Избранное

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР СОРМУНИРШИЙНА ДАШДОРОВА

Обширно и многогранно творчество С. Дашдорова. На протяжении всего своего творческого пути, продолжающегося вот уже тридцать лет, он пробует и ищет себя во всех жанрах.

Советский читатель может легко убедиться в этом, знакомясь с соответствующими томами Библиотеки монгольской литературы, где его проза и поэзия находят широкое отражение. Произведения С. Дашдорова вошли также во все коллективные сборники и антологии монгольской литературы, изданные в СССР за последние двадцать лет, а в 1976 году издательство «Прогресс» выпустило отдельный сборник его рассказов и повестей под названием «Синие горы вдали». Известны публикации его произведений и в целом ряде зарубежных стран.

На родине писателя его творчество представлено несколькими поэтическими сборниками («Радуга в степи», «Мой народ», «Восхваление Гоби», «Аргамак», «Степь и я»), книгами рассказов и повестей («Соседушка Алигерма», «Багряный горизонт», «Свет в степи»), книгами для детей («Новый ученик», «Ласточка», «Сиротинка белый верблюжонок» «Маленький Боролзой» и др.). Широко известны и его драматические произведения «Год солнечного затмения», «Рожденные бурей», «Лампадка», а роман-дилогия «Гобийская высота» выдержал несколько изданий.

Произведения С. Дашдорова неоднократно отмечались литературными премиями. Его поэма «Аргамак» и повесть «Большая мама» в 1969 году были удостоены премии Союза писателей МНР, а в 1975 году писатель получил Государственную премию за роман «Гобийская высота».

С. Дашдоров родился в 1935 году в семье простого арата в одном из гобийских кочевий. Монгольский народ отмечал тогда 15-ю годовщину своей революции. «Я один из тех десятков тысяч людей, кто, родившись уже после революции, рос вместе со всей страной, был свидетелем и в какой-то мере участником ее революционного преобразования», — с гордостью говорит о себе сам писатель.

С. Дашдоров получил педагогическое образование, а в 1969 году окончил Высшие литературные курсы в Москве. Входил он в литературу бурно и мощно, с легкостью постигая тайны художественного творчества. Начав регулярно печататься с шестнадцати лет, он был принят читателями и критикой единодушно и безоговорочно, будто его место в литературе было заранее определено и зарезервировано. Уже в самых ранних стихах он четко выразил свое понимание задач, стоящих перед ним как перед литератором. И действительно, работает он упорно, страстно, со строгой взыскательностью, присущей настоящему художнику.

Бесспорно и то, что общее оживление литературной жизни, совпавшее с началом творческого пути С. Дашдорова, оказало благотворное влияние на формирование его творческих интересов.

В начале 50-х годов монгольская литература начинает освобождаться от многих бед, мешавших ей заговорить во весь голос, — обнаженной риторики, излишней выспренности в выражении чувств, митинговой декламации и абстрактного пафоса, которые не позволяли глубоко и конкретно отобразить монгольскую действительность. В преодоление всего этого, в особенности как поэт, С. Дашдоров внес существенный вклад. Внешне в его поэзии все как будто оставалось традиционным — те же темы, мотивы и стиховые формы, что и у многих его предшественников; и в то же время все воспринималось непривычно и свежо. Гражданская страстность сменяет патетику и условность образов. Чувства передаются в простых, но выразительных образах и ритмах. Необычайная эмоциональная насыщенность, подвижность беспощадно вытесняют статичность и созерцательность образов. У С. Дашдорова горы, вглядываясь друг в друга, улыбаются и кидаются шапками-облаками, посылая дожди. Реки для него — глаза, а колышущиеся на их берегах ивовые рощи — ресницы. А верблюды во время миража вырастают до неба и подметают своими хвостами звезды. Чтобы передать быстроту бега куланов, он пишет: «Еще не улеглась пыль из-под их копыт, еще продолжала катиться потревоженная ими галька, а они уж исчезли…»

С. Дашдоров открыл широкий доступ в свою поэзию истинно национальному, отдавая при этом щедрую дань всему новому, что рождалось в то время в Монголии. Бережно относясь к творческому наследию предков, он сумел раздвинуть традиционные рамки поэзии, привнес в нее масштабность и непривычную для нее образность. Новаторский характер его поэзии точно и емко определил Б. Явухулан, прекрасный лирик Монголии, давая оценку его поэме «Аргамак»: «На первый взгляд все в ней просто. Она и читается как народное сказание. Между тем ее главная идея, образы, взаимодействие событий, включая взаимоотношения человека и природы, выражены в ней совершенно по-новому и свежо. Это относится и к ритмической организации стиха, к его мелодике. Так же написаны и поэмы «Думы об Ильиче», «Монгол», «Русская деревня».

Художественный мир С. Дашдорова широк и емок. На всем протяжении своего творческого пути он стремится ставить и решать масштабные социальные проблемы и вопросы нравственного совершенствования человека.

Тема родины занимает центральное место в творчестве писателя. Никогда не прерывалась кровная связь С. Дашдорова с его «малой родиной» — Гоби, страной легенд и сказаний, страной неповторимой красоты. Богатый колорит Гоби с ее незабываемыми красками, далекими синеющими горами, миражами, своеобразным животным миром щедро представлен в его произведениях. Ни один писатель-гобиец, пожалуй, не посвятил родному краю так много строк, как С. Дашдоров — он верен своей излюбленной теме и в поэзии, и в прозе. Писатель неизменно обращается к людям, живущим в этом суровом крае, — простым труженикам, мужественным, душевно щедрым и открытым; он хорошо знает их думы, мечты и стремления, и в его произведениях постоянно чувствуется тесная связь автора с героями, людьми самых различных профессий — скотоводами, шоферами, лесорубами, воинами, учителями, художниками.

В старину говорили, что лучше быть быком, чем человеком в Гоби. С. Дашдоров в поэме «Восхваление Гоби» сумел зримо и убедительно показать, как люди подчиняют себе эту суровую пустыню.

Роман-дилогия «Гобийская высота», пока единственный в творчестве С. Дашдорова, является одним из первых монгольских романов на современную тему (первая книга — 1961, вторая — 1970). В нем изображена жизнь монгольского народа середины 50-х годов, как в городе, так и в сельской местности. Сквозной линией проходит через все произведение тема становления молодого рабочего класса, но содержание его этим не исчерпывается. Вся первая книга рассказывает о коллективизации сельского хозяйства, которая осуществлялась одновременно с индустриализацией страны. Таким образом, время повествования выбрано писателем сложное, если учесть, что город черпал рабочую силу целиком и полностью из сельской местности — худона, переживавшего переломный момент в своей истории.

В художественном воплощении такого широкого и объемного замысла немалая роль отведена главному герою романа Дамдину. Только его образ с большой подробностью рисуется на протяжении всего романа. Другие же герои — кстати, их немного — появляются лишь эпизодически. Хотя и они тоже остаются в памяти благодаря неповторимой индивидуальности их образов.

Тема коллективизации раскрыта С. Дашдоровом на примере создания одного сельскохозяйственного объединения. И здесь надо отдать должное писателю, который строго следует исторической правде, изображая процесс кооперирования аратских хозяйств с учетом целого ряда его весьма существенных особенностей.

Прежде всего, в Монголии обобществлялся исключительно скот, а не земля, так как земледелие к тому времени еще не получило достаточного развития. В старой Монголии ламаизм запрещал аратам обрабатывать землю, считая это занятие греховным.

Не было и раскулачивания как такового, ибо зажиточные хозяйства в ходе интенсивных социальных преобразований сами собой постепенно оказались в изоляции от основной массы аратства. Из-за катастрофической нехватки рабочих рук по стране в целом им все труднее становилось содержать свой многочисленный скот собственными силами, и в сложившейся ситуации у них не было иного выхода, как пойти на обобществление.

Однако было бы неверно утверждать, что коллективизация в Монголии прошла гладко, не наталкиваясь ни на какие трудности. Они, безусловно, имели место, хотя все же не носили характера той жестокой схватки классов, какая, скажем, имела место в СССР.

Тонко чувствуя все это, С. Дашдоров не драматизирует события и не сгущает краски. В этом смысле его дилогия занимает особое место среди полутора десятка романов, посвященных кооперированию, где писателям не удалось избежать некоторого схематизма. С. Дашдоров и здесь остается верен своему принципу изображать жизнь простых аратов. При этом основное внимание он сосредоточивает на описании быта своих героев. Нельзя сказать, что он вовсе не показывает человека в деле, но быт, повседневность у него на первом месте. С. Дашдоров старается придерживаться истоков внутреннего мира человека. Описывая самые обыкновенные будни, повседневные мелочи жизни, он пытается решать актуальные нравственные и психологические проблемы.

Что и говорить, жизнь арата-скотовода не отличается разнообразием — изо дня в день одно и то же. Но С. Дашдоров умело раскрывает ее очарование, поэтизирует нелегкий и, казалось бы, однообразный труд скотоводов.

Один из главных героев первой книги, Цокзол, воплощает в себе все лучшее, что свойственно монгольскому аратству. Будучи зажиточным скотоводом, он не без колебаний вступает в сельхозобъединение, но С. Дашдоров обрисовал его прозрение так естественно и просто, что этот образ получился чуть ли не самым колоритным и убедительным во всем романе. Цокзол показан истинным носителем всего наиболее ценного, что было накоплено монгольскими аратами на протяжении многих веков. И самое главное заключается в том, что он старается сохранить этот нравственный опыт для будущих поколений. В конечном итоге труженик в нем побеждает, а это, надо полагать, было характерно и для абсолютного большинства аратов, включая и зажиточных, ибо трудно представить себе бездельников в степи… Доказательство тому — сложный жизненный путь и перерождение другого персонажа романа, Базаржава.

Вообще надо заметить, что большинство героев первой книги (Данжур, Надоедливый Намжил, Должин) удались автору. Глубокое знание монгольской «глубинки», неиссякаемая любовь С. Дашдорова к ней и к ее жителям во многом способствовали и тому, что первая книга по сравнению со второй получилась жизненно правдивей, художественно совершенней.

С. Дашдоров дал в ней прекрасные миниатюры, красочно описывающие уклад степной жизни, народные праздники, обряды и обычаи. Его герои немыслимы вне природы, которая воплощает в себе все многообразие и полноту жизни аратов. Поэтому человеческие качества писатель так часто переносит на природу и наоборот:

«Вот и осень… Золотистая осень Хангая! Она приходит сюда с печальными вздохами его жителей, потрясенных первым, ослепительно ярким инеем. Она приходит сюда с первыми золотыми россыпями листьев в задумчивых и чутких лесах на гребнях гор, грозно заслонивших собою безбрежные синеющие дали.

Словно испугавшись звона косы, врезающейся в степной ковыль, она торопливо накрывает степи и долины желтым покрывалом.

Ах! Золотистая осень Хангая! Она грядет так неожиданно, словно на ходу спрыгивает с телеги косарей, где хоронилась до этого в их кожаной сумке. Она накрывает остывающую землю так внезапно, словно дремала до этого, сложенная в тюк, в голубой палатке, что ласкает глаз у излучины Ийвэн-Гол».

Бесспорно, в описаниях природы в полную силу обнаруживает себя истинное поэтическое дарование С. Дашдорова.

Главным героем всего романа является Дамдин, наивный, бесхитростный и добродушный парень, прослывший у себя дома, в Гоби, простофилей. Дамдин прекрасен своей наивностью, непосредственностью. Это светлый и чистый образ. Жизнь для него — сплошное удивление. На каждом шагу он открывает для себя что-то новое, а не знает он действительно слишком многого. Испытывая Дамдина различными жизненными обстоятельствами, автор постепенно ведет его к перерождению.

Уже сам выбор такого героя предопределил новаторский характер романа «Гобийская высота». Писатель наделил этого парня исконно народными, сугубо монголу, и только ему, присущими чертами. У его Дамдина не было предшественников. Возможно, поэтому он сразу же стал одним из самых любимых и популярных героев монгольской литературы. То, что раньше считалось само собой разумеющимся, а следовательно, и недостойным художественного изображения, у С. Дашдорова становится сутью повествования.

Страсть шагнуть за горизонт, узнать неведомое и понять его движет многими героями С. Дашдорова. И вовсе не случайно он довольно часто выбирает героями своих произведений романтиков, людей одержимых, мечтающих если не перевернуть мир, то основательно изменить его.

Следует отметить также чрезвычайную, бросающуюся в глаза простоту фабулы романа. Писатель ведет повествование так, как течет сама жизнь, ничуть не вмешиваясь в ее размеренное, неторопливое движение, без крутых и неожиданных поворотов сюжета, но с подробным описанием быта и нравов своих героев.

Значительная часть романа представляет собой серию вставных новелл, порой самостоятельных и законченных, где малые и большие события на первый взгляд никак не связаны между собой. Но впечатление это обманчиво. С. Дашдоров находит весьма оригинальный способ связать их воедино — стержнем сюжета он делает дорогу.

Все полотно повествования испещрено дорогами. Они разные — дальние и близкие, большие и малые. Одни из них начинаются у юрты и кончаются пастбищем или у другой юрты, другие ведут далеко — в город, даже в столицу. Герои романа чаще всего находятся в пути. Дорога разводит их, а потом снова собирает. Все новости, сообщения приходят с дороги. Их с нетерпением ожидают, передают друг другу — из уст в уста, из юрты в юрту. Дорога наводит героев на раздумья; встречи в пути не проходят бесследно, а некоторые из них становятся и решающими в жизни героев.

Роман начинается с дороги и завершается ею. Впрочем, такой сюжетно-композиционный прием использован у С. Дашдорова во многих прозаических произведениях («Большая мама», «Новый год среди звезд», «Синие горы вдали» и др.). Здесь же ее движущийся образ позволяет писателю расширить повествование и охватить всю Монголию. Не приходится сомневаться, что в образ дороги автор вкладывает символическое значение: дорога — это жизнь.

В малой прозе С. Дашдоров придерживается тех же творческих принципов, что и в дилогии «Гобийская высота». Его рассказы и повести не отличаются особой броскостью сюжета, пусть даже и описываются в них драматические события. Его больше всего привлекают люди трудной судьбы, характеры необычные и непременно с какой-нибудь изюминкой.

Духовное раскрытие героев и их психологическое возрождение происходят у С. Дашдорова, как правило, без какого-либо внешнего вмешательства. Чаще всего писатель оставляет своего героя наедине с самим собой — отсюда и обилие внутренних монологов и воспоминаний в его произведениях. Глубоко веря в потенциальные духовные силы человека, С. Дашдоров дает ему возможность самому доискаться истины и выбрать жизненную позицию.

Весьма характерна в этом отношении героиня повести «Большая мама» Дого. Потеряв на войне своего единственного сына, она не хочет верить в его трагическую гибель и на протяжении десяти лет продолжает ждать его возвращения. Подробно, с большой тщательностью описывая каждый шаг, каждое едва уловимое движение души своей героини, С. Дашдоров просто и естественно, без всякого нажима показывает, как она освобождается от внутреннего одиночества, безысходности и отчаяния, как ее жизнь обретает новый смысл. Образ Дого стал одним из самых значительных женских образов в современной монгольской литературе.

Мягкий лиризм, мастерское описание картин природы, деталей быта — неизменные компоненты прозы С. Дашдорова. Они-то и создают соответствующий фон и настрой всего повествования. Одинокая юрта старой Дого у дороги, «медвежья берлога» лесорубов в рассказе «Новый год среди звезд», с подробного описания которых начинаются эти произведения, вовсе не случайны. Их роль в характеристике персонажей очевидна.

Жизненная философия С. Дашдорова вполне определенно выражена во всем его творчестве: человек, утративший цель жизни, не может быть счастлив. Мечты и стремления его героев реализуются по-разному, но чаще всего через душевную стойкость, активное противостояние житейским бурям и потрясениям.

Сормуниршийн Дашдоров — один из крупнейших писателей Монголии, яркий и самобытный художник, способный творчески и свежо воспринимать действительность. Страстное отношение ко многим актуальным проблемам сегодняшней жизни, плодотворность его поисков, доказанная на всем протяжении творческого пути, позволяют верить, что главная его книга, равно как и последующие встречи с советским читателем, еще впереди.

Висс. Бильдушкинов

ГОБИИСКАЯ ВЫСОТА

Роман-дилогия

Перевод Висс. Бильдушкинова

КНИГА ПЕРВАЯ

Под высоким деревом гобийским

Кобылка стрекочет.

Под высоким деревом сандаловым

Саранча стрекочет.

Необъятная Гоби!

На верблюде буланом

Я тебя пересеку.

Солнце, словно огонь.

Будет жечь нещадно,

Но тебя пересеку.

(Из гобийской народной песни)

Часть первая

ПРОСТАЯ ДУША

Глава первая

До предела груженная ящиками машина по новой, гладкой, словно шоссе, степной дороге поднялась на покатый южный склон Ханцуй-Бут и покатила дальше. Придерживая баранку одной рукой, шофер высунулся из кабины и прислушивался к монотонному гудению мотора.

Весна в Гоби случилась ранней, а теперь вот за ней незаметно пришло и лето, как всегда удивительное и прекрасное. Только что прошел дождь и прибил пыль. Следы его все еще пестрели на разбухшей земле, будто застывшие молочные пенки.

В прозрачном и чистом воздухе еще издали были хорошо видны серые юрты аратов, пасущиеся отары, табуны и стада верблюдов.

Синие пятна молодого монгольского лука и бледно-голубые узоры перекати-поля покрыли всю степь, и она теперь переливалась под легким ветерком.

Завороженный летней степью, шофер объехал заросли селитрянки и, оглядевшись, уже направил было машину к сомонному[1] центру, как вдруг несколько лошадей оторвались от табуна, пасущегося на бугорке, и понеслись прямо к машине.

«Вот ведь, хоть и много здесь проезжает машин, а никак животные к ним не привыкнут», — подумал шофер и, пока лошади, едва не касаясь мордами кузова, упрямо скакали следом, с радостью отметил про себя, что резвостью они, пожалуй, и тахи[2] не уступят.

Сомонный центр ничем особенным шофера не удивил, так как ему и раньше много раз приходилось бывать точно в таких же сомонах, застроенных невзрачными и приземистыми зданиями, вокруг которых то там, то здесь были разбросаны серые юрты.

Бывая в дальних поездках, многие люди в первую очередь стремятся поближе узнать нравы и обычаи местных жителей, оставляя напоследок знакомство с самим краем. Но здесь шофер не мог не обратить внимания на величественную гору, растянувшуюся с запада на юго-восток. Открытая всем ветрам, она тонула в синей дымке. У ее подножия и располагался сомон.

«Местные, должно быть, называют ее Хайрхан[3] и поди чтут ее не меньше Богдо-Улы[4], — с улыбкой подумал он и тут вспомнил про заказ: — А где же у них этот чертов алебастр?» И, прибавив скорость, вскоре подъехал к конторе кооператива.

Затормозив, он тут же спрыгнул на землю. С силой захлопнув дверцу кабины, почувствовал, как онемело все его тело, и стал с удовольствием потягиваться, треща всеми суставами.

У него давно вошло в привычку вот так хлопать дверью и демонстративно закуривать из своего узорчатого портсигара, угощая друзей и знакомых. Почему-то ему казалось, что на всех это должно производить неизгладимое впечатление, особенно на девушек.

Контора была закрыта, и вокруг никого, но тем не менее он присел и закурил.

Затем он встал, обошел машину, раз-другой пнул колеса и вдруг заметил, что из-под тюков сложенной шерсти выскочила сука с щенятами и бросилась наутек. Лишь один щенок, чесоточный, замешкался, жалобно взвизгнул, словно кто огрел его палкой, и заковылял за остальными. «Видать, тебе не раз уже доставалось от людей», — проводил его сочувственным взглядом шофер.

Он потоптался у магазина, обошел склад, затем вернулся к своей машине, сел в ее тени и снова закурил. Нигде никого не было. «Хорошо бы побыстрее сдать груз и отправиться в обратную дорогу. Да и перекусить бы не мешало, утолить жажду, вот только есть ли у них столовая или на худой конец какая-нибудь забегаловка?» — размышлял он.

На раскаленной от жарких лучей солнца земле он долго не усидел, встал и начал озираться кругом.

В сомонном центре было пустынно. Только изредка из настежь открытых дверей юрт кто-нибудь выглядывал, но тут же снова прятался.

Присматриваясь к юртам, шофер не заметил, как к нему подошел высокий и стройный юноша с непокрытой головой. Он стоял уже у машины и во весь рот улыбался. Одет он был как-то нескладно: сапоги на толстой подошве были велики, а дэли из желтой далембы[5] — и вовсе для пожилых. К тому же он был подпоясан кушаком из коричневой далембы.

Шофер высокомерно взглянул на него, сдвинул кепку на глаза и грубо спросил:

— Вы кладовщик?

— Нет! …гуай[6] сейчас придет. — (О каком гуае он говорил, шофер не расслышал.) — Допьет свой чай и придет, — ответил незнакомец.

— А вы здесь работаете? — полюбопытствовал шофер, а сам подумал: «Что из того, работает он здесь или нет!.. Наверное, в город собрался и пришел теперь уговаривать меня».

Он холодно смотрел на юношу.

— Нет! — ответил тот и, видимо, из-за того, что шофер обратился к нему на «вы», растерялся. Не находя, что сказать еще, погладил волосы и провел рукой по лицу. Затем он поглядел на шофера и улыбнулся.

А тот рассматривал его плоское лицо, толстые губы, длинные ногти, немытую, черную шею и про себя думал: «Наверное, дурачок какой-нибудь».

Заметив недоброжелательный, колючий взгляд шофера, незнакомец смутился и стал озираться по сторонам. Потом он обошел машину, посмотрел на груз и заглянул в кабину.

— Что ты там потерял?! Твоего, как видишь, ничего нет, — резко обратился к нему шофер.

Юноша, видимо, обиделся, но через силу улыбнулся и пробубнил под нос:

— Да просто так смотрю…

Больше они ничего не сказали друг другу и некоторое время неловко молчали.

Первым заговорил юноша:

— Вы из города?

— Да! А тебе какое дело, откуда я приехал? — вспылил тот.

— Просто так… А вы от нас обратно в город поедете?

— Да! — ответил шофер и, подумав: «Вот балаболка!», зло уставился на него.

— Выходит, в Улан-Баторе много машин… К нам каждый раз приезжают новые, но чаще всего бывает Сосор-гуай, — сказал он.

Услышав имя знакомого водителя, с которым он работал на одной автобазе, шофер спросил:

— Зеленый Сосор? — и вспомнил, как про него говорили в городе: «Зеленого Сосора любая собака знает».

— Да! — ответил юноша, усаживаясь на крыло машины. Шофер полез в карман, вытащил портсигар и стал закуривать. Юноша тут же протянул руку:

— А мне можно?

Водителю было не жалко сигарет, но ему это не понравилось, и он ехидно бросил:

— Ты еще и куришь? — и небрежно кинул ему сигарету. Юноша едва поймал ее и подошел прикурить.

От него несло запахом горелого аргала[7], по́том. Шофер брезгливо поморщился, однако в глазах юноши светилась радость… Пока они сидели и курили, подошли кладовщик и продавец.

— Сайн байну![8] Благополучен ли был твой путь? Чем-нибудь нас порадуешь? — обратился к шоферу кладовщик, бренча связкой ключей.

С нескрываемым любопытством разглядывая его маленькую, но странно вытянутую голову, шофер ответил:

— Разумеется, не пустой приехал… Хотелось бы побыстрее разгрузиться.

— Тогда давай накладные! — с напускной важностью ответил тот.

Шофер откинул борта кузова. Продавец, совсем еще молодой человек, стоял в стороне, заложив руки за спину. На нем был опрятный шелковый дэли голубого цвета. Всем своим видом он старался показать, что разгрузка не его дело, но тем не менее, обращаясь к кладовщику, спросил:

— Как же будем разгружать столько товару, а? И куда запропастились все? Ведь только что сдавали тут шерсть, шумели, галдели, а когда надо, сразу всех как ветром сдуло.

— То-то и оно! — поддакнул кладовщик, роясь в своих бумагах, и вдруг, заметив того юношу, весело обратился к нему: — А-а! Ты здесь, оказывается… Не вздумай мне тут пожар устроить, а то расплачиваться будет нечем, всего вашего имущества не хватит…

Продавец звонко захохотал и не преминул добавить:

— Да что ты с них возьмешь…

Юноша ничего не ответил на это, словно они шутили, но тут же подошел к машине, снял дэли и, швырнув его в сторону, начал развязывать веревки, стягивающие груз.

Шофер поднялся в кузов и приготовился подавать ящики. Юноша стал их таскать прямо на своих голых плечах. Кладовщик указывал ему место, куда ставить, а продавец пристроился на одном из ящиков и командовал: «Осторожнее ставь! Не вздумай мне что-нибудь разбить!»

Постепенно кузов опустел. Все ящики юноша перетаскал один, при этом ни разу не присев отдохнуть. А кладовщик с продавцом и пальцем не дотронулись до груза. Даже тогда, когда юноша, споткнувшись, чуть не падал. С него пот лил градом, но они будто и не замечали этого.

Шофер в душе не на шутку разозлился на них и едва сдерживал себя чтобы не взорваться. Он спрыгнул с кузова, долил в бак бензина и уже хотел было ехать. Юноша сидел в тени сложенных тюков, отдыхая. Заметив, что шофер засобирался в дорогу, он спросил.

— А вы шерсть грузить не будете?

— Нет! Я повезу алебастр, — ответил тот.

«Значит, по западной дороге поедет», — подумал юноша.

— А что за сомон у вас? Не Дэлгэрханский? — обратился к нему шофер.

— Нет! Дэлгэрхангайский! — с радостью выпалил юноша.

— А гора ваша как называется?

— Дэлгэрхангай, а те три вершины южнее — Гурван-Ундур, а во-он та, что на юго-западе, — Тахилгат, — объяснил юноша.

— Значит, по этой горе свой сомон и назвали, — буркнул в ответ шофер.

На этом их разговор временно оборвался, хотя юноша мог бы охотно рассказать многое о своем сомоне. Из рассказов старших он уже немало знал о его истории…

К примеру, то, что когда-то здесь размещалась администрация хошуна[9], которым правили потомственные князья на протяжении десятка поколений, что потом здесь процветал Южно-Гобийский аймак[10], что именно здесь была создана первая при народной власти начальная школа, куда приезжали учиться дети аратов более чем из двадцати сомонов.

Мог бы он рассказать и о том, что сейчас здесь крупный торговый центр, объединявший два кооператива: государственный и народный.

Потому в прежние времена это место действительно было самым бойким и многолюдным во всем крае.

Не успел шофер взяться за канистру с горючим, как юноша подскочил к нему и помог загрузить ее в кузов. Затем он, широко улыбаясь, предложил:

— Крутануть?

— Не надо… Сама заведется, — ответил тот.

Юноша отошел и долго надевал свой дэли, потом собрался было уходить, но вернулся и, крепко сжимая руки шофера, стал прощаться:

— Ну, до свидания, Баяртай! До свидания!..

— Сколько же можно прощаться? — рассмеявшись, уже тепло и дружелюбно ответил шофер.

Затем он подошел к продавцу и взял накладные. А тот заметил:

— Наш-то показал, на что способен, однако за ним надо в оба глядеть, а то и перебить все может… Умишко-то с воробьиное яйцо.

Кладовщик тоже поспешил похвалить юношу:

— Он у нас того… Парень будь здоров! Силы в нем много!

Шофер посмотрел вслед удаляющемуся юноше. Тот, широко шагая, сворачивал уже за низкое серое здание.

— А как зовут? — неожиданно обратился шофер к продавцу.

— Меня, что ли? — удивился продавец.

— Да нет же, его… — едва сдерживая себя, сказал шофер и указал на юношу.

Продавец, хотя, видимо, и знал, решил порисоваться перед шофером и бросил:

— А-а! Нашего мангара-то[11]? — И, повернувшись к кладовщику, переспросил: — Как зовут простофилю, сына Должин?

— Дамдином, — ответил тот.

«Так и есть. На лице написано. И где только таких не встретишь… Вот и у нас сына слюнявого Готова прозывают Головастиком-Гомбо. Интересно, где он теперь?» — подумал шофер.

Ему стало жаль Дамдина, и он пожалел, что не закурил с ним на дорогу.

Глава вторая

Дамдин был еще совсем молод: он встречал свою восемнадцатую весну, и ничто не омрачало его душу. Не успел он еще испытать ни горя, ни счастья и пока что пребывал в том беззаботном возрасте, когда все вокруг кажется светлым и радостным.

Дорогой читатель! Возможно, что и на твоем пути встречались вот такие наивные сельские парни, которых то ли в шутку, то ли еще как прозывали и простофилями, и дурачками. Может быть, ты и сам лицом к лицу сталкивался даже с самим Дамдином.

Стоял ясный солнечный день первого месяца лета 1946 года. Дамдин, получив свидетельство об окончании начальной школы Дэлгэрхангайского сомона, прибежал домой, от радости не чуя под собой ног.

Для матери его свидетельство было чуть ли не Почетной грамотой от правительства. Она долго рассматривала его, затем аккуратно положила в свою сокровенную шкатулку, где хранила немногочисленные драгоценности.

С тех пор жизнь Дамдина превратилась в сплошные праздники. Никто ему не подсказал, чтобы он продолжил учебу. Более того, некоторые прямо говорили, что для него и этого многовато, что это равносильно окончанию университета.

Дамдин и сам не хотел дальше учиться. Теперь главным его занятием стали игры, забавы, и он целыми днями пропадал на улице. Не было такого уголка в сомоне, где бы его не видели. Многие родители даже стали запрещать своим детям играть с ним, опасаясь, что он окажет на них дурное влияние.

Дамдин любил мастерить из всяких железяк и проволочек игрушечные машинки и, украсив их лоскутками из красной материи, носиться по улицам.

Так нежданно-негаданно на улицах сомона появился «водитель» без прав, который «разъезжал» на «машинах» без номеров. И не беда, что иногда он вместе со своей «машиной» вваливался в юрты односельчан. Заделавшись «водителем», он, конечно же, не удостоился похвал, наоборот, его стали бранить и ругать больше обычного, но Дамдину все было нипочем. Каждый раз он появлялся на новых «машинах». Если раньше он сам гудел, изображая мотор, то в один прекрасный день приспособил к своей машине связку всяких железяк, и необходимость беспрестанно гудеть самому отпала, да и звук стал более похожим на настоящее тарахтенье мотора.

И вовсе не случайно от него стали шарахаться лошади. Бывало, самые пугливые даже выдергивали коновязь и, волоча ее за собой, долго ошалело носились между юртами.

Еще Дамдин любил играть около школы. Там было много детей и гораздо веселее, чем одному носиться по улицам. Иногда он выменивал у интернатских детей на свои тетради и карандаши печенье, конфеты. Бывало, что и повар интерната, добрый дед, просто так, задарма кормил его обедами. Поэтому Дамдина и тянуло к школе. Но однажды случилось такое, что навсегда закрыло ему дорогу к школьному двору.

Как-то играл он с детьми в бабки. Вскоре к ним присоединился один ловкий мальчишка и стал мошенничать. Дамдин разозлился и несколько раз ударил его в лицо — из носа брызнула кровь. Дело дошло до директора. Дамдин и раньше как огня боялся учителей, а тем более директора, но деваться было некуда. В наказание он долго простоял на коленях у горячей печки. Ноги у него до того онемели, что едва он встал, тут же снова свалился на пол. С того дня в школе он больше не появлялся.

Весной в сомонном центре стало шумно и многолюдно: араты начали сдавать свой скот в кооперацию.

Однажды Дамдин играл с ребятами неподалеку от того места, где складывали тюки с шерстью. Они до того были увлечены игрой, что ничего вокруг не замечали.

Дамдин старался вовсю: стоял на голове, ходил на руках и выделывал такое, что мальчишки с восторгом и завистью глядели на него. А он, неистощимый в своих выдумках, каждый раз придумывал что-нибудь новое, более смешное, и веселье вспыхивало с новой силой. Но постепенно ребят сморила усталость, и они сели отдохнуть.

Надо было придумать что-то необычное. И тогда Дамдин вскочил на тюк шерсти и, встав против ветра, начал петь:

— Надо же! Ай-яй-яй! Вот так Дамчай-гуай!..

Видно, это было самое веселое, что он смог придумать. Прерывающимся голосом он тянул одну и ту же строчку из старинной оперы и, радуясь, что прохожие оглядываются на него, старался вовсю. Людям же на самом деле казалось, что он их окликает. Кое-кто даже останавливался, а Дамдин, окрыленный, продолжал тянуть: «Дамчай-гуай! Дамчай-гуай!»

Мальчишки лежали вповалку, схватившись за животы. Пение Дамдина привело их в такой восторг, что они хором вопили: «Давай еще!» А Дамдину того и надо было: он старался изо всех сил.

Вокруг собралась уже целая толпа зевак, когда подошел к ним дед, Надоедливый Намжил, и оборвал веселье. Ему, видать, не понравилось, что и его так надули, и он строго спросил:

— Это что здесь творится? Вы чьи такие? А ну-ка марш домой, не то родителям нажалуюсь!

Веселая, но трусливая компания Дамдина вмиг рассыпалась. Он остался один и, чтобы показать старику свою смелость, спрыгнул на землю. Однако тот, не оценив этого, рассерженно пробубнил: «А если ноги переломаешь?», отвернулся и зашагал прочь.

Действительно, многие родители и раньше запрещали своим детям встречаться с Дамдином, а самого его чуть не возненавидели. Кто боялся, что этот дурачок по голове ни с того ни с сего может стукнуть. Другие опасались, что его дурь может передаться их детям. Третьи же, ругая своих сыновей, говорили: «Ты у меня таким же придурком стал, как сын Должин!»

Дамдин все еще стоял, размышляя: «Куда же пойти?» Потом вдруг заметил столовую. Она была открыта, и ему нестерпимо захотелось поесть хушуров[12]. Только теперь он почувствовал их аромат, доносимый ветром, и прямиком зашагал в столовую.

Тесная комната была полна манящего запаха. Народу было много, и все с таким аппетитом уплетали хушуры, что у Дамдина невольно потекли слюни. Он стал шарить глазами по столам: «Авось кто-нибудь не доест, оставит…»

Вот, похоже, и дождался: толстая, распарившаяся от жары женщина отодвинула свою тарелку и принялась за горячий чай. В ее тарелке он заметил один нетронутый хушур и еще половинку.

Дамдин не удержался, подошел к столу и хотел уже взять тарелку, но толстуха вдруг закричала:

— Эй! Смотрите! Это что ж такое происходит?!

Дамдин опешил, словно от удара грома, и тут же покрылся потом. Народ зашумел, со всех сторон понеслось: «А? Что? Украсть хотел?.. Что возьмешь с этого дурачка?.. В оба смотреть надо…» И все устремили взгляды на Дамдина.

Его охватил такой стыд, что он хотел уже выскочить на улицу, как вдруг услышал вроде бы знакомый голос:

— Эй, малый! Иди сюда!

Оглянувшись, Дамдин увидел Намжила, того самого старика, который несколькими минутами раньше урезонивал его. Тот, приподнявшись над столом, снова позвал его:

— Иди, говорю, сюда! Садись вот здесь! — и указал на край длинной скамейки.

Дамдин нехотя подошел и сел.

— Что же это ты? Чужую еду хотел отобрать? — спросил старик.

— Да нет же! Я думал, что она наелась и оставила.

— Вот горе-то мое! Нельзя так! Никак нельзя! Ешь вот отсюда! — И, пододвинув ему тарелку с хушурами, крикнул: — Эй! Жамодорж! Принеси-ка еще несколько хушуров! — Вытащил кошелек из-за голенища, отсчитал деньги и дал официанту, высокому молодому человеку с жесткими усами.

