал отец. – Потому что твои сородичи, рассорившись с Владимиром, стали требовать, чтобы он отпустил их на юг, где они хотели наняться на службу к ромеям. И он их сразу отпустил. А мог бы и прогнать. Потому что они, твои сородичи, убили Ярополка, его брата!

– Убили? Ну и что! – сердито вскричал Эймунд. – Они и Рогвольда убили! Но ты же за это на них не в обиде.

– Потому что Рогволод, мой прадед, пал в бою. И это честь! – вот что ответил на это отец очень гневно! И так же гневно продолжал: – А Ярополка закололи в спину. И это смертный грех на тех, кто это сделал! То есть на ваших людях, на варягах.

Ярл засмеялся. Он долго смеялся. Потом сказал так:

– Какие вы, южные люди, смешные! Зачем им было его убивать? Ради потехи? Или ради славы? Так ведь славы в этом не было и быть не могло. Безоружный Ерропольк вошел в темные тесные сени, и там те, кому князь Вольдемар за это щедро заплатил, его и закололи. Но кололи они из-за денег, а деньги были Вольдемаровы. Вот на него, на Вольдемара, и лег этот, как вы называете, грех. Я повторяю: на Вольдемара, а не на тех глупых и жадных дружинников, которые…

– Ложь! – закричал отец.

– Князь! – снова засмеялся Эймунд. – Ты же князь! И, значит, ты прекрасно должен знать, как все это делается. А делается это совсем не просто, а сперва долго обдумывается и подготавливается. Ведь просто так никто никого не убивает. Вот мы пришли к тебе. И разве мы сейчас кого-нибудь режем или душим? Нет, конечно. А вот если бы нам было за это заплачено… Однако, похоже, я уже начинаю говорить лишнее! Так вот, давай опять будем говорить о Вольдемаре. Итак, Ерропольк был убит, Вольдемар занял Киев и объявил себя великим князем. Никто не смел ему в этом перечить. А если так, то, значит, наши родичи стали ему не нужны, и он прогнал их на юг, откуда никто из них уже не вернулся. Мы затаили обиду. Шло время. Честно признаться, мы уже и не думали, что нам когда-нибудь удастся посчитаться с Вольдемаром. И тут вдруг является к нам его сын Ярислейф. Он бежал к нам от своего отца, как когда-то сам его отец бежал к нам от своего брата Еррополька. Ярислейф начал с того, с чего когда-то начинал и его отец Вольдемар: он звал нас на Киев и тоже обещал нам много добычи и воинской славы. Мы прекрасно понимали, что Ярислейф так же лжив, как и его отец, что он нас тоже обманет. Но мы пошли за ним, потому что нам было сказано, что нас ведут на Вольдемара, а мы очень желали посчитаться с ним за наших родичей. Однако Вольдемар нас не дождался, умер, и мы уже хотели было возвращаться с полдороги. Но Ярислейф, не скрою, был очень убедителен в своих воинственных речах. Кроме того, он был щедр на обещания, он говорил, что даст нам Киев на три дня для разграбления…

Ярл замолчал, задумался. Отец насмешливо сказал:

– И ведь не обманул.

– Не обманул, – как эхо отозвался Эймунд. – Первое время он и действительно был с нами щедр и милостив. А мы за это хорошо ему служили. А дальше мы бы служили ему еще лучше! Но тут вдруг произошли такие неприятные события… что я и не знаю, как мне их теперь тебе излагать! И нужно ли мне это делать?

Тут Эймунд снова замолчал. Он ждал, когда отец не выдержит и начнет его расспрашивать. Когда человек расспрашивает, он тогда легче верит услышанному – он же сам хотел это услышать, вот пусть теперь и слушает! Но отец ничего у ярла не спрашивал. Потому что он видел: был ярл высокий, кряжистый, беловолосый, белобровый, а такое всегда не к добру…

И ведь так оно тогда и вышло!

Ярл вдруг спросил:

– Почуял, да?

Но отец снова ничего не ответил. Тогда Эймунд, озлясь, вскричал:

– Так слушай же! Когда скончался Вольдемар, то Свендопольк не стал дожидаться, пока в Киев съедутся все его родичи и станут решать дело о престолонаследии законным образом, а взял и самовольно провозгласил себя великим князем. Да, он, конечно, вел себя весьма поспешно. Но, с другой стороны, Свендопольк имел на Киев все права! Ведь он был старшим в вашем роду как по возрасту, так и по праву рождения. Отец Свендополька – это уже упоминавшийся нами Ерропольк, который был великим князем еще до Вольдемара. Да и сам Вольдемар, убив Еррополька, усыновил Свендополька и при всяком удобном случае именовал его своим старшим сыном. Так что о чем тут было спорить? Но Ярислейф судил иначе, он говорил, что Свендопольк – это чужая кровь, и поэтому он даже не может рассматриваться как претендент на престол, так как по всем божеским и человеческим законам наследовать Вольдемару могут только его родные сыновья, а первым из них является старший из оставшихся в живых, то есть он, Ярислейф. И потому-то Ярислейф и шел на Киев, вел нас с собой и ублажал наш слух рассказами о будущей – и очень скорой – несметной добыче. Однако вскоре я заметил, что чем ближе мы приближаемся к цели нашего похода, тем Ярислейф становится мрачнее. Тогда я в весьма осторожных выражениях поинтересовался у него, в чем же тут дело. Ярислейф ответил мне примерно следующее: из диких южных степей в Киев спешит – и не один, а с большим войском! – еще один сын Вольдемара, который, если честно говорить, имеет куда большие права на престол, чем Ярислейф и Свендопольк вместе взятые. Я очень поразился подобному известию. Тогда Ярислейф объяснил: дело в том, что этот сын рожден от законного по вашим понятиям христианского брака, а Ярислейф и Свендопольк – от языческих. Вот какие вы странные, южные люди! Однако я не стал спорить с Ярислейфом. Я и в дальнейшем внимательнейшим образом выслушал его пространную и весьма сбивчивую речь, потом потребовал залог и получил его, а потом… Слушай внимательно, князь Вартилаф! Очень внимательно! В тот день, когда мне это было поручено, я взял с собой только самых верных людей – Рагнара, Аскелля, обоих Тордов, Бьорна и еще… Но этих уже нет в живых, и поэтому мы не станем их упоминать… Так вот, мы все переоделись купцами, сели на коней и ехали, таясь от встречных, целый день. Лес был очень густой, таких я прежде никогда не видел. А потом мы нашли то, что искали, спешились и затаились. Вскоре до нас донесся шум, который ни с чем нельзя спутать, – это двигалось войско. Потом шум стих – это они учредили стан. Мы ждали. Когда уже достаточно стемнело, я обрядился в рубище, подвязал себе лживую бороду, встал на костыль и двинулся прямо к их кострам. И так – на костыле, с протянутой рукой, то есть совсем как самый настоящий нищий, – я обошел весь их стан. Мне везде щедро подавали. А я увидел все, что мне было нужно. Потом, когда в стане все крепко заснули, я снова к ним пришел, но уже не один, а со своими верными людьми, безошибочно нашел палатку конунга, и там показал, что и как нужно делать. А потом… А потом, сделав все то, что нам было поручено, мы скрытно вернулись туда, откуда прибыли. Я развернул плащ и сказал: «Вот эта голова. Ты узнаешь ее?» А он мне ничего на это не ответил, он только побелел как снег. Тогда я продолжал: «Этот великий подвиг совершили мы, люди севера. А ты теперь прикажи предать своего брата земле с надлежащими почестями». И только тут твой дядя закричал: «Зачем ты сделал это? Кто научил тебя?» – «Как кто? – ответил я. – Ты, господарь. Ты же сам говорил, что твой брат Бурислейф…» Но Ярислейф не желал меня более слушать – прогнал. После еще восемь дней он со мной не разговаривал. А тело своего брата велел прибрать…

– Ложь! – очень гневно воскликнул отец.

– Ложь? – усмехнулся Эймунд. – Как бы не так, мой господарь! Я говорил по совести. И теперь еще раз, прямо говорю: Бурислейф был убит по воле Ярислейфа, а Свендопольк здесь ни при чем. И тогда какой же он Окаянный? Окаянный – это твой дядя Ярислейф, который до тех пор будет резать вас, своих родичей, пока всех не зарежет. И это мне известно совершенно точно. Вот так-то, князь! Подумай об услышанном. А если я хоть в чем-нибудь солгал, то пусть мне не умереть на поле битвы. Пусть мне никогда не увидеть Вальхаллы! Клянусь Одином, Фригг, Тором, Локи, клянусь Югдрасилем… Ну, чем тебе еще поклясться, южный человек?

Отец молчал. Потом тихо сказал:

– Сегодня уже поздно. Ложись и отдыхай. А завтра уходи. Я не держу тебя.

Ярл не обиделся. Он только невесело улыбнулся и сказал:

– Ты молод, князь, горяч. Конечно, мне уйти нетрудно. Но подумай: а что будет потом? Твой дядя Ярислейф скоро придет сюда, уж я-то хорошо его знаю.

– Нет, не придет! – сказал отец очень уверенно. – Меча меж нами нет.

– Мечи всегда найдутся! – так же уверенно ответил Эймунд. – Вот почему я пока что не буду спешить. Я встану на Острове и подожду. Дай мне три дня передохнуть, а потом я сам уйду. Если, конечно, ты меня отпустишь.

– Отпущу!

– Князь! – тихо засмеялся ярл. – Не зарекайся!

После сразу же встал и ушел. На Вражий Остров. Они стояли там три дня, а на четвертый день, когда они уже начали поднимать паруса… Прямо напротив ни их, но уже здесь, на этой стороне, причалил киевский посол Ходота. Он сразу поднялся к отцу и также сразу начал выговаривать ему вроде того, что, мол, зачем ты, Брячислав, кормишь Эймунда, ведь он же дядин враг, и ты это знаешь! Отец обиделся, ответил:

– Но я не звал его. Да и к тому же он сейчас уходит.

– Куда? – грозно спросил посол.

– Не знаю! – сердито ответил отец. – Да и зачем мне это? Мы сами по себе, а варяги по себе!

– Вот это верно! – сразу подхватил Ходота. – Им на Руси не место! От них нам одно только зло!

– Какое зло? – спросил отец.

Но Ходота будто не расслышал, а уже вот что сказал:

– А дядя ждет тебя!

– С дружиной?

– Нет! – сразу ответил посол. – Зачем ему теперь твоя дружина? Тихо теперь на Руси, слава Богу. Но, правда, как-то даже слишком тихо. Вот дядя твой и говорит: «Земля наша обширна и обильна, а сколько нас на ней осталось? Я да братья мои Судислав и Мстислав, да Брячислав, племянник наш, и все». Поэтому желает он рядиться. Вот, говорит, собраться бы вам всем четверым, обговорить, как быть дальше, как Русь держать так, чтобы дедино не расползлось в чужие руки. А то ведь что же получается! Волынь уже который год без князя. Так же и Древлянская земля. Так же Муром, Ростов…

И еще долго говорил Ходота, мягко стелил, приманивал. Отец с ним не спорил, кивал, соглашался. Да, говорил, мы с Ярославом оба от Рогнеды, да, и как же такое забыть, что только Ярослав тогда и заступился за нас перед дедом, и дед смирил свой гнев и оставил нам Полтеск. А то, что дядя мне теперь еще земель сулит, так это великое благо. Всё это так, прав Ярослав. И здесь он тоже прав. И здесь… Вздыхал отец! И нет-нет да и поглядывал в окно…

А там, через Двину, на Вражьем острове, было уже пусто. Не было там больше полосатых парусов, двухсот острых варяжских мечей и ярла Эймунда. Он утром, еще до Ходоты, приходил прощаться и сказал:

– Есть у меня скальд, его зовут Бьорн. Когда мы вернемся к себе, он будет петь о тех, кого мы видели здесь, в ваших землях. Он мог бы петь и о тебе. Но пока что мы тебя не видим, и петь ему о тебе пока нечего. Прощай, князь! – и ушел.

А вот и корабли его ушли – вниз по Двине. А на следующий день ушел Ходота. Ходота ушел вверх. На пристани напомнил еще раз:

– Спеши, князь! Дядя ждет тебя. А то как бы тебе самому не пришлось его ждать. Но ждать-то что! А вот встречать…

Отец пообещал поторопиться. И в тот же день, от всех таясь, отец сошел к реке, взял лодку и поплыл… вниз по течению, к варягам! Гребцам пообещал: озолочу! И те гребли без продыху. Два дня. На третий, уже вечером, они догнали Эймунда. Ярл ни о чем отца не спрашивал, а сразу посадил к костру рядом с собой. Рог подавал, сам мясо нарезал и потчевал. Отец молчал. Варяги пели – тихо, не по-нашему. Но мы и по-варяжски знаем, и по-еллински. Двина – река широкая, она для всех открытая. Ночь наступила, все ушли. Тогда отец сказал:

– Дядя зовет меня в Киев. Земли сулит.

Эймунд с удивлением посмотрел на отца и спросил:

– И что, именно из-за этого известия ты три дня гнался за мной?

Отец кивнул. Тогда Эймунд сказал:

– Какие вы, южные люди, смешные! Когда зовут, нужно идти.

– Но я не верю дяде! – очень сердито воскликнул отец.

– Ну и что?! – сказал Эймунд. – Верить совсем необязательно. Но все равно нужно идти. Только не в Киев, – тут он усмехнулся, – Киев нам пока что не осилить. Ведь у меня всего две сотни воинов. А сколько у тебя?

Отец молчал. Тогда Эймунд хлопнул его по плечу и сказал:

– Еще раз говорю: какие вы смешные! Вот ты не веришь, а пойдешь. И еще без охраны. Ведь тебе было велено явиться одному, не правда ли?

Отец опять ничего не ответил. Эймунд недобро усмехнулся и продолжал:

– Вот так! Не веришь, а пойдешь. И Бурислейф тоже не верил, но пошел. И Ярислейф его зарезал.

– Дядя не резал!

– Да, он не резал, – согласился Эймунд. – Резал я. А для тебя, я думаю, найдется еще один ярл. Ведь не может же Ярислейф отступиться от данного слова!

– Какого?

– А такого. Ведь он же обещал дать тебе землю – и ты ее получишь. Потому что только будучи в земле ты никому уже не повторишь того, что слышал от меня: Бурислейфа убил Ярислейф! А я же был только мечом Ярислейфа.

– Ярл!

– Погоди!..

И так они еще довольно долго спорили, только к утру пришли к согласию. И двинулись – вверх по реке, в обратный путь. Пришли, стали на Вражьем Острове. Дальше отец пошел один и говорил с дружиной. Потом позвали Эймунда и снова говорили. Потом били в Зовун, созвали люд и говорили с людом. Люд разделился, стоял страшный крик. И даже бабушка тогда пришла на площадь, и тоже грозила отцу, и увещевала его, после опять грозила и увещевала, говорила, что добра от этого не будет…

Но он тогда все равно ее не послушался – взял дружину и пошел на волоки. Он тогда очень спешил. Потому что, когда он уходил, бабушка ему при всех сказала, что она пошлет гонца в Киев, к дяде, чтобы его предупредить. И как она сказала, так и было: скакал гонец, потом плыл по Днепру…

И все равно он был еще под Любечем, когда отец и Эймунд уже пришли под Новгород. Крик там был тогда великий! И смятение! Чуть только успели затвориться новгородцы. Но Эймунд на Детинец не пошел, а сразу, через мост, на Ярославов Двор! Вот там и была злая сеча! Посадник Константин, сын того самого Добрыни, стоял насмерть. Но все равно они мечей не удержали! Мы их загнали на крыльцо, терем зажгли. Взвыл люд! Дым! Гарь! И приступили мы…

Вдруг разделилась новгородская дружина: одни остались стоять и рубиться, а другие побежали. Да не смогли они уйти – за ними кинулся Эймунд со своими людьми, перехватил их, порубил, взял добычу – и поспешил обратно. Вернулся – здесь уже все догорало, но Константин упорствовал, отец его теснил – они уже рубились на Майдане, у самой воды. Еще немного, всех бы положили! Или, может, положили бы нас?..

Но тут вернулся Эймунд со своими людьми, и они сразу же стали садиться на корабли. И кричали отцу, чтобы он тоже скорей уходил, что дело уже сделано, мешкать нельзя. И отступил отец к варягам. И они вместе поспешно отчалили. А новгородцы стреляли по ним, стрел не жалели, а Константин, тот еще даже гнался берегом, и от него тоже стреляли. Только всё это было напрасно! Ярл смеялся, говорил, что теперь Бьорну будет о чем рассказать, когда они вернутся домой. И самые лучшие его рассказы, радостно добавлял ярл, будут, князь, о тебе! А потом, когда стрелы с берега перестали до них долетать, он отвел отца на корму и показал добычу. Была она в золоченом шлеме и в такой же кольчуге, а щека у нее была вся в крови. Глаза гневно прищурены. А губы плотно сжаты. Ярл подмигнул отцу. Отец спросил у добычи:

– Ты кто?

Но она ничего не ответила – не пожелала. Она смотрела на отца очень презрительно. Отец оборотился к Эймунду. Эймунд сказал:

– Не сомневайся, князь, это она. Потому что при ней были те, кого я и думал увидеть. Сигурд и Лейф, уппландцы – это они нанимались ее охранять. Да ты сними с нее шлем, и тогда сам увидишь!

Но отец не успел – не решился. Тогда она сама его сняла. И из-под шлема сразу волосы рассыпались. Длиннющие! И были они белые как снег. А брови были начерненные. Губы презрительно подкушены… А руки так и било, било дрожью. Отец осторожно спросил:

– Так… кто же ты?

Тогда она и вовсе отвернулась. Эймунд очень сердито воскликнул:

– Ничего она тебе не скажет! Ведь кто мы для нее? Никто!

Кивнул – и увели ее, она им не перечила. Потом она просто сидела у борта, смотрела на воду, молчала. Ветер трепал ее длинные белые волосы – как у русалки. Шли Ильмень-озером, спешили. Эймунд опять был весел, он ходил взад-вперед, приговаривал:

– Город взять – ума много не надо. А вот зато после его вовремя отдать – это совсем другое дело. Ты не печалься, князь! Мы поступили правильно. Твой дядя, я так думаю, уже покинул Киев. Он спешит, но и мы тоже не сидим на одном месте. Так что еще посмотрим, кто из нас окажется удачливей!

Ильмень прошли, свернули на Шелонь. Молчала пленница. Отец сильно робел, он к ней не подходил, он даже не смотрел в ее сторону. Теперь он точно знал, что это Ингигерда, супруга дядина, дочь Олафа Свейского. Сперва за нее сватался конунг норвегов Олаф Толстый, и все были за то, чтобы эта свадьба скорей состоялась, даже ее отец уже склонялся к этому. Но тут к ним явился Ярослав – и сразу все переменилось! Чем он их, свеев, взял – посулами, дарами? Но что он мог тогда сулить и что, тем более, дарить, когда он бежал с Руси сам-перст, в чем был?! Но что было, то было: раздружились свеи и норвеги, женился Ярослав, вернулся в Новгород с заморской королевной…

А вот теперь она отцова пленница. Пристали к берегу и развели костры. Эймунд велел – и пленнице поставили шатер – его шатер, а сам он лег к костру. Лег и отец. Но его почти сразу окликнули:

– Князь! Тебя Ингигерда зовет!

Он сразу подскочил. Эймунд недобро усмехнулся и сказал:

– Будь осторожен, Вартилаф. Когда я уходил из Киева, она очень хотела, чтобы меня убили. Но я оказался удачлив. А теперь я желаю удачи тебе!

Отец ничего на эти слова не ответил. Но, надо честно признать, они тогда крепко его остудили. И вовремя! Потому что дальше было так: когда отец вошел в шатер, она сидела, запахнувшись в плащ, и даже не повернула к нему головы. Она только очень сердито сказала:

– Стой там! Не подходи ко мне!

Он стоял, а она продолжала сидеть. Немного помолчав, она спросила:

– Ты кто такой?

Отец назвал себя. Тогда она опять спросила:

– Где мой сын?

Отец сказал:

– Не знаю.

– Поклянись!

Отец поклялся.

– Уходи!

Отец ушел. Он тогда и вправду не знал, куда исчез Владимир Ярославич, ее двухлетний сын. И никто у них тогда этого не знал. Дым тогда был, горело все, да и сами они тогда очень спешили. Эймунд, когда узнал, о чем она спросила, только головой сокрушенно покачал и сказал:

– Вот если бы мы взяли их двоих, вот это была бы добыча! И щит…

Но и княгиня, он сказал, это тоже большая удача. И велел выставить на ночь двойную охрану. А утром они только поднялись – и сразу двинулись дальше. Шли быстро как только могли, шли весь день, а вечером причалили и развели костры, поставили шатер – для Ингигерды. Ночь наступила – и опять отца окликнули. И опять он стоял, как раб, а она молчала, смотрела на него, о чем-то думала и хмурилась… Потом словно очнулась и спросила:

– Куда вы направляетесь?

– Не знаю.

– Лжешь!

Обидно ему стало – очень! Но он сдержался. Он даже усмехнулся и сказал:

– Да, я лгу. Ну и что?

Тогда она вдруг тоже усмехнулась и сказала:

– А ты, я вижу, смел. Мне такие нужны. Когда вернусь домой, возьму тебя к себе в охрану. Нет, что я говорю? – и она громко засмеялась. – Ты же трус! Ты бежишь как заяц, без оглядки. И ярл твой трус. Да и отец его – Ринг, конунг Гейдмаркский – тоже был ничуть не лучше. Мой муж догонит тебя и убьет, а твой удел раздаст своим рабам.

Отец хотел ей возразить – она не стала его слушать. Злобно велела:

– Уходи.

Отец ушел.

На третью ночь она его не позвала. Отец не спал – лежал возле костра и ждал, когда его окликнут. Но напрасно. А на четвертую…

Он сам к ней пришел! Сел напротив. Ярл говорил, что не нужно ходить, что это даже опасно, но отец все равно пошел к ней. Она, когда его увидела, не удивилась. Спросила тихо:

– Ты зачем пришел? Я не звала тебя.

А он сказал:

– Ты моя пленница, не забывай об этом.

– А ты?

– Я князь, сын старшего в роду.

– Так отчего тогда ты здесь? – притворно удивилась она. – Если ты старше всех, так и пошел бы в Киев. Мой муж, твой дядя Ярослав, звал тебя к себе, и не однажды. Вот ты бы ему о своем старшинстве и рассказал бы, а он бы тебя послушал. Ведь больше ему слушать некого! Брат Судислав и духом слаб, и телом, а брат Мстислав далеко. И не отзывается. Вот муж мой Ярослав и звал тебя… Муж!

И тут она засмеялась – тихо и недобро. Потом так же недобро спросила:

– Что ты задумал? Убить меня? Продать? Или… совсем забрать?

Отец молчал. Тогда она сказала:

– Значит, совсем забрать. Себе! Вон как ты смотришь на меня – как зверь! Но Эймунд не велит тебе этого. Эймунд задумал иначе! Он знает: Ярослав настигнет вас и одолеет. И тогда вы обменяете меня на свою жизнь – мой муж, желая возвратить меня, даст вам слово на мир. И вы поверите ему, отдадите меня и пойдете к себе… А он опять настигнет вас и на этот раз уже не пощадит, а умертвит!

– А его слово?

– А разве можно верить слову? – спросила она, презрительно поморщившись. – Верят только в свой меч. И женщин покоряют только силой, а не словом. Так что молчи!

Она гневно посмотрела на него. Ее отец – сын Эйрика Победоносного и Сигрид Гордой, брат – Амунд Злой. Ее отвергнутый жених, Олаф Толстый, не знает себе равных в битве. Прошлой зимой против него сошлись пять конунгов, а он разбил их в одну ночь и полонил, а старшему из них, Хрёреку из Хайдмёрка, велел выколоть глаза ратной стрелой – той самой, которой Хрёрек созывал свое войско в поход. Вот каков ее первый жених! А Ярослав, ее муж? Засмеялся отец и спросил:

– А дядя Ярослав? В чем его сила?

– Когда сойдешься с ним, тогда узнаешь! – очень сердитым голосом сказала Ингигерда. – И если победишь его… – Тут голос ее сильно изменился. – Тогда кто защитит меня? И я, хоть я и не хочу этого… я тогда буду твоя. Твоя, мой князь…

Тут она улыбнулась – впервые. И не было в ее улыбке ни насмешки, ни обмана. А после она прошептала:

– Мой князь…

И протянула ему руку. На ее пальцах, тонких и холеных, сверкали самоцветы. И эти пальцы теперь уже совсем не дрожали, а были они теплые; губы отца едва коснулись их…

Рука тотчас отдернулась.

– Довольно, князь, – тихо сказала Ингигерда. – Не искушай меня. Я же ведь такая, как и все, я слабая. И у меня есть муж. Узнает – не простит…

И, опустив глаза, она долго молчала. Отец, не выдержав, спросил:

– А если я буду убит?

Отец думал, она будет лгать. Но он ошибся! Она посмотрела на него – и этот взгляд был совершенно пустой, равнодушный – и так же равнодушно ответила:

– Тогда мы посмеемся над тобой – я и мой муж. И Эймунд. А пока уходи. Я спать хочу, – и она отвернулась.

Отец ушел. Пришел к костру, сел и велел подать ему вина. Подали. Отец взял рог… А выпить забыл – сидел истуканом, смотрел на огонь и молчал. Эймунд спросил:

– Чего она желает?

Отец очнулся, рассмеялся и сказал:

– Чтобы я сразился с Ярославом! – и бросил рог в огонь.

– И ты пообещал?

Отец кивнул. Эймунд сказал:

– Большой беды в этом нет. Я сам уже этого желаю. Твой дядя стар и глуп. И жаден. А еще он без ума от Ингигерды. И это самое главное! Потому что как только он узнает, что с ней случилось, он потеряет свой последний разум и будет совершенно нещадно гнать свою дружину в погоне за нами. Они придут сюда очень усталые и изможденные, а мы, напротив, к этому времени хорошо отдохнем и приготовимся. И разом кончим это дело!

Наутро они начали готовиться. Учредили стан, частокол, волчьи ямы, дозоры. И принялись ждать. А дядя шел из Киева. Так скоро до него никто еще не хаживал, а после только Мономах так шел к Смоленску. Шел дядя, гнал, много они тогда коней загнали…

Но вот пришли. И сразу, вскачь, ударились на приступ… И отступили, конечно, людей положили. Но сразу опять приступили, и даже в одном месте прорвались! А после опять отступили. Тогда они спешились, построились, пошли – и опять прошли совсем немного, опять остановились, дрогнули. Тогда Эймунд сказал:

– Пора!

Тогда уже отец и ярл вышли к своим, с дядей сошлись. И начали теснить его. И уже варяги запели победную песню, а наши просто стали громче кричать. Казалось, что еще совсем немного, дядя не выдержит и побежит…

И тут вдруг завыли рога! Это чьи-то ладьи показались на повороте. И это шли псковитяне, а вел их дядя Судислав. Вот этого отец никак не ожидал! Он отступил и затворился в стане.

А Судислав пристал к берегу, сошелся с Ярославом, и они вместе вышли в поле, там построились… А вот на приступ почему-то не пошли. А уже начало смеркаться. Эймунд сказал:

– Стоят они, и это хорошо. Ночью мы легко отсюда уйдем. И еще как уйдем – мы все ладьи у них пожжем! Вот только бы скорей стемнело.

Но тут вдруг у них вперед выходит Ярослав: в простом плаще, в простой кольчуге. Встал на пригорке и кричит:

– Где Брячислав? Говорить с ним хочу!

Молчат у нас. Дядя опять кричит:

– Брячислав! Заклинаю тебя, выходи!

Но мы опять ему не отвечаем. Тогда Ярослав отстегнул меч и бросил его в траву. А был Ярослав из себя ростом мал и тщедушен, как отрок. А еще он был хром на левую ногу. А теперь он вообще остался без меча! Отец шагнул было вперед…

Но тут Эймунд быстро сказал:

– Князь, не ходи к нему, обманет! Он как змея – язык раздвоенный.

Отец остановился, растерялся. После оглянулся…

И увидел, как Ингигерда вышла из шатра и тоже остановилась. Была она тогда мрачная-мрачная. Но на отца она даже не глянула. Это только отец посмотрел на нее… И вдруг подумал вот что: убьют его – тогда она и посмеется. Ну и смейся, подумал он дальше! И оттолкнул варяжина, меч отстегнул, вышел из стана.

И вот он подошел к Ярославу, глянул ему в глаза…

И увидел, что нет в дяде зла! Он протянул руку племяннику, сказал:

– Присядем, Брячислав?

И сбросил с себя плащ. Они сели на плащ. Как плащ один, так и земля одна, делить ее нельзя, вот что отец тогда подумал. И еще: так Святослав и Рогволод давным-давно еще сидели – меча меж ними не было. Это сейчас кругом лежат: тут свой, там дядин, дальше опять свой. Как нива осенью в снопах, так и сейчас…

Дядя сказал:

– Вот мы и встретились. И будем ряд держать. Как видишь, Брячислав, вышло по-моему! – и улыбнулся.

Отец молчал. А дядя продолжал:

– Я не виню тебя. Ибо не ты виновен, а я. Весь грех на мне, на старшем. Не так я, значит, рядил, не те слова говорил.

И замолчал, и посмотрел внимательно. Слова-то каковы! А голос мягкий, вкрадчивый…

– Слова! – сказал отец. – Но разве можно верить слову?

– Можно. И нужно, – сказал Ярослав. – Ибо Слово есть Бог, Слово у Бога, Слово – начало всех начал. И смерть всего. Вот мы с тобой умрем, дети наши умрут, наши внуки… И так дальше и дальше, сколько можешь представить! А Слово будет жить. Но если и Оно умрет, то ничего тогда уже не будет. Вот что есть Слово, Брячислав. Не всякое, конечно, а только Истинное Слово. Ибо еще есть Слово Зла. Или Слово Сомнения, Слово Гордыни. Это ведь она и привела тебя сюда – гордыня, Брячислав. А Эймунд, он потом уже пришел, прибился, подал меч. Ведь так?

И замолчал, и голову склонил, ждет, не моргая. Змея, вдруг подумал отец, воистину змея! Раздвоенный язык… Вот и молчал отец, насторожившись. А дядя словно подползал, и обвивал, сжимал, в глаза заглядывал… И продолжал – чуть слышно, задушевно:

– А ведь всё это началось от брата моего, от твоего отца, от Изяслава. О Изяслав! Любимый Владимиров сын. Чего ему хотелось? Стола великокняжеского! Киева! А получил всего только Полтеск. И осерчал брат Изяслав, зло затаил. И вас во зле родил. И в гордыне. Ведь ты же, Брячислав, только о том и думаешь, что ты сын Изяслава, а Изяслав старше меня по лествице. Поэтому и ты, как прежде твой отец, только про Киев думаешь. И только Киев тебе снится. Ведь снится?

Но отец молчал. А дядя улыбался. Говорил:

– Ну и придешь ты в Киев, и воссядешь. А дальше что? Удержишь ли ты Русь? Ума на это хватит ли? А хитрости? А крутости? Да, крутости. И снова крутости! И снова!

Он покраснел даже, налился кровью. И заиграли желваки на его скулах. Где его мягкость, где добросердечие? Нет ничего и словно никогда и не было! Вот так же, видимо, когда он за Борисом посылал…

Но вот уже унялся, улыбнулся Ярослав. Тихо сказал:

– Да что это все я да я? Пора бы и тебя послушать. Слушаю.

Отец долго молчал, всё примерялся, не решался. А потом сказал так:

– Не от гордыни это всё, а от неверия. Не верю я тебе. И поэтому я не пошел к тебе в Киев. Страшно мне стало!

– Чего? – будто не понял дядя.

– Того! – гневно сказал отец. – Что ты убьешь меня! Знал я… – но тут он спохватился, замолчал.

– Так! – улыбнулся Ярослав, после вздохнул легко. – Так… – повторил. – Вот оно что! Так расскажи, что знал. И не таись. Вдвоем мы здесь.

Вдвоем, гневно подумал отец, а то как же! Живые – это так, а если всех считать, так вон сколько их вокруг положено! И рассказал отец – зло, без утайки. Дядя все выслушал, задумался. Потом сказал:

– Вот, значит, как оно тогда было! А я-то, грешный, думал, что иначе.

– Как?!

– А зачем тебе это? И кто я тебе? Убивец. Сперва брата казнил, потом тебя в Киев заманивал… Верь Эймунду! Я тоже ему верил. Пока…

И головой покачал. И молчит!

– Пока? – переспросил отец. – А что «пока»?

– Что? Так, безделица, – равнодушно сказал Ярослав. И дальше так же равнодушно продолжал: – Верил ему до той поры, пока я не сказал: «Мир на Руси, мне в войске больше нет нужды». И расплатился с ним, как было оговорено. А он стал требовать еще! Я отказал. Я не люблю торговаться. А он тогда сказал, что я об этом еще горько пожалею, что он еще придет ко мне, но уже не один. И сразу же ушел. Как я после узнал, к тебе. И я почуял – это не к добру, послал к тебе гонца, чтобы упредить тебя… Да, видно, не успел гонец! Или сказал не те слова. И теперь вот чем все это обернулось!

И тут он указал по сторонам, на убитых. Так что теперь, по нему, получалось, что это не он, а отец виноват. Ну, или Ходота, посол. Или опять отец, потому что неправильно слушал Ходоту. Гадко стало отцу, очень гадко! И если бы на этом все закончилось, так нет! Дядя, язык раздвоенный, опять заговорил:

– А брат мой, князь Борис… Ты же знаешь, Брячислав, как это было! Но я опять скажу. Борис был тогда в Степи, его отец послал на печенегов. И вдруг гонец к нему, и говорит: «Отец твой умер!» Опечалился Борис, повернул дружину и пошел на Киев. Он быстро шел! И вот, почти уже пришел, как вдруг к нему еще один гонец. И этот уже говорит: «Князь, не ходи на Киев!» Удивился Борис и спросил, почему это так. Гонец сказал: «Там Святополк уже сидит, а вас, братьев своих, в Киев велел не допускать. Ибо иначе, он сказал, вы, сыновья Владимира, зарежете его, как ваш отец его отца зарезал!» Тогда еще сильнее опечалился Борис и сказал так: «Вот только что мы отца потеряли, а теперь как будто нет у нас уже и брата!» А после отпустил гонца, чтобы тот передал Святополку: «Брат, не хочу я барм великокняжеских, владей ими, и Киевом владей! Но, брат, хочу я поклониться гробу отца своего. Открой передо мной ворота! А я за это распущу свою дружину». И, сказав так, Борис крест целовал, дружину распустил, оставил при себе лишь двадцать верных отроков. И ждал, когда опять придет гонец от Святополка с тем, чтобы призвать его в Киев. Но не гонец пришел от Святополка. А были то Пушта, Еловец и Ляшко. И ночь была, брат, затворясь в шатре, читал псалмы Давидовы. И тут они вбежали. И поразили его копьями, увернули в намет, повезли к Святополку. Борис тогда был еще жив, но Святополк велел – и закололи они брата. Вот как все это тогда было. И я на том целую крест!

Сказал – и поцеловал. И улыбнулся. Были у дяди карие глаза, веки припухшие, ресницы редкие, короткие. А губы бабьи, красные. Так в чем же была его сила? Родился он – все думали, не выживет. А он не только выжил, но еще и братьев пережил – и как! Пошел и Святополка одолел, сел в Киеве! А возвратился Святополк, и не один, а вместе с Болеславом, стали они рубить ворота Щербецом – и дядя убежал в варяги, там Ингигерду взял, и Эймунда, и тысячу мечей, вернулся, всех побил, и снова сел в Киеве – на Святополковых костях! А что до Борисовых костей, то он, крест целуя, клянется…

А Эймунд что?! Вот и сказал отец:

– Но Эймунд тоже клялся.

– Кем? – гневно спросил дядя.

– Одином.

– Вот то-то и оно, что Одином, – и тут дядя опять улыбнулся. И тут же спросил: – Ты кому больше веришь: Христу или Одину?

И смотрит на отца, и не моргает. И нет в нем зла – он мягко стелит. Вон скольких нынче постелил – всё поле до самой реки! Отец подумал и сказал:

– Но Один Эймунду – это как нам Христос. Разве мог Эймунд лгать?

– А вот, значит, и мог, – сказал дядя. – Кто мы для варягов? Отступники. Так же, как Степь для нас. Мы степнякам тоже целуем крест, а после убиваем их. И в этом не видим греха. Так и варяги с нами поступают – лгут нам и убивают нас, и это у них в честь. А другого от них и не жди, Брячислав. Другое разве что… Вот разве если б ты, как Эймунд, поклонялся Одину, тогда бы Эймунд… Да!

И замолчал он, долго думал. Потом насмешливо спросил:

– А Глеба тоже я убил? Что про это Эймунд говорил?

Отец молчал. А дядя, распаляясь, продолжал:

– А Святослава Древлянского? Я? Что молчишь? Да потому что отвечать-то нечего! Вот так! Поэтому молчи и помни: Эймунд уйдет, и все они – варяги ненасытные, ромеи, печенеги – они все уйдут, а нам здесь жить. А сколько нас? Ты, я да брат мой Судислав, да еще брат Мстислав. Но нет Мстиславу веры. Ты погоди еще, поднимется Мстислав, попомнишь мое слово. Лжив он, Мстислав, и алчен! А Судислав? Он тоже не опора. Вот одолел бы ты меня, и сразу Судислав – ох, мягок он! – пошел бы при тебе ходить, как он пока при мне. Вот я и говорю, что разве они князья и разве братья? И вот и получается, что только двое нас на всей Руси. И, значит, чтобы не погибла Русь, чтобы сохранилось дедино, надо быть нам с тобой заодин – отринув меч, крест целовать. Так, Брячислав?

Молчал отец…

2

– Князь! – вдруг послышалось.

Он вздрогнул, резко поднял голову…

И увидел, что это Игнат. Игнат стоял в дверях и тоже смотрел на него.

– Чего тебе? – сердито спросил князь.

– Пришли они, – сказал Игнат. – Накрыли мы.

– Знаю! Сейчас приду!

Игнат ушел. Князь встал и, подойдя к стене, открыл сундук. Достал оплечье и надел его. Потом надел корзно – короткий синий плащ с красным подбоем, по краю волчий мех… И усмехнулся. Вспомнил, как тогда, в тот его первый приезд в Киев, Хромец принял его под колокольный звон и приласкал, расспрашивал о бабушке, задаривал. А только он ушел, сразу сказал:

– Волчонок!

Так оно с того и повелось, прилипло: Волчонок! После Волк. А после совсем Волколак! А ты, зло подумал Всеслав, терпел это, молчал и даже как будто не слышал. А после взял да повелел, чтобы тебе шапку, сбрую и корзно, и прочее – всё, что ни есть – оторочили волком! Так ты к Ярославичам потом и заявился – весь в волках. Брат Изяслав как это увидал, так побелел – он суеверен был…

Но что это? Всеслав поспешно обернулся…

Нет никого – наверное, почудилось. Вот так-то, князь, сердито подумал Всеслав, над Изяславом раньше потешался, а теперь сам чуть что, и сразу робеешь! И чего тут сидишь?! Иди, ведь ждут тебя! Ты повелел, вот они и пришли. И не желали бы идти, да никуда не денешься. Вот что есть княжеская власть! Так и Борису бы, святому стастотерпцу, – властвовать! Ибо что им – рабам, слепцам, глупцам – псалмы Давидовы? У них всё просто: не поднял меч – и, значит, ты не князь. А тут еще дружину распустил, оставил одних отроков. И пала ночь, и отроки заснули, а ты, Борис, один в своем шатре оставшись, читал псалмы Давидовы. А голос ночью в тишине ох далеко как слышится! И вот на голос твой, на те псалмы твои, они и пришли. А что потом тебя, Борис, с почетом погребли, к лику причислили, так это же…

Но спохватился князь, торопливо подумал: да что это я? Грех такое говорить, и даже грех думать. Прости мя, Господи! Глуп, суетлив я, духом немощен. Молчу и ухожу – ведь ждут меня! Князь встал, шапку надел, поспешно вышел в гридницу. Там стол и вправду был уже накрыт. И был тот стол богат: еды, питья на нем было не счесть…

А вот сидели за ним только трое: Любим Поспелович, посадник, Ширяй – опять же он! – и Ставр Вьюн, артельный от купцов. Вот так, гневно подумал Всеслав, и это всё. Ну-ну! А звал ты, князь…

Тут эти трое встали, поклонились; князь брови свёл – и они сели.

А князь не садился. Грозно глянул на них и спросил:

– Где владыка?

– Владыка хвор, – сказал Любим. – Ты, князь, не обессудь, я сам к нему захаживал.

– Хвор! – князь серчал все более и более. – А сотские? А старосты? Что, тоже хворь на них? Так, может, у нас опять мор?!

Гости молчали, хмурились. Князь сел. Насмешливо сказал:

– Вы угощайтесь, гости дорогие. Вот пиво, мед. Вепрятина. Или конины вам? А то могу и медвежатинки…

Ширяй осклабился. Любим и Ставр и ухом не вели. Князь продолжал:

– А фряжского вина? Я повелю, и принесут. Игнат!

– Так вот оно! – сказал Игнат.

– А, да! Так наливай гостям. Чего стоишь?

Игнат не шелохнулся. Любим сказал:

– Князь, не гневись. Мы не за этим пришли.

– Вы? Не за этим? – грозно спросил Всеслав. – А вы откуда знаете, зачем? Это я вас призвал! И я же буду угощать. Ибо затем вас и призвал, чтобы вы ели, пили, видели: вот он, ваш князь! Жив и здоров! А то, мне донесли, болтают всякое. Болтают?

– Болтают, князь, – вздохнув, кивнул Любим.

– И верите?

– Не верим. Только видим.

Помолчали. Они сидели и смотрели в стол. Князь зачерпнул из кузовка горсть каленых орехов, разгрыз один и выплюнул – орех оказался пустой. Взял и разгрыз второй. Жевал. Спросил:

– А что купцы? Торг будет? Нет? – и посмотрел на Ставра.

Ставр молчал. Князь высыпал орехи из горсти, сказал презрительно:

– Купцы! Кресты на всех… Срам вы, а не купцы! В церквах торгуете.

– Князь!..

– Я здесь говорю! Ты слушай, Ставр, молод еще. И грешен. Где твой амбар устроен? В подвале у Святого Власия. А что в других? В Успенской церкви, в Пятницкой, в Ивановской? Тоже товары! И закладные у вас там, и обязательства. А Он, как сказано в Писании, что говорил? «Дом мой молитвой наречется». Так? Так! И, сделав бич из вервиев, изгнал вас всех, и столы опрокинул. А вы опять в Его храм с чем пришли! И говорите еще: «Веруем». Во что? В Тельца? Или совсем в видения? Видали, мол, над княжьим теремом недобрый знак. Закроем, братья, торг, схоронимся в подвалах – подвалы те освящены, в них святость, благолепие, – и будем ждать, когда наш господарь уйдет. Так, Ставр?

Ставр молчал. Любим тяжко вздохнул, сказал задумчиво:

– Ну-ну!

– Чего «ну-ну»?! – взъярился князь.

– А ничего, – как ни в чем не бывало ответил Любим. – Внимаем, господарь. И повинуемся. Как повелишь, так и будет. Товары из подвалов вынесем, сожжем. Церкви закроем, сами разбежимся. Ты только прикажи нам, князь!

И замолчал посадник. Смотрит исподлобья. Сидит копна копной, сопит; зарос до самых глаз, опух. Он разбежится – да! Князь усмехнулся. А Любим сказал:

– Не сомневайся, князь; да, разбежимся. Ибо устали мы, ох как устали! Чего ты на купцов накинулся? Купцы – это прибыток Полтеску. И, между прочим, немалый. А что амбары по церквам, что торжища на папертях, так это же еще твоим родителем заведено.

– Позволено!

– Позволено, – не стал спорить Любим. Но и тут же добавил: – Как и по всей Руси. Хоть Новгород возьми, хоть Киев, хоть Смоленск – везде в церквах амбары. Да и опять же, князь! Ведь не об этом нам сегодня нужно говорить, а о другом!

– О чем? – грозно спросил Всеслав.

– Ну! – тут Любим даже поморщился. – Ну, мало ли! Да вот хотя бы… Я же ничего тебе не говорю о том, что нынче пятница, а у нас тут на столе скоромное. Потому что и пусть себе скоромное, это не самый страшный грех. Слаб человек! Согрешил, после замолит…

– Виляешь ты!

– Виляю, да, – опять не стал спорить Любим. – Так я привык вилять. А с тобой же иначе нельзя. Вон вызверился как! Тут уйти бы живым…

И засмеялся – как всегда, беззвучно; заколыхался киселем. Всеслав, сердито глядя на него, подумал: такому брюхо не проткнешь, меча не хватит. Да он и не почувствует; меч вытащит, утрет и удивится: «А это что?» Другое дело Ставр, цыплячья шея…

– Ставр! – рявкнул князь.

– Что? – вздрогнул тот.

– Пошел бы ты отсюда, Ставр! И ты, Ширяй, тоже пошел бы!

Ставр подскочил, налился кровью. Ширяй сидел, моргал – словно не слышал. Любим с укоризной сказал:

– Негоже, князь. Сам же позвал! Так пусть теперь сидят. Вон сколько яств.

– Так пусть едят!

– Как повелишь. Отведайте; князь так желает.

Ели. Игнат налил вина. Князь поднял рог, сказал:

– За здравие гостей моих.

– И за твое, – сказал Любим.

– И за мое!

Вино было холодное и кислое; Всеслав поморщился, утерся и спросил:

– Так, говоришь, видение. Кто видел?

– Видели, – уклончиво сказал Любим. – Нынче много всякого можно увидеть. Только одного не замечают, не хотят, потому что не ждали. Или не желают видеть. А вот зато другое… Я же говорю: устали все. Сегодня на торгу юродивый кричал: «Камень, стоявший во главе угла, стал камнем преткновения!»

– Взяли его? – спросил Всеслав.

– Зачем? – Любим пожал плечами. – Он и сейчас кричит, не убегает.

– А что народ?

– Так все так думают, как он, просто молчат.

– Лжешь!

– Не веришь, выйди да спроси.

– Не верю.

– Выйди. Только не один – с дружиной. А то кабы чего…

– Грозишь?

– Зачем? Я просто говорю, как есть. Устал народ. Видение увидел – и вздохнул, поверил. Ну, думает народ, свершилось! Слава Те… А тут вдруг ты – жив, невредим! Тут, знаешь, князь…

Посадник замолчал, посмотрел на Игната. Игнат опять налил вина. Снова выпили – уже без слов, ибо молчал Всеслав. Потом стали закусывать. Посадник много, жадно ел, рвал мясо, чавкал, щурился. И вдруг, еще не дожевав, сказал:

– Видение. А тут еще охота. Все к месту, князь!

И снова начал есть. Охота! К чему это вдруг? Князь косо, хищно глянул на Ширяя. Тот уронил кусок, испуганно сказал:

– Что я? Я ничего! Меня же как привезли тогда с реки хмельного, почти что без памяти, так я и спал едва ли не до этого. Только подняли, растолкали – и сразу к тебе…

Князь перебил:

– Любим!

Посадник перестал жевать, молчал. Тогда князь посмотрел на Ставра. И тот, вздохнув, стал нехотя рассказывать:

– Тебя медведь порвал. Уел тебя совсем, все видели… А ты потом из-под него вдруг выскочил. Как бы совсем живой! И даже ни одной царапины. И, получается, ты, тот, что сейчас перед нами… ты не Всеслав, наш князь, а ты только его тень. А наш настоящий князь вчера на охоте убит. Поэтому и было нам всем видение. Только не смерть это была – это Всеслав был в саване. Так люди говорят. И крестятся, и…

– Ставр! – крикнул, не выдержав, князь.

Ставр замолчал. Застыл, окаменел…

– Ширяй! – князя трясло от гнева. – Ты же тогда рядом со мной был! Скажи им, разве было так?!

Ширяй смутился:

– Князь…

– Не гневи! Рассказывай!

И… побелел Ширяй. Чуть прошептал:

– Не знаю я. Болтают люди. Пусть болтают…

– Да как это? Ты что, Ширяй?! – и князь вскочил, и перегнулся через стол, и попытался взять, схватить Ширяя за грудки…

Но подскочил Ширяй! И отшатнулся, будто от змеи. И тотчас же поспешно зачастил:

– Да, было так! Он смял тебя! Стал рвать! Мы онемели…

И замолчал. Князь сел, закрыл глаза. Стало темно, в ушах шумело… Потом мало-помалу унялось. И гнев будто прошел. Пусто стало на душе, безразлично. Князь так еще немного посидел и отдышался… После открыл глаза, глухо спросил:

– А дальше?

Ширяй по-прежнему стоял, стрелял глазами – на князя, на посадника, на князя, на посадника… И замер, шумно задышал. Тогда Любим, не поднимая головы, сказал:

– Ширя-ай!

И тот опять заговорил:

– Да, онемели мы! Как вдруг… Ты вылезаешь, поднимаешься. Сухой сказал: «Молчите, олухи! Вы ничего не видели!» Я и молчал, пил, как свинья… – и вдруг он сорвался на визг: – А знаешь ты, как страшно тогда было?! Сидели мы, дрожали! Вот, думаем, сейчас, когда уже стемнело, он, этот в княжьей шапке, он мало ли…

– Да что ты городишь?! Опомнись!

– Я-то помню! А ты? Ты?! Волколак!!!

Тут и Любим вскочил. И Ставр. Игнат метнулся к князю, пнул его в бок – и княжий меч, не зацепив Ширяя, глухо врубился в стол.

– Вон! – закричал Всеслав и снова поднял меч. – Всем вон! Всем! Всем!

Кричал – и бил, рубил, крошил; меч только и мелькал. Треск! Грохот! Звон!

А после князь упал. Лежал, хрипел. Свет жег глаза, слепил. Кровь – как вино – холодная и кислая. Рот не разжать.

– Игнат! Игнат!..

И голос сорвался! Завыл, заклокотал, заныл Всеслав! Душно было! Темно! И тяжело – словно опять на нем медведь, и рвет его, бьет лапами! Хозяин! Я…

А после ничего. Тьма. Тишина. И сколько было так, Всеслав не знал – миг, день, неделю, год…

Нет, час всего, а то, может, и меньше – как всегда. Глянул в окно – день на дворе. А ты, он подумал, лежишь – в одном исподнем – у себя. Век не поднять, губ не раскрыть. Гул в голове. Язык опух, не повернуть его – он весь искусан. Кровь липкая; течет…

Игнат кричит:

– Князь! Князь!

Нет, не кричит он – шепчет. И поднимает, и трясет тебя. И просит:

– Выпей, полегчает!

И рот тебе разжал, и влил. И пил ты, поперхнулся, и снова начал пить. Зубами клацал, ныл…

Ф-фу, отпустило наконец! Упал Всеслав. Глаза открыл. Да, точно – день. Он слабо улыбнулся, жив, жив, подумалось, опять Она не обманула! После хотел сказать, чтобы Игнат еще водицы дал – да промолчал, не смог, язык совсем не слушался. После глаза сами собой опять закрылись. Брат Ратибор, ты помнишь, говорил: «Не бойся смерти. Жизнь – это сон, смерть – это пробуждение». Да, помню, как же, да… И тотчас же заснул.

Очнулся. Все болело. Ну и досада, как всегда: вот ты опять не уберегся. Ведь знал же, кого звал! И чуял ведь: как только ты вошел к ним в гридницу, так сразу будто варом окатили! И тебя сразу повело. Нет чтобы… Да чего теперь! Как было, так и было. Кем ты рожден, тем и умрешь, ни крест, ни оберег тебя не оградят – потому что от себя не оградишься. Волк, он есть волк, волк-одинец, волк в княжьей шкуре, зверь…

Взвыл зверь! Затрясся! Князь стиснул зубы и весь скорчился, заныл! Тьма! Смерть!..

И опять тишина. И светло. И боли словно не было. И голова опять чиста. И на душе опять легко. Всеслав стер пот со лба, лег на бок, полежал. Все хорошо, подумалось, все хороши, и день хорош. Вот только боязно! Чего? Блажь это, князь! Ты – князь, ты – человек такой же, как и все, ты никакой не волколак, не лгал ты, не казнил, а был любим, сынов взрастил и отчину держал, а срок пришел…

Всеслав поежился. Уперся в изголовье, сел. Громко, как только мог, позвал:

– Игнат!

Игнат принес воды – заговоренной, из криницы. Игнат всегда имел запас; чуть что – и сразу подавал, даже не спрашивая, надо ли. Владыка гневался, грозил: «Негоже пастырю!» Так пастырь – это он, владыка, а не я, а я такой же, как и все, смущенный.

Напившись, Всеслав лег, потянулся, зажмурился… И вдруг спросил:

– Иона здесь?

– Как здесь? – переспросил Игнат. – Нет никого. Эти ушли, все трое. А Иона же совсем не приходил, Любим же сказал – он хворает…

– Да знаю я! – сердито перебил Всеслав. – Но здесь ли он, владыка, или нет? В Детинце? При Софии?

– Нет, он в Окольном. Еще же только апрель.

Князь повторил:

– Апрель… – подумал и спросил: – А день какой?

– Девятый.

Девятый, пятница. А в среду… И князь усмехнулся. Еще бы, подумал он радостно, апрель четырнадцатого дня – вот какова будет среда! То есть день в день, как восемь лет тому назад брат Всеволод… Брат? Дальний брат! отродье Ингигердино… был погребен брат Всеволод! Последним он ушел из тех троих, что целовали крест на мир, а после, заманив к себе в шатер… Уф-ф! Жарко как! Не продохнуть! Вот и тогда, при Рше, жара была, июль. Ты не стерпел, снял шлем, так и вошел в шатер к змеенышам без шлема, успел еще сказать…

Тьфу, тьфу! Забудь! Грех это, князь, чужой грех вспоминать. Лежи, молчи!

И князь лежал, смотрел перед собой. В красном углу – лампада. Лик черен, ничего почти не видно. Проси Его, моли, а Он… А кто еще? К кому еще ты можешь обратиться? Ведь больше никого…

Вот, хорошо уже, боль унялась, и голова опять чиста и почти не болит. Вот, сел, никто не помогал. Вот, посижу…

Дух заняло! Всеслав сидел, держался за тюфяк, шумно дышал…

– Князь, ляг, – тихо сказал Игнат.

Игнат! Здесь он! Значит, не бросил, не ушел! Князь слабо улыбнулся и сказал:

– Нет, душно здесь. Мне бы маленько бы… Так, говоришь, он в Окольном?

– Да, у себя.

Князь поднатужился и сел. Сказал уже уверенней:

– И ладно, – потом немного помолчал и, отдышавшись, приказал: – Коня, Игнат! И отроков!

– Князь!

– Знаю, не впервой. Велели – исполняй. Иди!

Игнат ушел. И боль мало-помалу уходила. Брат, помнишь, говорил: «Ты одержимый, брат. Бес жрет тебя. Сожрет – и выплюнет». Вспомнив о брате, князь нахмурился. Хотел подумать о другом – не получилось. Опять подумалось: брат, и не просто, а старший. На пять лет. И настоящий брат, не то что Ярославичи! Вот только очень не любил тебя тот настоящий брат, он говорил: «Ты мать мою убил. Ты. Вместе с бабушкой». И бил тебя, когда никто не видел. А ты молчал, терпел. Ты только говорил: «Дождешься, брат! Вот вырасту – убью тебя». А брат смеялся, отвечал: «Нет, не убьешь. Кишка тонка». И не убил ты брата! Умер отец, ты стал князем. А брата уже не было – он еще за год до того с охоты не вернулся. Лодку тогда нашли, весло. Шапку на берег вынесло. А тела брата так и не нашли, так и отпели его без него…

Отпели – и отпели! Всех отпоют когда-нибудь. Князь встал, прошелся, постоял… Да, отпустило. И даже сил прибавилось – как будто сбросил тяжесть. А что? А то: спит в тебе зверь, он устал, вот оттого и легко, что он тебя пока не мучает. И ты опять сам по себе, ты – князь. Свита, шапка, оплечье, корзно; вот и готов, пойду…

Зачем? Ты звал его, а он, хворым сказавшись, не пришел – значит, не пожелал. А теперь ты к нему придешь – а он тебя не ждет. Ибо, как все, владыка ждет, но не тебя, а твоей смерти. Устал, давно уже устал Иона от тебя; уже пять лет прошло с тех пор, как он отъехал из Детинца, да и не он один. Отъехал и поставил новый Двор, и тын вокруг него, и псов завел. А прежний его Двор – вон, за окном – стоит нетопленый. И врет Игнат – владыка здесь теперь и летом не живет, он, как и все, тебя чурается. А ты вдруг собрался к нему…

Да, я к нему! К кому же мне еще? К Любиму, что ли?! Всеслав гневно осклабился, меч пристегнул, пошел.

Игнат был в гриднице, стоял возле стола. Всеслав спросил:

– Где отроки?

– Ждут на крыльце, – сказал Игнат.

Князь повернулся и пошел к двери.

– Князь! Не ходи! – торопливо воскликнул Игнат.

Князь вздрогнул, обернулся. Игнат был бел, как полотно, руки его дрожали.

– Да что ты? – удивился князь. – Не бойся! Видишь, совсем отпустило!

– Князь, я не про то…

– А про что? Говори!

– Князь, не гневись… Убьют они тебя!

– Они? Убьют?! – и князь не удержался, хмыкнул. И зло, презрительно сказал: – Кишка у них тонка! Хозяин рвал – не разорвал. А эти… тьфу!

Как вдруг…

Исчез Игнат! И все вокруг исчезло. Тьма! Душно! Давит он! Хрипит, бьет лапами, ревет, вот-вот достанет – и тогда… Бей, бей, Хозяин, бей! Я раб твой, червь. Рви, потроши меня, глодай! Вот, без кольчуги я, в одной рубахе. Рви – чтоб не Ей, безносой – бей!.. Но он вдруг ослабел, обмяк, раз-другой рыкнул и затих. И только тьма да тишина, смрад, кровь…

Но отступила тьма. Нет, князь, подумалось, совсем ты не в лесу, а в своей гриднице: вот и Игнат рядом стоит, а вот стол прибранный… Да, жив ты, князь, Она не обманула. Просил семь дней – и ровно семь получишь! Теперь твой срок среда, а раньше и не жди, и не надейся. Иди, ждут на крыльце! Всеслав вздохнул, стер пот со лба, шагнул было вперед…

Игнат опять сказал:

– Князь! Не ходи. Смерть чую…

– Смерть? – спросил князь и оглянулся. – Чью смерть?

Игнат аж побелел, так напугался. Потому что не знает, сердито подумал Всеслав. Да и никто этого не знает! И знать нельзя, ведь что это за жизнь тогда, когда ты точно знаешь, когда придет твой срок?! Ты не жилец тогда, а тень. И зло в тебе, и зверь… Вот, снова заворочался, оскалился! Князь, зло прищурившись, спросил:

– Смерть, говоришь, учуял? Чью? Мою? Или, может, свою?

Вздрогнул Игнат, рот приоткрыл. Слаб человек! Труслив. И ненасытен – жить, жить… Князь усмехнулся и сказал:

– А что! А почему бы не свою? Ведь сколько тебе лет? Поди, за шестьдесят уже?

– Да, так…

– Ну вот и срок тебе пришел. Чего тут удивляться?!

Игнат молчал. Стоял ни жив ни мертв. Князь подошел к нему и, хлопнув по плечу, сказал:

– Блажь это все! Забудь. Подумаешь, учуял! А я с Ней разговаривал – вот как с тобой – и ничего.

– К-когда?

– Когда, когда! Я же говорю: блажь это все. Пойду.

Пошел. Быстро пошел, как будто двадцать, тридцать лет с него слетело. А что? Нет боязни – и нет старости. Никто тебя, никак, ничем не изведет. Живи себе и ничего не бойся! Всеслав сошел, едва ли не сбежал с крыльца. Митяй держал коня, после хотел было помочь, только куда там! Всеслав легко вскочил в седло, подобрал поводья и тут же властно сказал:

– В Окольный. Шагом!

Тронули. Зацокали копыта. Князь ехал впереди, а эти четверо за ним. Мимо Софии, мимо Зовуна, мимо конюшен – в Шумные Ворота, в Окольный Град. Там по Гончарной ехали, потом взяли налево, на Босую, и – вверх по ней. Неспешно, шагом. Сбруя бренчит, лаги скрипят. И перестук копыт, и перестук копыт, и перестук копыт…

Тишь! Никого. Как вымерли – за стенами, за тынами. А смотрят ведь! Гадают, шепчутся – неужто он… да как он… что… Князь усмехнулся. Молчишь, посад, вот то-то же! И дальше тоже смолчишь. Да, камень я, да, преткновения. Камень, отринутый строителем, стал во главе угла. И кто взойдет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит. И было так. И будет! Неспешно, шагом, только шагом. Кто скоро едет – не туда приедет, не то узреет и не то обрящет. Да, мне всего семь дней дано, но зато верных семь! А сколько вам, того никто не знает. Кому-то, может, десять лет отпущено, а кому-то прямо в этот миг, когда он к щели припал, глазеет на меня, конец придет! Смейся, Любим, болтай, Ширяй, Ставр, Сухой…

Сухой! Третьяк, выжлятники… Вспомнив о них, князь сердито поморщился. Ложь, думал он, жив я, а Хозяин убит, и это всё Ширяй наплел, а не они, он, только он! Он для того и ездил на ручей, чтобы потом, вдруг если что… А я – живой, и вам меня не взять! И крест на мне, и я еду к владыке, ибо скрывать мне нечего! И он, владыка ваш и пастырь ваш, вам еще скажет все как есть, он не солжет, не должен, не посмеет!

Вот и приехали. Ворота у владыки были нараспашку, а в них стоял чернец. Князь придержал коня, спросил у чернеца:

– Владыка у себя?

– Так, это… он… – растерялся чернец.

– Здесь, нет?!

– Здесь, господарь, вот только…

Но князь не стал дальше слушать, а вздыбил коня! И направил во двор! Чернец метнулся в сторону. А князь – к крыльцу. Служки забегали.

– Взять! – крикнул князь.

И ринулись они к поводьям, впились в стремя. Князь медленно, важно спустился на землю. Глянул на отроков. Те тоже спешились, стояли, оробев. Оно и понятно – ведь как-никак, а боязно: владыка, осерчав, бывает крут! Князь приказал:

– Митяй, будешь за старшего. Ждать здесь, не отходить.

Митяй кивнул. Князь, осенив себя крестом, стал подниматься по ступеням.

В сенях было темно, окна еще с зимы закладены. Всеслав с опаской ступил раз, второй – и зацепился за ведро, чуть не свалил его, перекрестился. Дальше прошел – на ощупь, в дверь направо; там, помнится…

Он не ошибся – там была светлица. В светлице келарь Мисаил, ключник Лаврентий, иноки. И свечи, свечи, свечи, образа; дух приторный. Спасаются, гневно подумал Всеслав. А бес, он вездесущ. Вон сколько вас, а я один вошел – и все сразу к стене! Да что я, кто воистину?! Всеслав поднял руку…

И словно чары снял, все сразу же повеселели! Лаврентий, старый лис, вскочил из-за стола, залебезил, расшаркался. Другие подхватили, загундосили. Вишь, подобрели как! И свет в глазах, почтение. В другой бы раз…

В другой! Князь чинно выслушал приветствия, кивнул, строго спросил владыку. Лаврентий взялся провести. Пошли сперва за печь, после по лесенке – вниз, вниз, еще раз вниз, а теснота какая, Господи, думал Всеслав, не лесенка, а тараканий лаз! Он спускался с оглядкой, ссутулившись, чтобы ненароком лоб не расшибить…

И, наконец, они пришли к владыке. Там было сыро и темно, как в склепе. Иона же, прямой как жердь, чинно сидел возле окна, читал Писание. Увидев, кто к нему пришел, он удивленно поднял брови, хотел было что-то сказать… Но тут же передумал, промолчал – и снова повернулся к книге. А князь, грызя губы, подумал: Пресвятый Боже, что есть жизнь? День на дворе, весна, мне уже всего пять дней осталось, а ему, может, даже и этого не будет… А вот сидит, ему здесь хорошо, он не спешит! А я стою перед ним, как холоп. Зачем я здесь?..

И что Лаврентий?! Князь обернулся, глянул на Лаврентия. Тот, словно только этого и ждал, смиренно закивал, перекрестился, отдал земной поклон и вышел. Когда его шаги затихли, князь плотно закрыл за ним дверь, строго откашлялся и подошел к Ионе. Тот продолжал читать. Читал он тихо, едва слышно. А может, он и не читал, а так, на память повторял. Он это мог! Все удивлялись и не верили, и он тогда возьмет, Писание закроет… и дальше – слово в слово! – говорит и говорит и говорит; устанешь, его слушавши, а он всё говорит и говорит. «Как это? – спросят. – Почему?» А он: «Во мне это, мое, и поэтому все помню». Ха, помню! Ну и что? А помнит ли он, пес, кем был, когда сюда пришел?! Чернец бродячий, сажа босоногая! Вот почему…

А, спохватился князь, пустое это всё! И сел на лавку, осмотрелся. Только смотреть там было почти не на что: лампада, крест, божница. И бревна серые. Плесень на стенах. А этот знай себе бубнит. Что, интересно? Князь прислушался…

Однако не понял ни слова – Иона читал для себя. Да он всегда такой – всё для себя. Всеслав еще немного помолчал, чтобы гнев совсем уже унялся, и только потом сказал:

– Владыка! Я к тебе. За утешением!

Иона перестал читать. Губы поджал. Переспросил, не глядя:

– Что?

– За утешением.

– За утешением! – Иона усмехнулся. – А голос княжеский!

– Вот в том-то и беда, – и князь громко вздохнул. – Опять меня гордыня одолела. Устал я от нее. Совсем устал!

Иона понимающе кивнул, закрыл Писание, задумался. Слаб был владыка, немощен. И бороденка редкая, и руки высохли… А брови длинные, седые, глаз из-под них почти не видно! «Все помню, – говорил, – все знаю». А вот молчит… И князь тогда сказал – чуть слышно:

– Я утром ждал тебя, ты не пришел. Меня опять скрутило.

– Вижу. Знак на тебе, – и заморгал владыка.

– Знак? – вздрогнул князь.

– Знак. Примирись, Феодор. Спеши. Дел у тебя – ого!

Советчик, сердито подумал Всеслав, доброхот. И он как все! И… Зверь это, не князь, зверь закричал:

– Иона! – князь вскочил. – Ты это брось! Ты не юродивый, не ворон. Ты пастырь мой. И мною же поставлен! И я тебя…

Иона засмеялся – тихо, звонко. Сказал, смеясь:

– Сядь! Сядь! Охолонись, Феодор!

Князь резко сел, почти упал на лавку. Глаз у него дергался, щеку свело…

Иона же кротко сказал:

– Дай руку, князь.

Дал. И затих. Они сидели и молчали. Всеслав смотрел на стену, думал: слаб, немощен владыка, стар. Чужой он здесь; когда пришел он к нам, никто его не знал, никто не жаловал. Это потом уже, поди, лет только через семь, его приблизили и рукоположили. А потом… Опять еще лет через семь, а то даже и больше, это когда преставился владыка Феофил, стояли вечем у Святой Софии, обедня шла, все ждали жребия. Усопший, отходя, назвал в преемники Иону и еще двоих – своих, исконных, полтесских, – а далее, сказал, как Бог велит, жребий решит, тому из них и быть по мне владыкою над вами. И вот мы ждем…

– Идет! Идет! – вдруг закричали с паперти.

Вышел слепец. И вынес жребий на Иону! Возликовали мы. Хоть знали, что Иону Киев не одобрит, Киев Никифора-менянина желал. Но ведь они об этом напрямую не сказали, а только прислали грамоту, а в ней были слова: это великий грех, когда епископа всем миром выбираете, когда не Провидение, а жребий вам указчик. Но отстояли мы! Вече сказало: «Быть ему владыкою!», а ты сказал: «Быть по сему!» – и с тем отправили в Киев послов, при них были великие дары, потом еще дары, еще… И отступился Киев, приняли Иону, ибо тогда был Полтеск заодин! Когда-то был… И князь, поморщившись, сказал:

– Иона!

– Что? – глухо отозвался тот.

– Так! Пусто на душе. Слыхал ведь, что они болтают?

– Слыхал. Поэтому и не пошел к тебе. На хворь сослался.

Сказал – и опустил глаза Иона. И так всегда, зло подумал Всеслав: чуть что, он сразу в сторону. И тем он и берет. А ведь легко-то как! Ведь ни вериг, ни власяниц тогда не надо, и ни чудес тебе, ни исцелений, а только будь кроток, будь как воск, и все к тебе потянутся, все – даже жребий и митрополит… Нет, зверь, лежи, молчи! Я сам! И князь сглотнул слюну, сказал как мог спокойнее:

– Хворь! Говорили мне. Но хорошо ли это? Ведь бросил ты меня. Любим еще молчал… А эти взлаяли! Мол, я уже не я, а тень; мол, умер я. Слыхал?

– Как не слыхать!

– А скажешь что?

– А ничего. Темен народ. Им разве что втолкуешь?

Сказал – и замолчал владыка. И смотрит ясно, спокойно. Как будто это не он говорил! Как будто он здесь ни при чем и вообще не полочанин. Князь даже растерялся, прошептал:

– Иона! Как же так?!

– А так. Ты посмотри на них. Они что, разве веруют? А ты?

– Я?!

– Да. Бережку кормишь? Кормишь. Водяному лошадку дарил? А вчера где ты был? И зачем?! Там, кстати, на тебя и наплели! А мне теперь что говорить? Так, что ли: люди добрые, наш христианский князь вчера на поганское действо ходил, но там его медведь не задавил, вот вам крест! Так мне сказать? Или не так?

Князь лишь вздохнул в ответ. Они опять долго молчали. Потом Иона вдруг сказал:

– Знак на тебе, Всеслав, а ты молчишь. А то, о чем ты говоришь, что будто пусто на душе твоей, и то, что будто утешения взалкал, так ты же совсем не за этим пришел. Ведь так?

И смотрит! Глаз почти не видно. И что в них, в тех глазах?!

– Да! – зло ответил князь. – Не то! Совсем не то! А что бы ты хотел услышать?

– Это решать не мне, а тебе, – опять же спокойно ответил Иона. – И не кричи, я не глух. Или я что, Неклюд, чтобы мной помыкать?

– А что Неклюд?!

– А то! Хоть речь и не о нем! – и это Иона сказал уже грозно. И так же грозно мотнул головой! Всеслав не сдержался, воскликнул:

– Клобук слетит!

– Молчи!

– Молчу, молчу!

– Князь, не юродствуй! Смерть за тобой стоит, а ты!.. А! Что теперь!

Иона свел брови, насупился. Вот осерчал так осерчал, удивленно подумал Всеслав. А тут еще Неклюда вспомнил…

– А что Неклюд, – сказал князь осторожно, – так, значит, это было надо. Что, донесли уже?

Иона шумно вздохнул, помолчал, а после очень сердито сказал:

– Не знаю я о нем. Не знаю! Да только люди говорят: «Если один гонец подался к Ярополчичам, значит, второй, без всякого сомнения, – к Великому». А это, я скажу, уже великий грех, Всеслав, – в такой день нож меж братьями бросать! Ведь кого смерть застанет во грехе…

Князь усмехнулся и сказал:

– Ну, если только так, ты тогда за меня не печалься. Я так всегда жил – в грехе. Сколько уже? Лет, наверное, семьдесят? Нет, даже больше! Всё о себе да о себе заботился. А тут, может, впервые, дай, думаю, я о других подумаю!

– Да, о других! – усмехнулся Иона. – О ком это? И как?

– О ком? – сердито повторил Всеслав. – О Ярославе Ярополчиче, зяте моем, изгое неприкаянном, который самочинно сел в Берестье. И о великом князе Киевском, то бишь о Святополке Изяславиче. А как я думаю? А думаю я так: и Ярослав мне люб, и Святополку зла желать уже нет моих сил. Ибо совсем устал, воистину! Поэтому, я думаю, пошлю-ка я им обоим гонцов и попытаюсь я… Только зачем тебе это, Иона? Мирское это, княжеское, тлен! И сам я весь мирской, и Ярослав мирской, и Святополк.

– Зачем тогда пришел?

– Опять же за мирским. Дай мне благословение. При всех.

– Как?

– На крыльце, чтобы все видели. И я сразу уеду. Да, это суета, я знаю. Но им разве по-иному чего докажешь? А так увидят: я перед тобой и ты меня благословляешь, и, значит, я не тень. Я жив, я князь, я христианский князь! Да, христианский! Ибо еще раз говорю: спешат гонцы мои и, может, в первый раз не нож бросаю я, но… А!

И князь в сердцах махнул рукой, встал, помолчал… Но все-таки не удержался и спросил:

– Ну, что молчишь?

Иона не ответил, а просто смотрел на Всеслава. Долго смотрел… Потом тихо сказал:

– Я знаю, ты не веруешь. И знаю: ты скоро умрешь. Очень скоро! И ты об этом тоже знаешь. И… нет, я это не об исповеди. Не хочешь, так молчи. И уноси это с собой. Может, это другим даже лучше. Но, князь! Ведь ты один как перст. Всю жизнь! Сядь, я прошу.

– Зачем?

– Поговорим.

– О чем? – князь мрачно усмехнулся. – О вечном, что ли? Так я о вечном не хочу. Я и прежде этого не любил, а нынче совсем срам один и лукавство! А о мирском… Так от мирского ты всегда бежал. И, может, ты и прав, ведь ты же не варяжский поп. Это у них клейми да наставляй, глаголом жги. А вы, цареградские, знаете: всякая власть от Него, и посему добро прими как милость, зло как наказание. И не ропщи, терпи, ибо земная жизнь – лишь краткий миг перед жизнью небесной. А сами мы…

Князь сбился, замолчал. Ну вот, подумалось, опять, как перед Ставром, суесловлю! И так всегда: всё не о том да не о том! Всю жизнь проболтал! Так перед смертью хоть пади и скажи от души!..

Нет, не сказал. А вымучил улыбку и спросил:

– Так?

– Так, – кивнул Иона.

– Вот и ответ тебе. Пойдем?

– Пойдем, – нахмурился владыка. – Вот только… А не страшно, князь?

– Чего?

– Всего. Не гложет? Гложет ведь! Жить – столько лет! – а помираешь… псом. Нет при тебе сейчас ни сыновей, ни внуков, ни бояр, ни слуг даже – все от тебя разбежались! Один Игнат, и тот… податься ему некуда! Да и боится он, что только заикнется про уход, так ты прибьешь его! Вот и сидит он, молчит…

– Что?!

– То, что слышал, вот что. И не боюсь я тебя, и я еще не то скажу! Стефана подло задушил, так и меня теперь души!

– Иона! – князь побагровел. – Стефан-то здесь при чем? Что, разве я его душил? Или разве наущал его душить?! Да тот Стефан едва ли не один из вас всех меня тогда и поддержал, когда я сел в Киеве! А задушил его холоп. Холоп был новгородский. А кто холопа на такое надоумил, о том и по сей день никто не знает! Ведь же не знает, так?!

Иона насупился, но промолчал. Князь повторил:

– Стефан! – и еще помолчал. А после вдруг громко и гневно продолжил: – А был бы жив Стефан, так, может быть, и по сей день владеть мне Киевом! А вы: «Стефан! Стефан!» Пойдем!

Иона, ничего уже не говоря, встал, и они пошли. Вверх, к свету, к весне…

…А то было зимой, в лютый мороз. Стефан, владыка Новгородский, тогда собрался в Киев. А вече того не желало! Кричал народ: «Кто нынче в Киеве? Изгой и волколак, поганец! Сперва его отец нас жег и грабил, потом и он нас жег, колокола срывал, а мы теперь к нему с поклоном? Владыка, не ходи, не смей!» А он пошел… Да так и не дошел до Киева. Его, как говорили, ночью беглый холоп задушил. Холоп будто исконный полочанин. А если это так, то, стало быть…

Ложь это все! Ложь, ложь! Вот был бы жив Стефан, он бы сказал…

Они взошли по лестнице, а после, сразу через сени, на крыльцо. Уже смеркалось. Двор был пуст. Митяй держал коня. Рядом стояли отроки. Тишь, подумал Всеслав, никого. Никто нас не увидит…

И не надо! Всеслав встал на одно колено и, склонив голову, тихо сказал:

– Благослови!

– На что?

Всеслав молчал.

– На что, сын мой?

А и действительно, мелькнуло в голове, а ведь он прав: на что?! Пресвятый Боже! Господи! Жив я, но словно убиенный, во мраке я, во рву, в бескрайней бездне! Отяготела во мне ярость Твоя и всеми волнами Твоими Ты поразил меня. Но не ропщу я, Господи, а всем сердцем своим славлю имя Твое и преклоняюсь перед храмом Твоим. И если я…

– Встань, князь!

Князь встрепенулся, но не встал. Тогда Иона тронул его за плечо и повторил, уже с укором:

– Князь!

Князь встал. Иона осенил его крестом – размашисто, – сказал:

– Иди. Христос с тобой!

И князь – словно во сне – пошел. Сел на коня. Махнул рукой. Поехали…

3

Князь вернулся к себе, разоблачился, надел привычное, домашнее, и к лику подошел… Но молиться не смог. Он тогда просто постоял, ибо гудела голова и мыслей не было, а после вышел в гридницу. Там тоже маялся: ходил, садился и опять ходил. Снимал нагар с лучины. Смотрел в окно – в сплошную тьму, – после опять ходил. А после сел и трижды громко стукнул по столешнице. Игнат принес поесть. Всеслав поел – давился, через силу. Спросил вина. Игнат вина не дал, сказал как малому:

– Нельзя тебе. Три дня еще нельзя, а то опять скрутит.

Ну и скрутит, сердито подумал Всеслав. Скрутило бы да и держало до среды! Но промолчал и больше не просил. Только сказал:

– Уйди пока. Чуть что, я позову.

Игнат ушел. А князь сидел, смотрел на дверь, смотрел… И вдруг насмешливо подумал: уже полвека так сидишь, нет, даже больше, а что ты высидел? Как был еще тогда, полсотни лет тому назад, один, так и сейчас один – владыка прав, – один как перст. Жена была – и умерла; грех на тебе, Всеслав. И сыновья все разошлись – и этот на тебе. И Полтеск-град хоть от тебя и не ушел, но оградился… Да-да, вот именно: Детинцем они от тебя оградились! Ров, стены, частокол, ворота на запоре, и сторожа всю ночь не спят, а сторожат они… но не тебя от них – их от тебя. Зверь, волколак ты, князь, со всех сторон обложенный; брать не решаются, но ждут, когда же ты сам околеешь. И околеешь, да вот только явятся послы, ты с ними сговоришься, потом, собравши сыновей, разделишь между ними отчину… И сядешь – так же за столом, и будешь ждать. Среда придет, среда – Иудин день, в среду Иуда предал и получил за это… И тут князь не удержался, усмехнулся. Ведь тридцать сиклей, говорят, были тогда большие деньги. Иуда мог бы купить себе дом, кусок земли, рабов… А вот взял и удавился. Значит, понимал, что смерть будет ему во благо… А тут ты не Иуда, вот смерть и нейдет! И не придет, как ни зови. Князь схватил нож…

Вот нож! Смотри, Всеслав! Медведь тебя не взял, толпа не тронула, жить еще до среды. Так неужели даже нож не убьет? Ну так ударь! Ну, что же ты?!

Нет, не решился, выпал нож. Качнулся раз-другой и замер на столе. Лежал, поблескивал; хороший, длинный нож, ударь – насквозь пройдет. Но ты ведь заговорен! Тебе еще пять дней отпущено, ну так бери да бей себя. Чего тебе робеть?.. Ага! Значит, не веришь, цепляешься. Значит, ты такой же, как и все. Так что не гордись, и не ропщи. И, может, вообще Ее не было, был только такой сон, видение. А то, что оберег исчез, так, может быть, ты его сам сорвал во сне и уронил куда? Вот теперь встань, сходи да поищи. Найдешь и успокоишься. И будешь жить, как все, так же как все не зная, сколько тебе еще осталось. И, может, тогда даже до среды не доживешь, и тогда резаться не надо. А руку на себя поднять – это великий грех, ты ж не Иуда!

Князь резко встал и заходил по гриднице. Застыл. Стоял столбом и думал: не срок еще, не срок! Придут послы от Мономаха, ты примешь их и скажешь им…

Молчи, молчи! Даже не думай, князь! После что скажешь, то и скажешь. А то вон как Неклюд: еще отъехать не успел, а про него все уже знают. Так то Неклюд да Ярослав, зять непутевый, эка невидаль. А здесь дела великие! Не оплошать бы только, не довериться. Брат Мономах хитер, весь в деда своего. Тот дед, когда тебя встречал, так слаще меда был и мягче паволоки, а после злобно говорил: «Волчонок! Но ничего; волк на цепи сидел, а теперь и этого приручим!» А приручил?! Вот то-то же! Князь засмеялся…

Но тут же спохватился, замолчал. Стоял, прислушавшись… Но было совсем тихо. Значит, нет здесь никого. И это очень хорошо! Князь взял со стола горбушку, раскрошил ее, пошел к печи, присел возле нее, позвал:

– Бережко!

Зашуршало. Князь сыпнул крошек под печь. Там, в темноте, захрумкало. Владыка говорит, что это мыши. Но разве мыши могут выть? Или стонать? Или…

Когда отец, расставшись с Эймундом, вернулся в Полтеск, то бабушка его не приняла, закрылась у себя. Дружину вовсе в терем не пустили. Отец пришел сюда и сел с краю стола. Ему подали хлеб да квас.

– А больше, – сказали, – не велено.

Отец был очень голоден, последних два дня он не пил и не ел. Но он и тут не стал, уж больно осерчал. Долго сидел как каменный, всё думал, вспоминал. Потом квас вывернул на стол, а хлеб отнес и положил в подпечье. Бережко принял угощенье, заурчал. Отец же встал, пошел к себе и лег; еще было светло, а он как лег, сразу заснул – так он тогда уморился с дороги. Весь день проспал. И вечер тоже проспал – будили, но не добудились.

А вот зато ночью отец сам проснулся. И слышит: рядом кто-то ходит. Шажки короткие и легкие. Это в углу, там, где сундук стоял… Да он и сейчас там стоит, на том же самом месте… А тьма в ту ночь была такая, что нич-чего совсем не видно! Отец перекрестился – а тот все равно ходит! Тогда отец молитву прочитал, прислушался…

Скрип половица, скрип… Тогда отец не выдержал, окликнул:

– Эй!

Тишина. А после…

Ка-ак метнется кто-то! И к двери! Дверь приоткрылась…

Опять тишина. Отец сидит на ложе, слушает. Не верит, что ушел…

И точно! Шур, шур, шур – кто-то крадется вдоль стены. А после – скок! И вскарабкался на ложе. И застыл. А после опять шажок, еще шажок. Идет. А легкий! Как дитя. Шел, шел, по-за спиной прошел, встал возле левого плеча…

Отец не шевелится. А он тогда…

А кто же еще! Он, конечно! Отца ладошкой по щеке огладил. Потом еще, еще. Ладошка маленькая, пухлая, пушистая… холодная! И коготки как у зверька. Гладит, урчит, урчит. Отец…

Цап за плечо его! Цап! Цап! А он зубами – р-раз! Отец вскрикнул и кулак разжал! А он, невидимый, – скок на пол! И под ложем спрятался.

Отец замер, не знает, что делать. Ноги поджал, сидит…

А этот вдруг заныл, заеньчил, запросил:

– Дай молочка! Дай молочка! Дай молочка!

И до того он это жалостно, и до того слезливо… Отец не выдержал и хоть и знал – нельзя с ним говорить! – а все равно сказал:

– Нет ничего! Я сам некормленый. Пшел вон!

И…

Этот захрюкал, захихикал, завизжал! А после пропищал:

– Нет – и не будет никогда! Не хозяин ты в доме своем! И в уделе! Век будешь ты ходить при чужом стремени! Ха-ха! Ха-ха!

Еще чуток похрюкал и затих. Но и отец молчит. В жар его бросило, в пот, в дрожь. Чур, чур меня! Хотел перекреститься – сбился. Опять хотел; руку поднял… А из-под ложа:

– Поздно, князь! Того, с кем заодин пошел, ты предал. А дядя съест тебя. И молочком запьет. Ха-ха! Ха-ха!

Отец не выдержал и на пол соскочил, и наклонился… А этот – нырь! – у него между рук. И побежал. Луна уже взошла, отец и рассмотрел его. Бежит – в длиннополой рубахе, в коротких портах. Встал, оглянулся у стены. Всклокоченный и бородатый, лысый, глаза как уголья, а сам с локоток…

– Ха-ха! Ха-ха!

И – в стену. И исчез. Отец перекрестился.

– Чур! Чур меня!

Лег и накрылся с головой. Лежал, всю ночь не спал. Бережки больше не было. Дурь это, бабий забобон. Отец его больше ни разу не видел…

Но и Эймунд, тоже как Бережко, сгинул. Как и куда он ушел, никто этого не знал. Тогда, на взгорке у реки Судомы, отец и дядя Ярослав крест целовали, примирились. Отцу Усвят и Витьбеск отошли, а дяде Торопец – так поделили они волоки. И Ингигерда возвратилась к дяде. Когда она садилась на коня, отец стремя держал, тихо сказал:

– Ну вот, теперь смейся.

Она и засмеялась – горько. А отсмеявшись, сказала:

– Ох, глуп ты, князь! Глуп, как и дядя твой! – потом рванула удила…

А ночью Эймунд снялся. Он ничего не говорил, не клял, не упрекал. Собрал своих, взошел на корабли, отчалил. А Судиславовых ладей не тронул, обошел. И Ярослав не посылал за ним погоню. Только сказал сердито:

– Бог ему судья!

Так сгинул Эймунд. А Ярослав сел в Киеве. И снова не было вражды меж Киевом и Полтеском. Но был соблазн – великий! Ибо потом, как дядя и предсказывал, и года не прошло – взнуздал коней Мстислав Тмутараканский, брат Ярославов, сын Владимиров. А поначалу был мирен Мстислав, он только говорил, что обделен, просил уделов. Ярослав, рассудив, посулил ему Муром. Мстислав хотел еще, но Ярослав больше не дал. Тогда Мстислав сказал:

– Сам поищу!

Собрал дружину и пошел на Киев. Только земля Тмутараканская, она же вон где – за Степью, на Сурожском море. Вот Ярослав тогда и думал, что пока Мстислав будет идти и, походя, Степь замирять, а ведь там иначе не пройти, то можно будет брата и уговорить, склонить на мир, наобещав того или сего. И раз отправил он послов, и два… Да только не склонялся брат Мстислав – брал киевские грамотки и, не читая, бросал их в костер. Послов же, щедро угостив, с почетом отправлял обратно. И обещал: «В Киев приду – не так еще попотчую!» И раз он так пообещал, и два… На третий раз взъярился Ярослав и, развернув послов, отправил их уже не в Степь, на юг, а по Днепру, на север – к отцу и к Судиславу, и звал их к стремени, и заклинал скоро идти, ибо, сказал, укоротить надо Мстислава, поучить; сидел в тмутараканских выселках – и пусть там далее сидит, а Русью нам владеть, троим!

Но и Мстислав звал отца с Судиславом. Он тоже многое сулил – и земли, и дары. И знал отец, что не пусты эти слова, ибо Мстислав и впрямь слыл щедрым. Но еще более он был щедр на кровь, хитер и храбр – ромеев бил, касогов, хазаров. И Ярославу перед ним не устоять! А посему, нашептывал лукавый, откликнись, Брясчислав, скажи послу тмутараканскому… Но крест на то и крест, через его не переступишь. Прогнал отец Мстиславова посла! И Судислав прогнал. А после вышел Судислав, и встал при Ярославе заодин. Пришел Мстислав на Киевскую землю. Сошлись братья у Листвена; два брата с этой стороны, третий с другой. Стояли долго, ждали. Ибо знали, что не трое их, а четверо от племени Владимира; когда четвертый подойдет, тогда и ряд держать. Кровавый ряд!

Но не пришел отец. А был только гонец от Брячислава к Ярославу, гонец ножны привез – пустые.

– Ну что ж, – сказал дядя, – хоть так, хоть в спину не ударит!

После велел всем уйти из шатра и остался один, и молился. Ночь была темная, безлунная, шел сильный дождь, в небе гремело. Никто и в мыслях не держал, что в этакую ночь решится брат Мстислав выйти из стана…

Как вдруг рога завыли! Это Мстислав не только вышел, но уже пришел! И навалилась рать тмутараканская на псковитян да на киян. И была сеча зла и кровава, и те и эти бились люто, а посему только уже наутро не удержали брата Ярослав и Судислав, и побежали. Мстислав их не преследовал, встал на костях, два дня стоял, всех схоронил – и своих, и чужих. И дальше, в Киев не пошел, а сел в Чернигове, не жег, не лютовал. Все думали, вот и насытился Мстислав… Как вдруг являются Мстиславовы послы и говорят, что он зовет братьев на ряд и хочет им вот что сказать: «Поделим Русь: мне эта сторона Днепра, вам та. Согласны?» Брат Судислав молчал. Ибо ему-то было что, он же ничем не поступался. А Ярослав тогда вслед за Черниговом терял Переяславль, Муром, Смоленск, Ростов. Но можно было потерять и больше! И дядя, смирив гнев, пошел на ряд к Мстиславу. Там целовали они крест, и поделили Русь так, как Мстислав хотел, и пировали. А после в Степь пошли и били печенегов, а после опять пировали. После пришел к ним Судислав, и одарили его братья. Был мир меж ними и любовь. Возликовала Русь, земля ее обильна и обширна…

А об отце тогда никто даже не вспомнил. Мстислав его не звал, и Ярослав не попрекал, и даже Судислав, когда шел обратно в Плесков, нарочно сделал крюк, чтоб обминуть. Лето прошло, зима пришла, лед стал… Но не было тогда с Руси ни гонцов, ни послов, ни купцов, ни даже просто странников. Такие вот пустые ножны оказались…

Как вдруг на Рождество – день в день – зовут отца:

– Ходок из Киева. К тебе.

Отец вышел и видит: сидит ходок в углу, возле порога; в снегу весь, шапка на глаза надвинута. Отец спросил:

– Ты чей?

– Ничей, – тихо сказал ходок. – А это вот тебе, – и подает…

Что-то в платке завернуто, шнурком надежно перевязано. Отец как развязал да развернул, глянул… И уронил! Стоит ни жив ни мертв. Ходок вскочил, дар с полу подхватил, опять отцу подал. Отец еще раз глянул…

А там он, Брячислав, сам на себя оттуда смотрит! Это такая гладкая, блестящая пластинка, а в ней, будто в воде, все отражается! Отец и так и эдак ее повернул, эту пластинку дивную, и, глаз с нее не отводя, спросил:

– Он передал? Зачем?

– Нет, – говорит ходок, – не он. Ему это неведомо. Она передала.

Она! Смотрел отец, смотрел на этот дар… потом тихо спросил:

– Ну а она… зачем?

Ходок губами пожевал, сказал:

– Пусть все уйдут.

Ушли. Тогда ходок спросил:

– Живым отпустишь?

– Да!

– Тогда… Смотри сам на себя. И смейся!

Вздрогнул отец, опять пластинку чуть не выронил. Ходок пошел к двери. В пороге оглянулся и сказал:

– Сам только и смотри. Ибо другим видеть тебя противно!

Сказал – и сразу в дверь! И вниз по лестнице, бегом. А там во двор. Псы забрехали, кинулись…

Ушел ходок. Отец велел его не трогать.

А та пластинка – зеркало, ее так называют, – в огне вся скрючилась, померкла. Ее потом вместе с золой и выгребли, снесли во двор и бросили под тын. К утру ее запорошило снегом…

А боль только еще больнее стала! Отец не спал, не ел, к Илье ходил, поклоны бил, смирял себя… А бабушка смеялась, говорила:

– Напрасно убиваешься. Твой Илья – это же не Перун, он гремит много, да всё не о том. И кто, скажи, под крышей молится? Под крышей света нет. И дух туда нейдет. А если так, то и о чем тогда просить?!

После Илья сгорел, и, как на грех, от молнии. Но бабушка того уже не видела, ее до той поры саму уже сожгли – по древнему обычаю, в ладье. А той зимой церковь Ильи еще стояла, и бабушка была жива. И еще как жива! Кричала:

– Не сын ты мне! Слизняк! За чей подол цепляешься?! Вон! Вон!

Он и ушел. Собрался ночью с малой дружиной, на сани – и по льду. После с дороги был гонец: не жди, ушел варяжить.

И как ушел, так и пропал. А потом вдруг пошел такой слух: убили Брячислава пруссы. И тут же новый слух: нет, жив пока, сидит у свеев на цепи, свеи ждут выкупа. И в этот слух почему-то поверили. Заволновался град: да как же мы теперь, без князя, что ли? И ударили в Зовун, сошлись, долго рядились, потом назвали выбранных, послали их к Сбыславе, то есть к бабушке. Но бабушка их в терем не пустила, встретила на крыльце, там и сказала, чтобы все услышали: «Мой сын жив и здоров, ему еще не срок, а посему не каркайте и не гневите бедную вдову. Не то могу и вам срока назвать. Вот хоть тебе! А хоть тебе! Тебе! Или тебе!» – и стала в них, в толпу, перстом указывать! И оробел люд, отшатнулся, затих. Ибо все знали, что она и не такое может. И опять тихо стало в Полтеске. Тогда… Была уже весна и лед сошел… Дядя вдруг прислал гонцов к племяннику с дарами. Как будто он не знал, что его нет в Полтеске. Пришлось давать ему ответ и возвращать дары. И дядя, получив ответ, как будто опечалился. И опять прислал гонца, теперь вот с такими словами: сестра, да как же это так, нехорошо, когда бегут, вернуть бы надо, а если что, ты попроси – я пособлю. А бабушка ему в сердцах: ты бы своих смотрел, как бы свои не разбежались. А кто, из Киева гонец, эти свои? А те, в ответ, кто тебе всех дороже, а то и просто «та». И сразу как отрезало! Забыли Брячислава, успокоились. Сидят братья по Киеву, Чернигову да Плескову, невестка в Полтеске. Мир на Руси. Братья на ляхов ходят, в Степь. А Брячислава нет да нет. Год, два прошло…

Является! И не один. Жену привез. Сказал, что королевна.

– Как звать ее? – спросила бабушка.

– Как назовем, так и будет, – ответил отец.

– Как это так?

– А так! Она ведь пока не крещеная.

И больше ничего не объяснял, а всё ходил по терему, волком на всех поглядывал, бывало и покрикивал. Вот так вернулся! Бабушка смотрела на него, дивилась: как будто стал еще шире в плечах, и голос теперь совсем грубый, и пальцы, как у смерда, заскорузлые, и борода уж очень коротко подстрижена… Но делать нечего; какой ни есть, а твой, и другого не будет! Смирилась бабушка, позволила – и тогда тотчас кликнули владыку, сошли к Илье и там крестили королевну, и нарекли ее Анной. И в тот же день отец с ней обвенчался. А как она прежде звалась, и где прежде жила, и правда ли, что она роду королевского, отец об этом никогда не заговаривал. Молчала и она сама, молчала и дружина. Да и вернулось-то из той прежней дружины всего семеро. Да и привез отец с собой добра всего один сундук, и тот с ее нарядами. Наряды были так себе, невзрачные, да и сама она была худая да глазастая, пугливая. Молчит! Сказала на венчанье «да» – и вновь молчит…

И невзлюбила ее бабушка! Бывало, сядет в своей белой соболиной шубе, смотрит на мать – и говорит, о чем захочет. А мать только виновато улыбается. После встанет, поклонится в пояс и уйдет. Уйдет – как уплывет; легко, неслышно. А после плачет до утра – и тоже так, чтобы никто ее не слышал. И что еще заметили – в грозу она к окну не подходила, кто бы и как ее туда ни подзывал.

А кто она, откуда, что – молчит. Отец, если спросят, ответит:

– Жена она моя! Довольно ли?