Дамдин с нескрываемым удовольствием и аппетитом съел хушур и был безмерно рад щедрости и доброте старика. Теперь пришло время удивляться. И было чему: он давно привык, что старик Намжил чаще, чем кто-либо, ругает детей или пристает с поучениями. Поэтому Дамдин был твердо убежден, что человек он плохой. Да и лицо его казалось ему всегда злым и сердитым. Однако сейчас перед ним сидел совсем другой Намжил — добрый и участливый.

Старик вытащил из-за пазухи бутылку архи[13], украдкой наполнил пиалу, осушил ее, спрятал бутылку и, закусив одним хушуром, остальные отдал Дамдину. Затем он вытащил трубку и, набивая ее табаком, мягким голосом сказал:

— Вон ты уже, сынок, какой вырос. Теперь-то уж помогай бедной матери, учись труду. Сколько можно дурака валять…

Слова старика пришлись по душе Дамдину. От этого и хушуры показались еще вкусней. «Когда же и я наберусь ума и стану денежным человеком, чтобы вот так, если надо, прийти на помощь другим?» — вдруг подумал он.

С тех пор незаметно прошло три года. За это время Дамдин набрался ума, да и вырос так, что материнский дэли стал ему короток. Он давно перестал шляться по чужим юртам и интересоваться, у кого вкуснее борцог[14] или хушуры. Понемногу и трудиться стал.

В зимнее время он собирал сухую карагану[15], аргал и сполна обеспечивал свою юрту топливом. Иногда помогал соседям забивать скот, а они за это отдавали ему внутренности забитых животных: почки, сердце, кишки.

В летнее же время пас чужой скот, объезжал лошадей — и так сам себя прокармливал. Но недаром говорится, что в сердце мужчины умещается аргамак с седлом. Вот и зачастил Дамдин в фельдшерский пункт сомона. Там ему было весело и на душе светло. Он любил веселить медсестер, отбирать у них платки и убегать, ожидая погони. Почему-то от этого его сердце наполнялось счастьем.

Особенно счастливым чувствовал он себя тогда, когда удавалось ему обменяться парой фраз с медсестрой Цэвэлмой. В такие дни в душе его точно солнце загоралось — и ему казалось, что все земное счастье досталось ему, только ему одному.

Он очень любил показывать Цэвэлме содержимое своего замшевого кошелька, где он хранил свои драгоценности: обрывки исписанных и чистых листов, обломок цветного карандаша, несколько гильз от «тозовки», использованные билеты в кино, марки.

Цэвэлма была скромной и симпатичной девушкой. Ей было девятнадцать лет. Трудно даже передать ту радость, которая охватывала Дамдина, когда она просила его принести воды, аргала или подсобить в уборке помещения.

Он привык мерить отношение других к себе тем, что просили они у него. Если же Цэвэлма предлагала в чем-то свою помощь, он воспринимал это как любовь.

Однажды Цэвэлма, то ли из жалости к нему, то ли действительно от сердца, подарила ему белый платочек, окаймленный цветной тесьмой, сказав: «Перевяжи им свой кошелек».

От радости Дамдин несколько дней места себе не находил. Подарок он сразу же положил в кошелек — как самую большую свою драгоценность.

Иногда Цэвэлма подолгу разговаривала с другими парнями и громко смеялась. В такие минуты Дамдин так мучился и переживал, что у него в глазах темнело. Наверно, в сердце бедного Дамдина разгоралась любовь…

Глава третья

На восток от Дэлгэрхангайского сомона простерлась горная гряда Хашатын Хух-ово. Недалеко от сомонного центра металлическим блеском сверкал, переливался на солнце гранитный утес.

Если верить старикам, в летнее время здесь чаще, чем где-либо, грохотал гром и ударяли молнии. Потому-то и считалось, что разбивать там стойбище в летнее время опасно.

Однако старушка Должин последние десять лет откочевывала на лето прямо к подножию этого утеса. Ее маленькую, словно копенка, юрту трудно было углядеть среди этой груды камней, но дэлгэрхангайцы при необходимости легко находили ее.

Порою здесь так гремело, что казалось, вот-вот молния разнесет утес в мелкие камешки. Случалось, что она действительно разряжалась где-то совсем рядом с юртой, и тогда каменные глыбы с грохотом катились вниз, но старушка Должин за все десять лет ни разу не поменяла свое кочевье.

Это удивляло многих, а кое-кто — самые набожные — даже твердо уверовали в то, что здесь не все так просто, и говорили: «Не обладай старушка волшебством, небо не пощадило бы ее».

Из тоно[16] юрты Должин вился синий дымок. Она то и дело выбегала из юрты за аргалом, носила воду. Можно было догадаться, что все это делается неспроста, по какому-то особому случаю.

У юрты, почерневшей от копоти и дыма, стоял, беспокойно отбиваясь от оводов, грациозный рыжий скакун. Судя по всему, в юрте был гость. Время от времени скакун начинал жевать удила, звякая уздой, богато разукрашенной серебром. Белые изящные стремена ярко сверкали на солнце. Лука седла была низкой, а новенькая кожаная подушка широкой и просторной. Все говорило о том, что хозяин скакуна человек зажиточный и аккуратный.

Кто бы это мог быть? И что его привело сюда?

В тесной юрте на хойморе[17], перед серым сундуком сидел, скрестив ноги, крупный мужчина. Вытащив из-за голенища сапога трубку с халцедоновым мундштуком, он стал набивать ее красным табаком[18]. Его грузное тело заняло весь хоймор, так что другому человеку, если бы он даже и захотел этого, никак уже не поместиться было рядом.

Маленькая, худенькая Должин суетилась перед гостем, словно степной жаворонок перед могучим орлом.

На госте был дэли красного цвета, слегка выцветший на спине и изорванный на груди. Из-под него выглядывала совершенно новая рубашка, под воротом которой торчал обветренный темно-коричневый кадык. Кожаные сапоги, видимо, тоже надеты совсем недавно — ни пылинки на них.

Вообще-то жители худона[19] издавна считают, что если у них рубашка, брюки и обувь новые, то все остальное уже не имеет никакого значения. Видать, гость Должин не был исключением.

Звали его Цокзол. Скулы у него были широкие, губы толстые и масленые, уши большие. В каждом его движении сквозило самодовольство, он словно говорил своим видом: мне сопутствуют удача и счастье в жизни. Голос у него нутряной — говорит что рычит.

Старушка, с уважением посматривая на гостя, подкладывала аргал в крохотную печурку, спеша побыстрее вскипятить чай. А гость, неловко держа в своих огромных ладонях коробок спичек, раскуривал трубку.

Затем он, обращаясь к Должин, спросил:

— А где Дамдин?

— В сомоне, где же еще…

— Что он там делает?

— Вот этого тебе не могу сказать, Цокзол… Утром уходит туда и только вечером возвращается…

— Чего он там потерял? Ехал бы лучше в худон, был бы и сыт, и обут, — сказал Цокзол и пристально посмотрел на Должин.

— И говорить нечего! В прошлом году вернулся от вас такой радостный, словно у родных побывал… И вправду говорят, что если рука будет работать, то и рот пустым не останется! Да и кто же смог бы нам столько одежды купить? — причитала старушка.

Увлекшись разговором, она не заметила, как вскипел чай. Крышка ее маленького котла вдруг запрыгала, и Должин, вскрикнув, проворно сняла ее, схватила поварешку и начала помешивать.

Юрта сразу же наполнилась ароматом свежесваренного чая и молока. Должин быстро наполнила чайник и вместе с пиалой поставила перед гостем. Пока тот разливал чай, она достала из серого сундука поджаренную муку, вяленое мясо, сушеные пенки и тоже выставила на стол.

Цокзол с удовольствием выпил чаю, затем высыпал на муку пенки, смешал их и, ловко поддевая эту смесь указательным пальцем, начал есть.

Должин тоже наполнила чаем свою выцветшую деревянную чашку. От горячего чая и от жары у гостя и у хозяйки выступила испарина. Вскоре Цокзол с довольным видом отодвинул от себя пиалу, вытерся платком и, протянув Должин большой сверток, сказал:

— Цэвэлжид послала тебе гостинцы.

Должин приняла его обеими руками. В свертке оказались молочные продукты: спрессованный творог в масле, сыр, приготовленный из кипяченого молока, сушеные пенки. Она попробовала чуточку от всех кусков, потом, отщипнув крохотный кусочек от пенок, положила его себе в чашку, остальное убрала.

У старушки Должин всего-то скота было двадцать коз с козлятами. Поэтому с молочной едой у нее было туговато. Об этом в сомоне знали все и обязательно прихватывали для нее что-нибудь из молочных продуктов, если приходилось ехать мимо ее стойбища.

После утренней дойки она выгоняла своих коз на пастбище, и они паслись там, а вечером в одно и то же время сами возвращались домой.

Односельчане почему-то считали Должин своенравной и упрямой. Говорили даже, что и ее козы в нее пошли. Как-то она обменяла двух коз на сапоги сыну, но животные никак не хотели жить у нового хозяина и доставили много хлопот обоим. Наконец новому хозяину надоело возиться с ними, и он потребовал сапоги обратно.

Тогда, рассказывали люди, она сильно рассердилась на своих коз и сказала им: «Если еще хоть раз вернетесь домой, я вам все кости переломаю!» И действительно они, говорят, больше не возвращались, а кое-кто даже видел, что они стали держаться в сторонке от коз нового хозяина и устраивались на ночлег отдельно. Однажды, говорят, Должин приехала в этот айл[20] по каким-то своим делам, а козы сразу же узнали ее, заблеяли и увязались следом. Ей едва удалось отогнать их и вернуть в стадо. Но все равно ей до того стало жалко своих коз, что она проплакала целый день и с тех пор зареклась продавать их чужим людям. После этого случая и пошла молва о ней, будто она может разговаривать со своими козами, как с людьми, и что животные тоже якобы хорошо ее понимают. На самом же деле у старушки для них было только одно-единственное ругательство: «Эх ты! Красная бязь!» — и никто не знал, что она вкладывала в эти слова.

Должин было уже под шестьдесят, но она была все еще проворна и легка на ногу: молодые и то не всегда могли угнаться за ней. Она любила носить дэли ярко-коричневого цвета и ходила босиком с мая по октябрь, до самого инея и первых заморозков.

Застоявшийся скакун Цокзола зазвенел стременами, и его хозяин, спохватившись, что пора ехать, сказал, обращаясь к старушке:

— Если Дамдину здесь делать нечего, отправь его к нам. Во-первых, у нас он будет сыт, а во-вторых, заодно и поможет, а то совсем зашиваемся: работать ведь некому. — И тут же засунул свою трубку за голенище.

Затем взял свою старую шляпу с сундука и стал собираться в дорогу. Должин взяла пиалу, с шумом выпила чай, закусила кусочком разбухшего арула[21] и ответила:

— Пусть будет по-твоему! Я обязательно ему передам!

— Хорошо! Давай так и порешим, — сказал Цокзол и, с трудом подняв свое грузное тело, добавил: — Через несколько дней пришлю за ним человека. — Согнувшись в три погибели, он вышел из юрты. Должин выбежала следом, чтобы проводить его.

Солнце клонилось к закату. Было тихо. Должин, приложив свои мозолистые, иссохшие руки к глазам, стала всматриваться туда, куда утром ушли ее козы, но их нигде не было видно. Все вокруг было окутано синей дымкой.

Развязывая поводья, Цокзол сказал:

— Сомонное начальство, наверное, у себя. Надо бы заехать к ним, получить разрешение на продажу нескольких овец.

Должин не поняла: то ли он ее спрашивал об этом, то ли говорил сам себе. Затем он вскочил в седло и шагом поехал на запад.

Должин еще долго стояла у порога юрты, провожая дорогого гостя.

Глава четвертая

Говорят, что мать бережет свое дитя, как лиса — хвост. Так и Должин старалась изо всех сил, чтобы ее единственный сын вырос хорошим человеком.

И каких только советов и наставлений она ему не давала:

— При старших не смей бахвалиться, а то подумают, что ты ставишь себя выше отца…

— В гостях не нависай над котлом, а то подумают, что ты жадный…

— Приходя в гости, здоровайся первым…

— Не суйся на хоймор…

— В гостях садись у очага справа или слева…

— Если кто гостинцы тебе подаст, принимай их обеими руками и на ладонях…

— Некрасиво рядом со старшими сидеть скрестив ноги…

— Дэли свой подпоясывай так, чтобы верхняя часть не висела мешком, а полы не приподнимались. Иначе сочтут тебя за какого-нибудь оболтуса…

— На скакуне своем держись как подобает настоящему мужчине, не скачи галопом…

— Скакуна своего не брани и не бей по голове, а то, говорят, мужчину за это счастье покидает…

— Пожилых, больных и несчастных старайся всегда поддерживать, не отказывай им в помощи. Добро не забывается. Те, кому окажешь помощь, будут рады тебе и благодарны.

Дамдин старался строго придерживаться всех наставлений, которые давала ему мать. Она же в свою очередь не могла нарадоваться на сына и любила его всей душой. Иногда, если Должин вдруг слышала, как ее единственного и любимого сына в шутку называли оболтусом, она приходила в такую ярость, что обидчику могло не поздоровиться, но по прошествии некоторого времени остывала и уже не держала на него зла. Мать видела в Дамдине жизнерадостного и умного мальчика. Он, например, любил со всеми подробностями пересказывать ей фильмы, которые смотрел. Она слушала, как сказку, преклоняясь перед умом сына, и каждый раз думала: «Как же возможно такое запомнить?» Конечно, не один Дамдин был способен на такое. Должин и сама это знала, но ей все равно было радостно от того, что ее сын не хуже других.

Гордясь своим сыном, она частенько вспоминала хорошо известную у гобийцев легенду о юноше Дампиле, прославившем себя на борцовских схватках. На ее глазах Дамдин мужал и превращался в стройного и крепкого мужчину. «Возможно, и мой сын станет как Дампил, и я не буду знать бед», — думала Должин.

…В давние времена в одной бедной семье родился сын Дампил, и вырос он рослым и сильным мужчиной. Когда исполнилось парню восемнадцать лет, сшили ему дзодок[22] из телячьей кожи, прострочив его бычьим сухожилием и шелком, и пустили бороться на хошунном надоме[23]. С первого же раза он легко поборол всех и больше уже никому не уступал первенства.

Слава о юном борце быстро разнеслась по всей стране и задела самолюбие всех знаменитых борцов того времени, которые с нетерпением стали ждать очередного надома.

Шли годы, но все равно Дампил каждый раз оставался победителем на борцовской площадке.

Говорят, семья его была так бедна, что всего-то скота у них было пять коз, и только. И вот однажды решили они перекочевать на новое место. Однако не было у них ни одного верблюда, на котором можно было бы перевезти юрту, — оставалось только обратиться за помощью к людям. Пришел Дампил к одному местному богачу и попросил у него вьючного верблюда. Но тот богач не только не уважил его просьбу, а попросту выгнал парня. Дампил, ничего не ответив, ушел домой.

На рассвете другого дня богач тот заметил, говорят, нечто, надвигавшееся на их айл. Оно было похоже на огромный смерч — «столб Хурмусты»[24] и, казалось, упиралось в самое небо.

В семье богача поднялся переполох, все его домочадцы легли ниц и стали молить бога о пощаде, решив, что на них движется сам «хвост Дракона». Но то был вовсе не драконий хвост, а Дампил.

Водрузив на себя юрту и посадив на нее свою мать, он легкой походкой приближался к жилищу богача. Тот все еще молился, боясь подняться, но когда узнал Дампила, от удивления рот раскрыл. Дампил же быстро обошел кругом его подворье, исполняя при этом ритуальный танец борцов.

Богач был восхищен недюжинной силой юноши и, обрадовавшись, что в его хошун явился прославленный борец, выделил ему на своей земле место для стойбища.

Позже, состарившись, Дампил пришел к хошунному князю, чтобы преподнести ему свой дзодок и все борцовские принадлежности, в которых довелось ему одержать столько побед. Однако князь только буркнул недовольно:

— Кому нужен твой грязный дзодок! Что с ним прикажешь делать? Забирай свое барахло и убирайся…

Дампил сильно обиделся. Не сдержав себя, он трижды хлестнул своим дзодоком порог княжеского жилища и громовым голосом сказал:

— Пусть же переведутся борцы в вашем аймаке и хошуне!

Говорят, с тех пор действительно из того хошуна не вышло ни одного прославленного борца…

Старушка Должин вполне допускала, что ее сын может стать таким же сильным, как Дампил. Вера ее, возможно, основывалась еще и на том, что их жизнь во многом напоминала жизнь Дампила и его матери.

В тот вечер Должин доила коз и вдруг услышала знакомую старинную песню. Ее пел возвращавшийся домой Дамдин. Голос у него был какой-то странный, хрипловатый.

Дамдин каждое утро уходил из дома и возвращался на закате солнца. Вот и сегодня, кажется, вернулся вовремя.

Должин несколько удивилась тому, что сын пришел такой веселый. Наливая ему чай и угощая гостинцами, которые привез Цокзол, она осторожно поинтересовалась:

— Что случилось, сынок?

— Наверное, в аймак поеду… И самое главное, на машине, говорят.

— А что там будешь делать?

— По делам художественной самодеятельности…

Сердце у Должин замерло, и она только успела подумать: «Вот оно что. Вот почему, оказывается, сын у меня зачастил в сомон. Неужели же он решится оставить старую мать и уехать так далеко?»

Затем она спросила:

— А ты, сынок, умеешь петь или играть на хуре?

Дамдин, с аппетитом попивая чай, лукаво посмотрел на мать и, громко расхохотавшись, ответил:

— Петь-то я могу, но меня не пускают на сцену. Как-то я вызвался спеть что-нибудь, но все отмолчались… Теперь-то уж точно не выгонят… Буду грузить и сгружать нашим артистам инструменты, одежду, поднимать и опускать занавес.

Мать больше ничего не сказала. Аймачный центр ей казался краем света, и у нее все внутри оборвалось. Ей никак не хотелось верить, что сын может так далеко уехать, оставив ее.

Затем она, разжигая очаг, стала пристально глядеть на огонь. И вдруг пламя ей показалось слегка волнующимся шелковым занавесом… Потом в нем привиделось лицо сына, и Должин радостно улыбнулась. Но стоило ей вспомнить народную мудрость: мысли матери — о детях, мысли детей — о горах, как снова стало ей не по себе, и она сказала:

— Приезжал Цокзол-гуай. Приглашает тебя к себе.

— Вернусь из аймака, тогда и съезжу, — небрежно бросил он, но потом, словно опомнившись, вскочил, подбежал к сундуку и добавил: — Надо бы собраться.

«Что же это такое происходит? Как-то странно все, непонятно… Значит, правду говорят, что на людях человек меняется! Вот тебе и Красный уголок… Значит, он давно решил меня оставить, а я что? Буду смотреть на дорогу, ждать его и скучать, не находя себе места… Выходит, так?» — думала Должин.

Затем она глубоко вздохнула, и ей захотелось заплакать. Еще некоторое время она сидела молча и неподвижно, потом встала, покрутила несколько раз молитвенный цилиндр и начала молиться.

Больше они ни о чем важном не говорили. Разговор не клеился. Дамдин собирал вещи и напевал себе под нос какую-то мелодию. Должин же смотрела на сына и думала: «Значит, вовсе не случайно подергивалось у меня нижнее веко. К слезам, видать…» Множество всяких мыслей вертелось у нее в голове. Сын все еще казался ей маленьким, и отпускать его от себя было очень тяжело.

Глава пятая

Острый запах степного разнотравья бьет в нос. Вся просторная долина окутана шелковистым маревом. Изредка падающая на землю тень не задерживается: легкие, словно одуванчики, облака безостановочно проплывают мимо и ныряют за ближайшую гору.

В степи то там, то здесь пасутся табуны, отары, а верблюды, скучившись, стоят, вытянув шеи против ветра, и вглядываются в горизонт, словно решая, куда им пойти. При мираже они вдруг вырастают до громадных размеров или, наоборот, превращаются в маленьких верблюжат.

Вот по этой-то долине и пылил грузовик, держа курс на восток. На машине в основном ехала молодежь, но песен слышно не было. Дневной зной, видимо, разморил всех, и они теперь молчали.

На капоте машины развевался красный флаг. Все одеты нарядно, и это, должно быть, неспроста.

Видимо, большинство из них отправились в далекий путь впервые, так как лишь один, едва миновали косогор Ганжур, закричал:

— Смотрите! Аймачный центр!

В машине сразу все оживились, дремоту как рукой сняло. Задние даже приподнялись.

Так оно и было в самом деле: почти никому из ехавших еще не приходилось бывать дальше своей юрты. Поэтому-то и возник такой переполох, будто перед ними был большой город.

Чем ближе подъезжали они к центру, тем оживленнее становилось в машине. Уже четко обозначились отдельные здания; юрты, непривычно для их глаз, расположились в один ряд, образуя улицу.

— Вот это красота!

— Вот так разбивают лагерь! — добавил кто-то видом знатока.

— Во-он клуб, где мы будем выступать… Да-да! Точно! Белое здание, оно самое высокое здесь. А за ним, отсюда не видать, еще два новых. Там располагаются партийный комитет и исполком… А вот аптека! Здание средней школы что-то не вижу… Большое такое!.. — объяснял остальным тот юноша, которому доводилось, видимо, бывать здесь или же учиться в школе.

Аймачный центр располагался у подножия холма и вплотную подступал к нему. Холм назывался Зочийн Хар-ово и был виден издалека, но стоило к нему подъехать близко, как он будто бы оседал и становился незаметным.

Некоторые называли его Холодный Хар-ово из-за того, что зимою здесь свирепствовали лютые морозы. Лет десять назад у холма, говорят, размещалось зимовье одного веселого и не в меру словоохотливого старика. И было ему кому изливать душу, так как это место действительно было бойким.

Чуть южнее его находится Мандал-Гоби[25], удивительно красивое место, где, возвышаясь над равниной, темнеет вершина, которую местные жители уважительно называют Хайрхан. На северо-запад от нее белеет высохшее озеро, по его краям стоят одинокие юрты да пасется скот.

Среднегобийский аймак был создан в 1942 году, и сразу же начались споры о том, где основать его центр. В конце концов была избрана эта местность. За год было построено десять юрт и одно-единственное строение с двумя комнатками. Так здесь вырос маленький поселок. Но годы шли, и аймачный центр расширялся и рос. Теперь уже не назовешь его поселком.

За последние годы он расцвел, словно августовский цветок, и, можно сказать, превратился в маленький городок. Гобийцы очень гордились им, так как построили его исключительно собственными силами.

Машина въехала в аймачный центр, и в кузове сразу стало тихо. Все, видимо, разом вспомнили наставления старших и решили не ударить лицом в грязь. Надо было вести себя так, как и положено в гостях. Даже самые нетерпеливые стали переговариваться между собой шепотом.

Детвора, игравшая на улице, заметила машину и бросилась за ней. Как же такое пропустить, не узнать, кто к ним приехал!

Машина остановилась у аймачного клуба, но вскоре снова тронулась и подъехала к двум юртам, что расположились прямо у подножия Хар-ово. Артистам предстояло здесь жить. Они не мешкая стали разгружать машину.

После обеда из одной юрты вышел стройный юноша, одетый в новенький далембовый тэрлик[26]. Правда, его старая зеленая фуражка была без козырька, но зато брезентовые сапоги на толстой подошве до блеска начищены угольным гуталином. Это был наш знакомый, Дамдин. Под мышкой он нес толстый сверток. Подойдя к клубу, развязал его и, развернув большой разноцветный лист, прибил к стене. На нем было написано:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Сегодня вечером в 20 часов в аймачном клубе состоится концерт художественной самодеятельности Дэлгэрхангайского сомона. Касса работает с 19 часов.

14 мая 1954 года.

На этом работа Дамдина не закончилась. Ему предстояло еще вывесить объявления у нескольких административных зданий, у столовой, а также на самых бойких местах.

Не успел Дамдин повесить первое объявление, как его окружила ватага босоногих ребятишек и потянулась за ним следом. Их распирало не только любопытство, но и надежда, что новый знакомый как-нибудь да и пропустит их на свой концерт. Поэтому они старались вовсю: все равно что из-под земли доставали ржавые гвозди, камни и подносили Дамдину (молотка у него не оказалось).

Дамдин с помощью ребятишек быстро справился со своим первым поручением и повернул домой.

От аймачного центра он был в восторге. Больше всего его поразило количество зданий и их высота. Не меньшее удивление вызвали у него и телеграфные провода, которые даже в тихую, безветренную погоду не переставали гудеть. Запрокинув голову, он глядел на них и думал: «Если хорошенько прислушаться, то, видимо, можно различить и голоса людей, которые по ним переговариваются».

Отправившись дальше, он вдруг подумал, что может встретить здесь кого-нибудь из своих знакомых, и обрадовался: ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своей новостью — он ведь прибыл сюда на машине.

Так далеко, и тем более на машине, ему еще не приходилось ездить.

В детстве он не упускал случая, чтобы не подойти и не потрогать каждую из машин, изредка заезжавших в их сомон. Когда грузовики уезжали, он скрупулезно начинал исследовать то место, где они стояли, в надежде найти хотя бы каплю пролитого бензина. И если уж находил, то брал в горсть пропахшую бензином землю и растирал ее в руках. Затем во весь опор мчался он к своим сверстникам и хвастался, что ездил на машине. При этом непременно оказывалось, что он якобы хорошо знал каждого шофера.

На самом же деле ничего подобного не было. Наоборот, Дамдину от шоферов крепко доставалось. Они старались и близко не подпускать его к своим машинам, так как уже знали о его проделках. Однажды они крепко отхлестали Дамдина шлангом за то, что он, прицепившись к кузову, хотел прокатиться. Но друзьям он, разумеется, говорил совсем другое.

Сейчас же ему было приятно шагать по аймачному центру в новеньком дэли. Еще не разношенный, дэли шуршал при каждом шаге, и самое главное — от него исходил запах, казавшийся Дамдину ароматнее духов.

В детстве Дамдин просто обожал запах бензина, и если ему удавалось, скажем, измазаться о какую-нибудь машину, он так радовался, будто ему орден прицепили. Наверно, в этом проявлялась его любовь к технике. А сегодня в пути ему повезло: в кузове грузовика оказалась бочка с бензином. Дамдин, конечно же, прилип к ней, да так и ехал до самого аймачного центра. Теперь его дэли пропах насквозь — наконец-то его тайная мечта осуществилась.

Возвратившись домой, он застал своих за подготовкой к концерту. Все уже успели переодеться, дело оставалось за малым. Девушки вертелись у зеркала: подкрашивали губы помадой, подводили глаза, причесывались, а юноши возились с гутулами[27]. Юрта наполнилась ароматом духов.

Дамдин завороженно смотрел на девушек и не мог поверить своим глазам: «Неужели это наши чабанки, которые еще вчера ходили за отарой?» Они, словно цветы после дождя, похорошели, и их действительно было трудно узнать. «Да! Есть все же в них какая-то тайна, которую нам и не понять», — размышлял Дамдин.

В юрте играла музыка, звучали мелодии современных и старинных песен. Все участники с волнением ждали начала концерта.

Аймачный отдел просвещения в честь 33-й годовщины народной революции объявил конкурс среди коллективов художественной самодеятельности. По условиям конкурса победитель награждался трехдневной поездкой в аймачный центр, где должен был выступить с концертом в клубе.

Коллектив Дэлгэрхангайского сомона действительно дал прекрасный концерт, подтвердив тем самым, что их победа в конкурсе была не случайной.

В тот вечер Дамдин был определен в билетеры. Задолго до начала концерта он занял свое место у входа в зал и с волнением стал ожидать зрителей. При этом он был полон решимости с честью исполнить поручение начальства. «Надо глядеть в оба, — думал он, — а то, чего доброго, проберется какой-нибудь безбилетник, и тогда позора не оберешься. Будут тыкать пальцем и говорить, что я не справился с таким пустяковым заданием».

Стали подходить зрители. Поначалу все шло как надо, но, когда в зале осталось совсем немного свободных мест, вдруг к нему подошли несколько человек — предъявив какие-то тонкие листочки с отпечатанным на машинке текстом, они попытались пройти в зал.

Тут Дамдин и взвился:

— Вы меня не проведете! Это не наши билеты!

Кто-то из них что-то хотел сказать, но Дамдин и слушать не стал — прямо перед ними резким движением захлопнул дверь. И в тот же миг увидел своего руководителя, грозно надвигавшегося на него. Дамдин еще толком не успел сообразить, что произошло, как услышал:

— Болван! Как ты мог?!

Оказалось, что он не пропустил руководителей аймака, которые имели специальные приглашения на концерт. За это на другой же день Дамдина отстранили от продажи билетов и поручили ему заниматься уборкой помещения, где жили артисты, а во время концерта поднимать и опускать занавес.

Если на фельдшерском пункте ему нравился запах лекарств, то здесь понравились ему музыка, песни, так что чувствовал он себя совсем неплохо.

Сидя на сцене, он с интересом наблюдал за своими земляками и, разумеется, затаив дыхание, слушал, как поет медсестра Цэвэлма.

Здесь, между прочим, Дамдин узнал много интересного и поучительного: раньше он и не догадывался, что можно так волноваться и робеть перед выходом на сцену. По его наблюдениям, почти каждый, перед тем как откроется занавес, испытывал какое-то необъяснимое волнение. Понял он и то, что хорошо можно выступить только тогда, когда остаешься абсолютно спокойным и не реагируешь ни на что.

Как говорят, перелетные птицы возвращаются, а гости уходят. Веселые дни быстро пролетели, и пора было ехать домой. У всех было приподнятое настроение. За три дня удалось побывать и на предприятиях, и в музее. Аймачный комитет ревсомола, совет профсоюзов и отдел просвещения наградили их похвальными листами и почетными грамотами. Вручены были и сувениры: духи, платки, книги…

После приезда домой было что рассказать и показать. Предвкушая это, все были в радостном волнении, но в аймачном центре старались выглядеть степенными и солидными, будто ничего и не произошло. Однако стоило им покинуть его, как все преобразились: веселье, смех и песни не прерывались, пока не доехали до своего сомона.

Лишь один Дамдин был невесел и молчалив. Может, потому, что он один не получил наград? А может, из-за того, что провинился перед аймачным руководством? Или из-за того, что невпопад поднимал и опускал занавес и начальство, конечно же, его не похвалило? Может, и потому, что он изрядно подзанял тугриков и накупил на них книг, журналов и альбомов? Да нет же!

Все было гораздо сложнее. Медсестра Цэвэлма, рядом с которой целыми днями пропадал Дамдин, была оставлена в аймачном клубе. Из-за этого-то Дамдин терзался и мучился больше, чем в тот злополучный вечер, когда захлопнул двери перед руководителями аймака.

В душе у Дамдина кипело. «Некому теперь будет похвастаться содержимым кошелька, незачем будет ходить на фельдшерский пункт, да и никому не понадобится моя помощь. Наверное, не смогу я теперь оставаться в сомонном центре… А Цэвэлма меня забудет», — все больше мрачнея, думал он. Затем он вспомнил, как один аймачный руководитель, с головой как у лошади, говорил: «Разрешите, товарищи, сообщить вам о том, что Цэвэлма оставлена в аймачном клубе артисткой. Надеюсь, никто не возражает?» Очень зол был на него Дамдин.

Не переставал он думать и о Цэвэлме. Вспомнил, как отбирал у нее платок, а она носилась за ним и вовсе не сердилась при этом. Сейчас он как будто даже ощущал приятный запах ее волос.

Дамдин и сам не понимал, почему вдруг все, что было связано с Цэвэлмой, приобрело для него такое значение. Хотя одно стало совершенно ясно: Цэвэлма — хороший человек, с чистой и светлой душой.

Он часто и тяжело вздыхал, продолжая молчать. Ему казалось, что до дома еще далеко — машина по-прежнему мчалась по степи, но тут все закричали:

— Сомонный центр! Где наш флаг?!

В тот же миг подняли флаг, кто-то затянул «Молодежную», ее сразу же подхватили остальные, но и здесь настроение у Дамдина не поднялось. Более того, с детства родной ему сомон показался холодным и неприветливым. И ему захотелось уехать отсюда куда-нибудь подальше. Он не мог избавиться от какого-то странного ощущения собственной ненужности, словно его отстранили от любимого дела, без которого он не мог жить.

Дамдин пробыл дома три дня. За это время он рассказал матери об аймачном центре, вырезал из купленных журналов и альбомов все, что возможно, и украсил картинками юрту, но тем не менее на душе у него было неспокойно.

Все дело в том, что он сказал матери, будто этими журналами и альбомами наградили его в аймаке, а на самом деле он их купил сам, да еще при этом подзанял денег у знакомого. Теперь он очень боялся, что ложь может открыться.

На четвертый день после возвращения из аймачного центра Дамдин оседлал скакуна, присланного ему Цокзолом, и прямиком отправился в его айл.

Глава шестая

Вот уже несколько дней солнце палило нещадно и дул горячий, жгучий ветер. Аратам нелегко приходилось в такую жару, и при встрече они только и говорили о погоде.

Большинство считали, что наступает длительная засуха, от которой вся трава может высохнуть, и тогда уже негде будет пасти скот. В подтверждение они указывали на ветер, который все время менял направление вслед за солнцем. Другие же, наоборот, говорили, что это признак предстоящих дождей.

Однако жара не спадала, и молодая трава начала увядать. Верблюды все чаще скучивались и стояли против ветра, но ни один айл не стал менять места кочевки.

Прошло уже десять дней, как Дамдин приехал к Цокзолу. Он, как и раньше, все здесь считал своим и говорил «наш табун», «наши верблюды», «наши овцы».

Работы у него здесь хватало. Кроме того, что он пас табун и присматривал за верблюдами, успевал помочь и женщинам по хозяйству.

Как-то в ветреный день Дамдин помог подоить овец, а сам отправился за верблюдами, которые были выгнаны на пастбище еще утром. Он ехал, стараясь держаться бугорков и возвышенностей, и вскоре достиг местности Их-Баян, потом поднялся на возвышенность Тасархай-Уха и стал озираться вокруг.

На склоне Хоер-Баян паслось много скота. Хорошо были видны и верблюды. «Наши, видимо, тоже там… Ветер-то с утра дул юго-восточный… Вряд ли они изменили своей привычке держаться ветра», — подумал Дамдин и повернул коня в ту сторону.

Спустившись с Тасархай-Уха, остановился. Перед ним протянулась широкая полоса земли, покрытая сухой щебенкой. Сначала он хотел пересечь ее, но вдруг свернул и поехал по краю, то и дело посматривая на землю, словно зверь, напавший на след жертвы. Дамдин вдруг вспомнил, что именно в таких местах растет ластовень, и решил поискать его.

Гобийцы любят лакомиться ластовнем. У него сладкий молочного цвета сок, а листья похожи на ивовые. Хангайцы — те, кроме черемухи, голубицы, кислицы и дикой сибирской яблони, никакой другой ягоды не признают. Гобийцев же трудно убедить, что есть лучшие ягоды, чем хармык[28] и ластовень. Вкуснее всего ластовень, когда он молодой. Кусты его растут в основном на каменистой почве.

Дамдин, спешившись, набросился на ягоды, потом стал собирать их в подол дэли. В свое время он так потерял много бичей и кнутов и поэтому на сей раз предусмотрительно закрепил кнут за поясом: ему вовсе не хотелось, чтобы Цокзол на него злился.

Если сразу съесть много ластовня, то кончик языка начинает сильно жечь. Может появиться и рвота с пеной. Стоит ли говорить о том, что Дамдин этими ягодами не раз объедался. Сейчас он был осторожен. Поел совсем немного, но зато набил ими всю пазуху и вскочил в седло.