Довольны, что тут скажешь! И только Кологрив, отцов первый боярин, однажды ненароком приоткрыл:

– Не королевна она, а княжна. С Руяны-острова. Сам брал!

После отпирался Кологрив, бил себя в грудь, кричал:

– Пьян был, не помню, что молол! Пьян! Пьян!

Но бабушка не верила. Сказала:

– А что мне ты! Да я и без тебя сразу почуяла! Тиха! Невинною овцой прикинулась! Разбойничье отродье!

Вот каков тот Руяна-остров, вот какая идет о нем слава. Но ты, Всеслав, там не был и поэтому судить о нём не станешь. А что другие о Руяне говорят, так море там теперь Варяжское, а не Славянское, каким оно было когда-то, и теперь в силе там варяги да германцы, а мы отходим на восток да на восток вдоль берега. И всё привычней нам именовать Руяну Рюгеном, Следж – Шлезвигом, Древину – Гольштейном, Гам – Гамбургом, Згожелец – Бранденбургом. Только Бремен Бременем так и остался, а Буковец уже переименован в Любек. Вот и кричат варяги да германцы, что будто бы сидят на Рюгене разбойники да нехристи, кумирам поклоняются…

Но бабушке-то что было с того, что нехристи? Она сама ходила без креста и не блюла постов. А вот как невзлюбила невестку, так и потом не подобрела. Мать понесла, родила первенца, назвали его Ратибором, в крещенье дали ему имя Иоанн. Брат, говорят, родился белолицым, он плакал жалобно, ручки тянул, но бабушка к нему не подошла. И так с того и повелось: вот встал брат на ноги, вот первое слово сказал, а вот его уже отняли от груди… А бабушка его не признавала. Велела не пускать его к себе, и не пускали. И мать терпела это, не роптала. Да и что мать, ее понять нетрудно. А вот отец! Он как будто этого всего не замечал, помалкивал. Он будто крепко занят был: охотился и воевал литву, ятвягов, латгалов. А в Киев звали – не ходил. Дары обратно отсылал. Вот уж воистину: сидел один как волк, волком смотрел и волком же молчал! Прошло еще три года…

И вдруг как-то раз брат прибежал к отцу и плачет, кричит что-то про бабушку, а что кричит, непонятно. Отец вышел, спустился во двор…

А там уже стоит обоз. И там же бабушка в своей богатой белой соболиной шубе. Отец ей:

– Да что ты задумала?

– А ничего, – тихо ответила бабушка. – Всему свой срок. И всем. Вот и мне мой срок пришел.

Сказала она так – и улыбнулась, очень грустно. Снег падает и тает у нее на щеках. Такая лепота кругом, и тишина, и вроде ничего не происходит… А страх берет! А оторопь! У отца прямо дух заняло… А бабушка:

– Да, срок, – чуть слышно говорит. – Взрастила я тебя, женила…

– Мать!

– Помолчи! Женила – и женила.

И брови свои черные насупила, губы свои тонкие поджала. Стоит она высокая, сухая, а волосы чернющие – как смоль – из-под платка, а снег на них – как седина… И говорит:

– Женила. А вот теперь и внука дождалась. Наследника!

– Ты…

– Да! Наследника! – гневно вскричала бабушка. – Только не этого, попервыша слюнтявого, а настоящего. Ни ты о нем еще не знаешь, ни она. А это будет настоящий князь. Князь всем князьям, уж я-то это чую! А посему прощаю я ее, жену твою, – уважила она меня. Вот, это ей теперь носить. По праву!

И шубу белых соболей с себя снимает, отцу подает. Отец:

– Я… Мы… – не знает, что и говорить.

А бабушка:

– Молчи! Бери! Теперь она твой господарь! А я… – и усмехнулась бабушка, и тихо, кротко продолжала: – Не мной это придумано, не мне и отменять. Пусть будет у нас, как у всех: если баба на сносях, то ей надо во всем потакать. А чего ей больше всего хочется? Тобой владеть! Вот я и ухожу. Прощай!

Так она съехала из княжеского терема. Потом почти что целый год жила за полтесскими стенами, по-над Двиной, в летних хоромах. Тихо жила, в град не являлась. Но и сама не принимала никого. А без неё у нас…

Мать сразу ожила, повеселела. Ходила в белой соболиной шубе. И скоро покруглела, разрумянилась. Брат говорил, была она красивей всех. И всех добрей. И Кологрив рассказывал, что на Руяне-острове все ее очень любили, и отец ее, тамошний князь, замуж ее отдавать не хотел.

– Нет! – сказал он отцу, – и не проси. Она – это мой оберег, так Святовит сказал.

А Святовит – это Руянский грозный бог, они ему не золото несут, но только кровь. Буря в море – они ему кровь, еще буря – они еще кровь. И храм его возведен на крови, и крыт такой же черепицей – цвета крови. А рядом с храмом княжеский терем. Отец вышел из терема, повернулся к храму и долго так стоял, о чем-то думал. Злые языки после даже болтали, будто он тогда молился. Но не молился отец, а смотрел, примерялся! После ушел на пристань, взошел на ладью и кому надо что надо сказал. Этот кто надо ушел, после вернулся. Отец оделся очень просто и теперь сам ушел – с тем, кто вернулся…

И всю свою добычу за два года отдал руянским сторожам! И по рукам они ударили, стакнулись, поклялись. А после ночь была, и море бушевало, и гром гремел… А сторожа молчали, будто бы не видели, как по скале ползёт отцовская дружина – вверх, вверх. И – к княжескому терему, на стену, под решетку. И вот она, заветная светлица, и вот она – княжна; встает, идет к отцу. Как вдруг…

– Аркона! Кровь! Кр-ровь, кр-ровь!

Это кричат, бегут со всех сторон руянцы. И подступают они, бьют! Вот что они тогда задумали – засаду! Крикнул отец:

– В мечи! Бей! Не жалей!

И били. Отбивались. Отступали. После опять ползли, но теперь уже вниз по скале. Стрела, боярин говорил, ему в бок угодила, под ребро, так он ее не вынимал, а только обломил, чтобы пока что не мешала. И на ладью они, и к веслам, и грести! А с берега…

– Вот куда она, поганая, ткнула! – и Кологрив показывал (а если ты просил, даже давал пощупать) след от руянской стрелы, и рассказывал дальше: – А упади я тогда, оробей, достали бы и князя, и княжну! И тогда тебя бы не было, мой княжич. Да и меня тогда бы тоже не было, не пощадили бы они меня. Они же злые, как псы. А как они крещеных мучают! У них там это так: раз в год, в великий Святовитов праздник, они приводят к нему в храм полоненных христиан. И выбирают туда самых знатных! Ставят их напротив идола и начинают бросать жребий. На кого тот жребий выпадет, тот остается в храме, а всех остальных оттуда выгоняют и оставляют на поклон.

– А что такое «на поклон»? – ты спрашивал.

– А это и есть на поклон, – отвечал Кологрив, усмехаясь. – Морю они ими кланяются, вот что! Если, скажем, буря в море очень разыграется, а им нужно спешно в море, тогда они берут – опять по жребию – кого-нибудь из этих поклонных, свяжут его – и вниз головой со скалы. И говорят: таким-то поклонились. И тамошнее море это любит! А просто так, без поклона, оно не уймется.

– А Святовит?

– Святовит привередливый бог! Он берет только самых лучших. И он сам берет, а не ему бросают. И это у них так. Вот приведут к нему полонённых христиан, и он на достойного через жребий укажет. Тогда всех прочих выгонят, волхвы тоже уйдут, и дверь за собой запрут. Вот тогда-то Святовит и тешится! С виду этот Святовит такой: четырехглавый, восьмиглазый, в левой руке он держит рог, а в правой меч. Этот меч вот такой, даже выше меня, никому такой не удержать, а только Святовиту. И восемь его глаз тебя везде усмотрят. Да и где ты в пустом храме спрячешься?! А дверь крепко заперта. За ней, на площади, волхвы стоят, народ, все ждут и тихо-тихо, скоро-скоро говорят: «свят-боже, бел-боже, бди, бди, свят-боже, бел-боже, бди, бди…» Вдруг слышно, оживает Святовит, и подступает, трубит в рог, и выбранный кричит, просит пощады, а Святовит меч поднимает… А после, когда в храме всё затихнет, волхвы входят туда и видят: у Святовита меч в крови. И рог в крови, а в роге кровь. Если этой крови много, значит, следующий год будет богат на битвы, а если мало – значит, будет голод. А если рог совсем пустой, тогда, по велению волхвов, приводят к Святовиту тамошнего князя и опять храм запирают… Вот так, княжич ты мой, живут на острове Руяне, таков Аркона-град и такая там свирепость!

…А мать, так говорили все, добрее ее не было. А как она отца любила! В ту ночь, когда он нес ее к ладье, она кричала своим родичам:

– Он муж мой! Муж! Опомнитесь!

А те, со стен, по ней стреляли. Но не попадали. Так Святовит велел!

Ушел от них отец. В Полтеск пришел, венчался. Еще пять лет прошло – и примирилась бабушка, отъехала за стены, мать покруглела, зарумянилась. Весна была…

Как снова – и уже не первый год было такое – дядя прислал гонца, звал их к себе погостить, хоть на недельку. И отказался бы отец, как всегда, но мать вдруг запросилась:

– Едем! Едем! Грех столько раз отказывать!

Уговорила. И поехали. Зачем она поехала, понятно. Пять лет прошло, и наконец она – княгиня, самовластная, и правит Полтеском не бабушка – она, и сын растет, и она снова на сносях, и муж при ней; завидуйте!

Приехали. Дядя их славно принял, щедро одарил. Так щедро, что все удивлялись: что это с ним на старости? Совсем размяк! Если, конечно, не задумал…

Но! Помните! Задумал что-то или нет князь Ярослав Владимирович Киевский – это только его дума! А посему пусть князь Черниговский Мстислав, а также Судислав, князь Плесковский, спокойно в шапку спят – в то лето Ярослав, князь Киевский, великий князь, братьев своих и соправителей никак не поминал. Не до того было ему – он пировал с племянником. Еще они охотились. А иногда они вдвоем – только вдвоем! – пускались в тихое Предславино. В Предславине тогда сидел затворником… тот самый Олаф Толстый, конунг и сын конунга, удачливый воитель и силач, гордец, мудрец и весельчак, который, говорят, из-за того не прибыл к Ингигерде свататься, что так запировал, что просто забыл о ней! А когда вспомнил, было уже поздно, и он тогда сказал: «Это мне очень досадно. Так давайте, мои верные бонды, выпьем за мою досаду!» И они охотно выпили, а потом еще раз и еще и еще! Но только когда это было?! А потом было уже совсем другое: Кнут Свенсон, конунг датский и английский, разбил его, и его бонды его предали, и он бежал из отчины, пришел на Русь об одном парусе, с дружиной в сорок три меча, сына привез. Теперь Олаф сидит в Предславине, молчит. А дядя к нему явится, он и тогда молчит. Рог подадут – он не пьет. И мяса не ест. На нем, на беглом конунге норвежском, широкий черный куколь, и белые четки в руках. Он сидит, перебирает их и хмурится.

А был тот Олаф ростом невысок, румяный, широкий в плечах. Так же и сила была в нем немалая: стрелой без наконечника он с тридцати шагов пробивал подвешенную на шесте свежеснятую воловью шкуру. А в Англии, на реке Темпс, он вот этими самыми руками, которые сейчас перебирают четки, обвязал сваи Лундунского моста веревками, а потом они всей дружиной так крепко навалились на весла, что мост не выдержал и рухнул! Датчане, стоявшие на нем, одни попадали в воду, а другие бросились спасаться в крепость. Да не спаслись! Потому что Олаф сошел на берег и там их всех перебил.

А что теперь? Где прежний Олаф? Дядя сколько уже раз сулил ему на выбор Волынь, Берестье или Червенскую землю, и еще давал войско. И ничего взамен не требовал, а только говорил: владей и богатей, будь с нами заодин. Но конунг на это морщился и отвечал, что его меч отныне в ножнах и что он не собирается обнажать его ни здесь, ни в Норвегии. Придет зима, он говорил, и тогда он простым паломником отправится к Святым местам.

Лицо у Олафа было широкое, румяное, кожа белая, а в темно-серых глазах иногда вспыхивал такой неистовый огонь, что даже дядя Ярослав смущался и вставал. И уходил вместе с племянником. А Олаф их не провожал. Он даже не кивал им на прощанье. Сын его Магнус однажды не выдержал и сказал:

– Вы на него не гневайтесь. Он хочет умереть.

– Умрет, умрет, – ответил дядя. – Мы все умрем. Вот только кто скорей? – и очень недобро засмеялся.

Магнус пожал плечами.

А отец вдруг почувствовал, что смерть витает где-то совсем рядом. Весь обратный путь он был сам не свой…

Но всё, казалось, обошлось: мать встретила его, она была здорова, и брат – твой брат, Всеслав, а его сын – был тоже здоров. И не было гонца из Полтеска… Зато был пир! Дядя вывел своих сыновей. Тогда их у него было еще только трое: Владимир, Изяслав и Святослав. Владимир, старший, был девяти лет, а Изяславу тогда было пять, а Святославу три. Владимир скоро вырастет, дядя отправит его в Новгород, Владимир будет править там, ходить на чудь и замирять ее, потом пойдет и на Царьград, да только ничего у него там не сладится, он чуть ноги оттуда унесет, вернется в Новгород, поставит златоверхую Софию и в ней же будет первым похоронен. Ты с ним не встретишься, он очень рано умрет. А вот зато с его младшими братьями…

Из трех змеенышей, которые потом на Рше обманно поцелуют тебе крест, тогда у дяди было еще только двое: Изяслав и Святослав. А третий из них, Всеволод, тот, как и ты, тогда еще не родился. Но вражда уже была жива: брат сразу невзлюбил змеенышей, к ним не ходил, играл один. А мать сидела в тереме, ей уже было тяжело, срок подходил, она боялась сглаза. Брат говорил: бывало, он проснется ночью, глянет – а мать все молится да молится. А днем она опять всех веселей, добра, кротка. А эта… дядина жена… всегда была при ней. Но чтобы чего плохого – не сказать, не замечали. Напротив, она даже, как могла, оберегала. И говорила:

– Будет сын. Красивый, смелый – весь в отца. Не бойся!

А как отца увидит, сразу замолчит. При нем она, змея, почти всегда молчала. А чтобы вспоминать о прошлом… Так это не одна она – это и дядя, и отец ни разу ни словечка не сказали.

Но вот жара прошла, дожди пошли, и на Илью решили отъезжать. А за день до Ильи дядя с отцом в последний раз отправились в Предславино.

В тот вечер, как и всегда до этого, Олаф был в куколе и с четками. Но вдруг попросил вина. А еще ел много мяса. Дядя спросил, что это с ним. Олаф сказал:

– Я видел сон.

– Какой?

Но Олаф не ответил. И вообще, он больше ничего не говорил. Ел, пил, как все, молчал. Только когда дядя сказал, что он сейчас уходит, Олаф кивнул ему… и вдруг попросил, чтобы отец остался. Дядя обиделся, но виду не подал и вышел. Отец сидел, окаменев, и ждал, что будет дальше. Отец, сказать по правде, очень не любил ездить в Предславино – он чувствовал себя там младшим, лишним. А разве нет? Ведь было как: сходились два государя, конунг Норвегии и князь Руси. А он кто? Так, при чужом стремени. Вот отец и томился в Предславине, молчал, скучал и всякий раз ждал, когда же можно будет отъезжать. А тут вдруг вон как оно все обернулось! Ох, неспроста это, сразу подумал отец…

И не ошибся. Потому что как только дядя вышел, Олаф откинул капюшон, огладил бороду, сказал:

– Я слышал о тебе, князь Вартилаф.

– От Эймунда? – спросил отец.

– Нет, Эймунд уже там, – и конунг многозначительно посмотрел вверх, может, сразу на самое небо. После чего добавил: – Он был отважным воином, я думаю, они его помилуют. Ярл Эймунд умер хорошо, в бою.

Олаф нахмурился, сгреб четки и отбросил их. Сказал в сердцах:

– Завидую ему! Я, впрочем, и тебе тоже завидую. Ты еще молод, князь, а скальды уже знают о тебе. Говорят почетные слова. А вот твой дядя…

Тут конунг замолчал. И он долго молчал! Потом спросил:

– Его супруга Ингигерд, она красивая, да?

Отец кивнул. Конунг сказал:

– А вот я никогда ее не видел. Тогда, в Норвегии, нас сватали, но после прибыл Ярислейф, и шведы быстро передумали. Все наши люди тогда ждали, что я на это разгневаюсь и буду требовать, чтобы шведы держали свое слово. А я, наоборот, был очень рад, что всё это расстроилось. А, знаешь, почему? Тогда я тоже видел сон. И это тоже был не простой сон, а вещий. Не верь глупцам, такие сны – это совсем не колдовство. Они есть Божьи Словеса, и поэтому я всегда к ним прислушиваюсь. Итак…

Он замолчал, задумался, полуприкрыв глаза… и вновь заговорил:

– Итак, я направлялся в Уппланд свататься. Мы шли уже четыре дня. Стемнело, мы остановились на ночлег. Бонды расселись у костра и принялись пировать. А я не стал к ним даже подходить, я сразу постелил себе и лег. Я тогда очень устал. А небо в ту ночь было чистое, на нем было видно много звезд. И именно в ту ночь мне впервые приснился отец. А я ведь никогда не видел его живым, потому что вначале ушел он, а уже только потом родился я. Ты знаешь, где и кем он был убит?

– Да, знаю.

– Хорошо. Итак, каким он умирал, таким он мне тогда и привиделся: его лицо и руки были покрыты страшными ожогами, а поверх почерневшей кольчуги болтался обрывок плаща. Мой отец шел ко мне широкими, поспешными шагами. Прямо ко мне! А я лежал на траве, укрыв грудь щитом, а меч держал под головой. То есть, как и положено конунгу, я был настороже. Тут не худо будет заметить, что еще никому до этой ночи не удавалось застать меня врасплох! Так начиналось и тогда: едва завидев подходившего отца, – а я, поверь, сразу узнал его! – я сразу попытался встать… Но отец уже навалился на меня, сдавил за плечи и гневно сказал: «Олаф, сын мой, ты никогда не женишься на ней! Более того, я даже запрещаю тебе видеться с ней, внучкой проклятой Сигрид!» Я оробел, я хотел вырваться… Но отец крепко держал меня в своих объятиях и продолжал: «Бойся ее! И всем скажи – пусть все ее боятся!» – «Но почему?» – воскликнул я. А он… Исчез! Вот так-то, князь…

И Олаф опустил глаза. Молчал. Потом сказал:

– Такой тогда был сон. А утром я сказал, что мы не пойдем в Уппланд. И повернул обратно, хотя мои бонды были очень этим недовольны. Я же им ничего не сказал про свой сон. Зачем им было это знать? А вдруг я ошибался? Вдруг мой отец был в гневе и погорячился? Хотя я, конечно, знал, что мой отец не из таких, кто горячится понапрасну. И поэтому я ждал, что же из всего этого получится. И я ждал не зря! Потому что как только Ярислейф вернулся в Новгород и обвенчался с Ингигерд, тут у него сразу всё и не заладилось! Князь Бурислейф был славный князь. Он знал, что к нему идут его убийцы, а его слуги его бросили, но он всё равно не дрогнул. Он, говорят, стоял у образов и пел псалмы, и спокойно ждал смерти. Это очень достойный поступок! Хотя…

Олаф нахмурился, закрыл лицо ладонями, после открыл, долго молчал… и наконец опять заговорил:

– Так, говоришь, она красива? А если бы можно было все вернуть вспять, ты… снова отдал бы ее Ярислейфу?

– Да!

– Почему?

– А потому… – отец был уже в гневе, – потому, что я вспять не хожу! У меня есть жена, у нас с ней есть сын, теперь мы ждем второго. И у нас есть земля и дружина, есть…

– Ого-го! Ого! – смеясь, воскликнул Олаф. – А ты горяч!

– Горяч! – охотно подтвердил отец.

– Завидую, – и конунг усмехнулся. – Да, завидую, – и, помрачнев, сказал: – А я, признаться, постарел. Кровь теперь как вода. И труслив… Вот я пришел сюда, а больше было некуда, и сразу повелел, чтобы ко мне никого не допускали. Но это не оттого, что я кого-нибудь боюсь! Просто я не хочу ее видеть. И сам я потому не езжу в Киев, чтобы там с ней не встретиться. Вот, сижу здесь… И – смейся, князь! – но ты был очень мудр, когда не стал ее удерживать. Ты только оттого и жив до этих пор!

– А он? – спросил отец и посмотрел на дверь.

– Он! – засмеялся Олаф. – Он разве жив? Так, тень одна. Поверь мне, Вартилаф, уж я-то знаю! И да хранит тебя Господь, чтобы ты не поминал меня, когда…

Но тут он спохватился, замолчал. Потом сказал:

– Тебе, князь, еще жить да жить. И не накликать бы. А я… – и вдруг спросил: – Ты не устал от моих слов?

– Нет, говори.

– Тогда тебе придется выслушать еще один мой сон. Вчерашний! Но, возможно, это был и не сон, ибо я видел и слышал все как наяву. Итак, вчера отужинав, я лег и долго размышлял о своей прошлой жизни. Потом мне показалось, будто я заснул… Как вдруг раскрылась дверь, и ко мне в опочивальню вошел некто в островерхом позолоченном шлеме и длиннополом плаще. Лицо вошедшего было скрыто глубокой тенью… но я почему-то сразу уверился, что это опять мой отец! И я не ошибся. Отец неслышно приблизился ко мне, склонился надо мной как можно ниже и сказал: «Олаф, сын мой! Все говорят, что ты решил больше не браться за меч. Но разве конунг имеет на это право? Власть, которую ты получил от рождения, дарована тебе Богом, и только Бог может забрать ее у тебя – но уже только вместе с твоей жизнью!» Услышав такое, я рассердился и пылко ответил: «Так что, ты хочешь, чтобы я вернулся домой? Но мои бонды меня предали! И там никто меня не ждет! А что мне делать здесь? Служить Ярислейфу? Добывать ему новые земли?! Ему – и ей…» – «Нет-нет! – вскричал отец. – Конечно нет! Негоже конунгу служить и получать за это владения из чужих рук, когда у него есть собственные наследные земли. А то, что ждут тебя там или нет, об этом пусть потом рассказывают скальды. Их слава – в их словах. А слава конунга в том, чтобы побеждать врагов, а самая славная смерть – это пасть в кровавой битве во главе своих воинов. Вот почему я говорю тебе: бери меч, возвращайся в Норвегию!»… И тут я проснулся! Но, клянусь Словом Христовым, я еще успел заметить тень уходящего в дверь человека! Вот так-то, Вартилаф, такой мне был сон. Что скажешь?

Отец сказал:

– Ты все уже решил. А я не женщина, я не даю советов.

Тут Олаф рассмеялся и сказал:

– Да, правильно. Но я пришел на Русь кружным путем, через Финнмарк и Ладогу. А говорят, что есть еще другой, куда более короткий путь.

– Их даже два, – сказал отец. – Реки Двина и Неман. Если пойдешь по Неману, придешь в Поморье, а если по Двине, то на Готланд. И тот, и другой путь лежат через мою землю.

– А велика ли она, твоя земля?

– Вот здесь вся помещается, – сказал отец и сжал кулак.

Олаф опять рассмеялся и воскликнул:

– Как жаль, что я только сегодня заговорил с тобой! – потом спросил: – Ты завтра уезжаешь?

– Да.

– Тогда у нас не так-то много времени!

И Олаф приказал подать вина и мяса. После чего они много пили и ели, и разговор их был весел и шумен. Когда же Бьорн, окольничий, подошел к столу и что-то прошептал на ухо Олафу, тот рассмеялся и сказал:

– Да, Ярислейф может уехать, я не держу его. Но пусть и он не держит на нас зла, ибо мы не собираемся затевать здесь худые дела против него, мы просто пьем и веселимся.

Дядя Ярослав уехал. Отец стоял возле окна и видел, как он выезжал, чуть сгорбившись в низких воротах…

И опять был веселый разговор, и было много съедено и еще больше выпито. Когда же и отец собрался уезжать, то Олаф проводил его до самой нижней ступеньки крыльца, и уже там, во дворе, они еще долго беседовали и громко смеялись, а лица у них были красны от вина, а бороды всклокочены. Это продолжалось до тех пор, пока Бьорн, окольничий конунга, не подвел отцу коня, а воины не помогли Олафу вернуться в дом. Так они распрощались в тот раз…

Когда отец вернулся в Киев, стояла глубокая ночь, даже в дядиных окнах не было видно огней. И мать уже давно спала, и брат. Было спокойно и тихо…

Но в ту, последнюю ночь в Киеве, отец так и не сомкнул глаз. Он лежал и все время прислушивался и озирался. Ему казалось, что еще вот-вот – и кто-то войдет в дверь…

Нет, это был не хмель, хмель весь вышел еще по дороге. И страшно отцу тоже не было, даже напротив – отец думал: пускай бы он вошел, высокий и благообразный – ведь он, так говорят, и был таким, его отец, твой, Всеслав, дед, князь Изяслав. Вот и вошел бы он и что-нибудь сказал, наставил бы. А так, думал отец, как жить дальше? Вот он приехал в Киев, вот лето здесь прожил, пировал, беседовал с дядей. В тех беседах не было ни зла, ни обиды. Да, дядя щедр и добр: гости, пируй и принимай дары. Он даже терем для отца поставил, его назвали Брячиславовым Подворьем. «Все здесь, – сказал дядя, – твое, владей и приезжай, когда захочешь, и живи, я всегда тебя приму и всегда буду рад». И так оно и есть, дядя не лжет, он рад племяннику – ведь он… один! Да, это именно так! Ибо его братья Мстислав и Судислав ему давно чужие, вот и зовет князь Киевский племянника, и зовет Олафа. И одарит, чем только пожелаешь. А эта, дядина жена…

Нет, пусто здесь, думал отец. Холодно, мрак. Домой, скорей домой!

И уже назавтра они уехали. Брат говорил, что дядя был угрюм и ничего не спрашивал об Олафе, а отец не рассказывал. А день тогда был солнечный. Они сошли к Днепру. Простились с дядей, с младшими. А эта… дядина жена… она на пристань не явилась, сказали, что она хворает. Мать на это сильно обиделась, говорила, что это не в честь, если нет здесь Ингигерды. Насилу ее тогда успокоили! Сам дядя ее успокаивал, увещевал, он даже руку ей поцеловал – словно владыке. Мать унялась, порозовела. Поднялись на ладью. Отец и дядя, уже через борт, под колокольный звон, еще раз обнялись, облобызались троекратно…

И – по Днепру, вверх, вверх. А после были волоки, Двина. Вернулись все здоровые. А лето уже кончилось. Лист пожелтел да полетел. Мать округлилась и отяжелела. Из терема уже не выходила. Лежит да спит по целым дням. Или скучает. А чтобы с ней чего было не так, никто бы не сказал. Да и сама она не говорила. Вот разве что всё поминала Киев. И храмы, говорила, там светлей, хоромы краше, а люд богаче и умней, и расторопней. А здесь чего ни прикажи, так тут же норовят схитрить да увильнуть. И гневалась она на челядь, на отца, недобро поминала бабушку – мол, это все ее порядки! Терпел отец. И челядь не роптала. А что сказать? Княгиня на сносях, тут грех перечить. Молчали все, и ждали.

И вот настал срок. Еще с утра пошли готовить мыльню. Отец послал к Илье богатые дары и велел служить, пока не разродится. Призвали Лушку Криворотую – ту самую, что брата принимала. Она потом, после всего, еще пять лет жила. А мать…

Сперва все было чин по чину: хлеб с солью и отвар на воробьином семени. Подали – она съела, запила. И, помолясь, пошла в мыльню, отец и Лушка взяли ее под руки…

Как вдруг ее схватило! Схватило так, что она обмерла. Перепугались все, снесли ее обратно, положили. Ждали. Отец еще послал дары, еще…

А ей час от часу все хуже. Горит! И бредит. Бросились отпаивать. Травы курили и творили заклинания. Мать то придет в себя, то снова ее бросит в жар. А то в озноб. Прибили Лушку, выгнали, пошли, нашли других, те взялись помогать. Ну и, конечно, – служба, звон по всем церквам. А мать ни жива ни мертва. Отец хотел послать за бабушкой…

Мать услыхала – вскинулась.

– Нет! Нет! – кричит.

И не позвали бабушку. И брата увезли, чтобы он не мешал: обманом вызвали во двор, а там, как слепыша, взяли за шиворот, в седло – и в Бельчицы, к выжлятникам. Отец так велел. А мать… То легче ей, то хуже, то плачет, то молчит.

Ночью никто уже не спал – княгиня помирает! А ночь прошла… А после день. И снова ночь…

А третья ночь пришла – она уже совсем вся извелась; была бела и холодна. Ее накрыли шубой – той самой, белых соболей, – но не угрели; все равно дрожала…

А за окном – зарницы, гром. А небо было чистое. И звезды с неба сыпались. Отец сидел у изголовья и молчал. А причащать не дал, еще надеялся. Владыка говорил, увещевал – как бы потом не опоздать… Но все равно отец его не слушал. Тогда владыка отошел и встал под образа.

Как вдруг…

Явилась бабушка, вся в черном. Мать, увидав ее, зажмурилась и зашептала – но что, никто не разобрал. Отец вскочил, хотел остановить…

Да не решился, замер. А бабушка к невестке подошла, склонилась, посмотрела, к шубе рукой притронулась…

И словно обожглась! Опять притронулась – ей снова пальцы скрючило. Тогда она подумала, сказала:

– Уйдите все. Оставьте нас.

Мать застонала, замотала головой – не уходите! Не ушли. Отец стоял, и все они стояли, замерли, не знали, как и быть. Ведь же и так умрет, и так…

А бабушка опять:

– Оставьте нас! Грех на себя беру!

Стоят. Тогда она к отцу оборотилась, говорит:

– Ты что, не слышишь? Сын будет у тебя; сын, настоящий сын!

И тут…

Гром загремел! И ливень хлынул! Вот только небо было чистое – а вот уже стеной! Как из ведра! И в дымоходе загудело! Все оробели, крестятся. Один отец стоит, не шелохнется. А бабушка опять:

– Уйдите! Все уйдите!

И тогда…

Владыка выступил вперед и – с гневом:

– Не кощунствуй! Бог дал, Бог взял. Смирись!

А бабушка в ответ:

– Ваш взял, а мой отдаст! – и засмеялась; зло и страшно.

И снова гром! И снова гром! Грохочет всё, трясется. Владыка поднял крест – и к бабушке…

Но тут отец схватил его, прижал к себе и молча, ничего не говоря, повел к дверям. И все – толпой – за ними…

Вышли. Остались только мать да бабушка…

…Стояли, ждали в гриднице. Гроза не унималась. Такая ночь только раз в год бывает; это когда рябина наливается…

И вдруг…

Крик! Детский крик! И распахнулась дверь. И вышла бабушка, и вынесла младенца. Возвестила:

– Сын! В сорочке. Вот, посмотрите все!

Да, именно в сорочке. Потом из той сорочки тебе был сделан оберег, и ты его носил, и был ты в битвах яр, а меч тебя не брал, и яд не брал, мор обходил, огонь не жег. Носил до той поры, пока позавчера Она…

А мать скончалась родами. Убили ее ты да бабушка – так всегда брат говорил. А бабушка клялась:

– Внучек, не верь! Тебя спасала я, а не ее губила.

– Как?

– Так. Не спрашивай.

– Не скажешь? Никогда?

– Скажу. Потом, как подрастешь.

– А если я не доживу? А если, как и матушку…

– Нет, – говорила бабушка, – ты будешь долго, очень долго жить. Никто тебя не изведет, ты сам себе предел положишь.

И положил! Два дня уже прошло, осталось еще пять. И в них надо успеть: послы и сыновья, зять Ярослав, и вече, и…

Почернел Всеслав. Долго молчал, крепился…

Но всё-таки не выдержал, позвал:

– Игнат!.. Игнат!..

– Иду!

Пришел Игнат и, не спросясь, – сразу к печи, к дровам…

– Не надо!

– А чего?

– Того! – и, помолчав, сдержав себя, Всеслав сказал уже чуть слышно: – Ты не серчай, Игнат, я… это… А! – и махнул рукой, спросил: – Ты крепко спишь?

– Как повелишь.

Игнат сидел на корточках возле печи и смотрел на тебя… А вот как именно смотрел, не разберешь – уж слишком здесь темно. «Как повелишь…» Так и Любим утром сказал! Князь недобро усмехнулся, помолчал… Потом все же сказал:

– Ты, если вдруг увидишь что-нибудь, сразу буди меня.

– Ты это про видение?

– Да, про него. А то, что я днем говорил, так ты тому не верь. Я это так, со зла. Ко мне Она идет, а не к тебе.

– Как знать! – сказал задумчиво Игнат, – никто…

– Никто! Это из вас никто! А я…

Князь спохватился, замолчал. Потом сказал:

– Иди. И спи. Но чутко!

И повернулся и ушел к себе. Лег. Сложил руки на груди, глаза закрыл, подумал: «Отче наш!..»

И словно провалился!

День третий

1

В Предславино прибыл гонец, Гюрд Однобровый, и сказал, что Торир Собака времени даром не теряет: все это лето он провел на севере, в горах, и много говорил на тингах, и бонды взяли его сторону. Теперь, собрав большое войско, Торир сошелся с Хареком из Тьотты. И Эйнар Брюхотряс за них, и Кальв, сын Арни, и еще многие другие, но уже менее достойные люди из Рогаланда, Хёрдаланда, Согна и Фьордов. А еще говорят, что некий человек доставил Ториру двенадцать заколдованных оленьих шкур. Торир повелел сшить из них латы – и они оказались крепче любой кольчуги; это все видели!

Услышав об оленьих латах Торира, Олаф долго смеялся, а после сказал:

– Ну что ж, тогда пора идти его проведать. С Божьей помощью!

И Олаф начал собираться в дорогу. Сперва князь Ярослав пытался отговорить конунга от этой затеи или хотя бы повременить с отъездом до йоля, варяжского Рождества, но Олаф говорил:

– Я видел сон. И в нем мне было сказано: «Олаф, ты должен поспешать!» Я долго думал и решил, что мне нужно обязательно прислушаться к этим словам, и поэтому я ухожу. А в знак доверия к тебе и в знак того, что в Киеве мне было хорошо, я оставляю здесь Магнуса, сына.

Тогда, убедившись в том, что конунг непреклонен, князь Ярослав велел снабдить Олафа всем необходимым для долгого путешествия и даже кликнул клич, в котором обещал снарядить за свой счет всякого, кто пожелает разделить с норвежским конунгом славу его будущих побед. Но, к сожалению, таких охотников нашлось немного.

Когда же все приготовления к походу были закончены, Олаф самыми дружескими словами поблагодарил Ярослава за гостеприимство – и двинулся вверх по Днепру.

Корабль у Олафа был не такой, как у других конунгов, – спереди он был украшен не драконьей, а человеческой головой, и, говорят, сам конунг вырезал ее. А воинов в тот день у Олафа было шестьдесят пять, и на всех были надеты кольчуги и вальские шлемы, а на щитах синей краской были начертаны святые кресты. А стяг на корабле был белый с оскаленным красным драконом. Дружинники гребли, Бьорн окольничий стоял у руля, а Олаф у мачты. На Олафе был золоченый шлем, в одной руке он держал щит, на котором был начертан золоченый же крест на белом поле, а в другой руке он держал копье. Потом, через пятнадцать лет после кончины Олафа, это копье сын его брата, конунг Олаф Тихий, велит поставить в алтаре Церкви Христа…

Но еще знаменитей копья был меч Олафа. Меч этот звался Хнейтиром. Олаф гордился им – ведь этот меч был до того острый и крепкий, что некоторые люди даже говорили о нем шепотом: «В нем скрыт Белый Огонь!» Но Олаф на это всегда сильно гневался, потому что он очень не любил языческих суеверий. И никогда, ни при каких обстоятельствах он не прибегал к колдовству и другим запрещал делать это. Даже поминать о колдовстве при нем было нельзя. Так и тогда, отправившись в поход, никто и словом не обмолвился о новых латах Торира.

Олаф прошел сначала по Днепру, потом по волокам, а потом по Двине. И вышел к Полтеску. А было это уже на третий день после того, как мать похоронили. Отец тогда как раз вернулся от Ильи, он там стоял обедню. Узнав о прибывшем корабле, отец оделся, как для такого положено, и спустился к реке. Там князь и конунг обнялись. Но ни о чем не говорили, потому что Олаф и так все сразу понял. И так же молча, и даже не глядя один на другого, они прошли в ворота, а затем через двор. А на крыльце…

Взойдя на первую ступеньку, Олаф застыл и посмотрел на бабушку, которая, как полновластная княгиня, сидела на серебряной скамье на самом верху лестницы. Она сидела, а он стоял. Бабушка смотрела на него, а он смотрел на бабушку. Оба они тогда смотрели очень внимательно и долго. Наконец бабушка едва заметно улыбнулась и сказала:

– Наш дом – твой дом. Входи, – и поднялась, и протянула ему руку.

Олаф, осенив себя крестом, взошел по лестнице и опустился на одно колено, взял руку бабушки, хотел ее поцеловать…

– Нет-нет! – сказала бабушка. – Пустое это всё, пойдем!

Она подняла его и повела в покои. В покоях он тоже ничего не говорил и ни о чем не спрашивал, но, было заметно, внимательно ко всему присматривался и кивал каким-то своим мыслям.

Потом был скорбный стол. И там Олаф опять молчал. А бабушка с него глаз не сводила. Потом, когда все поднялись из-за стола, Олаф вдруг заговорил – спросил, нельзя ли провести его к младенцу. Его провели – отец и бабушка. Когда они туда вошли, младенец громко закричал. Кормилица сразу вскочила.

– Сядь! – строго приказал ей конунг.

И подошел к колыбели, и наклонился над ней. Младенец сразу замолчал. Кормилица сказала:

– Испугался.

– Нет, – сказал Олаф. – Он просто ждет. Дай-ка мне хлеба, женщина. Я покормлю его.

– Но ведь еще нельзя! – сердито сказала кормилица. – Ему же всего только…

– Дай, я сказал! – перебил ее Олаф.

Кормилица посмотрела на отца. Отец ей согласно кивнул. Кормилица не стала больше спорить, а только покачала головой и развернула тряпицу.

Взяв у кормилицы хлеб, конунг неспешно выдрал из горбушки мякиш, размял его, смочил слюной, после старательно слепил крестом.

– Он не крещен еще, – сказал отец.

– А кто же он пока?

– Всеслав.

– Всеслав! – повторил конунг и улыбнулся. – Имя вполне достойное. Всеслав – это иметь всю славу. Ну что ж, тогда держи, Всеслав!

И княжич сразу открыл рот! Как будто понимал, что будет дальше. Конунг, отломив от креста крошку, подал ее ему. И княжич ее взял! Закрыл рот и зачмокал. Конунг стоял, смотрел на княжича. Потом дал ему еще одну крошку. И еще… И так, мало-помалу, он скормил ему весь крест. И только потом ушел. За ним ушел отец. А бабушка осталась. Она, так говорят, спешно склонилась над тобой, Всеслав, и жарко поминала Менеска и колдовскую его мельницу, и то, что если крепко пожелать, то можно есть и перемолотые камни – и тем тебя спасла, а то бы ты умер. Но так там тогда было или нет, никто точно не знает, потому что кормилица не то что рассказывать, но даже слышать об этом не хотела, а спрашивать у бабушки боялись. А если сама бабушка вдруг вспоминала Олафа, то она всякий раз говорила о нем только одно – что он был настоящий князь! И чтила его память. Должно быть, она силу его чуяла. Да не она одна, но и они тоже, когда причислили его к своим святым. И, может, оттого ты таким крепким и вырос, и меч тебя не брал, и мор тебя обходил, что первый кус ты получил от Олафа. Но так ли это или нет, кто скажет?!

Да и сейчас разговор не об этом. Итак, был Олаф в Полтеске. Прошло еще три дня. Все эти дни отец и Олаф были вместе. Они сидели в гриднице, молчали. Был скорбный стол. Пел скальд…

А на четвертый день они опять пришли к младенцу. Отец взял сына на руки, понес. Пришли они к Илье. Там все уже было готово. Крестным отцом был конунг Олаф, а крестной матерью Евфимия, просвирница при храме. Только она одна на это и решилась, ибо владыка был очень гневен, он и крестить-то не хотел, а говорил:

– Князь, не греши! Конунг не нашей, а варяжской веры!

На что отец вскричал:

– Молчи! Христос на всех один!

Много чего еще отец тогда ему напомнил. И окрестил владыка княжича, и дал ему имя Феодор, а после сказал:

– Прости мя, Господи! И ты, чадо, прости. Ибо крещен ты в беззаконии, во зле, а коли так…

Но не договорил! Ибо отец дико вскричал, меч выхватил и кинулся… И если бы не конунг, то был бы грех, великий грех! И был бы Брячислав – как Болеслав, ляшский король, сразивший бискупа в храме. Но, благо, миновала сия чаша. Ушли они, конунг и князь, и унесли младенца. И в тереме был пир, великий пир, весь Полтеск пировал, один только владыка не явился. И, может быть, с того и начались грехи твои, Всеслав, и твой раздор с крестом, кто знает! Отец потом дарил великие дары и земли жаловал, постился. Год миновал, владыка допустил его к себе, простил. А сам отец себя простил? А Олаф?

Но Олафа в то лето уже не было ни в Полтеске, ни за морем – нигде. Брат говорил, он всю зиму готовился: ходил вниз по Двине и возвращался, принимал мужей от свеев и норвегов, говорил с ними, покупал оружие, строил корабли, нанимал дружинников. А лед сошел – и он ушел. С ним было двести воинов, три корабля. Брат не хотел, чтобы он уходил, брат говорил:

– Тебя убьют. Останься!

А Олаф отвечал:

– Ты еще мал и ничего не понимаешь. Я ухожу не потому, что так хочу, а потому, что такова моя судьба.

– Тогда возьми меня с собой!

– Нельзя. Здесь у тебя отец и брат. И здесь твоя земля. Ведь так?

Но брат не отвечал, молчал. Он хотел плакать от досады, но боялся, ибо знал, что воины не плачут – и молчал. И Олаф ничего не говорил, не утешал его, ибо как можно отвратить неотвратимое? Ведь Олаф был не слеп, он видел, что есть бабушка, отец и есть его крестник младенец Всеслав, общий любимец. А старший княжич, Ратибор, – он здесь чужой. Так как тут быть?

В день отплытия Олаф призвал брата к себе и сказал ему так:

– Однажды, уже будучи конунгом, я прибыл в дом своей матери Асты и отчима Сигурда, и встретил там своих трех младших братьев: Гутхорма, Хальвдана и Харальда. Они тогда были еще совсем детьми. Братья очень обрадовались моему приезду, и я решил достойно их одарить. Я вывел их на берег моря, к кораблю с добычей, и спросил, чего бы им более всего хотелось иметь. И братья ответили, каждый по-своему. Гутхорм, старший, даже не посмотрел на корабль; он повернулся к нему спиной и сказал: «Я бы хотел каждое лето засевать весь этот мыс, ныне покрытый лесом, ибо только тот, кто имеет много пахотной земли, действительно богат!» Я опечалился, но виду не подал и приказал принести Гутхорму топор и лопату. Потом взял слово средний, Хальвдан. Он сказал: «А я хочу иметь столько коров, чтобы когда они приходили на водопой, то стояли бы вплотную вдоль всего этого мыса!» Я засмеялся и велел подать Хальвдану туго набитый кошель, поскольку коровы в наших землях стоят очень недешево. А самый младший, Харальд, сказал так: «А я хочу иметь дружинников!» – «А много ли?» – спросил я. На что он сердито ответил: «Ровно столько, чтобы они в один присест могли съесть всех коров Хальвдана!» Тут я не удержался, схватил Харальда на руки и расцеловал в обе щеки, а затем отнес на корабль, и там он выбрал себе меч – лучший из лучших. Надеюсь, этот меч будет в его руке еще острее моего. А ты что пожелаешь, Ратибор?

И брат ответил:

– Ты много рассказывал нам о своих странствиях, и эти рассказы так глубоко запали в мою душу, что я теперь не успокоюсь до тех пор, пока не увижу все те земли, которые видел ты. Это и есть мое первое и последнее желание.

Олаф нахмурился, сказал:

– Ага! Ты, значит, хочешь выйти в море и совершить множество викингских подвигов. Ну что ж, это желание, достойное мужчины! Однако прости меня, княжич, но сегодня я не могу подарить тебе так нужный для этого славного дела корабль, ибо у меня их всего три, и если я отдам тебе один из них, то на двух оставшихся моим воинам просто негде будет разместиться. Но зато…

С этими словами он отстегнул от пояса кошель и достал оттуда маленький синий камень.

– Вот, – сказал Олаф, – держи. Да, с виду этот камень неказист, но для тех, кто пускается в неизведанные морские дали, он дороже любого алмаза. Ты спросишь, почему, и я отвечу: потому, что в любую непогоду, в шторм, в туман и даже тогда, когда сам воздух, которым ты дышишь, будет наполнен самым сильным колдовством… этот камень всегда точно укажет, в какой стороне скрыто солнце и высоко ли оно поднялось над горизонтом. Вот почему, имея этот камень, ты никогда не собьешься с пути. Держи!

– А как же теперь ты? – воскликнул Ратибор. – Ведь твои воины уже садятся к веслам и поднимают парус!

Олаф печально усмехнулся и сказал:

– Не беспокойся. На том пути, который меня ждет, еще никто не заблудился. Туда ноги сами несут. Однако не будем об этом! Ты лучше посмотри сюда, я научу тебя.

И Олаф объяснил, как управляться с этим камнем, – норвеги называют его солнечным. Брат очень дорожил подарком Олафа и никогда с ним не расставался, носил, как оберег, возле нательного креста. Он только один раз показал, как этот камень светится. Таясь, вы с ним зашли под лестницу, и брат сказал: «Зажмурься!» Ты зажмурился. «Теперь смотри!» Ты посмотрел. В кромешной тьме горел синий огонь – словно осколок, крошка яркого летнего неба. Ты хотел было притронуться к нему, чтобы ощутить его тепло… «Не тронь!» – прикрикнул брат и ударил тебя по руке. Сильно ударил – так, что кожа будто загорелась. Ты схватился за руку, сказал: «Бей, бей! А я…» Но не договорил – брат так толкнул тебя, что ты упал, ударился об угол… Три дня потом лежал, сказал, что сам упал, никто не виноват. А брат за эти дни ни разу к тебе не пришел. Такой был брат! Единственный…

У Олафа же было трое братьев. Но двое от него отвернулись – и Гутхорм, получивший лопату, и Хальвдан, получивший кошель, не пожелали даже видеть Олафа, когда он вернулся в норвежскую землю. Но зато младший, Харальд, привел на встречу с ним три сотни воинов и, обнажив меч, гордо спросил:

– Вот, брат, ты его помнишь?

Олаф сказал, что помнит. Братья крепко обнялись. И в тот же день они разослали по всей стране своих верных людей, которые говорили: «Всякий, кто хочет добыть себе добро у врагов конунга, пусть поспешает!» Так Олаф в короткий срок собрал двенадцать сотен воинов и двинулся на Торира и его бондов. Достигнув Ямталанда, он повернул на север, к Кьёлю. Теперь путь Олафа лежал то по густым лесам, то по пустынным землям. Вскоре речной путь кончился. Тогда Олаф оставил корабли и двинул войско в горы.

Когда они взошли на Кьёльский перевал, Олаф велел войску остановиться и долго смотрел на расстилавшуюся внизу перед ним долину. Все, кому тогда посчастливилось стоять рядом с конунгом, потом рассказывали, что им вдруг открылся чудесный, неповторимый вид – они отчетливо увидели не только весь Трандхейм, но и всю Норвегию разом! А за Норвегией им открылось море, а в море они видели далекие, никому дотоле не ведомые земли, а за землями вновь синело море, а за морем – вновь земли и вновь море…

Спустившись с гор, Олаф узнал, что войско Торира уже совсем близко, а воинов в нем намного больше, чем поначалу можно было предположить.

– Ну что ж! – воскликнул Олаф. – Чем многочисленнее враг, тем больше славы нам достанется во имя Христово!

И повелел, чтобы все примкнувшие к нему воины начертали на своих щитах такие же святые кресты, какие уже были на щитах у тех дружинников, которые пришли с ним с Руси. Однако не всем воинам это повеление Олафа пришлось по душе, ибо, как оказалось, под его рукой сошлось девять сотен язычников. Олаф настаивал, епископ убеждал… И дело кончилось тем, что только четыре сотни приняли святое крещение, а пять сотен воинов не пожелали отказываться от веры своих отцов, повернули обратно и разошлись по домам.

– И это хорошо! – в сердцах воскликнул Олаф. – Ибо оставшимся достанется вдвое больше добычи!

Войско двинулось дальше, и так они дошли до Стикластадира. Там Олаф приказал остановиться, ибо посчитал, что это место более других подходит для решающей битвы. Войско бондов было еще далеко, и Олаф позволил своим людям сесть на землю и немного передохнуть. Все так и поступили. Олаф тоже сел, а после положил голову на колени Бьорну, окольничему, и на него набежал сон. Когда же Бьорн увидел стяги приближающихся врагов, он поспешил разбудить конунга. Проснувшись, Олаф укоризненно посмотрел на Бьорна и сказал:

– Зачем ты это сделал? Мне снился сон, и я вполне бы мог досмотреть его, ибо бонды еще далеко!

Бьорн удивился и спросил:

– Неужели твой сон был так важен?

– Да! Ибо это был вещий сон. Мне снился мой отец. Он подошел ко мне, взял за руку – и нам открылась высокая серебряная лестница. Эта лестница была столь высока, что ее вершина скрывалась в облаках. Мы чинно взошли на нее и поднимались все выше и выше; отец мой поначалу молчал, а потом вдруг начал приговаривать: «Сейчас ты увидишь, сейчас ты увидишь…» Но я так ничего и не успел увидеть, потому что ты разбудил меня. Зачем ты это сделал?!

Бьорн ничего не ответил, а только закрыл глаза руками и застыл как каменный. Тут только Олаф понял, что ему приснилось, и сразу помрачнел и повелел, чтобы к нему немедленно привели его брата Харальда. Харальд пришел, Олаф сказал ему:

– Сейчас ты немедленно сядешь на коня, поскачешь в усадьбу Торгильса, сына Хальмы, мы вчера у него ночевали, и будешь делать то, что он тебе прикажет.

Харальд долго не соглашался, но Олаф настоял – и Харальд уехал; ему в ту пору только что исполнилось тринадцать лет, рано такому умирать!

А бонды были уже близко. Первыми подошли люди Кальва, сына Арни, и Харека с Тьотты, а затем прибыли и другие. Последним к полю битвы подоспел Торир Собака, ибо он и его люди шли последними и следили за тем, чтобы никто не повернул назад. Явившись к войску, Торир немедля вышел вперед, встал перед стягом и крикнул:

– Вперед, вперед, войско бондов! – такой у них был клич.

А Бьорн окольничий вскричал иначе:

– Вперед, вперед, люди Христа, люди креста, люди конунга!

Но только прозвучали эти крики…

Как небо и солнце вдруг побагровели, словно налились кровью, а потом стало темно как ночью! Однако люди конунга и люди бондов уже сошлись в сражении. Те, которые были в первых рядах, рубили мечами, следующие за ними кололи копьями, а все остальные стреляли из луков и метали камни. Вскоре люди бондов начали теснить людей конунга, и тогда Олаф, разгневавшись, вышел из круга воинов, прикрывавших его щитами, и ринулся в самую гущу битвы. Первым от его руки пал лендерманн Торгейр из Квистадира, а затем та же участь постигла и многих других. Когда же Олаф наконец сошелся с Ториром, то гневно воскликнул:

– Готовься к смерти, лживая собака!

А Торир только рассмеялся в ответ. Тогда Олаф ударил его Хнейтиром…

И меч сломался пополам, а латы Торира из заколдованных оленьих шкур остались невредимы! Олаф отбросил меч и посмотрел на небо… Тут Торир и нанес ему удар копьем – в живот, ниже кольчуги. А Кальв, сын Арни, подскочил и поразил Олафа мечом с левой стороны шеи. А Торстейн Корабельщик ударил Олафа секирой по ноге выше колена. Олаф упал. Бьорн, конунгов окольничий, склонился над ним – и тоже был убит. В тот день погибли многие. Когда вновь показалось солнце, бонды уже теснили войско конунга в долину. Даг, сын Хринга, попытался было остановить бегущих, но вскоре он и его люди тоже побежали. А было это в августе, в последний день месяца, а день недели был среда. Опять среда! Пресвятый Боже!..

А ночью, когда люди Торира разыскивали беглецов в лесу близ Верадаля, Харальд, брат Олафа, и Торгильс, сын Хальмы, тайно пришли на поле битвы, взяли тело конунга, вернулись с ним в усадьбу, где и убрали его наилучшим образом, уложили в гроб, сели на корабль, поднялись по фьорду, а затем еще долго плыли по реке, пока не нашли одиноко стоящий песчаный холм. Там они его и похоронили, а затем сровняли землю так, чтобы никто не заметил могилы, – ибо люди Торира грозились сжечь тело Олафа, а пепел утопить в море.

Пять лет никто чужой не знал об этой могиле. Теперь же там стоит Церковь Христа, а это в самом центре города, и Олаф почитается святым…

А брат твой Ратибор исчез бесследно; еще отец был жив, когда это случилось. В то утро Ратибор был весел и разговорчив. Вы сидели локоть к локтю в гриднице… Да-да, вот именно! Тогда за этот стол садились все: отец и сыновья, и дружина. Отец хоть сам был молчалив, но не любил мрачных застолий. Обычно Кологрив вел общую беседу, а брат, как и отец, молчал. А тут он как будто почувствовал… Нет, знал. Знал брат! Он тогда весел был, как никогда. И только выходя из-за стола, он вдруг остановил тебя, попридержал, глянул в глаза… и оттолкнул, сказал: «Иди, иди! Чего уставился?!» И ты ушел. Брат тоже ушел, но не к себе, а к реке, взял лодку и двоих на весла, и взял еще невод… А был брат высокий, красивый, широкий в плечах. Когда отец и дядя Ярослав в последний раз ходили замирять ятвягов, брат ходил с ними. И там, на Слонимских Полях, когда они сошлись для битвы, брат, говорят, метал – обеими руками! – копья. И пробивал щиты и латы. И кричал: «Ар-ркона! Кр-ровь! Ар-ркона!..» Отец потом сказал ему:

– Не знаешь – не кричи.

А брат сказал:

– Все знаю!

Отец побагровел. И если бы не дядя… Но обошлось в тот раз, и отец брату больше не грозил. Они вернулись в Полтеск, пировали. Потом дядя уехал к себе в Киев. Еще год прошел. И вот брат встал из-за стола, сошел к реке…

Через три дня лодку нашли, весло. Потом еще прождали сорок дней. Потом пошли к Илье, отпели. Туда, обратно шли – и подавали сирым, хворым. Отец был щедр, и бабушка его сильно корила за это. Отец спорить не стал, а просто встал и ушел от скорбного стола. Он девять дней потом не выходил и никого к себе не допускал. А после вдруг призвал тебя и очень сердито сказал:

– Ну вот, теперь ты у меня один. Что скажешь?

Ты молчал. А что было сказать? О том, что ты не веришь в то, что брата уже нет в живых? Или о том, как ждал и вздрагивал, когда шли корабли вверх по Двине, когда гонец скакал, когда ночью скрипели половицы, когда…

И потому молчал. Отец сказал, что ты теперь его единственный наследник. А ты стоял и головы не поднимал. Тогда отец гневно спросил:

– Ты что, не рад?!

Сказал – словно хлестнул. И обожгло тебя! Ты резко поднял голову и с вызовом спросил:

– Чему?! Тому, что брат…

Но не договорил. Слова застряли в горле. Отец, весь почернев, вскочил, рука рванулась к поясу, к мечу! И обнажил он его! Замахнулся! Вот еще миг…

А ты не шелохнулся, не моргнул. Стоял столбом, смотрел ему в глаза…

И оробел отец! Отбросил меч и чертыхнулся. На лавку повалясь, сел и закрыл лицо руками. Он долго так сидел, и тяжело дышал. А ты стоял, как и стоял, не шевелясь, смотрел на меч, лежавший возле ног. Впервые ты так близко видел смерть! И было тебе холодно, и бил тебя озноб…

Как вдруг отец сказал:

– Садись! – и указал напротив.

Ты, не оглядываясь, сел. Пот тек по лбу, но ты его не утирал. Отец молчал. Лицо его было черно, и губы были черные, глаза… Когда же он заговорил, то и слова его были такие же черные!

– Да, зверь я! Зверь! – сказал отец. – Вот чуть не зарубил тебя. И зарубил бы – да! Ибо в гневе я себя не помню. А дядя… Тьфу! А дядя говорил, мол, что ты, Брячислав, уймись, гордыня – это тяжкий грех, надо прощать… Да уж молчал бы он! «Прощать»!

Отец вскочил и заходил туда-сюда по горнице. Меч пнул ногой, вновь заходил. Опять сказал – язвительно:

– «Прощать!» А где братья его?! Где брат Мстислав? Где Судислав? Да кто ему в это поверит, чтобы Мстислав вот так вот разболелся в одну ночь – и нет его?! С чего бы это, если бы не помогли? Да ведь и не один Мстислав, а вот уже и сына его нет, и, значит, нет корня Мстиславова, и, значит, вся его земля отошла к Ярославу. Так! Мудро, хорошо. И смуты нет, и сечи нет… А приросло земли у Ярослава! А теперь дальше чей черед? А дальше – Судислав, последний дядин брат, послушный и запуганный, а всё-таки не помешает ведь, чтобы совсем наверняка. И вот только я так подумал… И точно! Уже гонец из Киева, и говорит, мол, Судислав задумал меч поднять на Ярослава! Да что вы, говорю, помилуйте! Да чтобы Судислав… Так нет! И слушать не хотят! Твердят: виновен Судислав, виновен! И вот уже шесть лет сидит он в порубе! И будет далее сидеть, и далее, и далее! А земли Судиславовы опять же Киеву достались. А чей теперь черед за Судиславом, чтобы вся Русь была едина и крепка? Что, думаешь, не понимаю я? И потому… Зверь я! И только тем до сей поры и жив, что зверь! И только потому на воле! Вот так-то, сын…

И замолчал отец. Стоял посреди горницы и тяжело дышал. Лик его черен был, глаза были черны. И меч у ног лежал. Отец поднял его, огладил и поцеловал и что-то прошептал ему… Потом сказал:

– Что нужно князю? Только меч, и больше ничего – ни добрых слов и ни даров и ни крестов целованных. Князь, настоящий вольный князь – всегда один, сам по себе. И сын только один у князя, ибо два сына – кровь, три сына – много крови. Прав был Микула, прав был Глеб, когда пускали сыновей варяжить до тех пор, пока только один из них возвращался. А тут… Какое это благо Полтеску и радость! Да, страшные слова, да, не по-христиански так. А как по-христиански? Растить вас, пестовать… и знать, что только отпоют тебя, как тотчас же… Вот ты! Ты же не раз кричал ему: «Убью! Убью! Вот только погоди!»… Да он не погодил. И грех отвел, кровь с тебя снял. А ты… Рад ты теперь? Ну, отвечай! Рад? Да?

Но ты не смог ему ответить, а лишь кивнул, и то едва заметно. Отец нахмурился, сказал:

– Ну вот, хоть так. Держи! – и подал тебе меч.

Меч был хорош; остер и по руке, и не тяжел, но и не легок – в меру. И поднял ты его…

Нет, выпал меч из рук! И сам ты на колени пал и выкрикнул:

– Рад я, отец! Рад! Рад!..

Не удержался – зарыдал, как чадо малое, как женщина, как смерд. Отец схватил тебя за плечи, прижал к себе, молчал… и весь дрожал! Ночь была, тихо было в тереме, все спали. А ты, Всеслав…

Нет, не рыдал уже, а только слабо всхлипывал. Стыдно было, гадко на душе… И сладко, и покойно! Отец сказал:

– Плачь, сын. Завидую тебе, ты еще можешь плакать.

А через месяц прибыли гонцы от Ярослава. Он шел в Мазовию – на помощь Казимиру – и звал с собой, и обещал платить за каждый меч. И заплатил был, и не поскупился бы. Да вот сказал отец:

– Нет, не пойду. И сыну не позволю.

– А почему?

– Так. Не хочу.

И отпустил гонцов, и одарил их щедро. И ласков с ними был, напутствовал, шутил, передавал поклоны…

А после ночь не спал! Ходил по гриднице, выкрикивал:

– Вот, сын, запоминай! Меня, будто варяга, нанимали! И кто? Мудрец этот, хитрец завравшийся. А Казимир? Чернец расстриженный, германцами приведенный и ими же посаженный. Он ляхам не король – находник. А посему не хочет Моислав ходить при Казимире – и отложился он, сел на Мазовии. И я при Ярославе не хочу. И не пойду я на мазур, мазуры – это те же полочане! Их душат там, нас душат здесь. И пусть не тешит себя Ярослав, что, мол, в другой раз посулит вдвойне, и я приду, а то и прибегу к нему, встану у стремени. В другой раз. Ха! В другой…

Да только вот другого раза не было. На следующий год ушел князь Брячислав, совсем ушел. А ты, Всеслав, белее молока, вышел на площадь, встал под Зовуном и, задыхаясь, возгласил: «Отец мой, а ваш князь, преставился и вас оставил мне, а меня вам. Хотите ли иметь меня за ради вас?»

Князь вздрогнул, поднял голову. Светло уже, пора вставать. Князь потянулся, сел на лавке. И сразу в груди защемило! Угар, подумал князь, плохо топили. Или опять дрова не те. А что! Стар стал Игнат, берет всё, что дадут! Или зачем сразу напраслина? Нет, так нельзя, подумал князь и положил руку на грудь, прямо на крест…

А оберега рядом не было! Князь сразу всё вспомнил, поморщился. Два дня прошло, горько подумалось, и настает день третий – из семи. И третий ангел вострубил, и сорвалась с неба звезда, а имя той звезде полынь. Да, знаю я, стезя моя пришла к концу, но не ропщу я, Господи, а заклинаю: прими меня во всех моих грехах и осуди – но только лишь прими. Так нет же – как на казнь! Иду…

И он оделся, подошел к божнице, преклонил колени и поспешно прочел «Верую», встал, вышел в гридницу.

Стол был уже накрыт, Игнат стоял возле стола…

А у двери Батура! Да как он смел сюда войти, гневно подумал князь. И как это Игнат его сюда пустил?! Хотя… Тут, может быть…

Князь промолчал, кивнул Батуре, сел, придвинул мису. Ел, не спешил. Да и зачем, думал, спешить? Зло – это не добро, зло не спугнешь и не отвадишь. Зло терпеливо, оно подождет. А ты, пока оно стоит в воротах, успеешь приготовиться…

Да вот только к чему готовиться? Ночь прошла тихо, Игнат не будил, значит, видения не было. И, значит, тишь над Полтеском, над всей твоей землей от моря и до волоков!..

Но все-таки что-то не так! А вот что?! Всеслав сидел, низко склонивши голову, корябал ложкой, слушал…

Нет, такое не слушают – чуют; шкурой, нутром. Настоящий князь – это зверь от рождения, ибо жизнь княжья – это глухая ночь, лес, непроходимый бурелом. Там ни луны тебе, ни звезд, а дождь только прошел – и смыл следы. Тихо в лесу, лишь с веток капает – кап, кап… А ты лежишь, уткнувшись в душный мох и нож к щеке прижал, и чуешь, что он уже близко, сейчас подойдет. И вот уже действительно идет – ш-шух, ш-шух – это шаги. Они слышны отчетливо, а самого его пока не видно. И молишь ты: Пресвятый Боже, я весь в руце Твоей, склонись ко мне…

Всеслав доел, отставил мису и утерся рушником. Батура поднял голову, ступил было вперед… Но князь свел брови – и Батура замер, сказал только:

– Князь!..

– Знаю, знаю! – перебил его Всеслав. – Что, началось уже? Идут?

– Нет, пока только поднимаются. На Великом Посаде все вместе сошлись. А на Окольном врозь, по улицам, и не везде еще. А на Заполотье пока тихо…

Батура говорил чуть слышно, будто нехотя. И князь под стать ему спросил:

– А мутит кто?

– Да кто их разберет?! Все мутят, – Батура мотнул головой и, помолчав, сказал в сердцах: – Осатанел народ! Совсем! Онисим-староста… Ну тот, с Горшечной, конопатый… Так он орал, как зверь, рубаху в клочья рвал. И верят же!

– Чему?

– Да всё тому же, князь, вчерашнему. А что ты у владыки был, что он тебя благословил – им это тьфу и растереть. Им и владыка – тьфу! Погрязли.

– Да, – и Всеслав кивнул, – погрязли. А что владыка?

– Заперся. Они к нему пришли, он не открыл. Звали к себе на ряд, не вышел. Стали хулить, и на хулу не отзывается. Так и ушли они, Бог его спас, отвел.

– А что…

– Любим? – спросил Батура и ощерился. – Любим Поспелович изволит почивать! Так и сказал им всем с крыльца: я, мол, вчера у князя был, у господина нашего, и до того наугощался, что брюхо по сей час болит! И голова трещит, и плечи ломит, и холку в кровь содрал – ярмо-то без привычки!

– Так и сказал? – тихо спросил Всеслав.

– Так, так! И, поклонившись им, ушел.

– Пес.

– Пес и есть. И надо пса учить, пока не одичал, пока…

– Цыть!

Батура замолчал. Князь встал, сказал:

– Иди. Скажи своим, чтоб хорошо смотрели. А я пока… – и замолчал, задумался.

Батура поклонился и ушел. Князь повернулся к Игнату, спросил:

– Как там, внизу?

– Сидят, – сказал Игнат.

Всеслав прислушался… и усмехнулся.

– Тихо сидят! – сказал.

– Как велено.

Всеслав кивнул. Вновь сел. Взял ложку, повертел ее и положил на стол. Вот так-то, князь, гневно подумал он, тихо внизу! Но, может, это хорошо. Вот крестный твой, он тогда как уходил? За день до той, последней битвы, к нему Торгильс пришел и говорил, что, мол-де, он и сыновья его и его люди готовы положить за него головы, пусть он только велит. А крестный перебил его, сказал: «Нет, бонд, сегодня у меня и без того довольно войска, а ты лучше послужишь мне вот как: завтра придешь и уберешь с поля погибших, а с ними и меня, если Господь так пожелает». И пожелал Господь, такая у него была планида. А у тебя? Да еще только третий день идет, еще четыре впереди! Так что пусть чернь рядит себе, кричит, а ты еще много успеешь! Послы приедут, сыновья, ты скажешь им… Вот только что скажешь? И кому? Кто будет твоим Торгильсом? Среда придет – и здесь, на этом же столе, тебя положат, обрядят, а после кликнут – и придет Иона, и приведет с собой…

Но то когда еще – через четыре долгих дня! Зачем так далеко загадывать?! Князь усмехнулся, тряхнул головой, посмотрел на Игната. Игнат, склонившись у печи, подбросил дров. Потом еще, еще. Всеслав сказал:

– Окстись, Игнат. Бережку пожалей!

Замер Игнат. А князь сказал насмешливо:

– Изжаришь ты его! А как нам без Бережки?!

Игнат пожал плечами, встал. Немного помолчав, сказал:

– Самим бы не сгореть!

Князь тоже встал, сказал:

– Глуп ты, Игнат. Вот сорок лет смотрю я на тебя – и сорок лет ты глуп. Устал я, ох, устал!

И вышел из-за стола, и уже пошел дальше, к двери.

– Куда ты, князь? – испуганно спросил Игнат.

– Сойду на низ, к дружине. А ты пока на плечи приготовь.

– Князь!.. Князь!..

Но князь уже ушел, даже не оглянувшись. Дальше сошел на низ. Ступал мягко, как зверь. И вот пришел, и осторожно глянул, увидел, как сидят они, лежат: Ухватый, Хром, Бажен, Митяй… И тут же младшие, и отроки. Немного их. Зато у них не бедно! На лавках, на столе – ковры ромейские богатого узора, и там же, на столе, кувшин серебряный, и ложки – серебро, и кубки, мисы, блюда тоже. А дух какой – кислый, тяжелый, бражный! И печь чадит. А им хоть бы что! Даже больше – Копыто сидит у огня, строгает щепочку и говорит:

– …И вот мотало их три, восемь, сорок дней. Ну, думали, конец. И вдруг…

И тут князя заметили! Сразу вскочили вразнобой! Вараксу крепко повело; значит, опять набрался. Да что уже теперь! Князь поднял руку – мол, садитесь. Они сели. И сам он при пороге сел. Копыто снова принялся строгать, молчал, недовольно посапывал. Тогда князь повторил:

– «Мотало сорок дней». А дальше что?

Копыто сразу оживился.

– А дальше? Щас… А дальше было вот что. На сорок первый день море вдруг успокоилось, и видит Ян – впереди, перед ними, гора. Ну, он и приказал: «Гребите!» И они гребут. Гора все шире, выше по-над морем поднимается. Полдня гребли… И догребли. И видят – прямо на горе, на берегу… А берег там – стена стеной, сплошь дикий камень, а на стене этой – лик, Деисус. И этот лик нерукотворный. А на горе, нет, за горой уже, поют, и музыка чудесная. А дух от той горы стоит – как благовоние. Тут оробели они все и шапки поснимали. А солнце уже за полдень склоняется, а море тихое и гладкое, и синее как небо. Ян «Отче наш» прочел…

Копыто замолчал, отбросил щепочку… Да от нее уже почти что ничего и не осталось…

Бажен вздохнул, сказал:

– А дальше что?

– А дальше? Вот как было… Вот… – и тут Копыто задумался…

– Брехня это! Брехня! – Ухватый встал, ударил кулаком об стол и гневно продолжал: – Да кто это тебе поверит, чтобы вот так вот, на ладье, взял да и в рай приплыл?! Бре-хня! – и сел.

– Брехня? – Копыто зло прищурился. – Ну, может, кому и брехня. Свинье, ей что ни говори, а всё брехня!

– Что?! – и Ухватый вновь вскочил…

– А то. Свинья ты, говорю. Кощун! Ух-х, как ты мне!.. – завыл, не выдержав, Копыто и, озверясь, за меч!

И Ухватый за меч!

– Цыть, петухи! – громко прикрикнул князь. – Успеется еще, успеется!..

Только какое там! Схватились! И если бы не Хром да Бажен да Митяй да…

Чуть сдержали их, разняли и усадили по разным углам. Ухватый зыркал зло, шипел едва ли не по-змеиному, а Копыто был красен, подскакивал и угрожал:

– Тварь! Гадина! Да я тебя, налим…

– Цыть! – крикнул князь и вызверился так…

Что все враз онемели и притихли. А князь прошел к столу, сел во главе его и осмотрел дружинников. Затем задумчиво – намеренно задумчиво – сказал:

– Не знаю я. И вы не знаете. Никто не знает да и не узнает, так надо в рай идти или не так, по морю или посуху… А, может, и совсем не в рай нам надо! Вон Бус про ирий говорил, реку молочную, кормилицу Земун… Не знаю! Но если вы и дальше так будете, чтобы чуть что и сразу за мечи, так скоро все уйдем и скоро все узнаем, как в рай и как в ад! Не верите? Так вон, – и он кивнул на дверь, – небось, уже слыхали, что там? То-то же! А посему… Пока там не утихнет, не остынет, вы чтобы обо всем ином забыли! Я так велю! Я! Я! Ваш господарь! – и кулаком об стол! И заплясали миски, чаши, кубки! Звон! Треск!

Молчат. Вот то-то же! И князь спросил уже спокойнее:

– Ворота как?

– Надежные, – откликнулся Митяй и, помолчав, добавил: – Ну а бояре градские, там так: за Тучей посланы, и Туча собирается, и, может, уже даже вышел. А вот Горяй… Горяй еще с утра сидит, обложен, но, говорит, если чего – и он сразу придет, пробьется. Ему, сказал, холопы не помеха. И все мы, князь, с тобой, ты не смотри, что…

– Так! – сказал князь. – Так, хорошо. К вам еще Туча и Горяй, значит, мечей еще с полсотни будет. А Хворостень, он как, откликнулся? И сколько он приведет?

– Не знаю, князь, – мрачно сказал Митяй. – Ждет Хворостень, молчит. Всё нюхает!

– Вот как!

Князь встал, долго стоял, смотрел… пустыми, мутными глазами… Ох, Хворостень, гневно подумал он, ох, пес поганый! Ох, говорил Иона: «Не верь, князь, кощунам, ведь предадут!» И так и есть! Да их здесь, кощунов – вон и Ухватый, пес, вон и…

А, что теперь! Князь очнулся, тряхнул головой, повторил:

– Вот как! – зло хмыкнул и сказал. – Ну что ж! Пойду и я, как Хворостень, понюхаю!

Митяй вскочил…

– Нет, сядь! – грозно велел ему Всеслав. – И всем сидеть. И чтоб… Митяй, ответишь головой! Ведь я не в рай иду – вернусь!

Вышел в дверь, на крыльцо, закричал:

– Игнат! Шапку, корзно, оплечье!

А меч был при себе. Князь без меча – это как баба без платка: бесчестье!

2

И опять мимо Софии, мимо Зовуна, мимо конюшен. Перед воротами князь придержал коня, дал знак – и побежали открывать. Открыли… Нет, только чуть приоткрыли. А как ты выехал, так за тобой сразу закрыли. Вот псы дрожащие!.. А ты зато слепец! Один, без шлема, без кольчуги, без щита – как рак линялый. Князь гневно хмыкнул и тряхнул уздечкой, цок-перецок – и миновал мостки, спустился косогором. А дальше по Гончарной, рысью, шагом, после снова рысью. То сушь, то грязь, то лаги разошлись, то сгнили. То цоканье, то хлюпанье. Грязь, теснота, помои, смрад. Да, столько лет уже с тех пор прошло, а мать и по сей день права, и еще как права: и улицы там, в Киеве, ровней и чище, и народ богаче, расторопней. Кто строит град? Не князь – вы сами его строите, а после за ним смотрите. Вы, люди меньшие, черные! Вон сколько вас, глазеете. Еще вчера все по щелям попрятались, таились, а нынче вон как осмелели! И вон как уже скалитесь! А чтобы кинуться, так духу еще не хватает! И – по Гончарной, после на Кузнецкую, под горку, рысью, а потом в намет, снова рысью, а после совсем шагом… В грязь! Хлюп, хлюп копыта, хлюп. А в Киеве…

Про то и Кологрив тебе рассказывал, и брат, а сам ты никогда там прежде не был. Да и отец в свои последние годы туда не хаживал, хоть дядя его звал… Да не так уже и звал, ибо не тот уже был дядя, не один. Владимир, старший сын, был посажен им в Новгород, а Изяслав в Чернигов, Святослав в Переяславль, Всеволод в Смоленск. А Вячеслав и Игорь, младшие, пока держались при отце. И дочерей еще не разобрали. Генрих Германский, говорят, брал Анну, старшую, но дядя ему отказал. А может, и германец усомнился, передумал и брать ее не стал – как знать, разве кто про это правду скажет! Но то, что Ярослав силен, что перед ним робеют, и то, что Киев-град велик, богат, красив – вот это правда! Но ведь и ты, Всеслав, тогда юн, дерзок был – тогда еще на многое надеялся, всё еще казалось впереди. Умер отец, ударили в Зовун, ты вышел к ним на буевище, и вече объявило тебя князем. А после прибыли послы от Казимира Ляшского, от Моислава Мазовецкого, и от литвы… А также и от дяди Ярослава – и эти поднесли тебе богатые дары и зачитали грамоту, в которой дядя кланялся тебе как равному и звал к себе на ряд, а ты, как и отец, собрался отказать ему и не поехать… Но бабушка сказала тебе «Нет!», потом еще сказала, и еще… И ты сказал: «Быть по сему!» – и отпустил послов, а там и сам скоро собрался. И вот уже твои ладьи бежали по Днепру всё ближе, ближе к Киеву. А вот… «Смотри! – кричат. – Смотри!» Ты встал и посмотрел из-под руки; ты, князь Всеслав, сын Брячислава, Изяславов внук и, значит, старший по Владимиру, по прадеду, крестителю Руси, и, значит, чьё всё это, а?! Чьё, князь?!

…Шум! Гам! Князь очнулся и глянул вперед. Да, так оно и есть: это толпа стоит перед посадничьим двором. Они стеной стоят, но еще тихо, молча. И без мечей пока, без топоров. А если так, то и страшиться нечего! Князь усмехнулся – широко, по-волчьи – и не стал удерживать коня, но и не понукал его. Толпа притихла, замерла. Цок-перецок копыта, цок. Вот пятнадцать шагов до толпы, вот десять, пять…

Всеслав рванул узду! Остановил коня и соскочил – легко, как молодой. Пошел на них, коня вел в поводу, смотрел перед собой – насквозь, в толпу…

Не устояли они, дрогнули! Молча, суетливо расступились. Всеслав прошел через притихшую толпу, вошел во двор и отшвырнул узду – не глядя, – и кто-то подхватил ее, увел коня. А князь пошел к крыльцу, он не спешил, толпа молча валила следом. И вот он подошел, и вот уже даже вступил на нижнюю ступень…

Но подниматься не стал! А грозно топнул сапогом! Еще раз топнул. Мимо него побитым псом Ширяй взбежал наверх и сипло, злобно выкрикнул:

– Где честь, болваны?

Там, наверху, забегали, засуетились…

А князь стоял, смотрел по сторонам – лениво, чуть прищурившись, надменно. Толпа сопела за спиной, дышала жарко, дожидалась.

– Честь! Честь! – кричали наверху.

Нашли-таки. Сбежали, раскатали. Князь поставил сапог на ковер, усмехнулся… И начал подниматься по крыльцу. Ковер был мягкий, затхлый, битый молью. Ковер был и в сенях, ковер был и в клети, ковры были и в трапезной светлице. Там, уже в трапезной, князь сел за стол – под образа. Тотчас вошел – едва ли не вбежал – слуга, подал вина. Князь пригубил, причмокнул и сказал:

– Довольно.

Слуга ушел, унес с собой вино. Князь удивленно поднял брови. Хотя, тут же подумал, может, так оно и правильно, рачительно…

Дверь скрипнула! Князь вздрогнул, обернулся. В дверях стоял Любим; Любим Поспелович, степенный полтеский посадник, пять… нет, уже шесть лет народу угождает, а князю служит, а владыку чтит. В трудах всегда. Вот и сейчас только прилег после обеда, Одрейко-раб Псалтирь ему читал, а он сладко подремывал. Но коли князь явил такую честь, что даже пришел навестить, то разве улежишь?! Вот и стоит посадник перед господином: в длинной, богато вышитой рубахе, златой цепочкой подпоясанный, румяный, сытый, в берестяных ступанцах. Шаги в них мягкие, звериные – ведь даже он, Любим, гора горой, а ходит в них как кот. Вот, подошел, сел и уперся брюхом в стол. И смотрит преданно, доверчиво. Ну-ну! Урвал, сглодал – и ластится, как будто ничего и не было, как будто он и ни при чем, а он чего, он слыхом не слыхал.

– Вот что, Любим, – сказал Всеслав, – давай без кривотолков. Ты на меня пошел, я знаю.

И он сказал это тихо, без зла, как равный равному…

А зря! Ибо Любим сразу глазами застрелял, развел руками и едва ли не запел:

– Ой, что ты, князь! Да я бы никогда! Да вот те крест! – перекрестился. – Да я, да ты же сам тому свидетелем…

– Любим! – и князь хлопнул ладонью по столу. – Я не за тем пришел! – и встал, и лавкой загремел…

Тут и Любим враз почернел, вскочил и рявкнул:

– Князь!

– Что «князь»?! – вскричал Всеслав.

– А то… – посадник замолчал, а после шумно выдохнул, сказал: – Погорячился я. Не время еще, князь. Давай-ка лучше сядем. В ногах правды нет.

Они сели. Помолчали. Потом Любим, не утерпев, заговорил – хоть тихо, зато твердо:

– Нет, князь! Я на тебя не шел. И не учил идти. Я их, наоборот, удерживал. Да, вот те крест, удерживал! И говорил я им, и говорю… и буду говорить: еще не время, погодите. «Как? Почему?!» – кричат. А я им говорю: «А потому, что господарь и так уже одной ногой в могиле. Таких подталкивать – это великий грех. Так что дождитесь, говорю, он скоро сам сойдет. И что он вам, говорю. Молчит, гниет за стенами. И пусть себе гниет! А вот когда снесем его да отпоем, тогда все и решим!» Вот так я говорил, и говорю, и буду говорить, пока ты жив!

И Любим замолчал. Весь побелел, но глаз не отводил. Крест стиснул в кулаке, не отпускал…

Князь эхом повторил:

– Решим… А что решим?

– А то, что, князь… – Любим даже закашлялся, немного помолчал, а после еще злее продолжал: – Довольно ты, князь, правил. Полсотни и еще семь лет, это куда уже больше! Так что потрудился ты и за себя, и за сынов своих, за внуков, за весь род. Не надо нам больше князей, мы устали! Поэтому как только ты… Как только приберет тебя Господь, так мы князей больше выбирать не будем, а будем только сами по себе. Значит, тогда у нас будет вот так: как вече порешит, как Зовун отзвонит, так тому и бывать. Вот, князь! Как на духу тебе сказал!

Замер Любим, окаменел и ждет, что князь ответит. Князь молчал. Долго молчал. А что тут было говорить, сердито думал князь, когда и без того все уже сказано? Вставай да уходи! Да только уходить нельзя. Побитым – нет, ни в коем разе, уж лучше мертвым лечь, им, мертвым, всё равно! Вот и сидел князь, не вставал, смотрел на Любима… и думал: да, без кольчуги я, без шлема, без щита, есть только меч, так я сейчас его мечом… И вздрогнул! Нет, Всеслав! О чем ты?! Четыре дня тебе всего осталось. Терпи, чего уж там, ведь сам же напросился. Вставай, иди, пусть плюют тебе вслед. Плевали ведь не раз. И уходил ты. Бегал. Бес рвал тебя, зверь грыз, и сам ты – зверь. Зверь зверем!..

И побелел – как смерть – Всеслав! Спросил не своим голосом:

– Так, говоришь, неймется им?

– Неймется, князь, – кивнул Любим. – Кричат: «Сейчас! Немедля!» А вот смотри: пришел ты – и они тебя не тронули. Колдун ты, князь!

– Колдун, колдун, – сказал Всеслав задумчиво. – Не тронули… Но завтра, думаю, уже не стерпите, подниметесь. Ну что ж, тогда я завтра жду. Всех. На Великий Ряд!

Князь встал, пошел к двери. Любим сидел не шевелясь – сил не было; он после говорил: «Будто ножом меня! Под дых!..»

А князь сошел с крыльца – толпа сразу отхлынула – и вышел со двора. Вверх по Кузнецкой, после вниз. То грязь, то сушь. Там лаги сгнили, здесь разъехались. Помои, смрад. А ты пешком идешь; князь да пешком – позор какой! Ну да чего теперь! Такой сегодня день…

– Князь!.. Князь! – послышалось из-за спины.

Князь отмахнулся – голос стих. Только остались позади шаги да перестук копыт, да перестук, да перехлюп. Молчал Ширяй, уже не окликал, а просто следом шел, вел твоего коня. О чем он думал, пес, Любимов прихвостень, крикун? Зачем за тобой увязался? Ибо кто ты?! Сегодня князь, а завтра – в грязь!

Так по Кузнецкой они шли, так по Гончарной, так и взошли на косогор. Лишь на мостках Ширяй остановился, стегнул коня да понукнул – мол, дальше иди сам. Ворота приоткрылись – Всеслав прошел, следом процокал его конь, – и ворота опять затворились, заклацали засовами, затихли.

Придя к себе, князь повелел подать на стол и молча много ел. Встал…

Закружилась голова, в глазах стало темно, и он чуть устоял – и то лишь потому, что подхватил его Игнат. Игнат же и довел его до ложа, раздел и разул. Князь лег и попросил водицы, выпил. После еще немного полежал. А как только маленько полегчало, сразу сел. И сразу же потребовал ответ! Игнат привел Митяя, и тот сказал, что уже посланы за Тучей и Горяем, чтоб шли они, и скоро шли, и не одни, так? Так, кивнул Всеслав, потом спросил: а Хворостень? А Хворостень, было отвечено, отъехал на село, и всех своих увел с собой, но, может, это даже к лучшему, а то как бы не стал он за Любима, ибо тогда как быть?! Да, пусть хоть так, кивнул Всеслав, ушел – и хорошо. И ты иди, Митяй. Митяй ушел. После Игнат ушел. Князь снова лег, открыл «Александрию» и стал было читать, да буквы прыгали, глаза, как на ветру, слезились, он утирал их, утирал… Нет, не его это, подумал он, читать. Захлопнул книгу, отложил. Отец их тоже не любил; он говорил:

– Ложь все это, соблазн.

И все книги дедовы пожег. А дед, князь Изяслав, был книгочей, до книг большой охотник, собиратель. А после его младший брат тем же прославился. Потом он постарел, глаза стали не те…

Князь вздрогнул, положил руку на книгу. Да, вспомнилось, уже не те глаза были у дяди Ярослава. Стар уже был князь Ярослав Владимирович Киевский и сам читать уже не мог, когда ты в первый раз явился в Киев…

Сколько тогда тебе было? Пятнадцать, не больше. Но вече уже выбрало тебя, дружина на руках несла тебя к Илье, гремел Зовун, служил владыка. Потом ты держал ряд с послами Моислава Мазовецкого и обещал им выйти заодин на Казимира. Потом ты бил литву и замирял ятвягов. А вот в Киеве еще ни разу не был…

Но, наконец, пришел ты в Киев. Дядя встречал тебя как равного, под колокольный звон. Потом был пир. Там тоже оказали честь великую – ты сидел рядом с дядей, по правую руку. Ел, пил на серебре, из серебра. Стол был богат, от яств и питв ломился, а слуги все несли и несли перемены: и лебедей, и медвежатину, сохатину, и вина фряжские, ромейские, и яблоки печеные, и ягоды в меду… Несли сперва тебе отведать, а уже только потом всем остальным. Мало того: сам дядя тебя потчевал, подкладывал тебе да подливал, и здравицы все за тебя да за тебя говаривал. И величал тебя по имени и отчеству и деду – вот как тебя он чествовал! А кто ты ему был, если по совести? Внук брата его старшего и господарь малой нищей земли. Даже не земли – землицы… А всё равно слепцы тебе поют, гудошники, рожечники взыграли, плясуны в пляс пошли. А вот сама княжна Анастасия идет к тебе и подает вина – с поклоном: отведай, господарь…

А ты молчишь, как волк, губы кусаешь. И так же по-волчьи смотришь в сторону – чтобы только не смотреть на ту, которая с тебя глаз не спускает. А в тех глазах… Змея она, змея, вот что ты тогда думал! И еще: пусть мед ее в глазах, но яд на языке! Так и отец тебе о ней говаривал, и бабушка. Вот встать бы да сказать ей, кто она такая!..

Нет, князь, сиди и молчи, думал ты сам себе. И вспоминал, как бабушке божился, что про змею ни словом не обмолвишься. И так и должно быть! Ведь князь на то и князь, что нет у него ни отца, ни матери, нет горя своего, нет радости своей, а есть только земля, и только о своей земле он печется. Вот как дядя! Он пьет чашу за чашей, а разве вино ему в радость? Вон побелел как, сморщился! Также и пение, и пляс этот, и те слова, которые им уже сказаны и еще будут сказаны, они ему как камни тяжкие да раскаленные. Но дядя говорит! И пьет! Завтра весь день будет хворать…

А змея усмехается. Смотрит на дядю, на тебя. Пусть себе смотрит, щурится! Только ты на нее не смотри. Князь, опусти глаза!..

Да ты их и не поднимал. Пил – губы лишь мочил, молчал, всё ждал, когда же это кончится!

И вот, наконец, кончилось. Встал от стола князь Ярослав Владимирович Киевский, Хромец, Хоромец, Мудрый, Переклюка – встали и все остальные. Замолкло пение, утихли игрецы, застыли плясуны. Все потянулись вон; без шуму, толкотни: мужи хоробрые, купцы набольшие, бояре, тысяцкий, княжич Вячеслав и княжич Игорь, и княжны: вначале – младшая, Анастасия, а следом средняя, Елизавета, а после уже Анна, старшая. Анну потом сосватают за Генриха Французского, Анастасию за Андрея Угорского, а Елизавету за Харальда Норвежского. Вот там, в Норвегии, у Харальда, у брата Олафа, ты еще погостишь, попируешь.

Только это когда еще будет! А нынче ты сидишь у Ярослава, в Киеве, пир кончился, ушли княжны. И вот только теперь уже… она… из-за стола встает и руку подает, князь киевский целует эту руку, а она смотрит на тебя. Ты сразу опустил глаза, сложил персты для крестного знамения. Она негромко засмеялась и сказала:

– А как похож! Ты посмотри!

– Да, – согласился старый князь, – похож. Вот только мы с тобой уже не те. Ступай, душа моя, ступай.

– И… уступаю я, – смеясь, ответила она.

И вышла вон. Не шла – будто скользила. Улыбалась. Отец, если о ней вспоминал, сразу чернел и говорил: «Ей в глаза смотреть нельзя. Потому что она тогда твою душу высасывает. Особенно когда смеется. Вот тогда, кажется, убил бы ее! А не можешь. Ведьма она. Змея!»…

– Сядь, брат мой. Сядь!

Ты вздрогнул и очнулся. Увидел: не отец перед тобой, а дядя Ярослав. Он грустно улыбается и снова говорит:

– Сядь, сядь.

Ты сел. А дядя, дедов брат, снял шапку и огладил редкие, с проплешиной волосы, после задумчиво сказал:

– Идут года! Вот ты уже, внук брата моего, мне брат. Отец про деда сказывал?

– Нет, не любил.

– Так-так, – и Ярослав смиренно сложил руки, тяжко вздохнул и посмотрел куда-то вверх, во тьму, а после тихо, словно сам себе, сказал: – А зря! Брат Изяслав был настоящий князь. И кабы он себя не уморил, сейчас сидеть бы ему здесь. Ему – не мне, уж я-то это знаю. Даже отец наш перед ним робел. Но, видно, такова была планида Изяславова – он раньше всех ушел. Эх, брат мой, брат!

И, покачавши головой, задумался, застыл князь киевский. В его глазах, как в неживых, даже свеча не отражалась. Да он уже и не дышал! Ты тогда испугался, подумал: Пресвятый Боже, жив ли он? А если он не жив, а вас здесь только двое, то кто потом поверит, что это не ты? Ведь на тебя тогда…

Ф-фу, слава тебе, Господи! Очнулся Ярослав! Головой тряхнул, усмехнулся и сказал:

– Стар стал. Ох стар! Сонлив, забывчив. Сыновья уже смеются, говорят, что, мол, пора мне на покой, а они сами с Русью справятся. Да только что их слушать? Это же у них только слова. А где их дела? Вот то-то и оно! Срам да позор, а не дела! Вот даже старшего возьми, Владимира. Пять, десять лет сидел он в Новгороде, правил, чудь, вепсов замирял. И прочих. Да только что их замирять?! На них ума много не надо. Но возгордился мой сынок, большую рать собрал и как я ни удерживал – ушел!

Ярослав улыбнулся. И ты улыбнулся. Ибо кому это было не ведомо, что это он сам и посылал Владимира на ромеев?! Но если он сейчас так говорит, то пусть и будет так. Ты промолчал. А дядя продолжал:

– Да, и ушел сынок, гордыня увела его. А кто привел его обратно? Срам да позор, больше никто! И войско мой Владимир уложил, пожег да утопил, и сам чуть уцелел, чуть откупился… И то! Он, что ли, откупал себя? Отец и откупал, старик ленивый. В такие-то годы я, брат, ромеям кланялся, чтобы отпустили они сына моего. Вот, дожил я! Всё за грехи мои! – а после тихо, с придыханием спросил: – А ты-то как? Тихо? При бабушке?

Ты промолчал, но и глаз не отвёл. Дядя, теперь уже насмешливо, сказал:

– Молчишь, и уже хорошо. Ведь знаю я: и ты туда же. Стариков не слушаешь. Вот Моиславу помощь посулил. А зачем? Кто твой Моислав на Мазовии? Никто, холоп; при Болеславе был простым дружинником. А ты? Ты – настоящий князь, по рождению, и Полтеск – отчина и дедина твоя, по праву. Так, поди, и бабушка рядила. Ведь так? Так, а?

И затаился дядя, смотрит не моргая. Все говорят, что прежде были у него другие, карие глаза, а нынче они рысьи, желтые… Но нет в них зла! И голос – мягкий, вкрадчивый:

– О, бабушка! – сказал. – Отец твой Брячислав и дядя, тезка твой, Всеслав, тогда были совсем еще младенцы, когда Вячеслав к вам пришел. И Вышеслав, это братья мои. Они хотели их ссадить, и бабушку ссадить, а Полтеск забрать под себя. Но бабушка сидела, запершись за стенами. Неделя, две прошло. Братья разгневались, решили Полтеск сжечь. И так оно и было бы! Как вдруг, уже не знаю почему, брат Вышеслав, а он у нас был самый старший, мне утром говорит: «Пойди и еще раз скажи Сбыславе: пусть отворяет град, иначе хуже будет!» Я пошел. И пришел. А бабушка твоя сидит, прядет куделю. И сыновья при ней – играют на полу. Я говорю: мол, так и так, смирись, сестра. А бабушка в ответ: «Зачем? Всё в руце Божьей. Был Полтеск сам собой – и будет. А Вышеслав, чтоб понапрасну не грозил…» Р-раз! – порвала куделю! Я оробел, спросил: «К чему это?» А бабушка: «А вот как вернешься к нему, так увидишь». Я онемел тогда, окаменел. А бабушка опять к прялке потянулась, опять куделю тянет, говорит: «А это – на тебя, брат Ярослав. Или пока погодить?» «Да, погодить!» – шепчу. А бабушка: «Ну, если погодить, так ты иди пока и с градом говори. У нас здесь, в Полтеске, всё град решает, а не я!» И я пошел, ударили в Зовун, и всё, что град хотел, я подтвердил, а к братьям в стан вернулся… И вижу: Вышеслав лежит и встать не может. «Вот, – говорит, – вдруг что-то ноги отнялись!»

Тут замолчал брат Ярослав и долго на тебя смотрел, потом спросил:

– Так было, да?

Ты согласно кивнул. Ярослав опять заговорил:

– А Вышеслав, брат мой, еще три года полежал и тихо помер. Опять же вышло по Сбыславе! Ибо когда мы с градом подписали грамоту и я уже собрался ехать в Киев к батюшке, Сбыслава призвала меня к себе и говорит: «Вот видишь, брат, всё в руце Божьей! Был Полтеск сам собой – и будет. Так будет и тебе. Рожден ты князем – будешь князем. И сядешь в Киеве». Я засмеялся и сказал: «А как же Вышеслав? Он же старший». «А Вышеслав, – сказала твоя бабушка, – скоро умрет. И прочие умрут – кто в грехе, кто в святости. А ты, брат, будешь жить и сядешь в Киеве. Там помянешь меня. Ведь помянешь?» И я, как глянул на нее… сразу поверил ей! Вот крест! – Тут Ярослав перекрестился и продолжал уже чуть слышно, шепотом: – Но не радость, страх меня обуял. Не знаю, брат, но словно кто меня за горло взял и стал душить… Вскочил я и кричу: «Сестра!..» А! – Ярослав махнул рукой и, помолчав, сказал: – Вот так-то, кто в грехе, кто в святости: Борис да Глеб, те в святости, а Святополк в грехе. Страшна она, Сбыслава, ох страшна! Как смерть… Да только что ты в смерти понимаешь! А доживешь до моих лет и вспомнишь бабушку – но поздно уже будет.