Дамдин хорошо знал, что ластовень очень любит Улдзийма, и ему давно хотелось обрадовать ее. Он объехал все места, где могли расти эти ягоды. Здесь их оказалось много.

Дамдин настиг своих верблюдов у холма Баян. Они, спасаясь от зноя и жажды, шли против ветра, словно на поводу. Дамдин обогнал их и преградил дорогу вожаку. Все остановились мгновенно, будто это был верблюжий караван. Признав хозяина, они нехотя повернули назад и стали обильно сыпать помет, выражая свое недовольство.

— Так и знал! Думали, что завтра уже будете за перевалом? Нет! Пока Дамдин здесь, никогда этого не будет! Да и кто вам даст такую свободу?! Чу! Пошел! — кричал на них Дамдин.

Верблюды, будто поняв его, дружно зашагали вперед.

Любой скотовод испытывает какое-то необъяснимое удовлетворение, находясь при своем стаде. И чаще всего он изливает свою радость в песнях. Вот и Дамдин, усевшись поперек седла, затянул старинную протяжную песню, которую любил и хорошо знал.

Гнать верблюдов домой было еще рановато, и поэтому он остановил их, а сам поднялся на бугорок, спешился и стал наблюдать за ними. Они, чувствуя его присутствие, спокойно паслись. Дамдину сделалось скучно. Тогда он, не зная, чем заняться, лег на спину и принялся смотреть на проплывающие облака.

Вдруг его дремавший конь резко поднял голову, насторожился и стал коситься на северо-восток. Дамдин тут же вскочил на ноги и увидел всадника, мчавшегося в его сторону. Он, как и любой скотовод на его месте, обрадовался появившемуся в степи человеку. Вскоре тот подъехал. Им оказался Базаржав. Дамдин же, вместо того чтобы обрадоваться, поскучнел — дело в том, что односельчане Базаржава не любили за его бахвальство и развязность.

Базаржав даже не поздоровался с Дамдином, зато, еще не успев спешиться, уже подкузьмил его:

— Хорошо на свежем воздухе спать-то, а? Смотри, как бы тебе барсук кое-чего не разорвал…

— А я и не спал, — ответил Дамдин.

— Ну, это дело твое! Как верблюды? Пасутся спокойно?

— Спокойно… А как твой скот?

— Да ничего! Пылю все по степи, — ответил Базаржав, затем подошел к нему, сел и закурил.

Дэли на нем был куцый, а желтый шелковый пояс затянут слабенько. Рукава с обшлагами явно длинны. И тому, кто понимает толк в монгольской одежде, Базаржав, ясное дело, никак не мог понравиться. Сам же он, видимо, считал, что ему все к лицу. Черную шляпу свою он надвинул на глаза, грудь — нараспашку. Красные шелковые шаровары подобрал выше колен, так что ноги у него были голые. Правда, гутулы сидели хорошо. А вообще Базаржав слыл зряшным человеком, к которому пристает все плохое, что только есть у худонских парней.

Отец у него умер, когда он был совсем еще маленьким. Мать растила его баловнем и слишком многое позволяла. Потому-то он и возомнил себя главой айла еще тогда, когда у него и усов не было. Дома бывал редко, а все больше рыскал по степи: чем-то подторговывал, косился на подрастающих девчат и был весьма охоч до чужого кумыса.

Никто о нем хороших слов не говорил. Для всех он был баламутом и бездельником. Об этом он знал и сам, потому и с людьми был груб и упрям. Несмотря на это, сегодня Дамдин с Базаржавом легко нашли общий язык и завели задушевную беседу.

Базаржав, видимо, и сам был рад, так как раскурил свою трубку до такой степени, что она раскалилась. У него даже перед глазами поплыло.

— Счастливчик же ты, Дамдин, черт возьми! Ни в чем не нуждаешься — айл у Цокзола богатый… Ну, и потом… — И он, прищурив глаза, расплылся в улыбке.

Дамдин оживился:

— Да ничего! Живем…

— А что еще надо? Дочь-то их вернулась из школы?

— Да, вернулась. А что?

— Говорят, стала красавицей… Так?

Дамдин молча кивнул и улыбнулся.

— А ты сам поди уже глаз на нее положил.

Дамдин при этих словах вздрогнул и, посмотрев на Базаржава, едва слышно шепнул:

— Нет…

— Ну да, что на нее смотреть!

Дамдин почесал в затылке и сказал:

— Нет, почему же… — и что-то хотел, видимо, еще добавить.

— Вот дурачина! — перебил его Базаржав. — Чего испугался? А ты вообще-то раньше имел дело с ними? — стал допытываться он.

Дамдин заерзал и опустил голову. Базаржав сплюнул и решительно сказал:

— Что же получается? Жизнь свою на помойку хочешь выбросить?!

Потом, придвинувшись к нему, стал рассказывать о своих любовных похождениях.

Дамдин слушал Базаржава с раскрытым ртом, чувствуя, как меняется у него отношение к этому парню: теперь перед ним сидел совсем другой человек. Возможно, его подкупило и то, что Базаржав с такой доверчивостью раскрыл все тайны своей души. Они раскурили весь кисет табака и за разговором не заметили, как наступил вечер. Не заметили и того, что ушли верблюды.

К сожалению, пора было прерывать этот интересный разговор. Но Базаржаву не хотелось просто так отпускать Дамдина, и он сказал:

— Дамдин! Ты окажи мне одну услугу… Помоги окрутить Улдзийму…

— Как это? — удивился Дамдин.

— Очень просто! Передай ей вот это письмо… Без всяких объяснений передай, и все.

— Хорошо. Передам…

— Бояться тебе нечего! Я ведь уже рассказал тебе, как это делается! — распалился Базаржав и снова заговорил о том, какие победы он одержал до этого над девушками сомона и близлежащих айлов.

Дамдин слушал, проникаясь все большим уважением к нему, и про себя думал: «Счастливый человек!»

Наконец Базаржав вытащил письмо из завернутого в платок кошелька. Дамдин успел разглядеть, что там еще было: двадцать-тридцать тугриков, маленький клочок бумаги, карандаш, фотокарточка какой-то девушки, и больше ничего особенного. Но имелась там еще записная книжка, озаглавленная так: «Руководство по определению девичьего характера».

Дамдин страшно заинтересовался ею, но Базаржав сказал: «Совершенно секретно!» — и, спрятав кошелек, протянул Дамдину послание, предназначенное для Улдзиймы.

На лицевой стороне конверта было написано «От меня тебе», а на обороте — «Совершенно секретно!». Базаржав раскрыл его.

— Вот послушай, как надо начинать письмо девушке:

Если бы не было

У цветка корней,

То откуда бы

Ему расцвести.

Если бы не был

Я влюблен,

То откуда бы

Нашлись слова…

Прочитав до конца свое длинное послание, лукаво посмотрел на Дамдина. Тому оно показалось довольно складным, впечатляющим, и он, запинаясь, спросил:

— Любовное письмо таким и должно быть, да?

— Разумеется! Я сам его сочинил. Как-нибудь и тебе придумаю! — не скрывая удовольствия, сказал Базаржав, вкладывая письмо в конверт и подавая его Дамдину.

Затем он помолчал и, вытащив свое «Руководство», сказал:

— Если передашь ей письмо и наше дело сладится, я тебе его не только покажу, но и отдам насовсем.

— Передам обязательно! — быстро ответил Дамдин.

На том они и порешили, и окрыленный Дамдин поскакал за своими верблюдами. Базаржав же пробубнил себе под нос: «Заеду-ка в какой-нибудь айл, попью архи, а дня через три получу и ответ» — и помчался на северо-запад.

Вернувшись с верблюдами в айл, Дамдин помог Улдзийме отогнать ягнят и верблюжат от маток. Затем он стал угощать ее ластовнем, но письмо Базаржава сразу передать побоялся. Думал даже, что вообще ничего ей не скажет, но «Руководство» все не шло у него из головы.

После долгих и мучительных сомнений он все же решил отдать ей письмо и, пока ее не было, сунул конверт под подушку.

Разбирая перед сном постель, Улдзийма заметила письмо, удивилась: «Что это?», но, прочитав надпись на конверте, прикусила губу, раскрыла его и начала читать.

Дамдин украдкой поглядывал на нее. Сердце у парня стучало, его охватил непонятный страх, словно на него надвигалась неминуемая беда.

Улдзийма читала, пригнувшись к свече, потом, дойдя до конца, взглянула на Дамдина и бросила:

— Чепуха какая!

Дамдин сидел у очага и молчал. Улдзийма вызывающе посмотрела на него и раздраженно спросила:

— Ты писал?! Письмо, говорю, твое?

— Нет! — удрученно вымолвил Дамдин.

— А чье же тогда?!

Поскольку письмо действительно было не его, Дамдин осмелел и буркнул:

— Базаржава…

На это Улдзийма с гневным пренебрежением в голосе сказала:

— Совсем, видать, спятил… — и бросила послание в огонь. В один миг горячая любовь ее поклонника превратилась в пепел.

«Эх, знал бы — переписал. Жаль! А впрочем, так оно и должно было быть… С чего бы это Улдзийме польститься на Базаржава», — подумал Дамдин.

Из-за этого письма Улдзийма с Дамдином несколько дней не разговаривала. Более того, Дамдину стало казаться, что она возненавидела его.

Он глубоко переживал разлад и ходил сам не свой.

Глава седьмая

Цокзол пригнал свой табун к колодцу Замын-гашун, напоил лошадей и оставил пастись на холме Будун, заросшем кустарником. Затем он подъехал к своим верблюдам, окриком остановил их и, убедившись, что стадо успокоилось, отправился домой.

В последние несколько дней он с раннего утра до позднего вечера не отлучался от своего табуна. Одновременно зорко следил за верблюдами и отарой, опасаясь, что они могут уйти далеко от стойбища (только плохой, нерадивый хозяин может допустить такое). Поэтому-то он большую часть дня проводил в седле.

Цокзол любил утреннюю прохладу и каждый раз старался управиться со своими делами до наступления жары, чтобы в самый солнцепек передохнуть в прохладной юрте за чашкой ароматного чая.

С детских лет он всей душой был привязан к лошадям, да и сейчас больше всего любил пасти табун. Он твердо верил, что счастье мужчины в лошадях, и потому табун всегда был его наипервейшей заботой. У него было много быстроногих скакунов, которыми он очень дорожил. Цокзол сам выдерживал их перед скачками и гордился тем, что они всегда оказывались в первой пятерке победителей.

В табуне у него было три косяка. За последние несколько лет особенно заметно выровнялась масть — большинство лошадей были теперь темно-рыжими. По словам стариков, это было хорошим, обнадеживающим признаком: в таких случаях поголовье табуна должно быстро расти. А ведь хозяину только этого и надо.

Говорили еще и так: если табуну суждено расти, то лошади прибавляют в резвости, дичают, а если суждено ему вымирать, то лошади становятся иноходцами. У Цокзола же лошади заметно дичали, становились пугливыми. Они частенько без всякой причины взбрыкивали и носились по степи.

Цокзол любил укрюк[29], хотя, к сожалению, владел им не очень уж хорошо. А раз так, то укрощать скакунов приходилось ему с помощью других.

Хорошее седло и быстрый, как стрела, кнут он считал лучшим украшением для скакуна и для всадника и поэтому на такие вещи никогда денег не жалел.

Любил Цокзол также веселье и гостей. Не было для него лучшего дня, чем тот, когда юрта его наполнялась гостями. По его глубокому убеждению, только к человеку с добрым нравом тянутся люди, точно так же как слетаются птицы к воде.

Ну а гости только тогда всем довольны, когда и жена и дочь хорошие хозяйки, и дом гостеприимен. Поэтому Цокзол был страстным охотником до удобной утвари и дорогой, изящной работы посуды. Он всегда строго следил за тем, чтобы в юрте у него было чисто и все блестело. Ни перед чем не останавливался, чтобы заполучить какой-нибудь резной скребок замысловатой формы или, скажем, мешалку для углей, пусть даже из кипариса. Дорожил ими так, словно они были сделаны из сандалового дерева.

Цокзол знался со всеми искусными мастерами и умельцами в округе и частенько заказывал им сделать что-нибудь необычное.

Он давно утвердился в мысли, что если все его замыслы осуществятся без помех, то счастье и благополучие не обойдут его стороной. Коль руки будут работать, то и желудок пустым никогда не останется — в это он верил свято.

Айл Цокзола был зажиточным, но односельчане относились к нему с большим уважением. Хотя были, конечно, и любители посудачить: «Цокзол-то наш возомнил себя чуть ли не первым богачом во всей округе».

Возможно, Цокзол и сам давал повод для этого. Уж слишком щедро тратился он на всякие безделушки.

Один раз в году он обязательно бывал в городе. Готовился к этому событию долго и основательно. Караван обычно снаряжал из сорока верблюдов: тридцать собственных, а десять — артельных. Если находился человек, знающий толк в верблюдах, то он обязательно брал его с собой. Заодно в городе и своих овец продавал.

Он не пренебрегал ничьей дружбой, и потому друзей у него всегда было много. Сам мастер на все руки, Цокзол никогда не бывал удовлетворен работой других и любил всех поучать. Тем, кто его хорошо не знал, могло показаться, что он излишне придирчив и раздражителен.

Труся монотонной рысью, Цокзол наконец-то выехал к своей юрте и заметил, что овцы уже пригнаны, но доить их еще не начали. У коновязи стояли три лошади под седлами. «Кто же к нам приехал?» — подумал он и подстегнул коня. Подъехав к коновязи, он спешился, привязал своего коня и взялся по лошадям и седлам определять их хозяев. «Где я видел это седло? А тавро лунным серпом, кажется, кого-то из наших соседей», — старался вспомнить он. Затем признал своего скакуна, посланного для Дамдина, подошел к нему, потуже натянул поводья и убрал подальше от копыт свой длинный укрюк. И только после этого зашагал к юрте, по пути швырнув камешком в козлят, выбежавших из стойбища.

Войдя в юрту, он оглядел гостей, бросил на кровать свою старую шляпу и поприветствовал их:

— Благополучен ли был ваш путь?

— Хорошо ли нагуливает скот? — в ответ приветствовали его гости, с уважением глядя на хозяина.

Едва он успел сесть, жена поднесла ему большую серебряную чашку, наполненную рисом с молочными пенками. Цокзол не спеша вытащил платок из кармана, вытер пот с лица и сказал:

— Ну и солнце сегодня! Палит нещадно… — Потом обратился к Жамьяну: — Как твои дела? Успеваешь?

— Вроде бы должен успеть, — ответил тот и начал набивать трубку.

Жамьян собирался вместе с Цокзолом ехать в город и теперь приехал к нему, чтобы условиться о дне отъезда.

— А я, к сожалению, еще не готов, — ответил Цокзол.

— Говорят, что овцы нынче в большой цене… Недавно там был Носатый Жамба, — сказал Жамьян. В его голосе и взгляде явно сквозило желание побыстрее отправиться в город и выгодно продать своих овец.

— Так оно, видно, и есть! Перед надомом такое каждый раз случается. Базар — словно весеннее небо: сегодня одно, а завтра совсем другое, — пробасил Цокзол и, обращаясь к жене и дочери, сказал: — Не пора ли овец доить? Идите, а то поздно будет.

Дамдин начал стаскивать свои новые сапоги. Несколько дней тому назад их подарил ему Цокзол. Дамдину они были так необходимы, что он считал их самой дорогой вещью у себя и очень берег.

Дамдин вместе с Улдзиймой и Цэвэлжид вышел из юрты. Цокзол с Жамьяном остались вдвоем.

Вскоре от загона донеслись блеяние овец и ягнят, крики:

— Эй! Куда лезешь?

— Назад, говорю!

— Гони! Гони!

— Чайг! Чайг!

— Назад!

— Камнем ее!

Постепенно все стихло: дойка началась. Дамдину там больше нечего было делать. Вытирая пот со лба, он вернулся в юрту. Жамьян с Цокзолом за чарочкой архи вели неторопливую беседу о предстоящей поездке.

Дамдин подошел к столику, наполнил пиалу водой, подлил немного молока и залпом осушил. Затем он вытер рукавом рот и уселся справа от очага. Он хорошо помнил наставления матери о том, что нехорошо подслушивать разговоры старших, и поэтому старался держаться в стороне.

От нечего делать он взялся скоблить кожу, которую уже начал выделывать Цокзол. С улицы изредка доносился крик верблюжонка, кто-то из женщин бойко насвистывал «Жаворонка с белой шейкой». Дамдин, увлекшись работой, не слушал, о чем толковали Цокзол с Жамьяном, но, когда сделал небольшой перерыв, чтобы отдохнуть, сразу же услышал очень важную новость. Говорил Цокзол:

— Думаю дочку с собой взять, будет нам хорошей помощницей. Еду ведь готовить кому-то надо! Да и в городе она еще не была, пусть посмотрит. К тому же и сама давно просится.

По всему было видно, что Жамьян охотно соглашается с ним, но он так бубнил, что разобрать Дамдин все равно ничего не смог.

Жамьян снова разлил архи и поднес Цокзолу. Однако тот не взял.

— Мне хватит! Сам пей!

Вообще Цокзол уже после первой рюмки больше не пил, хотя сам всегда твердил, что архи — король всякого застолья. Водку он действительно не любил.

Односельчане считали, что он притворяется. Ну как это может быть, чтобы такой крепкий мужик не любил архи? Поэтому и не верили ему, когда он уже от второй рюмки отказывался, говоря, что сильно опьянел. Некоторые хозяйки гнали самогон специально для него, и дело доходило до обиды, если он не принимал угощения.

Но не только этим удивлял своих односельчан Цокзол. Он частенько взваливал себе на спину большую деревянную клетку и отправлялся охотиться на бозлогов[30]. Поэтому в бедняцких айлах к нему относились как к своему и хвалили за простоту. Зажиточным же людям, наоборот, это не нравилось, и они говорили, что он нарочно строит из себя простачка. Однако они были не правы, так как Цокзол на самом деле никогда ничего не делал через силу и вовсе не представлялся.

Дочь одна-единственная у Цокзола — Улдзийма. В школу она пошла десяти лет и в этом году окончила десятый класс в аймачном центре.

Цокзол считал, что учиться ей больше незачем. «Пора ей приобщаться к женской работе и сидеть дома», — частенько думал он про себя. Он отлил ей уже золотое колечко и приготовил седло с серебряными узорами.

Затянувшись из трубки, он снова заговорил:

— Думаю и Дамдина с собой взять. С матерью его уже говорил… Пора ему свет повидать.

Услышав это, Дамдин чуть не уронил скребок и невольно оглянулся на Цокзола. Сердце его затрепетало, и он подумал: «Неужели доведется рай земной увидеть? Только бы взяли! Я бы все им делал в пути, о чем бы они меня ни попросили».

Он до того размечтался, что уже представил, как они отправляются в город. И едва сам себя скребком не ободрал.

В этот момент Жамьян посмотрел на него и сказал:

— Говоришь, и парня взять?.. А будет ли от него какая польза?

Дамдин зло посмотрел на него: «До чего же подлый человек! Ну какое ему дело? И впрямь лежащая собака старается напакостить бегущей. Дать бы ему, чтоб знал свое место».

Радость его сменилась злостью и обидой. «Оставить бы его самого здесь! Что за черная душа у человека!» Он уже не мог успокоиться и бранил Жамьяна на чем свет стоит.

Раньше Жамьян казался ему хорошим человеком, но теперь Дамдин возненавидел его всей душой. Весь напрягшись, словно рысь перед броском, ловил он каждое слово и движение Жамьяна. Он готов был вмешаться в разговор, даже сцепиться с ним и, разумеется, как следует поколотить. И чем больше смотрел на Жамьяна, тем сильнее злился и едва удерживал себя.

Вдруг Жамьян, словно угадав, что творилось в душе Дамдина, попросил его подать огня. Дамдин нехотя поднялся, подошел к очагу, но, когда Жамьян стал прикуривать, едва не опалил ему лоб. И после, когда тот поднял голову, тоже как бы нечаянно рассыпал ему на подол угли и нарочно выругался:

— Черт бы меня побрал! Что это с руками творится!

Так Дамдин решил отомстить Жамьяну.

К вечеру тот уехал, и у Дамдина отлегло от сердца. Однако он по-прежнему продолжал думать о Жамьяне с ненавистью. Стоял у юрты до тех пор, пока Жамьян не скрылся за далеким холмом.

Потом громко сказал: «Тьфу!» — и плюнул ему вслед.

Глава восьмая

По пути, проложенному от Далан-Дзадгада[31] до Улан-Батора, движется на север верблюжий караван. За ним следуют овцы и козы, голов сто, подгоняемые одним верховым.

Издали кажется, что это кочует какой-нибудь айл. Среди просторной долины караван плывет, словно лодка в море. Но это не кочующий айл, а Цокзол с Жамьяном, направляющиеся в город. Пошел уже шестой день, как они выехали из дома.

Наш Дамдин, которому не доводилось до этого выезжать за пределы своего аймака, был безмерно рад подвернувшемуся случаю, так как впереди его ждал город, о котором он мечтал днем и ночью.

В пути Дамдин без лишних напоминаний делал все, о чем бы его ни просили. Он смотрел на Цокзола как на самого доброго и благородного человека на всем белом свете и глубоко верил, что путь их будет счастливым и благополучным. Тому были свои причины. Прежде всего в первый же день им встретился табун, а это по народным приметам считалось признаком благополучного пути и успеха. Поэтому-то они и пришли в восторг, проезжая мимо табуна.

Да и второй день принес не меньшую радость: дорогу им пересекло стадо грациозных дзеренов, что также обещало удачу.

Цокзол ехал во главе каравана. Он, как опытный вожак, вел свой караван только утром и вечером по прохладе, устраивая привалы в дневную жару. Чуть свет он будил своих спутников, и караван снова отправлялся в путь. Тяжело было, конечно, но никто не смел его ослушаться.

Дамдин верхом на пузатой гнедой кобылице гнал овец и коз. Ему было тяжелее всех, так как ночью он не высыпался: ложился поздно, а на рассвете уже был в седле. Случалось, дремота одолевала его даже в седле, но он ничего не мог поделать с собою: глаза помимо воли начинали слипаться. Да и только ли это? Утренние лучи так грели макушку, что он до привала совершенно одуревал, а ноги немели, и, спешившись, он не мог удержаться на земле и валился в траву.

Улдзийма ехала на верблюде. Раньше ей тоже не приходилось бывать в такой дальней поездке, а тем более на верблюде. Правда, в первые дни ей, видимо, было весело, и она то и дело напевала песенки, но сейчас сникла, а блеск ее черемуховых глаз потускнел.

Дамдин был рад, что она наконец-то забыла о письме Базаржава и теперь снова относится к нему дружелюбно и ласково. А Базаржав приехал к Дамдину ровно через три дня, как обещал. Тогда-то Дамдин и рассказал ему всю правду. Он выслушал его молча и, тяжело вздохнув, сказал:

— Что же делать? Люблю я ее… Ведь истинную правду написал! — и ускакал во весь опор.

Улдзийма едет под зонтом. Ее старый верблюд вышагивает словно заведенный, изредка пощипывая траву, торчащую у дороги.

Дамдин был счастлив, что в такой дальний путь отправился вместе с Улдзиймой. Он уже давно забыл о Цэвэлме, и на ум ему частенько стали приходить слова Базаржава: «Счастливый ты человек, Дамдин!» Ему, конечно, не однажды приходилось слышать, как парни восхищались красотой Улдзиймы, сравнивая ее с горной серной. А тут он сам ехал рядом с ней. И как же ему было не радоваться этому! С каждым днем он ощущал, как прикипает к ней всей душой, и думал: «Не любовь ли ко мне пожаловала?»

Вообще-то они были друзьями с детства. Еще детьми строили вместе каменные домики и играли. Лет десять назад Дамдин пас молодняк Цокзола. Улдзийме тогда было шесть лет, и она игривым козленком носилась у своей юрты. Они почти не разлучались: во время дневной и вечерней доек помогали взрослым отделять ягнят и козлят от маток, а потом снова играли.

Улдзийма была чудесной девочкой, доброй и покладистой, и Дамдин делал все, чтобы нечаянно ее не обидеть. Когда Дамдин пригонял скот с пастбища, она непременно выбегала ему навстречу в своем коротеньком платьице и просила покатать ее то на лошадке, то на спине. Дамдин, разумеется, старался исполнять все ее желания, но иногда брать ее на плечи отказывался. Она в таких случаях не отступала:

— А ты забыл свое обещание? Говорил же, что когда вырастешь, то женишься на мне. Говорил?! Если сейчас же не возьмешь меня на руки, я за тебя замуж не выйду…

Дамдину ничего не оставалось, как подчиняться ей. Иногда он и впрямь начинал верить, что они когда-то поженятся, и даже беспокоился, как бы она не вышла замуж за другого.

Сейчас же совсем другое дело. Дамдин старался забыть все, что было связано с ней, считая себя недостойным ее. Он никак не может представить себя рядом с этой образованной, в его понимании, красавицей. «Ну зачем человеку взрослеть? Оставаться бы все время ребенком, тогда и счастье никогда не покидало бы тебя», — думал Дамдин.

Караванщики преодолели уже много холмов и возвышенностей. Улдзийма, видимо утомившись, крикнула:

— Дамдин! Ты не хочешь чая? Выпей-ка холодненького!

— Да-да!.. — согласился тот, но потом вдруг отрезал: — Нет, я, пожалуй, повременю…

— Какой же ты все-таки черствый, Дамдин, — бросила она и замолчала.

Улдзийму мучила жажда, и ей очень хотелось, чтобы Дамдин составил ей компанию, но тот отказался. Этого она не ожидала.

Остановив верблюда, она достала флягу из стеганого войлочного мешочка, подвешенного к переднему горбу верблюда, и стала пить холодный чай. До чего же приятно. Она готова была опорожнить всю флягу, но усталость тотчас как будто рукой сняло, и в глазах девушки снова появился блеск. Верблюд тронулся. Дороге, казалось Улдзийме, никогда не будет конца. Каждый раз, поднимаясь на какой-нибудь холм, она пристально вглядывалась вперед в надежде наконец-то увидеть город, но его и в помине не было. Не меньше Улдзиймы мечтал об этом и Дамдин. «По сравнению с городом доехать до аймака — сущий пустяк. Значит, верно говорят, что до города очень далеко», — думал он.

До полудня они преодолели долину, густо заросшую кустарником. Теперь надо было подниматься на гору Адацаг. Здесь-то их и нагнали Цокзол с Жамьяном. Они частенько отставали от каравана, заезжая в близлежащие айлы, чтобы попить кумыса. Они сразу же подъехали к Дамдину и стали помогать подгонять овец, которые сгрудились и не хотели идти.

— Наверное, тебя жажда замучила, — сказал Цокзол и добавил: — Сейчас устроим привал.

Жамьян же подъехал к Улдзийме и, протягивая ей арул, сказал:

— Пить очень хочется? Возьми, доченька! Говорят, он при жаре хорошо помогает…

Дамдину было неприятно слушать елейный, какой-то приторный голос Жамьяна, и он отвернулся.

Привала ждали все, но, пожалуй, больше всех Дамдин. Ему даже чая не хотелось: лишь бы остановиться, побыстрее соорудить себе что-нибудь вроде навеса и лечь в тени поспать.

Из-за этого, а может, из-за Жамьяна Дамдин стал нервничать. А тот, собирая овец, все кружил поблизости, размахивал бичом и громко покрикивал. Дамдин сразу догадался, что Жамьян и на этот раз хлебнул самогонки. Каждый раз он возвращался навеселе, когда с Цокзолом заезжал в айлы.

На протяжении всего пути Дамдин старался запоминать все, что ему попадалось на глаза: названия долин, гор, холмов и даже бугорков. И делал это неспроста. Он ни на минуту не забывал то, что сказала ему перед дорогой мать: «Плохой человек горазд говорить о еде, а хороший о том, что видел». Ему хотелось, чтобы после возвращения кто-нибудь спросил у него об увиденном в пути. Тогда бы он мог с такими подробностями рассказать обо всем, что ни у кого бы не осталось никаких сомнений относительно его, Дамдина, знаний. Вот как мечтал он стать уважаемым человеком и вырасти в глазах односельчан.

«Вдали от дома, не зная названия какой-нибудь речки, горы, не вздумай вмешиваться в разговор местных жителей. Ты не только их кровно обидишь, но и сами горы затаят к тебе недоброе. Если не знаешь, то называй Хайрхан», — вспоминал он наставления матери.

Из-за этого-то Дамдин и мучился, и терзался. Во-первых, он, не зная названий гор, долин и речек, никак не мог заговорить первым. Во-вторых, не хотел досаждать вопросами Цокзолу и Жамьяну, боясь, что они рассердятся и, чего доброго, подумают о нем плохо, а возвратившись домой, скажут односельчанам: «Дамдин-то оказался болтливым, как сорока».

И все же он нашел выход… Стал расспрашивать Цокзола или Жамьяна о какой-нибудь местности уже после того, как они ее минуют. И при этом обращался с вопросом так, словно хотел уточнить.

В дороге Дамдина больше всего удивляло то, что чем дальше продвигались они на север, тем гуще и выше становилась трава.

Несколько лет назад довелось ему побывать на возвышенности Баян. Там они собирали сено — гобийцы не имеют представления о том, что такое косьба. Собирали полынь, лебеду, перекати-поле, но если изредка попадались ирис или многокорешковый лук, считали это такой удачей, что разговоров потом было на целый год.

Тогда-то Дамдин и понял, какая это трудная работа — собирать сено. А здесь ничего такого не нужно было делать. Трава местами доходила до стремян и была настолько густой, что не было никакой необходимости собирать ее, нарывая пучками. Ее можно было накосить целую гору.

«Если бы нашему сомону разрешили здесь собирать сено, можно было бы заготовить его на много лет вперед», — мечтал Дамдин.

Вскоре караванщики устроили привал. Цокзол с Жамьяном сначала расседлали коней, а потом стали снимать вьюки с верблюдов.

Дамдин тоже стреножил свою лошадку и отпустил пастись. Уставшие овцы сразу же остановились и стали укладываться прямо у дороги. Дамдин, как только разгрузил вьюки, быстренько соорудил себе навес наподобие палатки, снял дэли, гутулы и растянулся во весь рост.

Навес оказался так мал, что голова и ноги Дамдина не уместились под ним и торчали снаружи. Вдыхая влажный запах травы, Дамдин стал смотреть на густо-синее небо, однако сон властно одолевал его. Засыпая, он все еще слышал стук топора, фырканье лошадей, но вскоре все погрузилось в темноту — его сморил крепкий сон.

Проснувшись, Дамдин почувствовал себя свежо и бодро.

Он приподнялся, потер глаза, зевнул и, потянувшись, увидел палатку. С северной стороны кошма была приподнята, и оттуда выглядывали голые пятки Цокзола. Рядышком проветривались его гутулы и портянки. Он, видимо, тоже спал: оттуда доносился мощный храп. Улдзийма стояла у костра и наполняла почерневший кувшин свежезаваренным чаем.

Из палатки появился Жамьян; грудь у него была голая, а брюки засучены выше колен. В руках он держал кисет и трубку. Постояв немного у палатки, он, сверкая голыми пятками, подбежал к Улдзийме и присел около нее.

Прикуривая от костра, он нечаянно рассыпал угли, чуть не обжег себе ноги и вскочил, приплясывая.

Следившая за ним Улдзийма игриво засмеялась, а он сказал ей что-то и улыбнулся. Она же, видимо, не поняла его, переспросила: «Что-о?» — и, не получив ответа, быстро зашагала к палатке, на ходу бросив Дамдину:

— Дамдин, вставай, пока чай горячий…

Жамьян, пристальным взглядом провожая Улдзийму, улыбался. Дамдин вдруг рассердился на него, и его охватило странное чувство: то ли жалости к Улдзийме, то ли ревности к Жамьяну.

Глава девятая

В пути Дамдин с Жамьяном, можно сказать, легко помирились. И не мудрено — дорога и совместная работа сближают людей. А тут еще у Жамьяна обнаружилась такая изюминка, которая прямо-таки заворожила Дамдина.

Жамьян с малых лет начал путешествовать и охотиться. И, разумеется, за это время не раз оказывался в самых сложных и невероятных ситуациях. Да и наслушался, видать, от других немало интересных историй. Но самым главным в нем было другое — то, что он сам, без всяких уговоров, рассказывал Дамдину разные истории.

Каждый раз Жамьян начинал с присказки: «Вот ведь интересно, вот ведь какая штука в жизни случается». Где у него была правда, где вымысел, понять, конечно, было трудно, но слушать всегда интересно.

Дамдин узнал у него много любопытного и поучительного.

Как-то Жамьян рассказал ему о человеке с удивительным слухом, который различал звуки за несколько десятков километров. Однажды ехал тот человек с караванщиками, и как-то остановились они на ночлег слишком поздно. Слухач им и говорит: «Друзья! Если ночью не быть осторожными, можно попасть в беду. Кто-то к нам направляется! Надо бы поберечься».

Караванщики не на шутку испугались, приняли, разумеется, все меры предосторожности и всю ночь по очереди простояли в карауле. На рассвете они увидели собаку, которая прибежала по их следу. Больше никто не появился. Смешно было караванщикам вспоминать о прошедшей ночи, но с тех пор они твердо уверовали в удивительный слух того человека.

Дамдин слышал от него и о том, как одному человеку довелось охотиться на тарбаганов[32] в заповедных местах, но он остался цел и невредим и не был наказан духом этой местности. Были рассказы и об Олгой-Хорхой, и об алмасах[33], обитающих в Гоби.

Жамьян был родом из племени харачинов, что жили когда-то в местности Мингэт, но родословную свою, а тем более историю своего племени и то, как оно расселилось некогда на обширной территории Халхи, он не знал и вовсе. И когда речь заходила о нем самом, Жамьян, кроме того, что он арат-харачин, ничего не мог рассказать.

Воинственные маньчжуры, чтобы прочно закрепиться в Халхе, посадили во многих районах Монголии своих князей и наместников-амбаней. В частности, их представители правили в Их-Хурэ, Улясутае и Кобдо.

Когда же между Пекином и Улясутаем была проложена уртонная[34] дорога, маньчжуры пригнали из Внутренней Монголии незнакомое халхасцам племя и расселили его на узкой полосе вдоль всей дороги, вменив ему в обязанность охранять двадцать девять ее уртонов. При каждом уртоне имелась джаса[35], и все жители подчинялись ей.

В местности Сайр-Ус было еще управление, которое в централизованном порядке ведало делами всех харачинов.

Поначалу харачины были бедняками из бедняков, но с годами они, говорят, стали жить не хуже самих халхасцев.

Жамьян родился уже среди халхасцев, с молоком матери впитал их язык и поэтому ничем не отличался от них. Да и остальные харачины, живущие в Монголии, с годами потеряли все свое, и теперь никто не отличит их от истинных халхасцев.

Цокзол в душе уважал Жамьяна. На это были свои причины. Дело в том, что последний был мастаком в торговых сделках, да и умом обделен не был: люди и постарше его могли бы многому у него научиться.

В пути же Цокзол открыл для себя совсем другого Жамьяна и затаил на него злобу. Жамьян оказался человеком прижимистым, и вот уже десять суток Цокзолу приходилось кормить его.

Нельзя сказать, что Жамьян отправился в путь без ничего. Нет! Среди овец, предназначенных для продажи, он гнал годовалого и двухгодовалого ягнят, которых и собирался пустить в дело. И даже в первый день сам предложил одного зарезать, но Цокзол тогда возразил:

— Зачем нам сейчас столько мяса? Еще успеешь…

Незаметно пролетели дни, и у Цокзола вся провизия кончилась, а Жамьян и виду не подавал, что замечает. Пришлось Цокзолу зарезать очередного барашка. Тут только и всполошился Жамьян:

— Ой! Что же ты наделал? Зарезал бы моего… Сказал бы мне, что мясо кончилось!