Он замолчал, склонил голову, сгорбился. Вот как скрутила его бабушка! Но это еще что, подумал ты тогда. А если бы он знал, о чем она тебе еще поведала! И не о мазурах это, не о Моиславе. Что Моислав?! Да, гневается бабушка, да, говорит, зачем нам распри ляшские, гони ты их, послов, и не ходи в Мазовию, ибо чуть что – за Казимира встанет Ярослав, а кто тогда за нас? Литва?!

Встал Ярослав, сказал:

– Вот так-то, брат, всё за грехи наши… – вдруг усмехнулся и спросил: – А Киев часто тебе снится?

– Нет, никогда. Зачем? – и ты пожал плечами, и тоже встал. – Да и впервой я здесь.

– Ну, значит, еще будет сниться, – сказал, все так же улыбаясь, Ярослав. – Вам, полочанам, этот сон…

– Брат! – гневно вскрикнул ты.

– Что? – удивился Ярослав.

– Так, ничего! Ведь ты мне брат?

– Да, брат, – и Ярослав по-доброму прищурился. – Ты князь, я князь, и здесь мы с тобой братья. Но, правда, сыновья мои – они тебе уже дядья. Так?

Не ответил ты, не смог; дух заняло, а то бы снова закричал. А Ярослав хлопнул в ладоши. Вошел слуга с огнем. И вы, два брата, дед и внук, пошли из трапезной.

Когда ты потом вернулся к себе, на Брячиславово Подворье, было уже совсем темно. Твоя дружина вся крепко спала – ведь пировали же. А ты ходил, садился, вновь ходил по горнице. Зачем ты здесь, так думал ты тогда, явился поклониться, встать у стремени? Так нет, ты ему равный, брат, он сам тебя так величает. А верит ли он этому или кривит душой и, как всегда, задумал переклюкать – так ведь не в том беда. А в том, что ты теперь и сам не знаешь, кто ты. Вот Киев: ты его увидел, а теперь… Закрой глаза! И что ты теперь видишь? Уже не Полтеск, не Двину, а только Киев! Значит, прав брат Ярослав, теперь лишь стольный град и будет тебе сниться! И будешь ты теперь всегда как раб, которому однажды посчастливилось сесть за господский стол, а после на всю жизнь… Нет-нет! Брат – он не раб, и братья все равны, и отчину пристало делить поровну – так издавна заведено! Вон как еще Мстислав, идя с моря Сурожского, говаривал: «Не дашь, брат Ярослав, – сам поищу!» И поискал: сперва разбил его у Листвена, а после сел в Чернигове, Русь по Днепру располовинил… И ты, Всеслав, пришел за тем же – поискать. Да оробел. И так всегда вы, полочане! Дед твой робел, отец робел, и что, и ты уже робеешь? А вы ведь старшие в роду по прадеду Владимиру! Так думал ты тогда. Ходил, садился, вновь ходил. Ночь шла. Как вдруг…

Ввели ее! А сами тотчас вышли. Она стояла у порога, улыбалась. Волосы у нее были длинные, и белые как снег, а брови начерненные – так и отец о ней рассказывал. «Змея!» – так говорила о ней бабушка. Ты отшатнулся…

А она сказала:

– Князь! Я к тебе пришла. Прими.

Ты не ответил, онемел. Стоял, не знал, что делать. Тогда она, княгиня полновластная, прошла и села под божницей. Улыбнулась. Свечу пальцем поправила, и пламя вспыхнуло ярче. Она сидела и смотрела на огонь. Она уже не улыбалась – была строга, задумчива, брови свела…

И вдруг, не поднимая головы, сказала:

– Сядь, князь!

Ты не посмел ослушаться и тоже сел к столу. Сел с краю.

– Нет! Сядь здесь.

Ты, как она велела, сел напротив. Стол, на столе свеча, огонь, а за огнем она. На голове ее сверкают самоцветы, глаза прищурены, блестят. Змея – и есть змея, подумал ты тогда. И так и хотел ей сказать…

Нет! Ты молчал тогда, оцепенев, боялся опустить глаза, но и смотреть на нее тебе уже было невмочь. Она чуть улыбнулась и сказала:

– А как похож! Представить не могла, хоть говорили, – и, помолчав, добавила: – Мать у тебя была красавица, лучше б в нее пошел. Зачем в него?!

Ты не знал, что ответить, молчал. Она вздохнула.

– Нет, я не корю, – сказала она тихо. – Не твой это грех.

– Грех? – удивился ты.

– Грех, – повторила она и кивнула. – Всякий человек рождается единожды, и всякому своя судьба. А если ты точно такой же, как он, то тебе будет и его судьба. А это грех – жить по чужой судьбе. Грех, чадо, грех…

– Не чадо я! – сказал ты гневно и вскочил. – Князь я! Брат мужу твоему!

– Брат?! – засмеялась она звонко. – Брат! Вот так брат! Сядь, брат, охолонись.

Ты сел, сжал кулаки. А она продолжала – чуть слышно:

– Я так и думала. Я же говорю: ты вылитый отец. И он мне так же говорил, как ты сейчас. Да, говорил… – она задумалась и посмотрела вверх, на черный потолок, потом сказала: – Вам всем дана одна судьба; вам, полочанам. Отец твой спал и видел Киев, дед – то же самое. И ты уже такой, и сыновья твои будут такими, и внуки. Биты вы будете, и пожжены! И будут вас на цепь садить, и в поруб ссаживать, прогонять, проклинать! А вы опять, как волки, будете на нас кидаться, рвать, резать нас… пока вас всех не перебьют! А все из-за чего? Из-за того, что твой дед Изяслав по старшинству выше супруга моего. Пресвятый Боже! Глуп человек, завистлив, алчен!

– Всяк глуп?

– Всяк, чадо, всяк! – закивала она. – И чем он мудрей кажется, чем больше он своей ученостью гордится, и своей книжностью, тем он больше глуп. И уж ты мне поверь! Уж я за эти тридцать лет это знаю!

И, покачав головой, замолчала, долго смотрела на свечу, снимала с нее воск и подправляла пламя… А после вдруг отрывисто сказала:

– Я – змея.

Ты вздрогнул.

– Да, я змея. Змея! – повторила она и тихо, едва слышно рассмеялась. – Огонь люблю. Вот, видишь, я его беру, а пальцы не горят. А пальцы тонкие, холеные. И кожа на них мягкая. И руки мои гибкие. Вот, посмотри!

И протянула к тебе руки. Ты отшатнулся, подскочил…

– Сиди, сиди! – насмешливо воскликнула она. – Я это так!

И медленно убрала руки. Ты сел. Тебя трясло. Ну а она – опять:

– Да, я не горю, только греюсь, – сказала мягко, с присвистом. – Змея! Только змеей среди людей и можно выжить. Так и живу. Так мать моя жила. И бабушка.

Она опять поднесла руку к свече. Опять огонь заплясал между пальцами. Смотреть на это было страшно…

– Я мужа не люблю, – сказала он глухо. – Да и никогда не любила. А твоего отца могла бы полюбить. Но не полюбила. А если полюбила бы, убила! – вдруг резко сказала она. – Как моя мать убила моего отца! Как моя бабушка… О, бабушка! – Тут она даже улыбнулась. – И этот неуемный Харальд! – добавила она с явным почтением. – Харальд, сын Гудрёда, Харальд по прозвищу Гренландец. Твой крестный Олаф – это его сын… Но только что нам Олаф! Я ведь говорю о Харальде! Так вот, – все более и более увлекаясь, продолжала она, – Харальду тогда было всего тринадцать лет, когда убили его отца Гудрёда – напали ночью и убили! А Харальд уцелел, бежал, долго скитался в дальних странах, а после объявился в Уппсале и сразу же примкнул к дружине Тости. Два лета подряд Харальд и Тости ходили в викингские походы и одержали множество славных побед, а зимовали они у Тости. Тости был вдов, поместьем заправляла его дочь. Она была красивая… очень красивая! Тости любил их подразнить: он заговаривал, что он, может быть, скоро расщедрится и посчитает, что пора выдавать Сигрид за кого-нибудь достойного, а после спрашивал, нет ли у них кого такого на примете. Харальд краснел, как девушка, а Сигрид гневалась, и Тости замолкал…

Змея, подумал ты, змея! Шипи, пой свою песню, гадина; ты думаешь, что усыпишь меня и подкрадешься, подползешь, и тогда…

Пой, гадина! Пой – не смолкай!

Да она и не смолкала! Смотрела не мигая, пристально, и говорила – тихо, медленно:

– Да, князь, так оно было тогда. Так миновало две зимы – холодных, тоскливых и глупых. А на третье лето Тости вдруг сослался на недомогание и попросил, чтобы Харальд шел в поход один. Харальд ему поверил, вышел в море, одержал много славных побед и взял много добычи… А вернувшись, узнал, что пока он отсутствовал, Тости выдал свою дочь за Эйрика, конунга шведов. Харальд так сильно разъярился, что повелел немедленно повесить Тости прямо на воротах его собственной усадьбы… да после передумал и уехал, вернулся в те края, откуда когда-то бежал… И через год его там уже признали конунгом, и его земли были: Вингульмёрк, Вестфольд и Агдир до Лидандиснеса… Ты слушаешь меня?!

Ты утвердительно кивнул.

– Вот то-то же! – сказала она строго. – Слушай, Всеслав, внимательно, и тогда ты, возможно, что-нибудь поймешь для себя. Итак, шли годы, Харальд правил. Потом он женился. Жену его звали Аста, она была хороша собой и из весьма достойного рода. Харальд был храбр и щедр, и Аста была счастлива. Так же и Эйрик, конунг шведов и муж Сигрид, был храбр и неутомим. Кроме того, у него еще было многочисленное войско и много кораблей, и поэтому очень скоро Эйрик подчинил себе Кирьяланд, Эйстланд, Курланд, Финнланд и многие другие земли на востоке, и никому не позволял на них посягать. Вот почему его прозвали Эйриком Победоносным. А после Эйрик умер и власть перешла к его старшему сыну Олафу, а Сигрид в то же лето удалилась в свои владения и долго там жила, не принимая никого. Ей уже казалось, что ее жизнь кончена. Так продолжалось до тех пор… Ты слушаешь меня?!

– Да, слушаю, – сказал ты. В горле пересохло. – Только зачем мне это?

– Как зачем? – удивилась она. – Затем, что ты уже не чадо, князь, и должен знать, что такое любовь. Любовь змеи… Дай руку!

Дал – словно во сне. Ее рука была холодная, сухая, цепкая… И пусть! Тешься, змея, глумись, подумал ты тогда, так даже лучше для того, что ты задумал!..

А она это, может, почуяла? Так это было или нет, теперь уже никто не скажет, а остальное тогда было так: она вдруг удивленно посмотрела на тебя…

Но после упрямо тряхнула головой и громко продолжила:

– Да! Никого она тогда не принимала! И так было до тех пор, пока однажды ее люди не сказали ей, что совсем неподалеку, в усадьбе Торольва Гугнивого, остановился зимовать тот самый Харальд, который некогда…

Ингигерда замолчала, улыбнулась и сжала тебе руку так, что затрещали твои пальцы… И отпустила, опять улыбнулась. Сказала, глядя сквозь тебя:

– Да и действительно, сколько лет уже прошло после тех глупых зим, все уже давным-давно забылось! Сигрид поначалу тоже верила, что это именно так. Но уже на третий день, не выдержав, она призвала к себе Горма конюшего и приказала ему немедля ехать к Харальду и пригласить его на пир. Харальд приехал в тот же день. Так как он совсем недавно вернулся из удачного похода в восточные страны, то он привез с собой великое число даров. Сигрид с благодарностью приняла их, а после проводила Харальда и его людей к пиршественному столу. Люди конунга много пили и ели в тот вечер, но их еще усердней угощали. А Харальд и Сигрид сидели на престоле и, смеясь, вспоминали те две холодные и бесконечные зимы, когда они оба были еще так глупы! А после, все так же смеясь, Сигрид проводила Харальда в опочивальню, где было загодя приготовлено высокое ложе с пологом из драгоценной ткани и укрытое златоткаными покрывалами. Харальд был сильно пьян, пьяна была и Сигрид, а вино в их крови – как огонь, а огонь – это юность, Всеслав! Ты слышишь? Юность!

Ее рука опять впилась в тебя – да так, что ты невольно вскрикнул.

– Князь, что с тобой? – спросила Ингигерда, не разжимая своей хватки. И облизнула губы, улыбнулась, вся подалась вперед…

Но ты рванул что было сил – и вырвал свою руку. Сжал и разжал кулак. Глухо сказал:

– Ну, говори же ты! Я слушаю.

– Да, да, – она тряхнула головой. – Да, говорю… Итак, вино – это огонь. Огонь сгорает, остается один пепел. Когда конунг заснул, она ушла к себе. А утром все опять сошлись к столу, и Сигрид спросила, хорошо ли им здесь. Харальд ответил, что ему до того хорошо, что он намеревается остаться здесь навсегда. Здесь! Навсегда! Не опускай глаза! Смотри!

Ты смотрел. И чувствовал, как у тебя кружится голова…

А Ингигерда продолжала тихо, злобно:

– Он захотел остаться навсегда. А Сигрид засмеялась и ответила: «Конунг, ты пьян и глуп! Ты разве мне ровня?!» Как ты, Всеслав, как раньше твой отец…

Она запнулась, побелела, но тотчас же тряхнула головой и продолжала жарко, торопливо:

– Харальд разгневался и приказал своим людям немедля собираться в дорогу. И, даже не заезжая к Торольву, направился в Норвегию. В ту зиму сельдь подходила к берегам по всей стране, и ее было столько, что даже старики ничего подобного не могли вспомнить. Все говорили: это добрый знак. Как Волхов, повернувший вспять. Так, князь?!

Ты не ответил. Ты не мог ответить. Ты задыхался. Почему?! А Ингигерда – уже громче – продолжала:

– А Сигрид все ждала его и заклинала, чтобы он скорей вернулся, хотя и знала, чем все это кончится, ибо она была змея. Змея, Всеслав! Медведя можно приручить, орла. Даже из волка, если его посадить на цепь, можно сделать собаку. Змея же сбрасывает кожу, а вместе с ней все, что было в ее прежней жизни. Так было и с Сигрид. Когда Харальд весной опять явился к ней и опять стал говорить о женитьбе, Сигрид повелела отвести ему и его людям большой, но старый дом, убранство в том доме тоже было старое. А стол накрыли втрое лучше прежнего. И опять люди конунга много пили и ели, а Харальд и Сигрид опять сидели на престоле, Сигрид была весела и то и дело наполняла ему кубок, а потом, когда конунг и его люди крепко заснули, она вышла из дома и приказала завалить дверь и все окна бревнами и хворостом, и первой поднесла огонь…

А и действительно, подумал ты, огонь! Это огонь сжигал тебя! Рвал в клочья! Руки скрючивал! Кипящей кровью заливал глаза! Ты был уже не ты, а…

– Слушай! Слушай! – едва ли не кричала Ингигерда. – Слушай! Вот почему она его убила! И Олаф, крестный твой, бесстыже лгал, а может, просто не знал правды, когда рассказывал, будто его отец попал в ловушку, что это было подстроено по наущению датчан. Неправда! Змея сжигала свою кожу, вот и всё. Змее любить нельзя, змея – она и есть змея, змея – не женщина. Вот я; когда бы твой отец не отдал бы меня, увез с собой, я полюбила бы его… и убила! А так, Всеслав…

Она поперхнулась, закашлялась и замолчала. Пот катился по ее лицу, взгляд ее был мутен и неподвижен…

– Змея, – сказал ты тихо. – Да, змея. Ты не отца, ты мать мою убила.

– Я?! – вскрикнула она и отшатнулась.

– Ты! – закричал ты исступленно. – Ты! Все знаю! Пятнадцать лет молчала бабушка, а уезжал я – и она поведала!

Ты подскочил – тебя трясло, душило. Ты закричал:

– Убью! Убью!

И – кинулся! С мечом! Ударил! И еще! Еще! Рубил! Крошил!.. В глазах вдруг все померкло – и упал. Кричал:

– Убью! Убью-у-у!

Кровь клокотала, выл, зубами скрежетал и хотел встать, да не мог! Тебя ломило, крючило, а после – словно обухом…

…Очнулся. Ты лежал на лавке. Навзничь. Она, змея, склонившись над тобой, жарко шептала:

– Изыди! Вот святый крест! Вот святый крест!..

А за окном вот-вот начнет светать. Ты в Киеве, подумал ты тогда – подумал очень медленно, ты старший по Владимиру, по прадеду. Ты… Застонал и слабо, едва слышно попросил:

– Пить!.. Пить…

– Сейчас, сейчас! – воскликнула она. – Пить – это хорошо; бес, стало быть, не взял. И теперь не возьмет!

И подала тебе ковш, и помогла сесть, и поддержала. Ты пил захлебываясь, жадно. Потом опять лег. И, отдышавшись, спросил:

– Что это было?

– Спи! – тихо сказала она. – Зачем тебе? Спи, говорю. Вот день придет, и расскажу. А пока лучше спи, – и руку поднесла, закрыла тебе веки. И по щекам погладила, по лбу, и зашептала:

– Спи, князь. Спи, чадо малое. Спи, спи.

А пальцы у нее, подумал ты, какие они мягкие и теплые! Брат говорил, у матери…

И ты заснул. Спал тяжело и долго – до полудня. Проснувшись, долго тяжело дышал. Горел, был слаб, какое тут вставание! А еще очень хотелось пить. И надо было, думал ты, кого-нибудь позвать, но ты не решался. Еще бы! Ведь ты время от времени поглядывал на стол и видел на столе свечной огарок – тот самый. А на полу валялся меч – тоже тот самый, и без ножен. И, значит, думал ты, это не сон, а это она и вправду была здесь и ты хотел ее убить. И что будет теперь? А дальше что?! И ты лежал, и корчило тебя, мутило. И понимал ты, что нужно вставать и что-то делать… Но вот что?! И кого звать? А если кто придет, что ему говорить?! А если… А еще… Но время шло, а к тебе не входили. А тебе вроде уже стало легче. Так что тогда, сердито думал ты, ты долго будешь так лежать?! Ты князь или не князь?! И ты резко вскочил… Да нет, какое там! Ты только чуть приподнял голову – и сразу же упал, ибо опять тебя как обухом по голове!..

И снова тебя скрючило! Свело! И затрясло тебя! И выл ты зверем, ныл, грыз губы, вскидывался, падал…

Вдруг кто-то навалился на тебя, в лавку вдавил, ножом раздвинул тебе челюсти, и… Стал вливать в тебя! Что? Не понять; вонючее, звериное да жирное. Ты вырывался, кашлял, вскрикивал! И вдруг…

Словно рукой сняло! Глаза легко открылись. Кругом было светло. А прямо над тобой стояли двое – боярин Кологрив и Тхор, твой мечник. Боярин улыбнулся и сказал:

– Ну вот, и жив ты, князь. А мы уже подумали… Жив! Жив! Ну, слава тебе, Господи!

Ты сел. Тхор держал чашу с этим… жирным, белым.

– Что это? – спросил ты.

Но Тхор только пожал плечами. Тогда ты нехотя взял чашу, пригубил, понюхал… И посмотрел на Кологрива. Тот, помрачнев, сказал:

– Пей, князь.

Ты выпил. Жирно, гадко… А Кологрив сказал:

– Мы утром были у тебя. Лежал ты, князь, как деревянный. Я тебе веки поднимал, ножом тебя колол – не добудился. Ну, думал я… А тут зовут и говорят: она опять пришла.

– Она?

– Она, – закивал Кологрив. – Спросила, спишь ли ты. «Да, – говорю, – и так, что не поднять. Как бы чего…» А она: «И это очень хорошо. Пусть спит, не трогайте. А как проснется, вот ему еще». И подала…

– Так что это?

– Не знаю, князь! – твердо ответил Кологрив. – И Тхор не знает, и никто. Не знаешь ведь?

– Нет, – сказал Тхор, – не знаю.

Лжет, понял ты, знает! И Кологрив тоже знает! Ты снова попытался встать…

– Ляг, князь, ляг, отдохни, – боярин взял тебя, как малого, и уложил, прижал, даже сдавил. – Спи, князь, спи, спи…

И он так держал тебя и приговаривал, пока ты не заснул. Слаб был, вот и заснул. Ты тогда и вправду был как чадо: отведал молочка – и в сон…

А проснулся уже вечером. Боярин разбудил тебя, сказал:

– Вставай, она пришла.

Ты встал. Хотелось есть, но Кологрив сказал:

– Нельзя еще, терпи до ночи, – и ушел.

После вошла она. И снова села под божницу. А ты сидел на лавке у стены. Встал…

– Нет-нет! – сказала она строго. – Сядь, князь. Ты еще слаб.

Ты сел. Она помолчала, сказала:

– Вот, хорошо. А хочешь, я свечу задую. Зачем нам свет? Змея да волк…

– Волк?

– Да, Всеслав. Теперь ты волк. Или забыл уже? – и она улыбнулась печально.

Волк! Ты зажмурился. Сидел, оцепенев. И жарко было так, что задыхался…

– Ляг, князь, – тихо сказала она. – Ляг, тогда полегчает.

И ты послушно лег навзничь. Голова очень сильно кружилась. Укачивало, словно в колыбели, глаза сами собою закрывались… Нет-нет, нельзя, подумал ты тогда. Лежал, глаз от нее не отводил и ждал…

А чего? Сам не знал. И вдруг она сказала:

– Это я убила, говоришь. Ее… Так расскажи, как это было. Чего молчишь? Я хочу это знать!

А ты не отвечал. Тогда она сказала:

– Да, я могла ее убить. И я даже думала об этом. Но только думала. И то потом себя корила. Вот тебе крест! – она перекрестилась. – А вот еще. Еще. Довольно ли?.. Да ты что, онемел? Ведь отпустило же, я вижу.

И ты… заговорил – с трудом, словно выдавливал слова:

– Мать умерла из-за того, что ее белый волос душил. Белый, длинный, живой. Это не волос был, а змея. Он в шубе прятался. А бабушка нашла его и раздавила, да только было уже поздно. Вот…

И больше ты ничего не сказал – сил не было. Совсем! И ты подумал: вот как смерть приходит…

А она, змея эта, чужим, свистящим шепотом спросила:

– И этот волос – мой; так, да?

Ты коротко кивнул. Она задумалась, смотрела не мигая. Потом тихо сказала:

– Чадо! Чадо… Вернись, спроси у бабушки, зачем душой кривить? Ведь знает же она, чей это был волос, знает!

А после резко поднялась и вышла вон, и дверью хлопнула. Вновь стало тихо-тихо. А ты лежал бревном. Сперва и не хотел, а после захотел позвать – не получилось. Так и лежал ты, молчал. И думал, что сейчас умрешь и, может, это к лучшему…

Вдруг Кологрив вошел. Сел в изголовье, улыбнулся и сказал:

– Когда бы не она, не жил бы ты уже. Она да оберег. Да молоко… А я, винюсь, проспал тебя. Она и разбудила, растолкала. И говорит: «Беги, неси!» А я: «Да где же я его возьму?! И грех какой!» А она опять: «Беги! Не то помрет!» Я побежал, нашел. Теперь, князь, будешь долго жить, всех нас переживешь.

А ты лежал, закрыв глаза. Чуть облизнул губу… И сразу почуял его! Вот, значит, как, гневно подумал ты тогда, ты жив – и дальше будешь жить. Проснешься утром бодрый, сильный, сойдешь с крыльца и подадут тебе коня, поедешь к дяде, и он и словом не обмолвится, не улыбнется даже, как будто ничего и не случилось, как будто от тебя звериной не несет, как будто…

Нет, ни за что, подумал ты! И сразу же открыл глаза. И, как мог, громко сказал:

– Пора! Уходим, Кологрив. Домой.

– Да что ты, князь?!

– Пора, я говорю! Пора, пока не обложили. Дай руку! Ну! – и ты злобно оскалился…

И так вы и ушли тогда, как волки – ночью, скрытно. Вверх по Днепру, на волоки, потом вниз по Двине. Гребли, словно за вами кто-то гнался. Пришли…

Но все равно не успели. Нет уже бабушки в живых! Сожгли ее, насыпали над ней курган и тризну уже справили – она так велела. Владыку выгнала и причащаться отказалась. Сказала:

– Нет Того! И не было. Чужая это вера, пришлая. А посему хочу я отойти, как мать моя, как бабушка, как весь мой род!

Вот и сожгли ее, перечить не посмели. А отчего она так вдруг занемогла и в три дня умерла, этого никто не знал. Ты к ней ходил, стоял возле ее кургана. Весь день стоял, молчал. Потом пал на колени, спрашивал, молил, чтоб бабушка откликнулась, сказала, что змея лгала, чтоб все, что было в Киеве, ушло, как дурной сон, чтоб ты опять стал маленьким, чтоб жив был твой отец, чтоб брат вернулся, чтоб…

Но бабушка молчала. Ночь была тихая. Ты стоял на коленях и тоже молчал. Ты ничего уже не ждал и не просил. Ты знал, что ты теперь один из всего рода Рогволожьего, от Буса счет ведущего, один, как волк… Нет, просто волк, – ибо тот князь, князь-человек Всеслав, сын Брячислава, Изяславов внук, тот умер в Киеве, а этот там же и родился в ту ночь, когда змея поила его волчьим молоком. Да, волчьим, ибо только зверь мог ту хворь одолеть, волк беса жрал – и отступила смерть, и ты, князь-волк, родился. Спасла она, змея, тебя, жизнь тебе подарила. Теперь живи, князь, правь, но знай, что ты уже не человек, а волколак.

Но ты не хотел в это верить! И ты ходил по колдунам, по ведунам, и в храме каялся, и епитимью принимал, смирял себя… А зверь – он только дальше, глубже в душу забивался, скулил, царапался – и жил! Пустынник Ксенофонт принял тебя, долго выслушивал, а после сказал:

– Будь это бес, я бы изгнал его. А так… Живи, князь, мучайся. Господь терпел и нам велел.

И ты терпел. Молчал. Ходил на ятвягов, потом на литву. Потом ходил на море, там варяжил, рубился зло, искал Ее – да не брала Она. Тогда вернулся в Полтеск. И в первую же ночь – вот это, говорили, знак так знак! – сгорел Илья. Дотла. И прах отца и матери, и дяди, и деда – всё тогда по ветру развеяло. Ну вот, подумалось, теперь-то ты совсем один на этом свете. Кто говорил, что подожгли Илью, кто говорил, что молния в него ударила… Ведь ночь была, гроза! Поди теперь узнай. Утром стоял ты, князь, на еще жарком пепелище. Слез не было. Отец, ты вспомнил, говорил: какое это счастье – слезы. Да что теперь! И ты им всем сказал:

– Ну что ж, если ушел Илья, тогда придет София. Вот прямо здесь мы ее и поставим!

И было по сему – сошелся люд и ставили. Семь лет прошло – и поднялась она, красавица, Святая София Премудрость Божья. А дядя твой, князь Ярослав, мудреный переклюка, в тот год уже лежал в земле. Лежала и жена его – змея ли, нет, кто теперь это скажет. А сыновья их поделили отчину. Потом, как умер Вячеслав, переделили. Потом, за Игорем, еще переделили… И вот уже тогда, когда их только трое Ярославичей осталось, они сели крепко: Изяслав, как старший, – в Киеве, и Новгород тоже ему, а средний, Святослав, взял Волынь и Чернигов, а младший, Всеволод, любимый Ярославов сын, сидел в Переяславле, рядом с Киевом. Вот кто тогда Русью владел – только они, змееныши! И была тогда большая тишина.

А потом у них подрос племянник Ростислав, сын их самого старшего брата Владимира, давно уже усопшего, и тоже начал требовать земли. Но посмеялись над племянником змееныши, ибо кто он такой, говорили они, он сирота, ему его отец удела не давал, и, значит, он безземельный, изгой. А чтобы он не заносился, чтобы знал свое место, они призвали его в Киев – поучить. Но убежал князь Ростислав за Степь, в Тмутаракань и там самочинно воссел. Змееныши ходили его ссаживать – отбился. Но он недолго там сидел – и года не пришло, как вдруг отравили его на пиру. Кто это его, как, зачем – об этом болтали всякое. Но это только слова! А дела тогда были такие: змееныши пришли в Тмутаракань, усмирили град и взяли его под себя. А племя Ростиславово, троих юных князей, увезли с собой в Киев и там держали как рабыничей. Смеялись меж собой змееныши: ну вот, теперь воистину лишь только трое нас на всей Руси, и наша Русь, и только нашим сыновьям она достанется – одним лишь им ее делить, одним лишь им всходить по Рюриковой лествице. Вот до чего слеп человек, самонадеян! Ибо пройдут, нет, волком пробегут года, и Ростиславичи – Василько, Рюрик и Володарь – своим дядьям еще припомнят! А после вырастет и Вячеславов сын Борис и тоже пойдет на дядьев. А Игорев Давыд, так тот и вообще – на всех! Вот когда будет смута на Руси великая! Ох, и великая! Ибо вон сколько будет на Руси тогда изгоев – не только одни вы, Рогнедичи.

Но только то когда еще случится! Пока же еще юны Ростиславичи, и юн Вячеславов Борис, юн Игорев Давыд. И ты, Всеслав, еще пока что крепко спишь, не снится тебе Киев, и Новгород не снится, и Смоленск. Сидишь ты в Полтеске сам по себе, один, и ходишь воевать литву, ятвягов, ты и варяжишь, у Харальда Норвежского пируешь. И как-то раз на пиру его жена, Елизавета Ярославна, вдруг сказала:

– Женился б ты, Всеслав. Вон уже сколько тебе лет, а ты все как волк. Ведь волк ты, говорят? – и засмеялась.

– Волк, волк, – гневно ответил ты и даже почернел. – Твоим братьям, змеенышам, на страх!

И, чаши, блюда разметав, встал и пошел к двери. Она тебе вослед:

– Всеслав! Ты что, Всеслав?!

А ты как шел, так и ушел! Только назавтра, поостыв, ты Харальду сказал:

– Прости. И впрямь я вчера был как волк.

Он мрачно улыбнулся и ответил:

– Все мы волки.

А что? А ведь он прав! Ведь кто есть мы, как не зверье поганое да кровожадное? А мним себя людьми. Христолюбивыми! И тщим себя надеждами, и презираем ближнего, и – вверх и только вверх! И забываем Моислава Мазовецкого. Князь Моислав, разбитый Казимиром, бежал и взят был пруссами, не раз уже обманутыми им, и те ему сказали: «Ты, князь, нас подбивал на брань, мы слушали тебя, шли за тобой, и вот мы здесь, внизу, в грязи, а ты опять к нам пришел? Вновь домогаешься высокого? Так получи!» И наклонили пруссы две березы, и привязали Моислава к двум вершинам…

И высоко взлетел князь Моислав! Нет, два Моислава взлетело. Вот как порой всё кончается. А ты, Всеславе, к Моиславу так и не пришел, так с ним заодин и не встал – а обещал не раз! Вот каково оно других-то попрекать. А сам?!

3

Вдруг зашумели внизу. Всеслав сразу вскочил, прислушался… Нет, понял, это не в тереме, а во дворе. Тогда он подошел к окну, встал так, чтобы его не видели, глянул во двор…

И сразу просветлел! Потому что увидел, что это Горяй привел Окольную дружину. Теперь они шумят возле конюшен, коней заводят, строятся. Всеслав считал: пятнадцать, двадцать… двадцать два меча. Значит, пробился Горяй через град. Или мирно прошел? Нет, вон они какие злые да веселые, значит, топтали. А если так, то вот оно и началось: Горяй уже пришел, привел своих, а скоро Туча подойдет и тоже приведет. А то, что Хворостень из града выбежал… Ну да и ладно! Митяева дружина да Горяева да Тучева – это и так уже большая сила. А у Любима силы нет! Конечно, можно град подбить и раздать им мечи… Только один дружинник стоит десяти, а то и двадцати посадских! Так что теперь, Любим, мы будем с тобой говорить по-другому! Заулыбался князь, стоял, смотрел в окно. А эти уже шли к крыльцу. Бажен Горяю что-то объяснял, тот его вполуха слушал, хмурился…

А все равно, думал Всеслав, Горяй и есть Горяй – на нем ромейская броня так и горит, и борода, усы – руда рудой. И сам боярин как огонь, зубаст, его науськивать не надо, а даже как бы самого тебя не цапнул! Князь усмехнулся. Да, бывало! В прошлом году от свеев прибыли, сказали: «Уйми пса своего! Сошел на берег, жег; чуть откупились мы». А что было ответить? Обещал. Они благодарили. Вот таковы теперь стали варяги! Как Харальд в землю лег, так словно все с собой забрал – и дерзость, и умение, и жар в крови. Кто Харальду Суровому наследовал? Да Олаф Тихий. Суровому Тихий, вот так! Ну и, правда, еще говорят, что при Тихом у них стало сытно: и сельдь шла к берегу, и хлеб родился хорошо, и вместо очагов обзавелись печами, и пол соломой устилали круглый год, а не только в холода, как раньше. А умер Тихий – и явился Голоногий. Тьфу! Вырождаются. Прости мя, Господи! Всеслав перекрестился.

Горяй поднялся по крыльцу и вошел в терем. Теперь, было слышно, шумели внизу. А солнце было уже совсем низко – цеплялось за тын. Вот и третий день уже уходит, сердито подумал Всеслав. Зато, тут же подумал он, Неклюд уже, может, добрался до Берестья, и Святополк Неклюда уже выслушал… А вот поверил ли? Приманка-то колючая, и день тот Святополку помнится, когда он прямо с этого крыльца бежал через распахнутые Лживые Ворота и зайцем прыгал на ладью, а вслед ему… Нет, не стреляли! Ты им не позволил. Ибо, сказал, зайчатину не ешь – суха она, горька…

Князь усмехнулся. Но не тому, что было, а тому, что будет. И вдруг глянул в угол, за печь. Но там было темно и ничего не видно. Да и нельзя Ее увидеть, а можно только учуять. Да и не срок еще, нет там Ее! Князь тряхнул головой, повернулся к божнице, подумал, что надо бы долить масла в лампадку…

Ш-шух! – за спиной. Ш-шух. Ш-шух. И половица скрипнула! Князь замер…

Нет, это не Она, подумал, а это Бережко балует. И пусть себе, дальше подумал, уже улыбаясь, ему здесь жить, он здесь хозяин, а мы все пришлые. Вот и когда Мстислав, брат Святополков, здесь сидел, никем не званый, так и тогда Бережко, говорят, не унимался.

Ш-шух еще раз. Ш-шух… И затихло. Князь вытер пот со лба, перекрестился. Из-за двери послышалось:

– Князь!.. Князь!

Это Игнат зовет. Шум в гриднице – значит, уже сюда пришли. Пора и принимать!

– Иду! Иду! – откликнулся Всеслав.

Шапку надел, корзно, поправил меч – и вышел к ним. А это были Горяй, а с ним Дервян и Ведияр, его десятники. Как только князь вошел, они все трое ему сразу поклонились, после Горяй сказал, сколько их – двадцать два – и замолчал. Князь нахмурился, еще немного подождал, но боярин и дальше молчал. Тогда князь спросил, по добру ли им ехалось. Горяй сказал, что по добру. Князь тяжело задышал, но стерпел – и молча указал на стол. Стол был уже накрыт. Эти все трое сели. И князь тоже сел. Игнат налил вина. Князь поднял рог, сказал:

– За вас, мужи мои!

– Нет, прежде за тебя! – сказал Горяй.

– Ну, за меня, – кивнул Всеслав.

Выпили. Ели, молчали. Еще раз выпили – теперь уже за них – и снова молча ели. Игнат прислуживал. Князь ждал, однако никаких речей Горяй по-прежнему не начинал. И князь, само собой, не начинал, ибо ему такое не по чину. А мясо было пережарено, вино подкисшее. Но им-то что, подумалось, едят и будут есть до ночи и всю ночь! И будут пить как не в себя и не хмелеть, и слова не промолвят, ибо не в деда ты, Горяй, дед твой, боярин Кологрив, тот был ох до чего говорлив!.. И тут князь не удержался – недобро усмехнулся и спросил:

– А Туча где?

Горяй поднял глаза, немного помолчал, пожал плечами… и опять взялся есть. Вот даже как, гневно подумал князь, в другой бы раз… Да что в другой! Пять лет тому назад сдерзил было Горяй – и долго после битым глазом щурил, сопел обиженно… да кроток был! Так то пять лет тому! А что теперь? Всего четыре дня тебе осталось! Зачем это теперь?! Вот князь и промолчал, только нахмурился. Игнат еще налил. Выпили – молча, без здравицы. Это дурной знак, подумалось. Вот только для кого дурной? И, закусив, не дожевав еще, Всеслав опять спросил:

– Как там, внизу?

– Сидят, – сказал Игнат. – Сытно сидят.

Всеслав прислушался. Да, точно, подумал, притихли как мыши. А после глянул на Горяя, тот на десятников, после опять на князя… а после все-таки не выдержал, сморгнул, покрылся пятнами и нехотя сказал:

– Сходите, соколы, проведайте, как там у них внизу.

Десятники встали и вышли. Князь, помолчав, сказал:

– Вот то-то же. И больше ко мне без спросу кого попало не води.

Горяй оскалился и с вызовом спросил:

– А самому? Ходить к тебе?

– Ходить, – Всеслав кивнул, – ходить. Да только в срок.

– А я, – Горяй побагровел, – что ли, не в срок?! Что, поспешил? Ибо и впрямь и Тучи еще нет, и Хворостеня нет, а я уже пришел!

– И Тучи нет, – опять кивнул Всеслав. – Но Туча кто? Вот! – и ударил кулаком об стол. – Дубина он, прости за прямоту! А Хворостень? Ну, он, сам знаешь, кто – кощун. А с кощуна что взять?! Кощун – опора ненадежная. Но ты, Горяй! Вот ты пришел. Ну а когда ты пришел? Уже не поздно ли?! Огонь тушить, когда уже и крыша занялась! Вот где ты утром был? А где вчера? Ты думаешь, что я не знаю ничего, не понимаю, не вижу? Или… – тут князь усмехнулся и тихо сказал: – Или меня уже и нет? Вон, на Торгу кричали: «Навь!» Так, может быть, и ты так думаешь? Так или нет? Ну, говори!

Горяй молчал и только зло поглядывал по сторонам. А князь опять спросил:

– Так? Нет?

– Так! – зло сказал Горяй. – Так! Так! – его трясло, он побелел, а говорил: – Да, так! Навь ты. Давно уже. Это когда обычный человек лежит да помирает, тогда про него говорят, что ему уже смерть! А князю смерть еще тогда, когда он без меча, без дел великих, без…

Вдруг он замолчал – как поперхнулся. А князь задумчиво сказал:

– Я – навь… Тогда зачем ты шел ко мне, когда я уже навь?

– А я… Я не к тебе, Всеслав! – хрипло сказал Горяй. – Я против веча, к князю. А кто здесь князь – ты или кто из твоих сыновей…

– Из сыновей! Вот-вот!

– Да, князь, из сыновей! – уже почти крикнул Горяй, ибо уже не мог остановиться. – Давыд придет, буду ему служить. А Глеб – так, значит, Глебу. Да я уже сейчас сынам твоим служу, а не тебе!

– И хорошо, – кивнул Всеслав, – и очень хорошо это, мне большего и не надо. Ведь я и сам, как ты. Давно уже. Служу, иду при стременах сыновьих.

– Не видно что-то, князь!

– И хорошо, если не видно! Вот сколько тебе лет, Горяй? Есть сорок?

– Есть.

Всеслав прикрыл глаза, сказал:

– Когда бы мне сейчас при том, что я знаю, было бы сорок лет! А тогда, в те мои сорок, и Святослава уже не было, и Изяслава, и только один Всеволод мне тогда путь заступал…

– Да сын его! – вставил Горяй.

– Да сын, – согласно повторил Всеслав. – Да Всеволодов сын Владимир, князь-ромеич. А как же, помню я его! Ведь это он тогда первым придумал поганых на Русь наводить. С него все началось, а не с Олега Святославича. Поганые! – Князь зло прищурился. – И их я тоже ох как помню. Пришли они и обложили град. Вон там, на Острове, их кибитки стояли… Не видел ты того, Горяй, и не увидишь. «Не видно что-то, князь!» Вот то-то и оно, что не видно! Потому что мы видели, понял?! А я…

Но что это? Шум, топот, кто-то поднимается по лестнице! Всеслав вскочил, Горяй следом за ним, и руки их сразу к мечам! А в гридницу уже ввалился Туча! Злой, мокрый, без шлема. Крикнул с порога:

– Князь! Идут!

И сразу дальше к столу! И еще раз:

– Идут! – А потом: – Все мои! А я первый. Мост подожгли – я вплавь. Я им… Я…

– Сядь! – грозно велел князь. – Сядь, говорю!

Сел Туча и утерся рукавом, немного отдышался, взял поданный Игнатом рог и выпил – разом. Крякнул. После сказал уже спокойнее:

– Идут, идут. Нарубят они мяса!

Князь зло спросил:

– Ты что, не можешь толком?!

– А что тут толком? – удивился Туча. – И так проще некуда: осатанело Заполотье! Стояли, не пускали нас. Мост даже подожгли. Ну, я и указал. В Полоту их бросали, били. Бьют и теперь, бегут они, которых топят. А я сразу к тебе. Вот люд какой – я же сказал: осатанел! Налей, Игнат.

Игнат налил. Теперь Туча пил медленно, с довольством, с передышками. Допил, сказал:

– Подкисло. Ну да ладно. А поднялись мои! А до этого весь день молчали, и я уже думал… А как ты?

– Так и я, – неохотно ответил Горяй. – Только мои еще с утра шумели.

– Ха! Этак много лучше! – сказал Туча. – А то… Вот я собрался выезжать, и вдруг смотрю… Так, так, – и он запыхтел, задумался, а может, просто захмелел. Туча был слаб на хмель. Он вообще был толст, прост…

– Сколько привел? – спросил Горяй.

– Не меньше твоего. А Хворостень, – тут Туча опять оживился. – А это я его спровадил! Когда узнал, что он шатается, сразу подумал, как бы он к Любиму не переметнулся! Ну и послал сказать, что когда Глеб придет, ты, Хворостень…

Тут он осекся, выпучил глаза, даже привстал…

– Сиди, сиди, – насмешливо сказал Всеслав. – Так, говоришь, вот Глеб придет. Всеславич, да?

– Всеславич, князь, – растерянно ответил Туча.

– Так, значит, Глеба ждешь?

– Я, господарь…

– Ты не виляй! Так, значит, Глеба, да? Или Давыда? Или Ростислава? Да и Борис тоже хорош. Хор-рош!

Князь даже головой мотнул. Туча набычился и засопел, ответил:

– Ты князь, тебе решать. А мы кто? Подневольные.

Князь засмеялся.

– Подневольные! А кто вас неволит? Я, что ли? Чем?

Туча молчал, громко дышал. Горяй сказал:

– Он не посмеет, князь, не жди. А я скажу: неволишь тем…

– Горяй! – князь встал. – Что, и тебя неволю?!

– Нет, почему? Я волен, князь!

– А волен, так иди! И ты иди! – князь, распалясь, уже почти кричал: – Да не пойдете, нет! Как тихо всё, тогда вам князь – не князь; видали, мол. И зубоскалите, дерзите. А как проспали в шапку, время упустили, как град взъярился да оскалился, – так сразу бегом сюда! Почуяли, что порознь вам уже не отсидеться, что их уже не удержать и что завтра уже не вы их, а они вас в Полоту загонят, топить будут, топтать. А если кто и остановит их, толпу эту, чернь эту, мразь, так это я. Да, только я!

И князь ударил кулаком об стол! И загремели мисы, чаши, кубки!

– Я, – сказал он уже тихо, – я… А для кого я это всё стараюсь? Да все для тех, при чьих я стременах… А!

Князь сел и обхватил руками голову. Долго молчал. Туча, не выдержав, спросил:

– Ты у Любима нынче был; что он сказал?

Всеслав, не поднимая головы, ответил:

– Не он, а я сказал. Позвал. На ряд.

– Кого?!

– Всех. К Зовуну! – быстро сказал Всеслав и посмотрел на них. И смотреть было на что! Горяй, тот тогда аж привстал. А Туча…

– Да как же это, князь? – спросил он едва слышно. – А мы тогда зачем? Зачем тогда пришли? Зачем спешили?

– Затем, что завтра не последний день, – строго сказал Всеслав. – Ум хорошо, а ум, который при мече, это куда острее, ясно? Ждать, соколы, вот зачем вы пришли! – и встал из-за стола, и сверху посмотрел на них.

– А если что… – начал было Горяй.

– А что еще? – зло перебил Всеслав. – Вот, стол накрыт. Игнат еще подаст. А я…

Но не договорил, махнул рукой, развернулся и пошел к себе. Да только как пошел! Всё видел, различал, а шел, как слепой. И ноги шаркали, и голова тряслась, и всё внутри горело. И ладно, думал князь, пускай себе горит, а догорит – и скорее заснешь.

Лег… Но не спал, конечно. А лежал, затаившись, и слушал. Но долго было тихо за стеной, даже просто очень долго. Потом, когда они, наверное, решили, что князь уже наверняка заснул, заговорили. Вот сейчас Туча говорит. А вот сейчас Горяй… Но слов не слышно. И не надо. Если решат уйти, как Хворостень, так пускай и уходят. А если же зарезать… Князь усмехнулся, посмотрел на печь. Безносая, небось, стоит за ней и думает: зря я так много обещала, он уже нынче мой!.. Или: и что с того, что обещала, да и потом я обещала только на словах, а крест не целовала! А если бы даже и крест, так ведь и Ярославичи покойные, когда сошлись при Рше, они же тоже целовали и клялись, и призывали: «Брат! Мы ждем тебя!», а он, овца…

Овца! Князь заворочался, гневно подумал: кому овца, а кому зверь. Вот, говорят уже: «Неволишь!» А чем, скажите, а? Да, видно, уже тем, что ты всё еще жив. А жить нужно свой срок и уходить, когда зовут! А ты всю жизнь ловчил, вертелся да выгадывал… И довыгадывал! Вот опять Туча говорит. А вот сейчас Горяй… Заспорили! А вот сейчас Она возьмет да передумает, нашепчет им да наведет, и ты, как сват, даже вскочить не успеешь, а только захрипишь…

Встают! Идут! Железо брякнуло…

Нет, обошлось – шаги свернули к лестнице. А вот пошли вниз и затихли. Тихо стало в тереме – совсем. Всеслав, таясь, перекрестился, и еще полежал и послушал. Но было, как и раньше, совсем тихо. Значит, никто не возвращается! Князь улыбнулся, еще раз перекрестился и подумал: так, может, встать, зажечь лучину, взять «Александрию»…

Но тут же подумал: нет, это дурная примета! Лег – и лежи, ибо скакать туда-сюда – это совсем не по-княжески. А тишина-то, тишина какая! Ночь, а тепло уже, весна. А той весной, когда взойдет песок… А ведь весной-то все и началось, но ты тогда того не знал, хоть сам все и задумал.

Да, точно такой же весной, как сейчас, недели за две до Ярилы-коновода, ты отправил к Гимбуту гонца сказать, что ты засылаешь сватов. Но Гимбут ответил: «Нет! Только сам иди! Иначе не получишь».

Ты пошел. Снега тогда уже сошли и была самая распутица. Да в Литву и без того нет никаких дорог! В Литву даже купцы и те ходят только зимой, вот Гимбут и звал по весне – насмехался. А ты оттого по весне на него и пошел, что знал, что он тебя не ждет! Шел скрытно, по ночам. И не на ладьях, а на челнах, чтобы везде можно было пройти. Так и прошли напрямик – по болотам, протокам, заросшим озерам. А если набредали на кого, то их не жгли, чтоб дым не поднимать. Но и не миловали – резали…

И вышли к граду Кернову! И сразу в клич:

– Бей вижосов! Руби!

Ударили – и взяли Кернов на копье. А Гимбут выбежал, ушел едва ли не сам-перст. А мог и не уйти – но ему дали. После стояли на костях, не жгли, не грабили. Мало того, еще даже уважили Перкунаса: ты повелел – и отвели к нему на капище семерых полоненных литовских бояр и там их заклали. Перкунас жертву принял. Потом, еще через три дня, Гимбут пришел и дочь свою привел, Альдону. Литва расположилась станом в двух перестрелах от ворот, и было много их, но ты опять велел сказать: «Отдай!» От Гимбута ответили: «Бери!» И вывели ее. Ты видел – вон стоит возле шатра Альдона: высокая и стройная, и в свадебном венце, венец золотой и сверкает на солнце. А ниже по холму стояло Гимбутово войско. Через всё поле, от леса до леса. И ты почему-то подумал тогда, что они – это как будто на тебя загонщики. Но все равно вышел вперед, дал знак – и вывели тебе коня. И ты поехал к ним один, без шлема, без кольчуги. Рога завыли – ты так повелел – дико, по-волчьи. Конь под тобой храпел, грыз удила, сбоил, бесновалась литва, потрясала мечами, кричала. А ты слышал только рога, волчий вой, видел только ее. Ехал, меча не обнажал, щита не поднимал, смотрел поверх голов. Так и наехал бы на них, и там стащили бы они тебя с седла, и разорвали бы…

Но Гимбут крикнул:

– Прочь! Волк идет!

И расступились они. Ты проехал – они соступились. Ты знал, к чему это, но поворачивать не стал… да и не дали бы уже… подъехал к шатру, спешился. Ноги почти не гнулись! Но кто это знал! Ты повернулся к Гимбуту, сказал:

– Вот я, князь полтеский Всеслав, пришел просить тебя…

И замолчал. Потому что вдруг вспомнил: отец говорил, что князь не просит, а только берет!..

А Гимбут это как будто услышал! И засмеялся, и сказал:

– Просить! Или взять?!

– Взять! – сказал ты.

– Ну так бери! – сказал он и опять засмеялся. – Бери, если сможешь!

Ты резко повернулся к ней. Альдона была словно неживая. Она стояла, сложив руки на груди, чуть склонив голову, веки опущены. Венец на ней был золотой, и косы у нее были как золото. Ты подошел к ней, но она не шелохнулась, смотрела в сторону. Ты поднял руку, снял с нее венец… и бросил его Гимбуту, сказал:

– Вот моя плата за нее!

– И что, это все?! – спросил Гимбут.

– Нет, – сказал ты. – Я еще Кернов тебе отдаю. Он мне теперь не нужен. Уйду – бери его, владей.

– А… кровь?

– Что «кровь»?

– Твоя! – ответил Гимбут. – Ее хочу!

И вдруг…

– Бей! – крикнул он.

Ты резко обернулся! Нож! В руке Альдоны! Он упирался тебе в грудь, а ты был без кольчуги! Нож не дрожал – рука, державшая его, была тверда!..

А какая была тишина! Они жадно смотрели на тебя и ждали, что вот сейчас ты оробеешь, в ноги кинешься, начнешь просить пощады…

А ты стоял и смотрел на Альдону. Прямо в глаза ей смотрел! Но и она тоже смотрела на тебя! И страха в ее глазах не было. Ладно, подумал ты гневно, и отступил на шаг, и посмотрел на них всех, и сказал громко, как мог:

– Слушай, литва! Я, князь Всеслав, Железный Волк, как вы меня прозвали, то, что беру, не отдаю, зубов не разжимаю! – и опять повернулся к Альдоне, и даже протянул к ней руки…

Альдона вздрогнула и отступила. И заслонилась ножом. А ты шагнул к ножу. Тогда ее рука рванулась вверх, и нож уперся в горло! Но уже не в твое, а в ее! Вот, значит, что она задумала: еще подступишь – и она себя убьет. И ведь действительно убьет, рука не дрогнет! Вот тут ты и впрямь оробел! Застыл, смотрел на занесенный нож…

А лезвие его было чернёное, а горло у Альдоны было белое, и губы стали белые, глаза крепко зажмурены!..

И ты тогда очень тихо, чтобы только она одна слышала, заговорил:

– Душа моя, сердце мое, солнце мое, нож – не тебе, нож – мне; вот я, перед тобой, чего же ты?

И снова подступил на шаг, снова сказал:

– Душа моя, сердце мое…

И задрожали ее плечи! А после дрогнул нож. Тогда ты снова приступил. А после осторожно, как дитя, взял ее на руки. Литва молчала, онемев, никто из них не шелохнулся. А ты уже поднес ее к коню и усадил в седло, затем сел сам – всё это не спеша; Альдона нож не убирала, нож был возле горла, Гимбут стоял столбом, шептал что-то – наверное, клял дочь…

И ты ужаснулся, подумал: Пресвятый Боже! Господи! Я весь в руце Твоей, я раб Твой, червь, я смерти не боюсь, но пощади ее, душу мою, сердце мое…

Но только завыли рога! И закричали внизу! Это, ты сразу понял, из Кернова выходит твое войско. Оно идет сюда! А эти здесь молча стоят, не шелохнутся. Но и ни за что тем не уступят! И ты молчал, не зная, что сказать…

Но все же спас Господь – Альдона вдруг заговорила:

– Отец! Я и Всеслав зовем тебя и всех твоих лучших людей к себе на пир. Я так сказала, муж мой?

– Так…

Так оно и было! Был в Кернове богатый пир, и пили алус, и клялись, и шли к Перкунасу, и там опять клялись, и возлагали щедрые дары, а в Полтеске, в красавице Софии, Альдону окрестили Анной… Снова Анна! А по венчании был пир, а после пира, уже здесь, она через порог переступила и сразу сказала:

– Я зябну. Дай мне шубу.

Ты думал, что ослышался. Ты сделал вид, что ничего не понял, и взял Альдону за руку…

– Всеслав, – сказала она тихо, – дай мне шубу. Ту самую, из белых соболей.

Ты отшатнулся и спросил:

– Да ты хоть знаешь…

– Да, – торопливо сказала она, – я все знаю. Но я ведь отныне княгиня. Так, князь?

– Душа моя!..

И уступил ты ей! Вот какова была она, жена твоя, душа твоя, солнце твое. Вот кто тогда правил Полтеском, на храмы щедро жертвовал и сирым не скупился. Мир был, покой, народ был сыт. Давыд родился, после Глеб. В тот год, когда родился Глеб, прибыл посол от Ярославичей, и это был Коснячко, тысяцкий. Дядья, сказал посол, явили честь – призвали тебя в Степь, на торков. «Дядья»! Вот каково они берут, сразу тогда подумалось. Отец их, Ярослав, тот тебя братом называл, а эти, сыновья его, – уже дядья! Но гнева ты не выказал, а, выслушав посла, сказал:

– Нет, не могу. Я уже сговорился с литвой, мы пойдем вниз по Двине, будем замирять латгаллу.

На что Коснячко отвечал:

– Ну что ж, это доброе дело. Да и Двина у вас – река широкая, богатая. Но, правда, есть еще другие реки. И города есть другие, и они будут познатнее Полтеска и Кернова. Но там, как я теперь вижу, сидеть другим князьям. Потому что кому Русь, кому латгалла. Ну что ж, будь здрав, Всеслав!

Он поднял рог. Вы выпили. И больше ни о чем таком уже не говорили, а только об охоте да мечах да лошадях – и о другом таком же, о чем пристало говорить тогда, когда о прочем всё и так понятно.

А вечером, уже нетвердый на ногах, отъехал тысяцкий Коснячко. Подняли они парус, сели к веслам – и побежала их ладья вверх по течению, а там по волокам да по Днепру, да в Киев.

А ты, Всеслав, сидел за уже прибранным столом, смотрел перед собой, молчал. Совсем стемнело, ночь пришла, все уже давно спали. Один сидел, и был один – как настоящий князь, так говорил отец. Еще он говорил: «Мечами рубят, а словами вяжут, поэтому не слушай никого, смерть от меча почетнее». Так никого ты и не слушаешь, так думал ты тогда, ряда ни с кем не держишь, а все решаешь только сам. Раньше был Кологрив, а теперь его нет. Вот и сидишь один и думаешь, Коснячку вспоминаешь, ибо яд слов, им сказанных, тебя не отпускает, травит… А ведь он прав, посол: Днепр будет Двины побогаче. А Киев уж куда как познатнее Полтеска! Так где тогда, ответь, внук старшего из сыновей Владимира Крестителя должен сидеть – здесь или там? Также кому по старшинству должно взойти на Место Отнее – тебе или змеенышам? Да кто они такие?! Вот старший из них, Изяслав. Что о нем говорят? «Прост господин наш» – вот что. А еще проще – глуп. А средний Ярославич, Святослав? Да, тот умен и храбр, и в сече лют. Но ведь и на суде он лют, и даже на пиру. А до чего злопамятен! Вот все и говорят: «Не приведи Господь сесть Святославу в Киеве!» А младший, Всеволод? Да, этот мухи не обидит. И не злопамятен, не глуп. Он вообще… никто он, этот Всеволод – как тень! Сперва был тенью Ярослава, теперь тень своих старших братьев. Вот и получается, Всеслав, что Место Отнее твое, хоть ты суди по совести, а хоть по праву старшинства. Коснячко прав… Нет, спохватился ты тогда и даже испугался, нет и еще раз нет! Пресвятый Боже! Господи! Наставь меня, не дай мне оступиться, зверь жрет меня, зверь мутит разум, зверь…

– Всеслав! – послышалось из-за спины. – Ночь, спать пора.

Это она, жена твоя пришла, душа твоя, сердце твое! А ты сидел, не повернувши головы, зверь жрал тебя, в висках твоих гремело…

– Всеслав! – повторила она и положила тебе руку на плечо. – Ведь я это, Всеслав.

А ты ничего не ответил. Ты даже головы не повернул. Сидел, как истукан, не шевелясь, вжав руки в стол. После сказал:

– Устал, душа моя. Дай пить… Из-за божницы.

Принесла. Ты выпил. Сразу отпустило. Эта водица была теплая, безвкусная. Ее Игнат, мальчонка, приносил, из-за водицы ты его и взял, так тебя старцы надоумили. А молока того, звериного, хоть говорили, что будто бы только оно одно и может тебя исцелить, ты с той поры уже не пил. Ибо ложь это всё! И ты гневно кричал, чтобы до Страшного суда тебе не смели его подавать! И так оно тогда и было: чуть что, только водицей пробавлялся. Зверь от водицы кроток становился. Мальчонка говорил:

– Она его отводит. Пей, князь.

Княгине же никто про твою хворь ни слова не сказал. Да и зачем ей было говорить, когда она и так все понимала. Бывало, ты проснешься ночью, видишь – она сидит, руки сложив, и что-то по-своему шепчет. Ты спросишь:

– Что с тобой, душа моя?

Она ответит:

– Нет, все хорошо. Просто не спится.

– Сон был дурной?

– Нет, я не вижу снов. Спи, муж мой, спи…

А в ночь после того, как отъехал Коснячко, а вы ушли к себе и погасили свет… она вдруг сказала:

– Зачем мне спать? Вся жизнь моя как сон! – и оттолкнула твою руку.

А ты тогда, озлясь, спросил:

– Что, страшный сон?

– Да, очень. Вот сплю и знаю, что сейчас проснусь и сразу увижу, что рядом лежит зверь! И этот зверь пожрет меня! И страшно мне, и спать уже невмочь, а просыпаться – смерть!

Она упала и заплакала. И ты рядом упал. Лежал, сжав зубы, гладил ее волосы. И гладил ее шею. А шея была тонкая и нежная, а волосы тяжелые и длинные. А зверь шептал тебе, шептал! А ты всё гладил, гладил шею, волосы, и снова шею, снова волосы, пальцы твои сами собой сжимались, разжимались… И зверь уже кричал, выл, рвал тебя!

Но не поддался ты – вскочил! Пал на колени и взмолился:

– Пресвятый Боже! За что ты меня так? За что?!

…А больше ничего не помнишь. Наутро встал так тяжело, как будто постарел на двадцать лет. Есть-пить не мог. Сказал Альдоне:

– Прости меня, душа моя, мне больше жить нельзя.

Она молчала. Она была бела как снег. Ты вышел от нее, велел, чтоб собирали вече. И там ты им сказал:

– Если я не вернусь, то быть после меня Давыду. До тех же пор, пока он еще мал, жена… вдова моя, будет для вас как я!

И покорились, закричали:

– Любо!

Тогда никто еще и в мыслях не держал тебе перечить.

А ты взял дружину, пришел в Киев. Тогда впервые было на тебе корзно с волчьей опушкой, и ты еще нарочно застегнул его на левое плечо. Князь Святослав Черниговский сказал:

– Зверь да левша еще. Бог шельму метит!

Братья засмеялись. А ты был еще далеко, с ладьи сходил, и этого не слышал. А после вы, князья, три да один, сошлись да обнялись, облобызались под славный колокольный звон. Потом князь Изяслав, великий князь, старший из вас, звал на почестен пир, где много было сказано и еще больше съедено и еще больше выпито… Но правды было еще меньше, чем тогда, когда ты в первый раз сидел за тем столом. Да разве правда на пиру сидит? Правда стоит в сенях и ей туда носят объедки. А первый на пиру – хмель-батюшка! Он говорун и весельчак, он и плясун, он и певун… Но он же и шельмец – личину с кого хочешь снимет! Вот ты, Всеслав, сидишь и видишь: да, глуп брат Изяслав, князь Киевский, великий князь, да, лют брат Святослав Черниговский, да, тень брат Всеволод Черниговский. Но зато братья – не дядья! Ибо никто из них тогда не называл тебя племянником, а только «брат» да «брат». И чашу честь по чести подносили, и возглашали здравицы, и прочая и прочая… Но как-то всё это было не так, как будто всё это с оглядкой, как будто кроме вас за тем столом еще кто-то сидел. И будто на тебя поглядывал, будто тебя подслушивал… И пусть себе, так думал ты, глядит, пусть слушает! Ведь ты туда пришел не переклюкать их, и не за славой, и не за добычей! А если так, то и забудь про всё – пей, веселись! Вот ты и веселился, пировал, и хмель был старшим за столом, а правда, как всегда, в сенях. И день прошел, и два, и три, вы от стола почти не отходили…

А на четвертый день, прямо с утра, чуть добудились вас и объявили: вои сошлись, земцы сошлись, ждут только вас! Вы скоро собрались, и уже в полдень двинулись: кто на ладьях, Днепром, кто конно, берегом. Дойдя до Сулы, повернули в Степь…

А там ну хоть бы раз вы в сече сшиблись бы! Так ведь сразу побежали торки, бросали станы, табуны, колодников. Добро, и то с собой не брали. Где было их искать? Степь велика! Тогда вы спустились к Лукоморью и там всё выжгли, чтобы торкам негде было зимовать, а то луга там, в Лукоморье, знатные, там и зимой трава стоит высокая да кормная. А как она дымит, когда горит! Дым душный, белый, въедливый, так на ветру и стелится, и ест глаза… Вот так поход! Противно тебе было. И это не только от того, что вы не встретили торков, а вообще… Молчал ты, гневался – всё больше на себя, и зверь в тебе кидался и ревел, и рвал, мотал…

Но вот пожгли всё, что могли, и повернули обратно, на Русь. Шли, пировали. А как не пировать, когда добра полон обоз?! И как-то раз, когда уже почти пришли… И ночь была тепла, луна на полный лик, и зелено вино лилось рекой, спал уже Всеволод, а Святослав уже молчал и грузен стал, неповоротлив… А он как замолчит – так лучше бы говорил!.. Сказал же Изяслав, князь Киевский, великий князь:

– Вот как оно повернулось! Мечей не окропив, не обнажив даже, – домой. Эх, брат Всеслав, зря я тебя потревожил!

А ты – луна уже зашла, темно было – зло усмехнулся и сказал:

– Ну почему же? Был я при тебе, ел-пил, шел стремя в стремя, а обнажить мечи еще успеем.

– Успеем! – засмеялся Изяслав. Он пьян был, ничего не понял.

А Святослав – тот нет! Сразу глаза открыл, переспросил:

– И окропим?

– И окропим, брат, непременно, – ответил ты, ибо чего уже скрывать? Сил больше не было!

А Святослав – как клещ:

– Выпьем за то?

И ты – как он:

– А как же, брат, и выпьем!

Выпили. Улыбался Святослав, молчал. Спал Всеволод. А Изяслав смеялся. Он прост был, Изяслав. И по-простому говорил:

– Я бы не звал тебя, Всеслав, мы бы и сами справились, да Святослав сказал: «Он что, не брат нам, что ли? Честь брату оказать – и сам в чести!» Так ты сказал?

– Так, – кивнул Святослав.

И ты сразу за ним:

– Так, братья, так!

И засмеялся – громко и надменно. Ибо терпеть совсем уже не мог, зверь жрал тебя и под руку толкал… Но сдюжил ты, меча не взял, а просто встал, сказал:

– А хоть бы и не так, да уже поздно! Пойду от вас.

– Куда? – не понял Изяслав. – Сядь, ешь да пей. Вон еще сколько здесь!

– Нет, – сказал ты, – я сыт. Нахлебался я из вашего котла, побегал по Степи как пес при стремени, наслушался…

– Да что ты мелешь, брат?! – вскричал…

И почернел великий князь, и будто даже почти протрезвел. И Всеволод вскочил, но он спросонья ничего понять не может. Один лишь Святослав сидел как каменный и усмехался, ждал. А чего ему тогда было не ждать?! Он же не один там был!

Но и ты вдруг почуял, что и ты тоже не один! А что! Гнев схлынул, кулаки разжались. Жар отступил. Ночь, тишина, костер… И чуял ты, отец за тобою стоит, и дед, и прадед Рогволод, и все, от Буса начиная, – и вся Земля, и все мечи, вся кровь Ее – все за тобой! И за тебя! И ты сказал как мог спокойнее:

– Уйду. Дружину уведу. И больше меня не зовите. Не брат я вам – изгой, варяжский крестник, волчий выкормыш. Ведь так вы между собой шепчетесь? Так не шепчитесь больше, говорите прямо. И зачем призывали, скажите. Прикормить, приручить – вот зачем. Только зря. Ибо не пес я – волк. А волк подачек не берет. А вы… Вы… Вы…

И задохнулся! Затрясло тебя. Вот-вот – и одолеет тебя зверь, и вырвет меч… Нет! Совладал с собой. Стоял, не шевелясь, пот застилал глаза…

Молчал князь Всеволод. Скривился Изяслав, сказал:

– Всеслав! Ты пьян! Сядь, я…

– Нет! – гневно вскричал Святослав. – Всеслав не пьян! Он дело говорит! Он вправду волк! Да только я – выжлятник! А посему…

Вскочил брат Святослав, меч выхватил… Да гикнул Всеволод, да набежали гриди, да скопом кинулись на Святослава! И как ни отбивался он, как ни кричал, как ни грозил – а удержали его и прижали к земле. А ты, на него сверху глядя, сказал:

– Да, волк я. Одинец. Сам по себе. А вы…

Выл Святослав, бил гридей, вырывался! И Всеволод вскричал:

– Уйди, Всеслав! Не доводи!

– Уйду, уйду, – сказал ты… И не удержался, закричал: – Я-то уйду, а вы здесь, при Степи, останетесь! Сгинут торки – другие придут! Ох, и придут! Гог и Магог! Вам на погибель!

А после развернулся и ушел. И в ту же ночь поднял, собрал, увел свою дружину от змеенышей. Шел по Днепру, шел мимо Киева, Чернигова, шел, приговаривал:

– Гог и Магог! Гог и Магог! Вот их воюйте, если сдюжите!

Смеялся. Клял. Молчал. Вновь клял – со зла, не думая. Пришел к себе, там только и остыл. Сказал жене:

– Вот, не берет Она! Хоть меня ты прими, – и голову склонил.

Обняла тебя Альдона и заплакала. Давыд рядом стоял, а Глеба на руках держали, он не ходил еще. И плакала жена твоя, душа твоя, сердце твое, солнце твое тебе в плечо, и ее слезы утопили гнев, остался только стыд; стыд перед ней да сыновьями, перед родом. А гнев… на тех… Что гневаться? Это пустое. Ты волк, они змееныши, откуда между вами быть любви? Зря, князь, ходил, зря клял, грех это – зла желать. И наперед тебе…

Как вдруг, зимой уже…

Известие! С купцами. Торки ушли, откочевали за Дунай и там покорились ромеям. Зато пришли… Воистину Гог и Магог! Орда, орда, еще орда – несчетно орд, вся Степь в кибитках, вежах. Привел их хан Секал. Был тот Секал голубоглаз и белолиц, желтоволос. И все они, Гог и Магог, были желтоволосые, словно полова, солома. Их так и стали называть – полова, половцы. Полова двинулась на Русь. Вышел ей навстречу Всеволод, и был крепко побит, едва успел бежать. Ходил голубоглазый хан по его землям, жег, грабил, брал полон и приговаривал:

– Попросит князь, тогда уйду.

Откупился Всеволод, не поскупился. И Секал свое слово сдержал – ушел в Степь. Но года не прошло – опять пришел, теперь уже на Изяслава, пожег, пограбил и ушел. Пытались его взять – не дался. С того и повелось, повадилась полова. Их били, а они опять ходили, их снова били, полонили, жгли, разоряли вежи, а они вновь и вновь, и вновь и вновь! И теперь как они идут, так все сразу говорят о них:

– Это опять Волк поганых накликал.

Вот так-то вот! Мечами рубят, а словами вяжут, твоими же словами, князь. Вот как тогда всё это началось, когда все стали говорить, что будто ты Волк и кощун, и это всё от тебя. А этого всего вон сколько: мор на Руси, разбой, полова рыщет, Волхов пять дней тек вспять, и звезды с неба сыпались! А на Сетомле выловили рыбу, и она была не в чешуе, а в волосах, как человек, и, убоявшись, бросили ее, она обратно в реку уползла, след от нее был весь в крови. И говорили знающие люди:

– Ждите! Всё за грехи ваши!

Вот на Руси и ждали. И знали, кого ждать – тебя, только тебя, Всеслав, волк-одинец, кощун и волколак! Ведь, говорили, это ты на братьев на своих наслал проклятие, Гог и Магог, полову, и обескровил Русь, а теперь и сам уже собрался, изготовился – и сам пойдешь, и разорвешь, задавишь! Вот каковы тогда были слова на тебя, князь, по городам, по весям да по княжьим гридницам. И надо было бы тогда ответить им, сказать: я такой же, как вы, я крещеный, какой я кощун? И в Киев бы поехал, поклонился бы… Но ты не кланялся, молчал, хоть понимал – уже не миновать беды, накликал ведь, рога уже трубят. Так же и Гимбут, приезжая, говорил:

– Теперь-то что уже сидеть? Скажи, я пособлю. А если не мы первыми пойдем, так к нам придут и передушат.

А ты смеялся, отвечал:

– Не срок еще, не срок!

Ты знака ждал. Какого – сам еще не знал, но знал, что будет знак… А пока пировал и охотился. Табун коней угорских прикупил – его пригнали через ляхов. Снова охотился и снова пировал. Альдона по ночам молилась, а ты делал вид, будто спишь. Ладьи пришли из Уппсалы, на них были варяжские мечи, кольчуги, сбруи. А ты опять молчал! Ты на озера хаживал, там бил гусей. А после лист посыпался, и гуси улетели, ночи стали холодные, длинные. Гимбут опять приехал и сказал:

– Смотри, Всеслав! Когда гром грянет, тогда будет поздно.

– Так гром уже гремел.

– Мстислав – не гром.

А с тем Мстиславом было вот что. Мстислав – сын Изяслава, старшего. Когда он возмужал, они дали ему Плесков. Сперва он тихо там сидел, а прошлым летом вдруг, взяв малую дружину, пошел на твои волоки. Как на свои! Он после говорил, что там его купцов пограбили и он шел замирять. Но где же те купцы и кто их грабил?! Ты повелел – и отогнали Мстислава от волоков, и даже приступили к Плескову, пороки к стенам ставили, огни метали, жгли. Мстислав крест целовал, винился – и ты повелел от него отступиться. И после и ты о Мстиславе молчал, и Ярославичи его не поминали, и так еще год прошел. После приехал Гимбут, вы охотились. Гимбут опять говорил на Мстислава, ты хмурился, молчал. А так все было хорошо, день был как день – гоняли тура, затравили, потом был пир как пир… Да после вдруг стало колоть в боку, и так, что даже не вздохнуть. Но ты стерпел и виду не подал, сидел и слушал Гимбута, а тот долго рассказывал о том, как его дед учил его стрелять из лука… а бок сводило все сильней! А после р-раз! – и как рукой сняло. Нет – будто кто-то взял, в бок руку запустил, боль подхватил и вытащил. Ты удивился и хотел спросить, что бы это могло значить. Но кто-то тебя перебил. А после ты и сам забыл об этом – ведь пир есть пир. А после полегли кто где, ты сразу же заснул и долго крепко спал. А после тебе вдруг приснился сон – очень короткий, в один миг: из темноты вдруг появился Ратибор, сказал: «Брат, я ушел, владей!» – и сразу же исчез…

А ты сразу вскочил и осмотрелся. Ночь, у костра все спят. И тишина вокруг… А в голове как топором: «Брат, я ушел, брат, я ушел, брат, я ушел…» Ты встал, сошел к воде, лед проломил, напился и умылся. Потом стоял, смотрел во тьму и долго думал, вспоминал… А когда ты вернулся обратно, Гимбут уже не спал – он сидел и смотрел на тебя. Ты подошел к погасшему костру, стал высекать огонь. Огонь никак не занимался. Гимбут спросил: «Случилось что-нибудь?» А ты ему: «Был знак». А он: «Так что теперь?» А ты: «Да как и оговорено. Езжай!» Гимбут в тот же день отъехал, и твоих младших взял с собой, Бориса с Ростиславом. А воев, что привел с Литвы, он всех оставил тебе. И старшие, Давыд и Глеб Всеславичи, остались в Полтеске, ибо град без князей – это уже не град. Вот как ты тогда распорядился. А после уже сам, за десять дней, собрался. В последний день перед походом ты встал еще затемно, был в мыльне, парился, потом стоял обедню. Потом был стол – для всех. Они шумели, ты молчал, немного посидел, ушел к себе. Игнат, когда стелил тебе, сказал:

– Князь, Лепке ждет.

– Рабов привел? – ты усмехнулся. – Поздно! Гони его.

Лег. Крепко спал. Весь день проспал. Перед дорогой это хорошо. Проснулся с первой звездой. Оделся… А Игнат опять:

– Князь, Лепке…

– Вон! – гневно сказал ты.

– Князь…

– Вон!

И, оттолкнув Игната, вышел в гридницу. Лепке, сидевший у стены, вскочил и поклонился. Был этот Лепке маленький, короткорукий, толстый, серолицый, всегда в кольчуге и с мечом, и в длиннополом, сером же, плаще. Он ходил боком, крадучись, а пальцы у него были хоть толстые, короткие, но зато цепкие…

– Ну, что тебе? – спросил ты зло. – Ну, говори!

Лепке молчал. Смотрел и медленно моргал. Смотрел… насмешливо! Купить за марку, а продать за гривну, а после подстеречь и снова взять…

– Ну, говори же ты!

Но и тогда Лепке смолчал. Моргал, моргал… Потом сказал:

– А что тут говорить, мой господарь? Да, я привел товар. Отборный. Но ты, я вижу, думаешь найти дешевле.

– Да! – сказал ты. – Ты угадал. И я спешу.

– Дешевле, – продолжал купец, как будто и не слышал твоих слов. – Или совсем взять даром.

– Да! – засмеялся ты. – Даром. И много, очень много!

И еще подумал, что все сказано – и уже можно уходить… Но почему-то не спешил; стоял, смотрел на Лепке и будто чего ждал. Лепке усмехнулся и сказал:

– Но даром – это так только кажется. А на самом же деле потом получится куда дороже, чем можно было бы предположить. Вот так!

– Не каркай!

– Я не каркаю. Ворон не смеет каркать перед волком, пока волк жив.

– Лепке! Не забывайся!

– Я не забываюсь, я знаю, кто передо мной. Поэтому я и пришел сюда, а не в Хольмград или в Плесков. Мало того, за свой товар, – а он, поверь мне, наилучший, – я прошу всего лишь по две ногаты за голову! Потом твои люди могут безо всяких хлопот перепродать это даже в Смольграде уже вдвое дороже. Но!..

Лепке вдруг пошел к столу, остановился там, обернулся и сказал:

– Еще раз «но»! Так как ты надеешься получить ничуть не худший товар даром, то и я…

Он сел и продолжил уже по-варяжски:

– То и я могу предложить тебе кое-что тоже даром. Да это и есть дар!

Вот как получилось тогда – ты, князь, стоял, а он, купец, сидел. Серобородый, серолицый, сероглазый… Нет, глаз тогда совсем видно не было, так он тогда прищурился. И ждал! И ты тогда сразу почуял, что всё это очень неспроста! И сердито окликнул:

– Игнат! – а после молча указал на дверь.

Игнат послушно вышел. А ты прошел, сел во главе стола.

– Дар, говоришь, привез, – сказал ты тоже по-варяжски. – Так покажи его.

На это Лепке только усмехнулся и сказал:

– Я тебе его не только покажу, но и отдам. Однако прежде… Тебе, князь, будет совсем нелишне узнать, как этот дар попал ко мне. Чтобы потом…

– Хорошо! Говори!

– А я и говорю…

Но сразу замолчал. Он даже словно оробел. Ты удивился, потому что он был совсем не из робких. Вот, даже взять, в прошлом году, когда его настигли в Свейских Шхерах и пограбили, потом чуть не убили, потом он чуть ушел, плыл в ледяной воде – и то он боек был! А тут чего?!

Но тут он, наконец, заговорил – как всегда медленно и осторожно, чтобы не брякнуть лишнего:

– Так вот, как только мне стало известно, что Харальд Хардрада, брат Олафа, твоего крестного отца, направляется в Англию с тем, чтобы поразить Харальда Годвинсона и занять тамошний престол, я тоже поспешил туда же. Таков уж мой хлеб! Я надеялся набрать там много хорошего товара. Но я, увы, ошибся. Та и другая сторона рубились насмерть и пленных не брали. А после битвы – выигранной битвы! – Годвинсон находился в таком благодушном расположении духа, что позволил норвежцам беспрепятственно отойти к кораблям – и снова пленных не было. Очень досадно, не правда ли? И вот в тот миг, когда я с горечью наблюдал за всем этим, последними словами проклиная себя за свою глупую самонадеянность… к англам вдруг прибыл гонец, и все – кроме меня! – с ужасом узнали, что на юге, в Кенте, высадился Вигхельм Незаконнорожденный, конунг Нормандии, и ведет свое войско прямо на Лондон – с тем, чтобы прежде Годвинсона войти в этот город, сесть на тамошний престол и провозгласить себя полновластным конунгом Англии. Вот как оно порой бывает в этой жизни! Не успеешь сразить одного неприятеля и отпраздновать славную победу, глядь – а тебя уже поджидает второй, а с ним и позорное, сокрушительное поражение. Но Годвинсон об этом и не подозревал, и поэтому он немедленно бросился навстречу Вигхельму, я тоже поспешил… Но мне-то что! Ведь мое ремесло таково, что кто бы ни взял верх, я всё равно…

– Подожди! – перебил ты его. – Он был убит стрелой?

– Кто, Харальд Хардрада? Стрелой, – согласно кивнул Лепке. – Мечи его не брали, ибо на нем была его знаменитая кольчуга Эмма, длинная, едва ли не до пят. А сам он бился очень хорошо. Он, говорят, сразил уже более двух десятков воинов, и тогда тингаманн Йори Малютка вознес молитву Пресвятой Деве, а после натянул свой лук… И стрела вошла Харальду в горло, он умер мгновенно. Так закончилась первая битва, в которой, как я уже говорил, совсем не было пленных и в которой погиб славный норвежский конунг Харальд Хардрада. Или, по-вашему, Суровый. А его английский тезка Харальд Годвинсон погиб через пятнадцать дней. А было это так. Он и Вигхельм сошлись при Гастингсе, битва длилась до глубокой ночи. И вот уже после этой битвы было очень много пленных, люди Вигхельма отдавали их очень дешево, я заплатил тогда… Ну вот! Мои люди погнали товар в условленное место, а я задержался, хотел взять еще. Но ничего не получилось. Тут наступила ночь, и я зашел в какой-то дом. Туда согнали пленных англов – тех, которые не могли идти без посторонней помощи. Их там, этих пленных, лечили. Точнее, это было вот как: какая-то уродливая старая ведьма варила в каменном котле вонючую похлебку из лука и затем поила этим раненых. Если рана была глубока, то из нее шел мерзкий дух и это означало, что тут уже ничем не поможешь. Я сел в углу, я уже ничего не хотел, только спать – так я устал в тот день. А еще я хотел, чтобы меня никто не видел – при мне ведь было еще много денег… Вдруг кто-то тронул меня за плечо! Я обернулся. Рядом со мной лежал человек; судя по его одеждам, он был не из простых. И еще: все вокруг кричали и стонали, а этот человек с достоинством обратился ко мне и попросил, чтобы я осмотрел его рану. Я ощупал окровавленный бок этого человека и сказал, что там застряло железо; если я его вытащу, то он сразу умрет. Тогда раненый спросил у меня, кто я такой. Я ответил. Тогда он спросил, а не собираюсь ли я в такие-то места. Я ответил, что собираюсь. Тогда он улыбнулся и сказал, что это очень хорошо, сам Бог послал ему меня, ведь он когда-то бывал в тех местах и даже не раз охотился и пировал… с тобой, князь Всеслав! И что об этих встречах у него остались самые лучшие воспоминания, и поэтому ему хотелось бы передать тебе на память от него… вот это!

Тут Лепке протянул тебе раскрытую ладонь, на которой лежал маленький тусклый камешек. Ты поспешно схватил этот камешек… крепко сжал его в кулаке… и долго молчал. Потом хрипло спросил:

– А дальше что?

– А дальше ничего. Он стал шептать; наверное, читал молитву. А потом попросил, чтобы я все-таки вытащил железо из раны.

– И ты вытащил?!

– Да, – кивнул Лепке. – А что? Отказывать умирающему в его последнем желании – это великий грех. Потом я спрашивал, как его звали. Однако никто не знал его имени, мне только сказали, что это был один из корнуэльских ярлов. Вот, собственно, и все. Наутро я ушел.

Лепке замолчал. И ты молчал. Смотрел на камешек. Брат, вспомнил ты, так ни разу и не дал тебе к нему притронуться, он говорил: «Пока я жив…» А вот теперь, подумал ты тогда, получается так, что брат позволяет. Сдерживая противную дрожь в пальцах, ты повернул тот камешек, потом еще, еще… И опять схватило бок, будто туда впилась стрела… А после отпустило! Правда, света в камне по-прежнему не было… Так ведь и ночь уже, подумал ты, откуда будет свет, солнце же давно уже зашло. А днем, подумал ты, в любую непогоду, в шторм, в туман, и даже тогда, когда сам воздух, которым ты дышишь, будет пропитан самым сильным колдовством…

Ты сжал кулак и посмотрел на Лепке. Долго смотрел. Потом сказал:

– Хорошо, я согласен. Завтра придешь сюда, и княгиня выдаст тебе за твой товар ровно столько, сколько ты запросишь – по две, по три ногаты за голову – сам назначай. А после ты уйдешь. И больше никогда здесь не появишься. Ни-ког-да. Иначе я убью тебя. Вот этой вот рукой. Понял меня?

Лепке встал, помолчал, поклонился и вышел.

Потом время прошло – и ты ушел. Мороз был, снегопад. Луна была. А луна – волчье солнце, Всеслав. Ступай, владей, так брат тебе велел, такой вот сон, такой знак и вот такая плата за тот венец, которого ни ты, ни брат твой, ни отец в глаза не видели…

А! Что теперь! И ты в сани упал, махнул рукой – и двинули.

– Гей! Гей! – кричали в темноте. Выли в рога – по-волчьи. И Судислав ушел, и Ратибор, так думал ты, теперь ты – старший по Владимиру, тебе – венец Владимиров. Аркона, князь. Ар-ркона! Кр-ровь!

А снег падал всё гуще и гуще. Снег – это саван, смерть…

День четвертый

1

Бус умер прямо на охоте. Сперва они травили вепря, потом Бус бил его копьем; сошел с коня, вепрь развернулся, побежал – а Бус ударил его в голову и сшиб. Вепря связали за ноги и на жердине понесли к кострам. А было это поздней осенью, уже лег первый снег. Шли, оставляли черные следы. Полем прошли, вступили в лес…

Вдруг затрещали ветки. Они оглянулись. К ним подъезжала женщина – вся в белом, на белом коне. Была она беловолосая и белолицая, глаза холодные, прозрачные. А голос у нее был ласковый и тихий. Она сказала:

– Бус! Я за тобой пришла.

Он засмеялся и спросил:

– Ты кто?

Она молчала. Он снова засмеялся, посмотрел на гридей. Но гриди опускали головы, никто вместе с ним не смеялся. Тогда он снова посмотрел на женщину, сказал – уже совсем без смеха:

– Но я не стар еще!

В ответ она лишь кротко улыбнулась. А белый конь под ней перебирал копытами и головой мотал и скалился. Она его огладила по гриве, он захрапел, шагнул вперед, потом еще, еще…

Все побежали кто куда! И вепря бросили, и копья, и щиты…

А Бус стоял на прежнем месте. Она к нему подъехала, склонилась. Он ей что-то сказал, она ему ответила, а он опять сказал, она опять ответила… Но вот о чем был этот разговор, гриди не слышали – они далеко отбежали. Но видели: она подала ему руку, он ухватился за нее, вскочил, сел рядом с ней. Белый конь захрапел, замотал головой – и они ускакали. Стука копыт слышно не было – конь мчал легко, будто видение. А Бусов конь – соловый, в яблоках – стоял под деревом и, подняв голову, смотрел им вслед. Глаза его были в слезах.

Того солового коня потом заклали и сожгли, насыпали над ним курган. А после каждой осенью они на этом кургане сходились, и вспоминали прошлое, печалились о будущем и возлагали дары. А если они собирались в поход, то тоже сперва шли на этот курган. А если мор или нашествие, то и тогда тоже так. Потом они покинули ту землю. И Бус, так говорят, с ними ушел. Он иногда являлся им; не всем, а лишь князьям, внукам своим, и лишь перед большой бедой – и упреждал. Последним Буса видел Рогволод, и с той поры Бус больше не является, ибо креста не любит. Сними, князь, крест, и Бус к тебе придет и скажет, что дальше будет с тобой, и даст добрый совет…

Вот что ты тогда слышал. Но креста не снял. А шел ты, как и раньше твой отец, на Новгород. Только не тайно, явно шел – на третий день ты послал к ним гонца, чтобы они тебя ждали, готовились. А зачем тебе, так думал ты тогда, таиться? Кто старший по Владимиру? Ты. А чья – по праву – Новгородская Земля? Твоя. А кто ее держит? Да тот самый Мстислав, который грабил твои волоки, а после зайцем убегал и затворялся в Плескове, дрожал, винился, откупался. А нынче вон как осмелел! Ты шел и упреждал его: «Сойди, Мстислав, иначе худо будет!» Но не послушался Мстислав, вышел навстречу, большую рать с собой привел. Сошлись вы у реки Черёхи. Молод, горяч и глуп был Мстислав. Кричал:

– Волк! Волк! Ату его! – и лез вперед, чтобы с тобой сшибиться сам на сам, силой помериться.

Но ты вперед не выходил, а стоял на холме, конь под тобой приплясывал, а ты его удерживал да на своих покрикивал. Или рукой туда или сюда указывал, куда нужно ударить… А после вроде оробел, велел трубить отход, и вы отошли на Черёху. И эти тоже туда кинулись, за вами. А лед там был гладкий да чистый, метелью как метлою выметен. Но если кони перекованы, то это им не беда. А если нет? И засбоило воинство Мстиславово и заскользило по-коровьему! А вы развернулись – и на них! А тут еще литва сбоку зашла, загикала, ударила – и побежал Мстислав. Ловить его не стали, в стан не пошли и не одирали убитых – ты так велел, ибо спешил. А что?! Мстислав бежал, значит, путь на Новгород открыт. И ты пошел – скоро, как только мог – и опять вперед себя послал гонца, чтобы он им сказал не затворяться…

Но они все равно затворились. Назавтра ты пришел. Войско оставил в поле. Гонца уже не посылал – сам поехал к воротам, один. Остановился в шагах тридцати, прокричал, что убежал Мстислав, а ты пришел вместо него, откройте. Не открыли. Тогда ты стал кричать, что ты неволить Новгород не будешь, мы кривичи, мы одно племя, мы будем жить старым обычаем, как деды наши жили: выйдем на вече и составим уговор, вот вам на этом крест! Они молчали. Тогда ты стал кричать: не стыдно ли вам, братья, жить под Киевом и ежегодно платить ему выход, разве не лучше жить вольно, богато? А если, ты дальше кричал, вам еще большего богатства хочется, так выходите, поведу на Ярославичей! Не вышли. Тогда ты так кричал: этим летом, вы все это видели, Волхов пять дней тек вспять, он старину искал, и это был для вас знак! Но вы не повернули к старине, вы побоялись. Так теперь я вас поверну! Открывайте ворота – и будет без крови. А нет, так потом на меня не пеняйте. Сейчас я ухожу, в полдень опять приду, но уже не один! После рукой им погрозил, коня развернул и поехал обратно.

Вернулся в поле, ждал. Молчал, губы кусал, зверя в себе смирял…

А только полдень наступил – велел зажечь посады. Посады яро вспыхнули. А тут вдруг грянул гром. Зимой! Вот так знамение! За громом буря поднялась, выл ветер, крыши рвал, огонь метался, дым душил, и снег в огне кипел. Вот, дождались, ужаснулись тогда новгородцы! Вот, упреждали же: волк и кощун! Спасался люд, бежал, а их рубили. Топтали! Жгли! Вой! Топот! Стон! И вот подступил Всеслав к Детинцу. Там стены трехсаженные, из камня… Но и они не помогли, не удержали Волка: распахнулись ворота – и он в них вскочил. Крик, стон стоял в Детинце! А он на вороном коне в Софию въехал, шапки не снимая, крестом не осенясь, велел рвать все и одирать, крушить паникадила, колокола метать! Стефан, владыка Новгородский, срамил его и проклинал, а он… Не он, а ты, Всеслав! Ведь ты всё это сотворил! Смеялся ты ему в глаза и дерзко отвечал:

– София на Руси одна – моя!

Стефан хватал тебя, удерживал! А ты, владыку оттолкнув, едва конем его не затоптав, из храма выехал и, Волхов перейдя, сел в княжеских палатах и сказал:

– Сыт я! Не бойтесь более!

А после повелел – и разослали бирючей по городу, кричали бирючи на площадях:

– Град-господарь! Град-господарь! Князь ваш Мстислав бежал, зато пришел Всеслав, внук старшего из сыновей Владимира, и он, Всеслав, зовет вас всех на пир! Идите, град!

Но град не отвечал – как онемел. Посадник Остромир, так донесли тебе, бежал на Белоозеро. Так и многие другие разбежались – кто куда. Снег черен был. Тишь. Маета! К ночи пришли к тебе на пир всего пять-шесть купцов, и то не самых именитых, да староста от Неревских, да еще так, по малости… Но зато и варяги пришли! Привел их ярл Лейф Жернорез. Его так прозвали потому, что он одним ударом меча мог разрубить мельничный жернов до самой ячеи. Таков он был по силе. А еще он был весьма умен. Явившись на пир, Лейф ни словом не обмолвился о том, что это именно он велел своим людям отворить перед тобой ворота Детинца. За такую услугу можно было много запросить! Но Лейф не делал этого. И вообще, пока шел пир, он больше помалкивал, а если о чем и говорил, так только о малозначительных пустяках. Даже потом, когда все стали собираться уходить, он тоже сделал вид, будто и он сейчас уйдет… А после будто вдруг передумал и сказал:

– О, я чуть совсем не забыл! Всего два слова, князь. Позволишь?

– Конечно, – сказал ты. – Останься. А что твои воины?

– А мои воины, – ответил Лейф, – сейчас выйдут во двор и будут там стоять, рядом с твоими. Сегодня там должно быть много воинов! Потому что, думается мне, здешним горожанам не очень понравилось то, что ты к ним пришел. Как зовут твоего воеводу?

– Бурната.

– Я запомню. А пока что скажи ему, что мои воины, как и твои, поступают в его полное распоряжение. Пусть они смотрят хорошо! А мы с тобой пока поговорим о кое-каких любопытных вещах.

И вы говорили. Сперва Лейф рассказал о том, как он отказался идти вместе с Мстиславом на Черёху.

– Он звал меня, – сказал Лейф, широко улыбаясь, – но я ему ответил, что это никак не возможно, потому что князь Полтесский – мой крестный брат. Мы с князем, сказал я ему, оба являемся крестниками покойного конунга Олафа.

– И это так?

– Ну, не совсем! Но если бы я не солгал, то мои воины, а это девяносто пять крепких мечей, доставили бы тебе множество неприятностей. Разве не так?

Ты согласился:

– Положим, что так. Но еще большую помощь ты оказал мне сегодня. Однако, как я уже много раз убеждался, вы, варяги, никогда ничего не делаете даром. Так во сколько же ты оцениваешь свое неучастие в битве на Черёхе, равно как и участие во взятии Детинца?

– Пока что ни во сколько, – с достоинством ответил Лейф. – Потому что мне еще неизвестно, какое именно предприятие ты задумал. Если ты хочешь последовать примеру своих родичей по отцовской линии, то это будет одна цена, а если по материнской, то другая.

Ты вздрогнул и переспросил:

– По материнской?

– Да.

– Но у меня нет таких родичей!

– Есть! – твердо сказал Лейф. – И ты прекрасно это знаешь! Другое дело, что вы, как, впрочем, и они, вот уже сорок лет никак не можете простить один другому каких-то сущих безделиц – вы отсутствия приданого, а они кражи невесты. Но не будем сегодня об этом! Лучше будем говорить по существу. Так вот, минувшим летом в королевстве вендов свершились великие дела: народ отверг не так давно навязанную ему Христову веру, сжег церкви и монастыри, перебил всех священнослужителей, после казнил и короля, а звали его Готшалк, и выбрал себе нового властителя, Яромира по прозванию Крутой. Теперь этот Крутой восстановил языческие капища, совершает на них человеческие жертвоприношения и готовится идти войной на саксонские земли. Готшалк и Яромир – это родные братья твоей матери, урожденной Арконской принцессы. Так?

– Так, – сказал ты тихо. – Но какое отношение всё это имеет ко мне?

– А самое прямое, князь! – воскликнул Лейф. – Уже давно все говорят, что ты нетверд в истинной вере. А еще говорят… Но я же не женщина и поэтому не стану пересказывать вздорные слухи. Одно прямо скажу: каждый человек сам вправе выбирать, кому ему молиться. А бывает и такое, что один человек молится сразу двум богам, и это я тоже не считаю зазорным. И вообще, мое оружие – не крест, но меч. Так что если ты сжег главный здешний собор для того, чтобы таким образом начать возвращение вашей прежней языческой веры, то пусть будет так! Я продам тебе на это и свой меч, и мечи своих воинов, ибо, по правде говоря, это дело не такое уже безнадежное, каким оно может показаться на первый взгляд. Насколько мне известно, в Новгороде имеется весьма значительное число тайных почитателей Перуна. Да, они пока что молчат и ничем себя не обнаруживают, но если начать действовать с умом…

– Нет! – гневно сказал ты. – Я не желаю этого!

– Как?! – удивился Лейф. – Зачем же ты тогда сжег их любимый собор? Неужели только из-за того, что в нем похоронена несравненная Ингигерд?

Ты побелел как смерть, долго молчал, потом сказал:

– Нет, ярл, я ее надгробья не тронул. И никому другому не позволил бы! А этот храм я жег единственно из-за того, что он поставлен в память об избавлении этого города от власти моего отца!

– Ха! – засмеялся Лейф. – Ну какие же вы, южные люди, смешные! Вам постоянно кажется, будто всё, что делается вокруг вас, делается либо ради вас, либо против вас. На самом же деле всё в этом мире происходит всего лишь из-за того, что никому до вас – как и до нас, и до меня, до них, до всех – нет никакого дела. Так и здешний главный храм София. Новгород поставил его единственно затем, чтобы подняться вровень с Киевом, ибо вот уже двести последних лет эти города яро соперничают между собой за право называться первым на Руси. А ты, унизив здешнюю Софию, унизил и весь Новгород в глазах не только Киева, но и самих новгородцев – как христиан, так и язычников, – а это очень опасно. Однако не все еще окончательно потеряно, и я по мере своих сил постараюсь помочь тебе исправить эту досадную неловкость. Но!..