На самом-то деле он хорошо знал, что мясо у Цокзола вышло. «Надо бы как следует проучить его», — думал Цокзол, но все как-то сдерживал себя. Со стороны могло показаться, будто ничего особенного и не происходит. Цокзол, конечно же, понимал, что основные едоки — его, но все-таки за десять дней они, без Жамьяна, вряд ли бы съели двух барашков.

Тот же вел себя как ни в чем не бывало и не мучился угрызениями совести. Правда, садясь обедать или ужинать, каждый раз развязывал свой мешочек и предлагал остальным высохший и позеленевший арул, но никто не дотрагивался до него, все брезгливо отворачивались.

В такие минуты Цокзол до того злился, что едва удерживал себя, чтобы не зашвырнуть этот мешочек куда-нибудь подальше.

Вообще-то Жамьян ел мало, но только из общего котла. Ему удавалось как-то незаметно присоседиться к столу, а Цокзол в таких случаях изображал из себя богача-хлебосола, и Жамьяну все сходило с рук.

Когда они ехали по Шархайской степи, небо стало заволакивать тяжелыми тучами и подул порывистый ветер. Ничего хорошего это не предвещало. После полудня разрозненные облака соединились, словно испугавшись ветра, точь-в-точь как стадо верблюдов, сгрудившись, становится против ветра, и в тот же час полил дождь.

Караванщики едва успели, пока он совсем не припустил, натянуть палатки и занести туда седла и все необходимое. А Дамдин накинул на себя плащ Цокзола, сшитый из красного сукна, и пошел охранять отару.

Порой ветер усиливался, и тогда овцы начинали разбегаться. Лило как из ведра. До ниточки промокший Дамдин изредка с беспокойством поглядывал на мрачные черные облака: «Как бы и ночью так не лило».

Пытаясь определить толщину туч, он вглядывался в небо, но просвета нигде не было видно. Постепенно ливень сменился монотонным, но все еще обильным дождем. Дамдину стало ясно, что зарядил он надолго.

Изредка сверкала молния, и тогда раздавался оглушительный грохот, от которого, казалось, небо вот-вот расколется. В такие минуты овцы шарахались в сторону, но благо всей отарой и не разбегались. Дамдин тогда кричал на них и щелкал бичом перед самыми их мордами.

Из палатки доносились громкие крики Жамьяна. Есть такое поверье, что если во время грозы кричать, то можно избежать беды. Потому-то, видимо, и старался Жамьян.

Из палатки никто не выходил. Дамдину вдруг стало одиноко, он почувствовал жалость к себе и одновременно злость. На кого? Он и сам не знал, но ему захотелось заплакать. Слезы потекли сами по себе. «Если я погибну здесь, кто меня пожалеет? Они, что ли?.. Пожалеет ли меня Улдзийма, заплачет ли?» — вдруг подумал Дамдин, вытирая слезы.

В это время из палатки вышел Цокзол в дорогой войлочной накидке и закричал на овец: «Чайг! Чайг!» У Дамдина в один миг слезы высохли. Теперь ему почему-то стало смешно и даже захотелось петь.

Цокзол подошел к нему, еще раз прикрикнул на овец и спросил:

— Ну что? Проносит? Вот это зарядил! Прямо-таки вихрь, а?! Что же делать? Кругом ведь голая степь!

Дамдин с радостью поддержал разговор:

— Да-да! А нет ли тут где-нибудь поблизости стойбища? Если и ночью будет так лить, то просто беда. — И вплотную подошел к Цокзолу. Плащ у Дамдина, видимо, промок насквозь, и он весь дрожал.

Цокзолу вдруг почему-то стало неспокойно. «Ах, да! Этот чертов плащ. Говорят, такой цвет очень опасен во время грозы», — подумал он и сказал Дамдину:

— Ты отойди немного подальше, а то не удержим овец, если они вдруг начнут разбегаться.

Дамдин, волоча злополучный плащ, отошел шагов на десять и остановился.

Люди говорили, что молния зачастую бьет в одно и то же, четко очерченное место, которое по размеру якобы может быть не больше основания юрты. И что находчивый человек может успеть выскочить из того круга. Цокзол только сейчас вспомнил об этом и, посматривая на Дамдина, пытался мысленно определить расстояние между ним и собой. Затем он резко шагнул назад — от греха подальше — и застыл, боязливо озираясь.

В этот момент так громыхнуло, что у него зарябило в глазах и внутри словно что-то оборвалось. Точно кто-то огненным мечом трахнул его по голове. Он словно в обмороке опустился на землю, закрыл глаза и закричал: «О! Покровительница моя, Дарь-эх!»

Гремело так, будто горы взорвались и катятся под откос. Через мгновение Цокзол медленно открыл глаза и, взглянув в сторону Дамдина, увидел, как тот пытался собрать разбежавшихся овец.

«До чего же смелый и решительный парень! Что бы я делал без него?» — подумал он.

Улдзийма в это время дрожала в палатке, словно жаворонок, на которого накинулся ястреб. Трудно передать, как она испугалась этого грохота. И до этого она закрывала уши и валилась ничком, не в силах сдержать дрожь, а тут и вовсе прильнула к Жамьяну, который продолжал непрерывно орать на грозу.

Улдзийма все сильнее прижималась к его груди, и он, поспешив воспользоваться случаем, с удовольствием обнял ее, приговаривая:

— Ничего, ничего, доченька! Вот-вот пронесет! И надо же быть такой трусихой! Ладно тебе, ладно! Да ты совсем еще ребенок…

На лице его появилась улыбка. «Совсем ребенок, думаешь? Ну нет! А сам, старый дурак, чего боишься?» Вытирая пот с ее лба, Жамьян нежно погладил черные как смоль волосы девушки.

Улдзийма, видимо, не испытывала отвращения к его прикосновениям, так как она покорно сносила все, что он себе позволял. А Жамьян, осмелев, и вовсе взял ее к себе на колени и, успокаивая, шептал:

— Не надо бояться… Дай-ка вытру тебе пот. Сердце-то у тебя как стучит! Тук-тук-тук…

Оно действительно так стучало, что его удары можно было бы услышать на расстоянии. Внезапно Жамьян нечаянно задел ладонью тугую грудь Улдзиймы и тут же испуганно отдернул руку. Да и она, испугавшись, прикрылась руками. Жамьян же, опьяненный запахом ее волос и каким-то неповторимым девичьим ароматом, снова принялся гладить ее щеки, лицо. По его жилам пробежал ток, и давно забытое чувство взыграло в нем, так что даже дыхание оборвалось. Вспоминая былое, он вздыхал и похотливо улыбался.

Жамьян чувствовал, что Улдзийме приятно с ним. Она, тяжело дыша, молча и покорно принимала его ласки. Вдруг он, как бы жалея, поцеловал девушку в щеку, а Улдзийма, видимо, восприняла это как отеческую нежность и даже не шелохнулась. Жамьян тут же крепко прижал ее к себе и стал страстно целовать.

— Ой! Что это вы?! — воскликнула Улдзийма и, еле вырвавшись из его крепких объятий, отбежала подальше. Сердце ее по-прежнему сильно стучало, но состояние какой-то умиротворенности и благодушия, владевшее только что ею, улетучилось — его сменил непонятный страх.

Улдзийме стало так стыдно, что она тут же вытерла щеку, которую только что жадно целовал Жамьян. «А вдруг кто-нибудь видел все это?» — подумала она и огляделась по сторонам. Никого больше здесь не было. По-прежнему лил дождь. Изредка доносился крик Дамдина, успокаивающего овец.

Улдзийма, набравшись смелости, посмотрела на Жамьяна. При тусклом свете свечи она заметила довольный блеск в его серых глазах. На его невзрачном, но сияющем радостью лице блуждала легкая улыбка.

Испытывая странное и непонятное ощущение, она прислушалась к себе. Невольно вспомнились рассказы знакомых девушек и подруг, которые в один голос твердили, что первый мужчина никогда не забывается, и она подумала: «Неужели это правда? Интересно, что же будет со мной?..»

Улдзийме стало не по себе, и ее вновь охватила дрожь. Жамьян посмотрел в ее сторону, нежно и мягко сказал:

— Ничего! Ничего! Не бойся…

«Как же это им удается так легко одурачивать нас?..» — подумала она, почувствовав себя жалкой и одинокой. Затем отвернулась от Жамьяна и рванулась к выходу. Дождь по-прежнему лил и лил.

Глава десятая

Караванщики стали подниматься на перевал Ганг. «Неужели и отсюда не покажется город?» — подумал Дамдин, подстегивая своего скакуна. Дремавший до этого Жамьян тоже оживился и стал размахивать кнутом. Цокзол с Улдзиймой, присматривая за поклажей, ехали впереди.

Неожиданно из-за перевала с ревом выскочила целая колонна груженых машин и направилась прямо на них. Караванщики едва успели освободить дорогу, а машины, не сбавляя скорости, пронеслись мимо. Все вокруг потонуло в пыли.

Жамьян успел спешиться и стоял на обочине дороги, придерживая коня. Как только мимо него пронеслась последняя машина, он закричал:

— Сколько же вас тут носится, черт бы вас побрал! — и, не мешкая, погнал овец дальше.

Дамдин едва удержал своего скакуна, но кричать и ругаться не стал. Наоборот, он с восхищением и завистью смотрел на колонну, на водителей, которые все, словно сговорившись, вели свои машины, высунувшись из кабин. Дамдин пристально вглядывался в каждого, надеясь увидеть среди них и своего знакомого.

«Раз появились машины, значит, город близок», — обрадовавшись, подумал он и присоединился к Жамьяну. Вскоре они поднялись на перевал. Цокзол уже сидел у каменного обо[36] и курил. Улдзийма, придерживая упряжку, всматривалась в даль.

Дамдин сразу же посмотрел на север и увидел горные громады Хангая, тонущие в синей дымке. Ветерок здесь показался ему тугим и прохладным.

— Куда же запропастился этот город, и где он вообще есть? — проворчал Дамдин и вздохнул. Ожидания его снова не оправдались, и он взгрустнул.

Жамьян с важным видом стоял рядом с Цокзолом и курил. Дамдин подошел к ним, сел и, ожидая конца привала, от нечего делать стал подбирать камушки и швырять их под откос.

Цокзол, по-прежнему дымя трубкой, вдруг повернулся к Дамдину и весело сказал:

— Ну, сынок, город твой теперь близок! Гора Богдо-Ула во-он она! — и указал трубкой туда, куда только что смотрел Дамдин.

Дамдин обрадовался, но потом снова поглядел на синеющие горы и подумал: «До него, должно быть, еще плестись да плестись».

Тут Цокзол с Жамьяном встали, засунули трубки за голенища сапог, подошли к своим лошадям и, выдернув из их хвостов по нескольку волосинок, направились к обо. «Что это они затеяли?» — думал Дамдин, с удивлением наблюдая за ними.

Они же обвязали волосинками засохшее дерево, торчащее прямо из середины сложенных камней, и запричитали: «Да принеси нам большую удачу!»

Дамдин, только теперь заметив медные монеты, конфеты, печенье и прочие жертвоприношения, валявшиеся в груде камней, выдохнул:

— Надо же! Как все интересно!

На что Жамьян со страхом выпалил: «Дурак!» — и, благоговейно обойдя обо по солнцу, зашагал прочь. «Видимо, что-то не так сказал!» — подумал Дамдин и стал казнить себя; но делать ему было абсолютно нечего, и он продолжал стоять, уставившись взглядом на обо.

В этот момент Цокзол обратился к дочери:

— При спуске следи внимательно! Как бы с машиной не столкнуться. И трогайся осторожно! — Сам же повел свою лошадь на поводу. Следом за ними погнали овец Жамьян с Дамдином.

Вскоре они спустились с перевала и вышли на поросшую густой травой солнечную поляну. Овцы вмиг успокоились и жадно набросились на сочную траву. Дамдин с Жамьяном не стали их подгонять.

Тем временем караван ушел довольно далеко, и Жамьян с Дамдином, покачиваясь в седлах, погрузились в свои думы.

Жамьян размышлял о том, как подороже продать не только своих овец, но и те несколько голов, которых поручили ему продать его знакомые. Если бы все получилось так, как он намечал, то за каждую чужую овцу можно было бы выручить еще по двадцать-тридцать тугриков.

Дамдин обрадовался тому, что город уже совсем близок, в то же время с сожалением подумав о том, что не успел переодеться. Ему очень не хотелось в таком виде въезжать в город. Да и лошадью своей, и бедным седлом он тоже был недоволен. От всего этого настроение у него вконец испортилось.

— Гони овец, быстрее… — прервал его мысли Жамьян. — К Цокзолу кто-то подъехал на машине. Мне надо обязательно там быть, а то неловко получится. Возможно, что они и нашим скотом интересуются, — уже на ходу бросил он, понукая своего коня.

Только теперь Дамдин заметил грузовик. Рядом с ним топтались какие-то люди, окружив Цокзола, который сидел на земле, придерживая лошадь за повод. Тут и Дамдину захотелось узнать, что же там произошло, и он быстро погнал овец. Они послушно побежали по дороге, выбивая сердитую дробь своими затвердевшими от жесткой гобийской земли копытцами. Подогнав овец, Дамдин тотчас направился к машине.

Двое незнакомцев разговаривали с Цокзолом. Рядом с ними стоял полный китаец в ватных брюках и толстой рубашке и курил папиросу. Чуть подальше стоял еще один китаец, сухощавый, в таких же брюках, и щелкал семечки, ловко и небрежно выплевывая шелуху.

Полный китаец тяжело дышал ртом, словно изнывающий от жажды верблюд, и поглядывал на овец, проходивших мимо. Дамдин, уставившись на него, думал: «Вот мерзляк! В такую жару — и столько на себя напялил!»

Цокзол, как заметил Дамдин, разговаривал с ними нехотя. Жамьян же внимательно прислушивался к разговору, беспрестанно дымя трубкой. Дамдин еще раз смерил китайцев взглядом с ног до головы и остался ими недоволен. Они не произвели на него никакого впечатления, так как от них городом и не пахло — обыкновенные сельские мужики. И вдруг, вспомнив, как кто-то говорил, что на подступах к городу орудуют воры, он подумал: «Неужели они?» Посмотрел на Цокзола, но тот как ни в чем не бывало продолжал разговаривать. В этот момент рябой китаец, принимавший участие в беседе, встал и, вплотную подойдя к овцам, сказал:

— Жирна овца. Правда жирна.

Жамьян сразу же подхватил:

— И говорить нечего!

— Время было благодатное, да и сами старались как могли, — добавил Цокзол и тут же обратился к тем двум китайцам, которые до этого безучастно стояли в стороне: — Овцы наши хоть куда, и вы, думаю, не прогадаете. Посмотрите хорошенько, а потом потолкуем.

Полный китаец с раскрытым ртом кивнул ему в ответ и что-то пробубнил. Что-то промямлил и сухощавый, потом встал, постоял, переступая с ноги на ногу, и нехотя двинулся к овцам.

Дамдин внимательно следил за ними и вдруг вспомнил, как у них говорили: «Китайцы много едят зелени и овощей. От них так несет, что и близко подойти невозможно». Тогда он вплотную подошел к ним и решил сам удостовериться в этом, но никакого запаха не почувствовал.

Некоторое время китайцы расхаживали среди овец, а Цокзол, словно учуяв, с кем имеет дело, не отходил от рябого и твердил себе: «Не продешеви!» Жамьян же, заложив руки за спину, шагал рядом с полным китайцем и нахваливал своих овец.

Вскоре началась торговля. Рябой, почесывая себе скулы, буркнул:

— Говорить будем. Надо говорить.

— Сами видели! Овцы и в самом деле очень жирные… Я ведь вам сразу сказал. На базаре-то они, должно быть, дорого будут стоить, — ответил Цокзол.

— Сколько здесь большой овца? — вмешался в разговор рыжий мужчина с бесстрастным лицом, до этого не проронивший ни единого слова.

— Тридцать семь.

— Молодой?

— Шестнадцать!

— Баран восемь?

— Да. А если пожелаете, то и несколько коз найдется.

Такой разговор доносился до Дамдина, который стоял неподалеку, держа свою лошадь на поводу. Она, спасаясь от оводов, тыкалась в него мордой и мешала слушать.

— Какой цена баран продавать? — спросил вдруг сухощавый китаец, сплевывая скорлупу от семечек.

— Давайте договариваться, — сказал Цокзол.

Рябой тут же вмешался:

— На базаре дорого продавать нету. Два дня, потом праздник. Время нету вам продавать.

«Хочешь, чтобы все было по-твоему? Так и знал, что будешь гнуть свое, но только я, брат, на базаре не однажды толкался. Бывало, выигрывал, бывало, и проигрывал», — подумал про себя Цокзол и сказал:

— Для торговли время сейчас благоприятное. Овца нынче дорого будет стоить!

Жамьян весело рассмеялся, затянулся трубкой и поддержал его:

— Мы насиловать не будем… Надо — берите! Не надо — не берите!

Рыжий стал о чем-то перешептываться с китайцами. «Вот черти! Сговорились! Видать, привыкли здесь обирать караванщиков из дальних мест. Ни стыда ни совести у них, видать, не осталось!» — думал Цокзол. Затем он подошел к Жамьяну и тихо спросил:

— Что же делать?

— Продавать так продавать, — ответил тот.

— Да и я так считаю, но как бы не продешевить… Мы ведь почти у цели… Обидно будет…

Тут его прервал рябой:

— Цена готова?.. Говорил друг друга?

Цокзол косо взглянул на него и ответил:

— Да! Договорились, но сначала хотелось бы вас послушать.

Цокзол привык торговать скотом на базаре, где всегда было шумно и многолюдно. Там-то уж можно было и себя показать, и товар свой похвалить (он приезжал всегда с отборным скотом), а тут ничего этого не было. Поэтому он не испытывал никакого удовольствия от торговли.

Рябой, видимо заметив его настроение, улыбнулся и весьма дружелюбно сказал:

— Аксакал! О чем это так думать?

У Цокзола его слова вызвали отвращение, и он подумал: «И этот туда же, болтун эдакий! А сам-то ты на что способен?»

— Вот пройдохи! Думаете нас провести? — в сердцах бросил Жамьян и широко улыбнулся.

Дамдину интересно было наблюдать, как идет торговля, и поэтому он старался держаться поближе.

— Ладно, ладно! Если начистоту, то молодняк берем по сорок тугриков, а маток — по шестьдесят пять, — вставил рыжий.

— Если у тебя самого есть овцы, давай я их у тебя куплю по твоей цене, — с расстановкой ответил Цокзол.

Затем он подошел к своему коню и, собираясь вскочить на него, обратился к своим:

— Делать нечего. Не будем тратить время впустую. Давайте трогаться, пока солнце высоко.

Китайцы посмотрели друг на друга и притихли. Растерянный Жамьян не двигался с места, но потом, что-то сообразив, обратился к сухощавому китайцу и сказал:

— Овцы хо!

По-китайски это означало «хорошие».

Однако китайцы никак не отреагировали и равнодушно продолжали щелкать семечки.

— Надо же! Первый раз вижу китайцев, которые не знают своего родного языка, — пробурчал Жамьян.

«До чего же кичливый народ», — подумал Цокзол и чуть не рассмеялся. Дамдин вскочил на коня и поехал к гурту.

— Больше дорого продать думать, да? Смотреть будем, — холодно сказал рябой.

— А что? Попробуем, — ответил Цокзол.

Китайцы загоготали, словно перелетные гуси, а Цокзол, ведя свою лошадь на поводу, отправился следом за овцами. Вскоре его нагнал Жамьян и, уставившись под ноги, тихо сказал:

— Конечно, ты прав… Быть прямо у цели и промахнуться…

И вдруг торговцы закричали им вслед:

— Эй! Ждать надо!

Цокзол сел и, поджидая их, стал набивать трубку Вскоре те подошли и уселись рядом. Лица их выражали полное дружелюбие. Рыжий достал пачку «Беломора» и стал угощать папиросами Цокзола и Жамьяна. При этом заметил:

— До базара остался близко… Обманывать вас нет. Овца там много… Правильно… Дорого… Правильно, но надо говорить нам…

Цокзол сразу смекнул, что они неспроста ведут себя так, и ответил:

— Давайте договариваться! — И, посмотрев в сторону рябого, добавил: — Если по твоей цене, то ничего не получится.

Тот улыбнулся и тоже заговорил:

— Твоя думать надо… Три день базар стоять надо… Один овца тугрик налог платить надо, а твоя овца много… Тугрик много надо… Понимай сам.

— Так-то оно, конечно, так, но… — начал Жамьян, но рябой прервал его:

— Говори цена!

— Если вы действительно будете покупать, то молодняк продаем по пятьдесят тугриков, маток — по девяносто, а валухов — не дешевле ста, — ответил Цокзол и взялся чистить свою трубку.

Наступила пауза. Дамдину очень хотелось, чтобы сделка состоялась, и он заинтересованно прислушивался к торгу, хотя не упускал случая проследить за пылящей невдалеке машиной или послушать пересвист тарбаганов.

Наконец заговорил толстый китаец:

— Шибко дорого!

— Почему же? — улыбнулся Цокзол.

В разговор вмешался сухощавый:

— Ай-ай! Большой овца восемьдесят пять тугрик… Гурт покупай… Каждый восемьдесят пять тугрик… Все покупай!

Жамьян, как бы соглашаясь с ним, кивнул в сторону Цокзола. А тот, сделав вид, что глубоко задумался, покачал головой.

Китайцы сразу оживились и в один голос забубнили.

— Больше нет! Очень дорогой овца получается. Больше нет!

Наступила неловкая пауза. Затем рябой подытожил:

— Больше не получается!

Цокзол понял, что они действительно заинтересованы в покупке. Но все же боялся продешевить: «А вдруг на базаре цены выше, чем они предлагают?» С другой стороны, с этим муторным и нелегким делом можно было покончить тут же и не иметь больше никаких забот Цокзол, конечно же, все понимал и поэтому ответил:

— Что ж! Раз вы заинтересованы купить, а мы — продать, то будем считать, что сделка состоялась.

На этом торговля закончилась. Китайцы достали из-за пазухи пачки денег, пересчитали их и вручили Цокзолу Он смотрел с удивлением: «Сколько же у них денег?»

За десять дней Дамдин успел привыкнуть к овцам, а теперь в один миг они оказались в чужих руках. Ему стало грустно и жаль овец. «Должно быть, забьют сегодня же», — подумал он и совсем расстроился. Его можно было понять — любой скотовод, когда он ходит за своим скотом, испытывает какую-то необъяснимую радость и расстается с ним очень тяжело.

Китайцы погнали овец. Они, видимо, не раз встречали здесь караваны аратов, идущих на столичный базар. Возможно, давно уже привыкли обманывать и обирать их. Вот и сейчас попытались. Но, кажется, ничего у них не вышло. «Куда им столько овец?» — думал Дамдин. Он и не догадывался, что это были крупные коммерсанты, владельцы частных ларьков, забегаловок и столовых.

Цокзол с Жамьяном сели считать деньги, и когда торговцы удалились на некоторое расстояние, Цокзол сказал:

— Видать, крупные дельцы нам попались… До чего же богаты эти китайцы!

— А я думал, они ни за что не согласятся на твою цену… Так что получилось как нельзя лучше, — ответил Жамьян.

— Боюсь, что на базаре цена еще выше, но, как говорится, знать бы где упасть…

— Нет, Цокзол! Мы не прогадали! Ты очень правильно и мудро поступил, когда погнал овец…

— Я еще в самом начале решил с ними так поступить.

— Мы-то с тобой хорошо понимаем друг друга, вот нам удача и сопутствовала, но я никак не предполагал, что наша поездка так благополучно закончится, — с улыбкой произнес Жамьян и посмотрел на Дамдина, который в свою очередь тоже не мог скрыть своей радости и широко улыбался.

Цокзол, несколько раз пересчитав деньги, вручил Жамьяну его долю, затем протянул Дамдину пять тугриков:

— Это тебе…

Жамьян тоже подал ему три тугрика, но с таким видом, будто вручал ему быстроногого скакуна, и добавил:

— В городе купишь себе сладостей. — Затем, надежно пряча деньги за пазуху, снова заговорил: — Раньше эти негодные китайцы обирали неопытных торговцев как хотели… Сейчас времена изменились. Я их легко, можно сказать — их же способом, обводил вокруг пальца. Скажем, нужно тебе продать им шерсть… Складываешь ее на чистый песок и говоришь, что от травы может пристать к ней сор и всякий мусор. Они охотно соглашаются, но потом, перед тем как упрятать ее в ящики, опять начинают раскладывать тюки на песке для подсчета и взвешивания… Да-да! Сами же! А ты тем временем берешь тюк обеими руками, прихватывая при этом полные горсти песка, и незаметно сыплешь прямо в шерсть… Так, бывало, десять жинов[37] шерсти сходили почти за двадцать…

— Да! Были времена… Я и сам поступал точно так же, — нехотя поддержал его Цокзол.

Вскоре они двинулись в путь. Дамдин был возбужден больше всех: теперь уж город совсем близко. Подъехав к Улдзийме, он с важностью, будто это были его овцы, которых он сам и продал, вымолвил:

— Надо же! Сбыли!

Глава одиннадцатая

Ежегодно в десятых числах июля в местности Буянт-Уха проходит традиционный надом. Со всех концов страны съезжаются сюда именитые и совсем молодые борцы, чтобы помериться друг с другом силой, ловкостью и мастерством. В иные годы собирается их здесь более тысячи человек.

Не отстают от них и мастера конных скачек: каждое сельскохозяйственное объединение старается прислать своих быстроногих скакунов. Расстояния их ничуть не пугают, и поэтому здесь можно увидеть скакунов со всех уголков необъятной Монголии.

Ну а какой же праздник обходится без зрителей и болельщиков? Здесь их собирается столько, что вся округа становится похожей на разворошенный муравейник.

Палатки как грибы вырастают не только на Ярмарочной площади и на террасе Буянт-Уха, но и на склоне перевала Айдас, в пади Арцат и в долине реки Тургэн. Уже за несколько дней до надома начинают разбивать палатки горожане, устанавливают свои громадные шатры и разные организации.

В дни надома работают здесь много магазинов, столовых, лотков, киосков, разукрашенных старинным орнаментом. Выезжают сюда и театры, кино, эстрадные артисты и циркачи. Всюду снуют люди в ярких шелковых дэли: синих, желтых, коричневых и красных.

Цокзол с Жамьяном прибыли в Буянт-Уха перед самым надомом, поэтому настроение у них было приподнятое и праздничное. Переодевшись, они отправились по магазинам и зрелищным местам. Им, конечно же, было на что посмотреть, но самое главное — теперь они были при больших деньгах. Все необходимое удалось купить в первый же день.

У обоих в городе были знакомые семьи, но они не поехали к ним, решив, что можно будет встретиться и здесь, на надоме; увидеться, правда, ни с кем так и не удалось. Особого сожаления по этому поводу они не выразили, поскольку дел неотложных в городе у обоих не было.

Они разбили свою палатку рядом с палатками конников из соседнего аймака и легко с ними сошлись. Стоит ли говорить, как любят лошадей монголы, а здесь готовили к скачкам лучших скакунов, поэтому-то Цокзол быстро познакомился со всеми их хозяевами.

Он с гордостью осматривал скакунов из Галшара, Баянцагана и Барата и думал: «Жил бы я где-нибудь здесь поблизости, наверняка, как и они, готовил бы сейчас своих скакунов к скачкам». Этой мыслью он поделился и с Жамьяном, который, зная его неуемную страсть к лошадям, с готовностью согласился — попробуй возрази…

На Ярмарочной площади Цокзола интересовало многое. В павильоне «Сельское хозяйство» он застрял надолго. Сначала никак не мог отойти от барана длинношерстной породы из Жаргалантуйского госхоза, но, когда подошел к лошадям, не удержался, чтобы не осмотреть по нескольку раз всех; а у одного жеребца улучшенной породы — с конного завода — вертелся, наверное, больше часа.

Здесь-то Цокзол и встретил одного старого знакомого, с которым довелось ему познакомиться несколько лет назад, когда он еще работал в артели караванщиков. Оказалось, что он уже стал даргой[38] сельскохозяйственного объединения у себя в Баян-Хонгорском аймаке, а на надом прибыл по специальному приглашению правительства.

Встреча у них получилась короткой, но все же они успели о многом поговорить. Тот рассказал о делах своего объединения и о том, что собирается воспользоваться приездом в столицу и попросить машины и другую технику для объединения. Он, как заметил Цокзол, немало знал о ходе коллективизации аратских хозяйств в стране.

Цокзолу особенно нечем было похвастаться, и, когда тот спросил у него об их объединении, он, ничего не скрывая, выпалил:

— У нас-то пока одно лишь название…

— Жаль! Очень жаль! — заключил тот и, больше ничего не сказав, попрощался с ним.

В дни надома многие говорили о коллективизации. Съехавшись из разных уголков страны, люди с любопытством расспрашивали друг друга о том, как у них обстоят дела с объединениями.

Однажды сосед по палатке рассказал Цокзолу с Жамьяном о человеке, который продал на базаре свой недоуздок и седло, украшенные серебром, а вырученные за них пятнадцать тысяч тугриков пожертвовал сомону для строительства клуба. Слушая его, Жамьян подумал про себя: «Ах! Столько денег угробить зазря!», но сказал совсем другое:

— А наш Цокзол вообще может своему сомону машину подарить…

Наступил третий день надома. Уже с утра все потянулись к месту, где должны были состязаться борцы. И как только среди зрителей появились руководители партии и правительства, по радио начали передавать прямой репортаж о схватках борцов.

Зычное пение старшего распорядителя заглушило шум, и теперь в неожиданно наступившей тишине был слышен только его уверенный и властный голос. Видать, не один год открывал он здесь соревнования борцов, воспевая их мужество и мастерство.

Среди борцов было много «исполинов», «львов» и «слонов»[39]: одни из них быстро выбыли из борьбы, другие же, порою легко, а иногда и с трудом одолевая своих противников, продвигались тур за туром к заветной цели.

Наконец остались всего дне пары борцов, а затем и финалисты. Они, похлопывая себя по бедрам, кружили вокруг своих секундантов.

С левой стороны находился прославленный на всю страну «исполин», а справа — молодой, совсем неизвестный борец.

Вся площадь пестрела разноцветными дэли, словно это была поляна, усеянная полевыми цветами. Зрители уже разделились: одни встали на сторону «исполина», другие же, видимо молодежь, начали громко поддерживать молодого борца.

Секунданты левого и правого крыла стали рядом и взялись за пояса. Пританцовывающие перед ними борцы, как бы преграждая им путь, поклонились, и секунданты тут же чинно подняли свои четырехугольные головные уборы. Настала пора борцам выходить в круг. Забегали и засуетились местные и иностранные корреспонденты, фотографы.

Зрителей было столько, что многие могли наблюдать за борьбой только сидя на коне, прямо из седла. Взволнованный Жамьян, расталкивая других всадников, попытался на своем скакуне пробраться поближе к борцовскому кругу. На финальную схватку очень хотелось посмотреть и Цокзолу: стоя на стременах, он так и застыл с раскрытым ртом.

Оба борца, изображая полет мифической птицы хангаруды, выбежали на площадку; секунданты тут же упали на колени. Впечатление было такое, будто два силача с силой потянули за собой привязанных невидимыми веревками секундантов, отчего те и повалились. Глядя на этот странный ритуал, Цокзол оторопел.

— Вот здорово! — вырвалось у Жамьяна.

Борцы приблизились друг к другу и застыли, затем, подзадоривая друг друга, вскинули руки и через какой-то миг схватились.

Комментатор старался рассказать зрителям все, что он знал о борцах, об их приемах, перемежая это разными смешными историями. Зрители в таких случаях отвечали одобрительным ревом. Схватка становилась все более жаркой, и шум среди зрителей был такой, точно они, разделившись на две группы, тоже вступили в борьбу.

«Исполин» все время пытался поднять своего молодого противника, воспользовавшись его кажущимися беспечностью и невниманием. Он уже успел схватить его за одну ногу, а тот вел себя так, будто ничего особенного и не произошло: ничем не выдавая своих намерений, поскакал немного на одной ноге и вдруг молниеносным движением перебросил «исполина» через бедро. Тот свалился на спину.

Раздались аплодисменты, и все потонуло в оглушительном реве и свисте. Цокзолу почему-то стало жаль «исполина», он сейчас сам готов был выбежать в круг и свалить его противника. Тут он почувствовал боль в руках и, заметив свои намертво зажатые кулаки, украдкой огляделся и разжал их.

Жамьян, захлебываясь от восторга, расхваливал победителя. Зрители стали расходиться, и Цокзол с Жамьяном отправились к своей палатке. В пути они поспорили: Цокзол решительно встал на сторону «исполина».

— Под звездой, видно, родился этот сосунок… Повезло ему! А то бы «исполин» дал ему прикурить. Видел, как он выходил? Любо-дорого было смотреть! А фигура-то у него какая, а?! — распалялся Цокзол.

— Молодой-то, что и говорить, крепкий! Кровь с молоком! Наверно, еще не раз побеждать будет, соколик! А прием-то у него каков! Ногу ведь не просто так подставил! А как вовремя он приемом-то своим воспользовался! Куда уж теперь этому многоопытному «исполину»! На пенсию… Больше некуда! — отозвался Жамьян.

Цокзол пришел в ярость от слов Жамьяна, одновременно приторных и язвительных.

— Надо было «исполину» так его бросить, чтобы он потом и близко не подходил к площадке! — сказал он.

Но злился он, конечно, напрасно — крыть все равно было нечем.

Постепенно Цокзол успокоился, и разговор вошел в нормальное русло. Пока они ехали до палатки, успели еще поговорить о многих знаменитых борцах старых и нынешних времен.

В палатке Улдзийма была одна. Цокзол с удивлением посмотрел на нее и спросил:

— А где же Дамдин?

— Разве вы с ним не встретились? — растерянно ответила она.

— Да нет! Теперь-то он вряд ли уже вернется! — забеспокоился Цокзол и, не зная, что делать, резко стряхнул пыль с вьюка и сел.

Вошел Жамьян.

— А этот-то исчез! — зло бросил Цокзол.

— Кто?

— Дамдин!

— Ну и дурачок, однако! Как же он теперь дорогу назад найдет? В такой толпе… Совсем сдурел, что ли?

— Конечно… Ну кто знал, что такое может случиться!

— Где же теперь его искать?

— Вот именно! — согласился Цокзол и принялся набивать трубку.

Удрученный Жамьян тоже раскурил трубку и, оглянувшись на Улдзийму, сказал:

— А ты-то зачем его отпустила? Надо было остановить!

Вконец растерявшаяся Улдзийма, испуганно взглянув на отца, еле слышно вымолвила:

— Он сказал, что обязательно вас найдет, и ушел… Я его не пускала, даже говорила, что мне одной будет страшно, но он сказал, что скоро вернется…

Тут Цокзол немного приободрился:

— Наверно, вот-вот появится! Да и куда ему деваться-то, а?

— Да конечно же придет! Поболтается там, поглазеет и придет… Надо же быть таким дураком! Из-за него еще в историю попадешь, — поддержал Жамьян Цокзола.

Цокзол после слов дочери несколько успокоился. Жамьян, не мешкая, взялся укладывать вещи, которые купил на ярмарке, выстояв огромные очереди. Да и Цокзол собрал всю свою поклажу, так как времени было в обрез: утром они уже собирались в обратную дорогу.

Улдзийма в это время сидела у порога палатки и смотрела в сторону города. На Ярмарочной площади все еще было шумно и многолюдно: поднимая пыль, сновали машины, куда-то с гиканьем неслись всадники, не прекращался и людской поток.

За всем этим в предзакатном воздухе вырисовывался силуэт города. На правой окраине отчетливо выделялся монастырь Гандан. Особенно величественным казался его главный храм с золотым наконечником.

Улдзийме город, конечно же, представлялся чем-то прекрасным, но полного удовлетворения от поездки она все равно не получила — до этого она ни разу сюда не приезжала, а теперь надо было уже снова возвращаться домой, так и не побывав в столице. В душе она, правда, отца за это не винила. Да и в самом деле, у них ведь не было никакой возможности задержаться здесь подольше. И вот теперь Улдзийма успокаивала себя тем, что хоть издали, но все-таки смотрела на Улан-Батор.

К тому же во время надома ей удалось увидеть выездной цирк, побывать на многих представлениях. Разумеется, она не упустила ни одного случая, чтобы приглядеться к городским девушкам, в особенности к их нарядам и украшениям. Хорошо зная себе цену, она с удивлением открыла для себя, что ей самой чего-то не хватает, чтобы походить на них. Возможно, элегантности, какой-то неуловимой легкости и свободы в движениях, в общении с людьми.

«Как жаль, что в городе у нас нет родных. Если бы были, я бы обязательно попросила отца оставить меня здесь», — думала Улдзийма. Вообще-то она гордилась тем, что родилась и выросла в худоне. Город же ей всегда казался какой-то далекой и неосуществимой мечтой. Душой она понимала всю наивность своих представлений, но избавиться от них не могла. Стоило ей подумать об институте, как она сразу же падала духом, считая, что это ей не под силу.

Улдзийма долго еще сидела на улице, погрузившись в свои думы. Затем она посмотрела на Богдо-Улу и вспомнила разговор с отцом. Отец ей упорно доказывал, что эта гора выше их Дэлгэрхангая. «Почему же она кажется мне вовсе не высокой?.. Неужели она выше Дэлгэрхангая? Да, она грозна и величественна, это верно, но что ее делает такой? Может, этот темный лес на ее крутых склонах? Возможно…»

Тут она спохватилась — пора домой. Затем снова взглянула в сторону Ярмарочной площади в надежде увидеть возвращающегося Дамдина, но его нигде не было видно. Там по-прежнему пылили легковые и грузовые машины.

Улдзийма вернулась в палатку и взялась готовить ужин. Отец с Жамьяном сидел за бутылкой коньяка. Пригубив из серебряной чашки, похвалил напиток:

— Отличная штука! Крепкий, видать… Если как следует приложиться — свалит, ясное дело. — И подал чашку Жамьяну.

Жамьяна это развеселило.

— Быть в городе и не раздавить бутылочку? Э-э!.. Так дело не пойдет… Надо помянуть наших овец…

На лице его было написано такое удовлетворение и счастье, что не заметить этого было просто невозможно: лоб у него покрылся испариной, а табачный дым валил даже из ноздрей.

— Архи — король угощения! Плохого человека ею не угощают! Ее подают самому дорогому гостю. В жизни ничего просто так не делается, все имеет свой смысл, — вдруг заговорил он.

Молча куривший Цокзол, указывая трубкой на бутылку, заметил:

— Надо же! Забористый! В глазах зарябило…

— Уже? С одной-то чашки? — И Жамьян, вытирая пот, весело загоготал.

— Ясное дело, не вру! В голову ударило… Я повременю, — ответил Цокзол и лег.

Жамьян, мучительно морщась, опорожнил чашку, взял бутылку, смерил одним глазом — сколько там еще осталось, — еще раз наполнил чашку и отставил бутылку в сторону. Зря хорохорился — коньяк и его свалил.

Перед самым закатом вернулись их соседи. От топота копыт и гиканья ребятишек Жамьян проснулся, но долго не мог понять, что происходит. Затем он приоткрыл один глаз, приподнялся и громко зевнул.

Вошла Улдзийма с полной тарелкой вареного мяса. Тут Жамьян оживился и стал будить Цокзола:

— Эй! Вставай! Ужин готов! Как чувствуешь-то себя, а? Попей бульона, все как рукой снимет…

Цокзол с трудом встал на ноги.

— До чего же хорошо прикорнул… Наш-то не пришел? — И посмотрел на дочь.

— Не-ет, — прошептала она.

— Плохо дело! Где его носит до сих пор? Как ты считаешь, Жамьян?

— Вот попали в историю! Может, его кто избил? Все ведь может быть, — отозвался тот.

— В том-то и дело! Беспокоюсь-то, думаешь, отчего?

За ужином только и говорили о Дамдине; все были обеспокоены его внезапным исчезновением. Прождав до поздней ночи, Цокзол с дочерью улеглись спать, а Жамьян уже собрался было идти к своим лошадям, как вдруг спросил:

— А одежда его на месте?

— Ну-ка, дочка, посмотри, — велел Цокзол.

Улдзийма ничего не нашла — мешочка Дамдина, где он хранил свой дэли и другую одежду, нигде не было. Все очень удивились. Похоже, Дамдин сбежал от них.

— Боже мой! Вещи-то надо проверить! От него ведь всего можно ожидать! — запричитал Жамьян.

Цокзол ничего на это не ответил, но тем не менее вещи свои проверил, как и Жамьян. Все оказалось на месте.

Теперь им стало ясно, что Дамдин не просто потерялся, а ушел, намеренно ни о чем не предупредив.

Не успели они еще успокоиться, как к ним явился гонец от соседей с приглашением в гости. Правда, главный приз их скакунам не достался, но кое-какие награды они все-таки получили. По этому случаю и решили устроить сабантуй.

Цокзол встал и приказал Улдзийме зажечь свечу. Он всегда строго придерживался обычаев и никогда не отказывался от приглашений, хотя любителем поесть и попить не был. Принарядившись, как и положено в таких случаях, Цокзол с Улдзиймой отправились в гости.

В палатке соседей полукругом сидели человек десять мужчин. Все угощение — кумыс, архи, вареное мясо — было выставлено посредине палатки на низеньком столике.

Как только Цокзол переступил порог, его усадили на почетное место и преподнесли кумыс. Улдзийма присела в сторонке от всех, аккуратно запахнув полы дэли.

Стояла тихая, спокойная ночь. Изредка доносилось фырканье лошадей и окрики табунщика, пасшего их.

Вскоре началось шумное и веселое застолье с шутками, остротами. Один рыжеватый парень с приплюснутым носом уже никого не слышал, а сам, видимо решив всех удивить, рассказывал:

— Надом-то нынче какой получился… Во! Двухлеток из нашего сомона обставил всех! Наш, говорю! Потомственный… Во! На радостях я подарил… своего мухортого…

Цокзол угощал хозяев дорогими сигаретами и тоже делился своими впечатлениями о надоме. Лишь одной Улдзийме было нечего делать, и она чувствовала себя неловко. Однако на нее вдруг обратил внимание (вернее сказать, разглядел ее при тусклом свете свечей) тот парень с приплюснутым носом и стал подзывать ее пальцем, а потом и вовсе подсел к ней и, положив ей руку на колени, промычал:

— Не спеть ли тебе песенку, подружка?

Потом притих, но ненадолго.

— Девушка-а-а эта-а в коричне-е-ево-ом дэ-э-э-ли! — затянул он старинную песню, до неузнаваемости перевирая мелодию.

Улдзийме стало стыдно, и она сделала ему замечание:

— Аха[40]! Ведите себя приличнее!..

Остальные между тем продолжали оживленный разговор, горячо споря о скакунах, о борцах; в конце начали обсуждать новости своих сомонов и аймаков. Казалось, это не кончится до самого утра, но тут Цокзол, выражая уважение хозяевам, в последний раз закурил с ними и, попрощавшись, покинул палатку.

Выходя, Улдзийма заметила, что ее ухажер спал уже мертвецким сном.

До чего же коротка летняя ночь! Едва забрезжил рассвет, как Цокзол оседлал своего коня и отправился искать Дамдина. Сначала заехал на Ярмарочную площадь, но там его не нашел. Хотел спросить у кого-нибудь, но стеснялся, да и не знал, о чем спрашивать — Дамдина ведь здесь никто не знал.

Затем он поехал по берегу Толы, однако и там никого не встретил. Так прошел день. Надомщики стали разъезжаться по домам.

Дамдина все не было. За ужином разговор шел только о нем. Улдзийма предложила объявить розыск по радио, однако и здесь не было ясности, что и как объявлять. После долгих споров решили, что это будет только пустой тратой времени. В конце концов остановились на том, что, если он не придет и до обеда, надо будет отправляться в обратный путь без него.

Наступило утро — Дамдин не пришел. И в полдень не появился.

Караванщики разобрали палатку, нагрузили на верблюдов вьюки и тронулись. Цокзол не сводил глаз с Ярмарочной площади. Время от времени из-под руки посматривал в сторону города…

Однако Дамдин так и не вернулся. Цокзол молчал, не зная, что скажет старушке Должин. Он весь ушел в себя. «Может, его уже нет в живых? — вдруг подумал он, содрогнувшись. — Мог ведь упасть в Толу и утонуть — плавать-то не умеет… И что за напасть на наши головы!»

Удачной поездкой все были довольны: скот продали по дорогой цене, накупили множество подарков, приобрели все, что заказывали домашние, но тем не менее на душе кошки скребли из-за внезапного исчезновения Дамдина.

Караванщики еще только начинали подниматься на перевал Бурханта, но уже теперь, пройдя этот короткий путь, Цокзол почувствовал, кем для них был Дамдин; понял Жамьян, сообразила и Улдзийма. Его теперь так не хватало, что на перевале все остановились, как по команде, и оглянулись.

И если бы сейчас догнал их Дамдин, его бы не только не стали журить, но и приняли бы как самого желанного человека. Но радостная встреча так не состоялась.

Глава двенадцатая

Город просыпался, и предутренняя тишина, вздрагивая, поползла в горы. На мостовых, звеня колокольчиками, появились откормленные, лоснящиеся, видать, давно забывшие вкус свежей травы лошади. Таща тяжелые, груженые телеги, они трусили по своим привычным, раз и навсегда заведенным маршрутам. Чинно восседали ямщики, на всякий случай со свистом помахивая бичами.

Вскоре из тех же ворот вышли люди, впрягшиеся в груженые тачки, и направились к базарам. Начали открываться ларьки, лотки, от которых шел запах свежевыпеченного хлеба, булок, сдоб.

Подойдя к некоторым из лавочек, можно было разглядеть в них продававшиеся по невообразимо дорогой цене мелкие товары и безделушки, выставленные на прилавке и подоконниках. Открывали свои двери и столовые, забегаловки, маня прохожих ароматом еще горячих бозов[41], хушуров.

Все эти торговые точки хоронились на задворках нового, молодого города. Оттуда, из-за заборов, сколоченных из нетесаных, ободранных жердей, и выехали все эти повозки и тачки, хозяевами которых были чужестранцы, то есть китайцы, давно покинувшие свою родину и поселившиеся здесь, чтобы сколотить себе большое состояние. Потому-то и тряслись на телегах в такую рань ямщики, открывались ларьки и столовые.

А в центре города горделиво и величественно высятся многоэтажные здания; по обеим сторонам улиц стройными рядами зеленеют высокие деревья; мчатся вереницы машин.

В половине восьмого раздается заводской гудок: рабочие занимают свои места. Но улицы не пустеют, наоборот — шум и движение заметно нарастают: теперь уже школьники, студенты и служащие заполняют улицы, и Улан-Батор постепенно входит в свой рабочий ритм.

Поток машин на улицах не прекращается. С каждым днем становится их в городе все больше и больше, хотя конные повозки, брички никак не хотят уступать им дорогу. Наступило время, когда в монгольской столице началась великая конкуренция между лошадью и мотором.

В одно такое утро июля 1954 года под ветвистым деревом городского парка безмятежно спал человек. Солнце уже оторвалось от горного хребта, когда он поднялся, отряхнулся и надел свой дэли. Затем он положил тэрлик, на котором спал, в котомку и направился к главным воротам парка.

День обещал быть жарким. Дамдин вышел на широкую улицу и хотел сразу же пересечь ее, но снующие взад и вперед машины остановили его. Поток машин не прерывался, и он зашагал вдоль улицы.

Его сейчас трудно было узнать. Несколько тревожных дней бродяжничества в незнакомом городе заметно сказались на нем. Он был подавленный и какой-то растерянный, помятый.

Три дня тому назад, когда его бывшие попутчики поднимались на перевал Бурханта, Дамдин все еще был на Ярмарочной площади. Он бродил в толпе, разглядывая все, что попадалось ему на глаза. Обойдя всю площадь, дошел до моста через Толу и оказался на окраине.

У промышленного комбината толпилось много народу. Его почему-то это заинтересовало, и он решил подойти поближе. Наблюдая за людьми, он простоял там так долго, что не заметил, как наступил вечер. Опомнившись, Дамдин поспешил в центр города, однако сумерки быстро сгущались.

Дамдин ушел от своих спутников, забрав все свои вещи. Он еще в пути твердо решил посетить в городе айл одного своего старого знакомого и погостить там, но за три дня так его и не нашел.

Спрашивал он у многих, но никто такого айла не знал. В душе Дамдин очень надеялся найти его — тогда, думал он, все образуется как нельзя лучше. А пока что он был совершенно одинок в этом большом городе.

Дамдин продолжал идти по центральной улице столицы. Было многолюдно, на тротуарах играли ребятишки. У всех были радостные и счастливые лица. Лишь он один был подавлен, грустен и одинок.

Дамдин уже прошел здание первой средней школы, когда внимание его привлек длинный забор из жердей с множеством голубых, коричневых и желтых ворот.

Дамдин постоял в раздумье, затем пересек конную дорогу и вышел на угол узкой пыльной улицы, где была установлена доска с надписью «Водная». Тут Дамдин засомневался: «Что бы это могло значить? Может, здесь нельзя ходить пешеходам?» Но в этот момент он увидел повозку, сворачивавшую сюда, нескольких пешеходов и успокоился.

Это и была довольно бойкая и шумная Водная улица, хорошо знакомая старожилам. Дамдин пошел по ней, с удивлением рассматривая ворота. Их было много по обеим сторонам: то низкие, то высокие, то большие двустворчатые, а то и калитки, и на всех были прикреплены колокольчики, которые звенели, когда их открывали или закрывали. У некоторых ворот на сгнивших скамейках сидели старики, старушки, а иногда и молодые люди. Одни курили, другие лузгали семечки.

У всех сидящих, да и у прохожих лица были довольные и счастливые. Дамдину хотелось спросить об айле Самбу, но, не зная, к кому обратиться, он остановился и стал их разглядывать. Затем, осмелев, подошел к одной пожилой женщине с ребенком на руках, сидевшей у коричневых ворот, и учтиво обратился к ней:

— Эгчэ[42]!

Та, продолжая играть с ребенком, внимательно посмотрела на Дамдина:

— Что вы сказали?

В голосе ее Дамдину послышались отзывчивость и доброта, и он, обрадовавшись, спросил:

— Скажите, пожалуйста, где живет дарга Самбу?

Та с нескрываемым удивлением посмотрела на него, потом задумалась и спросила:

— А где он работает?

— Знать не знаю! Ходит в военной форме… рыжеватый такой…

— И я не знаю. Нет, не знаю такого. Точно могу ручаться, что айла Самбу здесь у нас нет.

Дамдин, расстроившись, обреченно посмотрел на нее. Она, видимо, поняла, что перед ней стоит сельский паренек, и, с жалостью оглядев его, мягко и дружелюбно добавила:

— И слышать о таком человеке не приходилось. Ни разу… Поспрашивай-ка у других.

— Придется, — буркнул под нос Дамдин и, заложив руки за спину, отправился пылить дальше. «Странные они все-таки люди, эти горожане. Не знают друг друга… Просто уму непостижимо! У нас на селе все знают друг друга. Да и только ли это! Любой может указать, чей этот теленок или жеребец. Странно. Очень странно», — не переставал удивляться он.

И вдруг он услышал, как ему показалось, очень знакомый голос, окликавший кого-то: «Эй! Эй!» Дамдин остановился как вкопанный, огляделся по сторонам. Сердце его дрогнуло, и даже ноги подкосились. Глаза засветились радостью. Он уже не чувствовал усталости.

«Дарга Самбу! Точно он! Это же его голос! Узнал, видимо, меня — и позвал!» — мелькнуло у него в голове, и он, улыбаясь, закружился на месте.

Однако Самбу нигде не было.

«Неужели мне все это показалось?» — подумал Дамдин, все еще озираясь. И тут он увидел низкорослого человека, идущего прямо на него с пилой в руке и беспрестанно кричавшего: «Пилю дрова!» Лицо испитое, синее, а полотняная рубашка до того пропитана потом, что, наверное, и стоять рядом с ним было бы неприятно.

Человек остановился рядом с Дамдином, прислушался и снова охрипшим голосом закричал: «Пилю дрова! Кому дрова спилить?»

Дамдин снова расстроился. Никогда ему не найти айл Самбу. Рассказать бы кому-нибудь о своем горе, выплакаться…

Пока он стоял в нерешительности, пильщик тоже свернул на Водную улицу и зашагал дальше, продолжая громко кричать: «Кому дрова спилить?»

И тут Дамдин твердо решил не упускать его и помчался следом. «Пусть даже он и не знает даргу Самбу, но все же лучше с ним пилить дрова, чем без толку шляться одному», — подумал он.

Некоторое время Дамдин молча шел за ним, а тот, открывая калитки, все кричал: «Пилю дрова!» Дамдин никак не решался догнать этого человека, спросить его о Самбу. Видно, боялся, что тот ответит: «Не знаю».

На пильщика никто не обращал внимания. В конце концов он оставил Водную улицу, повернул на другую, совсем заброшенную и грязную, и снова стал выкрикивать свое «Пилю дрова!».

И тут ему сразу повезло. Открылась голубая калитка, и девочка лет десяти спросила:

— А за сколько вы пилите дрова?

— Ну как я могу знать, если я их не видел? — грубовато ответил тот.

Девочка, продолжая щелкать семечки, с важным видом пригласила:

— Что ж, проходите и смотрите.

Тот проворно шмыгнул во двор. Дамдин, подойдя к калитке, стал следить за ними.

Девочка сразу же прошла в низенький домик и вскоре появилась оттуда, ведя за собой какую-то старушку. У забора гремел цепью огромный черный пес, готовый разорвать пильщика. Старушка прикрикнула на собаку и, обращаясь к нему, сказала:

— Во-он те два бревнышка… Сколько?

— Десять тугриков.

— Так дорого?! Всего-то ведь два бревнышка, — удивилась старушка.

— Так-то оно, конечно, так! И все же за десятку я вам их спилю, а если нет, то до свидания. — И он снова закричал: — Пилю дрова!

Услышав его крик, пес пришел в такое бешенство, что из-за его лая ничего не стало слышно. Хозяйка едва успокоила собаку, и только тут Дамдин понял, что они договорились о цене. Теперь пора было действовать.

Дамдин смело вошел в калитку и подошел к пильщику, однако сперва не решился заговорить с ним. А тот, не обращая на него никакого внимания, сразу же взялся за дело и попытался посадить бревно на козлы, но не справился и чуть не уронил его себе на ноги. Тут-то и бросился Дамдин ему на помощь. Они быстро познакомились.

Дамдин помог ему пилить бревна, хотя в жизни не держал в руках пилу. Тот, видимо, заметил это, но ничего не сказал.

За работой они о многом успели поговорить. Больше говорил Дамдин, и это понятно: ему не терпелось разузнать о Самбу. Но когда наконец представился случай спросить, новый знакомый ответил, что не знает такого.

День был душный и жаркий. У Дамдина с самого утра ничего во рту не было, и ему хотелось есть. Наконец-то кончили пилить. Оба сели отдохнуть, и Дамдин стал осматривать двор. В благодарность за помощь пильщик угостил его табаком. Домик был новенький, аккуратный, а дворик чистый и ухоженный. «Хозяева, видать, работящие», — успел подумать Дамдин. В это время из дверей появилась девочка и крикнула:

— Мать вас зовет!

— Пошли! Тебя, наверно, жажда замучила, — повернулся пильщик к Дамдину.

— Ужасно хочется пить, — признался Дамдин.

И в доме тоже все блестело. Обстановка показалась Дамдину богатой. Хозяйка стала угощать их чаем и обедом. Дамдин наелся до отвала и не подумал даже стыдиться.

Затем пильщик взял плату, и они, выйдя на улицу, пошли вместе, снова выкрикивая: «Кому спилить дрова?»

До вечера они напилили дров еще в двух айлах. Приближались сумерки, и пильщик неожиданно спросил у Дамдина:

— О ком ты сегодня спрашивал у меня?

— Про айл Самбу! Вы наверняка его знаете! Рыжий такой, ходит в военной форме, — поспешил ответить Дамдин.

— Говоришь, Самбу… Слышал, слышал, конечно. Как же не знать-то его. Так… Подожди, где же он живет? — пробубнил он себе под нос и вдруг, словно припоминая, громко сказал: — Да-да! Насилу вспомнил. Как же! Это же наш Самбу! — (Дамдин готов был в это время кричать и плясать.) И, указывая рукой на восток, сказал: — Видишь во-он ту улицу? Немного пройдешь по ней и на ее северной стороне увидишь несколько ворот. Зайди в третьи отсюда ворота и там спроси. Ну, до свидания, друг. — Он повернулся и зашагал прочь.

Дамдин, не чуя ног под собой, прибежал туда и действительно увидел ворота, крепко сколоченные из теса. То ли от радости, то ли от испуга сердце его начало так стучать, что казалось, оно вот-вот выскочит изо рта.

Перед тем как толкнуть ворота, Дамдин перевел дыхание и кашлянул. Затем он слегка приотворил калитку; тут же зазвенел колокольчик, подвешенный к верхней перекладине, и он увидел перед собой три белые юрты.

Дамдин сначала растерялся и не знал, в какую из них войти, но потом решил, что дарга Самбу непременно должен жить в средней, подошел к дверям, кашлянул и вошел.

В нос ему ударил ароматный запах вареного мяса. Яркий свет электрической лампочки ослепил глаза. Дамдин протер их и поздоровался, затем стал осматриваться по сторонам.

В юрте были две девушки и несколько ребятишек. Они вытянули шеи и удивленно посмотрели на него. Ребятишки перестали играть и притихли.

Дамдин растерялся, но все же взял себя в руки и спросил:

— Здесь дарга Самбу живет? Да?

Девушка, сидевшая у печки, отрезала:

— Нет!

— Не-ет? — подавленно протянул Дамдин, затем спросил снова: — Тогда он, значит, в левой или в правой юрте?

Теперь уже вступила в разговор другая девушка, сидевшая у хоймора с сигаретой в зубах:

— Ни в той и ни в другой! Вы, наверное, ошиблись.

Дамдин повернулся к выходу, но потом объяснил:

— Мне один человек сказал, что дарга Самбу здесь живет.

— Айла Самбу здесь вообще нет, — ответила ему все та же девушка.

Вконец удрученный Дамдин вышел на улицу и, не зная, куда идти, посмотрел на небо. Благо что оно было ясное — по всей видимости, дождя не ожидалось.

Пильщик, сообразив, что от Дамдина ему так просто не отделаться, пошел на хитрость и направил его по ложному адресу. Из-за этого он глядя на ночь остался под открытым небом.

Стоило Дамдину покинуть юрту, как там поднялся переполох. Девушки тут же прибежали к соседям и известили их о том, что к ним заходил вор, который почему-то не решился сразу грабить их, но юрту очень внимательно осмотрел. Все забеспокоились и в страхе стали закрывать ворота на несколько замков; кое-кто даже припас у изголовья заряженное ружье.

Однако вор так и не появился. Постепенно все успокоились, решив, что только бдительность спасла их от неминуемой беды.

Глава тринадцатая

Как только дневная жара спадает, сразу становится свежо и прохладно. Затихают шум и движение на улицах города. В такое-то время особенно приятно побродить по его тихим улицам и переулкам. Зажигаются фонари, оттесняя темноту в глубь дворов своим белым, лунным светом.

Но в отдельных уголках города жизнь не прекращается до полуночи. Изредка набегает легкий ветерок. У памятника Сухэ-Батору, на Центральной площади и в парках небольшими группками, парами гуляют горожане.

Прекрасен вечерний Улан-Батор! Тем, кому пришлось когда-то здесь жить и учиться, конечно, трудно привыкнуть к тишине худона. Вовсе не случайно они, видимо, вспоминают и рассказывают о счастливых и радостных вечерах, проведенных в столице.

Однако житель просторных степей, оказавшись в городе, не может привыкнуть к его шуму и толчее и мечтает побыстрее вернуться домой…

В один из таких тихих вечеров, как обычно, горожане отправились на прогулку. Ничто не мешало им наслаждаться счастьем и покоем: одни сидели на скамейках и любовались красотой родного города, другие прогуливались. Всюду был слышен оживленный разговор и смех.

Вечерний город каждому дарил то, что ему было по душе. Наиболее восторженные, присев на скамейку у цветочной клумбы и вдыхая пьянящий аромат цветов, предавались дорогим воспоминаниям о счастливых днях своей жизни. Другие, слушая мягкий шорох листьев, воображали, что это море шумит вокруг, и что-то напевали под его аккомпанемент.

Третьи же гуляли просто так, за компанию со всеми. Ничего им не надо, кроме счастья и покоя окружающих. Глядя на их радостные лица, они и сами-то считали себя счастливыми.

Но были здесь и такие, которые старались схорониться от людских глаз где-нибудь в темном углу аллеи или парка. Сидели они крепко обнявшись и говорили шепотом, словно боясь раскрыть тайну своего счастья.

На скамеечке под ветвистой осиной и ворковала одна из таких пар. Ясно, что влюбленные! Они были так увлечены друг другом, что ничего не замечали вокруг.

Первая любовь и уступчива, и эгоистична… Влюбленные как бы становятся одним существом, беспрекословно следуя пожеланиям и капризам друг друга. Первая любовь восторженна и предупредительна…

Любовью своей люди дорожат и берегут ее как зеницу ока. В особенности когда она только-только зарождается и светящимся огненным шаром заслоняет весь окружающий мир. Им становится боязно, как бы он не погас, не раскололся, натолкнувшись на что-нибудь твердое и грубое, — его исчезновение для них равносильно концу света.

Из репродуктора донеслась песня. Мягкий женский голос пел о чистом и светлом счастье, о счастливом будущем, о желании своим трудом приумножить славу любимой родины.

В вечерней тишине голос звенел удивительно трогательно, и никто из гуляющих не мог остаться к нему равнодушным.

Парень вздохнул и, вытаскивая пачку сигарет из кармана, произнес:

— До чего же хорошо поет!

Огонек вспыхнувшей спички выхватил из темноты его лицо, смутно осветив и овал лица его возлюбленной. Ей на вид было лет восемнадцать-девятнадцать, не более. Черные как смоль косы ее были на кончиках перевязаны красными ленточками. Может, от этого она казалась совсем девчонкой. Лицо у нее было бледное и нежное: пудра еще никогда не касалась ее щек. На девушке был дэли голубого цвета с узорами.

У парня же было заостренное лицо, орлиный нос, немощный рыжеватый пушок над строгими губами. Сам он был рослый, а руки сильные, в затвердевших мозолях.

Юношу звали Того, девушку Гэрэл. Того прошедшей весной демобилизовался и теперь работал шофером на одной из строек города. Гэрэл только что окончила десятилетку и собиралась поступать на филологический факультет университета.

Того положил на ее плечи руки и спросил:

— Не озябла?

— Нет-нет! Расскажи что-нибудь, — мягко попросила она в ответ.

— А что же мне рассказывать? Расскажи лучше ты сама.

Гэрэл какое-то мгновение молчала, потом игриво прижалась к его груди и сказала:

— Мне хорошо с тобой. Дома я совсем не такая. Все время чем-то недовольна, так и хочется на ком-нибудь зло сорвать. А как выйду на улицу, сразу становится легко и хорошо.

Ей очень хотелось, чтобы Того тут же ответил, но он от неожиданности не нашелся, что сказать.

— Пойдем-ка завтра на пляж… Не возражаешь? — наконец-то вымолвил он.

Гэрэл, не скрывая радости, согласилась:

— Конечно, конечно! А вечером отправимся на танцы.

Того докурил сигарету и сказал:

— Уже поздно…

Но Гэрэл пропустила его слова мимо ушей и стала взахлеб рассказывать о том, как она провела прошедшее воскресенье:

— Прихожу после танцев домой, а родители уже дома. Правда, было довольно поздно. Я так испугалась, что у меня чуть сердце не выскочило. Смотрю на мать — она вроде бы ничего… Отец уже лег спать. Деньги, которые они мне дали на мясо, истратила на танцы и конфеты. Вот и стою молчу. Потом осторожно подошла к своей кровати и стала просто так листать книжку. Тут отец просыпается. Я так и замерла. И что, ты думаешь, сказал мне отец? Вот послушай: «А-а, доченька вернулась? А не боишься так поздно одна ходить?» Посмотрела я на мать, а она в окно выглядывает. Ну, думаю, увидела тебя, точно! И так мне стало почему-то стыдно… А мать еще говорит: «Наверное, не одна была». Тут отец улыбнулся и сказал: «Ты у меня теперь совсем взрослая… Скоро станешь студенткой университета, так что чего мы будем тебе запрещать гулять… Только будь осторожной, ты теперь не ребенок!» Оказывается, в тот день мать с отцом и сестренкой ходили в гости к полковнику Гончику. Отец там, видно, крепко выпил, пришел навеселе. А он, как выпьет, сразу таким хорошим и добрым становится… И разговорчивым. Вот он говорит, говорит, а я слушаю: «Дочь моя теперь уже не ребенок! Она теперь у меня самостоятельная. Но осторожной быть надо!.. И единственного друга жизни найти тоже надо. Разве не так?» И смотрит в мою сторону. Раньше он никогда мне такое не говорил. Что, думаю, с ним произошло? Непонятно. Я, вообще-то, обрадовалась в душе, но все равно очень стыдно было. И я, отвернувшись, едва выговорила: «О чем это ты, папа?» Мама тоже разозлилась на него и говорит: «Что ты мелешь?! Зачем ребенка стыдишь? Стоит тебе выпить, так сразу точно шлея под хвост попадает — несешь всякие глупости». Отец на это огрызнулся: «Я дочке всю правду сказал». Действительно он говорил от души и правду. Так ведь? — обратилась она к нему и посмотрела в лицо.

Того в ответ несколько раз кивнул головой, как бы соглашаясь с ней. Затем накинул ей на плечи свой пиджак и обнял, подумав: «До чего же я счастливый человек!»

— А потом знаешь что было? Мать говорит: «Приводи к нам домой своего друга». Я так обрадовалась, что в ту же ночь приснился мне сон, будто я с тобой гуляю по ночному городу… Слушай, действительно уже поздно… Сегодня отец, наверно, меня отругает… Надо идти. — Она поднялась.

Того тоже встал, и они пошли в обнимку под ветвистыми кронами деревьев, которые, словно ожив, зашептали между собой об их беззаветной любви.

Они направились к центральному выходу парка, потом остановились под ветвистой осиной и поцеловались. Того обнял ее и снова хотел поцеловать, но она вырвалась из его объятий, шепнула: «Не надо, пожалуйста, а то люди увидят» — и пошла дальше. И вдруг, дико вскрикнув, метнулась на грудь Того, который, удивленно посмотрев вперед, различил едва заметную фигуру человека, лежащего под старым деревом. Сердце Гэрэл гулко стучало. Она никак не могла прийти в себя от охватившего ее ужаса. Того тоже овладел страх. Гэрэл, тяжело дыша, проговорила:

— Пьяный, видно, спит. Ох! Как я испугалась! Сердце чуть не разорвалось. — И глубоко вздохнула.

— Может, и в самом деле пьяный, а может, какой-нибудь помешанный. Ты что, чуть не наступила на него?

— Ну конечно! Чувствую — что-то мягкое под ногой, и вдруг вижу — шевелится!..

— Ладно… Все в порядке, — успокоил ее Того, и они, сделав большой круг, пошли к выходу.

Человек, который напугал их так сильно, вовсе не был ни пьяным, ни сумасшедшим — это был Дамдин. Он в это время лежал на спине и, глядя на звездное небо, вспоминал свой дом.

…В глубине ночного неба то отчетливо, то смутно виделись ему родная степь, сомонный центр, серая юрта, лицо матери. Дамдин, глубоко вздыхая, старался не вспоминать свой айл, но ничего не мог с собой сделать. Тут же среди звезд всплыло милое лицо Улдзиймы, тяжелое, цвета густой чайной заварки лицо Цокзола, в бледном свете луны мелькнул и Базаржав.

Когда приблизилась к нему эта пара, он, испугавшись, прикрыл голову своим дэли и притих. Через какой-то миг услышал, однако, их разговор, и его разобрал смех: «Хм! Помешанный или пьяный. Надо же!»

Но если бы он вскочил, моля о помощи: «Да скажите наконец, где живет дарга Самбу!», то ему не только указали бы его точный адрес, но и привели бы прямиком к нему домой: Гэрэл была дочерью Самбу. А Того сказал бы ему: «Дружок! Где мы с тобой виделись? А-а! Вспомнил, вспомнил, браток! Прошлым летом в одном гобийском сомоне… Помнишь?» И угостил бы его сигаретой: «Дамдин, дорогой! Закуривай! Закуривай!»

Глава четырнадцатая

Летняя короткая ночь промелькнула, словно тень парящего орла, и вскоре взошло солнце.

День был воскресный, и поэтому семья Самбу встала поздно. По радио передавали последние известия. Из внутренних новостей внимание Самбу привлекло сообщение о посещении группой депутатов Великого Народного Хурала Жаргалантуйского госхоза.

Что касается международных событий, то он никогда ни одного сообщения не пропускал и слушал все подряд. Вот и сейчас каждая информация казалась ему одна важнее другой.

Передали, что в Женеве состоялось совещание министров иностранных дел девяти стран и что они на закрытом заседании обсуждали вопрос о прекращении войны в Индокитае. С ссылкой на агентство Синьхуа сообщалось, что войска Чан Кайши вторглись на территорию КНР и четыреста их солдат перешли на сторону КНР.

Затем прозвучали произведения монгольских композиторов. Самбу обрадовался, услышав любимую мелодию «В горах Хэнтэя».

Ему не хотелось вставать. На кухне гремели посудой, и вскоре в комнату ворвался душистый аромат чая.

Он любил вот так лежать и слушать звон посуды, треск огня в печке.

Около двадцати лет тому назад уехал он из Гоби служить в Народной армии и остался на военной службе. На Халхин-Голе он командовал взводом и прошел со своими солдатами всю войну. Затем провел несколько лет в пограничных войсках. В 1945 году он участвовал и в боях за освобождение Внутренней Монголии, дойдя до самого города Жэхэ. Так что он хорошо знал, что такое война. После нее он стал политработником и осел в городе Баян-Тумэн.

Ему казалось, что жизнь его определилась. Пора было подумать и о женитьбе. Как-то в очередной свой отпуск он специально поехал в столицу, где жили его старые знакомые. Стал бывать у них в гостях. Дочь у них уже подросла и охотно ходила с ним в кино и театры.

Перед самым отъездом на свою заставу он сделал ей предложение. «Если выйдешь за меня замуж, я все сделаю, чтобы ты ни в чем не нуждалась», — сказал он ей. Этого оказалось достаточно, так как его юная подруга давно уже мечтала выйти замуж за какого-нибудь военного.