И тут варяг многозначительно замолчал. А ты улыбнулся и продолжал за него:

– Но это будет очень дорого стоить. Разве не так?

– Почти что так, – задумчиво ответил Лейф. – Но о цене говорить еще рано, потому что я требую плату только тогда, когда уже точно знаю, во что мне обойдется тот или иной труд. Пока же я только выяснил, чего ты на самом деле хочешь. А хочешь ты вот чего: как и все твои родичи по отцовской линии, ты вознамерился занять киевский трон. Что ж, это тоже хорошо! Мои родичи сопровождали туда твоего прадеда Владимира и твоего деда Ярослава – и они оба без особого труда стали великими князьями. Великим князем стал бы и твой отец Брячислав, но он не до конца послушал Эймунда… И получилось то, что получилось! Так что не повторяй его ошибки, князь, и мы еще попируем с тобой в богатых киевских палатах! Ну а пока прощай. Я ухожу и буду думать, а утром снова явлюсь к тебе и мы побеседуем уже о более конкретных делах.

Он ушел. Ночь была темная и длинная…

Но ты не спал. Было о чем подумать!

А утром Лейф пришел и сказал, что первым делом нужно вывести из города литву. Объяснял он это так:

– Все они, как известно, язычники. Вот местные христиане и опасаются, что по их наущению ты и в дальнейшем будешь вести себя крайне неблагоразумно. Так что выдай им столько добычи, сколько они попросят, не торгуйся. Пусть только они поскорее уходят.

Ты насмешливо спросил:

– А чем тогда я расплачусь с тобой?

На что Лейф весьма серьезно ответил:

– Об этом ты пока не думай. Это первое. А вот второе: всё, что вы взяли в Софии, верните обратно. А еще лучше сделать так: сам приди и сам отдай. Чтобы все видели, кто отдавал!

И ты, подумав, сделал так: отпустил литву, отдал им всё, что мог. А прочее, софийское, тоже вернул. Только не сам – послал Бурнату, а сам пойти туда не смог. Не смог – и всё! Лейф говорил:

– Зря, князь!

Бурната говорил:

– Нет, князь, ты прав. Не нужно было тебе к ним ходить. Да и мне тоже. И вообще, домой нам нужно, в Полтеск. Вот твой отец: пришел сюда, взял и ушел. А мы: пришли, всё раздарили и стоим. Ждем. А чего? Когда придут змееныши?

– А хоть бы и так! – сказал ты.

Лейф согласно кивнул и продолжил:

– В этом и действительно большой беды нет. Потому что пока они придут, мы уже изготовимся. А что нам нужно для этого? Мечей у нас достаточно, стены здесь крепкие. Значит, нам нужно только обезопасить себя от удара в спину или, иными словами, заручиться поддержкой здешнего народа. Народ же всецело во власти епископа, его здесь очень почитают. Вот почему я первым делом попросил тебя убрать из города литовских язычников и вернуть церковное имущество. Стефану это обязательно понравится. А вот если бы мы хотели последовать примеру Яромира, то тогда…

– Довольно! – сказал ты.

– Довольно, – согласился Лейф. – Теперь мы будем ждать епископа. Я думаю, что он не заставит себя долго ждать.

И варяг не ошибся. Уже на следующий день к тебе пришел Стефан, владыка Новгородский. Ты думал, что он будет с тобой суров и гневен. А он вошел, встал у порога, поклонился… И долго так стоял, потупившись, молчал…

Но наконец он что-то прошептал и осенил себя крестным знамением. А после поднял голову и попросил позволения сесть. Ты, сильно оробев, позволил. Он сел, долго молчал, смотрел то на тебя, то в сторону, то после опять на тебя… и вдруг спросил, велик ли Полтеск-град. Ты рассказал, как есть; ты не бахвалился, был сдержан, краток. Тогда Стефан спросил, а какова река Двина. Ты рассказал о Двине. Он покивал.

– Как Иордан, – сказал задумчиво.

Ты промолчал. А он тогда вдруг стал рассказывать про Иордан – какие там берега, какие там водятся рыбы, когда там вода чистая, а когда мутная, и почему это так. Он рассказывал пространно, не по-книжному. Потом замолчал, улыбнулся, смотрел тебе в глаза и ждал…

А ты молчал. Но и он уже больше ни о чем тебя не спрашивал. Был тот Стефан еще не стар, борода у него была черная, без седины, и сам он был крепок, высок. Родом он был из Корсуня, то есть ромей. Там, в Корсуни, зимой тепло, подумал ты, а в Цареграде и того теплее…

И вдруг спросил:

– А далеко ли до Святой земли?

Стефан, улыбаясь, ответил:

– Далеко. Иным всю жизнь идти и не дойти.

– А ты был там?

– Был, чадо, был. Да только земля, она везде святая. Она ведь Божья Твердь.

И вы опять молчали. Огонь горел в печи, было тепло. И бес тебя не жрал; уснул, наверное, – так тебе тогда подумалось. А то ведь с той поры, с той самой ночи, когда к тебе приходил Лепке, ух как замотал тебя зверь, как заел, как загрыз! Он и подталкивал тебя, он и кричал: «Жгите! Крушите!» А то, что после к тебе пришел Лейф и прямо, с толком говорил, так разве Лейфом успокоишься? Лейф – он чужой, варяжин, он тебе не брат. Вот если б брат пришел да брат сказал! А так… Всего-то что от брата у тебя? Только один камешек. И ты сидишь, не шевелясь, держишь его в руке, зажмурился… Да и чего теперь уже увидишь? Тьма в горнице и за окном уже темно, тепло, и листья шелестят, липы цветут, отец уехал на охоту и брат уехал с ним, а бабушка уже, должно быть, давно спит, а ты один, сам по себе, в руке у тебя камешек, подарок крестного, и пусть кругом темно, а этот камешек горит как негасимая лампада, в ней не поганский – Божий свет, и этот свет отныне и всегда будет вести тебя, с ним не заблудишься…

И вдруг Стефан спросил – просто спросил, как спрашивал про Полтеск, про Двину:

– А как все это началось между вами?

А где Стефан? Ведь это не Стефан – отец перед тобой. Он смотрит на тебя и улыбается. Вот диво! Ведь он же очень редко улыбается и еще реже говорит, а чтобы спрашивал, так это вообще… Так что уж если он спросил, так ты его уважь!

И ты заговорил – поспешно, сам себя перебивая. Ты точно так однажды прибежал к отцу и закричал: «Я видел Буса!» – «Да что ты, сын; крест на тебе, не может того быть!» – «Нет, было, слушай! Я взошел на Микулин курган…» – «Ты ходишь на курганы?! Я…» – «Слушай! Слушай!» И он тебя слушал; вначале гневен был, потом задумался, потом даже сказал: «Ну, мало ли, бывает. И хорошо еще, что Бус молчал! А может быть, ему уже и говорить нам нечего». И вот он опять слушает, молчит, порой только кивает, а ты, Всеслав, поспешно говоришь – все говоришь: не так, как прежде вещунам да старцам, а, как и полагается отцу, все без утайки: что ты сказал и что она, змея, тебе сказала, что думал ты, как страшно тебе было, как ты хотел ее убить, а после пил это – звериное, вонючее, – как после каялся и как тебя не отпускало, корчило, душило, как ты лежал с женой и гладил ее волосы, а бес тебя подталкивал, пальцы твои сжимал… и как ты убежал тогда в Степь, и как там Святослав сперва учил свою дружину, клял за спиной, и как потом кричал – все рассказал! Кулак разжал – и камешек упал на стол…

– А это что? – спросил Стефан.

Стефан, а не отец. Пусть так, подумал ты, ничуть не удивившись, Стефан так Стефан. Но все равно тебе теперь легко и зверь тебя не жрет. Умер отец и брат убит и Новгород сожжен и отступиться уже некуда… Нет, почему?! Ты посмотрел на камешек, сказал:

– А это брат мне подарил. В нем братово тепло, – и сжал кулак, укрыл в нем камешек.

Опять помолчали. После Стефан задумчиво сказал:

– А ты не волк, Всеслав, ты человек. Заблудший, но не волк. А весь твой грех… Да это и не грех – беда – в том, что ты рожден князем. Ну да чего теперь?! Встань, Божий раб Феодор.

Ты встал. Встал и владыка. И он… благословил тебя! А ты упал перед ним на колени и руку ему целовал…

А после, уже уходя, он сказал:

– Я больше к тебе не приду. Теперь ты сам приходи. Я на Софии, строимся; вот там и будем говорить. Жду, князь!

И он ушел. А после ждал тебя – неделю, две, и три, и месяц, и еще… Но так и не дождался. Ибо не мог ты… не к нему, а к ней, змее, не мог ты идти! Боялся ты ее, ух как боялся! А так всё было хорошо, покойно. Бирючи опять прошли по площадям и прокричали:

– Град-господарь! Князь повелел: живите, как хотите! Он, первый по Владимиру, прощает вам все ваши недоимки, виры, сборы, он говорит, что не берет с вас ничего!

Град оживился, зашумел, и доносили тебе, что они теперь не знают, как им быть, сойтись бы надо, говорят, составить вече, пусть этот полтесский там скажет, чего он вправду хочет, а там, может, напишем уговор…

Но Лейф смеялся, говорил:

– Не верь им, князь. Здешний народ таков: они молчат до той поры, пока каждый из них порознь сидит в своей усадьбе. Но как только они сходятся говорить на площади, то сразу начинают оглушительно кричать, ибо у них всегда найдется один общий обидчик. Пока у них такой обидчик – это ты. А что, разве нет? Ведь это именно ты вначале сжег их город, потом разорил их главный храм, а потом, не спросив ни у кого из них согласия, назвался их князем. А если так, то никакого веча пока что созывать нельзя, потому что там они сразу обвинят тебя во всех своих бедах. Поэтому сейчас куда важнее набраться терпения и ждать, когда сюда придет другой, еще больший их обидчик. А это – ненавистный новгородцам князь из еще более ненавистного Киева. Так что, как только Изяслав и его родичи придут сюда, станут под стенами и начнут требовать, чтобы им выдали тебя, а также и всё то, что Новгород уже который год не платит Киеву… Вот тут и сойдется твое вече. Да, тогда именно твое! Ибо тогда ты в их глазах будешь уже не обидчиком, а защитником новгородской чести и славы от несправедливых посягательств Киева. И поэтому вече единогласно поддержит любые твои начинания, подпишет любой договор. После чего, не теряя времени, мы – то есть ты, твоя дружина, и я со своей, и новгородцы – выйдем в поле и без особого труда одолеем киевского князя. А потом, не дав ему даже опомниться, мы стремительно двинемся в Киев, возьмем его… А пока надо ждать! И исподволь готовить здешних людей к тому, что ты – их будущий защитник.

Ты ждал. Но уже не отсиживался в тереме, а выезжал – а то и просто выходил – на Плотницкий конец, в Липню, Нередицу, на Лисью Горку, и порой даже захаживал в дома, и разговаривал с людьми, как с равными, и разговоры ты водил простые. А где подашь убогому, а где приютишь сироту…

А через Волхов даже не смотрел, ибо не мог туда смотреть. Не мог – и всё! Там, на Софийской стороне, стучали топоры, там строились. А что? Ты же сам им сказал: «Живите как хотите», вот они и живут. И ждут. Да вот только чего? А ты чего ждешь? Того, что день пройдет, в терем вернешься, ляжешь…

Ух, как ты ее тогда боялся! Лежал и слушал: вот она идет, вот подошла, вот открывает дверь…

Нет, ты тогда не смерти ждал, а Ингигерду! Да, знал ты, что она за Волховом, в Софии, и что ее могила глубока, а на могиле стопудовый камень, такой не отвернешь… А вот она уже здесь! Вот стоит над тобой! А вот уже садится. А спишь ты или нет… Только кричать нет сил! Ну а она, змея эта, на грудь тебе навалится да как начнет душить! И ты кричи тогда, зови – а крика нет, есть только хрип! И вот хрипишь ты, кашляешь, синеешь, задыхаешься, ногами бьешь…

А если кто вбежит к тебе на шум, так она тотчас и отпустит, и словно нет ее. А как уйдут – так и опять душить! И так, пока не рассветет. И ведь никому об этом не расскажешь! И думал ты: скорей бы Изяслав пришел! Или, может, не ждать Изяслава, а выйти ему навстречу? Лишь бы только отсюда уйти! А то она, змея, задушит ведь! Вот, тогда думал, смех какой: взял град, всех усмирил, а мертвой бабы испугался! Да только кому смех, а кому нет. Извелся ты в ту зиму, ох, извелся! Только уже в самом конце февраля из Киева примчал тайный гонец и прокричал:

– Идут они! Все трое! Да только не сюда – на отчину твою, на Полтеск!

…Вставать! Вставать пора! Всеслав вскочил, перекрестился. И получилось в самый раз – и на Софии тогда зазвонили. Всеслав улыбнулся, подумал: воскресный день пришел! И дальше сразу же: четвертый день, четвертый ангел вострубил. Сегодня мученик Антип, неделя святых жен-мироносиц. Собрались они, Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия и, взявши ароматы, пошли – еще до солнца. И пришли… А камень был уже отвален, и юноша в белых одеждах сказал им: «Его нет. Вот место…»

Жарко как! Пресвятый Боже! Вот восстаю я ото сна, словно на казнь, ибо развеялись как дым мечты мои и очерствело сердце мое, червь источил его, и руки мои – словно плети, нет в них силы, а ноги мои – корни, впились в землю и держат, не дают ступить…

Князь опустился на колени, глянул на Лик, перекрестился. И нужно было положить поклон…

А вот не кланялось! А только думалось: Пресвятый Боже! Я весь в руце Твоей, склонись ко мне и посети меня спасением Твоим, согрей меня дыханием Твоим, ибо нищ я и слаб, еда моя – зола надежд моих, питье мое – слезы ближних моих…

Лик черен был, молчал. Лампада чуть светилась.

А на Софии – звон! Иона уже там, и все они сошлись, подумал было князь…

Но тут же подумал другое: нет, не сошлись! Ибо ты велел закрыть ворота – и закрыли, и градские в Детинец не вошли, в Софию их не допустили. Ну разве что сошлись в нее одни твои холопы – челядь твоя из твоего же терема в твой храм пришла. А прочим – у ворот стоять. Вот так-то, князь! Ты сам так повелел, и сам, так получилось, пожелал, чтобы в последний твой воскресный день, ведь до другого ты уже не доживешь, одни холопы были при тебе. Ну так иди и стой с холопами, молись, поклоны бей и славословь… Феодор, Божий раб! Вот какова она, вера твоя! Был кощуном и кощуном умрешь. А коли так…

Пусть будет так, гневно подумал князь, поднимаясь с колен. Испить до дна – и изопью, не испугаешь! Оделся – а кольчугу не поддел, срам это, суета, – потом мечом опоясался, попробовал достать его, вложить – меч легок был, послушен, вот только без кольчуги ты… Да, без кольчуги, ну и что?! Князь мрачно усмехнулся, вышел в гридницу.

А там уже возле стола стояли Туча, Горяй да Игнат. Увидели его – и даже растерялись, и только уже после, и то вразнобой, поклонились. Всеслав кивнул им, сел. Взял ложку…

В рот не шло! Ел, чуть ли не давился. Трясло его, но ел. Князь, он на то и князь… А дальше даже не стал думать. Спросил, не поднимая головы:

– Ну, что там?

– Тихо, – мрачно ответил Горяй.

– Так… А ворота что?

– А что ворота? Нет там никого. Никто к нам, князь, не ломится!

Всеслав застыл, задумался. Ком к горлу подступил – сглотнул. Хрипло спросил:

– Как это так? А служба?! А Иона где?

– Иона здесь. И служба будет. А этих, градских, нет.

– Так, так…

Князь снова ел. Ел медленно, покрякивал. Потом сказал, как будто про себя:

– И то! Церквей на граде много! Не всем же в Софию ходить.

Бряк ложка, бряк. Подумалось: вон сколько он, холоп, налил; куда это?!

Туча шумно вздохнул, переступил с ноги на ногу. Горяй сказал:

– Но только они уже сходятся; там, там стоят. Батура говорил…

Горяй вдруг замолчал. Туча опять вздохнул. Князь ел медленно, брал по едва. Опять звонили на Софии. А как знатно, подумал, звонят! Слушай, князь, слушай, больше не услышишь! Всеслав откашлялся, спросил:

– А на реке, там, что ли, тоже никого?

Бояре не ответили, переглянулись. Игнат за них сказал:

– Нет, князь.

Всеслав задумался. Долго молчал, потом велел:

– Горяй, послать надо кого. Надежного. Вверх по реке.

– Дервян пойдет.

Всеслав кивнул, сказал:

– А хоть и он, – и снова ел и хмурился.

Горяй спросил:

– А ждать ему кого? Кого искать?

Всеслав отложил ложку, вытер руку об руку, поднял глаза, нехорошо прищурился… и – словно выдохнул:

– Послов. От Мономаха!

– Как?!

– Так! От Мономаха! – сердито повторил Всеслав. – А кСвятополку уже посланы. Неклюд пошел. Ведь нет Неклюда?

– Нет.

– Вот то-то же! – Всеслав опять взял ложку и еще злей сказал: – Ушел Неклюд! – хлебнул, передразнил: – «Не видно, князь!» Воистину не видно! – и ложку бросил, встал…

Немного постоял и сел. Взял ложку… положил. Раздраженно сказал:

– Неси, Игнат! Сыт я.

Игнат собрал, унес. Всеслав по-прежнему сидел, а Туча и Горяй стояли. А на Софии отзвонили, стало тихо… И вдруг Всеслав сказал:

– Вот, говорят они, я – волк. Пусть так. Так с ними станешь волком!

И замолчал. Долго молчал, всё собирался с мыслями, чтобы понять, отчего же это вдруг град не идет сегодня в Софию. Всегда же толпами валили, думалось, всегда в воскресный день под окнами шум, гам… А нынче тишина! И вот уже три дня прошло, как ты послал Неклюда, и, значит, он уже в Берестье, уже сказал, как велено, он скажет, не сробеет. А Святополк, он что тогда? А сам ты, князь? Всеслав водил ладонью по столу и пальцы то сжимал, то разжимал, и смотрел на бояр… Потом опять заговорил – только не им он это говорил, а так, сам от себя отбрасывал слова:

– Вот, я уйду. Скоро уйду. А вы останетесь – с Давыдом ли, с Глебом ли… И все, что я задумывал, тогда и откроется – и про Неклюда, и про Мономаха. Что я это, себе? Вон, говорил Стефан: «Земля – она везде…» А!

И он опять замолчал, сидел, смотрел в стол. Горяй тихо сказал:

– Ты, князь, как будто перед смертью.

– А что?! – сказал Всеслав задумчиво. – Стар я, в ногах нетверд. Вот разве что в речах! – и засмеялся.

И вдруг замолчал! И побелел, как снег. Встал и сказал:

– Служба идет, а мы сидим. Грех это! – и пошел из гридницы.

Горяй и Туча пошли вслед за ним. Митяя кликнули. С крыльца повел уже Митяй, а князь шел за ним, а бояре вслед за князем. Было уже светло. А на Детинце пусто. Молчал Зовун – ему еще не срок. Ну и хоть так! Прошли мимо него, свернули, подошли к Софии. Митяй уже хотел было в нее войти…

– Митяй! – строго окликнул князь.

Митяй остановился. И все они за ним остановились. Князь, помолчав, велел:

– Митяй, ты не ходи за мной.

Митяй – что это с ним? – вмиг спал с лица и, оробев, сказал:

– Я, князь, и не пойду. Мне ж у ворот…

– Вот то-то же! – князь покраснел. – Служи, Митяй! Пока обедня не пройдет, чтоб градских здесь… Чтоб никого здесь не было! Ступай.

Митяй пошел к воротам. Шел, склонив голову, словно на казнь…

А князь с боярами вошел в Софию. И там, как князь и ожидал, пусто было на паперти, пусто в приделе. Да и дальше их сколько? Спина, еще одна, еще. Стряпуха. Конюх. Тиун… Вот, князь, гневно подумалось, смотри: в храме твоем одни твои холопы! А град за стенами остался; и раньше не пускали никого, а вот теперь, когда теперь Митяй встал у ворот, так теперь и подавно не пустят. Прости мя, Господи! Остановился князь, перекрестился. Иона глянул на него… и далее читает. Всеслав прислушался, узнал: это от Марка чтение, последняя глава. Стих пятый… А вот стих шестой. Всеслав еще прошел и встал там, где всегда стоял – там, где Мстислав упал. Стоял, склонив голову, кротко прикрыв глаза. Стоял, он это понимал, в последний раз, и, значит, надо в этот раз как никогда… Что надо, князь? И разве это вера, когда ты «надо» говоришь?! Ибо иного не дано, а только так: есть вера или нет, и никакое «надо» не поможет… Но есть же, Господи! В Тебя лишь верую, и только о Тебе думы мои, все остальное – тлен; я раб Твой, червь, гордыня жрет меня… Так ведь не для себя – все ради них, а сам бы я давно ушел, воистину, не лгу; когда Георгий уходил и меч не брал, ведь знаешь же Ты, Господи, как я тогда ему завидовал, как я… Слаб я! Глуп я! Завистлив! Вот даже чаду своему завидовал, а что же говорить о прочих? Я и сейчас здесь стою, а где мои мысли? Грешу я, Господи, всегда грешу, дышу – и тем уже грешу, но не прошу я милости, и не молю о снисхождении, а только говорю: рази меня и низвергай, и пусть враги мои растопчут меня, разорвут, и пусть даже потом замолят то; простишь Ты им… Ха! Господи! Никифор что у них завел: теперь у них в соборах служба не только, как должно, по праздникам, а, как у ромеев, каждый день, и каждый день великий князь ходит в храм, а если пост, то до полудня там стоит, и он тогда одних земных поклонов кладет до тысячи и более, а Мономах, так тот вообще… И пусть они себе! Им, Ярославичам, так надо, а я не Святополк, не Мономах, в рост не даю, послов, пусть и поганских, не гублю, а посему и незачем мне каждый день грехи свои замаливать. А им, змеенышам, и легион поклонов будет мало! А им… А им… О Господи, опять я согрешил! Вот видишь, каков я?! Ведь даже в храме мысль моя черна. Срази мя, Господи! Вот как Мстислава Ты… Срази!

…Нет, не разил. Вот и стоял Всеслав, себя уже не чуял, онемел. А служба шла. Владыка оглашал Деяния; о семерых пекущихся и о Стефане. Того Стефана вывели за град, каменьями побили, а этого, владыку новгородского, холоп душил – на Божьей Тверди! Митрополит, узнав о том, сказал, что, мол-де, мало ли…

Всеслав закрыл глаза, после опять открыл. Гневно подумал: семь куполов у полтесской Софии, семь месяцев сидел ты в Киеве, и кабы не тот новгородский холоп…

Нет, суета это, прах, тлен! Смотри, Всеслав, перед собой смотри. Вот Царские Врата, Спаситель, Богородица, а справа – София Премудрость Божья, ты ей и посвятил сей храм, а слева – Феодор Тирон. Мстислав же, гневаясь, кричал, что это не Тирон изображен, а Варяжин, а кто такой Варяжин? И вот тогда…

Грешно в храме кричать, хулить же лики – смертный грех. Вот за то и покарал его Господь! Вот и…

…Лют был Мстислав и желчен, желт. Бежал с Черёхи, прибежал к отцу и там гневно кричал: «Отец! Позор какой! Волк занял мой удел! Пойдем, укоротим его!» Отец же, Изяслав, князь киевский, великий князь, спешить не стал, а прежде повелел послать за братьями. Неделя, две прошло, и съехались они – и Святослав с дружиною, и Всеволод с дружиною. Брат Святослав, племянника Мстислава выслушав, гневно сказал:

– А разве я не так вам говорил? Волк, он есть волк, и он сам по себе не уймется. И завалил бы я его тогда, еще в Степи… Так нет! Держали, не давали! А нынче его просто не возьмешь – вон как засел. Теперь тут крепко думать надо!

И думали они тогда немало. Ибо им уже было известно, что Лейф встал за тебя, и Новгород молчит, не возмущается, да и Стефан притих. Вот и сидят змееныши, рядят… А после опять Святослав говорит:

– Негоже нам, князьям, в такую даль за тварью бегать. Сам прибежит!

– Как?!

– Так! Мы в его логове его же и возьмем!

Не очень-то ему тогда поверили. Однако же пошли они, змееныши, все трое: и Изяслав, и Святослав, и Всеволод. Мстислав же был оставлен в Киеве, ибо есть примета: взял с собой битого – сам после будешь бит, а так, глядишь, может, оно и сладится.

И сладилось! Как говорил брат Святослав «сам прибежит», ведь так оно и было! Прибежал ведь ты к змеенышам, и взяли ведь тебя! Правда, сперва…

Когда примчал гонец и крикнул, что змееныши, все трое, идут на твою отчину, Лейф засмеялся и сказал:

– И это хорошо! Пускай себе идут. Ну, город, два сожгут, пограбят. А потом они всё равно явятся сюда. И вот тут мы с ними посчитаемся!

– А до этого что? – спросил ты. – Мы будем сидеть здесь? А они там будут грабить?!

– Да, – сказал Лейф. – И это будет правильно. Потому что новгородские стены куда надежнее полтесских. Кроме того, если уж ты всерьез решил стать здешним великим князем, то отныне и думать ты должен как великий, а не как удельный князь. Поэтому главная твоя забота сейчас состоит в том, чтобы в твоих руках оказались крупнейшие и богатейшие города этой земли, такие как Новгород и Киев. А так как Новгород уже твой, то теперь наступил черед Киева. А что такое Полтеск? О нем ли нам сейчас беспокоиться?!

– Но Полтеск…

– Да, конечно! И тем не менее…

И вы еще долго тогда спорили, пока Лейф наконец не выдержал и гневно воскликнул:

– А более всего я опасаюсь того, что ты вот-вот предашь меня!

– Как?! – поразился ты.

– Да примерно так же, как у вас, южных людей, обычно бывает! – всё более и более распаляясь, ответил Лейф. – Сперва великий князь Владимир, добившись всего, чего хотел, с позором изгнал моих родичей из своей земли. После так же поступил великий князь Ярослав. А твой отец, князь Брячислав, тот вообще отказался от помощи Эймунда еще тогда, когда дело только начиналось. А ты, как мне это думается, даже не хочешь начинать! А хочешь как можно скорее вернуться в свой родовой удел и сразу завести переговоры со своим киевским господином. А для того чтобы добиться у него как можно большего благорасположения, ты скажешь, что во всей нынешней распре виноват один я, чужеземец. Разве не так?!

Ты засмеялся – зло, презрительно, – встал и сказал:

– Вот, Бог Свидетель, – и перекрестился, – что я от своих слов не отступаюсь, а посему буду с тобой до самого конца – или до Киева, или до смерти, твоей или моей. Чего тебе еще надо?!

А Лейф сказал:

– Всё это хорошо. Но как я могу верить в крестное знамение того, кто знается с нечистой силой?

– Что?! – вскрикнул ты.

– А то, что было сказано! Я колдунам не верю.

– Но разве я колдун?

– Да, несомненно. Я только одного не пойму: зачем это и кто это является к тебе каждую ночь и душит тебя так, что… вот, даже сейчас: да у тебя вся шея в синяках! Дать тебе зеркало?

– Нет, ни к чему! – гневно ответил ты. – Я, что ли, женщина, чтобы любоваться собой? Да и потом, зачем мне зеркало, когда у меня есть меч?!

– Так ты хочешь сразиться со мной? – спросил Лейф.

– Да, – сказал ты. – И если я хоть в чем-то был перед тобой виноват, то пусть Господь твоим мечом покарает меня!

Лейф согласился:

– Это хорошо. Он так и сделает. Но только я не хочу, чтобы потом за твою смерть меня покарали твои дружинники. А посему, чтобы потом никто не говорил, будто я убил тебя бесчестным образом, мы должны биться так, чтобы все это видели!

Ты на это согласился. Вы вышли во двор, и там вас окружили дружинники – и полочане, и варяги. Бурната попытался говорить:

– Князь! Ярл! Одумайтесь!

Но ты сказал:

– Молчи!

А Лейф сказал:

– Так надо!

И вы обнажили мечи, сказали нужные слова…

А потом было так: Лейф бился умело и ловко, и меч у него был крепок. Лейф, говорят, мог одним махом разрубить каменный жернов до самой ячеи. Он бы и с тобой, как с жерновом, управился, да только ты никак не поддавался. Тогда он стал спешить – и быстро выдохся, и начал делать промахи. Вот тут-то ты и подстерег его – и заколол. А мог и зарубить! Но быть заколотым, как считают варяги, почетнее – заколотый лежит как живой, – и ты его почтил. Ведь что ни говори, а он сделал для тебя немало. Да и еще бы много сделал, если бы не она! И поэтому, когда Лейф Жернорез упал, ты отступил на шаг, опустил меч и сказал:

– Он ваш. Берите.

Вот и всё. А почему вы сошлись, из-за чего ты его убил, ты так никому и не сказал. До сей поры никто об этом не знает. Да и зачем им знать, зачем тревожить змею? Так и он: не потревожил бы – и жил… Варяги подняли ярла и унесли. Возле тебя остался только Атли Длинноусый. Он и спросил:

– А дальше что?

– А дальше ничего, – ответил ты. – Похороните Лейфа. Потом уходите.

– Куда?

– Куда пожелаете. Но если вы уйдете за море, то я заплачу вам вдвое.

Атли подумал, усмехнулся и сказал:

– Тогда пусть будет вдвое.

На том и порешили. Ты расплатился с ними в тот же день, и Атли повел их сначала в Ладогу, а потом за море, в Уппсалу…

А ты спешно погнал своих на Витьбеск, потом на Друцк…

Но там тебя перехватил гонец, ты, выслушав его, свернул и кинулся на Менск…

Да все равно не успел – змееныши опередили тебя. И было это там вот как. Пришли они и обложили град. Меняне, оробев, отправили к ним посадника. Посадник бил змеенышам челом, крест целовал, сулил великие дары, и отрекался от тебя и клял тебя… А Ярославичи смеялись, говорили: «Не нужно нам ни твоей кротости, ни ваших даров!» – «Чего же тогда?» – «А ничего!» И подступили они к стенам, и порушили, и в град вошли, всё там сожгли и всех перебили, а после отошли и стали на реке Немиге. Ждали. День прошел, потом второй, потом третий…

Только на четвертый ты явился! Ходил, смотрел – и ничего не узнавал. Пусто кругом, черно, все вымерло; ни челядина нигде, ни скотины. А на холме стоял конный дозор, от Ярославичей. Ждут, стало быть, тебя. И подождут еще, гневно подумал ты, не столько ждали! И ты опять ходил. Золу мело в глаза. А небо было серое, а пепелище черное. А ветер уже теплый дул – это к весне, подумалось… А зверь, восстав, цепью гремел в висках, и дергалась щека!

И вдруг привели к тебе дружинники мальчонку. Был он черный, весь в саже, дрожал. Небось, крепко замерз. А, может, еще и робел. Ты улыбнулся ему и сказал:

– Не бойся. Вот, я пришел, твой князь Всеслав – из Полтеска.

А он молчал, жался к ногам Липая. Тогда ты опустился перед ним, протянул к нему руку, по волосам его огладил и сказал:

– Я это, я – твой князь, не бойся. А ты кто? Как тебя зовут?

А он опять молчит! Смотрит большущими глазами, и страх в них, дикий страх, и гнев, как будто это ты, а не змееныши, здесь всё разграбил и сжег…

Тогда ты взял его – мальчонка молча отбивался, – сгреб в охапку, крепко прижал к груди, встал и спросил:

– А где вы его нашли?

– Да там, – сказал Липай, – при храме.

Ты осмотрелся и увидел, что справа, на пригорке, раньше и вправду был храм. И был здесь град. Когда-то здесь жил князь Менеск, и была у него дочь, красавица Сбыслава. И как-то раз твой дед, князь Изяслав, пришел сюда с дружиной, Менеск открыл ворота, вышел один и сказал…

Но, тут же спохватился ты, не время вспоминать о Менеске, ведь он же был кощун из кощунов! И ты тряхнул головой, опять посмотрел на мальчонку, сказал:

– При храме? Это добрый знак. Ну так и быть тебе при храме! – После спросил: – При храме хочешь?

Он зажмурился и закивал – да, да! Ты сразу просветлел, сказал:

– Ну, вот и хорошо. С благого начали. А теперь так. Есть хочешь? Голоден? Небось, как я! Тогда пошли!

И ты понес его к саням. Мальчонку звали Николаем. Но это ты потом уже узнал, а в Менске он молчал. Поел, перекрестился, лег. Его накрыли твоей шубой. Он и заснул в твоих санях. Липай сказал, смеясь:

– Ох, высоко взлетит!

Так оно потом и было. Но только то когда еще случится! А тогда крепко спал Николай. Мороз совсем ослаб, и пошел снег, и потемнело небо. Твои дружинники костры на пепелище жгли, и ставили котлы, и доставали снедь. А ты, стан обойдя, ушел к себе в шатер…

И сразу съехали дозорные с холма и объявили Ярославичам: на лёжке волк. А снег все гуще, гуще шел, поднялся ветер, замело. И Ярославичам мело прямо в глаза! Но никто из них беды не чуял – как и когда-то их отец не чуял, когда стоял у Листвена. И то: когда у Листвена Мстислав пошел на Ярослава, был ливень, гром, а тут и вообще, им думалось, куда можно идти в такую лютую метель и в такие сугробы, их и мороз еще не прихватил…

А ты пошел! А ты ударил! И рвал их стан, как волк, и было там великое смятение! И Святослав без шлема, без кольчуги метался меж возов и потрясал мечом, и звал тебя:

– Всеслав! Всеслав!

Да только тишина была ему в ответ! И только снег с небес. Ущербная луна. Кровь на льду… А где Всеслав? А уже нет его! И нет его дружины; явились из ночи, порвали да порезали, а после взвыл вожак – и сразу ушли в ночь, как волки.

Вот тогда и сказал Святослав:

– Душу сгублю, а все равно его достану. Ур-р! Затравлю!

Травили. И это была охота так охота! От Менска ты бежал на Туров, оттуда на Берестье, там петлял, а реки уже вскрылись, и грязь была кругом, и бездорожье; застряли Ярославичи, мостили гати, гневались, был у них мор на лошадей, а ты по пущам кинулся на Новгородок, на славу Ярославову – и сжег его, пять дней стоял и ждал, пока они придут. А как только пришли, ты снова кинулся – и сгинул. Они тогда пошли на Полтеск, а ты, их обойдя, – на Случеск. И они на Случеск! А там гонец. И говорит дядьям:

– Всеслав сел в Полтеске. Сошелся с Гимбутом, собрался на Смоленск.

И был тогда июль, макушка лета, липы цвели, была жара. И уже не было единства в Ярославичах. Пришли они и стали на Днепре, и вывалили языки. И то: полгода псами бегали! А теперь стояли и смотрели на тебя – а ты был через Днепр. А Днепр там, при Рше, да это разве Днепр? Там его вброд перейти – стремян не замочишь. Но вот не шли они – стояли, ждали. Ты тоже ждал. Чего?!

…Всеслав открыл глаза. И понял, что он в храме, в Полтеске. Иона стоял на амвоне. Молчал, смотрел из-под своих встопорщенных бровей. Сух, немощен владыка, стар. А Изяслав, великий князь, вдруг вспомнилось, был ликом кругл, румян, высок и толст. А сколько было в нем силы! И прям был на слова, иного не любил, а посему тогда, на Рше, клял брата Святослава, говорил: «Зачем ты так? Ведь это ж грех какой, чтоб крест поцеловав…»

Что это? Гром?! Вздрогнул Всеслав и поднял руку…

Да не перекрестился – так застыл. Ибо не гром это, он понял, а Зовун. Гремел Зовун! Сзывал! Да как же так, растерянно подумал князь, ворота ведь затворены, Митяй при них стоит и никого он в Детинец… А гром? Князь оглянулся…

И увидел: пусто в храме! Он да Иона, больше никого; ни бояр, ни холопов – ушли…

О! Гул на площади! Толпа! Зовун гремит. Вот, Господи! Да что это?! Всеслав было хотел…

Нет, стой, князь, не ходи, гневно подумал он, так не по-княжески! Обедня-то еще не кончилась, последняя твоя обедня, другой в жизни твоей уже не будет, в среду предел тебе, в среду Иуда предал… А тебя сегодня, в воскресенье предают! Да-да, ведь предают! И предали уже – ворота отворили, вот и пришли они, и знаешь ты, что далее бывает. Ведь помнишь ты, такого не забыть, как шли они – другие и не здесь, но ведь такие же холопы, – и как брат Изяслав бежал, и как они ворота вышибали, как терем жгли и как метали дворню в окна, и как тебя, князь, на руках несли, а ты им говорил: «Брат мой ушел», и как они кричали: «Любо!»; тогда ты рад был, ибо это было в Киеве, и шли не на тебя, а за тобой, а вот теперь….

Гремит Зовун, молчит Иона. В жар бросило! В озноб! Персты свело… Ну так перекрестись! Перекрестился. Положил поклон. Встал на колени. Бил челом…

Вдруг замер! Потому что уже ясно слышал: гудят они на площади, кричат, Зовун ревет. И пусть себе! Пришла Она – так подождет, ведь до сроку пришла, грех на обедне брать, служи, Иона, коль рукоположен!

И тот служил – дальше читал. А дьякон выносил просфору и вино. После налагали покрова…

А князь стоял коленопреклоненный. Поклоны клал, крестился – руки не дрожали…

Ибо при Рше было страшней, ты ведь туда пришел один, литва тебя уже покинула – Гимбут сказал:

– Доколе можно бегать? Медведя волку не задрать. Мирись, Всеслав!

Да и Альдона тогда же молила:

– Его хоть пожалей! Дождись, благослови хотя бы!

Она тогда была тяжелая, Георгием ходила. Веснушками ее тогда усыпало, нос у нее заострился, того не ела, этого. А волосы… Ты гладил их, шептал:

– Душа моя, не гневайся. Я ж сам устал. Нелюбо мне это все, мне при тебе только любо. Но разве волен я? Ведь у меня не только ты, но и земля моя, и крест мой княжеский, а разве от него отступишься? Вот и несу его… Но говорю: душа моя, сердце мое, солнце мое, ты одна мне только и мила, и только для одной тебя весь я!

И целовал ты ее. Утешал. Обещал – все, о чем она только просила. И снова целовал и целовал… Так и ушел, целуя. И старшие твои ушли с тобой – Давыд да Глеб. Давыд двенадцати, а Глеб семи годов. Альдона, головою прокачав, сказала на прощание:

– А может, так оно и лучше. Может, при войске им будет надежнее.

И вы ушли – ты да Давыд да Глеб. А твои младшие, Борис и Ростислав, так и оставались на Литве, при Гимбуте…

А вы из Полтеска пошли вверх по Двине, потом прошли по волокам, вышли на Днепр при Рше… А дальше не пошли, но встали на своем, на правом берегу, и ждали. Потом явились Ярославичи. Они тоже через Днепр не перешли, а встали на своем, на левом берегу, и тоже не спешат, не исполчаются. Но и послов к тебе не шлют. И ты к ним не шлешь. Ты же на своей земле стоишь, и хочешь – будешь с ними говорить, а хочешь – не будешь. Так и они; тот берег – их, и поэтому они там живут, как хотят, то есть хотят – видят тебя, а хотят – не видят. Вот они будто и не видели! И ты им тем же отвечал, точнее, молчал. Молчали и они. Так проходит целый день. Потом второй. Там жгут костры, здесь жгут костры. Коней поили на Днепре, купали их, и сами – надо ли, не надо – лезли в воду, ибо жара была тогда невыносимая. И вот придут к Днепру и с той, и с этой стороны, в воду войдут… Да что там Днепр при Рше?! Днепрок, не более. Но чтобы хоть словом перекинуться – так нет; молчали.

А ты к реке вообще не ходил и сыновей туда не пускал. Хотя стрела, она и здесь, в шатре, достанет, думал, если надо. Но Бог хранил – стрел не пускали. И вообще как будто были на Днепре здесь только эти, а там только те.

И так прошло шесть дней. Шесть дней ты смотрел на их шатры, на них самих – как они выходили, как садились на коней…

Но и они, змееныши, к реке тоже близко не подъезжали.

А в день седьмой, а было это десятого июля, туча нашла, и дождь уже накрапывал, и думалось: вот загремело бы…

Как вдруг бегут к тебе, кричат:

– Князь! Господарь!

Ты вышел. И увидел – от них кто-то верхом к реке спускается. Вот уже вброд погнал. Одной рукой правит, а второй…

А во второй держит крест! И ведь это тот самый Коснячко, который звал тебя на торков, и он тогда еще сказал… А после в Степь не ходил…

И вот он уже подъехал, важно сошел с коня и подал тебе крест – серебряный, усыпанный каменьями. Тяжелый крест! Ты взял его, поднес было к губам…

Но целовать не стал, задумался…

Потом все будут говорить: мол, нюхал Волк!..

Ты отстранил крест, спросил:

– Чего хотят они, братья мои?

– Любви хотят, – сказал Коснячко. – Приди к нам, говорят, мы зла тебе не сотворим, на том целуем крест. И целовали. А теперь ты целуй.

Но ты не целовал. Смотрел на реку, на их стан. Вон сколько их, мрачно подумалось. Да выйди ты на них не только вместе с Гимбутом, но и с варягами, и то не одолели бы. Вот уж воистину медведя волк не задерет! Так что смирись, Всеслав, и крест целуй, а после не тяни – иди и держи с ними ряд, и обговаривай, стой на своем. Иди и не робей, они тебя не тронут. Ибо всё было на Руси: и ложь, и кровь, но через крест еще никто не преступал; целуй!..

Нет! Так сказал:

– Пусть крест пока останется при мне. Я… знака жду. А будет знак, тогда я сразу поцелую и приду. Пусть они ждут. Ведь братья же! Ведь так?

Но ничего Коснячко не ответил; сел на коня, уехал, не простясь. Так, может, это и был такой знак? Но ты его тогда не понял, ибо другого знака ждал. И вот и этот день прошел, и ночь, и снова день, и ночь, и наступил день памяти Феодора Варяжина, и взял ты крест, взял сыновей, вы сели в лодку, жара была – и ты снял шлем. И переплыли Днепр, по берегу пошли, подступили к шатру, стража перед вами расступилась, вы вошли…

Зачем ты шел туда? Ведь не было в твоей душе любви, ты им не верил, мира не хотел, ты ненавидел их, ты им желал только зла, а сыновей своих ты вел с собой лишь для того, чтоб показать: вот как я вам верю, и верьте вы мне, верьте всему, что я буду вам говорить…

Ха! Говорить! Да ты только вошел…

Как навалились гриди на тебя! И били тебя зло, руки тебе крутили! И ты не говорил – кричал уже! Клял! И грозил! Да только не было в шатре братьев твоих, не слышали они злых слов твоих, а были только гриди, и шлем упал, и крест серебряный, в каменьях, упал им под ноги, они его топтали, ты так и не успел его поцеловать, и то, что хотел говорить, то, что два дня обдумывал, ты не сказал, а лишь кричал:

– Не троньте сыновей! Их-то за что?! Не тро…

Не слушали. Упал ты, князь, тебя связали, и бит был ты, лежачий, сапогами, бит до того, что и кричать уже не мог, и видеть ты не мог, весь был в крови, а только выл, как волк, грыз губы да хрипел…

А после ничего уже не помнишь. Вот так-то ты тогда пришел и так-то тебя приняли братья твои!

А сыновей твоих они не тронули, но только вывели их к берегу, ножи к горлу приставивши, и огласил бирюч твоей дружине:

– Ваш князь велел, чтобы вы шли домой, на Полтеск, а он потом придет! Ведь так, Всеславичи?

Но сыновья твои молчали. Грозили им, стращали их и обещали отпустить… Молчал Давыд. И Глеб молчал. А после Глеб заплакал – тихо; слезы текли, он их боялся утирать – нож горло жег…

Тогда воевода Бурната, сын Кологрива и отец Горяя, сошел к реке, сказал:

– Мы-то уйдем. А вы к себе дойдете ли?!

Вот как он им! А верно ведь! Так бы и ты сказал: «Дойдете ли?!»

Но ведь дошли они! Так, значит, Бог хотел, за все грехи твои, Всеслав. Привели тебя и сыновей твоих в престольный Киев-град на Брячиславово Подворье, и там вас всех троих опустили на веревках в яму, а после эту яму сверху заложили бревнами, оставив только малое оконце, к оконцу сторожей приставили, и тих был Киев-град, никто не возмутился, один только Антоний говорил…

…Князь поднял голову. Ну, вот и все, служба пришла к концу. Сейчас ты подойдешь и причастишься Святых Таин. «Сие, – Он говорил, – тело мое и кровь моя». Храм пуст, в нем только ты да Иона да дьякон… И Он! Незримый, Он стоит у Царских Врат, ведь это Его Врата, Царя Небесного, земные же цари, будь это ромейские в Царь-граде, будь это змееныши в Киеве, все и везде не здесь, как ты, внизу, моления свои возносят, а восходят на хоры, ибо не в честь им здесь, среди рабов, колени преклонять. А ты…

Всеслав стоял, смотрел на Царские Врата. Врата были закрыты. Нет никого, подумалось. И сразу же: а помнишь, как ты спрашивал: «Отец, а я могу Его увидеть?» Отец же, улыбаясь, отвечал…

Пустое, князь! Забудь о том. И тех, кто к Зовуну пришел, не слушай, а иди – к своему последнему причастию. И думай лишь о Нем…

Легко сказать! А думать не могу! Да, верую я, Господи, да, верую, а вот…

Князь подошел, глянул на дьякона. Руки у того сильно дрожали, и губы были сведены, глаза опущены. Иона же был строг, прямо смотрел, и не было в его глазах ни зла и ни добра. Да он всегда такой, и когда в среду понесут тебя, он и тогда будет таким же…

Князь опустился на колени, причастился… А в голове: прости мя, Господи, хлеб да вино это, не более… А на душе: где ж вера моя, Господи?! Дай веры мне – в последний раз! Молчишь? О Господи!..

А за стеной, на площади, Зовун дико ревет! А вот толпа… Ух-х, сколько их! Значит, Митяй не удержал. Да и держал ли он? И жив ли? А Горяй? А сам ты как, тут же подумалось. И почему не рад? Ведь звал ты их – и вот они пришли. Но, правда, не по-твоему, по-своему пришли. Ибо когда ты ждал, их не было, и озлобился ты, велел закрыть ворота, не пускать, хоть сам их прежде призывал, а после – «нет», ибо гнев разум помутил, гнев глотку рвал: «Как повелю, так и будет!» Ан нет! Ты не желал того, а они здесь. Иуда им открыл или вошли они, как к Изяславу в Киеве, ворота проломив, это уже неважно. А важно то, что ряда еще не было, а ты уже никто, ибо в дому твоем, в исконном твоем логове, твои холопы заправляют. Ха! В логове! Ха! Волк! Какой ты волк, Всеслав? Ты пес! Ну так цепляйся, пес, скули, вымаливай, юли, как ты всю жизнь юлил. Ну! Ну!..

Встал князь! Схватил владыку за руку…

Тот головою покачал, сказал:

– Нет, это не мое – мирское.

Князь отпустил его. И отвернулся. А там, на площади, ревел Зовун, толпа ревела. И их там тьма и тьма. А ты опять один. Теперь совсем уже один…

Но князь и должен быть один! Вот, даже зверь в тебе затих. И страх ушел. Да и чего тебе страшиться? Тебе ж еще три дня даровано… если Она не передумала! А хоть и передумала, а все равно иди, Всеслав, ведь ждут тебя. Как ждали Ярославичи на Рше, а ты к ним шел – и тоже было страшно, – и знал, что будешь говорить; так и сейчас ведь знаешь же ты, что им, толпе этой, холопам своим, скажешь. Да вот только дадут ли сказать? Но всё равно иди, только не горбись, толпа таких не любит, она таких… Да что она! Она не любит никого, она или страшится, или презирает, она…

А! Что теперь?! Князь развернулся и пошел. Хотел перекреститься, да не стал. Когда вино – не кровь, тогда и кровь, твоя, князь, кровь – вода.

2

Дверь храма была плотно закрыта. За ней шумело и ревело вече. Князь сердито мотнул головой, резко толкнул дверь и вышел на площадь. Там, в еще большем рёве, в каких-нибудь десяти шагах от него, спиной к нему, стеной стояли гриди. А дальше были головы и головы и головы толпы, до самой звонницы, до Зовуна. А там, под Зовуном, на возвышении, стоял Любим, а рядом с ним Ширяй, и сотские, и старосты. Любим, раскинув руки, что-то говорил, Ширяй, воздевши свиток, что-то оглашал, Онисим-староста кричал… Да только кто их слушает, гневно подумал князь, кто слышит?! Толпа ревет, волнуется, и волнами ее туда подаст, сюда. Чернь, давка, смрад! Их тьма! А гридей только в два ряда. Вот сколько их всего, а всё остальное – толпа! Рев, рык над площадью!..

И вдруг кто-то сзади схватил за плечо! Князь резко обернулся…

И увидел, что это Горяй. А как он был перепуган! Глаза дикие, рот перекошен. И он еще кричит, правда, иначе в этом реве не услышишь:

– Князь! Не ходи! Зверье они! Митяй открыл ворота! Князь!..

Князь оттолкнул его! Гневно сказал:

– Уймись! – а сам шагнул вперед…

Его тут же заметили со звонницы. И сразу ударили! После еще! И еще! И загремел Зовун! Загрохотал, да так, что аж в ушах заныло! Земля гудела, воздух сотрясался, а он все бил и бил – звонарь давно уже оглох и очумел и озверел – но бил! Бей, бей его, звонарь, гневно подумал князь. И выбивай! Чтобы он лопнул! Чтобы онемел! И чтобы вы все онемели!..

И что это с ним вдруг такое?! Князь замер и смотрел по сторонам, и слушал… Но ничего не мог услышать! Потому что стало тихо-тихо, будто толпа и вправду онемела. И даже Зовун будто тоже – и его рев теперь уже чуть слышен, он замирает и уходит в небеса все дальше и дальше… А эти все стоят и слушают, никто не шелохнется… И ждут – так ждут, как будто только этот звук умрет, так сразу что-то страшное, а может быть и сладкое, запретное, найдет на них…

Вдруг шепот:

– Князь!

И это опять был Горяй. Но князь даже головы к нему не повернул. Зачем, гневно подумал он, ведь любо как, ведь тишина какая, Господи! Вот и толпа молчит, и там, на возвышении, тоже молчат – все, повернувшись, смотрят на тебя. И ждут. Толпа, чернь, земство, люди, как ни назови – все они ждут, и нет в них страха, но и нет в них зла, нет и злорадства, а смотрят так, как смотрят на торгу на редкую диковину. Ну так смотрите же! Князь усмехнулся и пошел на них. А Горяй, забежавши вперед, зло закричал:

– Пади! Пади!

Никто из них не пал, но, правда, стали расступаться. Князь шел, а впереди его шел Горяй, а впереди Горяя гриди… и молча, не скупясь, пинали зазевавшихся, те так же молча подавались в стороны. Князь шел, смотрел перед собой, на спины гридей, думал…

Да не думалось! Так шел – оцепенев, как в мороке. Пришел – и расступились гриди, и он уже один поднялся по ступеням и встал под Зовуном. И не было уже под Зовуном ни меньших выбранных людей, ни Ставра, ни Ширяя, ни Онисима – там теперь стоял только один Любим, держал в правой руке заветный свиток. Князь усмехнулся и поправил шапку. Грохнул Зовун. В толпе пошли креститься – да не все, ох и не все! Князь снова усмехнулся. Ну а Любим стоял столбом, а лик его было красен, на лбу вздулись жилы. Толпа пока молчала. Толпа, подумал князь, это, как тот медведь, тоже сперва неповоротлива. И вот тут ее надо рожном! И князь заговорил – как должен говорить любой настоящий хозяин: всегда, чего бы ни случилось, ты добр и щедр, и зла не держишь:

– Господарь Полтеск-град! Вот я, сын твой и князь…

И поднял руки князь Всеслав, князь-волк, князь-чародей! И продолжал уже не так громко:

– Прости мя, град. Вот, задержался я, – и он кивнул на храм. – Обедня шла, никак раньше не мог. Винюсь!

И склонил голову, и опустились его руки. В толпе пошло движение. Любим шагнул было вперед…

Но князь опередил его; опять заговорил – да так, что и глухой услышит:

– И я не только в том винюсь, что нынче заставил вас ждать. А много, знаю, за мной числится и всякого другого. Грехов как дров! И то сказать! Пятьдесят и семь лет я служу тебе, град. Уж как могу, так и служу. Много чего за эти годы было. Но кое-чего и не было. Поганых на Полоте не было. Варягов не было – мы сами к морю вышли. И торг ведем по мере сил своих. Мы торгуем, не нами. Так, град?

Зашумели они – так, не так. А он – в толпу:

– Свияр Ольвегович! Вот ты! Слыхал я, ты опять колодников привел. Почем варяжину платил? А в Киеве почем отдашь? – и, помолчав: – Не говорит!

И засмеялся – во весь голос, ибо только так перед толпой смеются. И засмеялось, загалдело буевище. Свияр махал руками, что-то объяснял, только кому теперь до него дело?! Толпа – это же как дитя: неразумное, злое. Вот почему уймет ее лишь тот, кто еще злей ее! И кто витийствовать не будет, но станет говорить так, чтобы и дитю было понятно, ясно, просто! И чтобы крест тебя при том не жег. Так и не жжет! Князь положил руку на грудь, к кресту, и продолжал:

– Да, так вот и живем, град-господарь. Торгуем, строимся! А если и горим, так сами по себе, своим огнем! А Степь на нас не ходит и не жжет, полон не собирает, а после тем полоном не торгует. Это у них там, на Руси… – князь усмехнулся, повторил: – У них! – и даже показал рукой, где это «там», и продолжал: – Там Святополк каждый год с погаными мир покупает. У них там даже есть такой побор со всех дымов – поганым называется. И князь там в рост дает, а после ужо взыщет! А здесь… Живи, град Полтеск, богатей, я, сын твой и князь, пятьдесят и семь лет служу тебе и вот на столько, – ноготь показал, – ни разу у тебя не взял! И более того: вы мою долю с волоков уже который год не платите. И с веса не имею я, и с волостей, и судных вир от вас не вижу… Но ведь молчу! Да и еще на храм даю, и сколько буду жить, всегда буду давать. Вот так-то, Полтеск-град! А мне за то…

Князь замолчал, дух перевел. Смотрел на них… И видел – не было в толпе уже ни зла, ни лютости, а было только ожидание. Да вот только чего?.. А, будь оно как будет, гневно подумал князь, молчать нельзя – на то оно и вече. И он опять заговорил:

– Вот, я терпел, я и сейчас терплю. И что с того? Да стали думать вы: «Князь, а все терпит! Князь ли это?» И стали говорить: «Нет князя! Помер! Видение над теремом стояло!» А вот теперь я перед вами стою! Смотрите на меня! Жив я! И еще долго буду жить! До той поры, пока сам не устану, пока сам не скажу «Довольно!» и призову Ее, и вот только тогда…

И тут князь будто поперхнулся! Будто копытом в грудь ударило! Стало темно в глазах. Князь зашатался и зажмурился… Но сразу же открыл глаза!

А может, и не сразу же. Он, может, так полдня стоял…

Нет, солнце – вот оно, не сдвинулось… Но мало ли! И князь глянул вниз, на толпу… И подумал: а, вот оно что! Все они ждут того, чего ты более всего страшишься – неведомого, горького и жуткого, – но это так для тебя, и сладкого, желанного – это для них! И все они его желают, молят только об этом и жаждут только этого. Да, не по-христиански так, а по-кощунски, по древнему, по Бусову обычаю; так здесь когда-то прадеды сходились – твои и их – и здесь, на буевище, на кощунском капище…

Стоят они, не шелохнутся. Тишина! А вот… Как звать его, забыл, с Гончарной улицы, – он первым закричал! А этот, рядом, сразу подхватил! И эти! Все! Кричат они…

Но ничего тебе не слышно! Стоишь ты, князь, шатаешься – и гр-робовая тишина в твоих ушах. Оглох ты, князь! Орут они, визжат – а ты как пень! Вот и Любим уже кричит. Вот и Ширяй вскочил и встал возле него, и он кричит. И Ставр тут же, и Свияр, и Ждан, и…

Тишина! О чем они кричат, ты не знаешь, не слышишь. Ты только видишь – вон Горяй стоит, он бел как снег, он губы закусил аж до крови, и кровь уже на рыжей бороде! И Туча – дикие глаза. И гриди… Страх! Все понимают! Ибо толпа, как только озвереет, она тогда не только одного тебя, но уже всех – бояр, гридей и отроков, и прочих дворовых сметёт, затопчет и пожжет! Ибо толпа – это не Степь, где можно откупиться, задарить, крест целовать, а то и породниться – как Святополк, а здесь…

Нет, зло подумал князь, стой, ты куда?! Вот, если надо, прислонись к стене. И руку положи на грудь, к кресту, сожми его, скажи… Молись, пес! Обещай! Клянись – ведь ты же веришь! Что тебе оберег?! Он разве тебя спас? Он только охмурял, в скверну ввергал, но не было в нем правды – одна ложь, и ты сорвал его и под ноги метал, ибо прозрел, ну а теперь услышь!.. Да-да, быстро подумал князь, услышать бы да устоять, а больше ничего не надо! Пресвятый Господи, дай силы устоять, услышать дай, и дай дожить мне то, что Ею мне обещано, а после будь что будет! В геенну – до скончания, и пусть там рвут меня, терзают, и пусть все самые нещаднейшие казни, какие только есть, падут на мою голову, и пусть…

А здесь…

Князь превозмог себя, шагнул к Любиму, протянул к нему руку…

Но не дотянулся – посадник быстро отступил, поднял грамоту и закричал…

И князь услышал – наконец услышал! Любим кричал:

– Господарь Полтеск-град! Вот она! Так любо ли?

Они все разом:

– Любо!

Выли, они, ревели! Руки подняли! Хлынули к ступеням! Подавят же, подумалось…

И сразу же: пусть давят! Пусть орут! От Буса так заведено – давить; только всех не подавят, а зря… Прости мя, Господи! Пес я…

Нахлынули! И почти сразу же отхлынули!

– Любо! – кричали. – Любо! Любо!..

Но крик становился всё тише, и был он всё больше вразнобой…

А вот и совсем замолчали, унялись, только гул стоял над буевищем. И то, подумалось, разгорячились как! Как будто захмелели! И пусть еще уста не замочили, да знают – княжья кровь сладка, крепка, как старый, настоялый мед…

Но изопьете ли? А изопьете – колом ли не станет?! И князь оскалился и засмеялся! Ох, он давно так не смеялся! Смех глотку рвал, и вздулись жилы, лик почернел, глаза налились кровью, его трясло и корчило, он голову закидывал, и руки разводил, и пальцы ему крючило…

А после враз отпустило! Но был он весь в поту, его шатало. Расставив ноги и поправив шапку, князь обернулся к куполам, перекрестился – тяжело, ибо сводило руку – и шумно выдохнул. Неспешно осмотрелся…

Страх! Там и там и там – везде, куда ни глянь, во всех глазах светился только страх: вот и Горяй, вот и Любим, вот вся толпа… И то! Им есть отчего устрашиться – князь-волк, князь-чародей, князь-волколак оскалился! А коли так, то, значит, еще помнят, как в прошлый раз, когда вот также вздумали противиться, ты им тогда…

Ну, помнят, так помнят, после сегодняшнего тоже будет о чем вспомнить! Вот как подумал тогда князь, опять протянул руку и негромко, но грозно сказал:

– Дай сюда!

Любим поморщился, но грамоту отдал. Злобно шепнул:

– Нахрапом, сатана!

Всеслав кивнул – нахрапом, да, – взял грамоту и развернул ее и осмотрел, тряхнул печатью и громко, чтобы все услышали, сказал:

– Она, родимая. Так что ты хочешь, град?

И грозно посмотрел на них. А сам едва стоял, ибо ноги почти не держали, и думал: Господи, дай сил! Не дай при них упасть! Дай выстоять! И чтобы скорей всё это кончилось! Скорей!..

А эти стояли, молчали. Что с ними, оробели, что ли?! Вот же дубьё какое, Господи, гневно подумал князь…

И тут Любим, повернувшись к нему, свирепо заорал:

– Как «чего хочешь»?! Сколько уже сказано?! Мало?! Тогда еще раз говорю! Пятьдесят и семь лет мы под тобой ходили, клялись и целовали крест, и было по сему. А больше не хотим! Хотим быть сами по себе. И возвращаем уговор. Рви его, князь, в нем силы уже нет!

Всеслав молчал, смотрел на грамоту. Потом свернул ее, зажал в руке, посмотрел на Любима и строго спросил:

– А крестоцелование?

– А это, – сердито ответил Любим, – Иона на себя возьмет.

– Возьмет? – повторил князь и усмехнулся. – Ну, может, и возьмет. А сдюжит ли? Ведь стар владыка, немощен. Боюсь, а не придавит ли его тем целованием? – и к вечу обратясь, так же насмешливо спросил: – Что скажете?

Молчало вече, не смеялось. Но, правда, и страха в них уже почти не было. Князь тяжело вздохнул и оглянулся на Софию. Храм был закрыт. Значит, Иона точно не придет; руки умыл – мирское это, миром и рядите. Ну что ж, хоть так, подумал князь, хоть всё понятно. После чего расправил грамоту и принялся читать… Но не читал, а так – только глазами прыгал: «Мы, господарь Полтеск-град, и я… А старины не нарушать, новины не вводить… Так было от дед и от отец, от твоих и от наших, и быть так при… Целую крест… И мы целуем крест…»

Вот как было тогда, гневно подумал князь, вот как тогда рядились, и любо было нам, и любо им. А нынче они сами по себе! Вернули тебе грамоту, а крестоцелование Иона на себя возьмет; все, значит, по обычаю, от дед и от отец, от Буса так заведено! То есть теперь не то что как тогда, когда тебя в прошлый раз прогоняли! Тогда всё было беззаконно: тебя ссадили без тебя, тогда ты уговор не рвал, и крестоцелование владыка на себя не брал, а посему, в силу войдя и вновь сюда придя, ты взял и записал – вот в этой самой грамоте, – чтобы впредь такого не было. Почуял, получается! Еще тогда, волчьим чутьем! И вот теперь – князь хищно усмехнулся – теперь ты им это припомнишь! Тридцать лет, даже больше, с того миновало, ты ждал. А вот теперь все то, что хотел им сказать, ты и скажешь!..

Но сперва он только посмотрел на них. И они смотрели на него – кто как. Вот, хорошо! Ведь большего желать пока нельзя! Князь усмехнулся и сказал:

– Град-господарь! Ты хочешь по обычаю? И я того хочу! Не люб я вам, а любо «сами по себе» – пусть будет так! Я во! – на горло показал, – во как накняжился! Во – похлебал! Во – до изжоги! Но! Полтеск-град! Я не один! Со мною сыновья мои! И вот они здесь – все прописаны!

Он поднял грамоту, потряс над головой и продолжал:

– Давыд здесь, Глеб, Борис, Ростислав, и Святослав… Тот, младший, который Георгий. Но нет его, Георгия. А Глеб, а Давыд? А… Полтеск-град, ты не со мной одним, а ты и с ними рядился! А посему не стану я за них решать. Вот пусть сперва придут они, пусть станут здесь и пусть вместе со мной порвут сей уговор – я думаю, порвут, ибо не в честь князьям с такими вот, как вы… И вот когда они порвут, тогда и я порву! Не сомневайтесь. Ну а пока… Держи!

И почернел Всеслав! Сунул Любиму грамоту и, гневно отстранив Горяя, сошел от Зовуна прямо в толпу. Они поспешно расступались перед ним, он шел, и они снова расступались, и давились, а он как шел, так и прошел – сквозь чернь эту, сквозь смрад, сквозь ложь, сквозь гнев… – сквозь всё прошел! А вышел к терему, поднялся по ступеням, и там уже, в сенях…

Успел только сказать:

– Закройте дверь! – и…

Нет, упасть не дали – подхватили! Подняли на руки. И так теперь стояли.

– Князь! Господарь! – испуганно шептал Горяй. – Князь…

А глаза его блестели. Туча спросил:

– Иону звать?

Зашикали! Стояли на месте, не знали, как быть. Иону звать – это ведь когда уже совсем… Поэтому Игнат что-то сказал – и тебя понесли дальше. А после стали поднимать по лестнице. А в среду будут опускать. А может, и не в среду. Да, обещала, но вот передумала – и пришла забирать раньше срока, и вот уже берет, и силы отняла – нет сил… А нет на Нее зла! И на Любима нет, на чернь и на Митяя нет – а как случается, так пусть оно и будет, и страха нет, да и чего страшиться? Вот о чем тогда думал Всеслав, улыбаясь. И еще: несут тебя, и зверь тебя не жрет, боль отступила, дышится легко, и все вокруг свои, Она – и та своя, и не несет Она тебя – Она уже в тебе, и вот Она какая – добрая, и говорит Она: «Не бойся, князь, и не скорби, ведь не о чем скорбеть, всё, что было твоим, тебя покинуло, нагими мы приходим в этот мир, нагими и уходим из него, ибо так легче уходить, когда ты ничего не оставляешь, когда цепляться не за что, и незачем цепляться». Да ты и не цепляешься, ты кроток, молчишь. Вот внесли тебя на верх, вот проносят через гридницу, вот Бережко вышел из подпечья и снял шапку, в ногах у них идет, молчит, ибо чего теперь сказать, когда и так все сказано, и вот внесли тебя, вот положили, вот укрыли, и вот уже Она берет тебя за горло, за кадык, и вот уже…

А руки что, вдруг спохватился князь, сложите руки! Свечку дайте! Лик поднесите! Я хочу…

Нет, поздно, кончено! Игнат над ним склонился, посмотрел, тихо сказал…

А что сказал, князь этого уже не слышал – провалился. Тьма, тишина, тьма, тишина…

Князь лежал с закрытыми глазами, на спине, и чуть заметно дышал. А если дышал, то, значит, был еще жив. Или если тело даже уже умерло, то дух еще был жив, и были еще мысли… Или это просто был его последний сон и это он так сам с собой прощался? И тогда ему казалось вот что: будто сидит он в порубе на Брячиславовом Подворье. Ночь за окном… Но разве это окно? Так, оконце! Кружку подать, кулак просунуть – вот и все…

Ну и копье еще пройдет. И так оно и было: когда ты подходил к окну и начинал говорить, тогда они копье в окно совали и грозили. И был бы ты один, так не отходил бы от копья – ну и пырни, сказал бы. А так, при сыновьях, а ты сидел там вместе с сыновьями, ты был осторожен. Теперь, уже только в порубе, а не на Рше! И ты, Всеслав, чуешь, что это не сон, а что это опять ты там. Ночь, сыновья крепко спят. Давыд тринадцати, а Глеб восьми годов. Лето прошло, сентябрь настал. Тьма в порубе, тишь за окном. Спит Киев-град. И ты, князь, спи, спешить-то теперь некуда. Князь Судислав, брат деда твоего, тот двадцать восемь лет так просидел. Все говорили: он сидел за то, что злые люди его очернили и наплели на него всякого. И Ярослав, все говорили, это знает! Но Судислав сидел дальше, а Ярослав дальше молчал. А что он мог им сказать? Что Судислав сидит совсем не потому, что на него был пустой наговор, а потому, что он ему был братом и, значит, дядей его сыновьям? А дядья на Рюриковой лествице всегда стоят выше племянников! То есть, по их обычаю, по смерти Ярославовой не сын его, но его брат ему наследует. Значит, надо брата уморить! Вот Ярослав морил его, морил… Но так и умер, а не заморил. Пережил Судислав Ярослава! Хоть в порубе, во тьме, но пережил. Все говорили: Судислав дождался, теперь взойдет на Место Отнее, наденут на него венец Владимиров, и вот уже поехали за ним его племянники… Змееныши! Все трое! Явились они в Плесков, высадили дядю из поруба… и, нож к горлу приставив, велели говорить, что стар он, немощен, и слаб умом, что жаждет он постриг принять и жить тихо, безгрешно. Устрашился Судислав, сказал, как было ему велено. Его постригли. И Изяслав, старший змееныш, сел вместо него в Киеве. Не по обычаю, но ложно сел, значит, власть его есть зло и не от Бога! Но Судислав молчал. И уже через три года ему за это воздалось – он помер, и сошлись змееныши, и, слезы лживо проливая, снесли его и погребли под камнем беломраморным, и сам митрополит служил по нему панихиду. Вот так-то, князь! Ляг да засни. И не спеши, ибо вон еще сколько лет тебе томиться! А после, тоже с превеликой честью, снесут тебя и слезы будут лить и будут поминать: мы, дескать, говорили, брат, приди, помиримся, поделим дедино, а он меч обнажил, он первый, а не мы. И ты, подумав так, вскочил…

И, постоявши, сел. Ибо и тут стена, и там стена – ты как в мешке, и тебе некуда ступить. Тьма непроглядная. Пусть даже был бы при тебе дар брата твоего, то даже он, который и в туман, и в гром, и в ложь, и в колдовство всё видит, здесь бы не помог! Да и его ты, уходя, оставил Альдоне, при этом сказав:

– Вот, если сын родится, то отдашь ему. А мне на том пути, который меня ждет… туда ноги сами снесут.

Вот и снесли! Теперь ты в порубе, как дядя Судислав. Но только Судислав сидел один, без сыновей, ибо была у Судислава только дочь, дочь пощадили, дочь – не кровь. А сыновья… Их первыми снесут, ибо им долго здесь не выдержать. А ты потом уже один будешь здесь еще долго сидеть и проклинать себя! Ибо зачем брал с собой сыновей?! Ведь клялся же, кричал, что все, что ты ни делаешь, только для них и ради них! А получилось что?! Пресвятый Боже! Что есть крест? Не тот, на коем Ты страдал, а этот, который на мне. Вот взял купец ромейскую монету и растопил ее, в форму залил, потом шнурок продели, окропили… А что есть оберег? Ведь это же… Господи! Слаб я, но я не за себя молю – за сыновей! Вот я целую оберег, кощунство это, да, но что мне еще делать?!

И тут вдруг послышались шаги! Ты вздрогнул, встал, прислушался…

И еще больше оробел, ибо эти шаги раздавались не сверху, а сбоку. Но ты ведь в яме и вокруг тебя земля. Так что, эти шаги в земле?! Или, может быть, вокруг тебя уже не черная земля, а такая же черная ночь, и ты не в яме, а…

Чур меня, чур, подумал ты. И уже поднял руку…

Но не перекрестился – замер! Ибо вдруг увидел Изяслава! Да, это он, великий князь, вышел из тьмы и остановился совсем рядом. На нем были корзно и шлем, а в руке он держал узду. Было темно и ничего вокруг не видно, виден был только Изяслав. Но и как будто он не в яме… И ты уже не в яме! А это просто ночь кругом, луна ушла за облака, а за спиной костер, как и тогда, когда вы, трое и один, вместе пошли на Степь, на торков…

Но то было когда! А он сейчас стоит перед тобой и говорит:

– Что, брат, не ждал?

Ты не ответил. Ты тогда молча молился: Господи, слаб я, глуп я, спесив, кощунствую… но знаю я: здесь я один, спят сыновья, мы в яме, в порубе, а этот с братьями ушел, и нынче нет их в Киеве, они в степи с дружинами, ибо полова, говорят, опять вышла на Русь, вот и пошли они, змееныши, встречать, и будет, говорят, сеча великая, и будет степь…

И сбился ты, и вдруг подумал: вот ты где – не в яме, а в степи! А за спиной костер, а у костра спят сыновья. Вот диво-то, подумал ты уже растерянно…

А Изяслав насмешливо сказал:

– Не ждал, не ждал ты меня, брат! Да я не по тебя пришел. Я вот, – и он уздой тряхнул, – коня ищу. Ты не видал его здесь, не слыхал?

Ты не ответил – промолчал, и даже головой не мотнул – не мог. Вот она, казнь, подумал ты, змееныш совсем рядом, а не сразить его, ибо не плоть это, а дух! А Изяслав опять спросил:

– Так что, видал коня?

– Нет, не видал, – сказал ты тихо. – Но если бы даже видал, так всё равно не сказал бы.

– Ого! – громко воскликнул Изяслав и засмеялся. – Вот ты каков! А я прежде не верил. Святослав мне не раз говорил: «Куда ты смотришь, Изяслав? Волк он, наш Рогволожий брат!» И, теперь вижу, так оно и есть. Так, может, волк, ты моего коня – того?!

Он опять засмеялся, тряхнул уздой, та забренчала…

Ты молчал. Он, отсмеявшись, тоже замолчал и подошел к костру – ты отступил на шаг – он сел. Ты тоже сел. Он кивнул на спящих сыновей и спросил:

– Твои?

– Мои.

– А хороши! – сказал он и скривился.

– Да уж получше твоих будут.

– Ой ли!

– Не ой! – сердито сказал ты. – И вот за то, что получше они, так и за то, что им по прадеду Владимиру выше твоих стоять на лествице, ты их вверг в поруб.

Великий князь шумно вздохнул, прищурился и, глядя на огонь, сказал:

– Нет, брат. Это ты сам их вверг. Я же не искал с тобой вражды. Я что тебе сказал? А вот: «Приди, Всеслав, помиримся, поделим дедино, рассудим; мы же одна кровь!» И ты пришел, и мы сошлись при Рше: я здесь, ты там. Я, старший, ждал, а ты, младший, не шел. Почему?!

– Уж больно Днепр там широк, – сказал ты, улыбнувшись, – вот меня робость и брала.

– Опять юродствуешь! – сердито сказал Изяслав и насупился. И так же сердито продолжил: – Ты лучше прямо говори: «Не верил я тебе!» Не верил ведь! И я, зная об этом, послал тебе крест. Так ты что, и кресту не поверил?! Ведь от креста еще два дня прошло, а ты по-прежнему стоял!

– А после же пришел.

– Ну и пришел! – повторил Изяслав, всё больше распаляясь. – А зачем? Ведь не затем, чтоб ряд держать. Ты лгать шел, вот зачем! Шел ввергнуть нас в раздор, нож между нами бросить. Ведь так?! Ну, отвечай!

И ты…

Кивнул, что так!

– Вот! – вскричал Изяслав. – Вот, вот! И Святослав так говорил! И тысяцкий, и Всеволод. Все! Только я один думал, надеялся, что, может, как-нибудь сладится. Но как только я увидел тебя в лодке… и этих вот, – тут он кивнул на сыновей, – с тобой… Так будто пелена с глаз упала! Волк, вижу я, волк! Ибо они вот так же волчат в натаску водят! Тогда встал я и вышел из шатра, но гридей упредил: «Смотрите мне! Чтоб без греха. Ибо он брат мне!» А теперь… Теперь бы я велел, чтоб били они тебя так, чтоб…

Тут он спохватился! Головой тряхнул, перекрестился, замер…

А ты сказал:

– Да, брат, все это так. Волк я. Тогда зачем ты к волку ходишь? Иди к своим и там ищи. Так нет!..

И вдруг ты запнулся! И сразу вскочил! И Изяслав вскочил, и вы оба прислушались: тьма и ночная тишина, а в этой тишине… все ближе, ближе… конский топот! Вот он совсем уже близко… А вот…

Конь выбежал к костру, остановился; холеный, статный конь, каурый, со звездой.

– Мой! – радостно воскликнул Изяслав, узду перехватил…

А ты ему насмешливо:

– Нет, мой! Мне в масть, мне в бороду! – и сразу же шагнул вперед!

– Мой! Мой! – заревел Изяслав и кинулся к коню, стал на него набрасывать узду…

А тут конь как мотнет головой! А голова у него вся в крови! И кровь на Изяслава, на лицо, и тот как закричит!..

И сразу же исчез! И конь исчез. А после Изяслав рассказывал: как раз в ту ночь, когда они сошлись с половой, и когда он повел дружину за собой и полова была уже близко… как ты, Всеслав, – вот так, прямо из тьмы! – явился ему вдруг и закричал! И этот твой крик…

А тут закричал Изяслав – и так громко! Давыд сразу вскочил, испуганно спросил:

– Отец, кто это здесь?

– Спи, сын, нет никого, – ответил ты. После шагнул к нему, сел рядом.

Он, помолчав, спросил:

– А кто тогда кричал?

– Никто, – ответил ты. – Здесь кричать некому. Все спят.

– Но мне, – сказал Давыд, – почуялся Великий.

– Великий! – гневно усмехнулся ты. – Еще раз говорю: не смей его так называть! Он не великий, он нас не выше. А то и ниже он! И еще: Великим должен был стать Судислав, но Судислава, как и нас, держали в порубе. Ибо они так присудили. Но есть и Высший суд! И есть казнь за прегрешения! Ляг, сын, и спи. Не бойся ничего!

Давыд лег и молчал. И ты молчал. Сидел, закрыв глаза…

И вдруг опять увидел Изяслава и того страшного коня, кровью залитого… И улыбнулся радостно! Ведь понял ты, что этот сон был не простой, а вещий! А, может, даже и не сон, а впрямь к тебе являлся Изяслав и просил помощи. А ты ее не дал! А она ему ох как нужна! Он же три дня тому назад сошелся с братьями, и они вышли в Степь на полову. Звон тогда был по всем церквам. А ты, к окошку подойдя, уже не говорил – кричал! А сторожа, а они тогда были пьяны, даже копьем не грозили, а просто смеялись над тобой. А вот теперь им не до смеха. Ибо, может, как раз в эту ночь змееныши сошлись с половой – вот Изяслав и прибежал к тебе, коня искал… А конь был весь в крови! Значит, бит брат Изяслав нещадно. Вот радость-то! Вот разбудить бы сыновей да рассказать…

Но ты боялся сглазить и молчал. И еще ждал, а вдруг опять будут шаги. Вдруг опять кто-нибудь придет или даже прискачет… Как вдруг Давыд спросил:

– А нас убьют?

Убьют, подумал ты и даже улыбнулся, как это было бы просто – пришли и убили! А вслух сказал:

– Нет, не убьют. Князей не убивают. Князей могут судить, и то только князья. И большее, к чему нас могут присудить, так это к заточению. Таков обычай, так заведено от Буса. Спи, спи, – и ты протянул к нему руку…

Он отмахнулся и опять спросил:

– А в битве? В битве же убивают!

– Так это в битве! – сказал ты. – Лечь в битве – это великая честь. Так Рогволод лег, так Олаф, мой крестный, так Харальд, его брат…

– Не убивают! – повторил Давыд, опять долго молчал… и вдруг: – А Бориса и Глеба? Убили!

– Но это же не смерть была!

– А что?

– Спи, говорю! А не то вон малечу разбудишь. Спи! Утром обскажу.

Давыд перевернулся на бок, замолчал. А потом стало слышно, как он ровно дышит. Значит, заснул, подумал ты. И еще подумал, что ему уже тринадцать. И еще: когда умер отец, тебе было только немногим больше…

И вдруг ты заметил, что Глеб, твой младшенький, лежит с открытыми глазами! Открытые всегда блестят, особенно когда они в слезах. Ты напугался и склонился к Глебу, и как мог спокойней прошептал:

– А ты чего? Не спишь, что ли?

– А я давно не сплю, – ответил Глеб. – Я слышал, как вы здесь рядились. Еще коня слыхал.

– Коня? – как будто удивился ты. – Здесь, в порубе? Окстись!

Глеб медленно, по-бабьи, заморгал. Ты распрямился и строго сказал:

– Спи! Спи! Это тебе почудилось!

Он смотрел на тебя и молчал. А глаза еще сильней блестели! И ты подумал: так нельзя, надо ему еще что-то сказать, чтобы он успокоился. А что сказать? Кто ты? Волк, зверь! И не умеешь ты с малечей разговаривать, да и откуда уметь?!

А он приподнялся, подполз, уткнулся тебе в грудь и засопел, притих. Ну, вот и хорошо это, подумал ты, согреется – скорей заснет. А там ночь кончится. А там… Лучше не думать, вот что! Вот как ты тогда думал!

Вдруг Глеб тихо сказал:

– Отец! А мне не страшно. А тебе?

Ты, ком сглотнув, сказал:

– И так и мне. Чего бояться? Кто сюда сунется? Оконце вон какое тесное. Спи, сын! – и еще крепче его обнял.

Глеб притих. Лежал, тихо посапывал… Но всё никак не засыпал. Да и Давыд, было слышно, ворочался, значит, и он не спал. А скоро развиднеется, и день придет, будет великий день – Воздвиженье Животворящего Креста Господня…

И тут ты вдруг почувствовал, что это неспроста, что это тебе знак! Ведь как было тогда в Святой земле? Там уже триста лет тогда прошло после того, как предали Его и как распяли, и им, мучителям и внукам их и правнукам, – всем думалось, что грех тот скрыт, что не осталось ничего и можно говорить, что всё это пустые россказни, что не казнили на Голгофе никого, и никого Он не спасал, и не страдал Он там, и вообще – да был ли Он?! Но пришли люди и разрыли землю и обрели тот самый Крест, на коем Он страдал, и возведен был храм, и вознесен был Крест, воздвижен надо всей землей – смотрите, люди, помните! И знайте, что зло скрыть нельзя, но срок придет – и каждому воздается по делам его. И так будет и здесь! И уже завтра же, я верую: воздастся и тебе, брат Изяслав, переступивший через клятвенное слово! И то, что я, к оконцу подходя, изо дня в день кричал, что будет еще суд и что придут Гог и Магог, – так ведь по-моему и вышло! Кричал и накричал: пришла полова. Их тьма и тьма. Ты побежал им встречь и должен в эту ночь с ними сойтись. Пресвятый Господи! Воздай же брату моему за все грехи его, избавь меня из рва сего, яви им силу крестную! Вот ты о чем тогда молил!..

А после вдруг упал и онемел! И ничего уже не видел и не слышал и не чуял. Давыд после рассказывал, что как они с малечей ни трясли тебя, ни умоляли, ни грозили – а добудиться так и не смогли. И рассвело уже, а ты по-прежнему лежал с открытыми глазами и был как неживой. А наверху… Крик был по Киеву и звон во все колокола! Вдруг прибежали сторожа и, склонившись к окошку, стали кричать тебе, чтобы ты скорей к ним подошел, что у них к тебе весть от великого князя! А ты лежал как неживой. Тогда они просунули копье и думали достать тебя… Но не достали! Ибо тебя сыновья от копья оттащили. И сторожа вдруг убежали. А сыновья, склонившись над тобой, опять тебя будили – и не добудились. А наверху колокола не унимались! А после снова прибежали сторожа и стали бревна сверху разбирать. И при этом кричали они, что Изяслав велел тебя убить, и что они тебя сейчас убьют, и в этом нет греха, ибо не князь ты, а волхв и колдун!.. Но вдруг опять всё бросили и убежали. А ты лежал как каменный и не дышал. Ох, тогда страшно было сыновьям! Они же тогда думали, что умер ты…

Как снова прибежали люди – теперь уже чернь, земство, меньшие, – и был великий крик, они тебя искали. А ты молчал, хоть и не спал уже, кричали только сыновья твои – и разметали люди сруб, открыли яму и веревки тебе сбросили…

Тогда ты, как слепой, зажмурившись, восстал из того рва, и понесли тебя, и принесли на княжий двор, звонили на Софии, по всем церквам звонили, и сам митрополит, Георгий грек, белее савана, вышел к тебе навстречу и, подняв руки, что-то возглашал, только никто его тогда не слышал, толпа была глуха, толпа немо ревела, а ты, влекомый над толпой, смотрел на купола Софийские и улыбался, ибо ты видел, что дошла твоя молитва до Него – и Он воздал братьям твоим за их грехи, на Льте разбила их полова, и побежали братья, а полова гнала их, рубила, топтала, и Святослав ушел к себе в Чернигов, а Изяслав и Всеволод пришли сюда, на княжий двор, и там затворились, дружина же пошла на Бабин Торг и там ударила в набат, сошелся люд, и было ему сказано: идут поганые на Киев, не удержали их, Бог отвернулся, заступиться не желал, а Изяслава лишил разума – и оттого и биты мы! Торг зашумел, озлобился. И давний слух, который прежде по дворам ходил, томился, крадучись, с оглядкой, шепотом, – теперь прорвался в сотнях глоток: вот-де нам казнь за то, что наш князь, нарушив крестоцелование, невинного вверг в поруб – и теперь только невинный нас спасет! Вот и несут тебя, невинного, на княжий двор, разор кругом, пограблено, горит, а Изяслав и Всеволод и чада их бежали, но этот разор и этот крик тебе как пение чудесное, ты рад и возглашаешь ты:

– Брат мой князь Изяслав ушел и вас оставил мне, а меня вам, хотите ли иметь меня за-ради вас?!

– Хотим! – ревут они. – Хотим! Всеслав наш князь! Венчать! Венчать!

И повлекли они тебя к Софии! И внесли! Там – валом – к алтарю, к Царским Вратам! Крик в храме! Стон! Гремят колокола – там где-то, в вышине. И раздалась толпа, и ты сошел на твердь. А все кругом:

– Вен-чать! Вен-чать! – кричат.

И приступают они, напирают. Георгий, оградясь крестом, взывал:

– Всеслав! Опомнись! Это ж грех великий! Власть, она не от черни – от Бога, Всеслав!

И он еще много другого кричал – вот так, лик в лик, слюною брызгал и хрипел, ибо сдавили вас, прижали к алтарю. А он:

– Всеслав! – в надрыв. – Всеслав!

– А! А! – выла толпа.

И ты, Всеслав, в толпе:

– Отче! – кричал. – Молю тебя! Чист я! Не в помыслах!

– Бес! Волк!

– Отче!

– Волк! Прочь!

Куда там прочь! Вой! Ор со всех сторон! Теснят, напирают! Подавят же, сами себя в храме подавят! Георгий, отче, вразумись! Грех тем, кто сотворил сие, но еще больший грех тому, кто не унял, а мог унять, но не желал, ибо кричал, что то не по обычаю, что то…

– Венчать! – вскричал митрополит. – Венчать! Кияне! Чада мои! Вен…

– …чать! Вен-чать!

Крик – храм дрожит! Гог и Магог! Столпотворение! Град Вавилон! Венчать! Венчать! И – ходуном толпа, вой, смрад! Ар-ркона! Кр-ровь! Суета, толкотня! И крик Георгиев:

– Венчать! Прости мя…

Крестится! И крестится! Страх, гнев в его глазах! Чернь – смерть, безумие; венчать! И побежали служки, голося и причитая, и призывая кары на тебя, и вот уже влекут они из ризницы златокованый княжеский стол с высокой резной спинкой, а на ней сокол Рюриков.

– Прочь, нехристи!

Люд отступает, пятится, ревет, и снова наступает. А ты стоишь столбом и никого и ничего вокруг уже не видишь, а только этот стол заветный, его уже рукой можно достать; дед не достал, отец, а ты, Всеслав, достал, добыл-таки его! Рык злобный в храме, духота. Георгий весь в поту…

А эти вновь кричат:

– Несут! Несут!

Заволновались, зашатались – взад, вперед, и крик на вой сошел, на хрип, урчание…

И блюдо вынесли, и положили на налой. Запели сверху:

– Господи, помилуй!

Толпа сразу отхлынула! А сыновья твои к тебе прильнули. И вся эта толпа, чернь словно бы опомнилась и онемела, замерла. Воистину, помилуй, Господи, безумных и слепых, глухих; теснятся за спиной они и дышат тяжело, внимают, оробев…

А хор затих. И тихо стало в храме. Тогда митрополит к налою подошел, снял покрова…

Ты даже вздрогнул! И зажмурился! После открыл глаза…

Вот он, венец Владимиров! И бармы самоцветные. Ромейский царь их прадеду прислал в знак равенства с собой, а Горислава, говорят, в тот день нож на груди припрятала – вот как тогда всё это началось!..

А вот сейчас, может, закончится. Ты стоял, смиренно склонив голову. Глеб стоял рядом, держал тебя за руку, его всего трясло. Малеча, думал ты, не бойся, Господь наш милостив, явил Он силу крестную, извлек из рва сего, а брат Димитрий, что в кощунстве Изяслав, низвергнут за грехи свои…

– Отец! – шепнул Давыд. – Отец!

Ты опомнился! Шапку сорвал…

Наверху запели «Богородицу». Служба пошла. Служил митрополит. И то! Богородица, дево, радуйся! Ликуй, Премудрая София! Вот, мы к тебе пришли, во скверне были мы, и были наши помысли черны, и бес нас жрал, ибо кто были мы? Грязь, гной. Мы на ногах своих несли прах тщет своих, гордыня нами правила, гнев нами погонял, глухи мы были, Господи, глаза были пусты, ибо не к Царству Твоему наши стопы были направлены, а к мести, лютости, а вот теперь – вон сколько нас, и кротки мы, ибо…

Прости мя, Господи, слаб я! Вот и сейчас, молитву вознося, не о Тебе я думаю! Но Ты же говорил, что не затем пришел, чтоб спасать праведных, но для того, чтоб привести заблудших к покаянию. Каюсь я, Господи, каюсь! И коли праведен суд Твой, то смягчи кару Свою и яви милость Свою, и дай мне силы, Господи, восстать…

– …Сын мой, Феодор!

Ты опомнился, увидел, что ты в Киевской Софии, перед тобой стоит митрополит. Молебен кончился, все молча смотрят на тебя, все ждут…

Ты подошел к Георгию, склонил перед ним голову. И возложил он на тебя животворящий крест и порфиру. И виссон. И бармы. И венец Владимиров – и возгласил:

– Божьею милостью здравствуй господин сын мой благоверный и христианнейший князь Великий Феодор на мно-га-я ле-е-е…та!

И хор немедля подхватил, пел «Многолетие». Георгий же взял тебя под руки, подвел к столу великокняжьему, ты на него воссел и осмотрел собравшихся…

Но ничего не рассмотрел. Да ты и не рассматривал! А ты просто смотрел перед собой, перед тобой была толпа… И никого ты в той толпе не узнавал, не то что в Полтеске. Там, думал ты тогда, совсем другое дело, там, когда ты выходил к Зовуну и смотрел на толпу, ты половину мог назвать по имени. А тут ни одного! И ты, подумав так, еще раз посмотрел на них. И они тоже все смотрела на тебя – и все они тебя тоже не знали! И было тогда в храме очень тихо…

Как вдруг от входа кто-то закричал:

– Степь! Степь!

И там, возле дверей, толпа зашевелилась, туда кто-то вбежал и теперь продирался вперед, перед ним молча расступались, он уже тоже больше не кричал…

И вот он сам – в кольчуге, но без шлема, кровь на щеке – взбежал и пал пред тобой в земном поклоне, тут же поднялся на колени и вскричал:

– Великий князь! Степь в Киеве!

И по толпе засвистело:

– Степь! Степь!

Ты сразу встал и властно поднял руку. Толпа понемногу затихла. А ты кивнул гонцу – он встал с колен, и ты спросил:

– Так где они?

– На Выдубичском броде! Большой дозор. А хан еще не перешел, он за Днепром пока.

– Так! – сказал ты.

А больше ничего не говорил – да и не надо было. Ты просто стоял и смотрел на толпу. Они тоже молчали, ждали. Брат твой, князь Изяслав, так думал ты тогда, мечей не удержав, бежал. И Всеволод бежал. А Святослав ушел в Чернигов и там затворился. Чернигов далеко! А Выдубичский брод в каких-то десяти верстах. Вот он каков, венец великокняжеский, – тяжел, не удержать его!

Тогда ты его снял! Глеб одесную был – вот ты ему его и передал. Глеб взял венец Владимиров, прижал его к груди. И ты подумал: еще один знак! И улыбнулся радостно…

Но тотчас же опомнился! Повернулся к гонцу и спросил:

– Как тебя звать?

– Купав.

– Меч мне, Купав!

Купав дал тебе меч. Меч был коротковат, а рукоять неловкая и липкая. Но меч есть меч, князь без меча не князь. А тут не просто меч, а даже окровавленный! И поднял ты его, посмотрел на толпу, увидел в ней там, сям кольчуги… Вот к ним ты и воззвал:

– Мужи мои! Дружина княжая!

Так, с поднятым мечом, ты и пошел в толпу. Шел, перед тобой расступались, кричали: «Князь! Всеслав! Наш князь!» А на хорах запели «Богородицу» – и сразу звон во все колокола! Шел ты, следом Купав чуть поспевал и говорил, обсказывал про Степь, ты вышел, вышла за тобой дружина, там подвели тебе коня, подали кольчугу, щит, шлем, и мчали вскачь – Клов, Берестов, Печеры, – и сшиблись, и погнали, прижали к берегу и перебили весь дозор, и стали, стояли, рубились, а Степь все шла и шла, Днепр запрудили, взбили пену, «Ий-я! Ий-я!» кричали и визжали, и лют был смертный пир, взахлеб, без продыху, и лег бы да лежал – топчите, рвите, – да не лег, а всё рубил, рубил, рубил, откуда только брались силы, и пал уже Купав, и пали многие, и сам бы ты того не миновал, да подоспела чернь, толпа, люд киевский – и дрогнула полова, побежала, а ты, князь-волк, – за ними вслед, и в Днепр и за Днепр… и только уже к ночи возвратился и, осадив коня, швырнул им под ноги отрубленную голову – желтоволосую, голубоглазую да черноротую; так хан Секал достал-таки до Киева!

Достал – и отлетела голова в пыль, в прах. А еще раньше разлетелись Ярославичи. Их старший, Изяслав, прежде великий князь, теперь, как донесли тебе, сидит у ляхов, сидит на всем чужом, из милости, и с ним все его сыновья. Также и младший Ярославич, Всеволод, тоже бросил свой Переяславль, бежал и затворился в Курске. Только один Святослав как был в Чернигове, так и теперь там сидит, и сыновья его при нем, все пятеро. А Степь, разбитая тобой под Киевом, ушла обратно к Лукоморью. Только Гулканов курень не унялся, а перешел через Десну и там пришел под Сновск, на земли Святославовы. Там Святослав их встретил, побил и прогнал. Да только невелик почет побитых добивать – так ты киянам говорил на вече. И смеялся. Вече вместе с тобою смеялось. А тысяцким на том же вече был выкрикнут Истома Острогляд, муж крепкий и решительный, и ты того Истому утвердил. Ибо, сказал, им лучше знать, кого выкрикивать, им под Истомой ходить, не тебе. А тем, которые стали тебе указывать, что так не по обычаю, при Изяславе-де такого не было, он тысяцких сам ставил, а люду воли не давал… ты отвечал: а где ваш Изяслав? А терем его что? А он как был еще тогда разграблен и сожжен, так и сейчас такой стоит. И еще век таким будет стоять, ибо великий князь Всеслав в нем жить не будет! Он как пришел по прадеду Владимиру, так и сидит в его, Владимировом тереме, и ходит в Десятинную, а не в Софию. От Десятинной благодать пошла, а не от Софии! В Софии пусть Георгий служит. В Софии с той поры ты был только однажды. И без провожатых! Один по ней ходил, темно было, долго искал. Нашел – и, руку положив на саркофаг, долго стоял и слушал. Но ничего в своей душе ты не услышал, и даже зверь молчал… Зверь! В храме! Господи! За что?! И кто я, Господи, так думал ты тогда, волк или человек?! Но только тишина в ответ. Рука твоя дрожит на саркофаге, под коим спит Божий раб, брат деда твоего, брат твой… И это так и есть! Ведь вы с ним одна кровь, оба Рогнедичи. А если это так, тогда ступай, Феодор, не томись, на все есть Высший Суд, и никому от Его гнева не укрыться. Ступай.

И ты ушел. Больше туда уже не приходил, даже когда на Болеслава выступал.

Но то будет когда еще – весной! А нынче еще только осень. Сидишь ты в светлой гриднице на Отнем Месте. Сей стол, еще Владимиров, покоится на четырех индрик-зверях, из желтой кости резанных, а за спиной червонозлатен сокол Рюриков крылья воздел. А Константин, ромейский царь, тот, говорят, велел себе такой престол устроить, чтобы был он десяти локтей, чтобы двунадесять златых лютых зверей на шести ступенях сюду и сюду лежали, и чтобы звери те, вставая, рыкали, если кто к престолу приближается, а вокруг престола стояли бы златокованые древеса, на них седяху золотые птицы и пречудно бы воспевали песни медвяные… Вот как им Константин велел! Так они ему и сделали. Ибо кто есмь человек? Хитр суть! И многокозненен – чего и бесу не удумать, то человек тотчас замыслит! Так у ромеев, так и здесь: Константин сидел, не досидел, и ты тоже уже чувствуешь, как под тобой стол шатается, как индрик-звери спины выгибают, как сокол Рюриков вот-вот когтями тебе в спину вцепится, как Изяслав в ляшской земле рать собирает, как Болеслав, ляшский король…

А начиналось-то всё как, а начиналось! Вернулся ты, Секала одолев, и был – семь дней! – такой почестен пир, каких Киев давно уже не видывал! Пятьсот вар меду было выпито, несчетно гривен было роздано убогим. Везде столы поставили – и в тереме, и во дворе, и на торгах: на Бабином и на Подоле и на Ввозе, – и так просто, по улицам. Вот как было тогда – всё по Владимиру, по прадеду! И так же по Владимиру меды, хлеба, дичину, яства всякие люди твои валили на телеги и везли, и вопрошали у киян: «Где сирые, недужные?!» Ибо, давая сирому, вы Господу даете. И ты давал, был милостив. Также судил: не казнь, но виру налагал. А кому вира, тому половинил. Воспретил испытывать водою и огнем, ибо кощунство это, не по-христиански. И на поток не отдавал, рук не рубил – и тишь была по Киеву, и благодать, и изобилие на всех семи торгах, и храмы – восемь сороков, большие, малые, тесовые и златоверхие пели тебе «Многолетие», а стены града были неприступные, а валы были крутобокие, да и кому тогда было идти на тебя, если сторожа по самый Вороскол половы не встречали?!

Но тут вдруг донесли: в Печерах объявилась смута – игумен их, зловредный Феодосий, в ектении как поминал, так и поныне поминает великим князем киевским христопродавца Изяслава, и чтит его как старшего в роду, а о тебе, будто о хищнике стола не по достоинству, он так сказал: «Глас крови брата его вопиет на него к Богу, яко кровь Авеля на Каина!» – и братия на те облыжные слова не ропщет, но служит так, как велел Феодосий. А что, ты спросил у доносчиков, а старец Антоний, он как? А он никак, ответили, Антоний у себя сидит, а когда стали его спрашивать, он про это сказал так: «Я всё, что думаю, и прежде Изяславу говорил, в глаза ему, и не робел, и ныне так же повторю: он нарушил крестоцелование, и воздалось ему, не стану его славить, а Всеслава я не видел и не слышал, поэтому о нем молчу».

Вот так-то, князь! Вот как порой получается: взял Киев, разогнал змеенышей, Степь одолел, Георгия сломил… А черноризцам ты никто! Один тебя при всей братии денно и нощно порочит, другой же говорит: пусть явится, и я тогда подумаю, принимать мне его или нет. Но кто они такие, эти черноризцы, и что тебе эта Печера? Пошли к ним гридей, прикажи, чтобы примерно кого надо вразумили, а нет, так пусти дымом по ветру. Да, и такое тебе говорили! Даже больше того, попрекали: чего, мол, ты робеешь, ведь власть твоя сам знаешь от кого, а эти кто такие?! «Нет!» – сказал ты тогда. И отослал их всех. День думал, ночь. Ох же и ночь тогда была! Ох, и чего в ту ночь ты только не передумал!..

А утром встал, сошел с крыльца и повелел подать коня. Подали. Вышли следом гриди. Но ты сказал им: «Не надо!» Так и поехал в Печеры один. Там, спешившись, сняв шлем и отложивши меч, пришел к вратам обительским, день на ветру стоял и ждал. Потом уже не ждал и не надеялся… Но приняли тебя – не Феодосий, но Антоний. А было это так. Тогда уже смеркаться начало, стоял ты, смотрел в землю, думал. О чем – теперь и вспоминать не хочется, ибо глуп был тогда, самонадеян, гневен… И вдруг услышал шаги. Глянул – это старец. Седой, высокий, кряжистый. Да только разве это черноризец? Князь это, пусть и в рубищах, князь, он всегда есть князь – вот что ты подумал тогда, когда его увидел. А он к тебе почти вплотную подошел, посмотрел тебе прямо в глаза… И ты встал перед ним на колени, и молча склонил голову. А он, по-прежнему ни слова не сказав, подал тебе руку, поднял тебя и повел – как старший младшего – к себе. Хотя там всё было его! Ведь это он первым пришел туда и вырыл первую печеру. Потом уже пришли другие и поселились рядом с ним, тоже в печерах, потом возвели храм, потом обитель, в кельи ушли и обросли добром, – а он все жил, теперь опять один, в той же самой печере. Оставьте, говорил, меня, живите, как хотите, вот вам устав, вот вам игумен Феодосий – и так оно и учредилось. Вот он каков, Антоний черноризец: один как перст, гол, нищ, а видом настоящий князь. Вы с ним прошли мимо обители, мимо колодца, мимо служб, затем, склонивши головы, сошли к нему в печеру. Там, едва ли не в кромешной тьме, как в порубе, вы сперва встали на молитву, и жгло тебя, горел ты весь, но виду не подал… Потом, воссев на земляную лаву, вы преломили хлеб. Потом ты чечевицу ел. И рыбу. Антоний к еде не притронулся – сидел, руки сложив, и смотрел на тебя. А ты, поев и осенив себя крестным знамением, и посмотрев по сторонам – стены вокруг, земля, тьма, тишина, ох, давит как, ох, как нахлынуло, ох, рвется как! – уже хотел было сказать ему о Изяславе и о порубе, о том, как Святослав еще в Степи хотел тебя убить… Как вдруг подумалось: пустое это все! И ты начал рассказывать о том, как ты, отец и Ратибор по осени отправились на лов и били лебедей, как брат удачлив был, а у тебя, напротив, всё не ладилось, отец смеялся над тобой, а брат подхватывал и говорил: «Куда тебе в князья? Да и куда тебе в варяги? Вон, руки как дрожат; не князь ты, брат, и даже не варяг!», а ты молчал, стрелял, а стрелы уходили мимо, и думал ты, зачем стрелять, когда огнем за голенищем жжет и рукоять торчит, только согнись, брат отвернется, и тогда… «А дальше что?» – спросил Антоний. «А ничего, – ответил ты. – Домой пришли, и брат опять смеялся, а я в душе его клял!» – «А дальше что?» – «Пропал мой брат, двадцать пять лет не знаю где скитался, и только прошлым летом был убит – так мне чужие люди передали. И еще то, что перед смертью он меня простил». – «А ты его?» – «За что?! Весь грех на мне! И что прощение? Вот кабы он живым ко мне пришел, я тогда бы всё ему отдал – и меч свой, и венец свой княжеский, ибо что меч и что венец, но был бы брат мой жив, и тогда греха на мне бы не было!» Ты замолчал, и больше ничего уже не говорил, не мог – так ком горло сдавил! Стыдно было, горько, гадко; руками заслонился ты, молчал… пока Антоний не сказал: «А зря ты приходил ко мне». Ты вздрогнул, убрал руки и спросил: «Как это зря?» – «А так, – сказал Антоний. – Всё в тебе есть, Всеслав, слушай себя – и всё в себе еще услышишь. Ну а пока ступай. Ступай, Христос с тобой!» Он встал и осенил тебя крестным знамением. Князь-черноризец осенил тебя, как старший младшего.

Ушел ты от него. Тебе было легко. Назавтра ты велел на месте поруба, на отчем, Брячиславовом Подворье поставить храм – и дал на это щедрый вклад. А вечером того же дня прибыл из Полтеска гонец с добрым известием: Альдона разродилась сыном! А из Печеры донесли, что Феодосий на ектении первым назвал Димитрия, то бишь в кощунстве Изяслава, а вслед за ним Феодора, то бишь тебя, и вам обоим пели «Многолетие». Вот как тогда все повернулось, вот, говорили в Киеве, диво так диво! Один, в един приезд – а как их усмирил! Вот это настоящий князь, вот это в нем сила! И Киев был смирен.

Зато шумел Переяславль. Там тогда было так – после того как Всеволод бежал от тебя в Курск, град остался без князя. Вот тебе и говорили: посади там своего старшего, Давыда, будет тогда Переяславль под вашей рукой, Рогволожьей. Но ты сказал: молод еще Давыд, рано ему давать удел, а град Переяславль пускай пока живет сам по себе. Тогда сошелся люд переяславльский, и крикнули они себе посадника. Посадник приехал к тебе поклониться, и ты его поклоны принял. Тогда Переяславль прислал тебе повозы, Переяславль встал за тебя. После Туров повозы прислал, после Смоленск и Псков. Вот, думал ты, и хорошо, как быстро земли собираются – тихо и мирно. Но, правда, Новгород тебе не поклонился, повозов не прислал. Там, тебе донесли, на вече так кричали: «Он сам нам говорил, живите как хотите, вот так мы и живем, и дани ему не дадим – не хотим! Да и кто он теперь такой? Князь киевский, а Киев нам не господарь!» Не стал ты с новгородцами тягаться, промолчал. Долго молчал, думал, прикидывал… И послал посла в Чернигов, к Святославу. Спросить, почему нет повозов. Ты думал, Святослав взъярится. Но нет – ушел к нему посол и по сей день не возвращается, молчит брат Святослав. Волынь тоже молчит: посол туда ушел – и тоже словно сгинул. Коснячко же отъехал к ляхам, к Изяславу. Отъехал сам, никто его не посылал. Перед отъездом он пришел к тебе, сказал:

– Князь, отпусти. Зачем я тебе здесь? И кто я теперь, князь?

И то: кто он теперь такой, этот бывший Изяславов тысяцкий? Теперь у Киева есть тысяцкий Истома, его на вече крикнули, – ведь это он, Истома, и привел тогда людей на Выдубичский брод, полову отогнал. А Коснячко вместе с Изяславом был разбит на Льте, бежал и затворился на своем подворье, всю зиму просидел кротом, молчал и к тебе не являлся. Он и сейчас вон смотрит как – зверь зверем! А за что?! Ты улыбнулся и спросил:

– А отчего это ты вдруг надумал отъезжать? Что, стало совсем невмоготу?

– Совсем, – кивнул Коснячко. – Погибель чую, вот и ухожу.

– Чью? – спросил ты.

– Твою.

– Не каркай!

– Я не каркаю. Когда бы каркал, был бы вороном, а был бы вороном – не уходил, а дожидался мертвечины. Чтобы поклевать!

Вот какова была тогда беседа! А еще Коснячко сказал вот что:

– Ты князь по стати и по крови. И храбр ты, и мудр. Но не великий ты! Ибо на торков шел – и не дошел, на Ршу пришел – и перешел. А теперь и совсем никуда не идешь, а сидишь. А кто сидит, тому не усидеть. Вот почему я ухожу.

Встал Коснячко, усмехнулся. И ты, не выдержал, спросил:

– А вот при Рше… Ты что, и там знал, что будет?

– Знал.

– И молчал!

– Да, я тогда молчал, – важно, с достоинством кивнул Коснячко. – Я и сейчас молчу и ничего не говорю. Ибо князь, он потому и князь, что всё решает сам. А упреждать его… Я, что ли, волхв?

– А все-таки! Вот если бы я вдруг спросил: «Коснячко, как мне быть?», ты что бы мне ответил?

– А ничего! – и усмехнулся бывший тысяцкий. – Молчал бы я. И ты молчи, сиди и жди, когда к тебе придут. А прадед твой, Владимир, не сидел, но сам ходил. Он крови не боялся! И Ярослав ходил и не боялся. А Брячислав, твой отец, побоялся! Пошел, да не дошел, остановился – и Ярослав как был, так и остался в Киеве, а Брячислав, глядя на мед, утерся. Также и ты теперь – как и отец! Я, помнишь, говорил тебе еще тогда, когда на торков тебя звал: «Большие реки и большие города не по тебе, Всеслав!» Вот по-моему оно и вышло. Ведь так?

– Ну, это как еще сказать!

– А что тут говорить? И что сидеть? Надо ходить, как прадед твой Владимир хаживал – и крови не боялся! Да и чего бояться? Их всего трое, Ярославичей. Но страшно, ох как тебе страшно! А если страшно, тогда лучше сразу все бросай и убегай, сядь в своем логове, замри – и будет поминать тебя добром люд младший, чернь, ведь ты им люб, щедр, милостив…

– Иди!

Он развернулся и ушел. А ты сидел и думал: да, их всего трое. А у Владимира, у прадеда, и того меньше было, двое – братья Олег да Ярополк. И кровь была… У Ярослава же – Мстислав и Судислав, и Святополк, и Святослав, Борис и Глеб. И снова кровь! А у тебя… Не трое их, ох и не трое! Это дядьев лишь трое, это старшие. А сыновей у них, то есть таких же, как и ты, шестого поколения по Рюрику… У Изяслава: Святополк, Мстислав и Ярополк, у Святослава: Глеб, Роман, Давыд, Олег и Ярослав… А еще Всеволод: в его роду Владимир от царевны Мономахини и Ростислав от княжны половецкой. И все? Нет, не все. Ведь надо посчитать еще и от усопших Ярославичей: Давыд от Игоря и Борис от Вячеслава. А еще… Да! Не забыть и этих: от новгородского Владимира, от старшего из Ярославичей, сын Ростислав Тмутараканский хоть и умер, но ведь за ним осталось трое сыновей, твоих племянников: Василько, Рюрик и Володарь… Но их-то что считать? Окстись! И без того кровищи-то! А посему… Ушло время, ушло! Воистину, вот если бы отец тогда не отступился, не стал бы с Ярославом ряд держать… Вот так-то! Да, сладок он, венец Владимиров, но знай: не поморивши пчел, меду не съесть. А коли в улей влез – мори, иначе самого заморят. И будет кровь – уже твоя. Сойдутся и сюда придут, и их никто не остановит, ибо к себе они пойдут, на отчину… Да нет, уже идут, гонцами уже сносятся! Вот, донесли вчера, что Изяславов Святополк тайно пришел из ляхов в Новгород, и воевода Чудин с ним, вече сошлось, и Чудин подбивал, тебя хулил, Стефана же совсем никто не слушал, тогда Стефан им всем наперекор пошел к тебе… А где теперь Стефан? Митрополит сказал: «Раб удушил владыку, раба предали лютой казни». Вот как оно, Стефан, все обернулось! Ты говорил, что далеко нам до Святой земли, всю жизнь идти и не дойти. Ан нет, совсем наоборот – мы уже там. Намедни старец был, калика перехожий, и сказал, что град Иерусалим и Киев-град во многом сходные: там есть Золотые Ворота – и здесь, там через них пройдешь и сразу попадаешь на Голгофу, а здесь сразу на княжий двор. Сказал – и засмеялся пес! Ты не смеялся. Ты гридям молча указал – и увели его, язык ему укоротили… Вот на тебе уже и кровь! Правда, пока еще не княжья.

А за окном осень прошла, зима, и вот уже весна явилась, и ледоход, и паводок; на низком, на черниговском, на левом берегу все затопило: куда ни глянь, кругом одна вода. Так на то он и Днепр! Двина куда потише будет. Там, на Двине, растет твой младший сын, Георгий-Святослав, а ты его еще не видел, полгода сиднем здесь сидишь, боишься. А кого? Да всех боишься и всего! Учуял, волк затравленный! А ведь как будто тихо. Бояре тебя славят, слушают. Но не во всем! Вот, только ты сказал, что думаешь призвать свою дружину в Киев, так что тут сразу началось! Завздыхали, заохали. Заговорили: что ты, князь, разве такое можно?! А киевская чем тебе плоха? Они тебя разве не слушают, они на Выдубичах разве плохо бились? Да и чего теперь о битвах вспоминать, мир в Киеве! Лучше отстроим терем Брячиславов. Приговорили так – и сразу же пошла работа! Подновили нижние венцы, золотом крыльцо украсили, и крыша там теперь медная, наличники в узорах. Красота, да и только! Мало тебе? Хочешь еще? Строй храм Феодора, денег дадим, работников. А мед не тронь! Мед наш, от дед и от отец наших, так исстари заведено. Ты мед не трогал, тихо было в Киеве. Храм ставят там, где раньше был твой поруб, и каждый день у тебя в гриднице почестен пир шумит, а твои люди яства всякие слагают на телеги и везут, и вопрошают сирых и недужных, и это тебе воздастся Там. А здесь…

Гонец из Полтеска. Еще один. Еще. А ты сидишь! Высок он, стол великокняжий, ох, так высок, что и земли под ним не видно, и крепко ты сидишь, вон как в него вцепился. Да и ослеп, оглох, если гонцов не слышишь! Грех на себя берешь, великий грех, ибо подумай, князь: когда пред Ним предстанешь, что скажешь ты? Молчишь? Вот то-то же! И Там будешь молчать. А в Притчах сказано: кто высоким возводит свой дом, тот ищет разбиться, а кто покатит вверх камень, к тому он и воротится, кому гордыня явится, тому придет и посрамление…

Идет уже! Брат Изяслав и сыновья его Мстислав и Ярополк, а вкупе с ними ляшский Болеслав уже прошли Волынь и Луцк и дальше движутся, и рать у них несчетная. А Всеволод из Курска выступил, и ждет его брат Святослав в Чернигове, чтобы вместе на тебя пойти. А Изяславов Святополк на новгородском вече крикнут князем и тоже составляет рать – и тоже на тебя. А что же сыновья твои, Давыд да Глеб? Так ведь они еще малы, какой с них прок! Зато смотри на них и ужасайся тому, что тобой в них посеяно! Давыд на брата хмурится и губы поджимает, ибо он старший, а не Глеб, но Глебу ты вручал венец Владимиров, когда шел на Секала. Но это же само собой случилось: Глеб одесную встал, вот ты и дал ему венец. А старший не простил малече! Теперь ты жги его, казни, но не признается Давыд, а скажет: «Ты о чем это, отец? Нет у меня на брата зла и никогда не будет!» Но ты же все видишь, все знаешь, ты сам был младшим и любимым, и помнишь все это. Теперь оно опять к тебе вернулось – в сыновьях. Вот уж воистину сказано: ни богатства, ни бедности не дай мне, Господи, а дай лишь хлеб насущный, ибо если буду я богат, то вознесусь в гордыне, а буду беден – стану замышлять татьбу или разбой…

А Изяслав да Болеслав все ближе, ближе! Вот она, кровь, идет – Великая!

А в Полтеске Альдону обошли; кто это сделал, как, никто не знает, но сохнет она, гложет ее червь. Отняли младенца от груди, поят Альдону травами, служат в церквах, дары носят волхвам. Все ждут тебя…

А на Подоле, говорят, скакали верховые, по-волчьи выли, дико хохотали, а после них были следы – не от копыт, а волчьи, преогромные; все видели! А кони те – каурые, со звездами…

А Всеволод да Святослав, сойдясь в Чернигове, послали Изяславу слово, чтобы тот на Киев ляхов не водил, как Окаянный, а что-де сами справимся, обложим да затравим. Но не послушал Изяслав, шел вкупе с Болеславом, был с Болеславом меч Щербец, тот самый меч, которым еще дед его, и тоже Болеслав, врата киянам порубил и Святополка Окаянного возвел, а ныне-де пора зарубку подновить! И волчью кровь пустить!

И вот только тогда опомнились кияне, сошлись на вече и кричали, и выступил великий князь Всеслав на Изяслава с Болеславом, пришел с дружиной в Белгород, там встал и ждал, когда Истома, тысяцкий, подняв народ, придет к нему с подмогой. Но Истома не шел и не шел – день, второй, третий. А Изяслав да Болеслав уже пришли, расположились станом в поле. Ночь наступила, а киян все нет, и ты, Всеслав, взойдя на вал, стоял и вниз смотрел. Град Белгород – он на большой горе, гора в полста саженей будет, тут можно лето простоять и без киян. Но это если со своей дружиной, с полочанами. А так…

Опять ты был один! Стоял, молил – и Господа, и оберег, и Буса вспоминал. Да все пуста была дорога! Не шел Истома, не было киян…

А в поле стан стоял; несчетно войска у змееныша! А у тебя кто за спиной? Да его же дружина, кияне! Своих ты так и не привел, хитрил да ублажал, выгадывал…

Чу! Верховой от них!..

И это опять был Коснячко. Да только на сей раз совсем не та была беседа! Тогда, при Рше, ты силу чуял, знака ждал, и в Киеве, когда он уходил, ты просто в силе был. А вот теперь…

Бел ты был, мрачен, насторожен, и отступного, вместо Киева, просил себе Смоленск или хотя бы Псков. На что Коснячко лишь смеялся! И говорил, смеясь, что поздно, князь, что хищник ты, не по достоинству взошел, но по достоинству будешь низвергнут! Вот как тогда дерзок был Коснячко! Гневлив, многоречив; как в шапке он вошел, так в шапке и сидел, на лавке развалясь, к вину и не притронулся, и без того был пьян и краснолиц, его в пот шибало от гордыни. А ты, рукой от света заслонясь, молчал, и меч был при тебе, и мог бы ты его, хмельного, как свинью, вот прямо здесь зарезать!

Однако ты его не тронул. А еще подумал и сказал:

– Иди. Скажи ему, змеенышу: утром сойду. В поле встретимся.

– Сойдешь?! – и засмеялся Изяславов тысяцкий, и повторил: – Сойдешь! – еще громче засмеялся и сказал: – Один сойдешь, Всеслав! Дружина за тобой сходить не будет, ибо дружина не твоя, а Изяславова. А если и сойдет она, так только для того, чтобы привести тебя к нему в оковах. Только на этот раз не будет тебе поруба, Всеслав! А знаешь, что?!

– Да, знаю! – гневно сказал ты. – И пусть! – и сел, и руки положил перед собой, и не дрожали руки, ибо и впрямь и пусть!

– И пусть! – тоже сказал Коснячко. – Ибо ни хитру, ни горазду суда Божия не избежать… А сыновья твои? Их-то за что ты обрекаешь?! Ведь их, как и тебя, тоже не пощадят!

И тихо стало в горнице. Воск капал, мотылек вился у пламени… Коснячко отогнал его рукой, еще немного помолчал, а после встал, сказал:

– Пойду. Скажу ему, что ты в полдень сойдешь – один, без дружины – и будешь говорить ему… Скажу, скажу!

И пошел. В дверях остановился, обернулся и сказал:

– Вот видишь, князь, как сыновья твои тебя спасли! Понял меня?

Да как тут не понять! Позор какой! Ты вскочил!..

Нет! В стол вцепился, не пошел. Только сказал:

– Ты – сатана!

– Я? Нет, – усмехнулся Коснячко. – Вот, крест на мне. Да и потом: что, разве более всего нам надо сатаны бояться?!

С тем и ушел. Там повторил свои слова. И Изяслав, Коснячкою обманутый, стоял и ждал тебя до завтрашнего полудня, не стронулся. Также и в Белгороде ждали. Когда же после поднялись к тебе, вошли… Рубили, говорят, крушили и топтали! Погоню снарядили наилучшую – а след уже простыл! Вот тогда-то, говорят, Болеслав и драл у Изяслава бороду и приговаривал! А после, на Подоле, уже не Болеслав, и даже не Изяслав, а его сын Мстислав тебе мстил за Черёху, за Новгород, за Выдубичский брод – за все! Вот где он кровищи пустил! Первым казнил Истому. Не спасло Истому то, что он тебя под Белгородом предал. Да и других Мстислав не миловал. Сто двадцать пять голов на копья тогда подняли! А сколько глаз тогда достали! Поотрезали языков! Ноздрей повырывали! На что брат Святослав лют был, и тот Мстислава укорял, в Печеры не пустил, а то бы и Антонию было тогда несдобровать. Вот так-то, князь! Ты крови не хотел, а кровь была! В улей полез, а пчел не поморил… И вся эта кровь на тебя! Пришли они и порубили тех, кто пуще прочих за тебя кричал… и тех, кто просто им подвернулся. И отчий терем, Брячиславово Подворье, сожгли и пепелище запахали. Вот только храм Феодора не тронули – как стены при тебе успели возвести на сажень, так они и по сей день стоят такие же…

А сыновья твои? Только при чем здесь сыновья?! Ведь не они тебя тогда остановили, не оттого ты побежал тогда, чтобы их от смерти уберечь, а… Да, воистину! Вот и опять, уже сейчас, ты что Ей обещал?! Что примешь послов, созовешь сыновей… Только уже четвертый день проходит, а ты, как и тогда, забыл о них! Пресвятый Господи! Так что же получается?! Кто я? Где я?!

3

И еще подумал: как темно! Так что же это, Господи, день кончился?! И сразу же подхватился на ложе, и позвал:

– Игнат! Игнат!..

А после опять повалился – сил не было. Лежал и тяжело дышал. Сердце стучало, было жарко. Ждал. Но Игнат всё не шел и не шел!..

И вот он, наконец, вошел и взялся разжигать лучину. А про князя как будто забыл.

– Игнат! – тихо окликнул князь. – Воды.

Игнат поднес воды – той самой, освященной, – и, пока князь пил, придерживал его под голову. Напившись, князь лег, утер ладонью губы и сказал уже громче и четче:

– Игнат, хочу послать за сыновьями.

Игнат долго молчал, потом сказал:

– Так посланы уже.

– Так чтобы скорей, Игнат!

– Куда еще скорей? Дымами вызваны.

Услышав про дымы, князь замер… А после через силу усмехнулся и сказал:

– Так, может, я еще и поживу! Чего вы сразу так – дымами?!

– Это не мы, а это Любим так велел! – сердито ответил Игнат.

– Любим! Велел! – передразнил его князь. А самого как обожгло! И рот скривило! Он гневно сказал: – Ох, рано он меня хоронит! – И, взявшись за Игната, сел и, отдышавшись, теперь уже насмешливо спросил: – Что, он меня живого, что ли, понесет?! Дымы! Так, может, по нему дымы еще скорей…

Но тут князь замолчал, насупился. Ибо вдруг вспомнил, что почти ровно восемь лет, почти день в день, прошло с того, как был последний дым из Киева. Тогда брат Всеволод… почил! И опустело Место Отнее, и там опять была смута. Ибо не приняли кияне Святополка Изяславича, а звали старшего Всеволодовича, Владимира, сына Марии Мономахини. Но Владимир отказался – он сказал, что Святополк выше его по лествице. Тогда был пущен дым на Полтеск: иди, Всеслав, зовем тебя, хотим с тобой рядиться. Но ты не пошел. Да ты даже не думал идти! Ведь ты же знал, кто тебя звал тогда – не вече, не князья, но только кощуны. А сколько их, тех кощунов, на Киеве? Да и, опять же, это кощуны, а ты крещеный, веруешь, посты блюдешь, на храмы щедро жалуешь…

Но то было когда! А теперь князь, помолчав, осторожно спросил:

– Сколько пошло дымов?

– Четыре.

Да, и действительно, подумал князь, четыре: на Витьбеск, Менск, на Друцк и на Кукейну, то есть всем сыновьям. И снова, с еще большим злом: ох, рано ты, Любим…

Но тут Игнат сказал:

– Так это же не по тебе, а это им на вече дым. По грамоту.

– По грамоту… – как эхо повторил Всеслав…

И медленно закрыл глаза и поджал губы. Подумалось: вот если бы сейчас Она пришла, так было бы в самый раз. Так ведь не жди! Да он и не ждал никого, а просто так лежал, сил набирался. Немного погодя спросил:

– А что послы?

– Тихо пока, – вздохнув, сказал Игнат. – А ждет тебя Ширяй. Его Любим прислал.

– Пусть ждет, – сердито сказал князь. – Накрой ему. Иди.

Игнат ушел. А князь лежал, смотрел на потолок, старался не мигать – внимательно смотреть и думать только о среде… А гнев все накипал да накипал. Ишь, что задумали – по грамоту! Вот припекло. Неймется им. Дымы ушли – и сыновья придут. Да только не к тебе, а к Зовуну, на вече. И будут они там… Вот так-то, князь! Гадал ты, выбирал, кому из сыновей Полтеск оставить… А вышло так, что никому! Нет, даже еще хуже: Зовуну! Любиму! И всем этим псам!

Князь сел, перекрестился. Прости мя, Господи, гневно подумал он, а ведь права Она, надо было Ее слушать, надо было уходить в свой срок – и не было бы всего этого! Вот как отец: чем на мазур идти, так он совсем ушел. И дед меч почем зря не обнажал, Русь не мутил – и поэтому он теперь только тем и памятен, что книжен, кроток был! И Рогволод пал славно, в сече, и Бус с охоты не вернулся. А ты уж больно суетлив да прыток! А какой с этого прок? Да никакого – только одно зло! Ведь это же из-за тебя сто двадцать пять голов тогда на копья подняли! И это только в Киеве. А после, в Полтеске…

Да-да! Здесь, в Полтеске, когда Мстислав вслед за тобой пришел из Киева, вот уже где кровищи пролилось! Вот уж воистину прав оказался Коснячко: не сатаны надо бояться, а себя. Хитр человек и многокозненен и подл! Ведь ты тогда бежал не оттого, что сыновей спасал, – ты их мог и одних отослать. И не себя самого ты спасал! Ибо себя ты, может, больше всех на свете ненавидишь!.. Но это теперь уже так, а тогда ты больше всех ненавидел змеенышей! Вот затем ты тогда и бежал, что жаждал их кровью упиться, да силы не было, и, в Полтеск прибежав, тотчас погнал гонцов в Литву! И к ятвягам, и к пруссам, и даже за море к варягам! Думал скорей собрать большое войско и снова кинуться на Киев – и уж на этот раз и улей разорить, и пчел нещадно поморить, а то и просто вытоптать! Ох, ты тогда был гневен, ох, нетерпелив! А гонцы не возвращались и не возвращались. И на Двине был пусто…

А сын твой младшенький, Георгий, таким смышленым рос! Ты с ним играл, учил его ходить, а он гугукал, пузыри пускал, просился на руки. Ты брал его, носил… Но к ней не подходил! Она сказала:

– Мне так легче будет.

Так ведь если бы сказала! Или хотя бы прошептала! А так ты это только по ее губам прочел. Она тогда давно уже лежала, не вставала. Вот какую ты ее, любовь свою, сердце свое, солнце свое застал, когда вернулся в Полтеск. А поначалу, говорили, всё как будто было хорошо: и родила она легко, и грудь младенец взял. Прошло семь дней. А в ночь перед Воздвиженьем, то есть как раз в ту ночь, когда была битва на Льте и ты призывал погибель на змеенышей, это как раз и случилось: Альдона слегла. И теперь чахнет и чахнет. Вот чем ты заплатил за тот венец, за бармы и за Место Отнее, за Киев. А, может, вернулся бы с первым гонцом, или пусть даже уже на Масляной, когда Коснячко уходил, а по Подолу проскакали верховые… когда Стефан к тебе пошел, да не дошел, а Болеслав и Изяслав только-только стакнулись… Вот если бы ушел тогда из Киева, вернулся бы сюда, обнял ее да приголубил, да нашептал заветные слова… то вдруг, глядишь, и ожила она, и поднялась. Так нет! Сидел на четырех индрик-зверях, цеплялся! А вот теперь от Гимбута гонец: не сын ты мне, ты дочь мою сгубил, так теперь хоть отдай внуков, а не отдашь, тогда я сам приду и отниму. Вот так, Всеслав, дождался! Уже не только Русь, но и Литва тебе грозит. Да что Литва?! Уже и здесь, на полтесском Торгу, дерзко кричат: «Это он ее околдовал, изводит! Ибо ромейский царь взамен ее пообещал ему свою сестру! Вот он возжелал с ромеем породниться, а нас ромею за это продать! Волк он!»

И что было на это отвечать? И вообще, что можно отвечать тому, кто желает не слышать, но только кричать?! Вот ты и молчал. И в град тогда почти не выходил. Ты приходил к Альдоне и садился в головах, сидел как каменный. Она, не открывая глаз, искала твою руку и подносила к волосам своим, и ты их гладил – шею, волосы и снова шею, снова волосы, а шея была тонкая, сухая, а волосы, как прежде, мягкие, душистые, и гладил ты их, гладил, гладил, а свет ты никогда не зажигал, зачем ей свет, когда глаза ее всегда закрыты, а что твои глаза… так это же только твои! Князь, он на то и князь, чтобы никто не видел, какие у него тогда глаза, а кто увидит – лучше бы ослеп! И сам ты, князь, как только не ослеп в те дни, ведь так ты иссушил тогда глаза свои! Воистину прав был отец, когда сказал: «Плачь, сын!», да где же слезы взять, когда не плачут камни, им, камням, не больно и не стыдно; камень, отринутый строителем, только и может, что давить. И раздавил! Она лежала, ты сидел и гладил ее волосы и шею, и снова волосы и снова шею. И вдруг зверь завизжал, засмеялся! А после заскулил, заныл – всё тише и тише. А после совсем замолчал. И ты опять окаменел – как и тогда, в порубе. И так ты просидел, не шевелясь, до самой темноты. А после, когда к вам вошли с огнем, увидели тебя возле нее и закричали, думая, что вы оба мертвы… Вот только тогда ты поднялся. И так стоял, опять как каменный, пока тебя не увели. Но ты и дальше был как каменный. А ее уже прибрали, обрядили и снесли в собор. И вот уже гроб стоял пред алтарем, и пели уже литию, стоял ты в черном рубище и с непокрытой головой. И вот сыновья уже простились с матерью. И тогда ты к ней подошел, низко над ней склонился, почти что губами к губам прикоснулся…

И тут вдруг какой-то мальчонка – как после дознались, тот самый Николай из Менска, он при Софии в служках был – он вдруг как закричал:

– Волк! Волк! Кровь пьет!

Ты вздрогнул, отшатнулся! И, будто разум потеряв, губы ладонью вытер…

И тут как загудел народ! Валом хлынул! Отхлынул. А еще закричали в толпе, завизжали! Но Бурнате это хоть бы что! Он только махнул рукой – и кинулись дружинники в толпу искать, хватать того гаденыша! Но и народ озверел – встал стеной, не пускает! И это же в храме! Бурната обернулся на тебя. А ты вот так покачал головой – и он своих остановил. Так же и толпа остановилась. Сразу все стихло, унялось, как будто ничего и не было. И погребли Альдону с должной скорбью. А Николай тогда сбежал. Да ты и не велел его искать. Разве тогда было до него?! Ты же тогда на тризне даже не был – только из храма вышел, сразу зашатался, начал падать. И белый стал, как снег! Как ты только жив тогда остался! А все Игнат – он спас, он отпоил тебя водой заговоренной. Но, может, это зря, может, тогда и был твой срок. Ведь что было потом? На третий день после того, как погребли Альдону, явился Гимбутов боярин и сыновей твоих забрал с собой в Литву, ты не перечил. А на седьмой пришел Мстислав, привел с собой киян, черниговцев, переяславцев, и встал на Вражьем Острове, прислал гонца, народ составил вече. А ты на вече не пошел – ты был тогда в Софии, там по жене твоей, любви твоей, судьбе твоей сорокоуст читали. Гонец же говорил на буевище, что-де Мстислав берет вас, полочан, под свою руку, и покоритесь – будет тихо, а нет – пожжет, как только что, идя на вас, пожег менян, порубит, как киян, и вот на то вам крест его, Мстиславов; он целовал, и вы целуйте! Бурната, осерчав, крест у гонца отнял, оземь метал и кричал, что Ярославичам нет веры, и гнал посла. Но вече разделилось, засмущались, и был великий крик, тебя вызывали, ты вышел, но говорить тебе не дали, а только пуще крик стоял, ударили в Зовун, а после, совсем озверев, сошлись на буевище – и ударились в мечи. Вот каковы были поминки по Альдоне! Град запылал! Открыли Лживые Ворота. Мстислав вошел в Детинец, сшиблись. Их было много больше вас, и вы отступили на Торг, а там еще дальше, к ладьям, и там уже подняли паруса. Мстислав же, разум потеряв, как был верхом, впереди всех, так и погнал коня прямо на сходни. А ты его копьем! Под шлем. В глаза его звериные! Мстислав упал с коня прямо в Полоту, в воду черную – и ты возликовал! Убил! Убил! Смеялся ты, кричал, хотел к нему сойти, чтобы еще ему поддать – чуть удержали. На весла навалились и ушли – вниз по Двине, вниз, вниз! Споро гребли, спешили.

А ты не спешил. Ты был покоен, тих, лежал под парусом и смотрел в небо. А небо было чистое и синее, пела душа – убил, убил племянничка! Да, не по-христиански, но…

Да и спасли тогда Мстислава, отходили. Уже на третий день вышел Мстислав на буевище, велел звонить в Зовун. Сошелся град – и был им княжий суд! Голов как кочанов тогда было порублено – вот так была гора, рукой до верха не дотянешься! А твою грамоту, твой ряд с Землей, Мстислав тогда порвал прилюдно. После до ночи пировали в твоей гриднице. А после…

Все уже давно спали, когда он вдруг закричал! С ложа вскочил, метался и мечом рубил, и все хотел достать Бережку и убить. Но разве кто домового убьет?! Только беду накличешь! Так оно и было. С утра пошел Мстислав в твою конюшню и самолично выколол твоим коням глаза, обрезал губы, уши отрубил, и как был весь в крови, пошел в Софию – с тем, чтобы там еще пуще потешиться. И ведь он не сам такое выдумал, а это ему кто-то из полочан нашептал! Ведь об этом здесь давно болтали, но с оглядкой. Да и неправда это все, навет. А грех какой!.. Но Мстислав не боялся грехов. Вот он пришел, встал перед алтарем – там, где ты с той поры всегда становишься, – долго молчал, смотрел… но не на Царские Врата, не на Спасителя, не на Софию даже – а на Тирона, и шрам от твоего копья все больше, больше наливался кровью, – а после вдруг спросил:

– А это кто изображен?

Владыка кротко отвечал:

– Святой Феодор, именуемый Тироном.

– А почему, – Мстислав опять спросил, – он при копье?

– Так по канону.

– А почему тогда… – Мстислав уже кричал, – на нем варяжский плащ? Да потому, что это не Тирон, а Волк! Варяжский крестник! Выкормыш! Меня вон как пометил! Так же и я его! – и он меч выхватил, и замахнулся на Феодора, на его лик святой…

И сразу же упал, будто подкошенный! И дух из него вон! И там, где он тогда мертвый лежал…

А вот теперь и сам Всеслав лежал на спине чуть живой, вокруг было темно и тихо… Но он лежал не на полу, а в своем ложе – вот о чем он тогда сразу же подумал. И еще: и зверь его не жрет, а, напротив, на душе легко и даже радостно. А что, и правильно! Чего ему печалиться?! Их на буевище было вон сколько, а он только один – и всё равно на своем настоял! А теперь пошли дымы, скоро приедут сыновья, и ему с ними станет еще легче! Да и разве ему раньше было тяжело? Да он за столько лет и не к такому привык! За пятьдесят и семь – шутка сказать! А брат Мстислав, он сколько всего прожил? Лет двадцать, ну, может, чуть больше. А как ушел? Да хуже не бывает! На святой лик меч поднял – и упал. Вот как нещадно покарал его Господь! Там, где Мстислав упал, ты, князь, потом стоял, когда служили «Избавление», и с той поры ты там всегда стоишь, ногами попираешь, ты и сегодня там стоял.

А тот Тирон, чего греха таить, и впрямь был на тебя похож – на тогдашнего. Это теперь уже ты стал не тот – вон как заплешивел и усох! Как прошлогодний гриб. Теперь Мстислав тебя и не узнает… А ведь вы скоро встретитесь, и вместе вам гореть в геенне огненной! Ибо четвертый день считай уже прошел, так же и пятый, и шестой пройдут, а Мономах не отзывается, молчит, нет от него послов. А в день седьмой придет Она, засмеется и скажет: «Ну что, Всеслав, обвел тебя ромеич? А я еще тогда про это знала! И говорила же – пойдем!» Подумав так, князь гневно стиснул зубы, посмотрел на дверь…

И вдруг ему почудилось, что там кто-то стоит! Но страха уже не было. А вот гнева сразу стало больше! Ну и Она, гневно подумал князь, и что?! Пришла, так нечего стоять! Чего время даром теряешь, так же гневно подумал он дальше, приподнимаясь на ложе. Бери, если пришла! И то! Чем выходить к Ширяю, чем сыновей встречать да под Зовун идти, драть грамоту, так лучше…

Нет, понял князь, это ему так только привиделось, нет возле двери никого. Да и чего Ей сейчас приходить? Чего это Она будет туда-сюда бегать? Сказала, в среду, значит, в среду, а пока терпи. Или ты уже все свои дела переделал? А Ширяй?! Он, конечно, не велика птица, но не пойдешь к нему – и они тогда подумают, что ты оробел. А зачем тебе такое? И особенно на сыновей зачем тень бросать? Подумав так, князь медленно, с трудом поднялся с ложа и начал одеваться. Он так и одевался – тоже медленно. Одевшись, повернулся к Лику и перекрестился. После подошел к окну. За окном было темно и тихо. Но он все равно смотрел, смотрел… долго смотрел и очень пристально…

Но ему так ничего и не открылось. И он гневно подумал: нюхай – не унюхаешь! Отшибло нюх. А без него теперь за что ни возьмешься, все будет не впрок и зря. И ведь так оно и получается: зря скормил Орлика, зря отдал оберег. Да и Неклюд… Да и Угрим… Да и Митяй даже – все это суета! Был тебе срок, Всеслав, да проморгал ты его, сам себя переклюкал. Иди теперь, расхлебывай!

Князь вышел в гридницу. Вышел как прежде – важно, гордо. Сел…

Защемило в боку, закрутило, сдавило! Игнат шагнул было к нему, но он махнул ему рукой, Игнат остановился. Князь, дух переведя, сказал:

– Ступай, ступай! Чуть что – дам знать.

Игнат, немного постояв, ушел. Ширяй остался. Стоял, опасливо стрелял глазами. Князь строго сказал:

– Садись.

Тот сел. Князь спросил:

– Пошли дымы?

– Пошли.

– А ряд когда?

Ширяй, помявшись, нехотя сказал:

– Когда сойдутся. Все.

– Так, ладно, – сказал князь…

И усмехнулся в бороду, подумал: вот уж чего не ожидал! И это что же получается? Ну, Витьбеск, это еще здесь, под боком. А Менск? А Друцк? Князь еще подумал и сказал:

– Все четверо! Да это же еще дня два, не меньше. Ведь же весна! Распутица.

– Весна, – кивнул Ширяй. – Так и Любим посчитал и сказал: только на среду ряд, а раньше они никак не успеют.

– На среду! Так…

Князь снова усмехнулся и подумал: а ведь не страшно, а ведь все равно, среда – так и среда! И зверь молчит, и руки не дрожат, а спокойно лежат на столе. Вот только ногти на них темные, должно быть, уже синие, да при свече не рассмотреть… Но это неважно, а важно то, что Любим прав: только во вторник они съедутся, не раньше, и в среду утром как раз бить в Зовун. Вот видишь, как ты угадал про среду! Как раз успеешь подвести итог жизни своей: встанешь под Зовуном, граду поклон отвесишь, после начнешь драть уговор… И тут Она как раз в тебя как вцепится и как начнет душить! И захрипишь, как сват хрипел, когда его Нерядец резал! И Олаф тоже, говорят, хрипел, а не молился, хоть после и причислен был. Так и змееныш Изяслав, великий князь, на Нежатиной Ниве хрипел! А Святослав, тот вообще… Вот где судьба была! Тьфу-тьфу! Князь головой мотнул…

Ширяй шарахнулся, вскочил…

Но князь ему насмешливо сказал:

– Не бойся! Не трону!

Ширяй сел на место. Еще помолчали. Потом князь спросил:

– Зачем ты шел за мной?

– Когда?

– А когда я от Любима уходил. Через толпу, один. А ты за мной увязался. Как пес!

Ширяй скривился, сморщился… и зло сказал:

– А пес и есть! А кем мне еще быть? Свиньей?! – и, помолчав, тихо добавил: – Свиней у нас и так хватает.

– Это верно!

И про Митяя тотчас вспомнилось: вот где свинья! И князь уже хотел было спросить, а что теперь Митяй, где он сейчас и с кем… Да передумал, промолчал. Ибо негоже князю спрашивать, захочет – скажет сам. Так захоти же, пес, гневно подумал князь, захоти!..

Ширяй вдруг побледнел и начал говорить – негромко, скоро, запинаясь:

– Любим велел град запереть. А если кто из твоих сыновей придет с дружиной, так он сказал, чтобы дружину в Полтеск не пускать, а только одних сыновей. Потом еще сказал: чтобы Туча и Горяй крест целовали, из Детинца вышли, потом чтобы открыли Шумные Ворота, и пусть они стоят открытые, а при них будут Митяй и Хворостень – это чтобы их стеречь. От тебя! Митяй теперь за нас, он нам поклонился. А Хворостень… – и тут Ширяй замолчал и поморщился.

А князь быстро спросил:

– Что Хворостень?!

– А ничего, – как выдохнул Ширяй. И дальше, будто из него тянули: – Это Любим так говорил. А Хворостень сказал, что он нам кланяться не будет. И что своих людей он нам не даст. И он так на селе и стоит.

– Ждет?

– Ждет. А Митяй ждать не стал. Он же…

Но тут князь поднял руку – и Ширяй сразу замолчал. Князь покачал головой и сказал:

– А зря это Митяй. Он не жилец теперь!

Сказал – как припечатал. Ширяй перекрестился – по Митяю. И князь подумал: а ведь верно, ибо Митяй уже и почитай не жилец. И теперь уже неважно, зачем он отворял ворота и кто его на это подбивал. А важно только то, что зверь вдруг подскочил и захихикал, жадно зевнул, ощерился. А это верный знак! Зверь никогда не ошибается, зверь это чует наперед: когда пошел брат Изяслав учить племянников, зверь день и ночь смеялся – и пал брат Изяслав, кровью своей умылся. Потом, когда брат Святослав в силу вошел и всех подмял, а зверь опять смеялся – и где Святослав? Да и мало ли когда еще зверь на кого показывал – всех разве вспомнишь!? А вот теперь показал на Митяя, значит, теперь его черед. Князь медленно перекрестился и подумал: помилуй, Господи, но Ты же знаешь, что я вовек не ворожил, след не затаптывал и прутьев не ломал, волос не жег, иглой парсуны не колол, воды в лукошке… Ничего! Это оно само собой так выходило. Так и сейчас само…

И он закрыл глаза, немного успокоился, после опять открыл. Ширяй сидел как каменный. Почуял, стало быть. Ну и пусть чует! Князь улыбнулся и сказал:

– А ты жилец, Ширяй, жилец, тебя я не чую.

Ширяй перекрестился, зашептал, опять перекрестился. Ишь как его задергало, насмешливо подумал князь и едва слышно, вкрадчиво спросил:

– Ширяй! А там, в лесу, когда мы на медведя шли, я что, и вправду… да?

Ширяй аж отшатнулся! После еще долго молчал… а после чуть выдавил:

– Порвал он тебя, князь. Ох как порвал! И не сказать!..

– Как «не сказать»?

– А так! И здесь он рвал тебя! И здесь. И даже потроха достал!

– А после что?

– Как будто кто глаза нам отвел! А ты встаешь живой и невредимый! Мы оробели все. Один Третьяк сказал: «И что с того? Он же на то и волколак!»

Вот, волколак, гневно подумал князь. Да зато не свинья! И не пес! И встал, и, опершись о стол, ибо его всего качало, хрипло сказал:

– Дурь это все! И бабьи страхи. Меня медведю не порвать – я слово знаю! Скажу – и он будет как пес, как ты, у меня в ногах валяться. Не веришь? А? Не слышу! – и перегнулся через стол…

Ширяй, белый от страха, прошептал:

– Я верю. Верю я!

Враз отпустило! Князь хищно усмехнулся и сказал:

– Вот то-то же! Иди, Ширяй. И передай Любиму: в среду ряд. И еще: Шумных Ворот не затворю, вот мое слово! И сыновей одних, без их дружин, приму. И Тучу и Горяя усмирю. Иди!

Ширяй ушел. Князь сел. Сжал зубы… И перекрестился. Пресвятый Боже, истово подумал, Господи! Превыше облаков милость Твоя, но до небес и гнев Твой праведный! Я знаю, Ты не посетишь меня спасением Твоим, ибо того я недостоин; черна душа моя и мои помыслы черны… Но и враги мои – несть им числа! Да облекутся же они в бесчестия, как ныне в злато облекаются, да и… А! Суета все это! Князь резко встал и позвал:

– Игнат!

Вошел Игнат. А следом за ним стали входить Туча, Горяй, Батура, Хром, Сухой, Невьян Копыто и Невьян Ухватый, Ведияр, Базыка, Зух… Они вошли и замерли. Князь, посмотрев на них, невесело подумал, что только этим еще можно верить. Ну и еще тем, которые внизу. И у конюшен. И у Лживых… И это уже точно всё! Потому что теперь это разве дружина? Половину раздарил по сыновьям! А раньше, когда она была вся здесь, разве бы Любим тогда чего посмел бы?! Бы! Бы! Разбыкался, как баба! Князь сердито мотнул головой и так же сердито сказал:

– Вот, отпустило меня, соколы. Вот, жив! А то уже болтали всякого! А кто и ждал, поди!

Они молчали. А князь еще сердитей продолжал:

– Ширяй тут бегал, видели? Вынюхивал. Ну так на то он и пес. А мы пока…

Он подошел к столу, взялся левой рукой за столешницу, за самый угол… И даже не наваливался, а только сжал в горсти да повернул на себя! Заскрипела доска, затрещала, запела! Князь усмехнулся, разжал руку и гордо сказал:

– Еще послужит! А если так… – и, повернувшись к Игнату, велел: – Накрой на стол! Вина хочу. И всем вина!

Игнат строго сказал:

– Князь, нынче ли?!

– Да, нынче! И еще дичины прикажи, хлебов. А вы чего? К столу! А ты, Игнат, не стой!

Игнат посопел, но ушел. А эти все расселись – нехотя, с опаской. А князь стоял, молчал, ибо иной раз лучше помолчать да по-хозяйски оглядеть, да бороду огладить, да подморгнуть кому…

Только подмаргивать было не нужно – служки и так уже забегали, засуетились. Игнат им, если что было надо, указывал. И вот уже ломился стол. Князь встал и возгласил здравицу острым мечам. За это грех было не выпить – и все выпили. После князь еще дважды вставал, все выпивали. А после он велел – и сняли сторожей от Лживых, от конюшен, и потеснились, и еще раз, уже вместе с ними, выпили. Много они тогда пили! Игнат поглядывал на князя, а князь пил. А после опять вставал и возглашал здравицы за сыновей своих, и за дружину, и за Полтеск. И мало-помалу раскраснелся Туча. Повеселел Горяй. А про остальных чего и говорить – они расшумелись как выжлятники. И жарко стало в гриднице, и даже как будто тесно. И, что всего радостнее, весело! И князь, глядя на них, улыбался и думал: слаб человек – и это хорошо! Вот хмель вас уже охмурил, вот ваши думы отступают. И до чего же вам теперь легко – после такого дня! – когда есть с вами тот, кто вас поведет и приведет. А он, ваш князь, таков. Он как скажет, так оно и будет. И так было всегда – не застращать его, не взять, а если даже и возьмут, так не сдержать, ибо уйдет. Сидел он в порубе – ушел, был бит на Гзени и закован в цепи, к врагам своим приведен – а опять ушел! И после он всё потерял, и был уже без отчины и без дружины, лежал, накрытый рубищем, и умирал без покаяния… Но встал, в Полтеск пришел и все себе вернул! И вот так же и сейчас: если сказал, что перемелется, если сказал, пусть тешится Любим и пусть стоит Митяй в распахнутых воротах – так пусть и стоит. А завтра, сказал…

А вот что про завтра он сказал, так про это пока что молчок, ибо это будет еще только завтра. Так велел князь! А после встал и ушел почивать, и приказал, чтобы его не будили, пока Дервян не даст о себе знать. А даст ли? Даст, если князь так сказал! Ибо князь просто так не болтает, а он всё чует наперед, его не переклюкаешь. Да вон как хотя бы сегодня: вон сколько было вас, а ведь не устояли, ведь переклюкал вас Митяй: открыл ворота, чернь пришла, ударили в Зовун… И подушили бы вас всех! Но князь вышел, сказал слово – и переклюкал их обратно, усмирил. А завтра их укоротит! Вот о чем думали они, а говорили совсем о другом. Да и разве это уже были речи?! Так, больше шум один, кураж! А о завтрашнем – ни слова, ни полслова, чтобы, не дай Бог, не сглазить!..

А князь лежал у себя и смотрел в потолок. Думал: не спится, ну и ладно, через два дня глаза сомкнешь, там выспишься…

И тут же, уже с гневом: а Мономаховых послов все нет и нет! И от Святополка тоже ничего не слышно. Ну, от Святополка еще, может, рано, уже не так гневно подумал Всеслав. Берестье – это же вон аж куда! Неклюд, может, только вчера дотуда добрался. И сказал, что было велено! Подумав так, Всеслав не удержался и радостно улыбнулся. Ну, еще бы! Ведь слова были какие: что Волк пришел на Случеск и его пожег, а теперь идет на Туров, а далее, грозил, пойдет на Киев. Вот что Неклюд вчера сказал великому! А если Великий ему не поверил и велел побожиться, так ведь Неклюд и побожился. Неклюду это что! Поэтому Неклюда и отправили. Прости мя, Господи, тут же подумал Всеслав и перекрестился. После еще раз, и еще. А после сам на себя разозлился и подумал, что а как было иначе? Надо же было спасать Ярослава, а то иначе Святополк его задавит. И чего Ярослава давить?! Да хоть голыми руками! А вот теперь – и тут Всеслав не удержался, хмыкнул, – а вот теперь, после такого известия, крепко подумай, Святополк, как тебе быть – то ли и далее идти на Ярослава, то ли скорей все бросить и бежать обратно в Киев. Покуда Волк и впрямь опять не заскочил на Место Отнее! Вот так, брат Святополк, это тебе не солью торговать, не в рост давать. Князь-мытарь! А если ты и в самом деле князь, так не на чернь, а на своих братьев-князей смотри и с ними силой меряйся! А чтобы ты, идя на нас, не заносился, так, выслушав Неклюда, вспомни, как тридцать лет тому назад ты тоже в силе был, а после… Тьфу! Князь заворочался, ноги поджал, ибо тогда прямо здесь, на этом самом ложе, Святополк и лежал… А после ох как скоро побежал отсюда! Тогда, изгнав его из Полтеска, придя сюда, в свой отчий терем, ты повелел, чтобы все постельное немедля сняли и сожгли, чтобы духу не было по ним, по Изяславичам. Мстислава Божий гнев сразил прямо в Софии, а этот, Святополк… Смерть не берет его! И ты его тогда тоже не тронул, когда он, как заяц, скакал от Детинца к реке; ты повелел – и не стреляли по нему, ибо зайчатина – нечистое, пускай себе бежит. Да, видно, зря!..

Или не зря? Ибо, придя тогда на Полтеск, ты еще очень ясно помнил, как и тебя также не тронули! Да, ты на Гзени зайцем не бежал, меч из руки не выпускал. Но ведь могли они тебя тогда…

Ох, эта Гзень! Ох, принесла тебя туда нелегкая! Да нет, не принесла – ты сам туда явился. Правда, сперва, когда из Полтеска ушли, еще два дня спускались по Двине, только потом остановились. Погони не было, и, значит, можно постоять да осмотреться, да обдумать. Но только что тогда было обдумывать?! Обдумывает долго тот, кто много чего имеет. А у тебя тогда была всего одна ладья да двадцать шесть мечей, и твой двадцать седьмой. И еще: ты знал, что и подмоги просить негде, ибо Гимбут уже говорил, что ты ему больше не сын, а остальные и раньше, когда ты только прибежал из Киева, когда еще был в силе, уже тогда твоих гонцов не приняли. А теперь и подавно не примут – битых нигде не любят, битый для всех изгой. И вот тогда ты пошел к таким же, как и сам тогда, изгоям – к вожанам. С почетом приняли тебя эти вожане. Или ваддя, или ватья-лайсен, или болотники, – дикий народ. И такой же у них дикий град, и он зовется Оловянным. Встретил тебя сам Кеер-князь. Не знал Кеер креста и тем хвалился. И весь его народ креста не знал и поныне не знает. И боги у вожан не светлые, но черные, и души умерших они влекут не к небу, но под землю. И под землей же у вожан их капища. В Оловянном это так – глубокая, широкая нора, в нее и конно въехать можно. Там стоят идолы, дубовые болваны, а глаза у тех болванов оловянные. И это совсем не простые глаза! Вожане верят, что если болваны вдруг заплачут оловянными слезами, то тогда всем живым будет смерть. Так тебе Кеер тогда говорил. Но ты слез не видел, а видел только кровь. Болванам губы кровью мазали, и этой крови было очень много, и ты на это смотрел и молчал. А Кеер опять говорил:

– Смотри, Всеслав, какие наши боги. Они добрые. А ваши какие? Молчишь? Так я и так про них все знаю! Твой родич, тот, который тебя выгнал, пришел в твой храм и хотел поднести им дары, а они что ему за это сделали? Зачем они убили родича? Или, может, это ты его околдовал? Признайся!

Ты молчал. А бес в груди проснулся, заворочался. И захихикал! И понял ты, что это верный знак, что нет больше Мстислава! И, значит, Полтеск пуст, и нужно поспешать!..

Но Кеер говорил:

– Еще не время. Посмотри: мои боги молчат.

И ты смотрел на тех болванов и будто и вправду ждал, когда они заговорят. А должен был сам говорить: срам это и кощунство, а не боги, есть Бог только один, и только в Него верую! И после сразу же собраться и уйти!..

Но ты не уходил. Ты терпелив был тогда! И Кеер тоже не спешил. Он говорил:

– Настоящему большому делу нужно много настоящей силы. Поэтому вот соберутся все мои сородичи, вот приведут всех моих воинов – и тогда боги на них посмотрят и скажут, довольно ли их у меня. И для чего их довольно. Но боги, сам слышишь, пока что молчат.

Шло время, Кеер ждал, слушал своих богов. Ты слушал Кеера. И рассылал своих тайных гонцов. И от них узнавал, что увезли Мстислава в Киев, и что пришел вместо Мстислава Святополк, его младший брат, и этот Святополк сел в твоем тереме, спит на твоих перинах, ест из твоих мис и пьет из твоих кубков. А твое вече его приняло и составило с ним уговор…

А Кеер говорил:

– Рано еще! Князь должен ждать. А суетятся только женщины.

Ты снова промолчал, стерпел и это. А лето уже кончилось, и вот уже сентябрь, и вот уже опять рябиновая ночь, опять гроза, опять вы сходите в ту нору, к тем богам, Кеер ведет своих сородичей, волхвы мажут болванам губы кровью, а все кругом кричат и голосят, дуют в рога, бьют в бубны…

А после Кеер сказал:

– Нет, князь, на Полтеск не пойдем, и не зови. А будет так, как боги научили: пойдем на Мойско-озеро, на реку Мутную, на град Словенск.

Что означало: Ильмень, Волхов, Новгород. Вот так! Опять на Новгород! Ты даже побелел тогда, когда это услышал. А Кеер спросил:

– Что, не пойдешь? Оробел?

Ты гневно засмеялся и сказал:

– Нет, отчего! Эта дорога мне знакома. Так почему бы по ней не пойти?!

Вот как Господь тогда ума тебя лишил за тех оловянных болванов! Но ты тогда того не чуял, а только видел, что сошлось вожан несметно, и думал, что змеенышам их не сдержать. И назавтра ты с ними пошел. И новгородцы вышли вам навстречу, а вел их Глеб, сын Святослава, среднего змееныша. И вы сошлись с Глебом на Гзени в пятницу, на день Иакова, брата Господня, в час пополудни… Но не нужно было там сходиться! Ведь же говорил ты Кееру, что нужно было и дальше стоять на холме, пусть новгородцы идут через Гзень, а мы их здесь, сверху, встретим. И опять загоним в Гзень! И там всех перебьем и перетопим! Да ты ведь не дубовый болван, и глаза у тебя не оловянные! Не послушался тебя Кеер, пошел вниз, к броду. И, делать нечего, ты следом за ним пошел, повел свою дружину, все двадцать шесть мечей и свой двадцать седьмой. Вот как вы тогда сошлись на Гзени. И вы крепко на ней стояли, яро бились. Да и бежать вам было некуда! А Кееру было куда. А тут еще у них стали кричать, будто обходят их, – и Кеер побежал к своим слепым богам. Кеер креста не знал, Господь его не поддержал, Господь был за Глеба. А кто тогда был за тебя? Только твои полочане. И вы и дальше стояли, рубились, и вас становилось всё меньше и меньше, и думал ты: «Ну, вот и все, отмаялся, сейчас Она возьмёт!»…

А Она всё не брала и не брала! Зато других жадно брала – и отрывала от тебя, и отрывала! Пока ты один не остался. Даже новгородцев рядом с тобой тогда уже не было – они от тебя отбежали, стояли поодаль и смотрели, что будет дальше. А ты стоял, меч опустив, ибо уже не мог поднять руки, ступить не мог, так истомился. Подъехал Глеб, сошел с коня и подошел к тебе. А был тот Глеб, как и отец его, высокий, жилистый, плечистый… Вот только гнева в Глебе не было! А посмотрел он на тебя, как на живых не смотрят, толкнул тебя в плечо – и ты упал. Лежал и думал: вот сейчас Она придет!..

Да не пришла. Глеб повелел:

– Вяжите!

Повязали они тебя цепью, и поволокли, как пса, на Торг, созвали вече. Там ты стоял, смотрел на них и слушал, как они глумятся. А Глеб молчал. Он дал им накричаться всласть, до хрипоты, и только потом, руку подняв, дождавшись тишины, сказал:

– Вот он, враг мой и ваш, в цепях. Я взял его! Отец мой тоже его брал, да после не удержал. И это, стали болтать, будто бы потому, что он его обманом взял. И что это грех великий. Ладно! Отец не удержал… А я его держать не буду! Я его по чести взял, все это видели, а теперь также по чести отпускаю. И это тоже пусть все видят! А ну!

Он махнул рукой – и сняли с тебя цепи. И ты стоял, смотрел на вече новгородское, на эти толпы толп…

И всё высматривал ее – ту самую, которую ты жег, да не дожег, которая тебя душила, да не додушила… а вот теперь опять пришла и затаилась где-то в толчее, и ждет тебя. Так, может, хоть теперь додушит? Но где она?!

Вдруг Глеб громко сказал:

– Иди, Всеслав! Или робеешь?!

И засмеялся ты! И пошел! Прямо в толпу спустился. Шел – и смотрел по сторонам, искал ее…

Да не было ее нигде – змеи той, Ингигерды. Ох, тогда гнев тебя душил, и лик твой, говорят, был черен! И, говорят, трясло тебя, и корчило, ты губы в кровь кусал, и кровь текла по бороде, и ныл ты немо, ноги заплетались. И, говорят, упал бы ты, но некто невидимый вел тебя под руку, поддерживал, и, говорят одни, паленой шерстью от него разило, а другие, что не шерстью, а напротив, дух легкий был, как липов цвет. Так это было или нет, одни были правы или другие… но молча расступались все, крестясь, – и те, и эти… А ты, волк, ничего не чуял, не видел и не слышал, а просто шел, и шаг тебе казался легким, и голова твоя была чиста; шел ты и шел, так и ушел, не оглянувшись. И никто за тобой не пошел! И шел ты день и ночь и снова день и снова ночь – вдоль берега, вдоль Волхова. Ты падал, засыпал и спал, и поднимался, и шел дальше. Есть не хотелось – и не ел, так шел. Вот только пить! Пил ты из Волхова, пил из ручьев, из луж; сжигала тебя жажда – пил. Шел мелкий снег, и берег замело, берег стал белым, небо потемнело, а впереди были огни, селение, там лаяли собаки. Ты подошел, собаки замолчали. Потом вышел к тебе старик. Ты спросил у него:

– Где это я?

Старик перекрестился, промолчал. А ты опять спросил:

– Где я?

Тогда он, ничего не говоря, взял тебя за руку. Ты не противился. И он повел тебя. А ты все повторял: «Где я?.. Где я?» Он ввел тебя к себе, в свой дом, к своей семье, и посадил к огню. Все повставали, отошли к окну, стали шептаться. Но ты на них, на чернь, и не смотрел, ты их не слышал. Сидел, перед тобой горел огонь… И вдруг тебе подумалось: Глеб – настоящий князь; на Чудь пойдет и не придет обратно, ибо убьют его, а Харальда змея огнем убила, а ты, Всеслав, будешь жить долго, всех переживешь…

Вдруг ты резко поднялся! И шагнул вперед! Рухнул в огонь!..

…А больше ничего не помнишь. Так и зима прошла; лежал ты, помирал, тебя искали – те и эти; те не нашли, тех отвели, не выдали тебя, а этим показали. А эти были вот кто: Игнат и твой Давыд, и еще Ус, Едзивиллов боярин. Игнат привез с собой воды – той самой, освященной, ты от нее и ожил, лежал, смотрел по сторонам – и ничего еще не понимал. Да и не хотел понимать! Ты жив – и хорошо уже. Ты зряч, в своем уме, и руки-ноги целы. Чего еще можно желать?!

А эти решили иначе. Давыд рассказывал, что ждет тебя твоя Земля и молит о прощении и проклинает Святополка, а Ус – что Едзивилл придет с дружиной, что Едзивиллу Гимбут не указ, что муж сестры есть брат, поэтому он, Едзивилл, сын Гимбутов…

Ну а тебе-то все это было зачем? Ты отвернулся от них и посмотрел на старика – он стоял здесь же, у окна, – потом на свои руки. Руки были черные, а ногти на них длинные и гнутые, как когти. А сам ты был в тряпье, босой, без шапки, без меча, вот только крест да оберег – пощупал – остались от того, от прежнего…

Давыд же говорил и говорил: мол, Святополк, Зовун, Земля, София, род…

Игнат тебя поддерживал под голову, ведь ты был еще слаб…

А Ус сидел в ногах. А Едзивилл – сын Гимбута и брат Альдоны и, значит, твой брат. Брат – и не Ярославич. Вот так-то, князь!

Князь, повторил ты про себя и усмехнулся. Ибо какой ты теперь князь? Ты просто человек, такой же, как и все, а разве это худо? Худо тогда, когда ты князь, ибо князь – это зло, а просто человек – он просто, он никто. Ты снова повернулся к старику и спросил:

– Где это я?

– Здесь, князь.

– Здесь! – повторил ты. А потом поморщился и повторил еще: – Князь! – А потом спросил: – А почему это я князь?

Старик не ответил. Давыд схватил тебя за плечи и встряхнул, и воскликнул:

– Отец!

Ты слабо оттолкнул его. Лег и закрыл глаза. Сказал:

– Устал. Уйти хочу. Совсем уйти. Попа зовите…

И медленно сложил руки, сжал зубы. Долго лежал, пытался вспомнить… Но не вспоминалось почти ничего! А только: вот вышел этот старик тебе навстречу, вот привел в дом, вот посадил к огню, и ты смотрел на тот огонь, смотрел и думал, а после встал и кинулся… А вот уже весна, и ты жив, и не берет тебя Она! И ты, не открывая глаз, спросил:

– Старик! А что я здесь… Как я?

– А помирал ты, князь, – тихо сказал старик. – Всю зиму помирал. А вот и жив, – и, помолчав добавил: – Зато все другие померли. Один я теперь здесь.

Ты вздрогнул и открыл глаза, и посмотрел на старика. Он повторил:

– Один. – После еще сказал: – Мор был.

– Как это мор? – не понял ты.

– А так. Всех, кто тебя выхаживал, сморило. Всех! – громко повторил он и перекрестился. – А ты живой!

И больше уже ничего не сказал. И не крестился! А отвернулся от тебя и вышел. Ты слышал, как открылась дверь…

И так и осталась открытой. Со двора дохнул ветер. Весна, подумал ты. Потом еще: трава уже, наверное, зеленая. И сыновья твои растут, дальше подумалось, Давыду уже надо дать удел, пошлю его на Витьбеск…

Тьфу, спохватился ты, вот же привяжется! И опять закрыл глаза. Лежал, слушал себя… и улыбался. Как хорошо-то, Господи! Вот я, легко подумалось, никто, лишен всего – а кем я был, тем и остался, и если не берешь Ты меня, Господи, так на то Твоя воля. Но разве волк я, Господи? Нет во мне зла, и вообще ничего во мне нет, пуст я, дырявый мех, никчемный. А сын каков! Вот бы ему…

Давыд сказал:

– А Глеб искал тебя. Не наш Глеб – новгородский, Святославич. Убить хотел!

Убить… Всеслав поморщился, спросил:

– А наш Глеб? Мой?!

– С Едзивиллом, – ответил Давыд.

А Ус сразу прибавил:

– И Ростислав там, и Борис. А Святослав у Гимбута. Мал Святослав!

– Мал, – согласился ты…

Вдруг горько стало, гадко! Ложь все это, подумалось. А прав был Старый Харальд, когда он говорил, что конунг не может бросить власть, которую он получил вместе с рождением. Власть – это крест! И сыновья твои – твой крест! И зверь уже проснулся и оскалился, и… Господи, слаб я! Червь я! Да, самому мне ничего не надо, но… род мой, кровь моя! От Буса так заведено…

Ты приложил пальцы к вискам и прочитал «Отче наш». Потом еще раз прочитал. Потом еще. Потом сам, без Дывыдовой помощи, сел и велел, чтобы призвали старика. Призвали. Ты сказал, что желаешь его одарить. А он в ответ сказал, что ничего от тебя не примет – и перекрестился. А потом он даже отказался отвечать, как его звать. Только сказал:

– Лучше скорее уходи! Тогда и я, даст Бог, уйду.

Ты от него стерпел и это. А после, когда вы уже собрались и вышли во двор, ты даже поклонился ему в пояс. После Давыд подвел тебе коня…

А после тропами звериными; день, ночь, день, ночь, день, ночь. И вот она, Двина! Вот купола Святой Софии. И Едзивилл пришел, и младших сыновей твоих привел, и громыхнул Зовун, поднялся град, открыл ворота – и ты вошел в свой град, а Святополк бежал, зайцем петлял, служили «Избавление», и ряд составили, и прописали в грамоте тебя и твоих сыновей – всех пятерых, ибо для них все это, а не для тебя. Для них, единственно для них! И прописали, припечатали Ярилой на коне…

Тьма! Сон! Без сновидений…

День пятый

1

– Князь!

Он встрепенулся. Было еще совсем темно, он ничего не видел. Он подумал: зачем это Она так рано? И разве уже среда?!

А голос опять окликнул:

– Князь! – и добавил: – Дервян отозвался! Вставай!

И это был голос Игната. Значит, это еще не Она! Князь облегченно вздохнул и подумал: вот, еще ночь прошла, а ты жив. И, главное, послы к тебе пришли, дождался. Так что теперь до среды еще можно успеть.

Князь сел, сказал:

– Игнат, огня.

Игнат высек огонь, зажег лучину. А князь подумал: вот и новый день. И пятый ангел… Вот и хорошо! Это же еще только пятый! А потом еще целый шестой! И еще даже седьмого половина! Так что если с толком взяться, то успею. Князь перекрестился и спросил:

– Послы от Мономаха?

– Да. Дервян дал знать. Вот только что. И я сразу к тебе.

Князь покачал головой и зажмурился. Сказал, не открывая глаз:

– Ступай. Я скоро.

Игнат ушел. Дверь за ним тихо затворилась…

Князь продолжал сидеть с закрытыми глазами. Открывать их совсем не хотелось. Но почему так, думал князь, ведь же такая радость – послы! Нужно вставать и собираться к ним. А ты сидишь один, с закрытыми глазами, в темноте. Ты эту темноту сам сотворил! А откроешь глаза – и сразу будет свет. Но не увидишь ты новое небо и новую землю, ибо глаза твои закрыты пеленой, и некому стереть ту пелену; один ты, князь, ты сам того хотел, так слушай же, как пятый ангел вострубит… Нет, тишина. Да и шаги у Нее легкие. Да и не срок еще. Но уже вылил ангел чашу гнева Божия на престол зверя, и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания и хулили Бога Небесного от страданий своих и язв своих, но не раскаялись в делах своих…

В делах! Князь сразу вспомнил о послах и тяжело вздохнул. Ну, и пришли они, подумал он сердито, а что дальше? Что им теперь сказать? Когда ты сговаривался с ним о послах, тогда еще была зима, ты был крепок, и о Ней даже не помышлял. Вот и задумал ты тогда дела великие! А, может, суетливые? Князь медленно открыл глаза. Но ничего, кроме лучины, не увидел. Сразу подумалось: и кто же не убоится Тебя, Господи, и не прославит имени Твоего, ибо Ты один свят…

И тут же: ночь еще, чего они в такую рань, даже петухи, поди, еще не пели! Так же и той зимой, когда…

Тогда, пятнадцать лет тому назад, вот так же ни свет ни заря Игнат разбудил тебя и сказал:

– От Ярополка прибыли.

– От кого, от кого?! – спросил ты.

– Да от него!

Ты засмеялся и сказал:

– Оттуда не являются. Мир праху Ярополкову!

Игнат пожал плечами, проворчал:

– Как знаешь. Только ждут тебя.

Ты, осерчав, вскочил, толкнул его и закричал:

– Что мелешь, пес?!

А сам ведь знал, что так оно и есть, а просто верить в это не хотелось. Потому что ты думал: зачем им являться? Чист ты и невиновен! Не подкупал ты никого, не подсылал! Да ты о Нерядце и не слышал, да и к чему была тебе та кровь?!

А вот же явились! Ты спешно оделся и вышел. В гриднице, возле двери, стоял Угрим… И не было на нем лица! Бел был Угрим, глаза его были пусты, он на тебя смотрел – и будто бы тебя не видел. Он что, ослеп, что ли, гневно подумал ты. И почему стоит как столб?!.

И вот еще, подумал ты уже без гнева: хоть жарко в гриднице, Игнат всю ночь топил, гремел поленьями, а этот шубы не снимает, даже не распахнулся. Он, значит, так просто вошел, и он сейчас сразу уйдет. Да и что ему здесь делать и о чем с ним говорить?! Убили Ярополка подло, сонного, а он этого не усмотрел, значит, весь грех на нем…

Хотя, конечно, не на нем, и даже не на Нерядце, потому что кто такой Нерядец, а на тех, кто его подослал. Но разве кто в таком сознается?! Все целовали крест, божились: не мы это, да как бы мы могли, он же нам брат, ищи, Угрим, не здесь! Вон он к тебе и пришел. И молчит! Да как же так?! Да ты ни сном ни духом! Вот что ты тогда думал! А сказал только:

– Угрим…

И то едва слышно, чуть выдавил. И отвернулся…

И только тогда увидел девочку – простоволосую, в белой рубахе. Она стояла на коленях у печи и смотрела на огонь. И то протянет к нему руки, то отдернет. Мала еще, подумал ты, совсем еще дитя. А уже как на отца похожа! То есть ты ее сразу узнал. Недобро усмехнулся и сказал:

– Так что же, гостья дорогая! Уважь хозяина!

А она как будто не услышала. Только вдруг застыла и уже не шевелилась. Руки ее были возле самого огня, но пальцы не дрожали. И огонь у нее на щеках отражался. Гостья, насмешливо подумал ты. К хозяину! Зверь широко зевнул и высунул язык и часто-часто задышал… Нет, князь, тут же подумал ты, это совсем не гостья! Угрим – вот это гость. Стоит в дверях, даже не распахнувшись. И он сейчас уйдет, а девочка останется, хоть тебе это теперь совсем не нужно! Да чтобы ты, Угрим!..

Но ничего ты ему тогда не сказал. Да и зачем было что говорить, когда уже и без слов было ясно, что будет оно так, как было с Ярополком оговорено. Правда, ты все-таки еще послал к Глебу гонца, ибо еще надеялся, что вдруг Глеб не захочет тебя слушать. Но Глеб приехал и сказал, что он против отца не пойдет. Да и не желает идти! Только тогда Угрим ушел – в мороз. Вот какова была вторая ваша встреча.

А в первый раз ты встречал его в Друцке. Тогда еще и девочки той не было, еще не родилась. И в Друцке тоже был мороз, и под Угримом конь плясал, он его сдерживал, а конь брыкался, вставал на дыбы. Да и отец той не рожденной еще девочки тоже тогда чуть в седле усидел. И было с ними всего четверо дружинников, и деваться им тогда было некуда! А твоих было семьдесят пять! Но ты своим сказал: «Нет, я один пойду!» И вышел к ним, к Угриму с Ярополком, и даже меч оставил в ножнах. А снег скрипел! Он и сейчас скрипит в ушах, рука колотится и тянется к мечу…

А уже тридцать лет от Друцка миновало! Ярополка Изяславича уже пятнадцать лет как нет в живых. Та девочка уже давно княгиня и при князе, твоем сыне Глебе. Сидят они в Менске. А ее младший брат Ярослав Ярополчич бежал из Киева от дяди Святополка и сел в Берестье, а дядя следом за ним выступил – и Ярослав прислал к тебе за помощью Угрима. Опять его, опять к тебе! И ты опять кривил душой. А надо бы хоть раз сказать ему как есть: Русь велика, Угрим, и много в ней князей, чего ты к волку ходишь?! Да и к какому волку? Старому, беззубому. Ведь даже захотел бы я помочь – и что с того? Вон у печи уже Она стоит. Стоит, я вижу! Ждет. Ну, жди-пожди; отъеду ненадолго, приму послов, вернусь, день кончится, мой пятый день, а там сразу шестой, сойдутся сыновья, все четверо, давно такого не было, а там – седьмой… Да сколько там того седьмого дня?! В час пополудни выходи, бери, как раз вернусь от Зовуна, сам лягу, руки подберу, глаза закрою…

Вот там и стой! И жди. А я пока пойду. Вернусь, вернусь…

Князь перекрестился и вышел.

А в гриднице уже сидели, ждали. Князь вошел – они сразу вскочили. Он отмахнулся – они сели вразнобой. Чад, смрад! Объедки на столе! Князь сел, носом повел, поморщился. Игнат схватился прибирать. Князь осмотрелся. Было сразу видно, что здесь ночью даже не ложились. Хвосты поджали, псы! Князь насмешливо спросил:

– Да что вы как на тризне?!

Но все опять молчали. Странно, подумал князь, и уже хотел было спросить, чего это они такие… Как Туча вдруг резко встал и так же резко сказал:

– Митяй повесился!

Вот так! Князь сжал кулаки, замер, невольно прислушался к зверю… Зверь сыто молчал. Ну, значит, так оно и есть: повесился! Да что теперь! Князь тяжело, глухо сказал:

– Сядь!

Туча сел. Опять они молчали. Тогда князь спросил:

– Где? Как он так?

Теперь уже заговорил Горяй:

– А прямо на воротах. Мы здесь сошлись, мы и не знали. А он был там, при воротах. Это как вече порешило их не запирать, он и стоял при них, при открытых. И люди были с ним, посадские. А как и когда он с веревкой управился, того, они говорят, не уследили. Как будто кто им глаза отвел!

– Висит? – хрипло спросил Всеслав.

– Висит.

– И пусть висит. Я так хочу!

Горяй кивнул. И князь еще отметил, что никто не крестится – будто при нем смеют. Вот даже как! Князь зло откашлялся и отодвинул поданную мису. Взял только хлеб и надломил его, и вырвал мякиш. Волк, зло подумал он про себя… И уже попросту, своим обычным голосом спросил:

– А где послы?

– За Черным Плесом, – ответил Горяй.

Князь кивнул, дожевал, старательно утерся. Сидел, смотрел перед собой, на крошки хлеба, думал. Потом, не поднимая головы, сказал:

– Горяй, ты здесь останешься. Ворот не закрывать. Митяя не снимать. А сюда, в терем, никого и ни за чем не впускать! Скажешь: так князь велел. И еще скажешь вот что… Скажешь Любиму! А если он сам не придет, то призовешь его моим велением и скажешь ему: чтобы до среды он, пес… так и скажешь ему: «пес»… чтобы до среды он, пес, всё посчитал и там, под Зовуном, в среду на вече всем сказал, сколько мне и роду моему от града причитается за волоки, за виры, за вес, за рабов – за все. И чтобы срок назвал, когда отдаст!

Князь встал и осмотрел их… И зверь вскочил и зарычал, заклокотал… И строго, будто малым, пригрозил:

– Не то висеть ему, Любиму, там же, на воротах! Приду – спрошу! Шубу, Игнат!

И резко вышел из-за стола, и сразу же пошел к двери. Скрипели половицы. Так снег в Друцке скрипел, вдруг вспомнилось. И дальше сразу же: а когда брат Владимир Мономах сюда навёл бурчевичей, снег тоже, может, и скрипел, да только слышно того не было – визжала Степь, черно было от них, и дрогнули, и побежали все, и ты, князь, побежал, как волк, – волк от волков. Вот то была охота! Вот Святославу бы тогда да на коня, науськивать да загонять… Но не было там Святослава, он уже год, поди, тогда лежал в Чернигове, его за Спасом положили, потом туда и сына его Глеба привезли – от чуди заволоцкой… Скрип половицы, скрип, ступени скрип, двенадцать их, ты повернул, еще двенадцать – снова половицы. Снег на душе, мороз, озяб и не согреться, кровь не бежит, устала кровь… Хром на дверях стоял, открыл. Темно еще…

Висит! Вот, ничего не видно, тьма кругом, а Митяя ты сразу увидел. Висит Митяй словно Иуда на осине. Вчера, когда шли в Софию, он был с тобой, хмур был, в землю смотрел… И чуял ведь ты это! Да не дочуял. Ты вошел в храм, и он хотел следом войти. Но ты остановил его! Послал к воротам. А если бы вы вместе вошли в храм и вместе там стояли и молились бы… Вот так-то, князь! Слаб человек, и поддержи его – он не оступится. А ты его прогнал – и он висит, как ты того хотел. Рад, князь?! Молчишь! И зверь молчит, чего ему, он теперь сыт, он знает, что хозяин щедр и не оставит зверя своего некормленым…

Князь вздохнул, тяжко сошел с крыльца. Туча легко протопал следом. За ним – степенной чередой – дружинники. Так и пошли: Всеслав, а следом Туча и все прочие. Так и свернули к Лживым. И только уже там, на мостках, Всеслав остановился, обернулся, долго смотрел и морщился, и силился сказать… Да что тут уже было говорить! Поэтому он только поднял руку и перекрестил Митяя. Тяжко вздохнул, отвел глаза и пошел дальше, к реке. Потом стоял на берегу, ждал, когда все усядутся, поставят мачту, парус… И вдруг опять подумалось, что это же в последний раз! Подумалось совсем без горечи. И дальше так же еще: а теперь всё тебе в последний. Нагими мы приходим в этот мир, нагими и уходим. Вот только бы не оступиться. Прошел по сходням, сел, прислонившись спиной к мачте. Махнул рукой. Отчалили. Споро гребли. Светало. Туча сидел напротив и молчал. Дремал… Вдруг встрепенулся и спросил:

– Не зябко, князь?

– Не зябко.

– А то ковром накрыли бы.

– Ковром пока не надо! – усмехнулся князь. – Ковром, это уже когда… Успеете еще, накроете. А ты… Спал нынче?

– Нет. Гуляли. А потом… С Митяем это всё!

Боярин засопел, нахмурился. Какой он нынче мятый! Да все они… Это Митяй всех напугал! Да не Митяй – слова твои, князь-волк, беззубый, дряхлый волк, плешивый. На сани положить, ковром накрыть – и в храм. Так ведь нет! Вон, старец, помнишь, говорил:

– Тебя, Всеслав, в санях везти нельзя, конь не пойдет, конь духа убоится.

А ты ему:

– Какой от меня дух? И что я, на конях не ездил?!

А он:

– Так это, пока ты жив – и дух не слышен. А как помрешь, он и пойдет.

– Дух?

– Дух. Звериный, волчий дух! Вот конь и станет рваться. Глядишь – и обернет тебя. Болтать начнут – мол, знак. Зачем это тебе?!

Ты засмеялся и прогнал его. Сказал:

– Глуп ты, старик!

А вот теперь ты сам стал стариком, сам глуп. И память ничего уже не держит. Так что как бы теперь про это не забыть! Поэтому сойдутся завтра – и надо будет сразу же сказать, чтобы несли на руках, мол, так хочу! Чтобы только на руках, чтобы только сыновья, они не выдадут, снесут, какой бы дух ни шел!..

А бабушку сожгли. И вон ее курган. А там, чуть левей, ты видел Буса. После прибежал к отцу и рассказал, он не поверил…

Но видел ты! И слышал! Да, вот именно! Бус не молчал тогда, а много, жарко говорил! Но ты был мал еще и ничего не понял, вот и сказал, чтобы над тобой потом не смеялись, что ничего не слышал, что Бус просто стоял и смотрел на тебя. Был он тогда во всем белом, и ликом бел, и белые глаза, и губы белые. А говорил он такие слова, каких на свете не бывает, ведь ты знаешь по-еллински и по-варяжски, и фрягов ты слышал, и разных прочих… Но, значит, есть еще слова совсем другие. А может, это был не Бус, а просто ты хотел его увидеть – и увидел, хотел услышать – и услышал, но не понял, и жизнь прошла, а те слова и по сей день звучат в твоих ушах, а что в них скрыто, ты не знаешь, а может, если бы узнал, тогда и жил бы не так, а может, и не жил бы вовсе, а просто подошел бы он к тебе, взял за руку…

А так теперь Она придет. Два дня тебе всего осталось. Спеши, Всеслав! Не забывай: в последний раз идешь на Черный Плес, оступишься – уже не встанешь, не успеешь. А Мономах…

Что Мономах? И что тебе все эти змееныши?! Бьют лишь того, кто ничего не видит, кто ослеп. Василько Теребовльский, он оттого и дался им, что ничего не видел от гордыни, слеп был – и заманили, навалились на него и вынули глаза, слепые глаза вынули! Так же могло быть и с тобой, когда после всего того, что здесь творилось, когда по терему еще змеиный дух стоял…

А как же давно это было! Пришли вы тогда с Едзивиллом и одним махом вышибли киян из Полтеска, и Святополк зайцем скакал к Двине, садился на ладью и кулаком грозил, и лаял грязные слова, а ты в ответ ему смеялся! Это он теперь – великий князь, пришел к Берестью и грозит, сила при нем немалая. А тогда он молод был и глуп, и боязлив… он, правда, и теперь не сильно храбр… и убежал брат Святополк, пропал, и только один его змеиный дух остался. Просто весь терем этим духом провонял! Ты повелел, чтобы всё его добро снесли во двор и там сожгли. А дух по-прежнему стоял! Тогда ты повелел, чтобы обкурили весь терем развей-травой – и обкурили, полегчало. Ты думал: вот и хорошо, затихло наконец, забуду старое, и к ним я больше не ходок, а буду здесь сидеть, свое, исконное, держать, вместе с литвой ходить вниз по Двине и воевать ее, пока до моря не дойду…

Так нет! Ты про змеенышей забыл и все как есть простил, зато они все помнили! И стали замышлять…

А что? Да и разве про такое прямо говорят?! Да если бы Васильке кто сказал: «Приди, брат, к нам, хотим глаза тебе достать!», он разве бы пришел? Так и тебе мягко стелили. Лишь только добежал брат Святополк до Киева, как Изяслав, отец его, великий князь, уже погнал к тебе гонца, гонец передавал, мол-де, божится Изяслав, что он на тебя зла не держит, что сын его Мстислав почил сам по себе, а не от наговора твоего, а то, что Святополка ты прогнал, так это же из своей отчины, град Полтеск твой и волоки твои, приди, Всеслав, составим ряд, Подворье Брячиславово отстроим, поставим храм Феодора – вот крест! Но ты только плечами пожал, крест и не подумал целовать, вернул его, ибо с тебя и Рши было довольно. Да и слепой, и тот увидел бы: брат Изяслав язык раздвоил! В пирах едва не каждый день кричал:

– На Льте не Степь меня побила, а Всеслав! Он меч мой удержал, кощун! Он, волк, завыл тогда во тьме – все слышали!

А потом посылает посла. Ну где у него ум?! Ты крест ему вернул. И понял: опять все вернулось! Поэтому, чтобы потом не застали врасплох, кликнул литву, звал вместе упредить змеенышей. Ведь, говорил, литва, мы братья же! Гимбут смолчал, а Едзивилл пришел. Тогда ты оставил Едзивилла в Полтеске, а сам, уже по чернотропу, пришел на Друцк и там залег и изготовился. Давыд же встал при Рше, он стерег Днепр. Ты думал: вот и сын подрос, и есть брат Едзивилл…

Примчал гонец, сказал: уже идут! Но, правда, с малой честью, ибо выступил не сам Великий, а только его младший, Ярополк, еще небитый и непуганый, вот кто киян ведет. Да и негусто было их. И закружилась твоя голова! Ты тогда совсем, как Изяслав, ум потерял – и побежал навстречу Ярополку. Сшиблись вы под Голотческом. Ох, навалился ты тогда! Ох, бил ты их и рвал, они из-за возов и не казались, а ты, от сечи охмелев, кричал: «Брат, выходи! Авось и пощажу!» Да он упрям был, Ярополк, рубился; он после говорил: «Когда бы не Угрим, я бы обоз поджег, сгорел бы, но не дался!» Они и вправду намертво стояли. Ты наседал…

Как вдруг Угрим приспел! Привел волынцев. Волынцев гонец проморгал, ты их не ждал. А кони у них были свежие, а сами они сытые и злые. Конечно, мог бы ты ударить на Угрима, ты даже мог остановить его. И это же какая честь! И так всякий слепой поступил бы!..

А ты завыл! Загикал! Зарычал! И побежали вы, своих не подобравши, в лес, и дальше, лесом же, на Друцк. А Ярополк, Угрим и все они – за вами кинулись. Слепые! Кровь их ослепила, гнев разума лишил, нюх у них только и остался, след на снегу, много следов, следы в крови – охота! Да не та. Охотится не тот, кто настигает, а тот, кто зряч. А Ярополк был слеп. И то! Вот Друцк, и вот его ворота, а за воротами захаб – всегда так строились и строимся, ты что, брат Ярополк, ворот не видывал? Кто эдак слепо лезет?! Да и темно уже было тогда, ибо пока до Друцка добежали, пришла ночь, ворота – черный зев, и полочане – в зев. Так это же свои и их там ждут, а он куда ломился? Слеп был Ярополк! А еще больше глуп – ум его в гневе захлебнулся, и он, а с ним Угрим и еще четверо, коней не удержав, по переметному мосту галопом вскочили в захаб! А за спиной у них ворота – клац! А небо черное, мороз, звезды горят – там, в вышине, их не достать, а здесь, внизу, стены вокруг – там, здесь, и спереди, и сзади; захаб захлопнулся, и вот теперь вой, Ярополк, кляни свою судьбу, зайцем визжи, шипи змеей, а силок уже не распахнется! Вот и оробел тогда брат Ярополк, и конь под ним плясал и ржал. А сверху, со стены, на этот топ да перетоп смотрели полочане. У них уже и стрелы были вложены, и тетивы натянуты, и только позволь ты им тогда – и полетели бы стрелы, и пали бы слепцы эти, глупцы в хрустящий снег ежами оперенными! Но ты не позволил, сказал:

– Один пойду.

Пошел. Вошел в захаб. Меч в ножнах был, а руки колотило, и снег трещал, гремел! Конь Ярополков перед тобой вздыбился, ты за узду его перехватил и на себя рванул…

Конь сразу присмирел, встал, фыркал пеной. А Ярополк, в гриву вцепясь, чуть было не упал с него, да удержался. Ну а Угрим и эти четверо… Ты на них даже не смотрел, а Ярополку руку протянул, сказал:

– Вот видишь, брат, а сладилось по-моему! Ты вышел. И теперь будь гостем!

Он сошел с коня. Не обнимались вы тогда и один другому рук не подавали, а так, молча пошли – ты впереди, он сзади. При нем был меч, а ты был без шлема, но ты даже не оглянулся. В терем привел, и сели вы за стол, служки забегали, а вы сидели и смотрели один на другого. Крут был князь Ярополк, и не успей Угрим к Голотческу, зажег бы он себя вместе с обозом! Он и теперь сычом сидел. А снег в тепле растаял, и капли были на усах, на бороде и на бровях его. А щеки были красные с мороза. А губы белые, обветренные, тонкие, а брови девичьи, крутые, ресницы длинные, глаза – как у нее… Только тогда ее, той девочки, той твоей гостьи дорогой, еще в помине не было, и кто бы тебе тогда сказал, что после оно так все обернется, ты не поверил бы и засмеялся!

Так ты и тогда смеялся. Только не сразу, а уже потом, после вина. А поначалу ты молчал, не знал, как быть. И он тоже молчал. А принесли вина – и ты ему налил; сперва сам пригубил, а после уже он отведал, – и ты сказал:

– Хмельное! А твоя бабушка меня поила молоком. Слыхал, поди?

Он вздрогнул. Ты сказал:

– Пей!

Он выпил. А ты опять спросил:

– Слыхал? Про молоко.

Он головой мотнул – нет, не слыхал. А ты сказал:

– Слыхал, слыхал! Звериной оно пахнет, липкое. Я этот грех после чуть отмолил. Да только грех ли это? Ведь если бы не твоя бабушка, так и не жил бы я. А ты подал бы мне зверины?

И не мотнул он головой! А так – смотрел глаза в глаза… Тем и решил свою судьбу. Ты рассмеялся и сказал:

– Пей, брат, вино. Оно ромейское. Рабами за него платил. Много рабов истратил. Так и вино зато какое!

И вы пили вино, ели дичину. Он пил и не хмелел; сидел, как сыч, молчал, и только брови его девичьи то поднимались, то сходились. А щеки все сильней и сильней наливались румянцем. А губы тонкие в подковку загибались – и пусть себе! Ты тоже не хмелел, и зверь в тебе дремал, легко было, и ты пошел рассказывать – пел баюном – о том, как Рогволод, твой прадед, и Святослав, прадед его, сойдясь при Рше, отправились на лов – бить туров, и кто где встал, и скольких кто свалил, и что при этом сказал, и каковы были рога у вожака, как те рога делили, а после кто где сел, какие были здравицы… Ты тогда обсказывал очень подробно, как будто сам там был, при прадедах, и речь твоя лилась хмельным вином, слова были хоть сладкие, а крепко били в голову, кружили – и знал ты это, видел, подковку разогнул и брови разогнал, и уже думалось тебе…

Как Ярополк вдруг засмеялся и сказал:

– Все это, брат, может, и так. Только быльем все это поросло. Зачем нам теперь это вспоминать?

А ты сказал:

– А просто так!

И тоже засмеялся. Смех получился хриплый. Зато шипа не было! Да и откуда было взяться шипу? Волк же не змея. И это очень хорошо, подумал ты тогда, и еще: волк терпелив, волк может гнать и день, и два, и три. И ты опять налил…

Но он больше пить не стал. Откинулся к стене, стер со лба пот и долго смотрел на тебя, подковка загибалась, загибалась…. и вдруг спросил, а правда ли, что Менеск был нечист и умел волхвовать. Ты на такое только усмехнулся и ответил, что это тебе доподлинно не ведомо, а ведомо лишь то, что был у него млын, а по-вашему мельница, на семь колес, только молол тот млын не камни, как злые люди болтают, а только зерно. Про камни – это ложь. И вот еще: была у князя Менеска дочь красоты невиданной, звалась она Сбыславой, и ее выдали за Изяслава, за старшего из сыновей Владимира. За старшего! Запомни это, Ярополк, и никогда не забывай, как ты никогда о волчьем молоке не забываешь. И у Сбыславы с Изяславом родился сын Брячислав, а после этот Брячислав, мой отец, и Ярослав, твой дед, на Судоме целовали крест, и это крестоцелование они не нарушали, ибо у нас, князей, от веку так заведено – свое слово держать. И так же и я, Всеслав, сын Брячиславов, правнук Рогволожий… и Менесков – да, Ярополк, и Менесков! – если скажу, что мир тебе, брат, то так оно и будет, никто с тебя пылинки не собьет, иди, брат Ярополк!