Ее мать часто бывала на базаре и там волей-неволей обращала внимание на офицерских жен, которые резко выделялись в пестрой и разномастной толпе своими нарядами. Особую элегантность придавали им шляпы с лебедиными перьями. Эти дамы, как правило, прохаживались здесь под ручку со своими мужьями — полковниками, майорами…

«Большего счастья я бы и не хотела — только бы моя дочь вот так же, как они, вышла замуж за военного», — частенько думала ее мать. Поэтому-то предложение Самбу было принято с большой радостью, и родители тут же собрали ее в дорогу.

Так Самбу в качестве зятя вошел в зажиточную семью и увез их дочь на свою заставу.

Товарищи по заставе были рады его женитьбе. Правда, на жену сначала смотрели так, как будто появилась она у них случайно и вскоре должна уехать.

Их первая встреча действительно была вроде бы и случайной, но когда они стали жить вместе, то к ним пришла любовь — крепкая, неразлучная.

Застава была маленькая, тихая, но полная неожиданных тревог и ожиданий. В первое время жена сильно скучала по своему шумному и веселому городу, но постепенно привыкла к тишине и стала делить радости и тревоги мужа. И как-то незаметно для себя поняла, что жизнь военного, в сущности, ничем не отличается от жизни обыкновенного человека.

Да нужно ли скрывать здесь и то, что порой она кокетничала с некоторыми из пограничников и офицеров. И когда Самбу узнавал об этом, он выходил из себя: злился на жену, ругал и даже бил ее — не однажды она ходила с синяками под глазами.

В такие дни она порывалась уехать к родителям, но что-то всякий раз ее удерживало. Подумывала даже разойтись с ним и выйти замуж за одного из своих ухажеров, но в конце концов и здесь победил здравый рассудок. Но только ли это? Видимо, она все же по-настоящему любила своего мужа.

Позже она с удивлением думала, как это она, избалованная городская девушка, могла привыкнуть к такой жизни. Но все было проще простого: она довольно быстро всем сердцем поняла сложную и опасную работу мужа, закалилась в борьбе с трудностями — а они были — и стала терпимой ко всем поворотам судьбы. И теперь она относила себя к самым счастливым людям на свете.

Через год после их женитьбы родился первый ребенок. Самбу очень радовался, но был сдержан и молчалив — видимо, из-за того, что он ждал сына, а родилась дочь.

Самбу как уехал из Гоби, так ни разу и не приезжал туда. Вскоре после его отъезда умерла мать, а родных больше у него там не было, только отчим. Они имели около тридцати голов скота, в том числе нескольких верблюдов. Кое-какое имущество тоже было, но он ничего не взял, все оставил отчиму.

С тех-то пор он и мотался по разным воинским частям, словно кочевник, и только теперь осел в столице.

Часы показывали восемь, и Самбу решил вставать. Не успел он приподняться на кровати, как из кухни появилась жена, держа в руке до блеска начищенные сапоги, и скомандовала:

— Смени белье и одежду!

— А чего она вчера так запозднилась? — обратился Самбу к жене.

— Откуда мне знать… Наверное, танцы-шманцы, — ответила она.

Самбу встал, оделся и, направляясь умываться, заметил Гэрэл, сидящую за столом.

— Ни одного вечера не можешь усидеть дома… И что ты за человек? Вчера вечером матери плохо было, знаешь ведь, что у нее давление… И сестренка твоя плакала…

После Гэрэл у них родился сын, но вскоре умер, а вот в прошлом году родилась еще одна дочь.

Гэрэл не ответила отцу. Самбу позавтракал беленым чаем с лепешками на масле. Жена за это время успела убраться в спальне и, заглянув на кухню, сказала Гэрэл:

— Проснется сестренка, дай ей молока. Мы с отцом поедем на рынок. Не обижай ее, смотри, чтобы она не плакала…

— Будь человеком и делай так, как сказала мать… Да что я с тобой говорю, ты ведь уже взрослый человек, — проворчал Самбу и ушел в комнату.

Гэрэл рассердилась сначала, но потом успокоилась и начала убирать посуду с кухонного стола. Вчера она действительно слишком поздно вернулась домой, и поэтому оправданий у нее не было — оставалось со всем соглашаться и молчать.

Однако в душе она не считала себя виноватой. «Что из того, что я до часу ночи гуляла?» Не винила она и Того. Она сожалела лишь о том, что опоздала на последний автобус. И, вспомнив, как пешком шла через весь город, обиделась на родителей: бессердечные все-таки они у меня!

Потом она вспомнила, что договорилась с Того идти сегодня на пляж, и разволновалась. Родители могли задержаться на рынке, и тогда, считай, все пропало: сестренку девать некуда — не пойдешь же с ней на пляж.

Из комнаты вышла мать. Она принарядилась в свой дэли небесно-голубого цвета, напудрилась и густо наложила помаду на губы. Отец надел парадную форму — фуражку, китель, черное галифе.

— Как проснется сестренка, так сразу дай ей молочка. Не забудь только слегка подогреть, — напомнила ей мать.

— Хорошо, мама! Только вы возвращайтесь побыстрее, — ответила Гэрэл.

— До трех, пожалуй, вернемся, — вставил Самбу.

— На рынке давно не были… Возможно, и задержимся. Кстати! Мы ведь еще собирались к кому-то зайти?.. — сказала мать и посмотрела на мужа.

— Когда бы мы ни пришли, старайся не забывать, что ты уже взрослая, — добавил Самбу, придав своему голосу как можно больше строгости.

Самбу и в самом деле был несколько недоволен тем, что дочь отбилась от рук и позволяет себе все, что ей заблагорассудится. Он всерьез стал задумываться над ее будущим и не переставал удивляться беспечности и легкомысленности современной молодежи: «В молодые-то годы как раз и надо стараться как можно больше узнать. Учиться надо. С замужеством можно ведь повременить, никуда это не уйдет. Нет! Не та молодежь пошла нынче. Стоит им окончить десятилетку, как сразу спешат семьей обзаводиться. Чего же им не хватает? И как можно не думать об учебе?»

Гэрэл же не нравилось, когда родители ругали ее. Она сердилась и все больше замыкалась в себе.

Отец с матерью наконец-то отправились на рынок, и Гэрэл облегченно вздохнула. Она смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

В доме наступила тишина, и Гэрэл предалась своим раздумьям. Затем она встала, подошла к зеркалу и стала разглядывать себя — перед ней стояла стройная, как кипарис, девушка.

«И чего они так возятся со мной, будто я ребенок в люльке? Вон я уже какая взрослая! Нет, слишком строго они ко мне относятся. Неужто взрослый человек сам не знает, что ему делать? Мама ведь в моем возрасте уже вышла замуж и вон куда укатила! Надо и мне замуж выйти… Буду встречать мужа с работы, вкусно и сытно кормить его, чтобы он всем был доволен…

Пусть он у меня уедет куда-нибудь далеко-далеко, а я буду преданно его ждать. Точь-в-точь как в кино показывают. С какой радостью я бы его потом встречала!

А он пусть приезжает весь оборванный, в износившейся одежде и обросший…

Но кто же станет моим мужем? Того… Только вырастет ли у него такая борода, как у тех, в кино?

Куда же он может отправиться? Погоди! На войну… Нет! Пусть лучше отправится в какое-нибудь путешествие или в экспедицию. Сейчас ведь войны нет. И пусть во время путешествия или экспедиции он совершит какой-нибудь подвиг! Встречать его выйдет весь город — на вокзале соберется столько народу, что яблоку будет негде упасть. И конечно же будет играть оркестр! А я немножко опоздаю и примчусь с большим красивым букетом цветов и буду пробиваться через толпу, а потом кинусь ему на шею. Встречающие, наверное, скажут: «Бедняжка! Наконец-то дождалась мужа!» Кто-нибудь, может, даже прослезится… Дети преподнесут ему цветы. Сыграют торжественный марш. Я тоже всплакну. Нет! Наверно, буду улыбаться! А может, все-таки всплакну?» И она улыбнулась.

Вдруг Гэрэл заметила в зеркале улыбающуюся девушку, как две капли воды похожую на себя, и смутилась. Она сразу же постаралась забыть все, о чем только что мечтала.

По радио начали передавать «Дунайские волны». Гэрэл невольно стала подпевать и закружилась в танце. В большом зеркале отражались стройные ножки, колыхающиеся полы дэли.

О, эти восторженные юные сердца!

Глава пятнадцатая

В Улан-Баторе было четыре специализированных базара. На одном торговали одеждой, обувью, на другом можно было купить только живой скот, но, пожалуй, наиболее популярными и посещаемыми горожанами считались молочный базар и старый рынок, или, попросту говоря, толкучка.

Аромат кумыса, мягкий и густой запах парного молока можно было почувствовать еще на подступах к молочному базару. Чем-то неповторимым, разжигающим аппетит пахло и от прилавков, где торговали свежими овощами, соленой корицей, калеными орехами и семечками.

Несмотря на то что базар был просторный и вместительный, он всегда казался тесным и маленьким: людская толпа здесь никогда не убывала. Его каменный настил был густо усыпан ореховой скорлупой и шелухой от семечек, постоянно хрустевшими под ногами.

Торговцы в ожидании покупателей прохаживались взад и вперед у своих товаров, пристально и с надеждой всматриваясь в каждого, кто направлялся к их лавке, и покрикивали:

— Молоко не забудьте купить! Овечье молоко!

— А ну, кому сушеный творог?!

— Кумыс, кто забыл кумыс? Прекрасный кумыс!

— Орехи! Берите орехи каленые!

— Пенки покупайте! Только у меня!

— Выбирайте масло! На любой вкус! Есть и топленое!

— Шишки кедровые! Вкусные!

— Простокваша! Дешево продаю!

В невероятной толчее базара Дамдина несло словно щепку в половодье. Он то и дело натыкался на кого-то, пока наконец, очумевший, не оказался под широким навесом, где от душистых запахов у него невольно слюнки потекли.

«Надо же как здорово! А не выпить ли кумыса?» — подумал он и, подойдя к длинному прилавку, некоторое время с удивлением, не веря своим глазам, смотрел на выставленные там спрессованный творог, арул и молочные пенки[43].

Решив убедиться в том, что здесь действительно торгуют молочными продуктами (в Гоби, да и вообще в худоне их никогда за деньги не покупали, а если кто и решился бы торговать ими, то его вполне могли признать за ненормального), Дамдин подошел к одному торговцу и спросил:

— Сколько же стоит вот такая чашка арула?

— Пять тугриков.

— А творог?

— Три тугрика.

— Пенки?

— Два тугрика пятьдесят мунгу!

— Хм! — невольно вырвалось у Дамдина.

Хозяин, явно недовольный праздным любопытством Дамдина, посмотрел поверх его головы и закричал:

— Берите пенки! Уже кончаются! Берите!

Тут Дамдин снова обратился к нему:

— И кто-нибудь покупает у вас?

— Если тебе не нужно, проходи, зачем торчишь здесь? — грубо напустился на него хозяин. Ему, видимо, пришлось повидать здесь немало таких зевак, как Дамдин. «Кому надо — купит, а кому не надо, того и не заставишь. Только бы не мешали торговле», — считал он, поэтому и ответил так Дамдину.

Пораженный Дамдин зашагал дальше. Его тоже можно было понять: раньше ему и во сне не снилось, что молочные продукты можно вот так запросто продавать и покупать.

Вскоре он увидел девушку с ведром кумыса и чуть было не вскрикнул от радости. «Надо все-таки выпить кумыса», — снова мелькнуло у него в голове.

Рядом с ведром были выставлены разных размеров чашки, кружки, наполненные кумысом. Дамдин подошел к девушке и, улыбаясь, спросил:

— И это все продается на тугрики?

— А как же!

— И сколько же стоят?

— Самая большая кружка — три тугрика. А вот эта — тугрик. Есть и по полтора… Вот эта, например.

Тут Дамдин совсем растерялся. Он мог что угодно предположить, но чтобы маленькая чашка кумыса так дорого стоила… Быть того не может! Не поверив своим ушам, он решил переспросить:

— Говорите, эта чашка стоит тугрик?

— Да! — отрезала хозяйка.

— Хм! — пробурчал Дамдин. И тут он невольно вспомнил свой сомон… Там он в гостях выпивал за один присест по десять кумысниц, не заплатив ни мунгу. Да никому и в голову не пришло бы брать деньги за кумыс и другие молочные продукты.

Гобийский кумыс считается самым ароматным во всей Монголии. У него бывает привкус многокорешкового лука. Увидев перед собой столько кумыса, Дамдин уже не мог удержаться и полез за пазуху.

— Подайте мне вот эту кумысницу, — обратился он к хозяйке и указал на большую кружку с надписью «XXX-летие».

— Плати три тугрика.

Дамдин порылся за пазухой и вытащил три тугрика, которые дал ему Жамьян. Кумыс как кумыс! Ничего особенного! Дамдин одним глотком опорожнил кумысницу и вернул ее хозяйке. Потом глубоко вздохнул и зашагал дальше.

Подойдя к китайцу, он постоял некоторое время около него и, вспомнив, что мать любит пить чай с душицей, решил купить пучок. Затем он аккуратно положил его в рукава своего незаменимого далембового тэрлика и крепко завязал. Он еще не знал, когда вернется домой, но был безмерно рад, что купил матери как раз то, что она любит.

От выпитого кумыса немного кружилась голова, и Дамдин, выйдя из-под навеса, решил присесть в тени забора. День этот показался ему самым счастливым с тех пор, как он покинул родной айл.

За забором было слышно, как кучера-китайцы зазывали пассажиров:

— Старый базар ехать кто!

— Толкучка! Толкучка ехать!

— Один места есть! Один человек надо!

По-прежнему кричали торговцы:

— Купите молоко!

— Отличный кумыс!

— Орехи! Шишки!..

А что еще Дамдину было делать, как не сидеть здесь? Работы у него никакой не было, и спешить тоже некуда.

Но вдруг… Вдруг произошло такое, что он подпрыгнул и вскочил на ноги. Наконец-то счастье ему улыбнулось, и его измученная душа озарилась светом.

Дарга Самбу! Послышался скрип до блеска начищенных сапог, и тут же сверкнули погоны на его широких плечах. Точно он! Сколько же дней и ночей он искал его?!

Самбу держал в руке авоську и горделиво вышагивал рядом с полной женщиной в туфлях на танкетке. Дамдин не разглядел ее лица, но догадался, что это жена Самбу. Не успел он опомниться, как они скрылись за высокой беседкой. Дамдин тут же бросился догонять. Он до того растерялся, что голоса лишился, да и ноги стали ватными.

Пытаясь разыскать в толпе Самбу, Дамдин едва не врезался в толстенную бабу, катившую перед собой деревянную бочку. Ее заплывшее от жира лицо и узкие глаза исказились, и она разразилась бранью.

— Ненормальный! Вор! Видать, обобрал кого-то!

Расталкивая толпу, Дамдин выбежал за ворота и увидел отъезжавшую коляску. Возница щелкнул бичом, и упитанные лошади резво понеслись. Через заднее окошко коляски Дамдин успел заметить командирскую фуражку и поблескивающие погоны. Не успев даже крикнуть, он побежал следом.

Теперь ему уже никак нельзя было упускать их. Коляска покатила по узкой улице, и он, боясь потерять ее из виду, бежал изо всех сил, изредка переходя на шаг, чтобы отдышаться.

Он весь вспотел, ему трудно было дышать, ноги подкашивались, он едва не падал, но продолжал бежать.

Когда Дамдин добежал до середины одной узкой улицы, коляска мелькнула в ее конце и скрылась. Он напряг последние свои силы, добежал-таки до злополучного поворота и увидел многолюдную толпу.

С краю ее стояло много повозок, и был слышен знакомый крик китайских возниц. Толпа бурлила, словно разворошенный муравейник.

«Куда же пошел дарга Самбу? Может, он дальше поехал? Где мне его теперь искать?» — размышлял Дамдин.

Затем он отдышался, подошел к коляскам и стал искать ту, на которой приехал Самбу. И вдруг он увидел ее — точно, это была она, со стеклянными окошечками и разукрашенная орнаментом. Да и ни одной другой коляски такого же цвета — красной — здесь не было видно.

Бросившись к ней, Дамдин открыл дверцу, но внутри никого не оказалось. В этот момент он услышал:

— Толкучка кто ехать? Толкучка ехать!

Растерянный Дамдин не сразу нашелся:

— А-а-а… А где дарга Самбу?

— Какой далга Шамбу?

— А тот, которого вы привезли?

— А-а… Тут слезай… Толкучка кто? — снова закричал возница.

Дамдин двинулся в толпу и снова увидел торговцев, которые предлагали покупателям дэли, гутулы, ковры, платки, гребенки, скребки, недоуздки, седла, замки. В другой раз он, наверное, глаз бы не смог оторвать от каждой вещи — все здесь интересовало его; но сейчас ему было не до них. Лишь бы найти Самбу! Он ничего уже не замечал вокруг: натыкался на людей, наступал им на ноги, иногда даже на выставленные товары. Вдогонку ему неслись крепкие ругательства и проклятья.

«Надо бы у кого-нибудь спросить… Может, кто знает его здесь», — вдруг подумал Дамдин и, оглядываясь по сторонам, вошел в ворота базара, где торговали одеждой и другими товарами. Здесь народу, как назло, оказалось не меньше, чем на молочном базаре.

Дамдин несмело подошел к одной пожилой женщине.

— Эгчэ! Вы не видели даргу Самбу?

Та, не ожидавшая такого странного вопроса, вздрогнула, крепче прижала к себе свой шелковый тэрлик, который держала в руках, и протяжно спросила:

— Что-о?

— Даргу Самбу, говорю, не видели? Он только что сюда приехал…

— Нет-нет! Такого человека я не знаю! — отрезала она и стала быстро удаляться. Затем украдкой оглянулась. Видимо, испугалась, что он увяжется за ней.

Дамдин почти разуверился в том, что ему удастся найти в такой толпе Самбу, и он приуныл, но все же решил продолжить поиски.

Пройдя ряды лавок с левой стороны, он повернул было направо, как вдруг его остановил какой-то мужчина с жесткими усами и, показывая на сверток, в котором у Дамдина были старые гутулы, бельишко и замусоленный тэрлик, спросил:

— А это что у тебя?

— Одежда, обувь… — ответил Дамдин.

— Продаешь?.. Обувь какая?

— Нет-нет! Старая обувь, — поспешил отделаться от него Дамдин, но толпа не давала им разойтись. Тот снова спросил:

— Значит, не продаешь?

— Да нет, говорю! — Дамдин уже хотел уйти, но тут вмешалась еще какая-то женщина:

— Неправду говорит! Хочет, наверное, продать, да боится, что конфискуют.

— Вот такие-то и торгуют незаконно. Из-под полы, — добавил кто-то еще.

Дамдина охватил страх, и он, с трудом протискиваясь через толпу, пошел было дальше, как вдруг лицом к лицу столкнулся с Самбу и выпалил:

— Надо же!.. Здравствуйте!.. Вот и встретились!

Самбу удивленно посмотрел на Дамдина, потом на жену, как бы спрашивая у нее: «А это кто такой?» Затем он снова повернулся к Дамдину, тоже поздоровался и спросил:

— А что ты тут делаешь? Торгуешь, что ли?

— Да нет же! Ищу вас! Вы ведь сейчас с молочного базара приехали? Верно? А я бежал за вами следом, но потерял вас… Бывает же такое счастье, а! Я уж и разуверился вас найти, — сбиваясь, ответил Дамдин.

Самбу улыбнулся, но, видимо, никак не мог вспомнить его.

— А зачем я тебе понадобился?

— Как же! Вы ведь говорили мне, что если я буду учиться в городе, то чтобы зашел к вам… Не узнаете меня, что ли? Помните, вы в позапрошлом году в наш сомон приезжали? Помните? Я тогда еще выпросил для вас у одного своего знакомого седло. Тогда-то вы и приглашали меня в гости. Так ведь?! Вот я и ищу вас уже несколько дней…

Самбу некоторое время удивленно смотрел на него, потом сказал:

— Что ж! Заходи к нам как-нибудь!

— А я прямо сейчас и собираюсь к вам пойти, а то ведь в такой толкучке и дом ваш не найду, — поспешил ответить Дамдин.

— Ты в армии служил? — снова спросил Самбу. Видимо, он хотел вспомнить обстоятельства знакомства с этим парнем, но никак не мог…

Дамдин весь день следовал за Самбу по пятам, ни на шаг не отставая, и вечером они вместе пришли к нему Домой.

Жена Самбу, как только они вошли в дом, прошла в спальню и, подозвав мужа пальцем, шепотом спросила.

— Кто этот оборванец! Ты хорошо его знаешь?

— Видимо, это он меня хорошо знает, а я его не помню. Ну что же делать? Пусть остается, — ответил жене Самбу и снова попытался вспомнить встречу с Дамдином, но в голову ничего не приходило.

А дело было вот как… Два года тому назад Самбу выезжал в несколько гобийских аймаков во главе агитбригады. Тогда-то он и задержался на три дня в Дэлгэрхангайском сомоне из-за поломки машины. Пока машина ремонтировалась, его бригада выступала в сомоне. И каждый день от водителя ни на шаг не отставал один местный парнишка, уходивший домой весь вымазанный в масле и мазуте. Жители сомона звали его «простофилей». Вечерами он аккуратно посещал концерты агитбригады, садился в первом ряду и при первой необходимости помогал артистам.

В один из дней в шестой бригаде сомона было созвано собрание. Самбу решил после собрания прочитать лекцию и дать вечером концерт. Но как раз Самбу-то и не хватило седла для поездки в бригаду. Тогда наш «простофиля» сказал, что найдет седло, и мигом откуда-то притащил его. Правда, седло было старое и плохое.

Самбу оно, конечно же, не понравилось, но делать было нечего. А парнишка не только приволок его, но и сразу оседлал коня, вскочил на него и, проехав несколько кругов вокруг юрты, объявил:

— Смирная лошадь. Все будет в порядке!

Запасные части, заказанные в аймачном центре, наконец-то прибыли, и наступило время бригаде уезжать.

В день отъезда парнишка помогал Самбу и его бригаде грузить багаж. Самбу он очень понравился, и в благодарность он опрометчиво пригласил его в гости, если тот приедет к ним в город учиться. С тех пор прошло уже два года, но Дамдин не только не забыл о приглашении, но и все время помнил его и мечтал попасть в город.

Теперь уже неловко было Самбу выпроваживать гостя, которого он сам же когда-то пригласил, и Дамдин остался у них жить.

Бывают-таки люди с удивительным характером, которые не обращают никакого внимания на свои беды и печали. Возможно, они просто не замечают их, но что удивительно — именно им-то в конечном итоге и выпадает счастье.

Дамдин нашел айл, который так искал, и благодаря которому многое узнал и многое повидал. Теперь его дальнейшая судьба находилась в его собственных руках.

Часть вторая

НОВЫЙ АЙЛ

Глава первая

Базаржав с нетерпением ожидал дня Собаки[44]: до его слуха дошло, что в этот день айл Цокзола собирается отделять кобылиц от табуна. День этот должен был наступить завтра, но Базаржав не выдержал: нарядился в свой праздничный дэли, обул новенькие гутулы, прикрепил к своему короткому укрюку арканную петлю и отправился в путь.

Летнее стойбище айл Базаржава выбрал в местности Цаган-Ус, чтобы быть поближе к колодцам и воде. Юрту они поставили в живописной впадине Хангийн-Хурэн, окруженной гребнями высоких гор. Отсюда до Увтийн-архолой на хорошем коне можно добраться так быстро, что какая-нибудь копуша вряд ли за это время успела бы сварить самогон.

Базаржав по пути заехал в Хангийн-Ус, затем отправился на восток в Номгон и, пробыв там до полудня, поехал дальше.

Прежде чем повернуть своего коня к Цокзолу, он заглянул еще в айл Даравгая и лишь на закате солнца прибыл на место.

Лошадей у коновязи было немного. Базаржав небрежно сбросил свой укрюк на землю и, взглянув на пса, лежавшего в тени юрты, крикнул:

— Придержите собаку!

Из юрты выбежала Улдзийма, забросила свои длинные косы на спину и, взглянув на Базаржава, цыкнула на нее.

Базаржаву никак не хотелось ударить лицом в грязь перед Улдзиймой, поэтому он как можно ловчее спрыгнул с коня, привязал его и вразвалку зашагал к юрте.

Улдзийма все еще стояла, придерживая за шею своего рычащего пса. Проходя мимо нее, Базаржав улыбнулся и мягким голосом поздоровался с ней.

— Здравствуйте! — ответила она, тоже улыбаясь.

Проходя в юрту, Базаржав с удовольствием отметил про себя: «Какая красавица выросла!» В юрте, кроме Цокзола и Цэвэлжид, сидели еще два незнакомых ему человека.

Базаржав, поприветствовав их, прошел к хоймору и уселся на его западной стороне. Садясь, он успел обратить внимание на множество пут и недоуздков, рядами висевших на стене юрты. Нельзя было не заметить и сёдла, уздечки в серебряных узорах.

Цэвэлжид, как только вошла дочь, отложила в сторону пряжу.

— Угости его чаем.

Базаржав тем временем вытащил из кисета свою толстую, словно ножка козленка, трубку и, закуривая, обратился ко всем с традиционным вопросом о благополучии и сохранности скота.

Тут и Улдзийма подоспела с чаем и угощениями. Базаржав залпом осушил пиалу и попробовал еду.

Заметив валяющиеся у печки конфетные обертки, окурки от сигарет и папирос, он не преминул задать Цокзолу еще один вопрос:

— Хорошо ли съездили в город?

— Очень хорошо!

— Скот нынче дорогой?

— Не очень…

Базаржава все это вовсе не интересовало, но дань уважения хозяину надо было отдать. На этом их беседа закончилась.

Базаржаву хотелось еще о чем-нибудь спросить, однако в голову ничего не приходило, и поэтому он молча продолжал дымить трубкой. Наконец он от нечего делать выдумал какую-то историю о пропаже трех лошадей у его соседа и поинтересовался, не заметил ли Цокзол-гуай их где-нибудь здесь поблизости.

— Ничего не слышал… Да и здесь у нас чужие люди не появлялись.

Двое гостей, тоже подключившись к их разговору, в один голос подтвердили:

— Не видели… не слышали.

— Из-за них чуть своего коня не загнал! Вот и решил поспрашивать сначала, чем без толку мерить эту безбрежную степь… Если что услышите или сами заметите, то, пожалуйста, сообщите мне, — попросил он.

— Непременно, — ответили все.

Гости Цокзола засобирались в дорогу. Базаржав уголком глаза продолжал следить за Улдзиймой и всякий раз, встретившись с ней взглядом, смущался, как и она, но старался улыбаться, чтобы не выдать свое состояние. Потом вдруг вскочил и помог Улдзийме, когда та начала процеживать молоко; вызвался придерживать нити, когда она взялась вить веревку. Словом, он всячески пытался привлечь ее внимание.

Вечером он помог ей отделить ягнят от маток и, решив заночевать у них, стреножил коня и выгнал его на пастбище.

Все это время Базаржав с Улдзиймой переговаривались только о разных пустяках. По его просьбе она довольно подробно рассказала о надоме и городских новостях. «Осуществится ли моя задумка?» — думал Базаржав, не отрывая от нее взгляда.

Ночью он несколько раз пытался пробраться к ней под одеяло, но тщетно: Улдзийма исцарапала ему руки и чуть не вывернула указательный палец.

Рано утром Базаржав отправился за своим скакуном и, возвращаясь, встретил Улдзийму: она собирала аргал. Остановив коня, он игриво сказал ей:

— Ты еще припомнишь меня!

— Неужели? — насмешливо отозвалась она.

Потом, заметив его исцарапанную руку, подумала: «Хорошо же я его разукрасила». Она едва сдерживала себя, чтобы не засмеяться.

— Тише едешь — дальше будешь! Свое я возьму! — буркнул он и, стегнув коня, поскакал к их юрте.

Улдзийма посмотрела ему вслед, расхохоталась и стала напевать:

После твоих упреков страшновато…

Замуж за тебя выходить.

Базаржав в то утро вместе со всеми забивал колы, натягивал веревки для привязывания жеребят, закупоривал бурдюки для кумыса.

Цокзол рано пригнал весь свой табун из трех косяков — предстояло ловить жеребят. А до этого всегда находилось много охотников.

Вот и сейчас прискакали из всех айлов и мальчишки, и старики, чтобы быть участниками этого веселого праздника, который почитался в этих краях издревле и сохранился до наших дней. Для самого хозяина айла это был настоящий надом.

В определенное время года, чаще всего с июля, кобылиц отделяют от табуна, чтобы держать их вблизи юрт, специально для кумыса. Сначала готовили место для дойки: забивали колы, натягивали веревки для привязывания жеребят, затем уже ловили их.

Урс[45] повторялся из года в год, поэтому табун Цокзола, привыкший к нему, спокойно стоял у загона.

Цокзол на ходу выпил пиалу чая и сразу же взялся выносить из юрты бурдюки, недоуздки, веревки. Затем он попросил жену достать из сундука светло-голубой хадак[46] и, привязав его к кончику своего укрюка, отправился в табун.

Лошади, увидев толпу людей с укрюками, вздыбились, норовя ускакать в степь.

У Цокзола задача была нелегкая: по обычаю именно ему, как хозяину, нужно было заарканить жеребенка, родившегося первым. На сей раз ему повезло — он сразу набросил на него петлю. Все поспешили ему на помощь, держа наготове веревки и недоуздки.

Усмирив жеребенка-первенца, привязали к его недоуздку хадак. Заарканенный жеребенок стал взбрыкивать и пятиться, стараясь освободиться от недоуздка. После хозяина уже всем разрешалось арканить любого приглянувшегося жеребенка. И тут началось что-то невообразимое: все окрест тонуло в криках, конском топоте, фырканье и ржанье, слышались тонкие и пронзительные голоса жеребят.

Наиболее резвые и пугливые лошади легко отрывались от табуна и уходили в степные просторы, но ненадолго. За ними тут же устраивали погоню мальчишки, соскучившиеся по быстрой езде, и в один миг возвращали их обратно.

Среди всех арканщиков особой ловкостью выделялся Базаржав. Он играючи укрощал самых резвых жеребят — и двухлеток, и трехлеток. Все с удивлением и восторгом смотрели на него. Ему же хотелось, чтобы его похвалила Улдзийма, и он украдкой поглядывал на нее в надежде услышать ее одобрительный возглас.

Базаржав и в самом деле искусно владел укрюком. Этого у него нельзя было отнять.

У загона пыль стояла столбом, топот копыт не утихал. Некоторые арканщики стояли уже со сломанными укрюками; кое-кто, упустив их из рук, гонялся за жеребятами, волочащими укрюки по земле.

До вечера успели заарканить тридцать жеребят, которые теперь, взбрыкивая, жаловались тонкими голосами и никак не могли успокоиться. Кобылицы продолжали призывно ржать.

Закончив с жеребятами, все вошли в юрту и, соблюдая обычай, стали спрашивать друг у друга: «Спокойны ли жеребята?» Затем началось чаепитие. Незаметно подошло время доить кобылиц. Здесь надо заметить, что на первых порах подпускать жеребят и отделять их от кобылиц бывает не менее трудно, чем арканить. Проходит значительное время, пока они утихомирятся и станут ручными. Базаржав засобирался на дойку, но Цокзол остановил его:

— Сынок! Ты сними свои гутулы и надень вон те войлочные, а то жеребята так тебе их уделают, что придется потом выбрасывать.

Базаржав охотно согласился. Во время дойки он успевал еще переговариваться с Улдзиймой, хотя ему нелегко было совладать со взбрыкивающими жеребятами.

Он решил осторожно намекнуть на свое письмо, которое отправлял с Дамдином, и соврал, что очень ждал ее возвращения из города. Улдзийма, поверив ему, кокетливо улыбнулась:

— Неужели?

Базаржав весь день находился у Цокзола, а тот не мог нарадоваться и нахваливал его перед гостями:

— Отличный парень, если, конечно, иметь к нему подход! Безотказный!

Улдзийма, вся превратившись в слух, старалась не пропустить ни единого слова отца.

Наступил долгожданный полдень. По обычаю в этот день празднуют урс. Из всех соседних и близлежащих айлов приехали на него старики, молодежь и дети. Многие привезли с собой архи и немало всякого угощения, собираясь участвовать в урсе на паях с хозяином.

Побывать на урсе всегда интересно, и он, как правило, собирает много народу. Сначала на солнечной поляне стелят дорожкой для гостей самый лучший войлок и ковры. Перед ней в большом корыте выставляется уже зажаренный валух. Стоит он на собственных ногах, точно живой, со всеми своими внутренностями, которые ценятся здесь очень высоко.

Затем ставят в ряд архи, вино и другие спиртные напитки. После этого в деревянном ведре приносят кумыс от утренней дойки — для кропления.

Все здесь имеет свой строгий порядок и смысл… После того как все усядутся, двое берут ведро с кумысом и трижды обходят загон, где уже собран к этому времени весь табун. Обычно это большой круг, только огороженный не жердями, а натянутыми веревками. При этом они из деревянной поварешки с девятью едва заметными дырками (по числу добродетелей) кропят кумысом в сторону табуна, мелодично выкрикивая: «Цо-он-цод, цо-он-цод!», обращаясь к духу-хранителю табуна. Делают они это попеременно — так велит обычай.

А жеребенку с хадаком, тому, который родился первым в табуне, преподносят на пробу пучок ковыля и кумыс из того же самого ведра.

Теперь наступает не менее торжественный момент. К столу, где уже курится можжевельник, приглашается самый почетный гость урса, которого и просят возглавить праздник.

Приступая к своим обязанностям, он в первую очередь читает молитву «Нам даг сан». Затем начинается ритуал преподнесения каждому из участников праздника нарезанных кусков валуха.

До этого на самом почетном месте разжигается небольшой костер, которому приносят в жертву берцовые кости. Затем распорядителю празднества подносят крестец валуха, четыре самых крупных и жирных ребра, внутренности, включая и вареную кровяную колбасу. Раздачу он начинает с крестца, отрезая от него небольшие кусочки.

После этого лучший знаток благопожеланий — юролов произносит восхваления в честь табуна и урса, и начинается пиршество: теперь уже всем можно и есть, и пить.

К концу урса продолжать празднество остаются лишь самые большие любители архи да старики. Большинство гостей разъезжаются. Только некоторые задерживаются, чтобы помочь хозяевам во время вечерней дойки кобылиц.

У Цокзола главой урса был старик Галсандоной, большой любитель и знаток всех праздников и надомов. Поэтому урс прошел без малейшего отклонения от древних обычаев.

Когда праздник урса был в самом разгаре, с южной стороны гурта показался человек верхом на верблюде. Он прямиком направился к юрте Цокзола.

Дети, первыми заметив его, закричали:

— Смотрите, кто это?

— Всадник на верблюде!

— Наверное, на урс едет!

Тем временем всадник подъехал уже совсем близко, и Цокзол, вглядываясь в него, воскликнул:

— Это ведь Должин-гуай! Да-да, она!

— Ой! Что же будем делать? — всполошилась Цэвэлжид и поспешила отправить соседского мальчишку навстречу гостье.

Старушка Должин была, как всегда, босая, в своем неизменном коричневом тэрлике из далембы. Поприветствовав всех, она обратилась к Цокзолу:

— Спокойны ли жеребята?

У Цокзола в это время рот был полон жирного мяса, и только проглотив его, он ответил:

— Спокойны! Благополучен ли был ваш путь? — Затем пригласил ее на почетное место — гости сразу же расступились и освободили хоймор.

Должин села и, ответив Цокзолу на его приветствие, стала разглядывать гостей, словно разыскивая среди них кого-то.