Ты встал…

И Ярополк вскочил. Кровью налился и гневно сказал:

– Ну, если так, то я тогда… – и замолчал. Ибо что тут было ему говорить?

Да и ты еще, рукой махнув, сказал:

– А ничего не надо! Я это просто так. Пусть порастет все быльем. Мир тебе, брат. Ступай!

И он молча ушел. Совсем ушел – от Друцка к Киеву, а там и на свою Волынь в свой град Владимир…

Князь заворочался, его крепко знобило. И то, подумал он, ведь же еще только апрель, откуда на реке взяться теплу? Но накрываться ковром не хотелось. Потому что, опять зло подумалось, в среду и так накроют! Но сперва обрядят в лучшее. Только откуда его взять, это лучшее? Сыновья велят открыть сундук, Игнат его откроет, а там ничего. Вот это лучшее! Ростислав не сдержится и аж присвистнет…

Но все равно, тут же подумал князь, хоронить будут по-княжески, с великой честью. А вот Менеска меняне разорвали! За нрав его, за… Мало ли за что! Зачем теперь былое ворошить? Ну, был там, в Менске, млын, и мололи там зерно. А если был неурожай, тогда мололи и камни, а после этот каменный песок князь Менеск превращал в муку. Так говорили! И еще, тоже говорили, для того, чтобы так превращать, Менеску были нужны… И вот за это его и разорвали! А бабушка, она тогда уже на Полтеске сидела, менян за Менеска не покарала, промолчала. Меняне сожгли млын, развалили плотину. Вот Менск, вот место злое! И Николай, тот мальчонка, из Менска. Да он давно уже не Николай, его постригли Никифором. А Менск змееныши сожгли, а ты его отстроил, его опять сожгли, а ты опять отстроил. Надо будет – еще раз отстроишь. Ибо из Менска корень твой, князь Менеск – прадед твой, и поэтому какой бы он ни был кощун, но ты – семя его. И Бусово…

А Бус – это Перунов сын. Его нашли в лесу, после грозы, на пепелище. Лес тогда выгорел в два перестрела так, два перестрела этак, и выгорел весь, даже пней не осталось. Земля, и та на три вершка вглубь прогорела. Черно было кругом! Младенец же лежал на белом полотне, это полотно было и тонкое и гладкое, у нас такого полотна тогда ткать не умели. Мы же тогда были совсем дикие, и не было у нас тогда ни городов, ни правды, веры не было, и жили, как зверье, в берлогах. Это потом уже, когда Бус возмужал, у нас все изменилось. А поначалу он лежал на белом полотне, вокруг волчьи следы были натоптаны. Сразу было видно, что вот где они подошли, постояли, а после вот где ушли, разорвать не посмели. А может, он их отогнал. А как людей увидел – ручки протянул, заплакал. Взяли его, завернули в его же полотно и понесли. То полотно, хоть оно и лежало в золе, было белое, как снег, и теплое, как молоко. А пахло от него луговой травой… И огнем! Вот так к нам Бус пришел – из Никуда, а после также в Никуда ушел. А увела его не Смерть, о Смерти зря болтают, ибо Перунов сын разве умрет?! Это Матерь Сва тогда за ним пришла, и он с ней говорил, и понял те слова заветные, которых нам, рожденным на земле, никогда не постичь, и, может, это хорошо, ибо кто мы? Дух свыше дан, а плоть от сатаны, и посему дух возносится в небо, а плоть уходит в землю. И нет Страдания и Искупления, а есть только Ублажение и Страх. И рая нет! И ада нет! Есть ирий и есть пекло. Поэтому и предавать земле нельзя, ибо тогда усопший еще сорок дней будет томиться, а вот зато на огне он возносится сразу. И бабушку сожгли, она так повелела. А к Бусу Матерь Сва пришла и увела его; только тогда ее и видели, а после ее только слышали. И говорили: Матерь Сва – суть птица вещая, она незримая, а слышен только шелест ее крыл да пение – и то не всем это доступно, но только отмеченным…

Вот как было тогда, когда креста еще не знали! А нынче едут кланяться ромеям, чтобы патриарх решал, можно причислить к лику или нет… Прости мя, Господи, но так же ведь у нас заведено! Да Ты лучше меня об этом знаешь. Владимира Крестителя и по сей день святым в Царьграде не признали. А вот зато Бориса и Глеба, его сыновей, сразу причислили! Не потому ли это, люди говорят, что Борис и Глеб для них свои, такие же ромеичи? Но, Господи, я не ропщу, я верую! Да поразит меня Твоя десница, если я в чем усомнюсь. Святые они, да, воистину святые! Царьград их святость подтвердил! И я, узнав о том, возликовал. Ибо уж мне ли, Господи, не знать, что есть усобица и клятвопреступление?! Не я ли сам был ввергнут в ров, не я ли ждал во рву, когда, как и за ними, за мной тоже придут, чтобы и меня – волк, знаю, волк я, волк! – чтобы и меня заклать, как агнца?! Борис и Глеб! И у меня Борис и Глеб, я их именовал в честь тех, причисленных. И, так же в их честь, я Святополка отпустил из Полтеска, а Ярополка из Друцка, а после к себе вернулся и молчал, зла не держал, а по весне уже, узнав о торжестве, и я, как все братья мои, отринув меч, собрался в Киев, хоть они меня и не звали, дошел до Любеча… и повернул. Слаб оказался, Господи! Да еще люди наболтали, настращали. А, может, такая тогда была правда? Как же обидно это, Господи! Да посудить: какая была радость на Руси, какая честь всем нам, рожденным от Владимира, – дядья наши причислены! Так вот хоть бы тогда всем нам забыть про наши прежние раздоры, сесть за единый стол… Так нет! Змееныши, они и есть змееныши. Вот что удумали! Обычно день поминовения святых как назначается? По дню успения. А тут брат Изяслав велел, чтобы торжество было назначено на мая второй день – то есть на тот самый день, в который он и ляшский Болеслав за четыре года до того в Киев пришли. Вот от его веления и получилось, что сошлись два его торжества: день избавления от хищника Всеслава и день перенесения мощей святых страстотерпцев Бориса и Глеба. Мол, помни, Русь: Всеслав – он тот же Окаянный, а я, Изяслав Ярославич, в святом крещении Димитрий… Но это тебя когда еще крестили! А после, когда возмужал, кем ты стал, Изяслав?! Уж не твоим ли именем сын твой Мстислав тогда, в тот черный мая второй день, сто двадцать пять голов на копья поднял? А сколько глаз достал! А языков наотрубал! Но и это не все! Ты вспомни, Изяслав: я разве сам собой в Киев пришел? А не ты ли это, переступив чрез святой крест, меня подло схватил, в цепях привез и ввергнул в ров и жаждал погубить?! Да не успел! Поганых не сдержал, бежал, и тогда я, как старший по Владимиру, его венец приняв, пошел на Выдубичский брод и Степь побил…

И еще как побил! Всеслав открыл глаза. Напротив него сидел Туча, его укачало, он спал. Князь усмехнулся, подумал: Туча глуп, зато верен. Да и Горяй не сказать, чтобы слишком умен. А умен Хворостень! И вот он как раз и не пришел. Пес, гневно подумал князь…

Но спохватился, подумал: нет, Хворостень не пес. Да и разве он умен? Глуп Хворостень, вот что! И слаб. Да и не только он один – слаб всякий человек. И память у него короткая, с короткой легче жить – свет ест глаза, а тьма и тишина несут покой. Закрой глаза! Гребцы споро гребут. Ладья мягко качается, сон навевает. И вот ты уже спишь. А может, и не спишь – так видишь. Ведь видел ты, как Святослав и Рогволод, сойдясь при Рше, пируют. А нынче видишь…

Киевский Верх – Вышгород. Идут они, братья твои, три Ярославича, и гроб со святыми мощами несут. А перед ними черноризцы со свечами, диаконы с кадилами, игумены, епископы, митрополит. А за гробом бояре, а за боярами народ. И солнце светит, пение. А радостно как, Господи! И чудеса: когда, в храме уже, митрополит святой рукою Глебовой благословил князей… пал на колени средний брат, князь Святослав Черниговский, руки воздел, снял клобук… И все увидели – вот был веред на шее княжеской, кровавый и синюшный… а вот уже и нет его! И было ликование всеобщее, и снисходила благодать, и каменную раку страстотерпцев несли легко, словно пушинку, и ставили ее, и совершили литургию. А после было что? Слаб человек, черна его душа и помыслы его нечисты. Только вышли Ярославичи из храма… и сразу разошлись! Не общий, как было задумано, но три разных пира наладили, накрыли три стола: Великий князь сел в своем тереме, а Всеволод ушел в Михайлов монастырь и там пировал со своими боярами, а Святослав остался в вышгородском храме и там молился дотемна, славил святых страстотерпцев за чудо, за избавление свое от хвори, а после там же, в Вышгороде, сел и пировал.

Утром уехал Святослав, в полдень уехал Всеволод. Оба они, средний и младший брат, со старшим не простились. И так было не от того, как после говорили: мол, это волк устроил рознь меж братьями, глаза отвел, в их душах гнев посеял – нет! Просто уже давно то семя было в землю брошено, еще до причисления, но только теперь проросло. А что, разве не так, что, они разве до того не враждовали? Да ведь же всем было известно, что еще зимой брат Изяслав говаривал, что это совсем не по чести, когда на Новгородском столе сидит Глеб Святославич, то бишь сын среднего брата в роду. И еще говорил Изяслав: забыли мы слова отцовские, всё должно быть по старшинству, по правде, лествичным всхождением, и, значит, Святополку Изяславичу должно идти на Новгород, а Глебу Святославичу, оставив новгородский стол, искать себе другой удел – Русь велика! Брат Святослав Черниговский про те слова прослышал и разгневался. Тогда ему уже такое нашептали: что будто Изяслав гонял послов на Полтеск, волк тех послов будто изрядно принимал и в ответ гонял к Изяславу своих. И тогда Святослав стал кричать, будто бы стакнулись Изяслав с Всеславом, снюхались! Но мало этого! Вдруг объявился слух, что будто ты и Изяслав уже договорились Русь переделить – дать Изяславу Новгород, и он там посадит Святополка, а тебе за это дать Смоленск, ты там посадишь Давыда. Вот же придумают! Божился Изяслав, крест целовал, что это все навет, что никогда он с тобой не сойдется, ведь это ты Мстислава, его старшего сына, сгубил, а Святополка, среднего, побил, а Ярополка, младшего, смирил обманом, и что он еще с тобой за это посчитается: пойдет и все сожжет!..

Только ему не верили. И вот тогда Изяслав, чтобы обелить себя и заодно от тебя откреститься, велел, чтобы час перенесения мощей назначили на мая второй день, на день позора твоего, и братьев пригласил, и стол такой накрыл, каких и сам Владимир Красно Солнышко не накрывал… Но братья с ним не сели. Святых дядьев своих почтили и разъехались: брат Святослав в Чернигов, брат Всеволод в Переяславль. Племянник Глеб ушел на Новгород, а племянник Владимир в Смоленск. Лето прошло, зима пришла. Тихо было на Руси. И ты, Всеслав, молчал. Сидел на Полтеске и ждал, что будет дальше. И дождался: на Масленой прибыл к тебе посол от Изяслава. И это был первый посол, а прежних, о которых столько всякого болтали, их и в помине не было. А был только один гонец с Руси, и тот от Ярополка, брат Ярополк дары тебе прислал, ты удивился и спросил гонца:

– К чему это?

– А просто так, – сказал гонец. – Мой господин мне так и велел сказать: «А просто так!», и больше ничего.

Ты засмеялся, взял дары. Назавтра щедро отдарился. А Изяслав, узнав о тех дарах, нещадно гневался на Ярополка, грозил его ссадить, кричал: «Обошел тебя волк, переклюкал! Теперь ты будто у него при стремени!»…

А вот теперь, так тогда получалось, уже сам Изяслав к тебе прислал посла, а ты был сыт и пьян, князь-волк, варяжский крестник, выкормыш, ведун. Принял посла с большим почетом, сам угощал его, из своих рук – два дня. О деле же велел молчать, сказал, что оно подождет. Посол терпел, молчал, и только на третий день, когда ты ему наконец позволил, он сказал:

– Великий князь не шлет тебе креста, ибо он знает, что ты не поверишь, а шлет только слова: «Прости, Всеслав, и будь мне братом!»

А ты спросил:

– И это все?

– Нет, – отвечал посол. – Тебе еще дают Смоленск.

– Смоленск! – ты засмеялся и спросил: – А Псков? А Туров?

Ушел посол, погнал коня. А ты сидел и думал, что, видно, крепко прижало Изяслава, если он сулит тебе Смоленск. Почуял, стало быть… Грех было не почуять! А ты тогда не чуял, ты ослеп, и прибеги тогда еще один гонец, скажи: «Дают тебе и Псков, и Туров!» – так ведь пошел бы ты, как пес, за Изяславом!..

Да Гимбут не пустил! Спас тогда тебя Гимбут, уже в который раз. А было это так. После киянина недели не прошло – прибыл гонец из Кернова, сказал:

– Гимбут зовет прощаться!

Ты в тот же день оставил Полтеск на Давыда, а младших взял с собой. Вы тогда очень спешили, но все равно чуть успели. Гимбут уже сидел, одетый во все лучшее, а Едзивилл над ним стоял, служил ему. Пил Гимбут, пили воины. Женщины громко кричали. А в потолке уже была проделана дыра – это чтобы душе было легче взлететь. А во дворе уже были сложены дубовые дрова, осталось их только поджечь… Но старый князь был еще жив. Он повелел, чтобы ты встал перед ним на колени, и ты встал. Едзивилл подал тебе от него чашу, и ты пил из этой чаши, в ней был черный алус, а Гимбут говорил:

– Все знаю, слышу! Железный Волк затявкал. На кость позарился. Не тронь ее, подавишься. Я так сказал! А я уже не здесь, я там, мне оттуда все видно. Встань, подойди!

Ты не вставал. Тогда он закричал:

– Ты пес, а не Волк! Я плюю на тебя! – и плюнул.

Но ты и это стерпел, не вставал. Тогда он, все еще гневаясь, спросил:

– Чего ты хочешь?!

Ты сказал:

– От тебя я уже ничего не хочу. А вот это – тебе от меня!

После чего ты встал и положил на стол сафьяновый кошель, обшитый жемчугом и драгоценными каменьями. Гимбут развязал кошель и высыпал на стол медвежьи когти – длинные и толстые, и острые, один в один. Все сразу замолчали. А Гимбут встал, сгреб когти, сжал их в руках, после рванул ими об стол – и только щепки полетели! Гимбут засмеялся и сказал:

– Ого! Псу таких не добыть!

После еще рванул, после еще – летели щепки, он смеялся, говорил:

– С такими когтями я не пропаду! Крепко ты меня уважил, очень крепко!

Вдруг он застыл и поднял голову и посмотрел на потолок, на черную дыру, на звездное небо, на Гору Тьмы, где ждал его Перкунас, где он будет судить дела его и, может быть, пощадит… Но туда еще нужно взобраться, вскарабкаться – и силы еще есть, если щепки летят. Гимбут, смелей! Все смотрят на тебя, все ждут, они Горы не видят – нынче не их черед, а твой, так что же ты, не медли!

И Гимбут крикнул:

– Я иду!..

И вдруг опустились его руки на столешницу. Но пальцев Гимбут не разжал, когтей не выпустил. А это добрый знак – значит, взберется! Едзивилл поклонился ему и сказал:

– Прощай, отец! Легкой тебе дороги!

А после чашу пригубил и передал тебе, ты пригубил – и передал Усу, Ус пригубил…

Вы пировали до утра. И Гимбут был с вами – он тоже сидел за столом. А утром его вынесли и посадили на дубовые дрова, положили рядом меч, лук, стрелы, после подвели коня, борзых, а после… Ты не выдержал и отвернулся, и сыновьям велел, чтобы они на это тоже не смотрели. Рабы покорно шли, молчали. Перкунас – грозный бог! А Святовит, отец рассказывал, еще грознее. Но Готшалк, дядя твой, брат твоей матери, отринул его власть, крестился, крестил народ и примирился с ляхами, варягами и цесарем – и что?! От сына принял смерть! И Святовит возликовал. Аркона – кровь! Молчи, Всеслав. Не можешь – не смотри. Ведут рабов, горит костер, а догорит – пойдешь и ты, как Едзивилл, брат твой, и будешь возлагать дары…

И возлагал! Ибо Перкунас есть Перун, а Бус – Перунов сын, и прадеды твои вели род от Буса, и хоть креста не знали, а Полтеск был славен. Ох, тьма какая, Господи! Слеп я. В Литве сидел и пировал на капищах, а прискакал гонец от Изяслава и звал, и заклинал крестом – прогнал его! А Святослав и Всеволод уже подступили под Киев, много войска с собой привели. Убоялся братьев Изяслав – и выбежал, и побежал на Волынь, к Ярополку. А после к ним туда и Святополк Изяславич пришел. Стало их трое. Осмелел Изяслав, стал говорить, что он с сыновьями от братьев легко отобьется… Ан нет! Шли Святослав и Всеволод, грозили, жгли и одирали. Не удержался Изяслав – и, взяв с собой сыновей, снова подался в ляхи. Снова ляшский Болеслав драл Изяславу бороду, а Изяслав метал пред ним казну и снова звал на Русь. Лях взял казну, а воевать не шел. Тогда подался Изяслав от Болеслава к германскому цесарю. А цесарь что? Он срамил Болеслава, но Болеслав казны не отдавал – и цесарь втайне потешался. Зима пришла. Потом еще одна, потом еще. Тихо было на Руси. Князь Святослав сел в Киеве, а Всеволод лествичным всхождением пошел на Чернигов, Олег Святославич пошел на Волынь, Давыд Святославич на Туров. А ты, сошедшись с Едзивиллом, ходил по Неману да по ятвягам, а после по Двине и замирял; тогда ты и срубил Кукейну, теперь там Ростислав сидит, сын твой. А внук твой, Ростислав Давыдович, в Кукейну не пойдет, а побежит в Литву, и сядет в Вильне; всех изведут змееныши, и только он один, князь Ростислав Давыдович, из вашего корня и выживет…

Что?! Ростислав Давыдович? Князь встрепенулся, поднял голову, увидел сонного Тучу, гребцов. Гребцы гребли споро, легко. И если так весь день грести, то можно дойти до Витьбеска, а там твой Давыд…

Вот и опять Давыд, гневно подумал князь. А Ростислав Давыдович…

И только теперь понял, к чему это оно – и аж похолодел! И сразу же испуганно: о Господи, да нет же у Давыда сыновей! И вдов он уже третий год. Вот святой крест, вот святой крест, не слышал я, почудилось, обходит. Прочь! Изыди! Нет у Давыда сыновей; у Глеба есть, у Ростислава есть, есть у Бориса, а у Давыда нет. Георгий же ушел и не вернулся, прости мя, Господи, из-за меня ушел, а если столько лет не возвращается, то, значит, никогда мне с ним уже не свидеться – туда, где он, меня грехи не пустят. Да и не рвусь я, Господи, волк я, червь я, гребут они – и пусть себе гребут, а я лежу, я сплю. Вон, Бельчицкий ручей проходим, а там уже и Черный Плес недалеко. Приму послов, вернусь, а завтра сыновья сойдутся, и я скажу, чтобы несли на руках, саней не надо, так хочу – и они согласятся…

А как у Святослава было! Тогда, на мая второй день, веред сошел и следа не оставил, возликовал брат Святослав и рассылал дары, и нищим подавал. А после настал его час – и утвердился Святослав на киевском столе, в царстве своем, и приказал собраться всем тысяченачальникам, и стоначальникам, и судьям, главам поколений – и они сошлись, и были кротки и медоречивы… А зверь, только заслышав его имя, срывался в пляс и хохотал, плевался, взвизгивал, рвал цепь – и это значило, что не жилец брат Святослав, возомнивший себя Соломоном. Да разве это Соломон? Нет, это Каин, ибо печать на нем, вы что, не видите? Так хоть учуйте – смрад какой! Сперва один веред вскочил, а там второй, а там третий, а вот уже несть им числа! Гниет брат Святослав; сидит на Отнем Месте и гниет – живьем. И что с того, что рассадил он сыновей своих по всей Руси и покорилась Русь, и что с того, что рать его пошла на Чехи и обрела там честь великую?! А кровь есть кровь, открылись вереда, вот и течет она, а с нею истекает сила – вот какова она, печать твоя, брат Святослав! Смирись, подумай о грядущем и не тревожь святых дядьев своих мольбами безответными и не зови волхвов, не спрашивай меня – я не колдун, на ветер не шепчу, тряпиц в кипящем молоке не омываю, иглою тени не колю, а в храм входя, к иконостасу становлюсь лицом, а не спиной – и, значит, не колдун! Вот так-то, брат, и больше не гоняй ко мне гонцов – не от меня это, а от Него, и не мотаю я тебя и не держу – не хочешь жить, так кто ж тебя удержит, и ты, гонец, так и скажи ему: я не держу, что было, то было, не мне тебя судить, прощай, брат Святослав!

И ушел Святославов гонец. И передал ему слова твои. Он, их услышав, сразу успокоился и перестал кричать, и боль утихла, вереда закрылись. И жил брат Святослав еще до вечера, и укрепился духом, и ликом светел стал, просил у всех прощения и всех благословлял, только одного тебя не вспомнил… и тихо отошел. На санях свезли его в Чернигов – он так велел, уже глаза закрывши. Везли, а кони, говорят, храпели и вставали на дыбы, но сыновья – их было пятеро, сдержали, довезли. Положили Святослава там же, где после Глеба Святославича положат – за Спасом. И был великий плач – такой, что заглушал он пение, и, поминая брата своего, князь Всеволод немало о нем сказывал достойного и утешал племянников, и жертвовал на храмы, и злато-серебро метал в толпу горстями и стенал, на скорбном же пиру был молчалив… А уже рано поутру его призвали – и лествичным всхождением сел Всеволод на киевском столе, венчал его Георгий. А Изяслав был в ляхах, войско собирал. А ты велел по брату своему служить сорокоуст, но сам в Софию не пошел, а, затворясь с гонцом, беседовал. Гонец тот прибежал издалека, и речь его была пуста и лжива, но ты кивал ему, поддакивал. Да что тебе тогда были его слова – ты свою правду чуял! Думалось: вот жили три змееныша, теперь остались два, и оба венчаны на Место Отнее, а Место ведь одно… Так почему бы им не пособить сойтись да между собой силой помериться? Глядишь, из двоих останется один, а там, Бог даст… И слушал ты гонца, кивал и обещал, и срок оговорили, и побежал гонец. Куда? Да в ляхи, к Изяславу Ярославичу, куда же еще? Ибо коль был слух на Руси, что вы с ним снюхались, так вот вам уже и не слух, а вы и вправду встали заодин. И дальше, хоть креста не целовали, ты выступил в свой срок, и Изяслав не обманул – и выступил на Всеволода, брата своего. Вот как было тогда! А что было потом…

А то, что и всегда! Кровь пересилила. Кровь! Вздрогнул князь…

2

И опять очнулся, осмотрелся. По берегам было сразу понятно, что они уже много прошли – сейчас, за этим поворотом, будет Плёс, там должны ждать послы. И тут же с горечью подумалось: а ведь прежде ты послов встречал совсем не так! Да и не здесь, а в тереме. И выходил ты к ним не в драном полушубке, а в алом бархатном корзне, подбитом горностаем, и в алых сапогах – точь-в-точь как у ромейского царя! И улыбался ты, щедр был, одаривал… Да прежде все было иначе! Всех в граде поименно знал. И не чурался никого: придешь на Торг, к любому подойдешь, заговоришь… А скольких ты крестил! Новобрачных водил под венец. Был весел, всё тебе было не в тягость. Ибо тогда ты жил, ты силу в себе чуял, а князь только до той поры князь, пока он в силе, пока кровь в нем яро бежит! Говорят, Бус от того и ушел, что хворь в себе почуял. Стал говорить, что руки у него тяжелеют, шум в голове, ноги не гнутся. Ворчал:

– Совсем я теперь как чурбан! И боли я уже не чувствую. Коли меня, руби, а мне не больно.

И, говорят, кололи. Раны открывались, а кровь из них не шла.

А, может, это только бабьи россказни. Все книги старые сожгли, ибо не теми письменами были писаны – поганскими. Вот и гадай теперь…

Но тут же всё забылось, потому что впереди уже был виден Плёс, а чуть сбоку посольский шатер. Князь поднял руку и пнул Тучу в бок. Тот сразу вскинулся и быстро заворочал головой. Гребцы загыкали. Туча сердито подсмотрел на них, но ничего не сказал, огладил бороду и отвернулся от всех, даже от князя. Гребцы опять взялись грести во всю силу. Ладья всё ближе подходила к берегу. Скуп Мономах, насмешливо подумал князь, шатер совсем затрепанный, поди, уже и латаный. И ковры к реке положены с опаской, чтобы их не замарать; ладью и ту на берег вытащили, не поленились. А теперь все у костра…

А вот подскочили! И как резво! А где посол? А Дервян?! Князь подслеповато прищурился, ибо глаза были уже не те, и сердито спросил:

– Куда это они Дервяна подевали?

Туча смотрел на берег и молчал. Значит, и он его тоже не видел. Князя это почему-то успокоило. А ладья тем временем была уже почти у берега.

А вот она и заскрипела днищем по песку, остановилась. Отсюда до посольского шатра было шагов пятьдесят. Но посольские, мономаховы гриди (а посла среди них видно не было) по-прежнему стояли возле костра. И они все были уже в шлемах, а руки держали на мечах. Разве только что еще щитов не разобрали, щиты еще лежали на земле. Да что это они такое задумали, настороженно подумал князь, опять вспомнил о пропавшем Дервяне и только головой покачал. Гриди убрали парус, положили мачту… Но выходить на берег не торопились. Значит, и они уже почуяли, сердито подумал князь. И еще, сразу же: ну да чего теперь? Не разоривши улья, меду не добыть! И он им строго сказал:

– С оглядкой, соколы!

Они пошли с ладьи. Сойдя наземь, разошлись по сторонам и встали дугой, как натянутый лук. А те, посольские, без лишней суеты разобрали щиты. И остались на месте. Тех и своих было примерно поровну. А точно посчитать было нельзя, потому что мало ли сколько их еще сидело в шатре! Князь сердито смотрел на шатер. Время шло, а из шатра никто не выходил. Пес с ним, с послом, гневно подумал князь, но куда они Дервяна подевали?! Да что они его, сглодали, что ли?! Только Дервян и есть Дервян – он все равно им ничего не скажет! Да и солнце еще совсем низко, дальше подумал князь, значит, день еще только начинается, и кто в такую рань ведет дела?! Я подожду, мне спешить некуда, гриди мои сошли и сторожат меня, а я, старик, и полежу, и подремлю. Вот был бы молодым, так бы вскочил во гневе… А что есть гнев? Гнев это слепота. А сила это хмель. А хмель и разум вместе не живут; хмелен или умен – сам выбирай. Так и сейчас: чтобы было по уму, нужно парус поднимать и уходить обратно. Ведь это же какое бесчестье – стой и жди, как холоп! И ты так раньше бы и поступил, ушел бы, затворился в Полтеске, а Мономах опять посла прислал бы, а ты того посла неделю у ворот держал, куражился…

Но неделя – это же целых семь дней! А у тебя их столько нет. И никогда уже не будет! Так что сегодня принимай посла, а завтра сыновей, а послезавтра Ее, в час пополудни. И если обойдет тебя посол…

Но все равно ты не холоп! Князем жил – и князем надо помирать! Подумав так, Всеслав закрыл глаза, лег поудобнее, пригрелся, считал мешки, считал… А сон не шел! И мыслей о посольстве не было. А вспоминался Всеволод – всё он да он; к чему бы это? Уж он-то нынче-то…

Да, Всеволод! Брат Всеволод был прост, ленив и робок. Сперва все за него решал его отец, а после его старший сын – ромеич. Брат Всеволод без сына своего Владимира и шагу не ступал…

А прежде – без отца. Отец, князь Ярослав, его за это крепко жаловал: чуть что, так сразу Всеволод да Всеволод! Вот почему, когда с ромеями рассорились, а после стали замиряться и Константин, ромейский царь, стал говорить, что у него есть дочь, то Ярослав сказал: а у меня есть сын – любимый, Всеволод. Константин взял дары, согласился. Привезли на Русь царевну цареградскую, Марию Мономахиню, женился на ней Всеволод, родился у них сын, Владимир Мономах, ромеич. Ох как Переклюка внука полюбил! Он даже вот что говаривал: «Вот бы кому я с легкой душой Русь оставил! Да он еще слишком мал. Так что когда я помру, а это, чую, будет уже скоро, Русь возьмешь ты, Всеволод, а после ему передашь». Так говорил Ярослав, и люди это слышали. Да только после вышло по-иному! Прост, робок был брат Всеволод. Поэтому как умер Ярослав, так после него сел его старший, Изяслав, а Всеволод смолчал и, покорившись воле Изяславовой, пошел в Переяславль. Потом, когда изгнали Изяслава, опять же оробел брат Всеволод – и сел на Киевском столе средний змееныш, Святослав, а Всеволод пошел в Чернигов…

Только потом уже, как умер Святослав, вередами изъеденный, а Изяслав был еще в ляхах, – только тогда брат Всеволод сел в Киеве. И то ведь не хотел садиться! Говорил: «Нет, не пойду! Волк брата моего околдовал, извел – и так же будет и со мной, поэтому и не зовите!» И не пошел бы он, когда бы не Владимир, его сын. Тогда ему, ромеичу, было уже лет двадцать, он уже в Степь сходил и в Чехи, и взял там честь великую. Он и сказал отцу: «На навь есть честной крест, на меч есть два меча; идем!» Пришли они, народ помалкивал, митрополит венчал. А Изяслав был далеко – то к ляхам прибежит, то к цесарю, и там и сям кричал, что так не по обычаю, что это он великий. Ну и что? Если нет силы, так разве слова помогут? А ты, Всеслав, хоть тоже был венчан на Киев…

Но ты о том давно уже молчал, Киев тебе больше не снился. Вот крест! Ни разу! Как ты ушел тогда, то как отрезало; не вспоминалось даже – не любил, и не ходил ты в Киев, видеть не желал. Один лишь раз хотел своих святых дядьев почтить, и то пошел – и не дошел. Потом была зима, похоронили брата Святослава. Той же зимой брат Всеволод сел в Киеве…

А уже ранней весной, как уже вспоминалось – на Масленой, прибыл к тебе тайный гонец от Изяслава, он звал тебя, и ты ему не верил – а пошел, ибо тогда силу в себе почуял. А сила это хмель. Хмель голову кружил, хмель говорил: князь, не робей; был зван на пир, руки не протянуть, уйти голодным – разве это честь? А будет пир! И вот она, дичина – Русь. Брат Изяслав сперва Волынь отрежет, а после Место Отнее; пусть давится! А ты бери куски поменьше, придет еще и твой черед, и всё ещё вернешь, а пока не спеши. Кто за столом спешит? Холопы да змееныши, находники! И ты не поспешал и не таился, а шумно шел и всем говорил, что идешь на Глеба Новгородского посчитаться с ним за Гзень. И еще даже послал вперед гонца, чтобы он Глебу передал: «Не бойся, брат, ты отпускал меня – и я тебя держать не буду, я тоже вече соберу и тоже повелю: иди! И если дадут тебе уйти, так и уйдешь!» А далее смеялся, ибо знал, что не дадут! Прошли те времена, когда все вече было за него, когда он храбр был, тебя в толпу сгонял…

Да и уже тогда они тебя не тронули, ибо уже тогда шатался новгородский люд, на старину поглядывал…

А дальше было еще больше – уже на следующий год явился у них волхв. И люди его слушали. Волхв склонял их к прежней вере. И люди склонялись. А когда епископ Феодор выходил их срамить, они его каменьями забрасывали. Тогда кинулся Феодор к Глебу. И что же Глеб тогда задумал? А вот что! Глеб объявил, что хочет говорить с волхвом, и что волхву беды не будет – и на этом меч поцеловал, и отдал воеводе меч, и вышел без меча. И вышел к нему волхв. Они сошлись на площади и говорили, Глеб по-змеиному язык раздвоил и был ласков с волхвом, внимал его словам, выспрашивал его и переспрашивал, а волхв ему вещал… А после Глеб вдруг гневно рассмеялся и сказал:

– Да как ты смеешь говорить, кощун, что будет с нами всеми, когда ты даже не знаешь, что будет с тобой! Прямо сейчас!

И тут же выхватил топор из-под полы и зарубил волхва! И сразу сел на коня и уехал в Детинец и там затворился. А волхв лежал на площади. Князь, уезжая, приказал, чтобы не смели его трогать…

Так он тогда, все говорили, сам поднялся! И пошел к реке. А после по реке пошел – в туман – и более того волхва не видели. Но ждут. И верят: волхв придет, и отольются тебе, Глеб, их слезы – епископу Феодору уже отлились. Да еще как! Ибо да кто бы это мог подумать, что ему такое будет – что его на его собственном дворе его же пес уест? А ведь уел – и челядь не отбила, не смогла; вцепился пес, загрыз – и нет Феодора, владыки новгородского. Но людям мало этого! Теперь они так говорят: и тебе, Глеб, смертного суда не избежать, ибо за псом волк явится, за волком – волхв!

А вот теперь сбывается оно – Всеслав идет на Новгород! И говорит: не бойся, брат, не трону! Но заперся князь Глеб на Ярославовом дворе, погнал гонца в Смоленск, к Владимиру, и князь Владимир, Всеволодов сын, был скор на сборы и побежал на помощь брату своему…

Да не успел. Ибо сошлись они на вече и был великий крик на Глеба, всю кровь ему припомнили – и озверели. А озверев, пошли на Ярославов двор – и Глеб не усидел, ушел с малой дружиной, оставив град на Яна, воеводу. Но чернь не унялась, а обступила Ярославов двор, и призывали тебя на подмогу, Перуном тебя заклинали… А ты и без того уже пришел, стоял в трех поприщах от города, перед тобой ворота отворили, ты уже мог войти – и опять понесли бы тебя, как прежде несли в Киеве, и сел бы ты на Новгородский стол…

Но ты только велел, чтобы помогли тебе сойти с коня, чтобы на землю ковер постелили, и лег. Игнат принес тебе воды – заговоренной. Ты выпил, полегчало, и лежал, смотрел на небо и молчал. А солнце поднималось. Поднялось. После пошло спускаться. Давыд сидел рядом с тобой и то и дело тряс тебя, просил очнуться. Но только что он понимал?! Да и они, на вече, разве понимали? Венец не от крика дается – от Бога. А кто у них? Перун! Род! Велес! Мокошь! Вон как орут – что даже здесь слыхать! И паленою шерстью от града разит. Давыд того не чует – он не волк. А волк паленого не любит. Волк – не змея, которая в огне меняет свою шкуру. Так и гори, змея, сжигай себя!

И так и не вошел ты в Новгород; день в поле простоял, а ночью в лес ушел… И словно сгинул! Наутро прибыл Мономах, по следу кинулся – а нет тебя! Вот здесь твои костры горели, уголья еще теплые, кругом натоптано; следы – значит, туда пошел. И он – туда, коней погнал… Да не настиг! А после, как когда-то Ярославичей, ты водил Мономаха, мотал, и Всеволод, не утерпев, пошел сыну на помощь, а ты петлял, то выходил на них, то исчезал, след заметал и снова выходил, и лаяли они тебя, срамили, и будь ты слеп, так бы и выступил на них, сразился…

Но зачем? На все есть Божья воля. Одного Бог поддержит, другого отринет. Вот Глеб – он так и не вернулся в Новгород, топор ему припомнился, за волком пришел волхв. А было это так. День был. Глеб у костра лежал. Вдруг слышит крик: «Идет! Идет!» Глеб подскочил и видит… А стан был на опушке, у реки, а рядом лес. И вот Глеб видит, как из лесу выходит… Тот самый волхв! Босой и в рубище. А голова в крови запекшейся. Тихо идет, шатается. И Глебу бы бежать – да ноги онемели, и осенился бы крестом – рука не поднимается. Стоит Глеб, белый весь, дрожит. И хоть бы кто из Глебовых дружинников вступился бы – так нет! Все стоят! Волхв подошел и поднял перст, на небо посмотрел – а небо было чистое, ни облачка, – а тут вдруг потемнело. Все закричали… потом враз притихли. А волхв перстом на Глеба указал и гневно крикнул: «Пади!» Глеб как подкошенный, упал в траву, и шапка на нем вспыхнула, и волосы, оплечье… А волхв исчез, как будто его здесь и не было. Огонь погас. А Глеб лежал. И он до того был горяч, что к нему нельзя было притронуться! А ликом он был чист, и волосы огнем не пожжены, и шапка так же, и оплечье. Только кольчуга в том жару оплавилась – так, что не снять было ее. Так и положили Глеба в гроб – в кольчуге. Потом, когда везли его к отцу в Чернигов, а ты на Днепре в тот день как раз стоял, так, увидав ладью, остановил ее, взошел на нее и велел, чтобы открыли его гроб. Но не открыли они – не хотели. А сам ты не решился открывать, только спросил, где брат убит, сказали – в Чуди Заволоцкой, в сече. А ты спросил: а волхв? А волхв, они сказали, это ложь, и не было огня, и нет оплавленной кольчуги, не веришь – открой гроб и убедись, что есть лишь сила крестная, чего стоишь, князь, открывай, тревожь усопшего, кощун! Ты почернел, меч выхватил, и зверь кидал тебя, ревел…

Но удержал тебя Игнат, да и другие пособили, так и сошли гурьбой с ладьи. А после ты стоял на берегу, смотрел – они гребли, парус над ними раздувался, а небо было чистое, а солнце было белое, а на душе было черно. Князь Глеб ушел и лег возле отца, в Чернигове, за Спасом.

А ты опять бежал – как волк! Но не от них уже – за ними. Ибо сдержал князь Изяслав свое слово и выступил на Русь в оговоренный срок, и Всеволод и сын его Владимир хотели выступить ему навстречу… Да ты им не давал, за ними шел, грозил – вот-вот ударишь. И мешкали они, а время шло!.. А после они разделились: отец пошел на Изяслава, Владимир же остановился, изготовился и ждал тебя. А ты не шел – стоял, приманивал его. А как он только на тебя пошел – ты сразу отступил. Он отступил – ты приступил. Так и ходили вы – Владимир на тебя, ты на него, слепца, – а время шло! И Всеволод, великий князь, один шел на Волынь, и была с ним только половина его силы. А Изяславу ляхи дали помощь, и он, не сходя с коня, уже повоевал всю Червенскую землю и вышел на Волынь и взял Владимир, Олега Святославича ссадил, и дальше шел – на Луцк… Вот там, на полпути между Волынью и Луцком, они, два брата, два великих князя, два змееныша сошлись и, обнажив мечи…

И вот до этой самой встречи всё было точно так, как ты еще зимой загадывал: стол был накрыт, и были званы братья, и вот она, дичина, на столе, а вот и засапожный нож, берите, режьте, а я пока повременю, ибо кто я такой, я изгой, сперва великие князья пусть режут, а после, если что останется…

Да кровь есть кровь! Два брата съехались, сошлись две рати, встали, взвыли рога – и в седла! Один от тех, один от сех, погнали, сшиб… лись? Нет, не сшиблись – съехались, сошли с коней… Вдруг младший на колени пал и стал просить у старшего прощения, и старший зло отринул, взял брата за руку, поднял с колен – и обнялись они, облобызались, вместе вернулись в Киев, и Всеволодов сын Владимир туда же поспешил – на пир. А ты за ним уже не побежал, не догонял и не грозил – стоял. Противно было, горько, гадко! Так и ушел тогда Владимир Всеволодович в Киев; там Изяслав, великий князь, воссев на Отнем Месте, Русь поделил по лествичному праву: он сам, как старший, – в Киеве и Турове, а брат его, раскаявшийся Всеволод, – в Чернигове, а старший Изяславич, Святополк, пойдет на Новгород, а младший, Ярополк Изяславич, – на Волынь, а племяннику Владимиру придать Переяславль… А прочим всем племянникам, отродью Святославову, – и знать их не хочу! – праздно сидеть, без мест. Так оно, как повелел тогда великий князь, и было, ссадили Святославичей.

А о тебе, Всеслав, и вовсе речи не было, ни доброй, ни худой; пробегал волком от зимы до лета и думал, что себе добычу загонял, ан нет! Брат Изяслав сел в Киеве, молчит, и того тайного гонца между вами будто бы и не было, и будто бы Смоленск тебе никогда не сулили. И то: да как теперь сулить, когда Смоленск, как и Переяславль, под Мономахом, под ромеичем, племянником любимым… Уже любимым – да! Вот до чего хитер ромеич! А ты сиди, где и сидел, и не ропщи, и радуйся уже тому, что о тебе забыли, а то, вон, осерчав, ссадили Святославичей, а ты пока еще сидишь. Да, и вот что еще хорошо: что у тебя ума хватило меча не обнажать, дружину сохранить, ибо скоро она тебе ой как пригодится! И еще благо, что ты в Новгород на крики не пошел, не замарался и, значит, перед Богом чист. А был бы ты еще умней, так не держал бы Мономаха – и тогда пошел бы он вместе с отцом на Изяслава, и вот тогда, силу почуявши, сошлись бы они и сразились! Вот был бы пир! И кто бы живым с того пира ушел, это Полтеску не важно, а важно, что дичину резали нещадно…

А так ты только сам себя нещадно переклюкал. Слеп был и глуп. Это потом уже, когда поднялся Ярополк, ты поумнел и говорил: зачем идти, ноги сбивать, мечи тупить, когда я, лежа на печи, всех порешу! Так оно тогда и было бы, когда бы не Давыд. Давыд не волк; слаб человек, нет у него чутья звериного…

Всеслав принюхался и быстро поднял голову, и так же быстро осмотрелся…

Нахмурился и снова лег. Потому что всё было по-старому: свои стояли здесь, посольские стояли там. А посол из шатра не казался. И Дервяна тоже нигде не было видно. А солнце еще выше поднялось. Князь от него зажмурился. Да что это, подумал князь, какие же это послы?! Это как будто опять началось! Тихо в лесу, земля сырая. Туман упал. А ты лежишь среди корней, весь сжался; нож изготовил, думаешь: ну, подойди, ну, только подойди! Но вокруг тишина. И вдруг шаги: ш-шух, ш-шух…

И тут и впрямь послышались шаги! Князь снова поднял голову, еще раз посмотрел на берег…

И чуть было не перекрестился! И то: он увидел Дервяна! Дервян как ни в чем не бывало шел от шатра к ладье. Шел по ковру. И еще даже щурился – это ему река в глаза блестела. И это очень хорошо, подумал князь. Боярин косо оглянулся – князь кивнул…

А Дервян подошел совсем близко. Вот уже гриди перед ним расступились. Вот он еще шагнул… Одни сомкнулись, а другие навалились на него! Дервян и охнуть не успел, как его уже скрутили.

Только тогда князь встал, сошел с ладьи, неспешно подошел к нему, склонился над ним и спросил:

– Так что же ты, сокол? Я жду тебя, пожду, а ты где болтался? Ну, отвечай!

Дервян молчал. Губы кусал, пытался отвернуться – чтобы не смотреть князю в глаза.

А те, возле шатра, стояли изготовившись. Но к ладье не бежали, робели. Князь опять повернулся к Дервяну и строго спросил:

– Ты что, не узнаешь?

Он дернулся. Его ударили! Теперь он лежал смирно, смотрел во все глаза, потом спросил не своим голосом:

– Князь, ты?

– А то не видишь, пес! – строго ответил князь и так же строго усмехнулся. После спросил: – А что у них?

Дервян опять задергался и скоро-скоро отвечал:

– Там чисто, господарь! Там чисто!

– А что еще?

– Крест целовал! Молчу! Но – чисто, чисто! – и он зажмурился, и губы закусил; его теперь хоть режь, он ничего не скажет, – Дервян и есть Дервян…

Князь встал и осмотрелся. Все молчали. Грех вспоминать: когда волхв к Глебу подходил, все было точно так же. Но ты, подумалось, не Глеб, Глеб с Ней не виделся и свой предел не знал, а что тебе?! Тебе еще два дня до часа пополудни; иди, Всеслав, Она там, в тереме, осталась и ждет тебя, Она же и хранит – и, значит, если сейчас тебя возьмут, так ведь не зарежут. Ну, глаз лишат, ну, языка… Так ты на этом свете все, что хотел, уже увидел, и все уже сказал, и даже более того… Иди, Всеслав! Вот и невидимый уже берет тебя, ведет – и ты идешь, и гриди перед тобой расступаются, и ты идешь по ковру, это почет великий, брат Мономах не всякому велит стелить ковер, и также далеко не перед всяким его дружинники будут так робко стоять – вон, некоторые даже крестятся! Слаб человек и глуп и слеп, и ты, князь, слеп – а ведь идешь. Вот подошел к шатру… При Рше Изяславов шатер был покраше. Так там, ты не ровняй, был сам великий князь, а здесь простой посол. Кого же Мономах прислал? Кому доверил переклюкать?

Только пустое это! Кто есть, тот есть. Всеслав откинул полог, вошел…

И замер! Вот уж кого не ждал увидеть, так не ждал!

Но и он тебя тоже не ждал! Вскочил… и тотчас просветлел лицом. Он даже засмеялся и воскликнул:

– Брат!

Обнялись вы с ним, облобызались. Потом он сразу же:

– Садись! Садись, Всеслав!

Ибо он очень не любил стоять, уж больно он приземистый, приземистые все такие. Вы сели. Смотрели друг на друга и молчали. И то: ведь сколько лет не виделись! Брат постарел. Он прежде был рудой, кудрявый. И борода уже не та, прежде топорщилась. И кулаки подсохли. Одни глаза такие же большие, удивленные, будто у отрока, а ведь ему уже полста минуло. А говорят, ромеи рано вянут… Да не все! Брат Мономах силен; с таким сойтись…

А вот ты и сошелся. Сидишь, и смотришь на него и улыбаешься, как будто рад ему. А может быть, и вправду рад! Когда ты зряч, тогда чего бояться? Дед брата, Константин, ромейский царь, тоже был рудовлас, и тоже была в нем немалая сила; он мог, руку кому пожав, сломать ее. Да руку что – в горсти железо гнул! И нрав имел веселый. Как-то велел царь Константин устроить такой луг, чтобы там росла высокая, душистая трава, и чтобы стояли на лугу груши и яблони с плодами сочными, и чтобы никто тот луг не охранял, чтобы люди, покусившись на запретное, бежали бы к тем яблоням и грушам… и чтобы под ними разверзалась твердь, и чтобы падали они в искусно скрытый пруд, кричали бы, барахтались – а он бы, царь, за этим наблюдал и тешился. Вот он каков был, братов дед. А мать его была тиха, христолюбива. А младший братов брат…

Пустое это, князь, грех так усопших поминать; брат Мономах перед тобой, кровь царская. Вот честь! Ведь мог посла прислать, и обещал посла – но сам пришел, уважил. Улыбается! Веселый, легкий нрав у Мономаха: устроить луг, сесть и смотреть на тех слепцов, которые, завидев сладкий плод, бегут к нему… Но я, брат, не Василько Теребовльский, волк в волчью яму не полезет, зачем это ему, да и разве он охоч до яблок? Вот если бы…

Не сдержался Всеслав, засмеялся! Засмеялся и Владимир. А отсмеявшись, радостно сказал:

– Как славно! А я уже не чаял с тобой свидеться.

– С чего это?

– Дымы прошли.

– Ну и дымы! А я пришел. И ждал. А ты не вышел.

– Винюсь, брат. Не серчай. Не ждал, воистину не ждал уже! Ведь же Дервян сказал, что тебя звали на вече, что обозлился град до лютости. Вот я и подумал: если пошли дымы, значит, у вас беда. Великая!

Тут Мономах даже перекрестился, а после, помолчав, продолжил:

– Я после ночь не спал. Гадал: может, уйти. Не ждал уже, а так стоял. И вдруг видим – ладья. Твоя! А что тогда дымы? Мы оробели.

Всеслав прищурился, подумал и сказал:

– И ты, как все.

А Мономах:

– Нет, брат, я совсем не о том!

– О чем это «о том»?

– О чем и ты.

Сказал – и глаз не отводил брат Мономах; смотрел, как отрок, ясно, не по-княжьи. Он скользкий, подумал Всеслав, он как налим, его так просто не возьмешь. Да и не надо его брать! Сразу берут только глупцы. И Всеслав широко улыбнулся.

А Мономах сразу опять заговорил – быстро, с нахрапом:

– Что я? И ты, брат, тоже оробел! А то чего ты из ладьи не выходил? И я уже подумал, что это Глеб, твой средний, вместо тебя пришел. А что?! На вече его крикнули, вот он в твоей шапке и пришел…

– А я куда? – зло перебил Всеслав.

– А по тебе дымы! Глеб сел на Полтеске, Глеб и пришел. Вместо тебя.

– И от того ты оробел? Давыда, значит, ждал?

– Тебя я ждал, Всеслав, те-бя! К тебе и шел, тебя и ждал… – и вдруг он, словно спохватившись: – Да что мы это всё! Я гость в Земле твоей, а ты гость в шатре моем. А коли так…

Мономах взял колокольчик, побренчал. Вошел его мечник Богдан.

– Несите! – велел Мономах.

Понесли. И было много яств и было много вин, медов, но ели братья мало, еще меньше пили – всё больше жаловали гридей. Там, между кострами и ладьей, и был почестен стол, шум, гогот, выкрики. В шатре было тихо. Брат Мономах в пирах молчун, нетороплив. Он прежде, чем сказать, семь раз подумает; хитер.

Но если видно, что хитер, то разве это хитрость, думал, глядя на него, Всеслав. Хитер был дядя Переклюка, который много говорил, любого мог заговорить, а после станешь вспоминать – нет ничего, одни слова. А этот, как купец прижимистый, бросает на весы по зернышку, по зернышку. Он и теперь в речах нескор – уже только на третьей перемене опять спросил про вече. Всеслав, не вынимая куска изо рта, насмешливо ответил, что чернь есть чернь, сперва дай черни покричать, не унимай, а там уже свое бери – когда они устанут. И взял, спросил брат Мономах. И взял, ответил брат Всеслав, один всё взял, мечей не обнажали. А что тогда дымы? А сыновей зову: положим Полтеск вдоль по лавке и, оборвав Зовун, его же языком и выбьем из них дурь эту, то бишь волю!

Сказал – и засмеялся брат Всеслав, пожал плечами Мономах, но тоже засмеялся – криво. Но вдруг Всеслав спросил:

– А что Давыд? Передавал поклон?

– Давыд? Который? – удивился Мономах.

– Мой, а какой еще? Всеславич, сын, – тихо сказал Всеслав. – Ты ж по Двине шел, брат, и, значит, Витьбеск миновал. Вчера? Или когда?

– Позавчера, – ответил Мономах, не опуская глаз. – Но сына твоего не видел. Мы скоро шли. И я… без шапки был. И при весле. Зачем всем знать, что это Мономах идет? Ведь я шел не к ним, а к тебе. За здравие!

Он поднял рог. Так, гневно подумал Всеслав, вот как оно! А ты, князь, о Митяе сокрушался! Пей, князь, в последний раз ты с Мономахом пьешь за свое здравие. И за его. И за Давыдово… Выпил Всеслав. Крякнул, утерся и сказал:

– Ну, не видал, так не видал. Теперь опять не встретитесь – он берегом пойдет. А может, и идет уже.

Вздохнул Всеслав. А ведь и впрямь, подумалось, Давыд уже идет. И Глеб идет. И Борис. И Ростислав. Пир кончился, чаши стоят пустые. Сейчас их приберут, оставят вас одних, и Мономах тогда скажет, зачем он явился… Да только слушать про это уже не хотелось. Но и вставать было нельзя – не в честь. Вот и сидел Всеслав, молчал. Молчал и Мономах. На берегу шумели. А солнце уже склонилось за полдень. Час пополудни, невольно подумал Всеслав и поморщился. Пришел Богдан, стал прибирать. Князья молчали. А Витьбеск, говоришь, вспомнил Всеслав, ты так прошел, не открывался…

Устал! Ох-х, как устал ты, князь! Прилечь хотелось. Но и такое на ряду не в честь – и Всеслав не ложился. Да и чего уже! Еще два дня, подумалось, перетерпеть, а там уже и належишься…

Богдан ушел. Князья по-прежнему молчали. Вдруг Мономах сказал:

– На Степь иду.

Всеслав кивнул; на Степь, да, это хорошо…

А Мономах опять – и уже громче:

– На Степь, Всеслав!

– Бог в помощь.

– Так я ведь и тебя зову!

– Меня?!

Он сразу даже не поверил; подумал, что ослышался. Но Мономах опять сказал:

– Тебя, Всеслав. И сыновей твоих.

Ну вот и встретил ты посла, услышал, гневно подумал Всеслав. И ради этих слов ты перед Ней в ногах валялся, дни выпрашивал, рвал оберег! Вот уж воистину: в свой срок уйди, иначе худо будет. Вот как теперь – на Степь! Всеслав и Мономах – и заодин?! Всеслав недобро хмыкнул и спросил:

– А жечь кого будем, бурчевичей? На Боняка пойдем?

Но Мономах не улыбнулся – лишь кивнул:

– И на бурчевичей. На Боняка. На всех. Всей Русью на всю Степь!

Всеслав, откашлявшись, задумчиво сказал:

– На всю могу. А на бурчевичей никак. На Боняка совсем никак. Он волк, я волк. А волки между собой дружны.

– Брат! Не глумись!

– А я и не глумлюсь. Я говорю как есть. Ведь волк Боняк?

– Ну, волк.

– А я?

– А ты мне брат.

– Пусть брат. Но волк? Молчишь? Ну и молчи! А я ведь же знаю, отчего ты в шатре затаился, не вышел. Ты не по Глебу заробел…

Всеслав запнулся, замолчал. Мономах удивленно спросил:

– А по кому?

Всеслав посмотрел на него и подумал: и вправду налим! Не улыбнется и не встрепенется. Сам первым не пойдет, а сядет, затаится, и будет ждать, смотреть на луг, на ту траву высокую да яблони и груши, на ветви, до земли склоненные, на сочные плоды: слепцы, хватайте!.. Но я, брат Мономах, так слеп, что даже тех плодов уже не вижу. Вот и сижу пень пнем, да и куда спешить, чего желать? Мне Место Отнее давно уже не снится, а вот тебе, поди…

Вдруг зверь зевнул! И сразу же затих. Пусть так! Всеслав огладил бороду, сказал задумчиво:

– На Степь! Ты, брат, пойдешь. И Святополк, великий князь. И Святославичи, все трое: Давыд, Ярослав и Олег. Ведь и Олег, так, брат? Вот вас уже пятеро. Сила какая! Зачем же с нами, полочанами, славу делить?!

– Я, брат, не для того…

– Постой, постой! Ведь вас не пятеро, а больше будет. Пойдет еще один Давыд, сын Игорев, внук Ярославов, его чуть не забыл. Его ведь тоже призовете. И что с того, что он Васильку ослепил, но он ведь свой, он корня Ярославова; взять и его с собой!

– Я…

– Помню, помню! Кто же о тех твоих скорбных словах не слышал?! И ведь, брат, так оно и есть: того, что Игорев Давыд содеял, еще воистину вовек на Руси не было. Но кровь есть кровь, родная кровь заговорила, и ты простил его, и все его простили, а вот теперь вместе на Степь пойдете. Да и Василько того не увидит, Василько слеп, пусть плачет по глазам своим. Да и кто он, Василько? Изгой! Это тогда он страшен был, с глазами, а нынче кто его, слепого, убоится?!

И замолчал Всеслав, смотрел на Мономаха, ждал. Но не дождался. Брат Мономах лишь улыбнулся, а отвечать не стал. Пусть так! Всеслав опять заговорил:

– Ну вот, с этим Давыдом вас уже шестеро. Но если он с вами пойдет, то ни Васильку, ни Володаря вам уже не дозваться. Жаль, потеряли Ростиславичей… Но Русь, брат Владимир, обширна! Есть на Руси еще и Ярополчичи – это Ярослав и Вячеслав; брат Ярослав в Берестье, брат Вячеслав в Городне. Их тоже призовете. Так?

– Так… да не так, – сказал, подумав, Мономах. – Не будет с нами Ярослава. Ибо Берестье держит Святополк, а Ярослав Ярополчич сел там самочинно. И посему не князь он, этот Ярослав.

– А Вячеслав Ярополчич в Городне, он как?!

– А Вячеслава Ярополчича брат мой великий князь Святополк Изяславич помиловал и жаловал ему Городню. И Вячеслав пойдет с нами на Степь.

– А отчего такая честь? – будто бы удивился Всеслав. – Не оттого ли, что он, Вячеслав, снесясь с великим князем, посулился предать родного брата своего Ярослава? И чем тогда великий князь чище Давыда окаянного? Тот нож меж братьями бросил – и этот. Ты растолкуй мне. Стар я стал и ничего уже не понимаю; слеп, как Василько Теребовльский!

– Слеп! – засмеялся Мономах. – Стар! Слаб! Оно и видно. Вон, вече усмирил. Один!

– Один, – кивнул Всеслав. – Слепой. Зачем волку глаза? Был бы у волка нюх. А нюх, он еще есть. И поэтому не зови меня вместе с Давыдом; уж больно он смердит, Давыд, мне рядом с ним будет невмочь. Так и скажи ему, когда на Степь пойдете… Да ведь не скажешь, убоишься. И не Давыда убоишься, нет, а сам знаешь чего! Ведь так?

– Так, – кивнул Мономах, усмехнулся. – Ведь… как ты это говоришь? Да! Говоришь: «Слаб человек!»

– Воистину. А как по твоей присказке? А? «Господи помилуй!»

– Не заносись, Всеслав!

– А я не заношусь! Я…

Нет, сдержался. А зверь так за язык тебя и дергал: скажи, Всеслав, скажи! Какая теперь Степь, какой теперь поход, когда брат Ярослав тобой предупрежден, в ляхи бежит, а к лету он вернётся не один – и вот тогда будет вам Степь, такая Степь, змееныши!..

Вот только ты, Всеслав, ничего этого уже не увидишь. Да ты и сейчас уже почти что ничего не видишь – темно стало в глазах. Ночь, бурелом кругом. Идешь на ощупь – сюда, теперь сюда, коряга под ногой, переступил через нее – и в мох; мох мягкий, чавкает… И думаешь: я столько раз здесь ходил и всегда проходил, я и теперь пройду. Это другие вязнут, тонут, а я хитер, меня не проведешь. Вот эта кочка хороша, ступил – и она меня держит. И эта держит. И эта…

Нет, Господи, не я это тону! Дошел Угрим, всё Ярославу обсказал, и Ярослав ему поверил и бежал, а Святополк замешкался и не перехватил его – ибо Неклюд наговорил, что вышел ты, скоро идешь, легко, вот-вот дойдешь до Киева… Нет! На Берестье кинешься!..

А ведь тону я, Господи! Кричу!..

…А Мономах сидит и смотрит и не улыбнется… Но чуешь, что не от него придет эта беда; он, Мономах, христолюбив и кроток, он, если в храм войдет и пение услышит, так сразу до слез умиляется. А в пост поклонов бьет – не счесть, а посему топить не будет, но зато… Пресвятый Боже! Коль дал ты мне узреть сей свет, так хоть на миг открой…

Нет, тьма кругом! И впрямь ты слеп, Всеслав. И волк ты, зверь. И Мономах такой же зверь. И он тоже слеп. Вся Русь слепа. А над Васильком насмехаются. И Ярославу, если Святополк его настигнет, тоже будет глаз не уберечь! А ты, Всеслав, молчи. Град Полтеск твой и волоки твои; идут купцы по волокам – и платят, войско пойдет – пусть войско тоже платит. А не заплатят – сам придешь, а то и наведешь на них литву. Вон сколько расплодилось их, змеенышей, – не перечесть и не упомнить. Грызутся меж собой и пусть себе грызутся, и что тебе тот Игорев Давыд, и что тебе тот Ярослав; ну, брат он Глебовой, ну, зять тебе, так ведь же зять, а не родная кровь!..

– Брат! – вдруг окликнул Мономах. – Ты слышишь меня, брат?

Слышу, гневно подумал Всеслав, не глухой я, а жаль! И, нехорошо усмехнувшись, сказал:

– А пусть и брат. Но и Василько тебе брат. И тот, который ослепил его, он тоже тебе брат. Так, брат?!

И зубы сжал. Щеку свело. Глаз бешено задергался. Еще немного, и свалил бы его зверь!..

Но Мономах:

– Дай руку, брат!

Тихо сказал брат Мономах, Всеслав едва его расслышал… А руку почти сразу протянул! Зачем он так, он сам того не знал; ложь все это, нет правды на Руси и не было и никогда не будет… А руку дал! Мономах ее взял и сказал:

– Всеслав, я не на Степь тебя зову – на Русь. И не на брань – на ряд. А будет после ряда Степь или не будет, разве это так важно? Свеча бы не погасла, брат, вот о чем я пекусь.

– Свеча? – переспросил Всеслав.

– Да, свеча, – повторил Мономах. – Будет она гореть – и будет Русь, а будет Русь – мы будем. Наши дети. Вот ты кричал: мы Рогволожьи внуки, мы исконные, а вы змееныши, вы Ингигердичи, находники! Нет, брат, это не так. Ибо и ты, и я, и Святополк, и Святославичи, и Ростиславичи, и Ярополчичи, вся Русь – Рогнедичи. И значит, все мы, брат, от Рогволода. И от Буса.

Вот даже как! Всеслав аж почернел! Резко выдернул руку, прищурился. Спросил:

– А не от Рюрика?

– И от Рюрика, брат. Но и от Буса. Ведь так? Твой дед Изяслав Владимирович и мой и всех моих ближних и дальних братьев дед Ярослав Владимирович суть единоутробные братья, Рогнедичи. Ведь от других жен Владимира Крестителя потомство пресеклось, вот и выходит, что вся Русь – Рогнедичи. Так что же, брат?! Что, разве Полтеск – это не Русь? А если Русь, то почему ни ты, ни твои сыновья ни в Любеч на съезд не пришли, ни в Витичев? Мы все, род Ярославов, были там и вас ждали.

Сказал – и смотрит пристально. Смешно! Ну не снится мне Киев, не снится, и в самом деле насмешливо думал Всеслав. И еще: хоромы рубят по себе, и шапку выбирают по себе, так же и меч. И путь. И крест. Только стрелой, когда добыча далеко, берут повыше. Но стрелы – это сыновья, не мы, брат Мономах. Так и сказать бы!

Не сказал. Зато спросил:

– Вот Святополк, не ровен час, преставится, кому тогда садиться в Киеве?

Мономах улыбнулся, ответил:

– Великий князь еще всех нас переживет, зачем о том загадывать?

Но Всеслав головой покачал и сказал:

– Ну, что меня переживет, то это, скорей всего, да. А вот иных… А все равно когда-нибудь преставится! И тогда в Киев придут Святославичи. И это справедливо – они ведь от среднего брата, а ты, Владимир, лишь от младшего!

– И что с того? – пожал плечами Мономах. – Вот мы с тобой разве…

– А то, что пусть они, те Святославичи, и пекутся о том, дабы свеча не погасла. А что тебе? Тебе, брат, лествичным всхождением до Киева еще… ого! И доберешься ли? Подумай, брат! Стрела и та, боюсь, не долетит!

И засмеялся – зло. И наконец-таки пронял его! Почернел Мономах! Закричал:

– Нож бросаешь, Всеслав!

– И бросаю. В ответ. Ибо… «Рогнедичи»! – с презрением передразнил Всеслав. – «Свеча»! Не лги мне, брат! Какие вы Рогнедичи! Кто заступился за нее?! Только один мой дед и заступился! А Переклюка промолчал, за спины спрятался! А после всё – к отцу, к отцу! Вот с того все оно и повелось: мы приняли удел Рогнедин, вы Владимиров, и оттого вы варяги, находники, а мы от Буса здесь, исконные, всё наше здесь, всё…

Засмеялся Мономах! Всеслав растерялся, молчал. Мономах, отсмеявшись, сказал:

– Так, мы варяги, ладно. А кто твой крестный, брат? От кого ты приял первый кус? И где твой старший брат схоронен, уж не в варягах ли?

– В варягах. В сече лег. Мир праху братову. А твой младший где? Что с ним? А то, слыхал, поди, чего о нем болтают! Слаб человек! И лжив. Чего, брат, не смеешься?

Не ответил – ромеич, змееныш. Сидел, полуприкрыв глаза, смотрел перед собой. Князья долго молчали. А у реки было шумно. Туча кричал, Копыто порывался петь. Пьяны они, все как один, сердито подумал Всеслав, кто теперь к веслам сядет?! А уходить уже пора. И то! Поел, попил, узнал: твой старший сын Давыд – это еще один Митяй, ибо он тоже снюхался… Но как и для чего? Да только если ты сразу этого не вызнал, не учуял, то теперь подавно не учуешь. Брат затаился, не сболтнет. Он ромеич, ромеи хитры, варягам не чета. Да, пора уходить! Но только Всеслав начал вставать…

– Брат, погоди! – поспешно сказал Мономах.

Всеслав застыл. А Мономах продолжал:

– Вот ты уходишь, брат. А не уйдешь! Всю жизнь ты уходил, а так и не ушел. Как на Руси ты родился, так на Руси и умрешь. И еще в Степь с нами пойдешь. А не успеешь сам, так сыновья твои пойдут…

Он тихо, кротко говорил – как черноризец. И лик его такой же кроткий был… А жгли его слова! В кровь резали:

– Всеслав! А знаешь, кто не отпустил тебя? Не Киев, нет. И не вражда к змеенышам. А… Глебова. Такая маленькая, слабая – а всех нас пересилила! Вернусь, во ее здравие обедню закажу…

Зверь вскинулся! Словно с цепи сорвался! Всеслав, не зная, отчего, откуда это взялось, вдруг сказал:

– А знаешь, брат, ведь быть тебе на Киеве. Двенадцать лет, потом помрешь. Дед твой, царь Константин, двенадцать лет сидел на Царьграде, а ты двенадцать просидишь на Киеве. Но сколько ты ради того грехов на себя примешь! Ох, скольких ты еще давыдов окаянных простишь да расцелуешь! Зато свеча бы не погасла. Тьфу!

А после встал, давно так скоро не вставал, и вышел из шатра, крикнул дружине, и пошел к реке. Они вскочили от столов и побежали следом, подняли парус и кинулись к веслам, и – прочь, прочь, прочь; ни разу ты не оглянулся! Вот чем закончилась та встреча! А как ты ее ждал, в ногах валялся и выпрашивал: «Приму посла»! И вот принял, возвращаешься, Она тебя за печкой ждет, солнце склоняется – и спрячется, и будет тьма кругом, и жди шестого ангела, да не увидишь ты его, увидишь – сыновья пришли, а среди них – Давыд, Давыд в крещении, а Рогволод по имени… А как ты рад был первенцу! Вот, думал, возмужает он – и вместе выступим, и всё, что Бус нам завещал, вернем. И рос твой старший сын, мужал, и на него ты уже Полтеск оставлял и знал – он сдюжит, что бы ни было, а после – более того, уже сдержать сына не мог, когда, собрав свою дружину, он кинулся вверх по Двине, затем по волокам на Днепр… И ты – за ним! То был последний твой поход, Всеслав, на Русь, он тебе славы не принес, да славы ты тогда и не искал, но тишины… Вот и пришла она, та тишина! Гриди молча гребут. Вода черна, как сажа. А вон вдали курган. А вон еще один. Володша по реке ходил, железные кресты в воду метал – река крестов не принимала. Лжет Мономах! Не Русь это, а Бусова Земля. И Бусова Река, а не Двина! И оттого, что здесь не Русь и не Двина, я в Любеч не ходил и в Витичеве не был, в Степь тоже не пойду.

Тьфу-тьфу, не сглазь, Всеслав! Ш-шух весла, ш-шух. Едва гребут; напировались! А вон Дервян лежит и смотрит вверх, в небо.

– Дервян! – окликнул князь.

Дервян поморщился, но головы не повернул. Тогда князь повелел:

– Развяжите его!

Развязали. Дервян зашевелился, сел. Вздохнул. Глянул – отвел глаза, глянул – отвел. Князь засмеялся и сказал:

– Сядь ближе, сокол!

Дервян пересел. Всеслав спросил:

– Страшно было?

– Когда?

– Когда моя ладья явилась.

Дервян молчал. Тогда Всеслав заговорил:

– А брат сказал, что было страшно. Ведь, говорил, когда дымы прошли, мы, говорил, решили, что задавили-таки волка! А что еще?! Дымы ж прошли! И ночь прошла, все было тихо. И вдруг ладья! И там Всеслав! Значит, точно волколак! Изготовились, чтоб зверя брать, да оробели. А тут ты вызвался, ты, так сказал, и не такое, дескать, видывал, пойду… Так мне рассказывал князь Мономах, мой брат по Рюрику. И каялся, крест целовал. Так было? Так? Чего молчишь?! Знаю, он взял с тебя слово молчать, так он же и вернул его; ты что, не веришь мне?! Я перед тобой или кто? – и закричал уже: – Так было?!

– …Так. Так, господарь!

Князь усмехнулся:

– То-то же!

А после пнул его в плечо – Дервян упал. А я ведь толком и не пнул, удивленно подумал Всеслав, а я только так, для виду. Страх повалил его. А эти все…

Молчат они, гребут. Как будто ничего не слышали, не видели. Ш-шух весла, ш-шух. Слаб человек. Лжив и труслив. И ненасытен! Вот Изяслав…

Да, Изяслав, старший змееныш! Три года в ляхах просидел, как мышь в норе, дружины при нем не было и чести не было, казны, и той лишился – и вдруг как с неба все ему свалилось! Сначала Святослав, брат средний, грозный брат, вередами изъеденный, преставился, а после Всеволод, брат младший, робкий брат, меча не удержал, пал на колени перед ним, о милости просил – и Изяслав опять сел в Киеве, в силу вошел, племянников, отродье Святославово, загнал в Тмутаракань; чего ему еще?!

А вот чего: Всеслава ему дай! Да только стыдно в этом признаваться, ибо все знают, что кабы не Всеслав, пошел бы тогда Всеволод на Изяслава не один, а вместе со своим ярым ромеичем, и кто кого тогда бы одолел, еще неведомо! А так все обошлось тогда, и вот теперь сидишь ты, Изяслав, на Отнем Месте, и на тебе венец Владимира Крестителя, вся честь – тебе, и тысяченачальники и стоначальники поклоны пред тобою бьют большим обычаем, и кроток младший брат твой Всеволод, и Святославичи молчат. Даже Всеслав молчит, не поминает о Смоленске, а ведь мог бы!

Так вот, тогда на Киеве задумали, чтобы он и далее не мог, то на него, на волка этого… не сам великий князь пойдет, а вроде как оно само собой случится. И то: сын Изяславов Ярополк сел на Волыни, а Святополку, старшему, пора уже идти на Новгород, ибо там с лета стол стоит пустой – убила Глеба Святославича чудь заволоцкая. Вот и собрал дружину Святополк и выступил; всем говорил, будто идет на Новгород садиться. И пошел. В Чернигове сошелся с ним Владимир, Всеволодов сын, ромеич – и они вместе двинулись. Им до Смоленска, так они сказали, по пути. А еще вели братья с собой… Бурчевичей, волчью орду. Полову по Руси вели. Такого еще не было! Правда, полова шла мирно, не жгла и не грабила, вот Изяслав потом и говорил, что он об этом не знал – и поэтому не останавливал. Шел Святополк. И Всеволод как будто не слыхал – и шел со Святополком и Владимир, его сын, рыжий ромеич. Шла и орда бурчевичей, а вел их хан Аклан. Была уже зима, снега тогда пали очень глубокие, просто на диво. Шли по Днепру, по льду. Любеч, Копысь прошли… А после стали кони падать, уньшие ханы стали говорить, что это не к добру. А после совсем: и куда мы идем, и это не наши угодья, степному брату нужна степь, лесному – лес, и зачем мы лесного травим, ведь это же наш брат, и мы не псы, Аклан! Аклан только смеялся. Друцк обложили, подожгли. Добычи было мало, уньшие роптали. А рыжий русский князь был щедр, всё им отдал и говорил, что дальше будет ещё больше!

Под Менском встретили лесного брата. Брат оказался храбр и крепко бился. И стрелы, говорят, его не брали – об него ломались. А вот зато конь под ним был слабый! Коня скоро свалили. Тогда он на другого пересел и поскакал под стены, чтобы там укрыться. Но его на полпути перехватили и отогнали. Тогда он к лесу кинулся, и рыжий князь за ним погнался. Только уже быстро темнело, лесной брат в лесу будто сгинул. Рыжий вернулся и сказал: его теперь не взять, он в одну ночь до Полтеска домчит – луна же нынче вон какая полная!

А Менск сожгли. Добычи опять было мало. Правда, людей там оказалось много, уньшие обрадовались, думали разжиться рабами и уже даже стали сгонять их в одно место. Но рыжий этому очень крепко воспротивился, и черный был с ним заодно, нет, черный был даже еще злее. И они всех тех людей порубили. А уньшим сказали, что их, уньших, доля от этого ничуть не убавится, просто они им за это позже, уже в Полтеске, отплатят. Вот какой дикий народ на Руси! И какой неразумный.

Но ладно. Сожгли Менск и пошли дальше. Аклан с князьями пировал, князья ему много чего сулили, потому что говорили, что делить Полтеск будут так: ему весь Окольный град, самый жирный кусок, а им только Заполотье, и то без рабов, потому что рабы уже обещаны уньшим. И только на одном князья стояли крепко: чтобы Детинец брать всем вместе, и так же с него и добычу делить ровно пополам. Вот какие тогда были беседы. А дело было такое, что тогда шли очень скоро, хоть кони сильно падали. Но коней в тот поход не жалели, почти так же, как чужих людей. Поэтому опять уньшие разгневались и стали кричать, чтобы Аклан одумался. Князья, они кричали, как только лесного затравят, так сразу примутся за нас, степных, и как нам тогда без коней отсюда уходить, двумя ногами, что ли?! И далеко ли мы уйдем?! Но Аклан, он же упрямый, он никого не хотел слушать! И он еще Куртанопу зарезал, Безея. Тогда остальные притихли, и больше с ним уже никто не спорил. Пришли под братов город Полтеск, стали на берегу, который назывался Вражий Остров. Лесной брат у себя заперся и затаился, было тихо. А как только начало смеркаться, у них за стенами ударили в колокола. Но рыжий князь смеялся, говорил, что лесной брат в колокола не верит, он, как и вы, бурчевичи, кощун. Напрасно он так сказал! Аклан крепко разгневался, но виду не подал. Он еще до самой ночи пировал с князьями, и только потом к себе вернулся. Он тогда сильно замерз, потому что завьюжило. И ветер тогда юрту рвал и очень громко выл. Но это, тогда говорили, здесь в такую пору года так бывает всегда, потому что это так здесь волки справляют свои свадьбы. Только, еще на пиру добавляли, чего вам, бурчевичам, волков бояться, когда вы сами волки и волку молитесь. Аклан на это сказал так: «Не волку, но волчице» – и ушел, потому что больше терпеть он уже ничего не хотел. Пришел к себе и долго кутался и согревался, и заснул.

А ночью он увидел сон. Как будто бы он спал, а после проснулся, но головы поднять не может, потому что кто-то схватил его за волосы и держит. Хан долго открывал глаза, а они не открывались. После он все равно их открыл и увидел, что над ним склонился кто-то в высокой княжеской шапке, отороченной волком. Лицо у этого человека было серое, и глаза серые, так же усы и борода, и даже губы и зубы. И вот что еще: зубы блестят, глаза блестят, а рот вот так от гнева перекошен – ну точно волк! И он хану что-то говорит, говорит очень зло, даже не говорит, а как будто клокочет!.. А после вдруг замолчал – и только смотрит, ждет. Аклан хотел вскочить, а не может! Потому что и на руках у него двое сидят, и так же двое на ногах, все очень крепкие – не шелохнуться. А этот…

Лесной брат, узнал его Аклан!..

Одной рукой опять схватил хана за волосы и запрокинул ему голову, а второй – ребром ладони – ка-ак рубанет по кадыку!..

…Хан очнулся и долго лежал, кровью харкал. Потом совсем затих. Лежал и думал: вот так сон! А потом вдруг слышит, что огонь шипит. Он подполз к огню и видит: это казан лежит в золе, днище копьем пробито. Хан весь затрясся и позвать хотел! Кричать!..

А не смог. Он тогда дальше пополз. Дополз до выхода, откинул полог, посмотрел наружу. А там ночь, вьюга, и следов уже не видно – все замело. И удальцы его лежат, все шестеро, наверное, порезаны, и их тоже почти замело. Завыл тогда Аклан, заныл, грыз руку, бился головой…

А за рекой опять колокола звонили. Ночь была темная, безлунная, и ветер выл – это там гуляла волчья свадьба.

А утром хан поднял орду и приказал идти обратно. Уньшие были рады, также и все остальные. Поэтому сразу пошли. Рыжий князь прибегал и руками махал и кричал, чтобы они не уходили, что он им еще больше даст, а, может, даже все уступит. Но Аклан так сказал:

– Нет, князь, уйду. Волка травить – это не волчье дело! – и ушел.

Шел – жег и грабил. Всех. Быстро шел! Князья за ним не поспевали. Так и ушел он в Степь, там, в Степи, и залег. А через год опять пришел, но уже не на Полтеск – на Русь. И вел его уже не Мономах, не Святополк, а ссаженные братья Святославичи – на Мономаха и на Святополка! Вот так оно с того и повелось – с легкой ромеича руки. Брат Изяслав, великий князь, потом гонял послов на Полтеск, говорил: «Брат, я не знал! Да кабы я тогда…» А ты молчал. А мог бы и сказать, что кому надо, тот всегда узнает. Вот ты тогда их почему еще под Менском встретил? Да потому что уже знал: идут они. Ибо был тебе от брата их, от Ярополка Изяславича тайный гонец с известием: «Они ведут на вас бурчевичей, волчью орду, ибо Владимир говорит, что волка можно только другим волком одолеть!» Да не сбылось: волки сошлись – и разошлись, у каждого свои угодья, и поэтому не мне ходить на Степь, и не зови меня, Владимир, не пойду! И…

Князь очнулся и открыл глаза. И, усмехнувшись, сердито подумал, что это очень хорошо, что он ничего такого там не говорил. Потому что какая теперь Степь, какие ходить, не ходить! Князь, не смеши людей, тебе всего два дня осталось! Твой путь закончен, ноги как колоды. Везут тебя к Ней на заклание. Вода черна. И берега черны. А вон тот курган, возле которого ты видел Буса. И это курган Микулы. Да, он креста не знал, зато Полтеск при нем славен был.

…А Изяслава – князь опять зажмурился – Изяслава положили в каменную раку и похоронили в храме Богородицы. Как про него тогда же было сказано, не без печали он прожил на этом свете и видел много всякого зла. И то! Два раза ссажен был! А после еще в третий! Всеслав, не удержавшись, улыбнулся и еще раз с радостью подумал: да, и в третий! И опять ты проморгал, змееныш! Всеслава ты всю жизнь боялся, Изяслав, и от него ты смерти ждал – ведь чуял же, что он выше тебя, и что не по тебе, а по нему стол Киевский, и оттого тебе и думалось: как только изведу Всеслава, только тогда буду крепко сидеть.

А вот не усидел! Да и не я, подумалось, был тебе, Изяслав, на погибель рожден, а другой. Но ты его и в мыслях не держал. И он, губитель твой, рос в твоем доме – сын младшего брата, изгой. Их было двое младших братьев Ярославичей, Владимировых внуков, – Игорь и Вячеслав, – и они оба рано умерли, но от обоих осталось по сыну: Борис от Вячеслава и Давыд от Игоря. И Давыд поначалу был тих, Давыд еще свое возьмет, он еще бросит нож меж братьями, но это когда еще случится! А вот Борис…

И кто бы мог подумать, что Борис поднимется?! Кто он такой? Изгой! И нет ему пути по лествице. Да и ступить там некуда: есть на Руси три брата Ярославича, и хватает у них сыновей, они и держат отчину. И есть еще Всеслав, он тоже русь, но – сатана, от веку так заведено, чтобы везде был сатана, ведь не бывает дня без ночи и лета без зимы и жизни без ясно кого. А кто такой Борис? Вот то-то же! Так что единственно за его кровь и воздавалась ему милость: был у Бориса двор, был прокорм, была даже малая дружина, и его даже звали на пиры. Чего ему еще было желать?! А вот поднялся Борис Вячеславич! А вот и ударил – да так, как никто и не чаял. Пока старшие между собой рядились да сшибались, он сел в Чернигове. Один! И всей дружины у него было всего четырнадцать мечей, а вот град покорил! И вот неделю в нем сидел, судил и жаловал, казну раздал, амбары отворил, вече собрал и там черни черниговской был люб…

Обложили Ярославичи Чернигов! Но не склонился град, а затворились и кричали: мы не хотим других, Борис нам господарь, и мы за него постоим, пусть даже нам за это будет смерть! Вот каковы были тогда черниговцы! А что Борис? Ведь мог же он сидеть за стенами, стены в Чернигове крепки и высоки, и долго бы сидел, пока не взяли бы, пока не уморили, пока, как в Киеве, сто двадцать пять голов на копья бы не подняли…

Но не таков был Борис, чтобы тихо сидеть. Поэтому он сделал так: сперва послал к дядьям сказать, что он весь грех берет на себя – это, мол, он народ смутил, поэтому весь спрос будет с него, когда его повяжете. Ну так вяжите же! И выбежал Борис с дружиной из Чернигова! Один и их четырнадцать мечей – и это всё, что у Бориса тогда было! Но прямо через Всеволодов стан, через возы, в галоп! И в Степь, как в белый свет – ушли! Разгневался брат Всеволод и посылал за ним погоню, и ханов на Бориса поднимал, и много им за Бориса сулил… Только ушел Борис, никто его не взял – ни Русь, ни Степь, – пришел в Тмутаракань, к Роману Святославичу… И там опять мутил! Только теперь мутил уже не чернь, но братьев своих, Святославичей. Он говорил: «Земля наша обильна и обширна, и много в ней князей, и все мы – братья, равные, и нет над нами старшего. Ибо какой он старший, Изяслав, какой он Богом данный, когда при нем, живом, сперва Всеслав был венчан, после Святослав, а после Всеволод! А я тогда чем хуже, братья? А чем вы? Были б мечи остры – и тогда всякому достать венец Владимиров! Но разве так любо?!» И по Борису выходило, что не любо, а любо, если все равны и тогда и Русь надо делить всем поровну, всем по уделу, а лествичным всхождениям больше не быть, но там, где после ряда сел, там и сидишь, а после своим сыновьям оставляешь. Тогда и смутам больше не бывать, ибо делить будет нечего, всё раз и навсегда поделено и переделено, все равные, нет старшего…

И полюбились его речи Святославичам! Сперва Роман крест целовал быть с Борисом заодин, а после прибежал в Тмутаракань брат Ярослав, а после Олег. Сотворили они ряд и исполчились. И выступили трое Святославичей, ведомые Борисом. Было тогда Борису всего только двадцать лет, и не было при нем ни казны, ни дружины, не сиживал его отец на Киевском столе – а шли за ним, при его стремени. Кликнул Борис – поднялся и Аклан, и он пошел, и над Акланом Борис стал за старшего.

А был Борис и не высок, и не силен, и не сладкоречив. Но скажет – как огнем прижжет. И в сече первым был. Смотрел только в глаза. Ступал легко. И с ним было легко! И не сулил он ничего, он говорил: «Сами возьмете». Шли они скоро, как могли.

На Порубежье встретили их черноризцы – печерские, так Иоанн велел, митрополит – и призывали их, на братьев ополчившихся, одуматься. Но Борис и слушать их не стал, а только испросил благословения на путь. И Николай… Нет, что это я? Тогда уже не Николай, а Никифор, тот самый Никифор вскричал: «Борис! Одумайся! Ведь ты же не волк!» На что Борис ответствовал: «Да, я не волк. Но лев!» И засмеялся. И проклят был Никифором! Гриди Борисовы разгневались и кинулись к Никифору, и повалили его наземь… Но Борис велел, чтобы его отпустили. Они отпустили. Никифор, поднявшись, опять стал кричать, проклинать… А Борис пошел дальше. За ним пошли бурчевичи, Олег… А младшие из Святославичей, Роман и Ярослав, смутились, поворотили коней и ушли обратно в Тмутаракань. Борис их не держал, сказал только тем, кто остался: «Псам псовое, а нам вся Русь».

И вот пришел он на Русь. На Сожице его ждал Всеволод. Борис велел ему сказать: «Брат, я иду не на тебя, не заступи пути». Но Всеволод Бориса не послушал, сказал, ему это не в честь, и повел своих из стана в поле. А было это после дождя, земля набрякла, стала вязкой; конь споткнулся, князь не удержался и упал, нога застряла в стремени… И завизжала, и загикала орда! И ринулась! В челе скакал Борис. Сшиблись они, рубились люто, и снова пошел дождь, заморосил, и солнце было яркое, дождь кровь смывал…

Но срам ничем не смыть! Ибо бежал князь Всеволод, не удержав племянника, не подобрав своих павших бояр Порея, Чудина и Жирославича. А сколько тогда воев полегло – не счесть! Их после до самой ночи одирали, а хоронили уже только утром.

А после они разошлись: Аклан, забрав свою добычу, подался в Степь, а Борис и Олег на Чернигов. Чернигов им сразу отворился, даже под колокола, и они сели в Чернигове. Олег, хмельной от дерзости, хотел сразу идти дальше, на Киев. Но Борис не пошел, он сказал: «Нет, брат, нас там не ждут, там не Чернигов. Да и не ради Киева я шел, но против лествицы. А лествица длинна, а поле широко – всем места хватит!» На том и порешили, ждали Изяслава в поле…

Но еще больше они ждали Святославичей, Романа с Ярославом. Чем их только Олег не приманивал, но они так и не пришли – робели. И ты тоже не пришел! А ведь же был тогда гонец и звал тебя к Чернигову! И ты пообещал прийти… А не пришел, а так в то лето на Двине и отсиделся. Волк! Волком и остался. Это уже потом ты сказал сыновьям: «А взял бы верх Борис – и поделили бы Русь. Но как? Сел бы Борис в Смоленске, Смоленск ему по отчине, отец его сидел в Смоленске. Но ведь наш Смоленск! От Буса было так! Вот почему я не пошел к Борису». Но лгал ты сыновьям! А еще больше лгал себе. Не убоялся ты Бориса, но почуял, что он выше тебя – и это уже в двадцать лет! А что будет дальше?! Вот ты его из зависти и предал, ибо легко быть волком среди псов, но волком перед львом…

А Борис был воистину лев! Пришел брат Изяслав, пришел брат Всеволод, их сыновья пришли, Ярополк и Владимир, и собралась у них сила великая, и, оробевши, Олег Святославич вскричал: «Брат, уйдем!» Борис же засмеялся и ответил: «Не уходи пока. Встань на холме и посмотри, как бьется настоящий князь!» И двинул рать на лествицу – один. И он шел первым, в челе. В тот день под ним был белый конь, и латы на Борисе тоже были белые, ромейские, а шлем он снял, бросил в траву, и на ветру взыграли его волосы, а были они золотые, кудрявые – точно как грива! Конь ладно под ним шел, размашисто, а одесную от него, на вороном, шел Коснячко. Вот где он, тот боярин, объявился, дождался князя своего!

Дождался, но ненадолго. Сшиблись рати на поле Нежатины Нивы. Ох, была сеча зла! Ох, Она те Нежатины Нивы косила! И лег Борис, потом Коснячко лег. Но лег и Изяслав. Его потом свезли в санях и положили в храме Богородицы. Бориса воронье склевало. Олег бежал. А Всеволод второй раз сел на Киевском столе, теперь уже по старшинству, и задарил племянников – Давыду Игоревичу дал Туров, а Ярославу Святославичу Муром, а Роману Святославичу подтвердил Тмутаракань. А Всеславу Брячиславичу пожаловал обоз даров богатых…

Ты взял эти дары и роздал их на Торгу. И Киеву в ответ не отдарился. А Изяслава и не помянул! А по Борису заказал сорокоуст и сорок дней в Софии простоял… А Нежатины Нивы всё снились и снились. Снились их кости белые, не погребенные. Ты просыпался, вскакивал и выл, зубов не разжимая. Только разве ты волк? Нет, ты не волк, даже не пес – а свинья! Борису позавидовал, убит Борис, а радость где? А нынче Мономаху ты… Как ликовал ты, князь, когда кричал ему про те двенадцать лет! Так это же двенадцать! Лет! А тебе и двух дней уже не жить, а всё визжишь кликушей. Свинья. Свинья! Князь подскочил…

Его чуть удержали! Туча держал за плечи, уговаривал:

– Князь!.. Князь!

Князь застонал, сел, стиснул голову руками. Смотрел на берег, Лживые Ворота. Ш-шух весла, ш-шух… Князь медленно закрыл глаза и с горечью подумал: прости мя, Господи, но почему это так?! Борис пал от меча. И Ярополк! И даже Изяслав, хоть он и не вышел в чело, а, схоронясь за спинами, стоял, – но тоже в сече пал, и это тоже честь! А я, что ли, как Всеволод, уйду от страха? Да я уже ушел, да я уже не жив, я тень одна, не зря было видение, не зря весь Полтеск ликовал – нет князя! Так ведь и вправду уже нет! Вон Святослав, вередами изъеденный, и тот цеплялся жить, а я…

Вставай! Уже и парус убран, мачту положили, и Туча дает тебе руку, и ты берешь ее, ведут тебя, и ты идешь, твои ноги скользят, да, ноги как колоды, да, верно, Бус говаривал…

Иди! И голову держи! И пот со лба не утирай, ибо темно уже, никто его не видит. Вот и мостки. Вот и ворота. Лживые! Князь через них прошел…

А после не на терем, не на Зовуна, не на Софию, не даже на костры на буевище – а поверх них, костров, он сразу посмотрел на Шумные…

Висит Митяй! Всеслав вздохнул, снял шапку и перекрестился. Прости мя, Господи, гневно подумал он, да, не по-христиански так, но если радуюсь, то, значит, еще жив!

3

Князь надел шапку, поправил ее – и пошел дальше, к кострам. Костров, против вчерашнего, явно прибавилось, а, может, даже и удвоилось. Значит, подумал князь, это вернулся Хворостень. Да и больше просто некому, потому что сыновьи дружины они бы ни за что в град не впустили. А на Хворостеня позарились! Думали, что он встанет за них. Любим же его уже сколько прикармливал?! С прошлого года! А он, пес, мимо кормильца шмыгнул – и сюда! Подумав так, князь радостно хмыкнул и даже оскалился. Он шел уже мимо костров, там все сразу вставали и так смотрели на него, будто он сейчас им что-то скажет – очень важное! Но он ничего не говорил, а только кивал по сторонам или рукой махал – мол, чего повскакали, садитесь! И то: чего только на свете не случается; жизнь – лес, блуждание. Слаб человек; ушел, пришел…

А вот и Хворостень! И этот не только вскочил, как другие, но еще и выступил вперед, загородил дорогу и – без поклона! – громко сказал:

– Князь!

Князь остановился, как будто удивленно посмотрел на него и сначала нараспев проговорил:

– А, это ты… – И тут же уже очень строго и быстро: – Где был три дня?

И тут любой бы сразу оробел. А этот даже не моргнул. Только ощерился, развел руками и сказал:

– А что тут говорить? Слаб человек.

Слаб, слаб воистину, подумал князь. А еще больше слеп! Вот ты, боярин, думаешь, что ты меня перехитрил. И думай! А я должен гнев на тебя показать, ибо все этого ждут. Ну, я и покажу! И князь громко сказал:

– Чего пришел? Не звали!

– Так я же говорю: слаб человек. Да зря я опасался, князь! Как шел, так и прошел, никто ко мне не сунулся. Бегут они. С чего бы это?!

И Хворостень опять ощерился! И никогда он не смеется – только щерится, гневно подумал князь. И в храме никогда его не видели! Да ходит ли он в храм? А есть ли на нем крест? Зимой было; Иона встретил его, плюнул и сказал…

Так на то и Иона, на то и поставлен, тут же подумал князь. Ионе души, а тебе мечи. И разве гнев советчик?! Князь еще раз осмотрелся, после будто даже считал в темноте – будто он что-то видел! – а после строго спросил:

– Всех привел?

– Всех! – сразу же ответил Хворостень. – Двадцать девять и я. Всего тридцать!

– Вот как! Это уже веселей! – сказал князь без всякого веселья. И так же грозно продолжал: – А завтра сыновья мои сойдутся, и они тоже приведут. И вот тогда уже мы с градом посчитаемся. За все! Вы думаете, мне вчерашнее забылось? Вы думаете, я…

Но вдруг защемило в груди и стало нечем дышать. Князь замолчал и ждал, когда отпустит. Еще подумал: гневаться нельзя…

Горяй вдруг выкрикнул:

– Вчерашнее? А нынешнее, князь?!

И они все разом зашумели! А, так вот оно что, понял князь и сразу поднял руку – они замолчали. И грудь отпустило, дышалось легко.

– Так! – строго сказал князь. – Был здесь Любим?

– Нет! – злобно ответил Горяй. – И никого сюда не присылал. Тогда я сам к нему пошел и все твои слова, как ты того желал, так я и передал – всё слово в слово!

– Так! Ну и что Любим?

– Смеялся, пес! Глумился! Какие, говорил, долги? Град ничего ему… тебе, князь… ничего не должен! А ты им, князь, и сыновья твои, и внуки, и весь ваш род… он так и сказал!.. весь ваш род вовеки с градом не расплатится!

– Вот как! Ай-яй!

– Да, князь! А вы, кричал… это уже на нас… А вы…

Но тут Горяй замолчал, будто как задохнулся от злости. А зато все эти сразу в рев! Ох, же и донял их Любим, насмешливо подумал князь, ох, и не зря, поди! Ох… Тьфу! Князь крикнул:

– Ну так что? Что, соколы?! – не слышат! И он тогда еще, всех перекрыл: – Молчать! Я говорю! Помру, тогда…

Притихли псы! Князь гневно посмотрел на них и хотел так же гневно сказать… Но вдруг подумал: а зачем? И еще помолчал, отдышался. И в голове муть улеглась. Князь улыбнулся и заговорил – негромко, медленно, как с малыми:

– Старый я стал. Слабый. Но из ума пока что еще не выжил. И поэтому вот что скажу. Зачем он потешался, пес? Да чтобы нас разгневать. Чтобы пошли мы на него, чтобы рубили, жгли. Так он, Любим, что, так смерти ищет? Нет. Правды! А правда у меня. Потому что у меня есть уговор, и есть при нем печать, и в уговоре все прописано, кому и что положено и кто есть господин, а кто есть пес. Да, соколы! Вот соберутся сыновья мои, и мы опять составим ряд, и я тогда выйду, скажу: «Град-господарь…»

Князь замолчал, дух перевел. Потом махнул рукой, опять заговорил:

– Нет, не про это я. А вот надо про что! Нынче проснулся я, лежал и вставать не хотел. И то: как же меня вчерашнее давило! Ибо какой вчера был срам! За все за годы мои долгие я срама такого не видывал! А ведь был я и в цепях, был я и в порубе, травили меня зельями… Но вчера было гаже всего. Много гаже! Вот нынче утром и лежал я, соколы, и думал: Пресвятый Боже, зачем ты отпустил мне такой срок, зачем ты меня раньше не забрал? А тут еще Игнат пришел и говорит, что мне надо идти на Черный Плес и там посла встречать. Посла! Когда такая грязь и такой смрад в душе моей! Но… Князь я, соколы! От Буса. И я собрался и пошел. Хоть и не знал, куда глаза девать, что говорить… И вот я пришел на этот Плес. А он, этот посол…

Князь горько усмехнулся, повторил:

– Посол! Да только если бы вправду посол! А так же это был мой брат, смоленский. Да, Мономах там был, вот кто!

Князь снова замолчал, дал пошептаться, пошуметь, потом опять заговорил:

– Встретил меня брат Мономах. И пировали мы, держали ряд. Брат звал меня на Степь. Вот, соколы, на Степь! А я отказался. Юлил, душой кривил, обиды вспоминал, я, мол, из-за них не пойду. Из-за обид! А что мне еще было говорить? Что я и так уже в походе? Что моя Степь – это мой град?! И что, сказать, что более того, что я возьму в Степи, мне мои же холопы должны?! Так он бы, брат, тогда бы надо мной смеялся! Вот и кривил я, соколы. А после возвращался я и думал: князь я или не князь? Князь, соколы! Князь, пока жив, – он князь. И дружина, я думал, при мне: Туча, Горяй… и Хворостень, поди, уже пришел. Да, Хворостень, я знал, что ты не усидишь!

– Откуда, князь?

– Потом скажу. Ночь впереди! – И сразу, чтобы не опомнились: – Вот так-то, соколы! Князь я, и сила у меня, и правда у меня. Поэтому я в граде господин, а не они. Смеялся, пес! Смеялся, да? Горяй!

– Да, князь!

– А теперь я смеюсь! А завтра сыновья мои придут – и не одни! А в среду – ряд. И пальцем я не шевельну, а приползет он, пес, и всё, что мне… всем нам – и мне и вам, – положено, в зубах подаст! Как, спросите? А так!

И князь, увлекшись, даже поднял руку, замахнулся… И так и застыл. И снова тихо, медленно заговорил:

– Я еще в прошлом году призывал их к себе и сказал: «Отдайте то, что мне положено по ряду, вон сколько лет уже не плачено». И что они? Ответили: «Не можем, князь, бедны как мыши мы!» И я это стерпел. И то: град – он же мой, и всё, что у рабов моих, – и без того как бы моё; поэтому какие тут долги, так думал я, моё от моего, что ли? И больше требовать не стал. Ну а теперь, вижу, всё по-иному! Долгов не отдают и самого хотят ссадить! Так что, мне в одной шубе уходить, вот в этой, что на мне? Так я бы и ушел, что мне, не привыкать, и сколько уже мне того житья осталось… А сыновья мои? А вы? А правда где? А… где добро мое? Не знаете? Все знаете! Вот ты скажи!.. Ну, ты тогда! Не слышу я!

И… в полной тишине… сказал Копыто:

– А… в амбарах. Ну, в тех, которые…

И осенил себя крестом! Еще раз! И еще! Вот пес! Князь засмеялся, повторил:

– В амбарах! Вот где! Все слыхали?! И если ты, Горяй, и в самом деле хочешь Любима задавить, так вот где его смерть – в амбарах! Туда иди и там дави! – и показал, за что давить, и скорчился…

И они сразу зашумели, засмеялись. Вот что им надо, псам, гневно подумал князь. Ох, Господи, прости мя, Господи, ведь знаешь ты – не ради злата я, не ради зла! А посему…

И дальше было вот что: ты им еще дальше говорил, а они кричали: «Любо!» А что еще им, псам, было кричать, когда ты говорил: да посмотрите же, кто я, кто вы, и кто они, купцы эти продажные! Кровь нашу пьют, жируют! А на чем? Да все на том, что мы и день и ночь из года в год в ратных трудах! Кто держит волоки? Кто Русь укоротил? Кто по Двине дошел до моря? Мы, только мы! А кости белые вдоль двинских берегов чьи – их? Нет, зачем? Им этого не надо! Им подавай рабов, меха да паволоки! Диргемы подавай! Мед, хлеб! Что еще? Да всё им подавай, им всё сгодится! Но только стоит нам сказать «а наше где», так отвечают нам: «нет ничего»! А посему… отныне не бывать тому, как он, Любим, замыслил, а будет так, как я велю! Вот что велю: идти, мечей пока не обнажая, Туче на свой конец, на Заполотье, Горяю на Окольный Град, и… выставить при всех церквах дозоры. Они ж божились ведь: «Как мыши мы!» Ну, так смотрите, соколы, чтоб из церквей и мышь не убежала! Чтоб все, что там упрятано, было нетронутым до веча, до среды. А в среду посчитаемся – по правде. По правде и поделим. В среду. А пока… Идите, соколы, я так велел, весь грех на мне; идите!

И они пошли. Шли тяжело, как в мороке. А князь стоял, смотрел им вслед…

А после опять стал смотреть на Митяя. Висел Митяй. А тот, кто приманил его да надоумил, тот сейчас крепко спит, гневно подумал князь. А может, и не спит, а ходит в мягких берестяных ступанцах туда-сюда, туда-сюда по трапезной; Одрейко-раб на стол накрыл – он не притронулся, все ходит, ходит, потому что чует, что господину уже донесли на него! Да, этот господин одной ногой уже стоит в могиле, но из ума-то он еще не выжил! Так разве станет он, как пес, рвать и крушить то, что ему и сыновьям его от Буса дадено?! И князь засмеялся – негромко, невесело. Висит, подумалось, Митяй. Висел бы и Любим, да время твое кончилось, Всеслав. Да и зачем ему висеть, Любиму? Вместо него придет другой, и он будет не лучше, а только хуже, так всегда бывает. А ты уйдешь – другой придет, и тоже…

Нет! Вот же навяжется, гневно подумал князь и поплотнее запахнулся в шубу. Но всё равно знобило, даже еще крепче. А что, еще гневливее подумалось, им, кощунам, чего?! Здесь их земля, вон как землей разит, и что им ты, и что им крест – и без креста им мед, и без тебя. А вот зато тебе без них никак не обойтись! Подумав так, князь повернулся к Хворостеню. Хворостень стоял неподалеку, ждал. А своих всех он уже отослал, все его сидели у костров. Значит, сердито подумал князь, вот оно теперь как! Ну и ладно! И, усмехнувшись, поманил рукой боярина. Тот подошел. Князь ему тихо сказал:

– А я и вправду знал, что ты придешь. И думал: это хорошо, мне можно спокойно ехать. Потому что при тебе Любим сюда не сунется. И я поехал. И Любим не сунулся. Я это еще утром знал! И вот что я еще знал… Нет, уже чуял! Что ты не ко мне идешь, а на дымы. Ведь так?

– Князь!

– Да, боярин, на дымы. Но я же на это не гневаюсь. Ты же мог на эти же дымы и не сюда, а к Любиму пойти. Но ты пошел ко мне. А почему ко мне, я это тоже знаю. Веришь?

Боярин даже отшатнулся, помертвел. Да, это тебе не зима, гневно подумал князь. Тогда, зимой, Иона, повстречав тебя, грозил: «Гореть тебе, кощун, всем вам гореть, а святый крест неколебим!» А ты как шел, так и пошел, даже не глянул на него, к себе пришел и пировал с такими же, как ты. Иона же, придя домой, как перед божницей встал, так сразу и упал. И слух пошел, что кощуны сильней креста, град зашатался, стали поминать Перуна, Велеса, и бегать на курганы. Иона им грозил…

А не надо грозить! А зачем?! Зверь зверя встретил и принюхался. Зверь – волк, зверь – пес… Вдруг князь быстро сказал:

– Да, на дымы ты шел. И если бы только на них. Ведь приманил-таки тебя!

– Кто?

– Ростислав Всеславьич. Давно вы с ним пересылаетесь, я знаю! А после стало тебе боязно, вон, даже на село ушел. А после прибежал-таки! Решился!

– Князь! На что?!

– Все на то же. Все знаю. Но… Вот молчу пока!

Боярин головой повел, сглотнул слюну – пес, он есть пес! – и осторожно спросил:

– А… почему молчишь?

– А потому, что все в руце Его. Как пожелает, так оно и будет. Поверь, хоть ты и без креста.

– …А ты?

Князь не ответил, тихо засмеялся. А после, помрачнев, сказал:

– И хоть дымы и не по мне… но будет и огонь. Великие дела в среду содеются.

– Князь!..

– Князь я, князь. Но слаб и немощен. Пойду. А ты… смотри!

Князь развернулся и пошел. Перекрестился на Софию. А младший сын твой Ростислав, как донесли тебе, тот кричал на пиру: «Что мне крест? Я на земле стою! Своей земле!» И завтра он придет. Хворостень станет с ним заодин. Горяй станет за Глеба. Туча за Бориса. А за Давыда, старшего…

Нет, князь, причудилось, не может того быть, он не таков, Давыд, чтобы с Мономахом вдруг снюхаться!

Хотя все в руце Божьей! Князь поднялся на крыльцо, еще раз мельком глянул на Митяя, на Софию…

Князь вошел в терем, перед ним посторонились, но кто это был, он не видел. Темно в сенях, он сам так повелел, сам говорил: «Чтоб ночью была ночь». Поэтому теперь в кромешной тьме князь прошел дальше, к лестнице, и начал подниматься, а на седьмой ступени, как всегда, перекрестился. Семь – вот твое число, подумалось, семь куполов, семь дней, седмь помазков тебе!

А в гриднице…

Игнат стоял спиной к двери и на шаги не повернулся. Святоша. Тьфу! Князь сердито сказал:

– Нагар сними. Коптит.

Игнат прошел боком и снял. После опять повернулся спиной. А на столе уже остыло. Князь сел, взял ложку, повертел ее. Игнат, казалось, не дышал.

– Сядь! – гневно сказал князь. – Сядь! Князь велит.

Он сел.

– И на меня смотри!

Смотрел.

– Вот то-то же.

Князь взялся есть. Брал кашу, стряхивал и снова набирал, глотал – колом стояла; липкая, холодная. Вот каково, гневно подумалось. В Степи земля сейчас такая же, как то, что ты мне сварил. И там земли этой!.. Щедр Мономах, он окормить горазд. Тьфу! Выплюнул, ложку поднял, примерился…

Игнат зажмурился…

Князь бить не стал, а только усмехнулся. Дальше ел. Вспомнился отец, как он однажды сказал: «Все есть земля, и мы с тобой – земля, из земли мы приходим и в землю уходим, и если землю чуешь, то, значит, и пора уже туда, значит, она зовет». Ты побелел тогда. Он засмеялся и сказал: «Чего бояться? Зовет – и это хорошо. Вот если принимать не станет – вот тогда беда. Так что как будет она тебя звать, так знай, что это я тебя зову, и дед твой, прадед… все, от Буса начиная». И вот уже зовет, подумалось. А этот зверем смотрит! Амбары пожалел. «Грешно при храме стражу ставить» – так скажет, если у него спросить. А прятать в храме то, что не твое, – это не грех? А прикрываться словом Божьим? А если говорят тебе «отдай», а ты глумишься – это что? А то, что сам грешишь и меня в грех ввергаешь. Ждет пес Любим, что я, осатанев от его дерзости, меч обнажу. Только зачем мне это? И так грехов на мне – не перечесть, придет среда, взвалю я их… А этот грех уже не унести, он сыновьям останется, на них падет; сойдется люд и станет у них спрашивать: «Зачем жгли град, он что, не ваш?!» И что им тогда отвечать? Вот так-то, пес Любим! А посему кидайся, лай до хрипоты – я все стерплю, правда при мне, и я с ней на вече приду, а ты, амбарами придавленный, – ты не придешь, но приползешь, и будет все по уговору, ибо увидят все – князь слова не нарушил, ворота не закрыл, мир сохранил, и, значит, правда с ним, а не с тобой, Любим, и, значит, князь…

Нет, этак подавиться можно! Князь отодвинул мису и сказал:

– Иди отдай ему.

– Кому это?

– Ему. Под печь.

Игнат не шелохнулся. Князь помрачнел, сказал:

– Ты что это, не слышишь?!

– Да, не слышу, – тихо, но твердо ответил Игнат. – Устал я, князь, такое слушать. Мало того, что ты сам словно бес, так теперь еще хочешь, чтобы и я туда же!

– Устал? – сердито спросил князь. – Так отдохни, Игнат. Иди!

Игнат встал. Князь сказал:

– Совсем иди. Устал, так уходи, ты мне усталый не нужен. Совсем уходи. И не трясись! Никто тебя не тронет, не позволю. Иди, пожитки собирай. И серебра дам, и земли; построишься. А хочешь, так велю – и женят. Хочешь?

Игнат молчал, смотрел прямо в глаза, как будто что-то может высмотреть… После сказал:

– А ты и впрямь не человек. Волк ты!

– Да, волк, – кивнул князь. – Сам знаю. И бес я, сатана. Зачем же ты сатане служишь? Грех это. Смертный грех! Вот я и говорю: иди, душу спасай. Чего стоишь?

– А ведь уйду!

– Иди. Вот только это убери, – и князь кивнул на кашу. – Землей разит! И… книгу принеси. Читать хочу.

– Князь, шел бы, лег. Лица на тебе нет.

– Нет – и не надо.

Игнат вздохнул, ушел, принес книгу и положил ее перед князем на стол. А к мисе даже не притронулся. Сказал:

– Ночь. Спать хочу. Окликнешь, если что.

– Нет! – зло сказал князь. – Как я сказал, так будет! Сойдешь в подклеть, возьмешь, что пожелаешь. А хоть и все бери! И уходи. Совсем! Ключи отдашь Бажену… Чего стоишь?! Убью! – и князь вскочил…

И отступил Игнат, и руку поднял, и персты уже сложил… да опустил – не осенил тебя. И, сгорбившись, пошел из гридницы.

Ну, вот и все, подумалось. Ушел Игнат! А завтра сыновья сойдутся, завтра Бажен будет служить; он глуп, еще глупей Игната. А ты, князь, – волк; ночь, тьма кругом, что по углам – не видно, здесь только и светло, здесь только ты да книга. Сидишь как волхв, кощун, и книга у тебя кощунная, про некрещеных писана. Открыть ее? Зачем? Ты и так ее всю знаешь, вон затрепал как, зачитал. Царь македонский Александр был не Филиппов сын, но Нектонавов. От Нектонава он и получил ту силу и ту мудрость, которыми и по сей день умы наши смущаются. Был Нектонав владыкою египетским, и был он телом немощен, и рати совсем не имел – но всех побил! Он делал этот так. Лишь только узнавал о том, что ополчились на него враги, так сразу облачался в ризы сатанинские и запирался в потаенной горнице, брал воду из заветного источника, лил ее в медную лохань, а после в ту лохань бросал вощаных человечков, которые словно живые корчились, а он, тот Нектонав, топил их посохом и приговаривал… И тотчас умерщвлялись те, кто шел в тот день войной на Нектонава! И так он долго властвовал, тот Нектонав, пока не отвернулись от него силы поганские, ибо всему на этом свете есть предел, и устрашился Нектонав и убежал за море, в Пеллу македонскую, и там, взяв себе облик…

Тьфу! Зачем тебе всё это, князь? Не Александр ты, не волхв египетский, даже не волк – ложь это все. Стефан тебя благословлял, потом Антоний. Да если бы ты волком был, то разве бы ушел тогда, когда звал тебя Новгород?! А им всё – волк да волк. Вот даже сват!

Да, сват! А тогда еще просто брат Ярополк. Пришел сюда, вот здесь сидел и пил твое вино и ел твой хлеб и говорил, что у него есть дочь, а у тебя есть сын, так почему бы нам не породниться. А Мономах, он говорил, есть пес, и Святополк есть пес, и Всеволод; все они псы! Он охмелел тогда, брат Ярополк, и сорвалось оно, сказал:

– Вот каковы они, братья мои – псы мерзкие! Что я даже с тобой…

И поперхнулся! Замолчал и глянул на тебя…

А ты как будто того не расслышал, ты словно пьян был, как и он. Ты даже бровью тогда не повел, а наливал ему и наливал, поддакивал. И то, как не подлить; ведь он даже с тобой… Даже! А больше ничего не сказано. Но вот же каково оно, это коротенькое слово «даже»! Да если бы он полоснул тебя ножом, и то бы тебе было легче, чем «даже». Но ты смеялся, пил, и весел был, и лик твой был открыт и чист… А зверь в душе твоей метался, топотал, цепь рвал, кричал: «Убей его! Убей!» Но ты сидел, ногтями впившись в стол, смотрел на Ярополка, думал: может, он и прав – ты волк. Да и вся Русь так говорит: ты волк. Там, правда, и другое говорят. Что будто это ты и накликал полову. И Святослава уморил опять же ты. И Нежатина Нива – твоя, ибо это ты Бориса надоумил. А что Коснячко был при нем, так, значит, и Коснячку – ты. А вот сказать бы, думал ты тогда…

И тут же думал: а зачем? Лежит Борис неприбранный, а рядом с ним лежит Коснячко, и мертвые сраму не имут. Да и быльем все поросло, с тех пор прошло уже семь лет, зачем теперь о Ниве вспоминать? А о себе зачем? Уже иные поднялись, и не чета они тебе, да и Борису не чета – они куда свирепее! И смута на Руси теперь куда свирепей прежних. Вот и пришел брат Ярополк к тебе – даже к тебе! – и ест твой хлеб, князь-волк, и пьет твое вино, кощун, и дочь свою за сына твоего, за Глеба сватает. Он думает, что, породнившись с ним, ты заодин с ним выступишь – на Туров. Но почему, ты думал, глядя на него, нужно идти на Туров? Град Туров был дан не тебе, Ярополк, но сироте, Давыду, Игореву сыну, чтоб сирота Русь не мутил. А ты ссадил его! И Всеволод, великий князь, смолчал. Да Давыд не смолчал! И на тебя пошел, а ты его побил, а он опять пошел – да не один уже, а с ним пошел и Всеволод, и Мономах… Вот и грызитесь, русь, а я-то здесь при чем? Мы, полочане, сами по себе; довольно, находились мы, и Киев мне давно не снится. А породниться – это дело доброе. Вы по рукам ударили.

А после целовали крест! Ты не хотел того, но так от дедов и от прадедов заведено – и целовал. Назавтра Ярополк уехал. А после бил их Ярополк, и били они Ярополка, он бегал в ляхи, ляхов наводил – и снова бил, и сам был бит…

А ты сидел на Полтеске и ждал, ты и подмогу Ярополку обещал, да не давал пока…

Но зато ты его не предавал! Это другие свата предали – отродье Ростиславово: Василько, он тогда еще был зряч, и братья его старшие, Рюрик и Володарь. Вот кто были предатели, вот кто зачинщики! Брат Ярополк их взял когда-то, несмышленышей, пригрел и выкормил и воспитал в дому своем, как родных сыновей…

И они же его и уели! А кто-то говорил, что не они, но Мономах. А кто-то – будто Всеволод. А кто-то – что Давыд, сын Игорев, изгой. А кто-то на тебя указывал…

Никто! И ничего не знает! А было тогда так, что Ярополк замирился-таки с Мономахом и Мономах ушел в Киев, к отцу. Давыд же затворился в Луцке и молчал. Одни только Ростиславичи ярились, ибо Волынь, кричали Ростиславичи, их отчина – и они от нее не отступятся! И вышел Ярополк из града своего, шел на Звенигород, рать шла за ним, а сам он на возу лежал, он без кольчуги был, его накрыли шубой – он заснул, и отрок его Радко так потом рассказывал: «Спал князь, мы рядом ехали, я и Нерядец, и молчали, а грязь была, дорога вся разбитая, вот чую я – подпруга ослабела, хотел остановиться… вдруг вижу: Нерядец меч хватает – и бьет его в грудь! князь вскинулся и захрипел, а он его еще! еще! бил молча, не кричал, а после стеганул коня – и в ночь! И сразу как сквозь землю провалился!»

Так и ушел Нерядец, бывший сватов отрок, пропал во тьме, а после, уже по весне, его, так говорят, видали в Перемышле, у Рюрика, у старшего из Ростиславичей. Но то весной уже! И так всегда: как снег сойдет, так все и открывается, и даже кости по весне белей – ибо земля черна.

Угрим же Глебову привез к тебе еще зимой, в Крещенье, в самые морозы. И не было на нем лица, бел был Угрим, глаза его были пусты, ведь понимал Угрим: мир праху Ярополкову, оттуда не являются, и что с того, что сватались, что целовали крест, – но Ярополка нет, и нет того креста, и подрубилась лествица, и сыновья его теперь изгои, а дочь его – и не изгой даже, а так…

Да кабы так! Ты многое бы дал за это! Так нет! Вон сколько уже лет прошло и сколько было с той поры и видано и перевидано, но как тогда она – еще не Глебова, совсем тогда никто – стояла на коленях у печи, этого не забыть! Такую ты ее и унесешь с собой Туда. Ибо никто – даже родной отец и родной брат – никто так крепко не держал тебя, как Глебова. И держит. Не отпустит. А почему? Потому что не дал тебе Бог дочерей. Дал только Глебову. И вот теперь хоть плачь, хоть смейся. Кротка она, тиха, и вовек слова поперек не скажет, а ведь при ней ты и постишься, и сдержан на язык, и судишь праведно, и милостив к гостям. Все те, кто это знает, идут к тебе тогда, когда она сюда является, выходит и садится на крыльце в той самой шубе белых соболей. Ты этой шубой одарил ее в тот день, когда прибыл гонец от Глеба и передал его слова: «Быть так, как крест велит; она – моя, отец». Ты вышел к ней, она стояла и смотрела на тебя, ждала свою судьбу, она ведь ничего еще не знала, а ты, как раб, вдруг оробел, велел подать, Игнат подал – и ты накинул шубу белую на плечи ее слабые, сиротские, мех заструился, засверкал, и просветлела Глебова, чуть слышно прошептала: «Господи, жива!» И… Поддержал ты ее, дочь свою, не дал ей упасть, и закричал Игнат, и набежали служки, девки, бабы – их тогда еще был полный терем, – к ней кинулись, а ты стоял вон там, возле печи, нем был, не знал, кому молиться, и ждал, охолодев, что вот сейчас проснется зверь и захохочет, завизжит… Но, слава Тебе, Господи, зверь не проснулся – и ожила она, глаза раскрылись, щеки зарумянились, вот только на губах кровинки не было…

И ты встал перед ней на колени. Вот сколько было их, грехов да черных дум, что ты не смог их удержать, не устоял! А сколько было от нее, от Глебовой, тепла и света, и как легко было при ней, и зверь при ней не ел… И так всегда было потом: она приедет – зверь замрет и затаится, ты становишься кроток и весел, и Глеб, глядя на то, говаривал… когда Давыда рядом не было… Да, Глеб говаривал: «Вот видишь, как всё ко двору пришлось: и Ярополковы слова и крестоцелование твое!» Глуп Глеб! И слеп, как все. Что тебе свет, когда жизнь наша – тьма, в которой мы обречены блуждать, грешить, а после каяться и вновь грешить – во тьме! А что слова и крестоцелование? Слова – веревка, и веревкой душат, а целовать… так и Иуда целовал, а меч – он тот же крест, и доля княжья – быть распятым на мече, от веку было так и так будет до веку, вот почему князь – настоящий князь! – не свет ищет, но меч, и не должно быть у него ни братьев, ни друзей, ни…

Дочерей, Всеслав. Прав Мономах – давно бы ты ушел, забыл бы Русь, если б не Глебова. А так ты все цепляешься, ибо – признайся хоть сейчас! – ты все еще надеешься. Не на себя уже – на них, ведь для того ты и женил его… Прав Мономах! Родился на Руси и на Руси умрешь, хоть сам не русь, но держит тебя Глебова – такая маленькая, слабая и кроткая, – но зверь, с которым самому тебе не сладить, при ней всегда молчит…

Зверь! Х-ха! Рванул! Взгрыз! Впился! Заревел! И – кровь в глазах! Вмиг скрючило тебя! Подкинуло! Гром! Блеск!..

Князь очнулся. Медленно открыл глаза…

И тяжело вздохнул. И так же тяжело подумал: нет, жив пока. Но головы не повернуть, рта не раскрыть. Лежишь, как пес побитый, под столом. Ночь, тьма, все спят. Спит и Любим. Митяй висит. А что Она? Она не подойдет, не пособит, не заберет тебя – ведь не среда еще. Вот так, князь, и лежи себе, жди часа своего, ибо не встать уже тебе и не позвать – нет сил. Пресвятый Боже! Вот весь я пред тобой, я наг, слеп я, червь, смрад – а не раскаялся и не унял себя, я все еще надеюсь, исхитряюсь, и гневом полон я, и ничего я не боюсь – ни их суда, ни Твоего; прости мя, Господи, но кто они и кто даже Иона, раб Твой, а мой владыка… и кто… свят, свят!.. и кто Никифор, Господи? Он что, Никифор, впрямь митрополит, он что, священнейший? Он что, ходил в Царьград и патриарх его признал? Нет ведь! Он… Как и я! Он… Знаешь ведь Ты, Господи, как был тот Никифор посажен – хищницки! Когда Ефрем преставился, брат мой великий князь, князь-мытарь Святополк своею волею, своим хотением тогда всё и решил, ибо милее прочих был ему Никифор, враг мой и враг земли моей – и оттого он и избрал его, он – не епископы, епископы лишь покорились брату моему, перечить не осмелились – и возвели Никифора, и вот теперь Никифор наш священнейший, он вседержитель и опора веры, он наш митрополит; вот каковы дела творятся на Руси, Пресвятый Боже! И если то творится и не наказуется, то как тут, Господи, быть кротким мне и как не замышлять на брата своего, на Святополка, и как не стать за Ярослава Ярополчича против того, кто надругался надо всем?! И вот лежу я, Господи, как пес, так, может, и умру без покаяния – пусть так, ибо на все Твоя воля и промысел Твой, – но Святополку я не покорюсь, Никифора митрополитом не признаю, перед вечем не склонюсь… Ибо еще у меня, Господи, есть день, а там еще полдня, и верю, Господи, что не оставишь Ты меня, поднимешь Ты меня с колен, дашь в руки меч…

Ох-х, душит как! Ох-х, жар!.. Скосил глаза…

Игнат стоит в дверях. Совсем уже одет, с котомкой. Уходишь, стало быть. И уходи. Чего стоишь? Не жди, не срок еще, мне еще завтра маяться, и только послезавтра заполдень Она за мной придет. И не кривись, ведь я же не кривлюсь, совсем это не боязно, чего Ее бояться. Она не хуже вас и не страшнее вас, Никифор вон куда страшней страшил и грозил отлучить, но разве я тогда кривился? Нет. Ибо кто Никифор? Это для вас он вседержитель и митрополит, а для меня как он был тем мальчонкой, которого я подобрал на менском пепелище, так и остался. И это он тогда кричал, когда Альдону хоронили. И это он Бориса сглазил – и пал Борис на Ниве. И это он тогда не проклял тех, которые Нерядцу меч вложили, – и пал брат Ярополк. А кабы Ярополк был жив, так бы сидел теперь в Киеве, и вот тогда…

Иди, иди, Игнат, не стой, я тебя не держу. А что слеза бежит, так это не моя слеза, а просто бес попутал, ты бесу не верь, я сейчас руку подниму, утру слезу… Да бес смотри каков: так навалился, что рукой не шевельнуть, рта не раскрыть и не позвать тебя… А если он и дальше не отпустит, как исповедаться тогда, как высказать?!

А он, Игнат… Котомку на пол – бряк. И… подошел. Склонился. Обхватил тебя. Поднимает. Несет. И это все молчком. А все кругом плывет. И давит – затхлым и сырым. Землей…

А каша?! Стой, Игнат! Мы Бережку забыли! Бережке каши дай! Бережко – ох, его злобить нельзя! Он выть начнет, затопает, он шапку снимет, выбросит, а это страшный знак! Ох, говорил отец…

И – всё…

День шестой

1

Всеслав открыл глаза и удивился – было совсем светло. Значит, проспал, значит, никто его не разбудил, сердито подумал Всеслав. И сразу же, еще сердитее: а это ведь уже шестой день, предпоследний! Надо спешить! Вставай!..

Только не тут-то было. Ибо не то что встать, а вот он просто тронул рукой – и та не стронулась, даже не шелохнулась. И головой не повел. Все тело будто бы окаменело. И даже голос пропал: хотел позвать Игната, но не смог. Лежал как рыба, как налим на берегу – глаза, небось, навыкате, рот приоткрыт, во рту все пересохло. А где, гневно подумалось, кувшин? Всеслав скосил глаза…

И успокоился, ибо увидел, что кувшин стоит у изголовья. Тот самый, Игнатов кувшин – с заговоренной водой. И это совсем рядом… А не дотянуться! И Игнат не идет. Всеслав еще немного полежал, после еще раз попробовал позвать – и опять не получилось. Но он всё равно еще подождал, он всё еще надеялся… Только Игнат не приходил. И не придет, понял Всеслав. Ибо ушел Игнат – совсем! Поднял тебя вчера и перенес сюда, а после забрал всё свое и ушел – как ты ему велел, не смел тебя ослушаться. Вот и лежи теперь, и помирай. Да не помрешь, а будешь целый день так маяться; приедут сыновья, войдут сюда, рассядутся, будут молчать, потом Иону призовут – и он придет и принесет седмь помазков, ибо один придет, а семерых тебя соборовать никто не соберет, как ни грозили бы им и чем бы их ни прельщали, ибо кто ты, святейшего не принял, хулил его, грозил ему и поминал то, в чем он не виновен, а вот теперь и отходи как пес, и это еще хорошо, если Иона явится, а то и он тоже откажет. А что! Вон, к храмам сторожей приставил, вон надругался как!..

А как сухо во рту, подумалось. А вон кувшин стоит. И в нем вода заговоренная и освященная, в ней вместе рай и ирий, Он и тот, которого низвергли и сожгли и пепел над Двиной развеяли, и сам ты говорил, что грех кумирам кланяться и грех их призывать… а сам же первый призывал! И Хворостеня выгораживал, владыке говорил…

Вдруг мысль оборвалась. В голове стало пусто. На душе стало тихо. Зверь спал. И веки наливались и смежались. Но он их опять открывал! А они опять закрывались! И он тогда тем только и жил, что открывал глаза да закрывал и опять открывал. А голова была пуста, язык присох, ни слова, думал, тебе больше не сказать и, значит, сыновей не упредить, и оттого не понесут тебя, а положат на сани… А кони не пойдут, учуют волчий дух и вздыбятся, рванут и опрокинут гроб – и будешь ты низвергнут в грязь, и будут ликовать они! И загремит Зовун! И будут говорить над тобою, лежащим в грязи, одно только зло. А доброго никто не вспомнит. Но не печалься, князь, и не ропщи на сыновей своих, ибо то всеобщее глумление будет совсем не от того, что ты в грязь упадешь и будет от тебя идти премерзкий волчий дух, а так толпа прощается со всеми – с волками, голубями ли, глупцами, мудрецами, – ибо для них не то в вас главное, а то, что вы князья, господари, а, значит, их душители. Поэтому как ни живи и как ни правь, а все равно для них, рабов твоих, ты будешь только злом – иного и не жди; так Переклюка говорил, так он тебя учил, а ты ему не верил, ты думал, что умней его окажешься, хитрей, что ты обманешь их, рабов, задобришь, и тем при жизни ты будешь им люб, и после жизни – в своих сыновьях. И отпустил ты их, сказал, живите как хотите, земли раздал, доли своей не требовал, про Киев ради них забыл, стал кроток, Всеволоду кланялся и отсылал ему дары, а если меч и обнажал, то не на Русь уже – на некрещеных: вейнала, земгала, латгала… И бил ты их, тех некрещеных, полонил, и раздавал мужам своим, мужи их продавали на торгу, и богатели, а ты шел дальше, ставил городки, а некрещеные те городки сжигали, а ты их, некрещеных, снова бил и снова ставил городки и дальше шел, и покорялись некрещеные и признавали тебя господином, хоть, говорят, они и по сей день клянут тебя и ждут смерти твоей и молятся своим мерзким божкам, чтобы ты иссох, и чтобы иссох твой род, но сын твой Ростислав им на это сказал: прежде Двина иссохнет, чем наш род! Вот так он, Ростислав, сказал. Он на Двине теперь один хозяин, от Полтеска до моря – он. Ему до моря – руку протянуть! А ты к морю шел десять лет, жег, полонил и усмирял, и снова жег. А сколько полегло на двинских берегах твоей дружины! А после что? По морю ты не ходишь – ходят твои купцы, они берут на Готском Берегу рабов, а после возвращаются и продают их втридорога, но Киев рад и этому, ибо в ромеях раб еще втрое дороже станет. Вот и бегут ладьи вверх по Двине, вниз по Двине, туда везут рабов и рыбий зуб, жемчуг, меха, а оттуда рытый бархат, сбруи, паволоки, вино, диргемы, благовония. И богатеет Полтеск, строится, и поднимает голову, и бьет в Зовун. А вам, князьям, за ваши ратные труды – что? То-то и оно! Добро меж ваших пальцев как вода струится и оседает в церковных амбарах и множится там, множится и множится. Вон как Любим на том добре заматерел! А ты как был в одном корзне, с одним наборным пояском, с одним мечом… Даже славы тебе не прибавилось! Ибо одно, если пойти и брата одолеть и сесть на Отнем Месте, а другое – побить некрещеных. С них даже дани не возьмешь. Что Ростиславу с них брать – рыбу, веники, что ли? Вот уж воистину: нагими мы приходим в этот мир, нагими и уходим. Вон тихо как! А прежде как шумели! Прежде одной младшей дружины было столько, сколько теперь и Хворостень, и Туча, и Горяй вместе не держат. Тогда разве Любим посмел бы? Да если и посмел бы, так разве град за ним пошел? А если бы и пошел, тогда… тогда бы ты вчера Горяя не удерживал, а сам бы повелел: «Идите, соколы, и поучите град!» А так…

Всеслав зажмурился, и сразу стало легче: стало темно и спокойно. И дышалось легко. И в висках не стучало. И ни о чем уже не думалось. И это тоже хорошо, потому что чего теперь думать?! Теперь уже поздно! Раздал дружину ты, расчетверил: одна часть в Витьбеске с Давыдом, другая в Менске с Глебом, третья в Друцке с Борисом, четвертая в Кукейне с Ростиславом. На Мясопуст приходил из Кукейны чернец и говорил, что Ростислав совсем осатанел, крест снял и в храм не ходит; Иона, это услыхав, разгневался, а ты только отмахнулся и сказал: «Все образуется, приедет Ростислав – укорочу». А вот теперь укороти. Его и Хворостеня. И град смири. И Зовуна обрушь, обезъязычь. Вон сколько дел; вставай, Всеслав!

Но как тут встать, когда ты даже шелохнуться не можешь, когда позвать нет сил. Да и кого позвать? Игнат ушел, ты сам его прогнал, а сыновья еще в дороге. И первым должен бы прийти Давыд, ему из Витьбеска всех ближе. Но Давыд первым не придет, он же сначала с Мономахом встретится. Они стакнулись, это сразу чуется, вот только в чем их уговор, на многое ли крест поцеловали? Против кого, это известно – против Глеба. А Глеб придет один. А Глебову ты вовсе больше не увидишь. И как сойдутся сыновья и здесь рассядутся, и если Глеб сядет в ногах, то Давыд, напротив, в головах, а если же Давыд в ногах… Нет, он в ногах не сядет, он ведь старший, он так Глебу и скажет: «Брат, посторонись!» А Глеб враз почернеет и станет столбом, не соступит. А Ростислав не встрянет, промолчит, ибо его такое только тешит. А Борис… Что Борис? Они Бориса ни во что не ставят, он если и заговорит, так от него отмахнутся, и встанут сыновья твои Давыд и Глеб один на одного! А ты будешь лежать бревном, и даже слова не сможешь сказать; иссох язык, прежде Двины иссох, и не остановишь ты их, и никто другой не остановит. Вот если б только Глебова приехала! Глеб перед ней робеет. И Давыд – когда она на Полтеске, Давыд на Полтеск не идет, чурается…

Да только не увидеть Глебову – приедут только сыновья. Бог не дал тебе дочерей, и сыновья глаза тебе закроют, положат в гроб, поставят гроб на сани – и волчий дух пойдет, и кони вздыбятся – и в грязь! А вот была бы Глебова, такого не случилось бы! Если она, конечно, не забыла. Нет, не должна! Хотя…

Всеслав опять зажмурился, стал вспоминать…

И получалось, что уже лет десять прошло с той поры, а может, даже и больше. Она тогда была тяжелая и жила здесь. А Глеб ушел в Кукейну к Ростиславу, ушел с дружиной, ждали от него вестей, а гонца всё не было и не было. Так и в тот день зря прождали. После стемнело, отужинали и разошлись. А ты остался в гриднице, читал «Александрию». Долго читал. После вдруг открылась дверь и пришла Глебова. Села напротив и сказала, что ей чего-то не спится. А после стала говорить о чем-то, о каких-то пустяках, а сама была белая-белая… И ты тогда подумал и сказал, что ничего с ним не случилось, случись – ты это сразу бы учуял. И стал рассказывать про то, как Виганд выступил на Едзивилла, а Глеб пошел пособить Едзивиллу, и как они с Вигандом сошлись и была сеча, как Глеб был ранен, как тебе был сон, как ты во сне закрывал ему рану рукой, и как Глеб, возвратясь…

Знаю, знаю, закивала Глебова, он мне рассказывал, как он тогда упал, как ты ему привиделся, как кровь вмиг унялась, как рана зажила, будто…

Но тут она вдруг замолчала, долго смотрела на тебя, а после тихо спросила:

– А Бус, он что, и вправду был рожден от волка?

Ты думал, что ты задохнешься. Ты ведь никогда до этого не слышал, чтобы о нем так говорили – как о равном!.. Но это говорила Глебова – вот о чем ты тогда успел подумать. И только хрустнул пальцами – так крепко ты их сжал, – и глухо, тяжело сказал:

– Пустое. От волка только волк рождается, а от человека – человек.

– Так Бус рожден от человека?

– Нет.

– А от кого тогда?

– Слыхала ведь, поди.

– А все равно скажи!

– Сейчас об этом при тебе нельзя. Ведь ты под сердцем носишь.

– Кого?

Ты вздрогнул и спросил:

– Как кого?

– А так, – тихо сказала Глебова. – Я внука твоего ношу. А если ты от Буса, то и он от Буса. Вот и скажи ему.

– Ему, – сказал ты, – знать об этом еще рано. А после ему Глеб расскажет. Мне мой отец рассказывал, и ему тоже пусть так же. У нас такой обычай. От Буса так заведено! И мы же не волки, чтобы молчать. И Бус не от волка. А его только волчьим молоком вскормили. Когда его нашли на пепелище, вокруг волчьих следов было – не счесть! А молоко, оно…

Тут ты не удержался и поморщился. А Глебова тотчас спросила:

– А волчье молоко, оно какое?

Ты и это стерпел! Помолчал и сказал:

– Какое? Как и всякое. Только звериной оно пахнет, вот и все. Но кабы не оно, давно бы меня не было. Мы, Бусов род, им только и спасаемся, когда к нам смерть приходит. Но если буду опять помирать, то не давай мне молока звериного. И другим скажешь, чтобы не давали. Скажешь?

Она молча смотрела на тебя. После зажмурилась. Но головы не отвела.

– Э! – сказал ты. – Смешные вы! А я уже старый. Пора и честь знать. Все уходят, а я что, всех хуже?!

И вдруг сразу вспомнил! И тебя как огнем обожгло! Ты вскочил! Она глаза открыла, отшатнулась!..

И ты сразу опомнился, и виновато улыбнулся, сел, дух перевел и сказал:

– Совсем я одичал. Совсем стал как зверь. Вот и боюсь того, что когда положат меня в сани, так как бы кони не перепугались и не понесли! Поэтому… слушай меня!.. Когда я помру, скажешь Глебу, и братьям его тоже, только им, а больше никому, ты слышала?! Чтобы не везли меня в санях, а чтобы только на руках несли!

– Но…

– Так хочу! Ты скажешь им?!

– Скажу…

Всеслав вздохнул. Подумалось: а ведь не скажет! Потому что Глеб один приедет. И скачет уже Глеб и загоняет лошадей, спешит, а ты еще надеешься, что еще встанешь и вместе с сыновьями выйдешь к Зовуну, и обнажите вы мечи свои и устрашите град…

А Бус тихо ушел, хоть он был не тебе чета. Ведь до него мы были совсем дикими, мы ничего не знали и ничего не умели. А он научил нас ковать железо и объезжать лошадей, собирать мед и варить сурью, плести сети. И он же нам сказал, что такое есть Правь и что такое Навь, как Прави следовать, как Нави избегать, и затвердили мы его слова, и записали их, ибо он дал нам и грамоту, и эту грамоту и по сей день именуем мы «Бусовы резы», да только порубили их, сожгли, пепел развеяли – это когда уже к нам крест пришел, а прежде эти книги были почитаемы священными, мы поклонялись Бусу, и он нас оберегал, никто не смел на нас ходить, Бус всех поверг; он от моря до моря ходил, он горы перехаживал, твердь сотрясал… Но уже и этого ему казалось мало! И он сказал: я отведу вас в рай!.. Нет, что я говорю! Тогда про рай еще не знали – креста здесь еще не было. Был ирий, где река молочная, она течет из вымени нашей кормилицы Земун. Там, в ирие, живут все наши пращуры, там они пашут и сеют, свивают снопы, пасут свои стада, охотятся, сражаются, ибо имеют жизнь такую же, какая у них была здесь. Там только смерти нет и там все молоды, и нет там голодных, нет лживых, боязливых – там все чисты, как молоко нашей кормилицы Земун!

Но разве может быть такое на земле? Разве могут все в ирие жить? Нет, Навь это, смущение! И отвернулись люди от него. Тогда он их собрал и стал им говорить, что знает, как идти. Он звал их всех. Все знали, чей он сын и кто он для них. Но закричали: «Не пойдем! Здесь будем жить!» И было так, как прокричали; не пошли. И он остался с ними, не пошел. Про ирий больше им не говорил, молчал и ни к кому не выходил. Придут к нему, спросят о чем-нибудь – научит, а не придут – молчит. И не зовет никого. Потом стал говорить, что он боли не чувствует, что его кровь ушла. А после, в первый снег, вдруг повелел собрать охоту. Там, на охоте, она, Матерь Сва, и явилась, и забрала его. Ибо жить среди нас он уже не желал… Нет, что я?! Ложь это! Он и сейчас при нас. Он, может быть…

Всеслав очнулся и открыл глаза – и сразу же зажмурился! Пресвятый Боже, не оставь меня! Вот ввергся в грех! При многомыслии не миновать греха! Но да воскреснет Бог и да расточатся врази его, и свет да воссияет, как от солнца, и да…

Что это?! Крики! Топот! На крыльце? Опять кричат – вон сколько их! И не твои это, а градские…

А вот им ответили! Вот гонят их. Вот снова крик… Нет, это кто-то говорит – один, – а градские притихли… Опять кричат! А этот говорит. Кто говорит? Что говорит? Кто это здесь смеет с крыльца говорить?! Я князь! Я жив еще! И Всеслав закричал:

– Игнат! Сюда!..

…Нет, не кричал ты, князь, нет сил кричать. А это за окном, кричат, но окно закрыто, ничего не разобрать, а может, это просто ничего уже не слышишь, и крики только чудятся? Вот, снова чудится – толпа гудит, а вот Борис им отвечает…

А это ведь и впрямь Борис! Вот радость-то – Борис уже явился! И это он, сын твой, и говорит с толпой с крыльца. Игнат, открой окно!

Нет Игната. Борис говорит. А градские молчат. Ночь, тьма в лесу, а ты лежишь, затаился, рукой бок зажал, кровь между пальцами течет; кровь – теплая, сила уходит вместе с кровью, слабеешь ты, и веки закрываются, а ты их открываешь, а они снова закрываются, и тяжеленные они, будто свинцовые, в ушах глухо шумит… А может быть, и впрямь кто-то идет: ш-шух, ш-шух. А кто идет? Свой, враг? Темно в лесу да, и глаза закрылись, их не открыть уже, а он идет, все ближе он, рука твоя в крови, кровь липкая, руки не оторвать, рука прилипла к ране, а так бы мог еще до голенища дотянуться, изготовиться, и затаился бы, и ждал, а он бы подошел, склонился над тобой, ты бы тогда и глаз не открывая догадался, кто это – враг или нет. Враг засмеялся бы, а ты его ножом! А если это был бы свой, так обнял тебя, сказал…

И обнял! И сказал:

– Отец!

Всеслав сразу открыл глаза! И – радость-то какая, Господи, подумалось, – Борис! Сын, младший, друцкий князь, первым пришел! Вот, старшие Бориса ни во что не ставят, а где они? Да там же, где их спесь! И пусть себе, не тем будут помянуты. Но вот ты не один уже, а сын с тобой. Он обнимает тебя, поднимает, подает кувшин, рот твой открыт, язык присох, не захлебнуться бы… Нет, осторожно льет, он стережется. Да он всегда такой, семь раз осмотрится, подумает… Отнял кувшин и уложил тебя, поправил твои волосы и по щеке огладил, руку убрал, сидит, молчит, в глазах его покой, лоб чист – таить-то ему нечего, он не Давыд, он держит свой удел хоть тихо, зато крепко, змееныши не ходят на него, люд друцкий на него не ропщет; то, что его, это его, он тем и сыт, на храмы жалует и сирых оделяет, вот и к тебе первым пришел…

Борис заговорил:

– А я с рассвета здесь. Будил тебя, не добудился. Страх меня взял. Уже хотел Иону звать…

Ох, обожгло внутри! Крикнул Всеслав!.. Нет, даже хрипа не было. И не поднять было руки, и головой не мотнуть. Одни только глаза, должно быть, кровью налились…

А сын сказал:

– Я после передумал. Кликнул бояр. Рядились мы. Решили подождать. Даст Бог, поднимешься.

Поднимешься! Всеслав закрыл глаза. Сын продолжал:

– Я думал, не успею. Вот и спешил. Считай, один пришел. Ну, пятеро со мной. Но что такое пятеро?!

Он замолчал. Долго молчал. Всеслав открыл глаза. Борис опять заговорил:

– Слыхал, кричали?

Всеслав заморгал – да, слыхал.

– Так это, – продолжал Борис, – приходили от градских. Онисим, Ставр, Свияр Ольвегович, Прокуд… Про амбары был крик. А я сказал, чтобы они спесь укоротили, что срам это, что Его дом домом молитвы наречен, но не вертепом… Господи!..

Борис поднял глаза на потолок, немного помолчал, а после опять стал смотреть на отца. И дальше говорить:

– А после я сказал, что мы того добра не тронем. Мы, я им сказал, не находники. И мы не Степь. Но мы стоим за уговор. Будет всё по уговору и под Зовуном. И поэтому ждать Зовуна, вот чего теперь надо, а не шуметь. Вот там, под Зовуном, сказал, все и решим, ждите того. А до того мы никого не пустим, ибо тогда как быть, когда в амбарах завтра станет пусто? Кому тогда платить? Всем, что ли? Поровну? Нет, не бывать тому!

И он тряхнул головой, и даже поднял руку! Так, видно, он и там так говорил! Вот тебе и Борис, вот и робкий, подумал Всеслав радостно. А Борис не унимался, продолжал:

– И я еще сказал: того, чтобы на всех было разложено, не допущу! Так, я сказал, отец велел. Пусть, я сказал, как повелел отец, уплатит тот, кто брал, кто наживался. А прочие, сказал, сироты, вдовы, меньший люд, пусть не печалятся, с них и вот столько не возьмем. Вот так-то вот, град-господарь!

И рубанул рукой – вот так!.. Вот так и я бы им сказал! Вот, сын Борис, утешил! Вот…

Всеслав заморгал.

– Воды? – спросил Борис. – Еще?

Еще! Вон сушит как! Горит нутро! И языком не повернуть, рукой не шелохнуть – только одни глаза еще живут. Подай воды, Борис!

Подал. Всеслав выпил много, но не полегчало. Жгло. Борис посмотрел, покачал головой, ничего не сказал. «Бог даст – поднимешься». А не дает! И ты молчишь, Борис. А дальше что?

– Сейчас, сейчас, – сказал Борис. – Сейчас… Так вот: они ушли. И разошлись. Теперь посмотрим, как их Любим соберет! Не пойдет теперь чернь! А зачем им идти? Я же им сказал: не с вас возьмем, а только с тех, кто с этого жирел, а как возьмем, так сразу уйдем. И тебя заберем. Ты в Менске сядешь?.. В Витьбеске?.. Со мной пойдешь?.. Или в Кукейну?!.

Князь не моргал – лежал, смотрел на сына. Тот, оробев, спросил:

– Куда же ты тогда?

Князь взглядом показал на потолок.

– Отец!

Всеслав закрыл глаза. Опять открыл. Смотрел на потолок. Борис немного подождал, а после встал и заходил туда-сюда, остановился, посмотрел на лик, перекрестился… и застыл. И долго так стоял, смотрел на лик; хоть губы у Бориса и не шевелились, но Всеслав знал – сын молится. Во здравие отцово. А тихо в тереме! И во дворе тоже тихо. Крепок Борис, плечист, вот разве что малость сутулится. Давыд над ним за это насмехается; ты, говорит, словно холоп, где голова твоя, в ногах?

А где твоя, Давыд? А Глеба где? А Ростислава? Один Борис пришел, всех вас опередил…

А начинал-то как Борис! Была такая же весна, тепло, и мы вышли во двор; народ кругом, шум, гам; Альдона говорит… Еще была жива Альдона! И брат твой Ратибор еще был жив, ты просто этого не знал… И Лепке был здесь же! Он в тот свой приезд поднес Альдоне в дар постав паволоки, жемчужный повой и рукавицы готские перстовые, как паутина тонкие, а тебе сарацинский нож весь в самоцветах, а сыновьям кому чего, безделицы…

Тут вывели коня. Борис сошел с крыльца – мать оттолкнул, сам шел. Смешной он был тогда. В постриги все смешны! И то: еще с утра был волосат до плеч, как девочка, а вот и муж, и князь уже – трех с половиной лет! Ты подвел его к коню, подсадил, Борис сел, ты шлепнул коня, конь пошел. Все закричали:

– Князь! Князь Борис!

А он смотрел на всех как на своих рабов и весь светился, горд был, смел. И то! Он же впервые с мечом на коне!..

Как вдруг поехало седло! Ты кинулся…

Не удержал! Упал Борис! Притихли все…

А он сидел на мать-сырой-земле, смотрел на всех испуганно…

Тут засмеялись старшие, Глеб да Давыд. Ты к ним повернулся и гневно спросил:

– Чего смеетесь?!

Они сразу замолчали. А ты поднял Бориса и громко, чтобы все слышали, сказал:

– Да, сын Борис, вижу, не быть тебе находником, а будешь на земле сидеть – на той, на которой тебя посажу. И там так же крепко сиди, как ты сейчас сидел. Вот крест на том. Целуй!

И дал ты ему свой нательный крест; он целовал, ты целовал, а люд кричал:

– Князь! Князь!

А после, как Борис вошел в года, ты дал ему Друцк. И уже двадцать лет он там сидит, крепко сидит, только однажды к нему приходили, зато сам Мономах. А из-за кого? Да из-за Давыда!

А вот сейчас стоит Борис и смотрит на тебя. Он хочет говорить, да не решается. А скажешь ведь, Борис, морщась от горечи, думал Всеслав. И дальше: скажешь, мне и спрашивать не надо. Да ты и так уже сказал, но думаешь, вдруг я не понял – понял, сын! И кабы мой язык ворочался, я б пособил тебе, а так… сам говори!

И он сказал:

– Ну, соберемся мы, ну, сломим их. А дальше что? Они опять поднимутся. Сгнил Полтеск-град, осатанел. Уйдем. Отец, я заберу тебя.

Всеслав отвел глаза. Смотрел на стену серую, на трещины. А раньше, думал, здесь были ковры. И на полу были ковры. И ел ты, князь, на золоте, и накрывался одеялом горностаевым, а не овечьей шубой. Потом не стало ни того, ни этого… И что с того? И в Друцке люд живет! Живут и в пещерах – Антоний ведь жил. И разве ты за что-нибудь цепляешься? Да и цепляться уже некогда; завтра уйдешь, нагим уйдешь, как все, как и Борис когда-нибудь уйдет – без жалости, ибо ему Полтеск и вправду не нужен, он душой не кривит…

А род? Ведь здесь, в этой земле, отец твой, пращуры…

Затопали по гриднице! Открыли дверь. Борис руками замахал, чтоб не входили. Потом, немного погодя кивнул. Кому – так далеко глаз не скосить, – Всеслав не видел. Зато слышал, как с опаской затворили дверь…

А сын прошел к окну, открыл его, глянул во двор. Кто-то приехал, слышны голоса…

Борис закрыл окно, нахмурился, сказал:

– Ты погоди, отец, я скоро. Прислать к тебе кого-нибудь вместо меня?

Всеслав не стал моргать, он смотрел на потолок. Борис вздохнул, опять заговорил:

– Пустое это все. Только себя травить. Град жечь! Ну и пожжем, а дальше что? Над кем тогда стоять? Над пеплом! Вот пусть они, Давыд да Глеб…

В сердцах махнул рукой. Пошел. Сказал уже в дверях:

– Я скоро.

Затопали по гриднице. Ушли. И на крыльце затихли. Те, которые приехали, уже должны были войти, думал Всеслав. Или они опять уехали? Нет, не уехали; вон, конь сбруей бренчит. Значит, вошли. И это не сыновья – Борис о них бы не молчал. Значит, это от Любима… Вот так, в сердцах подумал Всеслав, опять всё на Бориса, опять ему за всех держать ответ – как и тогда, когда еще…

Тогда еще сват был жив и звал тебя, а ты к нему не шел и в смуту не встревал, и сыновей своих удерживал… Но одного не удержал – Давыда. И кинулся Давыд вверх по Двине, по волокам, вверх по Днепру – к Смоленску. А ты, узнав о том, – за ним! И это был последний твой поход на Русь, бесславнее похода не было. Пришел – Смоленск еще дымился. Давыд, как тать в ночи, накинулся и сжег его – Смоленск тогда был слаб, хозяин был в отъезде. А твой сын – тать! А весел был Давыд и горд; встречал тебя – сошел с коня и дерзко усмехался. А подойдя к тебе, он, даже не снимая шапки, стал первым говорить:

– Вот, я…

А ты его – хр-рясь плетью! По щеке! И кожа лопнула! Шрам у Давыда по сей день!..

Но устоял тогда Давыд! Он только ухмыльнулся. Он даже кровь не стер. А ты кричал:

– Коня ему! Всем уходить! Добра не брать!

Не брали. Так ушли. Давыд молчал. На Полтеск не пошли, а повернули к Лукомлю, и Глеб туда же шел из Менска. Ты Глебу велел поспешать! А Борису в Друцк, наоборот, послал сказать, чтобы он затворился и не выходил, ждал, был готов встречать, потому что если, мол, не сможем побить Мономаха, то побежим к Борису в Друцк, чтобы там отсидеться. А он пускай сразу сидит! Юн был Борис, ты пожалел его…

И Мономах на это покусился! Шел, гневен был, жег так, чтобы даже головней не оставалось. Но до Лукомля перехода не дойдя, – вы там уже были все трое, – вдруг повернул и кинулся на Друцк.

Юн был Борис. И кроток. А отца ослушался! Пришел брат Мономах под Друцк – а друцкая дружина уже в поле; стоят и ждут. И исполчилась рать смоленская, и выехал брат Мономах под стяг, стал выкликать Бориса и грозить…

А не было Бориса! Стояла его рать щитом к щиту… Да только сколько было этой рати? У Мономаха было больше вчетверо!.. Стояла рать, а князь не выходил. Вот, видит Мономах, отрок вошел в шатер Борисов. А вот вышел. А вот другой вошел, несет дымящийся котел…

А друцкие стоят, переминаются. Мономах не выдержал и поскакал – один, молчком – к шатру Борисову. Расступились друцкие и пропустили Мономаха. Он спешился, вошел в шатер…

Борис сидел в кольчуге, при мече… и ел вепрятину, и вином ее из рога запивал. А увидел Мономаха, кротко улыбнулся и сказал:

– Винюсь! Ты, брат, так быстро подступил, что я и пообедать не успел. Но если ты еще маленько погодишь, то выйду я, меч обнажив, и мы тогда с тобой…

Но не дослушал Мономах, взревел как зверь!..

И выдохся. Ссутулился. И вышел от Бориса – молча. К своим пришел и также молча указал рукой; увел их всех. Шел – и молчал. И только, говорят, уже в Смоленске посмеялся – зато вдоволь. Отходчив Мономах, он настоящий князь. А затворился бы Борис… Что стены друцкие? Ты их плечом толкни – они повалятся. Так и по сей день они стоят – единственно Борисовым умом. Тем же умом Борис ятвягов замирил и взял у Зебра дочь, теперь, в крещении, ее зовут Евфимия, и принесла Евфимия Борису трех сыновей, сыновья все в отца, все крепкие, разумные. Вот разве что они тебя, Всеслав, чураются, а так все хорошо у них на Друцке, любо.

А у Давыда шрам и по сей день горит. И третий год он вдов. И без детей. Таков твой сын Давыд. Таков твой сын Борис. И если б кто из твоих сыновей и смог взойти на Место Отнее, так это только Борис. Но ему даже Полтеск не нужен! И братья ни во что его не ставят: мол, ты не князь.

А вы князья? А Всеволод был князь? Но выше всех сидел брат Всеволод! Пятнадцать лет сидел брат Всеволод на Киеве, хоть правил и не он, а Мономах, сын его старший и опора. А умер Всеволод – и звали Мономаха; все звали – чернь, бояре, клир…

А он ответствовал:

– Кто я? От младшего из Ярославичей. Выше меня по лествице стоит брат Святополк, он крови Изяславовой. Ему и быть над нами!

Так и было. Сел Святополк Изяславич на Киеве, а Мономах ушел в Чернигов, а брату своему Ростиславу отговорил у Святополка в вотчину Переяславль. Но Ростислав там почти не сидел; и лета не прошло, как Бог его прибрал. А может, вовсе и не Бог. А посему негоже меня братом попрекать, когда у вас самих вон что творилось! Но я молчал тогда, я слова не сказал. А что вчера кричал про те двенадцать лет, так глуп я был. Гадко, противно мне теперь. Ибо уж кто, а я-то знаю, что ты и так пятнадцать лет при брате Всеволоде Русью правил, теперь, при Святополке, еще восемь, а дальше будет так: брат Святополк будет сидеть на Отнем Месте, а Русь держать будешь ты, Мономах.

Русь, да не нас! Давыд придет, и я его опять, как и в Смоленске, поучу! Чтобы впредь не забывал, чья здесь земля, чтобы знал – Бус не ушел, он и сейчас при нас, он, может быть…

Нет! Что это?! Закрой глаза, Всеслав! Навь это! Наваждение! Закрой!..

Не закрываются! А он – вот, над тобой! Гони его!..

Но до креста тебе, Всеслав, не дотянуться, хоть он и на груди, ты только руку подними да протяни да положи на грудь…

Но не поднять руки, не откреститься! Пресвятый Боже! Не оставь меня! Я раб твой, червь…

А Бус склонился над тобой и улыбается и снова говорит слова свои заветные да непонятные, зверь заурчал, доволен зверь, сыт он, вот заворочался, улегся, зверь тоже Буса слушает, открывши пасть и вывалив язык, тихо, покойно в тереме, и веки снова наливаются, Бус говорит и говорит, так бабушка когда-то говорила, а ты, прижавшись к ней, глаза свои доверчиво смежал, спи, князь, не бойся, сон – это же не смерть, а так, только полсмерти. Ох, мракота греховная!

2

Всеслав очнулся…

Нет, не очнулся, а долго, даже очень долго оживал, карабкался к свету, хотел вдохнуть… А воздуху всё не было и не было, и он рот разевал, хватал… А, может, и не разевал, а это ему так только казалось, а сам лежал пластом. Так лежит Дедушка, когда его на берег вытащат и держат кольями, не дают уйти обратно в воду. Он поначалу извивается, трепещет, бьется, пускает пузыри и ноет, пенится… А они его – кольями! кольями! кольями! А колья для такого дела нужно брать дубовые, дуб, он же растет на сухом и воды не любит. Но и не боится – он же, если в нее попадет, то не гниет, а наоборот только морится, значит, становится крепче… И вот они его, этого Дедушку, кольями, кольями! И еще при этом нужно петь духовное и осенять себя крестом – и тогда вода из Дедушки вытечет вся, и его черный дух уйдет весь вместе с этой водой, и останется от него только одна тина, но зато в ней вся его былая сила. И теперь это нужно вот так: эту тину высушить и истолочь и, сказав нужные слова, сложить в мешочек, сшитый из лягушачьей кожи, – и вот теперь тебе крепкий, надежный оберег, с ним хоть по реке, хоть по морю ходи, и теперь уже ничего не бойся. Так твой сын Ростислав и ходит, не боится, и на Руяне его привечают, и ходит он с руянцами, кричит: «Аркона! Кровь!», а после возвращается и хвалится, как они жгли град Гам, который теперь, по-германски, называется Гамбург, и как они брали там много добра, и как гнали оттуда полон, и как после прибыльно его продали, и как еще ударили на Магнуса и Магнус побежал – Магнус же, известно, Голоногий. Руянцам помог Святовит, а Ростиславу Дедушка, вот так!

…А ты, гневно подумалось, очнись, если сдюжишь, проснись. Открой глаза, вдохни, расправь плечи и подними руку, и протяни ее к кресту – он же совсем близко, на груди, чего же уже тут не дотянуться?!

Но он по-прежнему лежал, не шевелясь, и даже глаз не открывал – не мог. Но и если бы мог, так не открыл бы, потому что остерегся бы. А остерегся бы он оттого, что почуял, что он здесь уже не один, а кто-то вошел к нему и, затаившись, встал возле окна…

Нет, дальше чуялось, а вот уже и слышалось: этот, который затаился, он там не один, а их двое, и они шепчутся. О чем? Всеслав прислушался…

Да только крепко шумело в ушах. А вот уже и загремело! Это так волны бьют о каменную гору. Море бушует, гром грохочет. Ночь, молнии, всё небо в сполохах, и в этих сполохах видно, как на высокой каменной горе стоит кощунский храм, от храма слышится: «Всеславе! Внук мой! Кровь моя! Кр-ровь! Кр-ровь!»…

И тотчас: нет, никто здесь не кричит! И храма никакого нет! Пресвятый Боже! Верую в Тебя, лишь в одного, а Святовит – это ложь и обман, это бесовское видение, всё от Тебя приму, дай только мне глаза открыть, персты сложить…

А вот и не дал! И не даст. Так жив я или нет, подумалось. И дальше: жив, конечно, просто сил совсем не осталось, вот и лежу бревном. И еще тут очень тихо. Ну, разве только те, которые возле окна затаились, опять стали шептаться. Всеслав украдкой приоткрыл глаза…

Георгий – полыхнуло! Сын! Вернулся! Господи, вот радость-то! А ведь не ждал его уже! Вот…

Нет, тут же подумалось, ты обознался, это не Георгий, а Ростислав. А рядом с ним Борис. Стоят, о чем-то своем шепчутся, а на отца и не смотрят. Ростислав и Борис. А Георгия нет. Нет чуда, князь, не заслужил ты чуда. Пять лет уже прошло…

Пять? Да, на Благовещенье как раз и было ровно пять, когда ушел Георгий, твой самый младший. Ты знал, что он хочет уйти, и в тот день нарочно не вышел к столу. Ну и что из того?! Тогда он сам вошел сюда и остановился возле порога. А ты сидел на ложе. Ты же велел передать, что хвораешь! Вот он и пришел тебя проведать. И еще чтобы сказать, что он уходит. Ты усмехнулся и спросил:

– Зачем это?! Земля, она везде святая!

Он промолчал, не хотел с тобой спорить. Зато хотел ты! И ты гневно сказал, что, если надо, у него будет много земли, и это уже хоть завтра! Он начал было отвечать… Но ему не дал, потому что сразу же добавил, что ни Любим, ни кто другой в этом тебе не поперечит – не посмеет! И его братья, ты сказал, они тоже! Потому что, ты сказал…

И замолчал. Потому что он вдруг вот так улыбнулся и вот так замотал головой. И тебя как будто варом обварили! Ты вскочил! И быстро подошел к нему, схватил его за плечи, стал скоро, гневно говорить…

Только никакого гнева тогда в тебе не было, а был только один страх! Ведь ты же чуял, чем всё это кончится…

И не ошибся! Он и другого ничего не взял – ни дружины, ни ладьи, ни серебра, ни шапки княжеской… ни даже меча! Ведь я же не варяжить, он сказал, иду, а я за верой. После еще сказал: прости, отец, – и поклонился тебе в пояс, и развернулся, чтобы уходить…

Но тут ты схватил его за руку и удержал. И посмотрели вы в глаза один другому… И ты сказал: так уходить нельзя, а ты его сперва благословишь. Он опустился на колени. И ты благословил его, после сказал:

– И вот еще. Тогда возьми хоть это. В нем не поганский – Божий свет.

И взял Георгий камешек, лампадку негасимую, дар Олафа; нынче варяги величают Олафа Святым, нынче уже никто из них не вспоминает, как поднимались они на него. А Георгий ушел – и как будто пропал. Только однажды было про него известие – это когда на следующий год был здесь проездом ромейский купец, который говорил, что будто видели Георгия в Царьграде, и будто он сошелся там с такими же, как сам, и собирались они идти дальше. А дальше что? А то, что, другие купцы говорили, они теперь туда не ходят, куда ушел Георгий. Ибо, они же говорили, нынче лихие времена настали для Святой земли – сошлись туда князья французские, английские, германские, и исполчились, и сразились с сарацинами, и обложили град Иерусалим, и была сеча зла, и много полегло и с той и с этой стороны… Но повергло войско христианское поганых, добыло оно честь великую, воздвигло святой крест, и вот уже и возвращается, и несёт весть пресветлую…

А о Георгии ни слуху. И срок твой близится, уже совсем почти пришел; были дымы, сойдутся сыновья, двое уже сошлись…

И вон схватились как! Как жарко шепчутся! А вот схватил его Борис! А Ростислав – да по рукам ему! Да в грудь! Срам, Господи! Да как же так? Борис, да где же твой ум?!

Нет, слава Богу, унялись. Стоят как петухи. Закрой глаза!

Всеслав закрыл. А Ростислав – там, у окна – гневно сказал Борису:

– Молчи! Да что ты понимаешь?!

Борис промолчал. А Ростислав пошел, зацокали подковки, и, выходя, хлопнул дверью, – вот до чего распалился!

Ростислав ушел, и опять стало тихо. Всеслав немного подождал, после открыл глаза и увидел: Борис стоит, сжав кулаки, – должно быть, усмиряется. А вот, должно быть, молится. Вот повернулся… И Всеслав сразу зажмурился. И опять сначала было совсем тихо. А вот послышались шаги. Это Борис шел к ложу. Вот подошел, сел рядом. А вот негромко окликнул:

– Отец!

Всеслав лежал, не открывая глаз. Тогда рука Борисова легла ему на лоб. Рука была холодная и пальцы ее сильно дрожали. И это еще что, сердито подумал Всеслав, а вот сойдутся старшие, Давыд да Глеб, да встанут здесь, один другому не уступят… И тут сам ты во всём виноват! Ибо от Буса как было заведено? Входили в силу сыновья и разъезжались, варяжили, и смуты между ними не было. И так же Ратибор ушел, отец был рад и говорил, что это благо. А ты сыновьям уходить не позволил, и ты еще собой гордился, говорил, что это не по-христиански, чтобы отправлять свой род на смерть, – и вот дождался!..

– Отец! – опять послышалось. Потом еще громче: – Отец!

Всеслав открыл глаза. Борис наклонился к нему и сказал:

– Я пособлю. Это Игнатова.

И после было так: Борис одной рукой держал кувшин, а другой обнял отца и приподнял его. Поил… Только вода не шла – зверь не пускал ее, он стиснул горло, и вода текла по бороде на грудь, на крест. Вот, думалось, вода заговоренная и тут же рядом крест – а всей пользы от нее, что только губы смочила, ну и еще язык…

Борис убрал кувшин и уложил отца. Всеслав лежал и удивлялся – зверь исчез. Всеслав затаился и ждал. Но зверя не было. И не было… И не было…

Борис опять позвал:

– Отец! – и подождал, глаза их встретились, после Борис продолжил: – А градские молчат, больше не лезут! А тут же еще Ростислав пришел. И он не один, а с дружиной. С большой! Руянцы с ним, варяги, и еще ливы. Его уже четвертый день как упредили, вот он и успел собраться. А от кого был зов, не говорит, смеется. От Хворостеня, да?

Всеслав закрыл глаза, открыл. Борис сказал:

– Я так и думал. Он был здесь, Ростислав, а ты тогда спал. А после мы…

И тут Борис запнулся. Он вроде как чего-то ждал, как будто бы сейчас кто-то войдет… А после мотнул головой и начал говорить такое:

– А после Ростислава кликнули, сказали: Иона сидит у Любима, рядятся они, как бы чего не нарядили. Вот он туда и уехал. Но он там только глянет и сразу назад… – И спохватился: – Нет! Ты не думай! Кроток Ростислав! Сказал, меча не обнажит. Божился…

Борис замолчал. «Божился Ростислав!», гневно подумалось. Кем, Дедушкой?! Вот уже волк воистину! Твое отродье, князь…

Но если даже Ростислав не сдержится, тут же подумалось, так пусть и будет так, град сам тому виной! Вот только чтобы сыновья между собой не схватились, ибо это страшный, смертный грех, когда отец еще живой, а сыновья уже в мечи! А что Любиму или даже что Ионе они пригрозят, так это даже к лу…

И тут совсем не к месту вспомнилось: а ведь это же ты Иону посадил! И вместе с тобой градские. Тогда вы были заодин; стояли вечем у Святой Софии, вышел слепец и вынес жребий на Иону. И вы возликовали все, хоть знали, что Киев озлобится, что Ефрем-митрополит его еще, поди, и не признает, ибо Ефрем хотел вашим епископом Никифора… И даже не Ефрем, а это Мономах и Святополк; Никифор им был люб, вот и кричали в Киеве: чем вам Никифор плох, он же ваш исконный, а кто такой Иона, сажа босоногая, и это грех епископа всем миром выбирать, когда есть Провидение, вот на него и положились бы! А вы стояли на своем, и вы тогда и были заодин, князь и Земля, Никифора не приняли, и он ушел, а вслед за ним в Киев пошли ваши дары – и Святополк не устоял, признал Иону, затаился, а после, как Ефрем преставился, велел, чтобы поставили Никифора… теперь уже митрополитом Киевским! Клир перечить ему не посмел, и как Святослав повелел, так и было – все перед Никифором склонились. Один лишь ты не пожелал его признать. Вот теперь они тебе и мстят за это, и поминают тебя хищником. И отлучить грозят. И пусть себе грозят, да только уже не успеют, ибо еще вот этот день пройдет, а уже завтра…

А завтра, радостно подумалось, вы, Святополк и Мономах, и все вы, племя Переклюкино, ух как возрадуетесь, ух как возликуете! И то: отмучался Всеслав! Отбегался и отгрешил свое… А вам, Бог даст, ох сколько же еще на этом свете мучаться! Вот ты, брат Мономах, всё думаешь, что всех умней и всех хитрей, всё тебе с рук сойдет, всё можно замолить. Ан нет, не все! Вот вспомни: твой младший брат князь Ростислав Переяславльский, он тоже был горд и свиреп, и ему, небось, тоже казалось, что всё смогу, всё мне позволено. И вот он шел к тебе, и вел свою дружину, вы тогда собирались на Степь. А блаженный Григорий, печерский чернец, стоял на берегу Днепра. А увидел дружину и посторонился. Да не уберегся! Ибо стали гриди Ростиславовы его срамить да обзывать. Тогда чернец сказал: «Чада мои, одумайтесь; чем лаять на меня, вы лучше кайтесь в прегрешениях своих, ибо грядет ваш смертный час – всем вам и князю вашему казнь от воды принять!» Но засмеялись гриди, не поверили, а Ростислав, осерчав, закричал: «Попридержи язык, чернец! Я-то плавать умею, я не утону, а вот каково будет тебе?!» И приказал, чтобы связали чернеца, камень ему на грудь повесили и в Днепр бросили! И было по сему, и утонул чернец. А Ростислав пришел к тебе, брат Мономах, и вы пошли на Степь – и у Триполья били вас поганые, топтали и рубили, и гнали, как овец, и ты, брат Мономах, ушел, а брат твой Ростислав упал с коня… и утонул – да не в Днепре, а в Стугне, там, где брод, там, где идти – за голенища не набрать, а брат твой утонул, и его гриди вместе с ним. Вот каково! Вот уж воистину: каким судом мы судим, таким и нас осудят, какою мерой мерим мы, такой и нам отмерится. Так и тебе, брат Мономах, еще припомнится, как ты хана Итларя заманивал, крест целовал на мир, а после повелел – и загубили твои люди Итларя, подло убили! Да, знаю я, тот хан Итларь немало бед творил, так он на то и поганый. А нам такое не позволено, ведь не поганцы мы, чтобы через крест переступать. Страшись, придет твой час! А что я про двенадцать лет вчера кричал, так мало ли что я еще успею прокричать, но сбудется ли это все, кто знает?! Я же не пророк и не волхв, и я даже не волк, хоть и желал того, молил о том, и оберег к губам я прижимал и целовал его… Да где теперь тот оберег? Пришла Она, и я думал им откупиться. Вот уж воистину слаб человек. И глуп. А мерзок как!..

…Всеслав лежал, закрыв глаза, не шевелясь. Так и Борис, не шевелясь, сидел возле него…

Но как же это так, гневно подумалось, сидеть, руки сложа?! Почему он ничего не делает?! Так и умрет отец, а он будет сидеть, смотреть умильно, кротко. А встал бы! Да позвал кого. Да принесли бы не знаю чего, хоть бы травы какой, золы семи печей, да мало ли… и, может, отпустило бы язык, и тогда можно было бы велеть, чтобы за Ионой не бежали, ибо Иона – раб, сперва Никифору поддался, а теперь Любиму, а говорил, будто мирское это все и не мое… Тьфу! И еще раз тьфу! Прости мя, Господи, но чтобы так помирать – как робкий Всеволод, – за что?!

Шаги! Всеслав прислушался и понял, что это идут по гриднице. А вот они сразу, без стука, вошли. Всеслав скосил глаза…

И увидел, что это вошел Ростислав. И с ним Хворостень. И еще этот, белобровый… Ну, как это его? А, да! Князёк вейнальский, Самс, брат Ростиславовой жены. А какие все они мрачные! Борис вскочил, схватил кувшин, прижал его к груди и посмотрел на брата…

А брат, кукейнский князь, кощун… вдруг молча указал ему на дверь! Борис не шелохнулся. А Ростислав еще раз указал. Борис перекрестился, перекрестил отца, глянул на лик – лик черен, ничего не видно, – и медленно пошел к двери. Дверь за ним тихо затворилась…

Но не шагал Борис по гриднице, не уходил… Значит, встал за дверью! И это неспроста, подумалось…

А Ростислав неспешно подошел к отцу, сел у него в головах, помолчал и сказал:

– Весь грех на мне. Борис тому свидетель. И старшие придут – не осудят… Слышишь меня?

И Всеслав…

Всё понял! И ужаснулся!..

Ну да чего теперь?! Да и противиться сил не было. И Всеслав закрыл, а после сразу же открыл глаза – мол, я все слышу и все понимаю. А страшно уже не было. А слеза – это так, это она сама побежала. Сын наклонился и смахнул ее. Рука у сына была твердая, шершавая. Он кулаком весло перешибает, его и на Руяне привечают, и в норвегах. А ты, Всеслав, горько подумалось, когда мимо Руяны хаживал, то даже не смотрел в ту сторону, псалмы шептал – так крепок в вере ты…

А Ростислав опять сказал:

– Отец! Весь грех на мне. Самс!

И подхватили они тебя, подняли! А после сдавили так, что даже если бы и мог, не трепыхнулся бы! А Хворостень чашу подал – и Ростислав схватил ее, стал заливать тебе в открытый рот…

Вонючее! Звериное! Жирное! И заливало оно тебя, и обжигало, корчило, крючило, и руки дергало, зубы сводило…

Не свело! Самс нож между зубами вставил, а Хворостень держал тебя, а Ростислав вливал – и обжигал тебя, топил, топил, топил… А после полыхнуло так, как будто ты Василько Теребовльский и будто рвут тебе глаза – такой тогда был свет!..

А зато после – сразу тьма кромешная. И кровь бежит, гудит по жилам. Всеслав, не открывая глаз, повел рукой, нащупал крест и сжал его, насколько было сил. И сразу же торопливо подумал: прости мя, Господи! Вот, сына ввел во грех, он не желал того, а это все из-за меня…

А после он медленно, будто с опаской, открыл глаза. И увидел, что над ним стоит Борис. А Ростислав стоял поодаль – белый. А больше никого там не было, значит, все остальные ушли. Всеслав облизнул губы и сказал:

– Ступайте. Жив я. Жив…

Они повременили и пошли – с оглядкой. И ушли, дверь затворили. И тихо-тихо стало в тереме. А кому, подумалось, шуметь? Бережко спит, Бережко ждет ночи. Он ночью выйдет и пойдет бродить. И будет тихо петь псалмы поганские – и до креста были псалмы, только слова у них тогда были другие… И вот он будет петь, а после замолчит и подойдет к покойнику. И никто Бережку не заметит, он же маленький, он вот такого росту… А в тереме темно, только свеча в желтых руках усопшего, да еще лампадки – и это весь свет… Так разве тут кому Бережку рассмотреть? Вот он и подойдет к покойнику, и шапку снимет, заморгает часто-часто, вздохнет… И стены вслед за ним вздохнут! И треск пойдет по терему, все вздрогнут! А он опять вздохнет – и снова треск! Копыто зачастит креститься, скажет: «Вот, он уже пришел!», а на него зашикают: «Молчи! Молчи!», он замолчит, а домовой уткнется носом в шапку, и запыхтит, и запыхтит… Бережко плакать не умеет, им слез не дано, свеча начнет мигать, к ней кинутся и заслонят, чтобы она не погасла, а желтые руки вдруг скрючатся…

Нет, чур меня, рассерженно подумалось, в ночь разве уже срок?! Нет, ночь еще вся моя, и надо не забыть велеть, чтобы еще с ночи затопили мыльню, утром схожу и возьму первый пар, оденусь во все чистое, чтобы когда Она придет…

Но тут вдруг опять подумалось: а будет ведь покойник этой ночью, будет!.. Нет, даже есть уже! Вон же как зверь заурчал! Вон же как облизнулся… И заскулил, и хвост поджал. Что, неужели пожалел, удивился Всеслав. Вот же какая невидаль: зверь пожалел покойника! Когда брат Всеволод лежал… а было это ровно восемь лет тому назад, день в день, апреля в тринадцатый день, в страстную, брат Всеволод преставился… и зверь тогда плясал, визжал от радости! А тут…

Нет, еще раз подумал Всеслав, нет, это совсем не по мне! Ибо вот я встал и вот я хожу. Вот даже гребнем расчесался и мои руки не дрожат. Сила в руках, и плечи уже не сутулятся, вот что! И кровь уже бежит-гудит! И вот я в сапогах уже, и вот корзно на мне, подбой червлён как кровь, по краю волком оторочен. Когда брат Всеволод меня в волчьем корзне увидел, он тогда сильно оробел, крестился! Чего и говорить – приметное корзно!

А вот зато шапка на мне – это смех. Ей уже десять лет, а то, может, и больше, ворс вытерся до лысины, в такой, что ли, меня в гроб положат? Или сказать, чтобы нашли другую, новую?

И тотчас же, насмешливо: нет, дурь это, забудь! Всеслав огладил бороду, шумно вдохнул и выдохнул, немного постоял, а после походил туда-сюда, глянул на лик, на тусклую лампадку…

Но на душе было пусто. Молчала душа! Ну а что ей теперь говорить, сердито подумал Всеслав. Волк ты! И волчье пьешь. Ну так иди и делай свое волчье дело, а лик теперь не про тебя, лик черен, ничего тебе не видно, не для твоих глаз этот лик – ведь ты опять кощун, иди отсюда прочь, Всеслав, ждут тебя в гриднице другие кощуны!

И он пошел. Легко шагал, сам удивлялся, сам того страшился. Но не сутулился, и голову держал по-княжьи, и чисто, ясно было в голове – так, будто бы Она и не приходила, и будто град не поднимался, и будто не семьдесят ему, а как пять лет тому назад, в тот день, когда вейналла засмущалась, и собрались тогда все сыновья, ладей было тогда не перечесть, вся Двина в парусах. А нынче в гриднице…

Был только один Ростислав. Он стоял в печном углу, одной рукой вцепился в пояс так, что пальцы побелели, вторая же висела плетью. А зато взгляд его был прям. И все они такие, кощуны! Говорят: «Что нам смерть? В землю уйдем – так ведь в свою». Подумав так, Всеслав прошел к столу и отодвинул лавку, собрался было сесть… Да расхотелось, остался стоять. И Ростислав тоже стоял, помалкивал. Всеслав провел ладонью по столешнице, после провел еще… И задержался на зарубке. Эта зарубка была свежая. Те, прежние, уже затерлись и засалились, а эта еще нет. Еще недели не прошло, как приходил сюда Любим и эти двое, и этот сказал, будто ты волколак, ты разъярился, схватил меч…

Всеслав усмехнулся и сел. Сжал кулаки, чтобы пальцы не стучали по столу. А то всегда, как чуть разгневался, так пальцы сразу в пляс! Сыновья тогда сразу притихнут… А она, жена твоя, сердце твое, душа твоя… Она строго скажет: «Опять?! Всеслав, уймись!»… Но нынче не кори меня, душа моя, жена моя, солнце мое. Да и разве мне теперь пороть наших сынов? Внуков и тех теперь уже не поучить. Да внуки в Полтеск и не кажутся. И даже то, что сыновья сошлись, так это же только на дым, душа моя Альдона! Вот завтра и встречай меня…

Всеслав вздохнул, руки унял, и разжал пальцы – медленно. Так и сидел, молчал. А Ростислав не подходил. Там, у печи, ему, подумалось, спокойнее – там с ним Бережко. Да и сама печь кощунами еще сложена, поганая!

– Так что?! – строго спросил Всеслав. – Явился?

Ростислав кивнул. Всеслав опять сжал пальцы и сказал:

– Ишь, кроток как! А приходил от вас чернец, так он сказал, что ты совсем осатанел. Крест будто снял и в храм не ходишь. Будто! Так это?

– Так, – просто ответил Ростислав, а сам даже не шелохнулся.

А Всеслав…

– Вот-вот! – хрипло сказал. И пальцы опять застучали! Их не унять уже, подумалось, и пусть себе стучат, а то ему не видно, что ли! Всеслав ком проглотил и продолжал: – Вот каково! Иона гневался, я вклады жаловал. Я на Иону не жалел, умасливал, я говорил, это навет, не слеп мой сын, не мог он от креста отречься. А, что ли, мог?

…И Ростислав кивнул! Ну, хоть язык не повернулся, хоть не посмел сказать вслух. Подумав так, Всеслав уперся пальцами в столешницу, провел ногтями – не берет; нет, не вскарабкаться тебе, как Гимбуту, Перкунасу не поклониться, не испросить у него… Тьфу! Чур меня! Всеслав резко мотнул головой и громко, зло сказал:

– Но и это не всё! А кто в пиру кричал: «А что мне крест? Я на земле стою! Своей земле!» И это было?

– Да.

Ростислав сказал тихо, но твердо. И это всего горше, если твердо. Теперь и говорить-то не о чем… Но все-таки Всеслав сказал, не удержался:

– Поди, пьян был, вот и кричал. Да если бы смолчал тогда, так все равно бы выплыло – не здесь, так там. Вон с Хворостенем как таились, а мне давно все ведомо… Он нынче упреждал тебя?

– Он.

– То-то же! А брату почему не отвечал? Он что, не брат тебе? Что, Хворостень родней?

– Борис не князь…

– Опять! Поди сюда!.. Я что велел?!

Ростислав подошел. Теперь он стоял близко, напротив. Всеслав сказал:

– Так, значит, с Хворостенем снюхался. И затаились. Ждете, когда помру, чтобы потом – все прахом, с корнем. Ох, высоко берешь, сынок! Так или нет?

Но сын не отвечал. Молчал. Еще молчал! Чернел, губы дрожали – в гневе… Но вот не выдержал:

– Я кабы ждал того, так бы и ждал, не брал бы грех – не подавал бы тебе молока!

– Так все же грех?! – спросил Всеслав. И засмеялся! И сказал: – Вот как оно! Отца звериною поить, от смерти вызволять – это грех. И это ты сказал. Чудно!

– И не чудно. Грех – на тебя. Ведь ты к Нему пойдешь.

– А ты? Ты не к Нему, что ли?

Нет, – помотал головой Ростислав, – не к Нему. Всеслав недобро хмыкнул и сказал:

– Вот даже как! Так что же тогда получается? Кто в кого верует, тот к тому и идет?

– Все может быть, отец. Не знаю я.

– Вот то-то и оно, что не знаешь. Ничего ты не знаешь! А вот судить берешься. В пиру кричишь, как пьяный смерд. А на Бориса говоришь, что он не князь. Да если кто из вас и сядет в Киеве, так это только Борис!

– А Глеб?

– Что Глеб?

– А то!

Сказал – как ударил! И смотрит! И вот они, глаза его, гневно подумалось, а что в них кроется? Да только тьма одна. Да еще то, чего желает он, куда он будет звать, когда ты отойдешь… Но если бы только звать! А так ведь будет загонять, жечь да крушить! И возводить тьму беспросветную, кощунство, храмы руянские на полтесской земле! А Мономах ведь предупреждал тебя: «Свеча бы не погасла». А Игнат сколько раз говорил…

Игнат! Как обожгло! Зверь вскинулся! Всеслав испуганно спросил:

– А где Игнат?

– Внизу, – чуть слышно отозвался Ростислав. – Там и Борис. Там все. Ждут тебя там. А то…

– Что – «то»?!

Сын не ответил. Вот оно! Вот что ты чуял, князь, вот почему так легок ты, вот почему так кровь скоро бежит! И сразу гадко стало! И противно! Всеслав резко встал от стола. Ростислав едва успел посторониться – Всеслав быстро прошел мимо него к двери и так же быстро пошел вниз по лестнице. Двенадцать так! Двенадцать сяк! Ступени громко, тяжело скрипели. Сошел, свернул…

Дух приторный! Вошел…

А дух еще сильней ударил, теперь было совсем не продохнуть: надымлено, воскурено, окна закрыты, тишина. Сидят вдоль стен. Всеслав снял шапку, широко перекрестился и сразу подошел к столу.

Игнат, уже обряженный, лежал, как завтра сам будешь лежать. В желтых руках свеча, а на глазах два желтых кругляшка – диргемы. Князь Святослав, сын Игорев, внук Рюриков, когда был в Болгарах, говорил ромейскому царю Цимисхию: «И пусть мы станем желтые, как золото, если от вас отступимся». Но отступился же! А после стал желтым как золото, ибо срубили печенеги ему голову и сделали из его черепа ковш для вина и оковали его золотом. Годы прошли, кость пожелтела… Глуп ты, Игнат, горько подумалось, вот сорок лет смотрю я на тебя – и сорок лет ты глуп. Помню, тогда еще, до Кернова, еще Альдона не была моей, а я… я сам тогда себя страшился, и старцы отвернулись от меня, а я всё вклады жаловал и епитимью принимал, смирял себя, но ничего не помогало… А ты, Игнат, пришел, нет, привели тебя, тогда ты был еще совсем мальчонка, вон там стоял, держал кувшин, а я лежал, я встать тогда не мог, и я спросил, а что в этом кувшине, а ты сказал: не знаю, князь, нам того не постичь, я, князь, молился за тебя как мог, испей воды, отпустит – и я буду рад, мне больше ничего не надо, а нет – руби меня, нет во мне веры, а если нет веры, тогда зачем мне моя жизнь? Я пригубил. Вода была безвкусная и теплая. А ты сказал: пей, князь, еще, и я выпил еще, и вдруг отяжелели мои веки, и я глаза закрыл – и тотчас сон пришел. И снилось мне: я в своем тереме, окно открыто, небо синее, тепло, отец и брат отправились на лов, а бабушка ушла к себе и спит, и мы сидим одни, и я прижался к матушке, и жарко мне, я весь дрожу, а она меня гладит и гладит, и говорит: сынок, не бойся, да разве это хворь, это ты просто испугался, я обниму тебя, и хворь сразу пройдет – и обняла меня, и стало мне легко и радостно, засмеялся я, вскочил и матушку расцеловал, какая у меня она красивая, красивей всех и всех добрей, и плакала она вместе со мной от радости и восклицала: ну вот ты и здоров, сынок, вот видишь, как Бог милостив, люби Его и славь Его…

Такой тогда был сон, Игнат, но я его тебе не рассказал. И никому другому тоже. Зачем всем это знать? Как и зачем всем знать, что только ты один и мог мне перечить, а то и осадить меня, а то и накричать на меня – а ведь же ты кричал на князя своего, я и это сносил, и только зверь скулил, и зверь тебя страшился, твоей веры, и я страшился и сейчас страшусь, хоть крест на мне… Но разве им такой князь нужен? Нет! Князь должен только их страшиться, а вера им зачем? Они не верят ни в Спасителя, ни в Буса, а лишь в самих себя, в свой крик, в силу свою, вон как сошлись, кричали, и как еще покричат, только услышу ли, успею ли услышать? Вон Бус ушел и не услышал, и так бы теперь мне. А сыновья мои… Что сыновья?! Они и без меня управятся, им без меня будет еще способней, зажился я и сыновьям уже в обузу. И Земле… А когда князь был Земле не в обузу? И был ли такой князь? Ведь даже когда Бус им говорил, что ему ведомо, как ирия достичь, но разве же они пошли за ним? Нет, они только смеялись! Ибо им разве Бус в указ?! Вот Гороватый – это да. Его слова им показались слаще – и они пошли за Гороватым. Три года шли, искали, где это она, заветная река молочная, и где те берега, из коих бьют ключи медовые, где смерти нет, где все чисты… А сами вы чисты? Вот и пришли туда, куда он вас привел – на реку Бусову, Двину. Ну так и шли бы дальше, чего остановились, разуверились, чем Гороватый вам не угодил? Устали от его речей? Так Гороватый говорил, что это не он сам, а Бус его устами с вами говорит, Бус вас ведет, Перунов сын, так как же вы могли отринуться от Гороватого? А ведь отринулись. Да еще как! Вече составили и, накричавшись всласть, приговорили: устали мы плутать, пусть Гороватый Буса призовет, пусть Бус возглавит нас, без Буса дальше не пойдем! И было по сему: связали Гороватого и на костер его поставили, и подожгли, пылал костер и ветер налетел – такого ветра больше мы не видели, он с ног сбивал, деревья выворачивал… а пламя только выше, пуще разгоралось, и пепел в небо уходил…

А мы остались внизу, на земле. Пашем, строимся, воюем, плодимся. И ждем, а может, уже и не ждем, когда же пепел с неба к нам опустится и Гороватый приведет нам Буса, и Бус укажет путь к молочным берегам, ключам медовым. Но Буса нет и нет, и никуда мы не идем, живем – и жизнь наша проходит втуне. Вот так, Игнат, лежишь ты, желт как золото, а завтра мне желтеть, зверина не спасет – и хорошо это, ибо великий грех жить больше, чем тебе положено; придет Она, и я возрадуюсь, воскликну: Господи, отмучался, прими меня, раба, ибо не князь я, раб, какой я князь, и сколько себя помню, я знал это, чуял, и потому я так возликовал, когда вселился в меня зверь, вот, думал я, отныне я уже не раб, зверь никому служить не будет, зверь волен быть сам по себе, зверь – князь, князь – зверь…

А жарко до чего, подумалось. А дух тяжелый, приторный! А руки у Игната желтые, свеча чуть теплится, фитиль дрожит. А перед тем как Ей прийти, он тоже натопил, что хоть беги, а ты всё говорил: еще, еще…

Кто-то вошел… Это Горяй. И поманил рукой. Всеслав не шелохнулся. Тогда Горяй как тень приблизился к нему, склонился, прошептал:

– Пришли они.

Но Всеслав как будто не расслышал – сидел, смотрел пустыми, безразличными глазами. Горяй опять шепнул, но уже громче:

– Пришли.

Всеслав поднял голову и посмотрел на Горяя. Тогда Горяй взял его за руку. Всеслав медленно поднялся. И так же медленно они пошли к двери… Вдруг Всеслав остановился, обернулся. Он смотрел на Игната, молчал. Горяй сказал из-за спины:

– Давыд и Глеб пришли.

– Знаю, – ответил Всеслав.

Но продолжал стоять и смотреть на Игната. И думать тоже хотел об Игнате… А вспоминался Бережко: Бережко еще спит, Бережко ждет ночи, и он тогда сразу придет, уткнется носом в шапку, запыхтит, потому что им слез не дано…

Чур! Чур меня! Всеслав поспешно, широко перекрестился, громко сказал:

– Прощай, Игнат. Прости!..

И вдруг закашлялся – сильно, до слез. Откашлявшись, утер глаза и строго осмотрелся. Бажен вышел вперед, спросил:

– Когда?

– Сегодня же! – велел Всеслав. – И положить возле Софии, при ограде. Он так желал – и там и положить. Ведь так, Игнат?.. А! – и Всеслав махнул рукой, развернулся и пошел вслед за Горяем. Не обессудь, Игнат, думал Всеслав сердито, но я сегодня еще князь, и как велю, так будет, а завтра кто тебя к ограде понесет? Прощай, Игнат, прости, больше не свидимся; вон Ростислав сказал, кто в кого верует, тот к тому и идет, а если ни в кого и даже не в себя, тогда куда?!

3

Всеслав вышел и встал на крыльце. Уф-ф, как легко здесь дышится, подумал. А небо серое. А солнце в серых облаках. А вон Митяй висит. А вон Глеб и Давыд стоят, коней не отпускают. У Глеба конь гнедой, а у Давыда чалый, у Глеба конь в пене, а у Давыда свежий; за Глебом пятеро, а за Давыдом вон сколько мечей! Глеб день и ночь скакал, Давыд не торопился; стоит, оглаживает щеку; шрам на щеке…

Да что это, опомнился Всеслав! Ты ждал их, ты Её просил: дай только встретить их! И встретил же! И он вмиг приосанился, и ликом посветлел, руки поднял, развел, и так, с разведенными руками, и сошел – да нет, едва ли не сбежал, как молодой, с крыльца. И радостно сказал:

– Сыны мои!

И – к Глебу. Обнял. И к Давыду – обнял. Опять руки развел, отступил и сказал:

– Вот, ждал. Дождался!

Стоял, смотрел на них – на Глеба, на Давыда, вновь на Глеба, и улыбался, хоть и каменели губы. Знал, что нельзя молчать, что нужно что-то говорить… Да вот слова не шли, а только горло схватит да отпустит, снова схватит. Всеслав молчал, моргал… опять сказал:

– Сыны!

И опустились руки. И покачал головой, усмехнулся – мол, стар я стал, слезлив…

Давыд бойко сказал:

– Вот ты каков, отец: кровь с молоком! А говорили, слёг.

– Как это слег? – будто бы удивился Всеслав. – Болтают почем зря. Ты ромеича не слушай!

– Ромеича? – переспросил Давыд.

Как будто бы не понял! Даже глаз не отвел, только шрам аж побелел…

– Да, сын, ромеича, – твердо сказал Всеслав. – А что, разве не он…

Но спохватился, посмотрел на Глеба… И тихо, словно крадучись, спросил:

– Вы вместе, что ли, ехали?

– Нет, – сказал Глеб. – Я здесь давно уже, с обеда.

Гневно сказал! Всеслав спросил:

– А где ж ты пропадал тогда?

– Я за воротами стоял. За градскими.

– Что, не пускали тебя, что ли?

– А кому не пускать? Там открыто. И нет там никого. А я стоял!

И тоже смотрит, глаз не отведет. Вот и сошлись они, гневно подумал Всеслав, и вот уже началось…

Но тут Давыд с усмешкой пояснил:

– Глеб ждал меня. Глеб мне сказал: «Это чтобы ты потом не говорил, что я ужом вперед пролез, оттер тебя…»

И замолчал Давыд. И Глеб молчал. Гридьба у них за спинами: за Глебом пятеро, а за Давыдом вон сколько! И Давыд старше, и злей, и еще с ромеичем стакнулся, но ни за что в этом не сознается, будет юлить…

– Да что это?! – сказал Всеслав. – Ко мне вы или не ко мне? А я вас ждал или не ждал?! – и оглянулся на крыльцо.