Цокзол подал ей чай и ее долю от крестца.

— Ну, Должин-гуай, у меня есть много о чем тебе рассказать, но давай об этом потом… В ближайшие дни ты никуда не собираешься?

— Куда же я сейчас… Сын мой… — И она нехотя стала жевать мясо.

Должин несколько дней назад услышала, что Цокзол вернулся из города без Дамдина. Кто-то ей передал, что он толком и не объясняет, где остался ее сын. Обеспокоенная этим известием, она одолжила у соседей верблюда и приехала к Цокзолу.

Оглядев окружающих и не найдя среди них сына, она еще больше встревожилась. Чтобы скрыть свое горе, опустила голову, прошептав про себя: «Что же мне скажет Цокзол?»

По спине ее пробежал холодок, словно змея скользнула. Материнское чутье подсказывало ей, что случилось что-то недоброе.

После того как праздник урса кончился, Цокзол рассказал ей о том, как исчез Дамдин. При этом он старался по возможности смягчить свой рассказ, чтобы совсем не расстроить старушку.

Должин молча выслушала его и, ничего не ответив, закрыла лицо морщинистыми, высохшими ладонями. Меж ее пальцев просочилась прозрачная слеза.

Цокзолу стало жаль Должин, но и утешить ее ему было нечем. Он сам глубоко переживал историю с Дамдином, мучился и со страхом ожидал самых плохих известий.

Глава вторая

Солнечное лето продолжалось. В редкие дни моросил мелкий дождь, и тогда степь преображалась: ее зеленый ковер начинал блестеть хрустальными бусинками. После вечерней дойки кобылиц табун по-прежнему гоняли в ночное. Лошади, с нетерпением фыркая, устремлялись в безбрежные просторы. Отовсюду доносится стрекотанье кобылок, еще гудят оводы. Шумит и галдит детвора у юрт, коновязей и загонов. Благодатная пора.

Осень в степь приходит поздно, но стоит кому-нибудь заметить на крыше юрты маленькую вороную птичку по прозвищу Черный Доной, как сразу начинаются разговоры о приближении осени. Не преминут при этом вспомнить и легенду о Доное…

Это было, говорят, в стародавние времена… Некто Доной оседлал как-то своего вороного жеребца, привязал к торокам черную доху и отправился в ночное. Но вскоре начался сильный буран, и он, спасая свой табун, замерз. И превратился, говорят, в маленькую птичку с черной шейкой, которая и в самом деле насвистывает точь-в-точь как табунщик и щебечет, подражая ржанью лошадей, так что порой можно обмануться и вполне принять ее за своего скакуна.

Если Черный Доной садится на юрту, то осень, считай, на пороге. Араты привыкли верить ему; но хоть сейчас он вовсю щебечет на крышах юрт, а солнце по-прежнему греет тепло и дни стоят ясные.

Айлы давно уже держат вблизи своих юрт дойных кобылиц. У всех уже бродит кумыс, источая аромат степных трав, пришла пора веселья и праздников.

Ряды любителей кумыса и протяжных старинных песен (а ведь то и другое неотделимо) начинают заметно расти. Все чаще можно видеть, как за табуном или отарой ходят уже дети и женщины — главам семей теперь не до скота: они сидят где-нибудь в тени юрт, наслаждаясь кумысом, и состязаются в знании старинных песен. Мужчинам теперь трудно заставить себя разойтись, и они возвращаются домой только на четвертые или пятые сутки.

Как-то в середине последнего месяца лета Цокзол не уследил за своими верблюдами, и они исчезли. Вот и отправился он их искать. Нашел наконец в местности Урт-Гашун, одолев расстояние почти в три уртона. Возвращаясь с ними домой, на закате солнца оказался в Богинодое, где было летнее стойбище его старого друга Галсандоноя.

К нему он, однако, не заехал, а прямиком направился к его соседям — там у коновязи стояло много оседланных лошадей, а из юрты доносился шум и смех, словно там было какое празднество или собрание.

Сперва Цокзол подумал, что араты обсуждают вопрос о сенокосе, но, приблизившись к дверям, услышал, как чей-то знакомый голос запевал «Жаан-аа-ай» — песню, которую по обычаю должны были тут же подхватить и остальные.

«Вот это попался! Как бы штрафными не замучили», — подумал Цокзол, все еще не решаясь войти в юрту. Он узнал жиденький голос старика Галсандоноя, пение которого сразу же подхватили другие, заглушив его своими мощными и звонкими голосами.

Цокзолу ничего не оставалось, как присоединиться к гулявшим. В юрте и на самом деле тесным кругом, как и принято на таких празднествах, сидели гости. Пожилой мужчина пускал по кругу кумысницу.

Цокзол, предварительно осмотрев себя — все ли пуговицы на дэли застегнуты, — поприветствовал собравшихся. Те в свою очередь ответили ему хором. Все оказались знакомыми Цокзола и поэтому, подшучивая над ним, загалдели:

— К хоймору поднимайся!

— Сколько полагается ему штрафных?

— А по которому кругу мы пошли?

— Это наш распорядитель лучше знает!

Здесь существовал обычай, по которому запоздавший гость или любой проезжий, случайно попавший на празднество, обязательно должен выпить столько же кумыса, сколько до него выпили остальные, прежде чем он присоединится к гуляющим.

Цокзол поднялся к хоймору и сел. Сразу поднялся шум — стали решать, сколько штрафных чаш ему полагается. Вскоре подсчитали, что чаша к его приезду сделала уже шесть кругов.

Цокзол, пока шел спор, успел рассказать рядом сидящим о своих злоключениях и выкурить с ними трубку.

Старик Галсандоной, бывший распорядителем празднества, погладил свою козлиную бороду и, пошамкав беззубым ртом, подал Цокзолу первую чашу из шести.

Спокойно, не спеша, он бы выпил их и глазом не моргнув, а тут не грешно было и захмелеть; но Цокзол не стал нарушать установленный обычай и, нарочито морщась, одну за другой осушил все шесть чаш.

Тут-то и раздался оглушительный хохот, и со всех сторон понеслось:

— Наконец-то мы его провели!

— Как легко справился, а?

— В охотку-то пошло?

— Надо же! Ведь поверил!

— Верно говорят, что старый сохатый хоть раз да споткнется…

Цокзол, только сейчас сообразив, что произошло, от стыда густо покраснел. Оказалось, что празднество еще и не начиналось, но когда заметили подъезжающего Цокзола, решили его разыграть. Настоящее же веселье началось только после его приезда.

Цокзол, чтобы дать отдохнуть своему скакуну и верблюдам, решил, что останется ночевать. Старик Галсандоной, прищурив и без того узкие глаза, посмеивался над ним:

— И чего только не придумают! Кто-то из них, не помню кто, предложил, а ты, видать, сразу и поверил…

Все шло так, как и полагается на таких гуляньях: пьющие только-только входили в свое блаженное состояние, а трезвенники уже начали отказываться пить, как вдруг в тишине ночи раздался гулкий топот скакуна, мчавшегося во весь опор. Но развеселившаяся компания не обратила на него особого внимания. Никто даже не заметил, как всадник подъехал к юрте, как на него с лаем набросился пес. И только когда тот уже вошел в юрту и поздоровался, все с удивлением оглянулись и признали в нем курьера сомонной администрации.

Его сразу же пригласили к хоймору. Кто-то опять крикнул:

— Штрафные полагаются!

Но ему возразили:

— Может, человек по делам едет…

Все согласились и тут же, успокоившись, начали интересоваться новостями из сомона. Курьер, опорожнив чашу, рассказал все, что знал. Затем, обращаясь к Цокзолу, сказал:

— Вообще-то я к вам ехал… Просили передать, чтобы вы завтра же утром были в сомоне… По пути я уже побывал у Жамьяна и Бямбы… Как удачно я вас тут перехватил.

Цокзол, услышав это, растерялся и подумал: «Значит, по делу Дамдина вызывают». А курьер тут же попрощался со всеми и уехал, сказав, что ему еще надо заехать в другие айлы.

Цокзол вдруг тоже засобирался домой на ночь глядя. Никто его задерживать не стал. Однако все заметили, как он изменился в лице, и начали гадать: что бы это могло значить?..

Цокзол оставил своих верблюдов у старика Галсандоноя, попросив, если у того будет возможность, утром довести их до его айла.

После его ухода застолье как-то незаметно поутихло. Разговор перекинулся на Цокзола.

— Говорят, он недавно в городе своими овцами торговал.

— Наверное, разрешения-то на продажу и не брал…

— Видали, как сильно изменился он в лице? Думаю, что ему шьют дело посерьезнее, чем овцы.

— Вообще-то Цокзол человек осмотрительный…

— Может, шерсть не сдал в кооперацию?

— Или что-нибудь натворил в городе?

— Упаси боже! Кто же может знать об этом!

— А вы слышали, что Жамьяна тоже вызывают? Они ведь вместе были в городе…

Еще кто-то вмешался в разговор:

— Я только что был в сомоне и слышал, что из аймака начальство приехало. Наверно, какое-нибудь совещание будет…

Потом старик Галсандоной, протерев свои узкие глаза, спросил:

— А Цокзол-то в баге[47] какую-нибудь должность занимает?

— Нет! — раздалось в ответ.

— Без портфеля он там ходит!

— Я слышал, как дарга его хвалил за выращенный скот…

— Должно быть, награду какую ждет!

— Все у него в порядке!

— Вообще-то он ведь еще в прошлом году был на высоте. Все, что положено было сдать: шерсть, мясо, молоко, — все сдал в срок, и его, я помню, ставили даже в пример, — напомнил кто-то.

— У скота, которому суждено плодиться, выравнивается масть. Вы посмотрите на его табун или отару — все-то у него идет как по заказу. Удачливый, черт! Как-то и у меня овцы были как на подбор — длинноухие, широкоспинные и с большими курдюками, — рассказывал старик Галсандоной.

Юрта была вся в дыму от китайского табака. Развеселившиеся гости никак не могли угомониться: кто играл в хуа[48], кто продолжал обсуждать Цокзола, а те, кто захмелел больше других, уже чуть не кричали, пытаясь что-то доказать друг другу.

Цокзол, едва разыскав своего скакуна в темноте, отправился домой. К себе он приехал глубокой ночью. Жена с дочерью давно уже спали.

Войдя в юрту, он зажег свечу. Жена сразу же проснулась. Цокзол грузно сел и, набивая трубку, грубовато обратился к жене:

— Встань и найди мой ватный дэли!

— Зачем он тебе понадобился? — удивилась Цэвэлжид, потягиваясь и зевая.

— Нужен! Давай-ка шевелись побыстрее! — поторопил он ее, дымя трубкой.

Цэвэлжид, тяжело вздыхая, поднялась, достала дэли из коричневого сундука и спросила:

— А ты верблюдов-то нашел?

— Нашел! Оставил их у старика Галсандоноя… Завтра он, наверное, пригонит. У него там гуляют, и я решил было заночевать, но прискакал курьер из сомона и сказал, чтобы я утром был… Видимо, с Дамдином что-то связано. Жамьяна как будто тоже вызывают, — удрученно сообщил он, дав затем массу наставлений жене, как без него следует пасти табун и отару.

Потом он переоделся, сменил сапоги на войлочные гутулы, взял запас табака в дорогу и отправился в сомон.

Растерянная Цэвэлжид еще долго прислушивалась к топоту его скакуна и кропила ему вслед молоком, желая удачи и благополучия. Потом снова легла. Уснуть ей уже не удалось, и она невольно предалась воспоминаниям.

Вспомнила, как впервые встретила его, как вышла потом за него замуж. Вспомнила и о том, как однажды нашла в степи арканную петлю от укрюка и тайком от родных отдала ее Цокзолу. «Видимо, я любила его крепко», — думала она.

В хотоне фыркали козлы, слышно было, как жевали жвачку верблюжата и верблюдицы.

В юрте было темно. Шипел бродивший кумыс, изредка во сне что-то невнятно бормотала Улдзийма, тяжелые капли кислого молока от сушившегося творога гулко падали в ведро.

…Пришло на память и то, как Цокзол привозил ей на пастбище шерсть и конский волос, чтобы она плела из них веревки для их будущей юрты, и как она украдкой от родителей плела их и прятала в камнях у подножия горы.

Проникаясь к мужу каким-то удивительно нежным и теплым чувством, она не преминула вспомнить, как родители Цокзола выделили им старую юрту и десяток голов скота и как они, объединив свое небольшое имущество, стали жить одним айлом.

Бывало, конечно, всякое. Если иногда приезжали гости, то на всех даже пиал не хватало, и поэтому ей приходилось ждать, пока другие не напьются чая.

Теперь по сравнению с теми временами все, конечно же, совсем переменилось. Нынче они в состоянии принять любого гостя и не ударить лицом в грязь. И все благодаря тому, что Цокзол трудился не покладая рук — и не только для себя, но и для общего дела.

Цэвэлжид вспоминала все это, и ее охватывала гордость за мужа. «До сих пор его только хвалили, ни одного плохого слова о нем никто не сказал. Что же будет завтра? Все из-за этого дурака Дамдина! Надо же было такому случиться! Ну зачем он взял его с собой! Хоть бы он еще живой был!»

Тем временем защебетали ранние пташки. Стало светать.

Глава третья

Можно по пальцам пересчитать дни, когда в маленьком сомонном центре становится шумно и многолюдно. Раз в неделю собираются здесь на учебу ревсомольцы и коммунисты. Иногда проводят собрания или семинар руководители бага. Бывает еще хозяйственный учет да раза два-три в году — праздники.

В эти-то дни и приезжают сюда по своим делам люди из разных стойбищ. А тут вдруг в самый обычный будний день понаехало их более тридцати…

У красного уголка, который жители сомона уважительно называли клубом, стояли, позвякивая стременами, скакуны. Одни спокойно дремали, другие — наиболее пугливые, — навострив уши и пританцовывая, провожали беспокойным взглядом пробегающих мимо собак.

Длинный стол на сцене был накрыт красным сукном. За ним сидели секретарь аймачного комитета партии — сухощавый и высокий мужчина, — черноглазый, с длинными бровями начальник сомонной администрации, рябой секретарь партийной ячейки и еще два-три незнакомых человека.

На запыленных скамейках разместились более тридцати мужчин да две-три женщины — члены артели караванщиков, которая была организована здесь после развала коммуны 1932 года. В зале стоял крепкий запах пота и табачного дыма.

На собрании специального доклада не было, однако начальник сомонной администрации в кратком вступительном слове объяснил присутствующим, зачем их пригласили приехать.

Он сказал, что члены артели караванщиков неоднократно обращались с предложением создать на основе артели сельскохозяйственное объединение, где можно было бы трудиться коллективно, обобществив личный скот. Далее он сообщил, что сомонная администрация и партячейка обсудили это предложение и информировали вышестоящие органы, от которых теперь получен ответ, где выражается полное одобрение их инициативы.

Затем он подчеркнул, что партия и правительство придают исключительно важное значение кооперированию аратских хозяйств, которое должно в конечном итоге привести к ликвидации мелких и разрозненных единоличных хозяйств.

— Все мы хорошо знаем, как важно нам показать сейчас единоличникам преимущества коллективного труда. Для этого у нас имеются все возможности, — заключил он и посмотрел в зал.

Араты слушали его раскрыв рты, боясь пропустить хоть одно слово. Большинство из них были членами артели караванщиков, и поэтому дарга хорошо знал их всех: они, если сами решат, готовы на все, а если нет, то их никакими уговорами не перетянешь на свою сторону. Поэтому-то он и старался говорить как можно убедительнее. Оглядевшись, он снова начал:

— Товарищи! Наши сознательные араты целиком и полностью поддерживают политику партии. Об этом вы не раз заявляли. Но не все из вас, возможно, слышали о том, что я говорю сейчас. Беспокоиться вам нечего. Для того мы здесь и собрались, чтобы все обсудить сообща и прийти к единому мнению. Важно, чтобы все поняли, чтобы никаких неясностей ни у кого не осталось.

Тут встал секретарь партячейки Лха-насан.

— Это верно, нам действительно надо поговорить здесь обстоятельно, чтобы все поняли, о чем идет речь. Пусть каждый скажет, что думает, а то некоторые из нас привыкли оглядываться на соседей. На нашем собрании присутствует представитель из аймака, но стесняться и бояться, будто не то скажете, не надо. Еще раз повторяю: нужно говорить обо всем, что вы думаете. Мы здесь обсуждаем вопрос о создании сельскохозяйственного объединения, поэтому очень важно, чтобы высказался каждый…

В зале зашевелились.

Секретарь аймачного комитета партии улыбался, как бы соглашаясь с ними: «И то верно, что среди наших аратов мало охотников говорить. Ясное дело, боятся, как бы не то и не так сказать».

— Если кто хочет говорить, пожалуйста, говорите, — снова обратился к залу Лха-насан.

Араты стали оглядываться, как бы спрашивая друг у друга, кто же осмелится встать первым.

Наступила неловкая пауза.

Цокзол сидел в середине зала и, посматривая на соседа, беспрестанно теребил свои усы.

Перед началом собрания он встретил Данжура, который до этого в течение нескольких лет работал даргой артели караванщиков, тот, обращаясь к нему, сказал:

— Мы, члены артели караванщиков, внесли предложение о создании сельскохозяйственного объединения. Хочешь знать, кто это мы? В основном почти все старые члены артели. А ты ведь вступал в нее одним из первых, поэтому мы и решили, что ты будешь с нами… Надеюсь, возражать не будешь? Вообще-то надо было тебя заранее предупредить об этом, но ты ведь был в городе…

— А что мы там будем делать? — спросил Цокзол с растерянным видом.

— Да многое! Главное, что все там будет как надо, — ответил Данжур, похлопывая его по плечу. — Прежде всего всю работу будем делать коллективно. Будь то сенокос, рытье колодцев или строительство загонов для скота…

— Но ведь мы и в баге делали то же самое, — вставил Цокзол.

— Так-то, конечно, так! Но здесь все будет несколько иначе. К примеру, несколько человек или один айл отвечает только за один вид скота. Так что той неразберихи, какая сейчас есть, не будет. Не будет необходимости одному айлу одновременно гоняться за табуном, отарой и за верблюдами. Сам знаешь, как это тяжело. Если ты захочешь взять только крупный рогатый скот — пожалуйста, бери, никто возражать не будет. Зато ты будешь отвечать за него целиком, то есть за дойку и сдачу молока, за молодняк и так далее. И за все тебе будут начислять трудодни.

— Это все мне, конечно, понятно… Но тогда выходит, что скот свой надо будет сдать государству? Так? — уточнил Цокзол.

— Вернее, объединению, — поправил его Данжур, моргая глазами. — Конечно же, объединению… А члены объединения по совести распределят скот между собой и будут отвечать за него. Это же здорово!

— А себе-то часть скота можно будет оставить? — не унимался Цокзол.

— А как же?! Обязательно! А ты что думал?! — разгорячился Данжур. — Но много скота оставлять тоже, видимо, не стоит. Это может помешать работе объединения. Тяжело ведь будет совмещать всю работу…

«Да! Это дело надо, пожалуй, серьезно обмозговать. Я ведь только благодаря артели караванщиков и выбился в люди. Если не вступлю в объединение, то как смотреть людям в глаза? Да и что подумают там, в верхах?» — подумал Цокзол. Затем он невольно вспомнил о днях надома, о сельскохозяйственной выставке, разговорах, которые слышал там, в Буянт-Уха, и направился к красному уголку. Здесь он увидел Жамьяна с Бямбой, которые, стреножив лошадей, уже направлялись в здание.

— Благополучен ли был ваш путь? — поприветствовал он их и, спешившись, стал накидывать путы на ноги своего скакуна. А те, поджидая его, заговорили об объединении. Цокзол услышал, как Жамьян нарочито громко сказал:

— Зажарят наших овец на хушуры, вот и останемся без мясного бульона…

— В верхах, наверно, что-то другое имеют в виду, а местные власти… Нет! Сейчас я, пожалуй, воздержусь, — отвечал Бямба.

Пока Цокзол возился со своей лошадью, снова заговорил Бямба:

— Хотя нам-то, у кого десяток голов скота, ничего, думаю, не будет… — (У Жамьяна было более двухсот голов скота.) — Это тем, у кого пятьсот-шестьсот голов, конечно же, будет тяжело. У некоторых айлов в табунах по нескольку косяков лошадей, и какие скакуны прекрасные… Так что, если их прижмут, им деваться некуда, отдадут как миленькие, — донеслось до Цокзола, и он расстроился.

Громкая слава о прекрасных лошадях Цокзола шла далеко, о них с похвалой отзывались все. Бямба хорошо знал это и, конечно же, говорил сейчас с умыслом, чтобы задеть его.

Цокзол подошел к ним. Бямба сразу же обратился к нему:

— А ты что думаешь? Может, нам и чай теперь нечем будет забеливать…

— Кто знает… — как бы колеблясь, буркнул Цокзол.

— Поживем — увидим, — вставил Жамьян, пристально всматриваясь в его лицо.

Цокзол ничего не ответил.

До начала собрания араты, ожидая начальство, толпились на улице и делились своими новостями. Все были рады случаю повидаться со знакомыми и поговорить. Вскоре, однако, появилось руководство, и толпа последовала за ним.

— Ах, жаль! Не дали покурить! — пробубнил Цокзол и спрятал трубку за голенище.

…Первым выступил Данзан, широколицый и приземистый мужчина, который до этого много лет возглавлял баг.

— Поскольку дарги нас призывают, чтобы мы говорили обо всем, что думаем по этому поводу, я и хочу высказать свои соображения. Действительно, это самое объединение — дело, видно, стоящее, если там все будет так, как здесь уже говорилось… Создать-то его, конечно, можно, но сможем ли мы коллективно и слаженно там работать? Вот в чем вопрос-то!.. Все мы хорошо знаем, что́ из себя представляет артель караванщиков. По сравнению с объединением это, ясное дело, сущая чепуховина. Что мы там делали? Кто-то отдавал своих вьючных верблюдов для каравана, кто-то грузил вьюки, а потом из выручки получали свою долю за верблюдов или еще там за что… Здесь, сами видите, никаких недоразумений у нас и быть не могло. Я говорю, что здесь все было очень просто, но ведь объединение-то совсем другое дело… Скот, значит, будет обобществлен. А кто его будет пасти? И как быть с личным скотом? Его ведь не бросишь без присмотра… И еще. Допустим, что мы вступили в объединение. А как же в баге — тоже будем работать? Наша работа только с виду кажется легкой, а на самом деле на ней ох как, бывало, намаешься. В общем, таких вопросов уйма, и хотелось бы на них получить ответ. А так что же спорить? Правильно ведь я говорю? — обратился он к залу и сел.

Секретарь аймачного комитета партии во время его выступления часто кивал головой, видимо соглашаясь с ним, и что-то отмечал у себя в тетради.

Начало было положено, и следующий оратор встал без принуждения. Это был высокий и сухощавый арат с орлиным носом. Он глухо и невнятно заговорил:

— Действительно, о многом хотелось бы узнать поподробнее… Что же касается меня, то я ничего не могу сказать против объединения. Я уже стар стал, да и за скотом некому ходить. При прошлом учете у меня его было около восьмисот голов. В этом году, видать, столько же будет, а работников-то у нас всего двое — я да моя старушка. Я уже несколько раз обращался в сомонную администрацию, чтобы передать свой скот какому-нибудь айлу, которому под силу содержать столько скота. Да и сейчас готов все отдать объединению… Там человеку, наверное, голодать не придется. — И, уже сев, добавил: — Правда ведь? На мясной бульон будут давать, и хватит…

За ним поднялся еще один, среднего роста, с выступающими зубами, и буркнул:

— У меня есть вопрос.

Лха-насан, подбадривая его, кивнул головой:

— Спрашивай, спрашивай! Если что непонятно, каждый может спросить.

— В объединение добровольно вступать или как?

— Конечно, добровольно…

— Тогда другое дело. И если уж начистоту, то начальник нашего бага хотя и говорит, что добровольно, но это у него только на словах так. Он, к примеру, в прошлом году сказал, что нужно сдать в кооперацию три килограмма технического масла и что это дело добровольное, а потом стал требовать больше, да еще угрожал штрафом, если кто не сдаст. Пришлось отдавать последнее. Вот поэтому я и хочу повременить с вступлением в объединение… Сын у меня сейчас в армии. Без него я все равно ничего не смогу решить. Да и как я могу пойти на такое, если ровным счетом ничего не смыслю в этом деле? Вот когда сын вернется и скажет, что нужно все, включая и скот, отдать объединению, тогда я и отдам. Извините, если не то говорю.

— А когда должен вернуться твой сын? — спросил его секретарь парткома.

— Через два года, — ответил тот. Это вызвало взрыв смеха в зале.

Сомонный дарга, едва успокоив зал, переспросил:

— Значит, решил ждать возвращения сына?

— Получается, что так, мой дарга! — ответил старик.

Дарга улыбнулся и разрешил ему сесть. Ответ старика приободрил Бямбу, который, ойкнув, поднялся, держась за спинку скамейки.

— Ой! Беда у меня с ногами-то, и не встанешь… Да мне и сказать особенно нечего. Я полностью согласен с предыдущим оратором, — заявил он и, поглаживая волосы, снова уселся.

Тут встал секретарь партийной ячейки Лха-насан и объявил:

— Сейчас будет говорить первый секретарь аймачного комитета партии. — В зале раздались аплодисменты.

Сначала он напомнил собравшимся о тех мерах, которые приняла партия для подъема жизненного уровня скотоводов. Затем он особо подчеркнул важность движения за кооперирование единоличных хозяйств для развития страны по социалистическому пути.

Он, видимо, не был халхасцем[49], так как говорил с акцентом — то ли с бурятским, то ли еще с каким. В начале слова вместо «х» выговаривал «к». Начал он свое выступление тихо, но постепенно голос его окреп:

— Товарищи! Мы не для того собрались здесь, чтобы распустить нашу артель. Наоборот, мы должны преобразовать ее в объединение и поставить крепко на ноги. Об этом-то и надо нам сейчас поговорить. Некоторые из вас, видимо, хорошо не понимают значение объединения. Но я, товарищи, со всей ответственностью хочу вам заявить, что объединение дело прибыльное и полезное для всех. До каких же пор мы будем поодиночке мотаться по нашим долинам и падям?! До каких пор будем думать только о себе?! Недаром ведь в народе говорят, что дружные сороки изюбря укрощают! Хорошо, что вы собрались, чтобы обсудить вопрос о создании народного объединения. Здесь было высказано много дельного и поучительного. Это хорошо, очень хорошо! Движение это развернулось по всей стране. То, что скотоводы создают объединения и приобщаются к коллективному труду, есть настоящая революция для единоличников. Возглавив это движение, вы стали настоящими бойцами этой новой революции. Партия неоднократно указывала на необходимость создания объединений, необходимость коллективного труда. Она и впредь будет обращать пристальное внимание на это. Объединение должно стать прибыльным производством. Так, и только так, оно будет развиваться. Возьмем, к примеру, объединение «Труд». Скотоводы там уже живут оседло и создали бригады. За каждый трудодень они получают уже по одному тугрику и двадцать мингу. Да и жизнь аратов заметно улучшилась. Среди вас есть и члены партии. Они-то и должны возглавить это движение, перед которым сейчас стоит много трудностей. Нельзя думать, что с созданием объединения они исчезнут. Нет! С ними еще долгое время придется бороться. Сомнения и противоречия будут одолевать и каждого отдельно взятого человека. Но мы все трудности должны преодолеть — и преодолеем. Вот здесь-то и должны сказать свое веское слово именно коммунисты. Среди вас есть те, кто создавал артель караванщиков. И проявили они себя там с самой лучшей стороны, завоевав заслуженный авторитет. Они и сейчас идут в первых рядах движения за кооперирование аратских хозяйств. В частности… — Он сделал паузу и заглянул к себе в тетрадь. Собравшиеся тут же задвигались и устремили на него свои взгляды. В их глазах застыло любопытство: «О ком же он скажет?» Секретарь кашлянул и продолжил:

— В частности, Намжил, Данжур, Цокзол, Жамадорж… — И, оторвавшись от тетради, посмотрел в зал.

Дремавший в это время Намжил, услышав свое имя, подумал, что его вызывают, и, вскочив на ноги, громко представился:

— Я!

Раздался взрыв смеха. Намжил, ничего не понимая, стал оглядываться по сторонам. Секретарь тоже заулыбался, но в это время кто-то дернул Намжила за подол и сказал: «Садись». Намжил все-таки еще спросил с удивлением:

— А меня разве не вызывали?

В зале снова засмеялись, но начальник сомонной администрации постучал карандашом по столу и успокоил зал.

— Люди у вас прекрасные, — продолжал секретарь аймачного комитета. — С такими можно и горы свернуть. Я глубоко верю в успех вашего дела и надеюсь, что вы превратите свое объединение в передовое хозяйство нашего аймака. Надо дело поставить так, чтобы у единоличников не осталось никаких сомнений относительно пользы и выгоды коллективного труда. — На этом он закончил свою речь.

После выступления секретаря аймачного комитета произошла некоторая заминка. Никто не знал, нужно ли аплодировать ему или нет. Сначала все смотрели друг на друга, потом на Лха-насана, но в это время наконец раздались чьи-то хлопки, и их сразу же подхватил весь зал.

Цокзол был страшно удивлен. Он собирался выступить и поддержать того старика, что первым отказался, а тут вдруг начальство его похвалило и совсем сбило с толку. Теперь уже ему некуда было деваться. «Некрасиво получится. И потом, взяв столько моего скота, не оставят же они меня на бобах. Надо вступать!» — решил он.

Затем выступил один коммунист и от имени всех заверил, что коммунисты, несомненно, возглавят движение.

Желающих выступить больше не нашлось, и прения прекратились. Встал Лха-насан.

— Первый секретарь аймачного комитета партии выступил сейчас перед вами с конкретной речью. Да и многие из вас за то, чтобы создать объединение. А кто против, тех прошу поднять руки! Мы не настаиваем, чтобы именно сейчас все изъявили желание вступить в объединение. Нет! Кто сейчас не решается, может вступить и потом. Есть среди вас такие?

Но никто не поднял рук.

— Тогда поднимите руки те, кто за то, чтобы нашу артель преобразовать в объединение.

Руки подняли Данжур, Надоедливый Намжил, Цокзол… Человек десять остались сидеть не шелохнувшись, опустив головы. Тогда Лха-насан напомнил:

— Мы голосуем за создание объединения!

После некоторой заминки нехотя поднял руку Жамьян.

— Все понятно. Можно опустить руки. Все, кто сейчас не голосовал, могут идти, но вы хорошенько подумайте дома, посоветуйтесь с родными. Вполне допускаю, что многие из вас не успели еще посоветоваться, — попытался как-то смягчить создавшуюся ситуацию Лха-насан.

Встали Бямба Заячья Губа, старик-середняк, одна женщина — всего восемь человек — и направились к выходу. Все с любопытством смотрели им вслед.

В зале осталось двадцать четыре человека, которые проголосовали за создание объединения и утвердили проект примерного устава. С советами и пожеланиями выступил перед ними первый секретарь аймачного комитета.

Собрание избрало даргой объединения Данжура, завхозом, учитывая его прыть в таких делах, — Надоедливого Намжила и председателем контрольно-ревизионной комиссии — Данзана. Затем выступил Данжур:

— Я очень рад, что вы оказали мне столь высокое доверие. Ясно, что один Данжур не может создать объединение, и поэтому я глубоко верю в наш коллективизм. Я очень хочу надеяться, что вы все будете оказывать мне необходимую помощь.

Так в безбрежной степи зажегся очаг новой жизни.

Араты решили назвать свое объединение «Дэлгэрхангай-Ула».

Глава четвертая

Через несколько дней члены объединения «Дэлгэрхангай-Ула» отправились на сенокос (по местному — «собирать сено», так как понятия «косить» у них не было). Они впервые собрались все вместе, и им предстояло доказать единоличникам силу и мощь коллективного труда.

Араты разделились на две бригады. Одна отправилась в местность Зог-Шагшурга заготавливать чий, другая — в Баян, нарезать полынь.

…У дарги Данжура вид был чересчур официальный. Он носил за собой старую кожаную сумку, до отказа набитую разными бумагами и документами, касающимися объединения. Здесь были списки членов объединения, его внутренний устав, списки поголовья скота — в целом и отдельно по видам, чистые листы бумаги, карандаши. Все это, конечно, совсем не обязательно было брать с собой на сенокос, но Данжур и до создания объединения никогда не расставался со своей сумкой, а теперь и подавно чувствовал себя без нее словно без рук.

До объединения он находился на разных должностях, больших и малых. За это время с ним случалось всякое: то он низко падал, то вдруг взлетал вверх и лишь последние несколько лет не занимал должностей и пас скот.

Вообще же он страстно любил руководить и охотно соглашался с любым назначением. И к своим обязанностям относился всегда со всей ответственностью, отдавая себя работе днем и ночью, так что частенько забывал даже о еде.

Правда, сказать, что у него все получалось гладко, было бы неверно, но, как говорится, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Данжур всегда старался найти к людям соответствующий подход: с лентяями был официален и строг, с теми, кто недопонимал поставленных задач, — вежлив, обходителен, старался все им разъяснить, и не голословно, а ссылаясь на соответствующие бумаги и документы, которые всегда носил при себе. Были, конечно, и такие люди, которых приходилось уговаривать и упрашивать. Вот и получил он от односельчан прозвище «канцелярская крыса». И не только это! О нем в те времена можно было услышать много смешных и веселых историй.

Один курьезный случай произошел с ним, когда он работал начальником сомонной кооперации. Именно в это время пришло предписание оформлять все официальные документы новой письменностью, и ему ничего не оставалось, как бросить старое письмо и взяться за новое. К его чести надо сказать, что он старался вовсю, просиживая ночи напролет над новым письмом. И все же долгое время не решался сам оформлять официальные бумаги по-новому и пользовался чужими услугами. При этом он прибегал к маленькой хитрости.

К взрослым обращаться ему было неловко, поэтому его основными помощниками стали школьники. Вызывая кого-нибудь из мальчишек к себе, он, к примеру, просил написать его: «Выдать 10 кг муки», а затем неизменно добавлял: «Теперь распишись внизу поразмашистей моим именем». После он переписывал все это своей рукой и пускал в ход. В то время без подписи дарги нельзя было и шага шагнуть. Вначале все шло без сучка и задоринки, но однажды все же он попал впросак. До сих пор он вспоминает тот случай с дрожью в сердце.

Как-то Жамьян, отправляясь с верблюжьим караваном, попросил у кооперации несколько килограммов муки для личных нужд. Данжур, внимательно ознакомившись с его заявлением, сказал ему:

— Ты прекрасно знаешь, что с мукой сейчас туго, но поскольку ты отправляешься с караваном, то я тебе выделю. — И наложил резолюцию на его заявлении.

Не прошло и нескольких минут, как дверь его конторы с шумом распахнулась, и на пороге показался Жамьян. Данжур тотчас вскинулся:

— Ты что же врываешься без разрешения?! Ты что, не знаешь или забыл, что здесь официальное учреждение?! Выйди сейчас же! Выйди и попроси разрешения войти!

Но тут Жамьян и сам с пеной у рта набросился на него:

— А тебе, думаешь, можно издеваться над бедным аратом?! На что мне твои три метра веревки? Может, ты хочешь, чтобы я повесился?!

— Объясни толком! Что, в конце концов, произошло? Чего разорался?

— Я просил у тебя муки, а ты выписал мне веревки. Зачем они мне?!

Стали разбираться, и действительно оказалось, что Данжур вместо муки выписал веревки, а к тому же, расписываясь, вместо «ж» написал «ш», и получилось у него «Доншур»[50].