А на крыльце уже стоял Борис. Вниз сходить он не собирался, а стоял наверху и смотрел, сверху оно, конечно же, способнее.

– Борис! – позвал было Всеслав… Да тотчас передумал и спросил: – Где Ростислав?

– Он в гриднице, – сказал Борис, – распоряжается. Уже накрыли. Поднимайтесь.

– Вот, видите, – сказал Всеслав, – и стол уже накрыт. С дороги-то… Сыны мои!

А еще ему очень хотелось взять их за руки, так с ними и пойти, чтобы были они вместе, заодин… А вот не взял! Первым пошел, а сыновья пошли за ним. А ковер на ступенях был постелен ромейский, из всех наилучший, его купцы еще Альдоне поднесли; он ворсистый, густой и мягкий, как пух… А как скрипит! Как снег в мороз. Вот так же и тогда, в Друцке, снег под тобой скрипел, вдруг вспомнилось, трясло тебя, рука сама к мечу тянулась, а за тобой шел Ярополк Изяславич, змееныш; это потом уже ты стал с ним заодин… Так, может, и сейчас – вот сядут сыновья, вином кровь разогреют, а кровь у них у всех одна, твоя…

Взошли. Прошли мимо Игната – дверь к нему уже была закрыта – и поднялись наверх; двенадцать так, двенадцать сяк, а на седьмой ступени, как всегда, Всеслав перекрестился и, дальше поднимаясь, думал: Господи, не за себя прошу, за них, только за них, не покидай их, Господи!..

Пришли, сели за стол. Игната не было, теперь за всем смотрел Бажен. Бажен и наливал. Он же покрикивал на служек. И песельников не было, потому что грех петь, когда покойник в доме, пусть даже холоп. А мы кто, Господи? Все мы рабы, все нагими пришли в этот мир и нагими уйдем…

А заправлял Давыд, он одесную сел, он здравицы и возглашал: вначале за отца, после за Землю, а третий, как всегда, подняли за Альдону, четвертый – за Георгия… И было уже много выпито и ничего почти не съедено, и Туча, захмелев, начал рассказывать о том, как он шел от Заполотья и как загонял «этих» в реку. И засмеялся! Но его не поддержали. Туча набычился, притих, смотрел по сторонам, сопел… И тут до того стало тихо, что только Туча и слышался…

Тогда Всеслав встал, взял рог и оглянулся на Бажена. Бажен налил ему вина. Всеслав поднял рог, но ничего не говорил, а только стоял, смотрел на дверь…

Будто он за ней что-то почуял! И тогда уже все повернулись к двери…

И там послышались шаги! А после дверь приоткрылась, и в ней показался чернец. Всеслав кивнул ему – мол, погоди, – а всем сказал:

– За Игната. Земля ему пухом, – и выпил.

Все встали, молча выпили. Стояли, не садились. Всеслав сказал:

– А теперь… проводите его. Ступайте, соколы. И я… душой с вами. А положить его вот так, – руками показал, – возле самой ограды, как он и просил. Прости мя, Господи!

Всеслав перекрестился, шумно вздохнул и сел. И сыновья его сели. А прочие пошли из гридницы – все, даже Бажен, потому что Всеслав дал ему такой знак: уходи!

Они ушли, дверь за собой притворили. А вот они протопали – это они спускаются по лестнице. Всеслав смотрел в стол. Сейчас станет тихо, подумал. А что! Бережко еще спит. Это он только ночью встанет – и вот тогда пойдет бродить по терему… Учует дух покойницкий, засуетится! Тут пробежит, там заглянет, шумно понюхает и снова побежит… Но так нигде ничего не найдет – и прибежит к тебе, к хозяину, и поначалу затаится, а после осмелеет, выглянет…

А он, как отец говорил, вот какой: в длиннополой рубахе, в коротких портах, всклокоченный и бородатый, лысый… он из-за лысины и шапку носит, эта шапка всегда набекрень, но если он шапку снимет, тогда быть беде! И отвечать ему нельзя, о чем бы он ни спрашивал… А ты не побоишься и ответишь:

– Знаю, конечно, как не знать! Покойник – он перед тобой.

Бережко не поверит и подойдет к тебе – бочком, бочком, – а ты протянешь ему руку, и он в нее уткнется и понюхает, учует волчий дух…

Чур, чур меня! Всеслав встрепенулся, мотнул головой, хотел было вскочить…

Да вовремя опомнился – он в гриднице, с ним сыновья, все четверо. А больше никого, все прочие ушли, ты им так повелел, а сам к Игнату не пошел, а не приди тогда Игнат, давно бы тебя не было, Альдону ты не встретил бы…

Бы, бы. Кабы! Всеслав откашлялся и, опять глядя в стол, стал говорить вот такое:

– Вот что, сыны мои. Годы мои немалые; когда Она придет, кто знает? А, может, и пришла уже, и затаилась. А что! Игнат еще вчера был жив, здоров, а уже сегодня вон чего придумал! И я поэтому вам говорю… Велю! Велю, чтобы не везли меня в санях, а чтобы несли на руках, и чтобы не кто-нибудь, а только вы несли.

– Отец!.. – сказал было Борис.

Всеслав гневно глянул на него и перебил:

– Молчи! Я так хочу! Я так велел – и так и будет!

И кулаком об стол! И оглядел их, четверых. Борис вздохнул. Давыд пожал плечами. Глеб бровью не повел. Один лишь Ростислав сказал:

– Так будет. Понесем.

– А ты бы молчал! Тебе в Софию ходу нет!

А Ростислав ощерился – вот пес! – и зло сказал:

– А это тогда мне уже решать – нет ходу или есть!

Пес! Пес! Кровь в голову! Рука…

Борис вскочил, вскричал:

– Ты что это?!

Как будто плетью осадил! Всеслав опять молча сидел. Да еще поглядывал на сыновей. А пальцы стучали по столу, стучали! Тогда встал Ростислав – уже не щерился, а белый был, глаза пустые, – отдал поклон малым обычаем…

– Сядь! – глухо повелел Всеслав. – Гнев князю не советчик.

Сел Ростислав. Опять молчали. Потом Всеслав опять сказал:

– Гнев не советчик. Это верно. Вот даже Бус: не мне чета, а сыновья его ушли – и он молчал. А вече прокричало «нет» – и он опять молчал. Как будто и не князь, как будто и не воевал до моря, через горы не перехаживал… Это они потом уже опомнились, насыпали курган, это потом уже мы стали говорить, мол, надо бы… И так всегда! И ты, сын мой, когда-нибудь поймешь, что я был прав: то, что минуло, никогда не возвращается, пусть даже было оно много лучше того, что у нас есть сейчас. Минуло – значит, умерло. И всем нам, веруем ли, нет, а представать перед Ним. Вот каково!

И он посмотрел на сыновей. Молчали сыновья, замкнулись. О чем кто из них думает, теперь поди пойми. Да и не нужно уже, поздно понимать, а говори как есть! Он и сказал:

– Перун сожжен. Курганы заросли. Мы, племя Бусово, когда-то жили здесь и на Днепре, и на Ильмене. А ныне живем только здесь. Пусть так! А мог я, Ростислав… Да вот Давыд тому свидетель!.. А мог я сесть на новгородский стол; звали меня, и я рядом стоял, с дружиной. А Глеба Новгородского волхв покарал, упал тот Глеб, огнем горел, на нем кольчуга запеклась – вот каково было знамение! И вече новгородское кричало мне: «Приди, Всеслав!» И ты, Давыд, ты меня тоже призывал… А я не пошел! Ибо знал, что для того, чтобы там крепко сесть, я буду должен крест низвергнуть и снова поставить Перуна… Но то, что минуло, то умерло! Да, я много грешил, ту же Софию Новгородскую разграбил, сжег. А тут… Бог спас! Ушел я от искуса. И по сей день я тому рад. И из Смоленска я ушел, тебя, Давыд, увел, и тоже тому рад. Ибо прозрел: Бог оставил нам только Полтесскую Землю. Пусть так! И на ней проживем… Проживете! Вы проживете, а не я, ибо устал я, ох устал! Уйти хочу…

– Отец! – опять сказал Борис. – О том ли нам сейчас…

Всеслав поднял руку – Борис замолчал. Рука легла на стол, пальцы свело… и отпустило. Всеслав продолжал:

– Я опять о минувшем. Как раньше было здесь? Как подрастали сыновья, отец отправлял их варяжить. И вот они варяжили, варяжили, пока только один из них не возвращался… И смуты не было. А я сказал: «Мы не поганцы, мои сыны на свою кровь мечей не обнажат, я не боюсь своих сынов, они сами решат, кому из них на мое место сесть». Я говорил так?.. Вот. И этот срок пришел, ибо я чую, мало мне осталось, очень мало. И, уходя, хотел бы услыхать, кто мне наследует, кто сядет в Полтеске. И вот как вы сейчас присудите, так оно после и будет. Вот, крест на том! – Всеслав перекрестился.

Сыновья молчали. Тогда Всеслав сказал:

– Давыд, ты старший, говори.

Давыд отвел глаза, смотрел на Глеба. Так он смотрел тогда, когда Секал дошел до Выдубич, а ты, от алтаря сходя, дал не ему, Давыду, но Глебу, младшему, венец Владимиров. Только тогда Глеб ничего не понял, а нынче он… Пресвятый Боже, что я натворил?! Но лучше пусть это будет при мне, прямо сейчас, торопливо подумал Всеслав, я, может, их остнановлю! И тотчас же быстро сказал:

– Давыд, ты не молчи!

– А я и не молчу, отец, – охрипшим от волнения голосом ответил Давыд. – Я говорю: не тот сегодня день, чтобы делить отчину. Сегодня нужно о другом думать: с чем завтра выходить на вече, что им, градским, сказать…

– Это я сам скажу! – нетерпеливо перебил его Всеслав. – Да им и так все уже сказано. И утерлись они, и молчат! И завтра промолчат! А ты… ты нам ответь!

Давыд огладил щеку – там, где был шрам, – и сказал:

– А я опять говорю: нынче не срок для этого. Да и потом: тень между нами бросаешь, отец! Кого бы мы ни присудили, а ни к чему это сегодня. Завтра нам на вече выходить; так надо, чтобы шли заодин, а так…

– Что «так»?

– А ничего. Добра с этого не будет, вот что. И знаю я, чего ты ждешь! Чтобы я сказал, что надо, как у них, всходить по лествице, а если я, мол, старший, так, значит, мне и садиться. Только они, находники, нам не указ, мы сами по себе.

– Ого!

– Да, отец, по себе.

– Вот даже как! – засмеялся Всеслав. – Ну-ну! Это тебя Мономах так надоумил?

– Мономах или нет… А я одно скажу, и только от себя и только за себя: я в Полтеск не пойду, мне Витьбеска довольно. И не проси, отец!

– А я и не прошу, – улыбнулся Всеслав. – Сегодня вам решать. Как твои братья скажут, так и будет.

– А, братья! – зло сказал Давыд и даже рукой махнул. И ладно, что еще не засмеялся… Но вдруг в лице переменился, покорным стал, кротко сказал: – Воистину, чего всё это я да я? Вот пусть братья скажут. Вот хоть бы Глеб, – и посмотрел Давыд на Глеба.

Но Глеб к Давыду и не повернулся, а зло сказал отцу:

– Я за Давыдом крошки подбирать не стану. В Менске сидел, сижу и буду сидеть. А будет мне мало земли – так поищу. Но сам, своим мечом! Благо, есть где искать. А здесь… Вон, пусть Борис садится. Ты же нам всё говорил, что он нас всех умней. Пусть ум и покажет. Борис!

Все посмотрели на Бориса. И тот…

Нет, не смутился, а напротив – сказал как старший младшему:

– Если просишь, так и покажу. Так вот, брат Глеб… Ты даже при своем уме идти сюда не хочешь, а я да при своем – тем более! – и так сжал кулаки, что даже пальцы хрустнули.

Глеб почернел, только и выдавил:

– Ну, братец!..

– Да, братец я тебе! – насмешливо кивнул Борис. – Я и Давыду тоже братец. Но только сядь я здесь, так вы про мою кровь сразу забудете! И на меня, как на змееныша, накинетесь! Разве не так?!

А и действительно, подумалось, ведь так! Вот каково оно! Борис, и тот не промолчал. Вот и дождался ты!

– Борис! – тихо сказал Всеслав. – Ох, негоже, Борис! Вот от тебя не ожидал.

– Чего, отец?!

– А ничего.

И опять все молчали. Вдруг Ростислав сказал – насмешливо:

– А я ведь тоже братец. Тоже младший. И тоже ум имею, хоть небольшой, зато свой. И тоже буду говорить, хоть ты, отец, того не хочешь. И я скажу: я тоже сюда не пойду!

Всеслав не выдержал – ишь как ощерился сынок! – и осадил:

– А собирался ведь!

– Нет, и не собирался.

– А с Хворостенем что?

– А с Хворостенем просто. Не я сюда, а он ко мне, в Кукейну. И не один, а со своей дружиной. Нам под Софией делать нечего, ты сам мне говорил: мне в нее ход заказан. Пусть заказан! Так у меня Кукейна есть, есть море, а оно куда поболее, чем вся твоя Земля!

– Ну, сын!..

– Да, сын. Такой вот сын; такой, какого вырастил. Что на уме, то и на языке. Не как у этих, – Ростислав глянул на братьев, усмехнулся и опять заговорил: – Не про Бориса я, Борис, хоть и умен, не князь; вон, когда ты сегодня лежал… Про Глеба я! И про Давыда. Садился бы здесь Глеб, и град его принял бы. И принял бы Давыда. Да боязно братьям садиться, вот и кривят они, не говорят, чего они страшатся. А я скажу: они еще не знают, какое наследство ты им оставляешь!

– Как это так?!

– А так. Вот ты вчера Мономаха встречал, рядился с ним, крест целовал…

– Не целовал!

– Не целовал, пусть так. Но ведь рядился же! А вернулся с ряда и молчишь. Почему? Нам что, нельзя знать о том, о чем вы там рядились? А если после вдруг… чуть что… А Мономах после возьмет да скажет: мне ваш отец то и то говорил и то и то обещал… А у кого тогда спросить, так это было или нет? Ты же сам нам только что говорил: когда Она придет, того никто не знает!

– Да, никто! И никогда! – очень громко ответил Всеслав…

И спохватился, замолчал, гневно подумал: так нельзя! Да и, опять же, гнев!.. И лжет ведь Ростислав, и все они, поганые, такие; он затаился, ждет… А ведь и прав! Да как же это я…

– Да, – тихо повторил Всеслав, – никто из нас не знает, когда Она придет, это правда. А то, что Мономах… Так я от вас никогда ничего не таил и сейчас не таю. Да, был здесь Мономах. Только сперва, еще зимой, был от него гонец, и тогда Мономах говорил, что надо бы нам с ним сойтись да порядиться, и звал… на Ршу! – и это уже сказал громко. И дальше так же громко, быстро продолжал: – А я на те его слова сказал, что я на Рше уже бывал и там с его отцом уже сходился, а после мы – я и его отец, и Изяслав и Святослав, дядья его, – подались по Днепру на Киев, но то было давно, тогда я крепок был и цепи мне были не в тягость, а теперь я стар и немощен, и никуда я уже больше не ходок, а посему не обессудь, брат Мономах, сам приходи ко мне, если тебе не боязно, а нет, тогда пришли посла или гонца. Он обещал прислать посла… Но вот взял и сам пришел!

Тут Всеслав замолчал, отдышался и посмотрел на сыновей, еще подумал… и после опять заговорил:

– Вот, он пришел. И вот он говорил, а я слушал. Только чего он от меня хотел, я так и не понял. Потому что говорил он всякие безделицы: о том, что оба мы Рогнедичи, что нужно заодин идти на Степь, что нужно, чтобы свеча не погасла… А ведь он приходил не за этим! Почуял я! И не ошибся. Ведь так, Давыд? О чем два дня тому назад ты с ним рядился? А? Что молчишь? Крест целовал? Ведь целовал же?! Говори!

Давыд окаменел. Он даже не дышал. Но глаз не отводил. И… Зверь в глазах его вставал; ведь Давыд твоя кровь, и зверь в нем – как в тебе – сидит, и гложет его, гложет, и рвется зверь…

Нет. Опустил Давыд глаза…

А когда снова посмотрел – глаза уже были пусты, – только тогда сказал Давыд:

– Да. Целовал.

– На что?

– А как и Глеб.

– Глеб?! – и Всеслав глянул на Глеба, тот не шелохнулся, и снова на Давыда…

И Давыд сказал:

– Да, как и Глеб. Ты, помню, Глебу не перечил, так теперь и мне не перечь!

Всеслав от таких слов аж отшатнулся! А что, гневно подумалось, а так всегда: чем проще, тем страшнее. «Не перечь!» И еще как жарко здесь – не продохнуть! Вот и Игната уже нет, а натопили как! Бережко небось топит; другие так разве смогли бы?! Подумав так, Всеслав расстегнул ворот и стал облизывать губы. Глеб смотрел на отца, улыбался. И Ростислав улыбался. Борис сидел как неживой, а Давыд – весь в отца, смотрел зверем…

Нет, почему это, думал Всеслав, нет, я не зверь! И сердито сказал:

– Так! Не перечил, говоришь! – и получилось очень хрипло, он откашлялся, не помогло, и он опять хрипел: – А в чем я Глебу не перечил?

– А в том, что он Марию взял, дочь Ярополкову. Тогда брат Ярополк был твой наизаклятый враг, а ныне такой враг – брат Мономах.

– И ты, Давыд…

– И я. Глеб взял Марию… Ну и я возьму Марию! Дочь Мономахову. На том и целовали крест.

Вот оно как! Всеслав растерянно молчал. Так и другие все молчали… А после Ростислав опять не удержался и сказал – с елеем в голосе:

– Была одна Мария, Глебова, а скоро и еще одна придет – Давыдова Мария. Вот радость-то!

Но его как будто не расслышали – молчали. Всеслав смотрел в стол, усмехался. А что теперь еще осталось, думал. Ведь вот как все обернулось, вот где тебя объехали да переклюкали! Воистину, Бог не дал дочерей, зато невесток дал – всё от змеенышей! Прав Мономах, и еще как! Не отпустила тебя Русь и не отпустит, и если не ходил ты в Степь, так сыновья твои теперь пойдут, пойдут теперь и в Любеч, а там их, как Васильку, встретят, и им глаза…

Тьфу-тьфу! Всеслав перекрестился. Совсем забыл, что он здесь не один, громко сказал:

– Пресвятый Боже! Я же, ты знаешь…

Как вдруг руку свело, язык сковало! Всеслав застыл и посмотрел на сыновей – и сыновья тоже молчали. Вот каково оно, подумалось, Альдоны нет давно, и сыновья твои уже при седине, одним за сорок, а другим под сорок… а все равно они тебе как дети малые, ты им отец… Так будь же им отцом, тень не бросай на них и не гневись, а то: «Опять?! Всеслав!» Нет, не опять, душа моя, солнце мое; стар стал, слезлив, вот и глупею я, вот и слабею…

Всеслав тяжко вздохнул, махнул рукой и опустил глаза; молчал – да и чего тут уже скажешь?! Как вдруг Давыд заговорил – тихо, упрямо:

– Да, целовал я крест. От слов своих не отступлюсь. А что? Вон у Бориса сыновья, у Глеба сыновья, и даже у тебя, – кивнул на Ростислава, – пусть некрещеные…

– Крещеные!

– Ну и крещеные, – не стал спорить Давыд, – пусть так. А я? Мне что, вот так в землю уйти – и всё? И словно не было Давыда! Вот почему я беру Мономахову; Бог даст, родит мне сыновей. Да, Ростислав, не щерься! А первенца – все слышали?! – назову в честь тебя, чтоб ты знал!

– Запомню, брат.

– Запомни!

«Князь Ростислав Давыдович». Вздрогнул Всеслав, его как обожгло!.. А Ростислав, смеясь, сказал:

– Вот это славный день! Дочь Мономахову сосватали. Теперь и Полтеск-град, град-господарь, сосватать бы. Бери и град, Давыд. Такой сегодня день!

Вдруг Глеб встал и сказал:

– А ты бы помолчал! Ты не в варягах, брат! Да и не пьян еще!

Вскочил и Ростислав, и гневно выкрикнул:

– Да, и не пьян!

– Я рад тому! Ибо с тобой нечасто это, брат…

– Брат?! Я…

Тут и Борис вскочил, и схватил Ростислава…

Вскочил и Давыд! Но ничего он не сказал, а только замолчали все и замерли… И чинно сели. Притихли. Потом Давыд сказал:

– Неладно получается. Ряд это или что? А если ряд… так давайте рядиться. Так, брат?

– Так, – согласился Глеб. – И я свое слово уже сказал. И ты сказал. Сказал?

Давыд кивнул – да, мол, сказал.

– А ты? – спросил у младших Глеб. – И ты?

Борис кивнул. И Ростислав. Теперь все они смотрели на отца. А отец смотрел на них и думал: теперь они все заодин, все четверо; чего тебе еще желать, Всеслав?! Да, ничего они тебе не говорят, так ведь и не надо уже говорить, и так всё понятно: ты тень меж ними бросил, ты принуждал их говорить один на одного… Зачем, Всеслав? Ведь разве это по-христиански? По-христиански так: лег, отошел, свезли тебя – в санях! – и погребли, а после сыновья сошлись и поклонились старшему из них, встали при стремени… И даже то, что было раньше, до креста, и то было не так, как теперь у тебя, – сыновья уходили, варяжили, а после кто из них возвращался, кому такая судьба выпадала – прийти, тому и доставалась отчина. А ты… как зверь, опять как зверь, всю жизнь как зверь… А всё равно получилось по-божески: сошлись они, все сыновья твои, и встали заодин. А ты – опять волк-одинец, как настоящий князь… Ну так и поступай, как настоящий князь! Ну, говори, Всеслав!

И он заговорил:

– Ну что ж, тогда послушайте меня, раз вам этого так хочется. Да, горько мне, гадко! Не так я чаял с вами свидеться. А на кого кивать? Сам виноват. Ибо всю жизнь так жил, ни к тем не прибился, ни к этим. Одну Софию выстроил, а другую сжег, разграбил. Один мой сын ушел в Святую землю, а другой…

На Ростислава глянул, помолчал. Опять заговорил:

– А вот еще. Бывает так: в храме стою; все молятся, и я молюсь… Но это только говорю я те слова, а на душе совсем другое. О Бусе думаю, о тех, кого сожгли и пепел над Двиной развеяли… А вот еще. Люблю я вспоминать о том, как не вошел я тогда в Новгород, грех на себя не взял, горжусь собой, любуюсь… А ведь же и корю, на чем свет стоит кляну, и говорю себе: Всеслав, что ты наделал, да это если бы ты на охоте лук натянул, а после не выстрелил, добычу упустил, ты разве веселился бы?! Вот так – корю и радуюсь. Вот какова моя душа! Вот и сейчас: узнал, что Ростислав и Хворостень стакнулись, черное задумали… А и не знаю, как быть! Поклоны бью, прошу, чтобы просветил, чтобы укрепил меня Господь… А Он молчит! И знаю, надо уходить, зажился я, мешаю всем… – и вдруг в полный голос: – А не уйду! А не уйду, пока не передам вам то, что мне отец передал!..

И снова – тихо, кротко продолжал:

– Пусть Земля наша не так обильна и обширна, а Полтеск лжив, своеволен… Но уж таков наш крест! Отец нес этот крест, и дед, и все, от Буса начиная. И вам нести. Вам!

И Всеслав улыбнулся – печально. И покачал головой. Сглотнул ком. Потом опять стал говорить:

– Не вам, а только одному из вас. А вот кому? По-христиански – надо бы Давыду. Он старший сын. А если же по Бусову обычаю – то Ростиславу. Он ходил варяжить и вернулся. А тот, кто не ходил, тот как бы и не сын. Вот, значит, получается, что Ростислав… Но Ростиславу я Полтеск не дам! Ты, Ростислав, захочешь вернуть прошлое. Но прошлое, каким бы оно ни было, оно ушло и умерло. А умерших нам должно только почитать, а возвращать нельзя, ибо от покойников бывает только смерть. Так же и вера прошлая, и поэтому ее тоже нельзя звать обратно. Вот так-то, Ростислав, не обессудь, но не сидеть тебе на Полтеске. А Хворостень… Бери его с дружиной. Еще я коней тебе дам, и мечей. Возьмешь?

Да, – кивнул Ростислав. И был он тих и кроток, давно его таким не видели. А может, никогда еще не видели…

– А вот теперь Давыд, – сказал Всеслав. – Не верю я, чтобы ты, Давыд, с Мономахом говорил только о свадьбе. О свадьбе ты бы не таился. Да только таись не таись, а я и так все знаю. Вот твои тайные думы, Давыд. А ты же думаешь вот что: женюсь на Мономаховой и буду с Мономахом заодин. Во всем, чего бы он ни пожелал. А Святополк, ты думаешь, он же не вечен, ну, год или два, ну, еще пять пройдет, и сядет Мономах вместо него на Киеве, и я, ты думаешь, опять буду с Мономахом заодин. Будем, ты думаешь, вместе ходить на Степь, и еще на Ростиславичей да Святославичей. И вот я, думаешь, в силу войду, а Мономах её, напротив, растеряет, и что мне тогда будет Мономах, когда я уже сам могу взойти на Место Отнее; был на моем отце венец Владимиров – и будет и на мне!.. Да только все будет не так, Давыд. Ты прежде не на Степь пойдешь и не на Ростиславичей да Святославичей, как думаешь… А на Всеславичей, вот как! Ибо на них, родных братьях твоих, Мономах прежде всего и станет тебя испытывать. А испытав, позовет тебя в Любеч, как Васильку. Ибо не нужен ты уже им будешь на Руси; там, на Руси, и без тебя князей хватает. Поэтому, хоть так и не по-христиански, но я решил вот что: не сидеть тебе, Давыд, после меня на Полтеске. В Витьбеск иди, как сам о том сказал!

– А и пойду, – глухо сказал Давыд. – Из Витьбеска оно до Киева будет поближе.

– Дай-то Бог!

Опять надолго замолчали. И завтра сыновья будут молчать, думал Всеслав, а ты будешь лежать на этом же столе, как и отец когда-то здесь лежал, а ты стоял там, у печи, и подойти боялся, а Кологрив тебе шептал: «Там хорошо, река молочная, ключи медвяные, там смерти нет, а там даже если убьют, так наутро просыпаешься живой и опять берешь меч…»

Всеслав мотнул головой, перекрестился, немного помолчал, после сказал:

– Теперь Борис.

– Нет! – сразу же сказал Борис и встал.

Всеслав посмотрел на сына… и сказал:

– Что ж, нет так нет. Садись, Борис.

Он сел. Отвел глаза. Вот так, горько подумалось, а если бы кто и смог содеять то, ради чего… Нет, князь, забудь о том, давно пора забыть; что не дано, то не дано, не Мономахи мы. И наш Борис – не тот Борис, тот на Нежатиной Ниве и по сей день лежит неприбранный. Всеслав вздохнул и посмотрел на Глеба. Подумалось: вот все само по себе и решилось, осталось только сказать…

А вот не говорилось! Всеслав удивился, подумал: почуял, что ли, ты? Да нет как будто бы. Все ладно, хорошо, Глеб смотрит на тебя, глаза его чисты, а его замыслы ты давно знаешь: Глеб Ярослава Ярополчича не принял, в подмоге ему отказал, и поэтому Угрим уже зимой к тебе ходил, а не к нему, недавно снова был, а в Менск уже не заезжал. Вот как оно порой бывает! А Мономах бахвалится, что Глебова тебя держала на Руси и будет дальше держать. Да знал бы он, что Глебова родному брату отказала – ибо от Буса мы и сыновья ее от Буса! А посему быть Глебу по Всеславу в Полтеске. Притих Давыд. Глеб смотрит прямо, глаз не прячет…

И вдруг Глеб сказал:

– А ведь на мне есть грех, отец.

– Какой? – спросил Всеслав. И всё оборвалось внутри!..

– Такой! – и Глеб недобро усмехнулся. – Грех, как и все грехи. Угрима я перехватил!

– К-когда?!

– Да вот, дня три тому назад.

– И… что Угрим? – тихо, затравленно спросил Всеслав и даже улыбнулся. А как пылало все внутри, как жгло!

– А ничего Угрим, молчит, – так же с улыбкой сказал Глеб. И повторил: – Молчит! И потому я удержал его. На цепь я его посадил.

– На цепь! – глухо сказал Всеслав, закрыл глаза и так, с закрытыми глазами, и спросил: – Так, значит, не дошел Угрим до зятя нашего?

– Нет, не дошел.

Глеб спокойно, ровно отвечал. Всеслав открыл глаза. Глеб и сидел, в себе уверенный, на братьев не смотрел, а только на отца, но так, как сам отец вчера смотрел на Мономаха. И ладно бы! Так Глеб еще сказал:

– Вот ты тут на Давыда говорил… Да ты и раньше всё это говаривал: мы сами по себе, Русь сама по себе… Тогда зачем нам Ярослав? Кто он такой? Великий князь не дал ему, изгою, волости, так он бежал, перехватил Берестье, великий пошел на него… Вот пусть они и сходятся! Пусть рубятся! И пусть Угрим в Менске сидит, не бегает, ибо не наше это дело!

– Сидит! – зло повторил Всеслав. – Когда бы всем нам можно было отсидеться!.. Да и потом Угрим мог бы вам и открыть, что я ему сказал. А я сказал: я мечей Ярославу не дам и сам на Святополка не пойду. И я еще сказал, чтобы Ярослав в ляхи бежал и там пережидал. Вот как всё было, Глеб!

Глеб мотнул головой и сказал:

– Не знаю я, не знаю. Угрим молчал… А Неклюд не молчал!

– Неклюд?!

– Да, тот самый Неклюд, которого ты к Святополку послал.

– Ты и его перехватил, Неклюда?!

– Нет. Неклюд сам ко мне пришел и сам все рассказал. Я потом ночь не спал! Я думал, что же это деется, опять отец на Русь идет!

– Ох-х, Глеб! – Всеслав только рукой махнул. – Ох, до чего же ты… прост! Да, я посылал Неклюда. Да, я велел ему, чтобы он сказал великому, мол-де, Всеслав и сыновья его идут на Туров… Но мы разве идем? Мы здесь! – и кулаком об стол. – Мы здесь сидим! Вот так-то, сын мой Глеб! Открой глаза!

– Открыл, давно открыл, отец. И уже сорок лет смотрю, как ты…. Ты думаешь, что все кругом слепцы, а ты один только прозрел и видишь всех насквозь, и чуешь всех, ибо ты волк, а мы все… Нет! А не веришь – послушай. Так вот. Скажу тебе о том, о чем ты никогда и никому не говорил. Ты, может быть, и сам себе в этом никогда не признавался, а я теперь при всех скажу. Сказать?

– Скажи!

– И говорю! Так ты вот что решил: и Ярослав Ярополчич мне враг, и Святополк мне враг, оба змееныши. И пусть, так ты решил, грызутся, это хорошо. Но Святополк сильней, чем Ярослав, и поэтому я поддержу Ярослава, но не мечом, а словом, с него и этого будет довольно, и он, змееныш Ярослав, в ляхи уйдет, потом вернется – но не один уже, а с ляхами, а может быть, и Ростиславичи пойдут с ним заодин, и будет смута на Руси великая, Русь кровью истечет, и это Полтеску во благо, ибо тогда уже никто из них на Полтеск не пойдет, не до того будет Руси, а Русь – медведь, и жить под боком у медведя боязно, не ровен час придавит, но это если у него есть сила, а если будет кровью исходить, лежать, так почему бы мне еще раз…

– Глеб!

– Что?

– Не о том ты говоришь. Я про Угрима спрашивал. Зачем Угрима взял?

– Затем и взял, чтобы он к Ярославу не шел. Пусть Ярослав живет своим умом. Сам по себе! Так и Неклюду нечего ходить, ложь разносить, чтобы на день, ну, на два дня погоню задержать. Пусть Святополк сам по себе решает, как ему быть с племянником, это не наше дело! Ведь говорил же ты, крест целовал на том, что больше ты на Русь не ходишь! Вон, на Давыда посмотри, не ты ли это его так пометил за то, что он Смоленск перехватил?! Так это или нет?!

Всеслав молчал. Давыд прикрыл шрам ладонью, а глаза его стали как щели, прорези, как будто кто ножом провел, а кровь не вытекла, но раны не закрылись…

Глеб встал и продолжал:

– Да, так оно и есть, отец: опять на Киев смотришь, опять сети плетешь, опять копьем на Место Отнее…

– Нет!

– Да! – и кулаком об стол; совсем как ты! – Да! Да! А если так, а если ты через крест переступил, какой тогда ты князь?! Сойди, Всеслав! И не ввергай нас в смуту! Ибо вот так мы смутами сыты! – и Глеб рукой по горлу резанул…

И резко сел. Ростислав подал ему вина. Глеб выпил. Борис смотрел поверх голов; небось, молился… Вот так ряд! Всеслав встал и сказал:

– Вот каково! И вече говорит: «Сойди, Всеслав!», теперь и ты… А и сойду! Устал я, спать хочу. А вы… Я от слова своего не отрекаюсь. Решайте, кому быть после меня. Как приговорите, так оно и будет. Вот крест на том!

Всеслав перекрестился. И пошел. В дверях остановился и сказал:

– Бережку не забудьте покормить. И… вот еще. Утром проснусь, в мыльню пойду. Велите, чтобы натопили жарко, и чтобы трав поболее, чтобы дух крепкий стоял! И чтобы приготовили все чистое да новое… Бог в помощь! – и ушел.

Пришел к себе. Лег. Свет не зажигал. Лежал. Темно было. И эта ночь, подумалось, твоя последняя… А как легко подумалось! Вот, говорят, что страшно уходить – ведь как же, уходить!.. А нет, совсем не страшно. Будет, ну и будет, как будто и не о тебе это, а о тебе – совсем другое. Вот Глеб сказал тебе «Всеслав», ведь сын родной, а говорил будто чужому. Да и говорил-то какое! «Сойди»! А сам всходить не хочет. И не один он так, а никто из них всходить не хочет. А все из-за чего? Из-за гнева. А князю гневаться нельзя… А что есть князь? А что есть власть? Вот как решили дерева избрать себе царя и сказали смоковнице: царствуй над нами. Ответила смоковница: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой и пойду ли скитаться по вам? И не пошла. Так и маслина не пошла. И виноградная лоза… Только один терновник согласился, но повелел: коль вы воистину поставили меня царем своим, так идите и станьте под тенью моею…

Вот так тебе Георгий говорил, когда он уходил. Он говорил еще: я не терновник!

А ты разве терновник? Терновник вон какого всего росту, и чтобы стать под ним, кедры ливанские должны были пасть ниц – и пали. Но и тогда их вздыбленные корни тенью своей укрыли тот терновник, и разъярился царь дерев, и вышел из него огнь мщения – и всех пожег! И будет еще жечь! И будут в Любеч звать как бы на ряд, но будут вынимать глаза, как у Васильки вынимали. А ведь и ты был зван туда!..

Да отказался ты, а Василько поехал. Сошлись они, их было шестеро, а ты был бы седьмым… опять седьмым!.. Сошлись они и поделили Русь, и целовали на том крест, мир между ними был… И нож! Ибо увидел Святополк, что он в тени Васильковой. После разъехались они из Любеча по волостям своим. Поехал и Василько в Теребовль. А дорога была через Киев, и там Святополк его гонцом перехватил и в терем свой призвал. Пришел Василько. А там уже сидел Давыд, сын Игорев. Брат Святополк, великий князь, Васильку ласково встречал, а вот Давыд бревном сидел – ведь это он, Давыд, и нашептал о тени той, и Святополк поверил, затаился. Василько же пришел к нему как к брату, он пил и ел, беды не чуял. Брат Святополк вдруг поднялся и вышел. Следом за ним вышел Давыд, а Василько сидел за столом. А было это в день Святого Михаила, на именины Святополковы. Василько ждал, когда вернется Святополк. Да не дождался! Вместо него вошли гриди, расстелили ковер, повалили Васильку и, сняв с печи доску, придавили Васильку доской и насели, а торчин подошел с ножом…

А что за тот навет было Давыду? Ничего! Покаялся Давыд, и то только в прошлом году. Ему тогда за покаяние один брат двести гривен дал, а второй и того больше отжалел. А что Васильку? Тоже ничего! Какая была у него вотчина – и той его, слепца, лишили. И так же было бы тебе, Всеслав, приди ты тогда в Любеч. То же будет ждать и сыновей твоих…

А тихо за стеной! Это они ушли к себе, в сыновью, с обидой подумал Всеслав, там и рядят, поди… А после он слышал, как приходил Бажен и приводил с собой служек, и они прибрали со стола. А после уже больше никого слышно не было. И то! Ночь в тереме, все уже давно спят, один только Бережко ходит взад-вперед и нюхает, а не найдет – придет к тебе, к хозяину, а ты ему скажешь…

А суетлив ты, князь, рассерженно подумалось, а всё ловчишь – даже сейчас! Мыльню велел топить, в мыльню пойдешь – но ведь не для того, чтобы чистым тебя положили, а только чтобы дух отбить. И для того же, против смрада, велел побольше трав в мыльне напарить – чтобы ясным духом волчий перебить, чтобы кони не почуяли… ибо не веришь ты, что сыновья твои поступят так, как ты им велел… Да и как им теперь верить?! Вот Глеб. Ты думал ему всё передать. Но как теперь передавать, если нет ему никакой веры, если он лжет?! И ничего он не знает, не видит. Слеп он! Ибо если бы ты даже и желал того, о чем он говорил, и если бы Она еще не приходила, но ведь даже и тогда не бывать тебе в Киеве, не сесть на Место Отнее – уж больно много сказано и еще больше сделано за эти тридцать с лишним лет. И если даже ты опять сидел бы в порубе, то нынче не пришел бы к тебе Киев, не вызволял бы он тебя и не нёс к Софии, ибо всем ведомо чрез те сто двадцать пять голов порубленных, что волк ты…

А и волк! А Русь медведь! И ты еще прозреешь, Глеб, и будет так, как я того хочу, ибо кто есть сын отцу – есть стрела, отец же – это лук, и лук крепко натянут, ибо рука, его держащая, – это есть весь наш род, от Буса начиная, и знает род: когда добыча далеко, то лук нужно поднять чуть выше; пусть кажется, будто стрела в небо уйдет, но это не так – а на излете она и сразит, вот только бы ей силы хватило его доспех пробить. А доспех у Мономаха крепок – в двенадцать лет, ты сам так говорил, но до этого ему еще надо взойти по Святополку и вот тогда уже двенадцать лет сидеть на Киеве. Да он когда еще взойдет! А Глебу уже сорок, а прочим сыновьям твоим… Так что, может, Глеб и прав – все это суета, мы сами по себе, Русь по себе. И, может, это Бог так повелел и снова тебя спас: твой сын гонцов перехватил – и смуте не бывать. И нет греха, и радуйся! Ведь рад ты был тому, когда не искусился ты и не пошел садиться в Новгород, крест попирая. Так и теперь: уймись, Всеслав, и без того зажился ты, и без того эти семь дней – великий грех. Она ведь говорила: князь, смирись, всем надо уходить в свой срок. И получается, что если бы ты ушел тогда, так и не принимал бы Угрима, и Неклюда бы не отправлял, Неклюд не побежал бы к Глебу, а Глеб, придя сюда, сказал бы не «Сойди, Всеслав!», а он сказал бы…

Нет, спохватился Всеслав, хватит, надо думать о другом. А думать сейчас хорошо – тихо в тереме, ночь, все спят. Даже Бережки не слышно. В красном углу лампадка чуть мерцает. И если даже встать и подойти, то теперь ничего не рассмотришь – лик черен, строг. А, говорят, в Софии Новгородской после того, как ты ее… Ну да! Писали писари на куполе Спасителя; писали раз, писали два – с рукой благословляющей, но когда утром придут – а Он уже с рукою сжатою, они тогда опять берутся переписывать… И так было три дня, а на четвертый день вошли – а Он опять с рукою сжатою и говорит им: «Писари, о писари! Не пишите Меня с благословляющей рукой, но пишите со сжатою! Я в этой руке держу град Новгород, а когда рука моя разожмется, тогда и будет граду сему скончание!» И убоялся ты Его руки, и не пошел ты в третий раз на Новгород, и по сей день ты рад тому, так будь и нынче рад – гонцов твоих перехватили, ибо Его рука тебя везде настигнет. Его, а не ее, змеи этой, которая…

Тьфу-тьфу, вот вспомнил что! Забудь, Всеслав! Ты на Него смотри! Лик черен, строг, лампадка чуть мерцает. Ночь в тереме, и эта ночь – твоя последняя. Встань, князь, иди!

И он встал. Босой, в одной рубахе, держась за стену, как слепой – пошел. А видел же! Да страшно было, ноги подгибались, вот и держался, чтобы не упасть. Так вышел в гридницу. В печи уголья теплились. Всеслав стол обогнул…

А половицы не скрипели! Он перекрестился, пошел дальше. И вот перед ним дверь в сыновью…

А за ней слышны голоса. Вот так оно и есть, сердито подумал Всеслав, не спят они, рядятся. С тобой они того не пожелали, тебе сказали: не хотим. А сами вон чего! Всеслав толкнул дверь!.. А она не поддалась, она была закрыта. Так, может, постучать, подумалось, окликнуть? Но Всеслав молчал. Стоял возле двери и слушал… Нет, он не подслушивал, а просто слушал голоса. Вот, слышно было, Глеб что-то сказал. А вот Давыд ему ответил… А вот Ростислав… Вот снова Глеб. И говорит, и говорит… А вот опять Давыд. А Бориса не слышно. Борис, небось, лежит; он у окна, в дальнем углу. Борис когда узнал, что Георгий ушел, то сказал: и я пойду. А ты разгневался, и он остался. Борис – не князь. А Георгий ушел и пропал; грех на тебе, Всеслав, не смог остановить, слов не нашел, а был бы нынче здесь Георгий…

Всеслав перекрестился. Стоял и слушал голоса. И уже улыбался. И думал: любо как! Сошлись – и не кричат они, рядятся, и хоть не слышишь слов, но чуешь – нет меж ними тени! И на душе сразу легко, зверь спит, он тоже ничего не чует, и можно дверь толкнуть сильней, можно окликнуть – и они откроют. Только зачем? Уже шесть дней прошло, как должен был уйти, Она сказала: всем свой срок. Вот и уйди, оно само собой решится, кого они присудят, тот и сядет, ты сам им так сказал; уйди, не мешай.

И он пошел к себе. Тихо, как тать – в своем дому! А на душе было легко. И если бы еще Георгий, думалось…

Вдруг Всеслав замер! И прислушался…

И ведь точно: скрипят половицы! Всеслав не шевелился, не дышал…

Ночь. Тихо в тереме. И только из сыновьей голоса…

Всеслав сжал крест в горсти, тихо спросил:

– Кто здесь?

– Я, господарь, – ответили. – Батура я.

И вправду, это был Батура. Он стоял в дверях. Всеслав строго спросил:

– Ну, что еще?!

– У Любима сошлись. Сотни три! И кричат.

– А что кричат?

– Сюда идти.

Всеслав усмехнулся, сказал:

– Пусть кричат. Чем нынче больше покричат, тем завтра будут тише. Митяй висит?

– Висит.

– Ступай.

– А…

– Я сказал: ступай! Ночь – волчье время, а не песье.

Батура низко поклонился. Всеслав развернулся и пошел к себе. Там сразу лег. Уже не знобило, не жарило. Легко было. И страха не было. И чуял, что Она ушла. И думал: хорошо, что не призвал тогда Борис Иону, а то вот шуму было бы. Любим возликовал: соборовали! И тогда бы завтра он на вече… А так кричите там, визжите хоть всю ночь, а ведь не сунетесь, ведь не посмеете! Пришла Она, Игната прибрала, за Игнатом Она и ходила, а я… Жив я, и не было Ее, привиделось, да разве так бывает, чтобы пришла Она да говорила с кем да торговалась, как купец, – семь дней, не семь! И…

Мрак!

День седьмой

1

Было совсем темно и так же совсем тихо. Дул жаркий ветер… А что! Летом в степи и ночью жарко. Но, может, это совсем и не степь, ибо в степи ковыль растет, а здесь что? Всеслав наклонился, ощупал… Нет ничего, только одни камни да песок. И ничего здесь никогда не вырастет, подумалось, ибо земля сухая, мертвая. А небо черное, пустое, и ни там не видно, ни звезд. Да их здесь никогда и не бывает, здесь – ничего и никого, здесь только ты. Иди, Всеслав!

И он пошел. Хрустел под ногами песок. Всеслав шел наугад. Быть может, он шел прямо, а, может, плутал – ведь ничего не видно. И тяжело было идти. Ветер был жаркий, от земли шел жар, и поэтому идешь будто не по песку, а как по огню. Но от огня хоть свет, а здесь открой глаза, закрой – всё едино. Но он шел дальше, увязал в песке, ноги гудели. И лег бы, да не лечь – изжаришься. Когда стало невмочь, он снял шапку и выбросил. Еще прошел – и снял корзно, и тоже выбросил. А после и оплечье снял – и его под ноги. Еще прошел – и меч достал. Остановился, задумался… И решил так: ножны и пояс выбросил, а меч в руке держал – так и пошел, с мечом. А меч тебе зачем, подумалось. Ведь никого здесь нет, брось меч, Всеслав! Ведь ты один здесь; брось!

Нет, так и не бросил. Шел, спотыкался. Тяжело дышал… Да нет, уже хрипел! Во рту все пересохло, пот застилал глаза. Но чуял: нет, дойду и все увижу, ибо не может того быть, чтобы весь мой долгий путь, все мои муки ни к чему не привели…

И вдруг впереди вспыхнул свет! Всеслав остановился, опустил меч, утер глаза, еще раз присмотрелся…

Свет не исчез. Но ох как он еще далеко, и он только над самой землей, чуть видимый. Но всё равно нужно идти! А ноги не идут! Мрак! Жар! И еще кто-то схватил за плечо и трясёт! И зовёт! Всеслав открыл глаза…

И увидел, что это Борис! И он еще раз, тряся за плечо, повторил:

– Вставай, отец! Пришли они!

Ну и пришли, сердито подумал Всеслав, ну и что? Ещё вон рано как, еще даже не развиднелось! А сам Борис, поди, еще и не ложился. Всеслав закрыл глаза…

– Отец! Вставай!

Опять открыл. Сглотнул слюну… Нет, сушь во рту, дерет. Сказал:

– Воды, Борис.

Борис подал воды. Всеслав пил воду, а Борис его придерживал. После Всеслав опять лег. Лежал, смотрел на сына, приходил в себя. Да, это было вчера, вспомнилось, они приехали… А сон какой!..

Борис опять сказал:

– Пришли они. И мы все ждем. Вставай.

– Сейчас, сейчас… А кто пришел?

– Свияр Ольвегович, Ставр Вьюн, Онисим-староста…

– И он?!

– И он. И Васюк. Братья Кичиги. Зыч.

– Всё заполотские?

– Есть и с Окольного. Но больше заполотские. Купцы.

– Купцы! – Всеслав недобро усмехнулся. – Что говорят?

– Молчат пока. И мы молчим. Все ждем тебя.

– Меня!.. Дай-ка еще.

Борис опять подал кувшин. Всеслав пил короткими, неспешными глотками. Вот, думал, сон какой! Вот там бы так – воды!.. А эти, заполотские… Псы! Оробели! Что им свет, что им тьма! Их свет в их сундуках, а тьма в чужих. Тьфу, нелюди! Всеслав отдал кувшин, сказал:

– Ступай. А я сейчас… Только на стол не накрывайте! За что им честь?!

Борис кивнул, ушел. Всеслав, оставшись один, не спешил: сперва прибирался, после одевался, после ходил по гриднице, после молился… А сон из головы не шел! А ведь пустячный, глупый сон. Так натопили, что не продохнуть, укрылся полушубком – вот и сон. А вещий сон снится не так. Вот крестному: он и не спал тогда, а просто лёг, и Бьорн окольничий его держал, а Торир Собака уже подходил, и были на нем латы из заколдованных оленьих шкур, а его люди громко восклицали: «Вперед, вперед!»… А Олаф ничего не видел и не слышал, ибо его отец уже пришел к нему, взял его за руку – и им открылась лестница, которая была столь высока, что упиралась прямо в небо, а небо было ясное, а лестница была из серебра… И крестный и его отец взошли на эту лестницу и стали чинно подниматься по ней, и, говорят, у крестного были открыты глаза, Бьорн и не думал, что он спит, и поэтому сказал…

Вот так же и Борис взял да сказал… Нет-нет! Пресвятый Боже! Нет! Я спал, глаза мои были закрыты, мой сон – не вещий, просто сон, и не за мной Она приходила, это Ее Игнат к себе призвал, ведь так же, Господи?!

Но лик был черен, и лампадка чуть мерцала…

А за окном было уже почти совсем светло. Значит, пора идти. Всеслав встал с колен, еще раз – широко – перекрестился. Был сон – и был, пусть так. Ибо коли на то воля Твоя, то разве убежим мы от гнева Твоего?! Да и отбегался я, Господи, устал, теперь покоя жду…

Пошел.

Они сидели в гриднице – купцы по левую руку, а сыновья по правую, – и чинно молчали. Всеслав вошел – все встали, поклонились. Свияр Ольвегович ниже всех спину гнул. Слаб человек, насмешливо подумалось, ведь знаешь, кто таков этот Свияр, а все равно его согбенная спина тебе любезна…

Поклонились они – и Всеслав поклонился в ответ. Потом сказал:

– Будь здрав, град-господарь!

Они зашумели. И то! «Град-господарь» им сказано! А ведь они еще не выбраны, они еще никто, «град-господарь» – это Любим и его прихвостни, им Полтеск силу дал, печать, а эти кто?

Ладно, пусть тешатся! Всеслав неспешно сел. И так же неспешно сказал:

– И вы садитесь, град. И вы, сыны мои. В ногах правды нет.

Все чинно сели. Всеслав помолчал… И начал, как всегда, издалека, кругами – чернь, как и малых ребят, нужно долго обхаживать:

– Да, правды в ногах нет, – сказал. – А где она? Вот, говорят, – и усмехнулся. – Вот как-то раз… Пошли вот как-то раз святой Никола и святой Илья по земле походить – по нашей или не по нашей… И вот идут они день, идут два, неделю, две идут – по городам, по весям. Где у хозяина переночуют, а где под чистым небом. Идут… И вдруг говорит святой Илья святому Николе: «А что, Никола, а есть ли среди людей правда? Потому что сколько я смотрю…» – и замолчал Всеслав, задумался, после опять заговорил: – Но это они! Святые! А я вот семьдесят и один год ходил и ничего не выходил. И вам, я думаю, так будет. Вы ведь за правдой пришли; так, град?

Но никто ничего не ответил. И никто даже не кивнул. Но и глаз никто не опустил! Ладно, гневно подумал Всеслав, и сказал:

– Ты говори, Свияр.

Свияр Ольвегович… Вот где человек! Одень его в отрепья, выведи на паперть – и люди будут ему подавать. А шапку на него надень, корзно – и те же люди будут ему кланяться… Свияр Ольвегович откашлялся, сказал:

– Болтали всякое. Мы слушали. Теперь к тебе пришли. Был Мономах здесь?

– Был, – кивнул Всеслав. – Другого дня, на Черном Плесе.

– А что он говорил?

– А всякое… Но о тебе не поминал.

Но никого эти слова не рассмешили – ни сыновей, ни тем более градских. Свияр опять откашлялся, спросил:

– Тогда кому нам верить?

– Мне.

– Но ты же молчишь.

– Да, я молчу. Ибо о чем между нами был ряд, так о том он и был. Одно скажу – что граду Полтеску с того урону нет. И не будет.

– А говорят…

– Что говорят?

Свияр молчал. А Ставр Вьюн – опять он, Ставр! – сказал:

– А говорят, что между вами был ряд, как наше вече извести. Чтобы жили мы, как в Киеве, Смоленске и Чернигове – под князем.

И тут все они, градские, враз зашумели! Всеслав улыбнулся, сказал:

– Нет, Ставр, такого ряда не было. А если бы и был, так вы разве покорились бы? Ну и привел бы я Мономаха с дружиной. А дальше что? Вон, дальний брат мой Мстислав Изяславич сюда приходил; кто постарше, тот помнит; и вон как голов нарубил, – руку поднял, показал, – вон сколько их там лежало… А где он нынче, брат Мстислав? Кто поразил его?!

Теперь они молчали. То-то же! Всеслав опять заговорил:

– Мстислав был прост, он думал устрашить; мол, нарублю голов… Но чтобы дух ваш выветрить, тут нужно все пожечь, всех порубить! А что я тогда сыновьям своим оставлю? Кости да пепелище? Нет, Ставр, такого ряда не было. Да и не стал бы я о таком рядиться. Ибо это от Буса так заведено – и князь, и вече, – и так пусть и будет до того, пока Двина не пересохнет. Я как крест целовал, так на том и стою – старины не нарушаю и новины не ввожу, ем дедов хлеб. Это вы… Да и не вы, поди, и не об этом нынче ряд. Зачем еще пришли?

Старший Кичига – а он дальше всех сидел, в самом конце стола – сказал:

– Ты говорил, что мы тебе не платим. А я платил! Давыд тому свидетелем.

Давыд сказал:

– За волоки уплачено. По прошлый год. За этот же…

– Так этот только…

– Да, только, – перебил купца Всеслав. – Давыд, а он с веса платил? А судные виры?

– А я не судился!

– А брат твой?

Брат молчал.

– Вот так-то, град мой господарь! – насмешливо сказал Всеслав. – И это только про Кичиг. А с Полтеска? Вот, загибаю пальцы. Виры судные – раз! За восемь лет… Опять же, платы с веса – два! Дар с волостей, четыре года – три! Черный сбор…

Зашумели!

– А что, – спросил Всеслав, – черный сбор, это как? Мне, господарь Полтеск-град, столько дружины не надо! Я свои шубу да шапку и сам защищу. А больше у меня и нет-то ничего, не нажил! А все, чем град богат, – все ваше. И моя дружина ваше добро стережет. За это и платите. Вот как уйду, тогда уже сами рядите, нужен вам черный сбор или нет. Быть может, Мономах – а то и кто другой – вас даром защитит, они же на дармовое охочие… Но прежде заплатите мне, и я уйду, с Любимом так и обговорено. Так что не я, а ты, град-господарь, старину нарушаешь и думаешь, что жить тебе без нас, но по одному Зовуну, будет не так накладно. Да накладете, вот вам крест, нак…

Глеб схватил его, а то бы он встал да и не такое сказал бы!..

А так сидел Всеслав и тяжело дышал, и зверь в груди плясал, в горло кидался, рвал! А Ставр смотрел на князя белыми глазами и вспоминал, поди…

А так всё было чинно, все молчали. Васюк толкнул Свияра раз, другой… Да и иные уже зашушукали… Свияр решился, встал и сказал:

– Так это же Любим так говорил. А Любим – это не мы.

– А вече? – спросил Глеб.

– А вече, сами знаете, оно как море. Вот с севера подует – оно забурлит! А если с юга… И опять же… Вот, слово нужно знать. Так, Ростислав? Ты же моря не боишься?

– Нет, – усмехнулся Ростислав, – не боюсь. Ибо я и слово знаю, и… покупаю я его, море это. Ведь можно и купить, ведь так, Свияр?

Свияр смутился, сел. Ростислав продолжал:

– Да, покупаю. Как в море выхожу, диргем ему бросаю. Только и всего! И море… ти-и-хое становится. А если захочу, чтобы был ветер…

– Брат! – перебил его Борис.

Ростислав замолчал. Зато Давыд сказал:

– Вот мы тут сошлись да рядим. Любима, правда, с нами нет. А он, Любим, свое уже сказал, он не отступится… И вот, о море говорим. А моря-то не слышно!

И оглядел их, градских. Градские молчали. Тогда Давыд опять сказал:

– А море – ти-и-хое! Ибо плывет корабль по морю – и пусть себе плывет. Сцепились между собой корабельщики, рвут один другому бороды… А морю что с того? Оно с того не высохнет, из берегов не выйдет. И что амбары ваши затворили, и что я не один пришел, а с дружиной, а надо будет, так и вдвое, втрое наведем… так это ведь же не на море, а на вас, град-господарь!

– Давыд! – прикрикнул Глеб.

– А что «Давыд»? Ты что, своих не приведешь, как я привел? А? Брат!

Глеб усмехнулся, помолчал, сжал кулаки, уперся ими в стол и, глядя прямо на Свияра, сказал:

– И приведу. Да не на вас. А за отца, за деда, за свой род, за всех, от Буса начиная. Я крест на это целовал, не обессудь, град-господарь!

– И я, – как эхо отозвался Ростислав. – Да и привел уже.

– И я! – подал голос Борис; поспешно, словно убоявшись не успеть за братьями.

Вот так! Молчали градские. Всеслав пристально смотрел на сыновей. Да, думал, они всё уже решили, порядились, и поэтому сегодня не Давыд, а Глеб сел рядом с тобой, Давыд же вслед за Глебом, значит, уступил, а за ним Ростислав, а Борис дальше всех; не спали ночь, поди…

А Глеб опять говорил:

– А брат Давыд верно сказал! Море молчит! Ночью сошлись к Любиму, покричали. А сколько было их? Смех, да и только. Вот он, Любим, и затаился. А вы почуяли, чей верх, – вот и пришли сюда. Ибо известно вам: ваш князь, а наш отец, хоть гневен, да отходчив, и старины не нарушал и не нарушит. И если он сказал, что вечу быть, то так оно и будет. А что долги ваши… Так я могу и подождать. До осени. А вы как, братья?

Давыд молчал. Борис молчал…

– Не знаю я! – вдруг сказал Ростислав. – Не знаю! Сегодня они так рядят, а завтра сяк… Я свое не отдам! Не для того я приходил. Мое – положь! – и…

Кулаком об стол! Как ты, Всеслав. И, как и ты – ух-х, вызверился он!..

Ох, проняло их, градских! Зашумели. Свияр вскричал:

– Но почему?! Как всем – так всем! Вот…

– Нет! – уперся Ростислав. – Не знаю я здесь ничего. Не понимаю! Да и не я один. В заморье надо мной смеются. Мне говорят: ты князь или не князь; вот, у нас тинг – это же как ваше вече, но… А я не знаю! Морю слово заветное скажешь, бросишь ему диргем – и всё, плыви себе. И так и тинг. А здесь…

Рукой махнул – да что, мол, говорить! Молчали градские. Тогда сказал Борис:

– А ведь брат прав. Вот, нас здесь не было, а вы сошлись и прежний уговор подрали…

– И не подрали! – возмутился старший из Кичиг.

– Ну, не подрали, не успели. Но ведь и отступились от него. А посему… Должно быть так: вот вы сейчас уходите, и, как и было прежде обговорено, сойдемся уже все под Зовуном, всем градом, большие и меньшие, и Заполотье, и Окольный, все. И там опять будем рядить, составим новый уговор, крест поцелуем. И вот только тогда мы, Рогволожьи внуки, и откроем вам ваши амбары, и пустим вас туда, и мы туда войдем, и начнем счет, и…

Замолчал Борис, глянул на Глеба. Тот сказал:

– Я этого пока не знаю. Откроем или нет… Любиму не открою!

– А что Любим?! – сказал Давыд. – Утром еще любим, а в полдень уже и не очень. Ведь же сами только что говорили, что вече – это как море. Так, Ростислав? Так, град?

Молчали все. И то: и так уже всё сказано…

И тогда встал Всеслав, сказал:

– Ну что, град-господарь, всё слышали? Теперь идите и скажите: я, сын ваш и князь, жду вас всех к себе. И будем ряд рядить, составим уговор. Бог в помощь!

Градские встали, пошли. А сыновья сидели. Вот так-то вот, град, радостно думал Всеслав, упали семена на землю – и взошли. А в море что взойдет? Лишь волны, шторм. Шторм – кровь, шторм – кровь. А брат еще говаривал… А брат лежит в чужой земле, далекой, нет от него ростков, а ты, Всеслав, здесь ляжешь, и уже ждет тебя отец, и дед, и все, от Буса начиная; вон, дух какой тяжелый и сырой, землей разит, зовет земля, и хорошо, если зовет – значит, примет; отец ведь говорил…

Встал Глеб. Встал и Давыд… Всеслав строго сказал:

– Сидите.

Они сели. Всеслав позвал:

– Бажен!

Вошел Бажен. Отдал поклон, сказал:

– Давно готово, князь. С темна еще.

Всеслав удивился, спросил:

– С темна? О чем ты это?

– Так мыльня, князь. Ты же сам велел. Протопили, на травах. Дух там такой, что прямо…

Но Всеслав нахмурился, и Бажен сразу умолк. Мыльня, вспомнил Всеслав. Дух. Сани… Нет, суета это! Всеслав усмехнулся, сказал:

– Теперь куда уже! Сам говоришь: давно стоит. И дух уже не тот, сошел. Нет, нынче не пойду. В другой раз как-нибудь… На стол накрой! Вон, день уже совсем, а мы еще ложек в руках не держали.

Бажен ушел. Всеслав молчал. И сыновья его молчали. В мыльню, думал Всеслав, перед вечем. Нет, это дурной знак, если к вечу в чистом выйти. В чистом на рать идут или на смерть. И вот еще: когда Она придет, зверь, небось, заскулит, нам ведь тогда обоим помирать – не только мне. И заскулишь ты, зверь, и страх тебя возьмет, будешь биться, юлить, а я уж посмеюсь, ох, посмеюсь тогда! Ты сколько лет рвал да глодал меня?! Так я хоть напоследок посмотрю, как ты дрожишь, – и умилюсь, и посмеюсь; уж посмеюсь – ого! И…

Чуть не рассмеялся князь, да спохватился! Служки несли на стол. Хмельного не было – ни меда, ни вина.

И вот они ушли. Всеслав встал, перекрестился. И сыновья – все, даже Ростислав – перекрестились. После Всеслав – вместе с ними – прочел «Отче наш», после опять перекрестился, сел, взял ложку…

Взяли и они…

Ел, не спешил. Сердито думал: с такими-то зубами поспешишь! А солнце уже вон как высоко… А сон, приснится же такое! Но это не вещий сон, ибо глаза мои были закрыты, и я так крепко спал, что ничего не слышал, а ведь Бережко хаживал, вздыхал; стены, небось, опять трещали; есть дух покойницкий, да нет покойника, снесли его, лежит в Софии при ограде, он о таком и помышлять не смел, о такой чести – чтобы при храме лечь… а вот лежит! Сходить бы надо было бы к нему, ибо когда еще то вече!

А где отец твой, а мать, дядя, дед? Сгорел тогда Илья, дотла сгорел, и с той поры тебе и поклониться некому, нет их могил, их прах ветер развеял. Есть только бабушкин курган, да ты ведь сам велел забыть о них, о тех курганах, курганы давно заросли, теперь там никого никогда не бывает. Хоть, говорят…

А скоро полдень, князь! А там и час пополудни. И кабы не Игнат, так и поверил бы, будто Она тогда к тебе являлась… Вот где был сон, вот где был страх! И не один день, и не два! А верил как!.. А нынче это и не сон, а так, безделица; ну, натопили жарко – и привиделось…

Да! Улыбнулся князь и ложку отложил, и отодвинул мису. Заговорил:

– Вот ехал я другого дня от Мономаха, думал: зря ноги бил. Ан нет! Мономах мне и помог: устрашились они… А еще этой ночью я думал, Давыд… И не о Мономахе уже думал, а о тебе. Так вот, как сказано: и звери имеют норы, и птицы небесные – гнезда, и приходит весна, и прорастает всякое зерно… А если есть в тебе крепкая вера, то посеешь песок – взойдет и песок. Благословляю я тебя, сын мой Давыд, бери Марию Мономахову. А будет у вас сын, так назовёте его Ростиславом. Я так хочу, да ты и сам так говорил. Ведь так будет, Давыд?

– Да, так, отец.

Бел был Давыд и строг, и ликом чист – как будто шрам исчез. И много бы ты дал, Всеслав, чтобы шрам и впрямь исчез, да только что уже давать? И так все отдал. Вот сыновья молчат, и даже зверь молчит, а только давит, давит. В глазах – круги кровавые…

Всеслав, стараясь не спешить, взял кувшин, отпил воды, поставил. На Глеба посмотрел, сказал:

– Спас ты меня от гнева, сын, от суеты, от крови. Рад я, что ты гонцов перехватил.

– Не я, отец.

– Не ты, я знаю. В полу бросается жребий, но все решения его от Господа.

Сказав это, Всеслав перекрестился. И сыновья перекрестились – четверо; трое легко и истово, четвертый же…

– А тебе, – сказал ему, четвертому, Всеслав, – я ничего не скажу. Тебе я уже все сказал, потом услышишь. Только одно еще добавлю: на море и песок не всходит, помни!

И Ростислав ничего не ответил! А очень хотел!

А Борис… Сидел Борис, опустив голову, и еще пальцы сплел, чтобы они не дрожали. На тризнах он всегда такой. Значит, почуял уже, понял! Всеслав взялся за горло и откашлялся, потом строго спросил:

– Борис! А что тебе сказать?

Борис долго молчал и головы не поднимал… а после все же посмотрел отцу в глаза и чуть слышно сказал:

– Скажи, что все это не так.

Переглянулись братья, ибо ничего они не поняли. Всеслав же горько усмехнулся и сказал:

– А я и сам не знаю, так или не так. Все в руце Божьей, сын…

Но спохватился, улыбнулся, продолжал:

– Да что же это мы? Вон солнце уже где! А я… вот что решил. Сегодня выйду и скажу, кого я по себе оставлю. Ну так кого назвать?

…И опять сыновья не ответили! В глаза не смотрели, а так – кто в стол, кто в потолок. Вот так вот, князь, горько подумалось, не уйти тебе от этого и не переложить на них, а только сам решишь. Ну так и быть тому! Пресвятый, укрепи! Всеслав поднялся…

И тотчас услышал за дверью шаги – очень тяжелые и быстрые!..

И вот уже вошел Горяй; не кланялся и шапки не ломал – не до того было, а сразу:

– Сходятся! Везде, по всему граду!

Вот, началось-таки! Всеслав гневно спросил:

– И что они?

– Где как. На Великом Посаде – ох, злы! Их даже эти… Ростиславовы… и то чуть удержали. А заполотские – там тихо. Но они тоже вышли! А на Окольном, где Любимов двор… Туда мы не прошли; они стеной стоят. Там… Слух такой – будто гонец из Киева. Вот, князь! Вот я из-за чего сюда! Из-за гонца!

Из-за гонца, удивился Всеслав. Какой еще гонец? И почему из Киева?! Но, помолчав, спросил совсем другое:

– А что Батура?

– Нет его.

– Как это нет?

– А так. Был Батура – и вышел. Убили его!

– Кто?

– Да они все и убили! Затоптали. И этого, который с ним был вместе, забыл, как его звать… И его затоптали. Кричали: «Княжьи псы!» Толпа – она и есть толпа; кто подвернется, того и затопчут.

Горяй говорил это просто, без всякого зла, потом перекрестился. Вот, значит, каково оно, подумалось. Затопчут – а кого, даже не вспомнить. Всеслав поморщился, сказал:

– Так, ладно. А тогда… Ты говорил, гонец из Киева. А что за гонец? Кем послан? К кому?

– Не знаю, князь, – опять просто сказал Горяй. – Мы же этого гонца не видели. Там, у Любимова двора, они же там стеной стоят. Мы туда уже два раза подходили, стояли и отходили обратно. А что с ними еще?! Только рубить! Но это как?! Не смог я, князь! Ведь это же свой град и своя кровь. И мы опять отошли. Не обессудь!

Всеслав, загремев лавкой, вышел из-за стола и заходил туда-сюда по гриднице. Долго ходил… А может, и не долго, ибо уж больно было тяжело… Потом остановился и сказал:

– Вот что, Горяй. Иди и приведи кого-нибудь оттуда.

– Кого?

– А хоть кого. Один не возвращайся.

Горяй стоял. Всеслав гневно спросил:

– Чего тебе еще?!

Горяй скривился весь, ему было противно, но все-таки сказал:

– Я-то пойду, мне что?! Но кто я им? Ну, меч при мне, ну, шлем. А так… Никто я, князь! Холоп. Как и сами они.

Всеслав мрачно кивнул – да, это так, – задумался. Потом сказал:

– Борис!.. Нет, не Борис…

– Я! – подал голос Ростислав.

И встал, и улыбнулся весело. И мне его больше не видеть, подумал Всеслав… И резко, будто выдохнул, сказал:

– Да, ты пойдешь!

И отвернулся, посмотрел в окно, на солнце – как оно там, высоко ли…

Потом сказал:

– И вот что еще, Ростислав. Ты будешь там… как я! Твоя воля – моя. Слыхал, Горяй?

– Слыхал.

– И всем скажи. Идите. Скоро идите! Скоро!

И они ушли. Всеслав снова повернулся к сыновьям. Теперь их оставалось трое: Глеб, Давыд да Борис… Борис был мрачней всех. Да, рано ты меня, Борис, подумалось, хоронишь. Хотя…

Нет, на Бориса лучше не смотреть! И так же в окно. Тогда Всеслав стал смотреть в стол. Долго смотрел, долго молчал, потом заговорил, как будто сам с собой:

– Вот как, бывает, обернется. Море!.. Да ничего, да ничего, мечей достаточно. Да и Свияр, поди… Вот разве что…

Горло свело, закашлялся. В глазах стало темно… А вот отпустило. Всеслав поднял голову и, стараясь смотреть на одного только Бориса, сказал:

– Винюсь! Стар стал. Ноги не держат. Пойду, пока прилягу. А вы, чуть что… Нет, за мной не ходите, я сам. Придут – поднимете!

После резко развернулся и пошел – словно хмельной – к себе.

А у себя не лег. Сидел, свесив ноги, на ложе. Ноги и впрямь не держали, горели. Разуться бы, подумалось… Да побоялся, так сидел, а то придут они – а ты лежишь босой. В шапке, с мечом – и вдруг босой. Негоже, князь! Так что терпи. А то ведь как разуешься, так сразу ляжешь, а как ляжешь, так и сложишь руки, а их как сложишь, так уже больше не разнимешь! И веки сами по себе закроются, Она только того и ждет, Она вон там стоит, ты Ее чуешь – не обманет! И не разуюсь я, не лягу, глаза не закрою. Ты не ко мне ходила, а к Игнату – и забрала его, я не перечил, хоть он мой холоп, мое добро… Но больше Тебе здесь делать нечего; я так велел, я так хочу, я здесь хозяин, князь, и как скажу, так и будет. Пошла прочь! Пошла, говорю!..

Нет, затаилась…

А может, это вовсе не Она?.. Да, не Она. Она давно уже ушла, Игната увела. А кто же тогда там, за печкой? Всеслав подался вперед, прошептал:

– Бережко!.. Бережко!..

Но тот молчал, не отзывался. И это немудрено, радостно подумал Всеслав, ведь день сейчас, и скоро полдень, совсем скоро, а может быть, и уже наступил, у них об эту пору самый сон… Но все равно – уже намного громче, в полный голос – Всеслав повторил:

– Бережко! – и еще: – Бережко!..

Молчок. Вот как его сморило! Всю ночь, поди, ходил, искал, да так и не нашел! И Всеслав засмеялся – чуть слышно. Вот это добрый знак, если Бережко спит. Ведь кабы что, он разве бы уснул?! Он бы пришел и встал вон там, у сундука, шапку снял и сказал, а то и прокричал: «Всеславе! Уходи, зажился ты!..»

Да, там бы и стоял, при сундуке. А в сундуке, на самом дне, в Альдонином платке, увернуты семь бобовых стручков – седмь помазков; ты их прямо здесь, на подоконнике, сушил лет пять тому назад, а то уже и семь… Нет, только пять. Это когда Никифора брат Святополк возвел в митрополиты, когда все поклонились, а ты нет. Тогда ты был смел на словах! А на делах… Ведь чуял – взял великий грех, и оттого и положил седмь помазков, чтобы всегда были под рукой, чтобы если вдруг тебя соборовать – а вот они!.. А полдень, князь, уже пришел, и что теперь тебе Любим, с Любимом сыновья управятся, а о своей душе ты сам должен побеспокоиться… Гонца! К Ионе! Князь!..

Всеслав горько усмехнулся, встал. Прошел к божнице. Опустился на колени. Пресвятый Боже! Я твой раб. Твой червь. Я…

Пусто. Ничего. Всеслав поднял голову. Лик черен, ничего не видно… Лгала Она! Я верую! Я…

Пусто. Навернулись слезы. Плачь, сын, завидую тебе…

Земной поклон! Земной поклон! Земной поклон! Земной…

Так и застыл. Душа моя, солнце мое, грешил я, ох грешил, но перед тобой – больше всех…

Тьма. Это хорошо, что тьма. Зачем слепому свет? А встать нет сил – так и вставать зачем?! Придут, а ты – перед божницей! В шапке и с мечом. Лепо…

Ох-х, грех какой! В последний час – и то о чем ты, князь?! Да, видно, больше тебе не о чем. Встань, не юродствуй, не позорь себя. Пуста душа – так и не кланяйся. Встань!

Встал. То ходил по горнице, а то сидел на ложе. А то опять ходил, смотрел в окно – и время шло, никто не возвращался, двор был пуст… и ты опять склонялся пред божницей…

Но лик не принимал тебя и не внимал тебе, лик черен был…

И ты опять вставал, опять ходил, а голова была пуста, совсем пуста…

Ты сел на ложе…

И вдруг услышал: топот! Скачут! И вот совсем уже подъехали, взбежали по крыльцу… Трое взбежали!.. Идут… Шум в гриднице; Борис что-то сказал…

Всеслав встал, перекрестился, огладил бороду, усы и вышел в гридницу.

И там сразу увидел, что это Ростислав с Горяем… Ширяя привели! Ширяй был весь в пыли, без шапки, смотрел затравленно. Но страха в его глазах не было! Всеслав прошел к столу, сел, где всегда сидел, глянул на них, кивнул…

Ширяя рванули и бросили на пол. Он повозился и встал на колени, застыл.

– Ширяй, – сказал Всеслав, – посмотри на меня.

Ширяй поднял голову и посмотрел – без страха. Но и без зла. Всеслав, также без зла, спросил:

– Что скажешь?

Ширяй сказал:

– Я сам к тебе пришел. Любим Поспелович велел – я и пришел. А эти – так, на полпути перехватили! Я…

– Помолчи! – строго сказал Всеслав. – Грех так дерзить. Это – не эти, а мой сын. И мой боярин. А ты мой раб. И твой Любим – это тоже мой раб. А если ты сам ко мне пришел, тогда сам говори, зачем.

– А затем, чтобы сказать: нынче мы не пойдем.

– Мудрёно говоришь, Ширяй. Скажи ясней.

– Куда еще ясней? Не будет нынче веча. Не хотим.

Вот! Всеслав улыбнулся и прислушался к себе. Тихо было на душе, покойно. Так, может, и воистину: в полу бросается жребий, но все решения его…

Но дальше думать не хотелось. А говорить тем более. Всеслав молчал. Он просто смотрел на Ширяя… И не видел его! Да и кто он такой, Ширяй, и кто такой Любим, когда солнце уже вон где?! Полдень, поди, уже…

Ширяй сказал:

– Как было обговорено? Что вот как сойдутся все, кто был в уговоре упомянут, тогда и будет ряд. А не сошлись еще!

Сыновья встрепенулись!.. Да все промолчали. Молчал и Ширяй. И в этой полной тишине… Всеслав опять услышал те слова: «А не сошлись еще!» И смех. А кто смеется? Да больше некому, как только Ей, Ей же всё наше смешно. Всеслав печально улыбнулся и спросил:

– А кто же еще не пришел? Вот, все мы здесь.

– А младший не пришел – Георгий!

– Георгий! – повторил Всеслав. – Георгий, да. Но где он, мой Георгий?

– В Киеве!

Всеслав вздрогнул. И чуть слышно выдавил:

– Лжешь!

– Нет! Прибыл гонец, он и сказал о Георгии.

– Гонец! К Любиму? К граду?!

– Нет, к тебе. А мы его перехватили.

– Вот как! А хорошо ли так, Ширяй?

– А к церквам сторожей приставлять – хорошо?

– За это я отвечу.

– И мы ответим, господарь. Мы – за свое. Гонец сказал: Георгий возвращается, к субботе будет здесь. Вот в воскресенье сойдемся. А сегодня не жди.

Всеслав молчал. Георгий в Киеве! Все возвращаются, и он идет. В субботу будет здесь… В субботу! В ушах зазвенело. В субботу! Всеслав покачнулся и, чтобы не упасть, схватился за столешницу…

Но отпустило, унялось. Всеслав, еще немного помолчав, спросил:

– А что еще гонец сказал?

– Не знаю, князь, – сказал Ширяй, глядя Всеславу прямо в глаза. – Вот крест, не знаю! – Он перекрестился. – Да я его, гонца, почти не видел, Любим его к себе увел.

– Лжет он, отец! – гневно сказал Давыд. – Лжет! Лжет! Почуяли, что нынче им верха не видать, вот и виляют. Псы!

– Нет! – упрямо ответил Ширяй. – Я не лгу. Прибыл гонец, он от Георгия, от брата вашего.

– А чем докажешь? – спросил Глеб.

– А вот…

Ширяй полез за пазуху, достал оттуда что-то, сжал в кулаке, сказал:

– Княже, позволь.

Всеслав кивнул. Ширяй поднялся, подошел к нему и передал – из руки в руку. И отступил, склонил голову, смотрел исподлобья, а на колени он уже не опускался. Всеслав пальцы разжал…

Свет! Не поганский – Божий свет, лампадка негасимая. Когда Георгий уходил, он взял с собой лишь только этот камешек, дар Олафа… Всеслав чуть повернул ладонь – и свет еще ярче взыграл; ведь полдень, князь, и сын твой жив, а когда Лепке приходил, то камешек был тускл, ибо тогда и ночь была и Ратибор был мертв… А свет какой! Как небо ясное – там, высоко-превысоко! И этот свет будет вести тебя, с ним не заблудишься, а если даже вдруг возьмут тебя сомнения, зачем идти, куда идти и надо ли… Нет, не возьмут! Ведь когда Олаф дарил этот камешек, он Ратибору говорил: «На том пути, который меня ждет, еще никто не заблудился». А после так оно и было! Торир нанес ему удар копьем – в живот, ниже кольчуги. А Кальв, сын Арни, подскочил… Вот так крестный ушел – с мечом! А ты…

Давыд громко сказал:

– Не верь ему, отец.

И Глеб, и Ростислав, даже Борис – молчали, они были с Давыдом заодин. Всеслав сжал кулак и разжал, свет заливал ладонь…

Вновь сжал. Сказал растерянно:

– Сыны мои! Ваш брат – живой. Вы что, не рады?!

А они… Молчат! Вот каково! Вот также, помнишь, и отец спросил: «Ты что, не рад?!» Так то было, когда твой брат исчез, а тут – их брат явился!..

А вот не дышалось уже, не смотрелось! Да и зачем дышать и на кого смотреть?! Георгий жив, в субботу будет здесь, и сыновья примут его, а после выйдут – уже впятером – и вече им покорится. Ведь покорится же! А пусть даже и нет, не покорится, что с того? Пусть только они будут заодин, и чтобы между ними никто нож не бросил, чтобы даже тени не было! Вот лишь о чем молю я тебя, Господи! Чтобы тени между ними не было, а землю разве можно отобрать? Земля, как срок придет, сама к себе зовет, а больше земли и не надо. Вот как Антоний – жил же ведь, и счастлив был, еще меня жалел, поддерживал да наставлял…

Борис сказал:

– Надо идти к Любиму. Пусть выдаёт гонца. Не к нему был гонец.

– Не к нему! – подхватил Ростислав. – Пойти и взять!

– А вече? – спросил Глеб. – А Свияр?

– Свияр! – Давыд только рукой махнул и встал из-за стола. – Возьмем Любима, будет и Свияр. Сам прибежит! А то вон снова затаился. Пес!

– Пес и есть! Все псы!

– Псы! Псы!

И встали сыновья, пошли из гридницы. Ростислав взял Ширяя, мотнул, поволок – тот хоть бы трепыхнулся. В дверях Давыд остановился, зло сказал:

– Будет вече, отец; нынче будет! Свое возьмем и братово обговорим. Чтобы было с чем его встречать. А то придет, поди, босой. Х-ха!

Сыновья ушли.

Когда они съезжали со двора – конь о конь ехали, – Всеслав, стоя в окне, перекрестил всех четверых. А оглянулся один лишь Борис, махнул рукой – мол, не печалься, скоро возвратимся, а то, о чем ты думаешь, – привиделось, забудь!

Забудь! Вот как оно всё обернулось, сердито подумал Всеслав. И еще подумал, и это уже почти с гордостью: и ведь просил же я семь дней, семь полных дней – и все как раз сложилось бы, успел! Так нет – «в час пополудни», «в час». И вот он, час, настал. Скупа безносая, ух как скупа!

2

Ну, вот и все. Пора! Всеслав уже хотел было пойти к себе и лечь, руки сложить… Да не решился, ибо хоть, думал, грешен, и даже очень грешен, но уходить без покаяния – ох, боязно! Хоть и вино не кровь, и хлеб не плоть, а всё же ведь веруешь, думал. А если веруешь, так может ли Она прийти и торговаться, как купец, и дать всего семь дней, чтобы потом опять прийти?! Нет, то было видение, кощунство; так что сиди и жди, вернутся сыновья, сойдется град на вече, вы огласите уговор, и крикнут люди: «Любо!», Свияра крикнут, а Любима выведут – ведь будет так, ты это ясно чуешь, вот только бы Она не приходила…

И не придет уже; привиделось! Вон, солнце уже где! Час пополудни наступил, а Ее нет! И, значит, будешь жить. Георгий явится – и встретишь ты его; выйдешь за стены, там и встретишь, сын твой сойдет с ладьи, и вы обниметесь под колокольный звон; так ты велишь…

И тут же горестно: нет, князь, этого уже не будет. Будет Георгия встречать Давыд, Давыда нынче крикнут, ибо он, старший твой, сегодня вечером так скажет: «Отец мой, а ваш князь, ушел, и вас оставил мне, а меня вам…» Вот будет как. И это хорошо, по-христиански. Взойдет Давыд по праву первородства – и будет мир на Полтесской земле; никто меж братьями ножа не бросит, а большего и пожелать тебе, отцу, нельзя! Вон, у киян смотри что сотворилось. Ярослав Ярополчич бежал и сел в Берестье, дяде грозил, а дядя вместе с братом Ярославовым – брат брата предал! – придут на Неру-реку и возьмут его, а после в Киев в цепях приведут. А в Киеве хоть сам митрополит – Никифор, да, опять Никифор! – хоть сам Никифор станет за него просить, и хоть будет Ярослав крест целовать при гробе святых страстотерпцев Бориса и Глеба, и слезно каяться… Но Святополк, великий князь, упрется, не отступится, и Ярослава ввергнут в поруб, и он там через год умрет, и Вячеслав, его неверный брат, также умрет без чести, и пресечется племя сватово… А сыновья твои, Всеслав, как были, так и будут заодин, даже когда вся Русь на них пойдет и будет им, всем Рогволожьим внукам, смерть, всем, кроме Ростислава, Давыдова сына, который убежит в Литву и срубит Вильню-град, и сядет там…

Но то когда еще случится! Едва не через тридцать лет, а нынче, в среду, заполдень, какая тишина и благодать: сидишь, руки сложа, и ждешь Ее. А Иону звать не хочешь. Ибо уж лучше так уйти, без покаяния, а то Иону призовешь – и слух пойдет, что помирает старый князь, волк и кощун и волколак, ну, наконец-таки, отмучались! – и укрепится град, а сыновьям твоим такое не с руки, поэтому уж если ты всю жизнь кричал, что твоя жизнь – вся ради сыновей, так пусть и смерть твоя тоже будет им на пользу. Вот и сиди, и не зови Иону, сундук не открывай, седмь помазков не доставай. А что Она все не идет, так потерпи и подожди – Она семь дней тебя ждала и не роптала. И ты, князь, не ропщи, а жди.

Он ждал. Хотел было пойти, взять книгу, открыть и прочесть: «Царь Александр был…» Вздохнул и не пошел. Сидел, смотрел на камешек. Свет в нем уже едва мерцал. Когда царь Александр помирал, то он велел, чтобы его одр поставили на возвышении посреди гридницы и чтобы открыли настежь двери и ворота – и все бояре, вся дружина македонская шли и прощались с Александром, а он лежал и их благословлял…

А ты сидишь один, и никого здесь нет. Так и уйдешь один, без покаяния, без Святых Таин – воистину, как волк… Встань, князь, пойди и преклони колена перед ликом; лик темен, ничего не видно, да только что тебе с того – ведь ты же слеп, так что тебе и этого будет довольно. А может, Буса вспомнил? Так ты не жди его, Бус не придет. А если бы и пришел, так ведь слова его черны, чужи, ты слышал их и ничего не понял – не для тебя они, ушли они и умерли, и сам ты говорил, что умерших не возвращают, от них лишь смерть. И вот…

Нет, это Бережко пробежал, это его шаги. Ишь балует, ишь, радуется как! Это к добру. Вот разве что…

Хрррр! Хх-ха! Зверь вскинулся! Рванул! Копытом в грудь! Кровь! Хруст! Тьма! Гром! Всеслав упал на стол…

…А вот уже очнулся, огляделся. И с удивлением подумал: а ведь пролежал ты, князь, всего-то ничего. Вон, солнце где – там, где и было; только чуть за полдень склонилось…

А зато как легко на душе! Нет в тебе зверя, князь! Грудь проломил и выпрыгнул; почуял, стало быть, что смерть твоя пришла, вот и сбежал. Где он теперь? К кому бежит? Да хоть к кому! Всеслав негромко засмеялся. Ну вот, подумалось, а ты печалился, что вдруг они забудут и не понесут тебя на руках, а возложат на сани… А вот теперь – хоть как, хоть на руках, хоть на санях – теперь едино! Зверь выбежал – и духу его нет, и кони не рванут, гроб не перевернут! Вот, значит, как надо от зверя избавляться – он боится смерти, он от нее бежит. А ты гадал, и все они гадали, чем они только…

Да что теперь! Слаб человек. А зверь еще слабее оказался. Вот человек сидит и смерти ждет – и не бежит. А зверь – где он сейчас? А я…

Нет, всё не о том, спохватился Всеслав. И я так всегда, Господи! Пресвятый Боже! Я, раб твой, червь, испил чашу до дна, и что познал, то и познал, и что сумел, то и сумел, что согрешил, то согрешил; теперь прими меня таким, как есть; суди, казни…

И он отложил камешек, пальцы сложил и поднял их ко лбу…

Как вдруг чья-то рука легла ему на правое плечо!..

Уф-ф! Хоть на правое…

И та рука была и не холодная и не горячая, и не легка она была, не тяжела; а если так, то, стало быть…

– Альдона! – сказал он.

Она чуть слышно усмехнулась и сказала:

– Узнал! Я знала, что узнаешь.

– Как не узнать! Я ждал тебя.

Альдона не ответила, только ее рука вдруг задрожала. Тогда она сильней схватилась за его плечо – дрожь унялась. А он сказал:

– Да, ждал тебя. Покаяться хотел. Перед тобой. Пока еще я жив; ибо что будет мною Там говорено, это уже не то. А здесь… Грешил я, ох грешил, но самый страшный грех – это когда я не пришел к тебе, не бросил Киева, когда ты умирала без меня, солнце мое, душа моя…

Он замолчал. Хотел еще сказать – не мог; горло сдавило так, что не дыхнуть даже… И задыхался он, и губы, веки тяжелели, опять в глазах круги…

Как вдруг ее рука неспешно поднялась с его плеча…

И стала гладить его волосы, и шею, снова волосы, и снова шею, волосы… Стало легко дышать, и вновь стал ясен взор, но князь не шелохнулся, так сидел; боялся, что вдруг оглянется… А сколько ей уже? Поди, под семьдесят, наверное, а годы разве красят? Седа, поди, в морщинах вся… Вот, князь, и не смотри – не надо! Ты ее помнишь молодой, красивой, такой ее и представляй. Да и она тебя не видит и, может, даже думает, что ты по-прежнему такой, каким тебя тогда еще…

Всеслав сидел, боялся шелохнуться. Ее рука была легка, мать никогда тебя не гладила, Всеслав, мать умерла твоими родами, кто уморил ее, за что и почему, ты так и не узнал. И также ты не узнал, почему… И еще почему… И еще… Как много этих «почему» осталось в этой жизни! Вот уж воистину: жизнь – тьма, жизнь – лес ночной, и вот ты лежишь, нож у тебя в груди, и весь ты кровью изошел, глаз уже не открыть, а кто-то подошел – ш-шух! ш-шух! – и встал перед тобой на колени, огладил нож, за рукоятку потянул… Не трожь! Нельзя нож вынимать из раны! Вот так же брата моего…

И он нож отпустил, не вытащил. А ты лежишь…

Нет, ты еще сидишь. Альдона гладит твои волосы и говорит:

– Всеславе! Муж мой и душа моя! Вот, я пришла; как ты меня обрадовал! Живы сыны наши – все пятеро. И заодин они. И нет меж ними тени. Чего еще желать? Злата? Земли? Венца? Вон, солнце светит – это наше злато. А что земля? Мы на земле стоим. И по земле идем всю жизнь, да и не только жизнь. Вставай, пойдем!

Встал князь Всеслав. Смотрел только вперед. Кто-то невидимый взял его под руку и голосом Альдоны продолжал:

– Злато. Земля… А вот и наш венец, Всеславе. Слышишь?

Да, он слышал – это зазвонили колокола на Софии. А вот и на Успенской. Богородицкой. Феодора… Шел князь, ему было легко. И, говорят, в тот день в час пополудни по всей Руси колокола сами собой звонили. И то: Всеслав, князь-чародей, покидал этот мир.

Хронология событий, принятая в романе

(начало года считается с 1 сентября)

V в. – Бус, первый князь полтов.

VI в. – Княжение Гороватого, переселение полтов на Двину, основание Полтеска.

853 – Володша – князь Полтесский.

862 – Приход Рюрика на Ильмень-озеро.

864 – Приход Трувора на Полтеск.

867 – Покорение Полтеска Оскольдом, гибель князя Володши.

874 – Изгнание Оскольдовых мужей из Полтеска, Микула – князь Полтесский.

980 – Сожжение Владимиром Святославичем Полтеска, гибель Рогволода Полтесского и сыновей его, женитьба Владимира Святославича на Рогнеде.

– Гибель Ярополка Святославича, Владимир Святославич – великий князь Киевский.

988 – Крещение Руси, княгиню Рогнеду постригают в монахини.

989 – Изяслав, сын Владимира Святославича и Рогнеды, получает от отца в удел Полтесское княжество.

1001 – Смерть Изяслава, за малолетством его сыновей правление Полтеском вече доверяет вдове Изяслава Сбыславе.

1002 – Поход сыновей Владимира на Полтеск.

1003 – Брячислав Изяславич – князь Полтесский.

1015 – Смерть Владимира Святославича, убиение Бориса и Глеба, начало смуты на Руси.

1018 – Святополк Окаянный наводит на Киев Болеслава Храброго.

1019 – Ярослав Мудрый – великий князь Киевский.

1021 – Поход Брячислава и Эймунда на Новгород.

1030 – Рождение Всеслава Брячиславича (22 сентября).

– Битва при Стикластадире (31 августа).

1043 – Уход Ратибора Брячиславича.

1044 – Смерть Брячислава, Всеслав Брячиславич – князь Полтесский.

1045 – Всеслав в Киеве, болезнь.

1054 – Смерть Ярослава Мудрого, Изяслав Ярославич – великий князь Киевский.

1058 – Поход Всеслава на Кернов, женитьба.

1060 – Поход Всеслава и Ярославичей на торков.

1067 – Битва при Гастингсе (14 октября).

– Первый поход Всеслава на Новгород (декабрь).

– Сожжение Ярославичами Менска (3 марта).

– Битва на Немиге (10 марта).

– Пленение Всеслава на Днепре (12 июля).

– Поход Ярославичей на половцев, разгром на Льте (14 сентября).

– Всеслав – великий князь Киевский (15 сентября).

1068 – Бегство из Белгорода (30 апреля).

– Изяслав Ярославич наводит на Киев Болеслава Смелого (2 мая).

– Мстислав Изяславич занимает Полтеск (лето).

1069 – Смерть Мстислава Изяславича, приход в Полтеск брата его, Святополка Изяславича.

– Второй поход Всеслава на Новгород, битва при Гзени (23 октября), исчезновение Всеслава.

1070 – Возвращение Всеслава в Полтеск, изгнание из Полтеска Святополка Изяславича.

1071 – Поход Ярополка Изяславича на Всеслава, битва при Голотческе, пленение в Друцке.

– Языческий мятеж в Новгороде, Глеб Святославич убивает волхва.

1072 – Канонизация Бориса и Глеба (2 мая), разлад между Ярославичами.

1073 – Святослав Ярославич и Всеволод Ярославич идут на Изяслава Ярославича; Изяслав Ярославич бежит в ляхи; Святослав Ярославич – великий князь Киевский (22 марта).

1077 – Смерть Святослава Ярославича (27 декабря), Всеволод Ярославич – великий князь Киевский (1 января).

– Сговор Всеслава с Изяславом Ярославичем.

– Третий поход Всеслава на Новгород (март).

– Гибель Глеба Святославича в Чуди Заволоцкой (июнь).

– Примирение Изяслава и Всеволода Ярославичей, Изяслав Ярославич – великий князь Киевский (15 июня).

– Владимир Мономах и Сятополк Изяславич наводят половцев на Полтеск (декабрь).

1078 – Борис Вячеславич занимает Чернигов, а затем бежит в Степь (май).

– Возвращение Бориса Вячеславича на Русь, битва при Сожице (25 августа).

1079 – Битва на Нежатиной Ниве, гибель Изяслава Ярославича, Всеволод Ярославич – великий князь Киевский (3 октября).

1085 – Поход Давыда Всеславича на Смоленск, укрощение Давыда; поход Владимира Мономаха на Друцк.

1086 – Убиение Ярополка Изяславича (22 ноября), женитьба Глеба Всеславича на Марии Ярополковне.

1093 – Смерть Всеволода Ярославича (13 апреля); Святополк Изяславич – великий князь Киевский.

– Поход Владимира Мономаха и брата его Ростислава на половцев, несчастная битва у Триполья (26 мая).

1097 – Любечский съезд князей, ослепление Василька Теребовльского.

1100 – Витичевский съезд князей, прощение Давыда Игоревича за ослепление Василька.

1101 – Выбежал Ярослав Ярополчич из Киева и сел в Берестье (осень).

– Святополк Изяславич пошел на Берестье (декабрь), осада Берестья.

1102 – Выбежал Ярослав из Берестья и стал на Нере-реке (март).

– Встреча Всеслава Брячиславича со смертью (7/8 апреля).

– Смерть Всеслава Брячиславича (14 апреля).

– Святослав Изяславич и Вячеслав Ярополчич обманом схватили Ярослава Ярополчича и привели в Киев, в поруб (апрель – май).

1119 – Поход Владимира Мономаха на Менск, пленение Глеба Всеславича.

1120 – Смерть Глеба Всеславича в Киеве, в порубе (13 сентября).

1128 – Поход Рюриковичей на Полтеск, истребление Давыда, Бориса, Ростислава и Святослава (Георгия) Всеславичей, высылка их семейств в Византию, бегство Ростислава Давыдовича в Литву, на стол Виленский.

Content

Сергей Алексеевич Булыга
Железный волк

Ночь

День первый

1

2

3

День второй

1

2

3

День третий

1

2

3

День четвертый

1

2

3

День пятый

1

2

3

День шестой

1

2

3

День седьмой

1

2

Хронология событий, принятая в романе (начало года считается с 1 сентября)