Острословы не заставили себя ждать. Они тут же окрестили своего даргу Доншуром, и эта кличка на долгое время прилипла к нему. В первое время стоило ему показаться где-нибудь, как его встречали хохотом.

Однако Данжур не падал духом. В течение целого года штудировал он новое письмо по солидному учебнику, регулярно посещал молодежные вечера и даже с большим успехом выступал на них с чтением популярного стихотворения Дамдинсурэна «Моя седая мать».

Он никакого внимания не обращал на тех многочисленных шутников, которые зло посмеивались над ним, говоря, что старый мерин решил выучиться иноходи.

Данжур любил работу. Он и часа не мог усидеть без дела, но больше всего ему была по душе именно руководящая работа. Об этом знали многие односельчане, если вообще не все.

В худоне он и впрямь был незаменимым человеком. Глава бага, хорошо зная его увлеченность, бросал его в самые горячие точки. Нужно было, к примеру, поторопиться с рытьем колодцев или строительством загонов или сырье вовремя сдать — лучше Данжура никто не мог это сделать.

Если же ему чего-то не доверяли, дело доходило до кровной обиды. Порученное дело он обязательно доводил до конца. Случалось, что он сам добровольно участвовал в некоторых кампаниях и выступал там в главных ролях. Как-то проводили хозяйственный учет, а его почему-то не привлекли, но он пролез в комиссию и проявил такую активность, будто сам же ее и возглавлял.

Данжур был безмерно рад, что его избрали руководителем объединения, и поэтому готов был всего себя отдать общему делу, хотя порой и сомневался в своих силах и способностях. «Стать бы снова молодым, получить образование…» — частенько думал он.

С началом сенокоса Данжур неотлучно находился при своих двух бригадах. Рабочей силы прибыло маловато — всего пять-шесть мужчин; остальные прислали детей и стариков.

Айл Цокзола представляла Улдзийма. Работа шла туго. В бригаде, которая работала в Баяне, Данжур пробыл два дня, и дело заметно продвинулось. До его прихода там работали только по утрам и вечерам — за день араты метали не более двух-трех копешек, а потом расходились. Данжур установил строгий распорядок дня и положил конец безделью и расхлябанности.

Заметив, что араты обедают поочередно, по два-три человека, он снял с сенокоса одну старушку, уговорив ее быть поваром. Улдзийму он назначил бригадиром и дал ей множество наставлений: строго соблюдать распорядок дня, вечером регулярно проводить учет убранного сена и обязательно складывать его в копны. В свободное от работы время устраивать читки газет и все такое.

Затем он поехал в другую бригаду. Угодья здесь оказались богатыми, и потому араты уже успели сделать немало, но и тут не все было благополучно. Дело в том, что раньше эти угодья принадлежали седьмому багу, и теперь тамошние араты заявляли на них свои права.

Данжур прибыл как раз в тот момент, когда между членами его объединения и представителями седьмого бага, явившимися туда тоже на сенокос, чуть ли не начиналась потасовка.

Руководитель бага требовал, чтобы дэлгэрхангайцы немедленно убирались домой. Данжур, разгневавшись, вмешался в спор:

— Да что вы себе позволяете?! Вместо того чтобы поддержать новое объединение, вздумали еще гнать наших аратов?

Араты из бага в один голос зашумели:

— Объединению, значит, свой скот кормить надо, а нам нет? Нашему скоту уже можно с голоду подыхать?!

По-видимому, их дарга рассуждал так же и полностью поддерживал своих аратов.

Данжуру нечем было крыть, и он, чтобы как-то уладить конфликт, смягчился и сказал:

— Ну что вы! Мы вовсе так не думаем. Все мы находимся в одинаковом положении. В конечном итоге скот нашего объединения и ваш скот являются государственной собственностью. Так что беречь его и заботиться о нем мы должны в одинаковой мере. Поэтому-то мы и вышли на сенокос, и незачем здесь делить на свое и чужое… Думаю, что мы не помешаем друг другу, наоборот, нам надо работать сообща.

— У нас свой план заготовки сена. Где же нам теперь столько накосить? Нет! Так дело не пойдет! В нашем баге живут и несколько членов вашего объединения. Они приехали сюда вместе с нами. План-то нам надо выполнять! Кто же за них будет работать? Выходит, что вы сами для них и будете заготавливать сено, — сказал дарга Дагвахорло.

Данжур снова вышел из себя:

— А что тут такого?! Они будут заготавливать для объединения, а вы для себя! Какое вам до них дело?

— Нет! Не совсем так. Живут они у нас и подчиняются нам, а это главное. И пока я дарга, я заставлю их работать на наш баг!

Слушая спор своих руководителей, некоторая часть аратов заколебалась. Одни считали так: раз мы относимся к багу, туда и нужно отдать заготовленное сено, зачем нам работать на двух хозяев. Другие же, наоборот, склонялись к тому, чтобы отдать его объединению, полностью отмежевавшись от бага.

Больше всех шумели члены бага, словно дэлгэрхангайцы собирались сейчас же забрать себе все угодья и увезти сено. Некоторые из них, подходя к дэлгэрхангайцам, прямо говорили:

— Жили ведь мы все в ладу и согласии в одном баге, чего теперь вам вдруг вздумалось отделяться от нас? Самостоятельности захотелось, да? Отщепенцы несчастные!

Данжур места себе не находил, слушая их, как ему казалось, глупую болтовню. А впрочем, такая ли уж болтовня на самом деле?.. Может, это чьи-то происки?..

Он тут же собрал всю свою бригаду, распорядился разобрать палатки и грузить заготовленное сено. Сам же сказал Дагвахорло:

— Теперь понятно, что вы за народ! Мы еще посмотрим, кто вам позволит притеснять объединение! Посмотрим!

— Вот и хорошо! Обижаться нам нечего, остается только радоваться. Поскорее бы вы убирались отсюда! — ответил тот.

— Дагвахорло! Ты находишься на ответственном государственном посту и мелешь такую чепуху. Подумал бы сам, какие идеи ты тут высказываешь! — зло бросил Данжур. Тот промолчал и ничего не ответил.

Дэлгэрхангайцам ничего не оставалось, как отправиться в Баян на соединение с другой бригадой.

Данжур на протяжении всего пути ни с кем не обмолвился ни единым словом. Он понимал, что был посрамлен единоличниками, сметен, словно перекати-поле. Тем не менее он твердо верил в завтрашний день и в свою победу. «Будущее за нами, и никто нас не столкнет с избранного пути», — подумал он, и настроение у него сразу поднялось. Он стал разговорчив и не заметил, как приехали в Баян.

У палаток никого не оказалось. Все разбрелись, собирая сено. Лишь одна старушка копошилась у костра, готовя обед бригаде. Данжур, как только остановились, скомандовал всем сразу же отправляться на сенокос. Он и сам взял серп и подошел к Улдзийме. И тут его ожидала еще одна неприятность. Оказалось, что несколько человек после малого полдника бросили работу и отправились к старику Галсандоною на гулянку.

Айл Галсандоноя недавно перекочевал из Богинодоя в Замын-Гашун, и хозяин решил устроить по этому случаю праздник, пригласив на него соседние айлы. Был у него и другой повод для гулянья — завершение валяния войлока.

— Тьфу! — плюнул Данжур, окончательно выходя из себя. — Ну что это за старик! Каждый год закатывает такие гулянки, что весь народ сбегается к нему, а его айл и не подумал выходить на сенокос! — И тотчас отправился прямо к нему.

На закате солнца он вернулся, ведя за собой беглецов. Всем бросилось в глаза, что и сам дарга был слегка навеселе.

Выяснилось, что Данжур, явившись к старику, попытался разогнать компанию, но из этого ничего не вышло, хотя он и урезонивал прогульщиков начальническим тоном. На его отказ от угощения не обратили внимания и чуть не силой заставили его принять архи и кумыс.

Обо всем этом рассказали остальным свидетели происшедшего, прежде чем снова взяться за работу, чтобы искупить свою вину и наверстать упущенное.

Некоторые поддержали своего даргу, другие, у кого рыльце было в пушку, стояли на том, что Данжуру не следовало бы особенно распинаться в такой обстановке: праздник есть праздник и ничто не должно омрачать его.

За несколько дней члены объединения заготовили столько сена, сколько не заготавливали в сомоне, наверное, за последние двадцать лет. Все сено было сложено в три огромных стога. Глядя на них, кто с завистью, а кто с удивлением говорил:

— Как же им удалось собрать столько? Уму непостижимо!

Бригада, разумеется, была довольна, а дарга Данжур, нахваливая своих работников, обращался к ним не иначе как: «Сынок!.. Сестричка!.. Браток!..» — и все приговаривал:

— Вот где мы показали преимущества коллективного труда!

Однажды приехал к ним секретарь партийной ячейки сомона Лха-насан и вручил красное знамя победителей соревнования. Побывал в гостях и корреспондент аймачной газеты, написавший о них заметку. Прочитав ее, все воодушевились и трудились на сенокосе до тех пор, пока всю траву в окрестностях не подобрали.

Глава пятая

Отцвели и завяли белые зонтики многокорешкового лука. Зеленый ковер степи пожелтел и теперь золотисто поблескивал. Изредка моросил косой дождь, напоминая о наступающей осени.

Приближался учет скота, и араты начали собирать свои стада поближе к айлам. Время поджимало. Некоторые спешно отправились на поиски отбившихся животных, другие торопились взыскать свой скот у должников: чего доброго, потом не докажешь, кто хозяин. Те, кто уходил на дальние стойбища, уже пригнали скот домой.

…В день, когда закончился сенокос, Улдзийма вместе с двумя девушками, с которыми успела подружиться на работе, весело, с песнями доехала до Замын-Гашуна и, расставшись с ними на перекрестке, отправилась домой.

Солнце клонилось к закату… Улдзийма спешила вернуться домой до вечерней дойки. Подстегивая коня, она, преодолев немалое расстояние, приехала домой вовремя. Табун уже был в загоне, а овцы паслись рядом с юртой.

Приблизившись к юрте, она почувствовала резкий запах свежего помета, доносившийся со стороны загона; приятно потянуло дымком горевшего аргала, но ей почему-то стало грустно, будто она не домой приехала, а в безлюдную степь. И дни, проведенные на сенокосе, показались самыми прекрасными в ее жизни.

Навстречу выбежала ее пятнистая, словно леопард, собака и начала ластиться. Она погладила пса по голове, и тот, визжа от радости, встал на задние лапы и принялся обнюхивать ей лицо. Улдзийме это не понравилось, и она, отогнав собаку, вошла в юрту. Мать стояла, держа в руках скамеечку для дойки кобылиц — собиралась уже идти в загон.

— Ой! Доченька моя вернулась… Устала, наверно? — запричитала она и поцеловала ее в щеку, пахнущую терпким запахом полевой полыни. — Что так скоро? Неужто успели уже все сено собрать? — засыпала она ее вопросами.

Улдзийма улыбнулась в ответ:

— Неужто и впрямь скоро? — И затем добавила: — Все сено убрали, вот и приехала.

Цэвэлжид отставила скамеечку в сторону и, подбросив в печку аргал, ласково обратилась к дочери:

— Пей пока кумыс, доченька, а я сию минуту сварю чай… И много вы собрали сена?

— Много! Очень много!.. А что, мама, мы собираемся откочевывать отсюда?

— Да, доченька. Видно, послезавтра и откочуем.

— И куда же отправимся?

— В Хангийн-Хундуй. Отец говорит, в другой баг переходить… Здесь-то у нас все родное… Ведь всю жизнь провели мы в этих местах, с каждым бугорком, с каждым камешком сроднились… А там? Все чужое и незнакомое… Тяжело, наверное, будет. Отец сказал, что еще до учета скота все члены артели караванщиков будут объединяться в один баг. И свой скот, видать, тоже в этот баг сдадут. Прямо не знаю, что и делать… Мне бы не хотелось срываться с насиженного места, — проговорила Цэвэлжид и с надеждой посмотрела на дочь.

— Да это же очень хорошо! — обрадовалась Улдзийма. Она давно мечтала перекочевать.

Цэвэлжид, пока дочь была на сенокосе, неоднократно пыталась переубедить мужа, но тот твердо стоял на своем. Дошло даже до того, что он отругал жену и приказал ей больше не вмешиваться не в свое дело. Она очень обиделась на него и надеялась, что дочь станет на ее сторону, поэтому и ждала с нетерпением ее возвращения. Но радость ее оказалась преждевременной.

Цокзол всегда кочевал в гордом одиночестве, держась особняком от других айлов. Из года в год он выбирал для своего стойбища самые глухие места, подальше от людских глаз. Из-за этого приходилось всю работу делать самим, а скота у них было много. Но даже не поэтому Улдзийме хотелось перебраться поближе к айлам — просто она давно соскучилась по людям, по живому разговору и веселью.

Радостное возбуждение дочери не пришлось по душе Цэвэлжид, но, понимая, что ей уже не уговорить ни мужа, ни дочь, она как-то сникла и вся ушла в себя.

Утром мать с дочерью встали чуть свет и за целый день не присели даже передохнуть. Дел по хозяйству, пусть и незаметных, накопилось множество, а тут еще надо было тщательно подготовиться к перекочевке: наполнить кумысом бурдюки, вскипятить полный котел молока и сделать творог, спрессовать сыр, собрать и уложить вещи.

Солнце еще только начинало клониться к западу, когда Улдзийма погнала кобылиц на водопой. Цокзол отправился за верблюдами.

Лошади, растянувшись цепочкой и фыркая, послушно направились к озеру Увтийн-Нур. Улдзийма, насвистывая, словно степная птичка каменка, ехала за табуном на высоком гнедом скакуне.

На душе было светло, сердце взволнованно билось, точно впереди ожидала ее какая-то радость. Неужели любовь? Но кто тогда он? Тревожное, неведомое, но, видно, долгожданное чувство охватило все ее существо, и она вся трепетала от счастья, будто вот-вот должна была встретить своего избранника.

В последнее время в жизни Улдзиймы произошла какая-то необъяснимая перемена, и она пыталась разобраться в ней. Еще вчера для своих односельчан она была лишь девочкой, а теперь отношение к ней резко изменилось: на нее стали смотреть как на невесту и гадать — какой же айл готовится к свадьбе? И говорили об этом уже в открытую. Не слышать об этом девушка не могла и поначалу немного сердилась, но злость ее оказалась напрасной, поскольку она сама вскоре поняла, что никто над ней не насмехается, наоборот — стали больше уважать и смотреть на нее с каким-то благоговением. Но как-то незаметно исчезла и детская непосредственность в ее отношениях с людьми — словно ее отделила от них невидимая пропасть.

«Неужели я и впрямь стала таким уважаемым человеком, что всем непременно надо отвешивать мне поклоны?» — задумывалась иногда Улдзийма.

Оснований для таких сомнений у нее было предостаточно, хотя бы одно то, что к ее сверстницам по-прежнему обращались запросто, без того почитания и восторга, которые она стала замечать по отношению к себе.

Беда Улдзиймы заключалась в том, что она никак не могла осознать простую вещь: она расцвела и превратилась в прекрасный цветок, мимо которого без восторга невозможно было пройти.

Как к яркому цветку летят бабочки, чтобы насладиться его нектаром, так и Базаржав стремился к Улдзийме.

После праздника урса из уст в уста, от айла к айлу стали передавать: «Дочь Цокзола, говорят, выходит замуж за Базаржава… Улдзийма, сказывают, не будет дальше учиться и выходит замуж… Базаржав как будто уже живет у Цокзола и готовится к свадьбе…»

Улдзийма, когда впервые услышала об этом, от стыда несколько дней не могла смотреть людям в глаза.

…Табун уже достиг озера, лошади вошли в воду. Вспугнутые утки с шумом перелетели на другой берег, а пара турпанов высоко взмыла вверх и с криком «гааг-гааг» покинула озеро.

Улдзийма разнуздала своего скакуна и тоже подвела его к воде, чтобы напоить. Солнце уже опустилось на гребень хребта, его лучи скользнули по ослепительно сверкнувшей глади озера, коснувшись верхушек и стеблей камыша, густо росших у берега.

Табун, фыркая, растянулся цепочкой, как стадо коров, и медленно направился на восток. Улдзийма, любуясь представшей перед ней картиной, все еще стояла на берегу.

Ее конь наконец-то поднял голову и отряхнулся, словно хотел сбросить усталость. Улдзийма окликнула лошадей, но они не остановились. Не дав потуже подтянуть подпруги, скакун ее потянулся за табуном. Улдзийма снова крикнула и, на ходу вскочив в седло, поскакала вдоль берега. И вдруг она заметила, как какой-то всадник бросился наперерез к ее лошадям и, размахивая кнутом, стал гнать их обратно.

«Кто бы это мог быть?» — подумала она, отпуская поводья. Скакун резво взял с места и в один миг примчал ее к табуну.

— Ну и отчаянная же ты! Земля ведь твердая, — улыбаясь, встретил ее Базаржав.

Улдзийма стыдливо улыбнулась в ответ, поправила полы дэли, раскрывшиеся во время скачки, и посмотрела на Базаржава, но взглянуть ему прямо в лицо все-таки не решилась. Опустив взгляд, она молчала — ею овладел не то страх, не то радость.

Базаржав тоже не находил, что сказать, и ерзал в седле. Затем буркнул:

— Ваши… Это… — Он кашлянул и наконец нашелся: — Отец твой дома?

— Дома. За верблюдами отправился! Мы собрались откочевывать, — ответила Улдзийма.

— Да? И куда же?

— В Хангийн-Хундуй, наверно…

— Все, похоже, туда собрались… Два-три айла я там уже заметил, — сообщил Базаржав.

Сердце у него в груди трепетало. Ему хотелось так много сказать, но он ничего не мог поделать с собой — язык как отнялся. И он молчал, хотя во всей округе трудно было сыскать более словоохотливого человека, чем он.

Они молча следовали за табуном и вскоре достигли южного склона Номгона. Ехали рядом, то коленом, то стременем задевая друг друга. Можно было, конечно, и разъехаться, но они, словно привязанные, держались рядышком. Улдзийма так и не взглянула Базаржаву в лицо, хотя успела заметить его новые кожаные сапоги, загрязнившийся коричневый дэли. Грива его вороного скакуна была аккуратно подстрижена, каждое его движение говорило о том, что хозяин успел уже хорошо его объездить.

Улдзийме казалось, что Базаржав смотрит на нее, и поэтому она, боясь встретиться с ним взглядом, не решалась поднять глаза. Солнце уже село. Пора было оставить табун и возвращаться домой, но они все продолжали гнать его вперед. Лошади уже прошли весь склон и повернули направо. И тут Улдзийма, словно опомнившись, остановила коня.

— Ну хватит… И так слишком далеко угнали… Мне пора уже возвращаться.

Базаржав, придержав коня, вздохнул, потом посмотрел на закат и произнес:

— Можно мне немного проводить тебя?

— Зачем? — испуганно спросила Улдзийма.

— Да просто так! Проедем немного вместе… Хорошо с тобой…

— А что тут хорошего?

— С тобой, говорю, быть хорошо!

— Не обманывай.

— Истинную правду говорю!

Они оставили табун и повернули на восток. Скакун Улдзиймы сначала никак не хотел расставаться с табуном, но затем все же нехотя поплелся за лошадью Базаржава. Сначала они ехали шагом, потом рысью и, наконец перейдя на галоп, не заметили, как оказались у айла Улдзиймы.

— Пора и мне домой… — с грустью вымолвил Базаржав.

Улдзийме было неловко, что она припозднилась, и, решив, что так будет легче оправдаться перед родителями, она пригласила его:

— Между прочим, наша юрта для гостей всегда открыта.

— Конечно! Я сам давно знаю о вашем гостеприимстве, но дело вовсе не в этом: побаиваюсь я твоего отца… Так что мне пора, — снова с грустью проговорил Базаржав и, повернув коня, тут же ускакал.

Улдзийма некоторое время смотрела ему вслед, потом тяжело вздохнула. Базаржав летел в сторону заката, над степью еле слышно разнеслась его печальная песня. Улдзийму тоже охватила грусть, и сердце ее сжалось.

Любовь! Без сомнения, она! Всем своим существом девушка почувствовала невыносимое одиночество, ей захотелось улететь за Базаржавом. Нехотя повернула она коня и подъехала к своей юрте.

Утром айл Цокзола собрался в путь. Небо, еще ночью чистое и усыпанное звездами, обмануло: начал накрапывать мелкий дождь. Но Цокзол сборов не отменил.

Цэвэлжид, собирая вещи, без конца причитала:

— Надо же такому дню случиться! Вчера ведь было ясно. Что за напасть такая?.. И почему обязательно в такой день надо кочевать?

Ее упреки, разумеется, относились вовсе не к небу, они прямо предназначались Цокзолу. Ей бы хотелось, воспользовавшись непогодой, остаться в родных местах и никуда не откочевывать.

Цокзол все прекрасно понимал и поэтому ни слова не обронил, пока не кончили укладывать вещи.

Улдзийма отмалчивалась, не желая становиться ни на чью сторону. У нее сейчас одно было на уме — поскорее отправиться в путь, поближе к своим сверстницам, и она проворно помогала родителям.

Когда все было готово, Цокзол подсел к еще дымящемуся очагу, закурил, выпил чаю и, глядя на небо, проговорил:

— Думаю, скоро прояснится… Цэвэлжид! А ты не хочешь чаю? И ты тоже, Улдзийма… — Он повернулся к дочери и подал ей чашку.

Цэвэлжид в это время подбирала сор: нельзя, откочевывая, оставлять после себя на старом месте грязь и мусор.

— Улдзийма! Ты попей, а я, пожалуй, не буду… Не вздумай только выливать остатки, принесешь сюда!

Испокон веков считалось плохим предзнаменованием разливать, пусть и нечаянно, кумыс, молоко, чай и любую другую жидкость на старом стойбище в день перекочевки, а на новом месте, наоборот, все позволялось — это считали добрым знаком.

Улдзийма с удовольствием выпила чай, а остатки отнесла матери, которая к этому времени успела закончить уборку. Та взяла чайник и принялась засовывать его в угол сундука, уже навьюченного на верблюда, но задела вьюк другого верблюда, с бурдюком, — немного кумыса пролилось на землю.

Цэвэлжид, испуганно вскрикнув, тут же наклонилась, коснулась пальцами мокрой земли, обмазала себе лоб и стала причитать:

— Боже! Не к добру это… Кто знает, как теперь доедем…

Цокзол тоже расстроился — в душе он и сам был человеком суеверным.

Боясь, что встревоженные верблюды начнут толкать друг друга, Цэвэлжид быстро подошла к головному и повела его, а за ним тронулись и остальные. Цокзол тоже оседлал своего скакуна. Улдзийма, пристроившись за вьючными верблюдами, в хвосте каравана, погнала овец.

По-прежнему накрапывал дождь.

Так айл Цокзола оставил свое родное кочевье и отправился в Хангийн-Хундуй, где ждала их новая, неведомая жизнь. И сколько таких кочевий было оставлено на необъятных просторах Монголии, жители которых отправлялись строить новую жизнь!

Ах, родные кочевья! Заросли вы теперь травой, и навсегда стерлись с лица земли ваши следы.

Глава шестая

Словно стая перелетных птиц, слетелась в долину Хангийн-Холой большая группа юрт, и она от обилия скота запестрела узорчатым ковром.

Члены объединения «Дэлгэрхангай-Ула» были довольны, и не только тем, что выбрали хорошее место для стойбища. Ведь им впервые удалось собраться вместе, одной семьей.

Они были твердо убеждены, что так будет веселее и дружнее работать. Но, пожалуй, больше всех был доволен дарга Данжур. Тому были свои причины. Во-первых, он считал, что так постепенно можно будет приучить людей к коллективному труду, а заодно и выбрать подходящее место, чтобы окончательно осесть и объявить Хангийн-Холой землей объединения. С другой стороны, его не менее радовало и то, что все айлы охотно согласились на совместную кочевку.

Семья Цокзола тоже решила перекочевать в тот же день в Хангийн-Холой, но обосноваться в местности Аман-Ус, откуда хорошо просматривались бы юрты, расположившиеся в долине.

День выдался дождливый, и Цокзол спешил. После полудня дождь усилился. Цокзол с женой и дочерью, едва успев разгрузить все свое имущество, тотчас же взялся собирать юрту. Не оставаться же им под проливным дождем без крыши над головой, да к тому же еще со скарбом.

Помогая мужу собирать юрту, Цэвэлжид, не скрывая своего недовольства, успела ехидно заметить:

— Говоришь, объединение, объединение, а куда же оно делось? Люди, можно сказать, в такую беду попали, а эти все в свои норы попрятались. Вот тебе — все за одного, один за всех! Признался бы уж, что обманывал меня…

— Что ты мелешь! Давай связывай стены! С юртой надо как можно быстрее управиться, а ты тут разводишь всякую болтовню! — зло крикнул Цокзол. От волнения у него и так ничего не клеилось, а тут еще жена подбавила масла в огонь.

Улдзийма молча таскала под наспех сколоченный навес вещи. Услышав перебранку родителей, она заступилась за отца:

— Вот всегда ты, мама, так, без упреков не можешь обойтись! Откуда же им знать, что мы здесь маемся? Если бы знали, наверняка бы пришли на помощь.

Улдзийма определенно была на стороне отца, хотя и не успела во всем как следует разобраться. Правда, она много читала в газетах о разных объединениях, но до конца понять, что же это такое, так и не смогла. И тем не менее она поддерживала отца и радовалась его решению.

Но Цэвэлжид не хотела сдаваться:

— Надо же! Какими революционерами все стали! Видать, я одна осталась темной недоучкой.

Однако никто ей и не перечил.

Дождь усиливался, и Улдзийме очень хотелось, чтобы кто-нибудь их заметил и помог. Она частенько посматривала в долину, но оттуда никто не ехал. И все-таки именно она первой разглядела всадника, появившегося из-за холмика с восточной стороны, и стала следить за ним, боясь, что он не заметит их и проскочит мимо.

Она уже собралась крикнуть, но в этот момент всадник повернул своего коня прямо на них.

Едва успев закрепить стены, взялись стыковать решетчатую стену и дверь. Надо было вставить жердь в отверстие верхнего круга и закрепить ее на штырях решетки — после этого уже ничего не стоило натянуть крышу и покрыть войлоком стены юрты.

Цокзол стоял в середине юрты, держа над головой внутренний обод тоно с крестовиной, а Цэвэлжид с дочерью пытались завести жердь, но у них ничего не получалось. У Цокзола онемели руки, и он уже стал кричать на своих. В это время к ним и подъехал всадник. Это оказался Базаржав. Он проворно спрыгнул с коня и бросился помогать женщинам. При этом успел поинтересоваться у Цокзола:

— Как прошла кочевка?

Одна из жердей была наконец установлена, и на ней закрепили обод тоно. Только теперь Цокзол вышел из юрты и ответил:

— Перекочевали-то благополучно, но вот упустили время и попали под дождь. Сам видишь. — И повернулся к своим: — А вы поторапливайтесь, начинайте таскать вещи, не то намокнет все. — Потом, взявшись за очередную жердь, спросил у Базаржава: — Что нового? Где был? Нашел ли своих лошадей? — И показал рукой: — Эта жердь, кажется, от притолоки, не перепутай!

А Базаржав, хотя и хорошо знал Цокзола, смотрел на него сейчас с удивлением. Его мокрое обветренное лицо показалось ему суровым, да и весь он был словно высечен из гранита, на который лег утренний иней. «И как у такого здоровяка могла родиться такая нежная, хрупкая, словно горная серна, дочь?» — подумал он и ответил:

— Да тут, съездил недалеко.

На самом же деле он был на вершине Номгона — высматривал оттуда Улдзийму, чтобы перехватить ее во время перекочевки и поговорить. Однако она все время ехала с караваном, и он не решился приблизиться к ней при родителях. А когда дождь усилился, решил заехать в какой-нибудь айл и переждать там — так и пропустил их.

— Я все время расспрашиваю людей, но пока твоих лошадей никто не видел, — сообщил Цокзол.

— Лошади-то, говорят, были купленные, да притом еще откуда-то издалека. Наверно, к себе убежали.

На этом разговор о лошадях оборвался, и они, покончив с жердями, взялись за прокладки между стенами юрты. Улдзийма продолжала таскать вещи, а Базаржав украдкой поглядывал на нее и улыбался.

В том-то и заключается тайна любви, что ей не нужны слова. Влюбленные сердцем чувствуют друг друга и переговариваются меж собой взглядами. Они всегда найдут место и время, чтобы раскрыть друг другу свои сокровенные чувства. Так и здесь шел безмолвный разговор влюбленных сердец.

Цэвэлжид уже давно гремела посудой и суетилась у очага, готовя еду и чай. При этом она не переставала приговаривать:

— Вот молодец-то, сынок! И вправду хороший человек всегда вовремя поспевает, а что бы мы делали без тебя — до нитки бы промокли…

Что и говорить, Базаржав был рад ее словам. Дождь еще больше усилился — лил как из ведра. Цокзол с Базаржавом едва успели управиться с юртой и, накрыв стеганым войлоком остатки вещей, забежали под крышу.

Постепенно ливень перешел в мелкий, но густой дождик.

— Вот поливает! Не успел обежать юрту, как насквозь промок. Смотрите-ка! — вертел свой тэрлик Цокзол.

В юрте стелился густой дым от аргала, и лишь тусклый свет просачивался в открытую дверь. Пока Цокзол с Базаржавом занимались юртой, Улдзийма с матерью почти все расставили внутри, только пол еще не успели застелить, и поэтому пришлось усесться прямо на землю. Цэвэлжид хлопотала у очага и не могла скрыть своей радости.

— Вовремя управились… И все благодаря Базаржаву. Ну что это такое? Прямо на землю постороннего человека усадили! Подай-ка хоть стеганый тюфяк! — обратилась она к дочери.

Базаржав в душе обиделся, что Цэвэлжид назвала его посторонним человеком, но тем не менее, продолжая курить, сказал:

— Ничего-ничего! Не беспокойтесь!

Цокзол тоже вытащил кисет, набил трубку и, прикуривая у Базаржава, мягко спросил:

— Сынок, а ты седло-то занес?

— Не успел, но это не страшно — я накрыл его чепраком.

— Да что ты! Надо занести, а то подпруги намокнут!

В этот момент Улдзийма принесла ему тюфяк, и он, не посмев отказаться, сел на него. Конечно, Базаржаву было приятно, что его так принимают, но он все еще стеснялся Цокзола и с трудом скрывал волнение.

К вечеру дождь прекратился.

Цокзол в тот день не успел натянуть веревку для привязывания жеребят, и теперь они резвились в табуне.

Базаржав стал собираться в дорогу.

— Будет время, заезжай, сынок! Поможешь бычка зарезать, — не забыл пригласить его Цокзол.

Тот, даже не спросив, когда нужно приезжать, только буркнул в ответ:

— Как-нибудь приеду.

Базаржаву очень хотелось на прощание поговорить с Улдзиймой, но он не знал, как это сделать. Наконец придумал.

— Попридержите пса.

Цэвэлжид тут же напустилась на дочь:

— Да что ж это ты!.. Вот горе! Иди быстрее!

Улдзийма вышла из юрты, и Базаржав последовал за ней. Догнав девушку, он поманил ее пальцем, а сам, не останавливаясь, направился к своему скакуну. Улдзийма послушно пошла следом, и когда она поравнялась с ним, он сказал ей:

— Я ждал тебя на перегоне и не дождался…

— Правда?

— А ты как думала? Ждал, ждал, но тебя точно привязали к твоим овцам…

— Не могла я мать одну оставить.

В юрте громко кашлянул Цокзол, и они испуганно оглянулись. Базаржав легко вскочил в седло, а Улдзийма вернулась в юрту. Вот до чего пугливой бывает иногда любовь…

Наутро Цокзол наконец-то натянул веревки для привязывания жеребят и отправился за табуном. Когда он перед малым полдником пригнал его домой, то заметил у своей коновязи пять-шесть оседланных лошадей.

В ту же минуту из юрты появился Носатый Жамба, за ним еще несколько человек. Подойдя к Цокзолу, гости чинно осведомились:

— В сохранности ли твой табун? Все ли с ним ладно?

Затем они стали помогать ему отделять жеребят от кобылиц. Но сделать это оказалось не так-то просто — жеребята за сутки успели привыкнуть к свободе и теперь резвились вовсю. Мужчинам едва удалось справиться с ними. Покончив с делом, сели перекурить. Одни взялись нахваливать лошадей Цокзола, другие — вспоминать легенды о знаменитых скакунах.

Цокзол любил, когда говорили о его лошадях, и теперь тоже, обрадовавшись начавшемуся разговору, старался вовсю, расписывая достоинства каждой понравившейся им лошади. Все прибывшие, за исключением Носатого Жамбы, были членами объединения. Поэтому-то Цокзолу было с ними особенно легко — скрывать что-либо от единомышленников он не собирался.

Продолжая разговор о лошадях, они направились к юрте. Тут-то Носатый Жамба и заявил:

— Таких лошадей отдавать в объединение! Как подумаю об этом, на душе черно становится.

— Почему? — удивился Надоедливый Намжил.

— А как же! Ведь по своему усмотрению ими уже не распорядишься… Свое есть свое! Захотел — заколол! Захотел — куда надо поскакал! Я, может, и не прав, но ты сам посмотри, табун-то у него какой! Он сейчас как раз в рост пошел. Через пару годков все бы ахнули от зависти…

— Да что тут говорить! Я сам давно завидую Цокзолу! — поддержал его один из гостей.

— А какая разница, где будет скот — дома или в объединении? Не все ли равно? Думаешь, там наши табуны смешают? — ответил Намжил.

— Наверное, ты прав, — улыбнувшись, согласился Жамба.

А у Цокзола словно оборвалось что-то внутри, и он подумал: «Действительно, года через два мой табун мог бы стать хоть куда, на зависть всем…»

В юрте они налегли на кумыс, и разговор пошел веселее. Вдобавок Цэвэлжид стала угощать их самогоном, от чего гости быстро захмелели. Тут Носатый Жамба пододвинулся к Цокзолу и зашептал:

— Ты, я вижу, собираешься в объединение вступать, а я, брат, повременю… Мы с тобой давно знакомы, и ты меня хорошо знаешь… Так что, я надеюсь, ты не откажешься выделить мне несколько лошадей от своего табуна.

Цокзол не совсем понял его просьбу, но все же ответил:

— А что ж! Можно и договориться!

Жамба затянулся и, пуская в потолок дым, продолжал:

— Ты, наверно, не обидишься, если я признаюсь, что уже успел присмотреть нескольких… Вот их-то мне бы и взять… А лошадки у тебя, что и говорить, просто загляденье.

Здесь к разговору присоединился Жамьян. Нарочито громко обращаясь к Цокзолу, он сказал:

— Лошадки-то ведь твои здесь и останутся, в нашей же впадине. Никуда их не угонят. До того как сдать свой скот в объединение, надо ими как-то воспользоваться… Другого такого счастливого случая может и не представиться… Овец-то с тобой вовремя сбыли…

Жамба оглядел всех своими помутневшими глазами и, явно надеясь урвать выгоду для себя, стал нахваливать Цокзола:

— Со скотом теперь просто беда! Требуют выращивать, а вырастишь много — сами начинают упрекать: разбогател, мол! С одной стороны, Цокзол наш правильный путь выбрал! Действительно, сдал свой скот, и баста — никаких налогов. Так ведь? А с другой стороны, не надо забывать — сейчас самое благодатное время, чтобы кое-что в свой сундук положить…

Носатый Жамба был середняком, слыл азартным игроком и не однажды за разные делишки привлекался к ответственности. Было время, когда он вдруг лишился дара речи и три года разговаривал с односельчанами на пальцах. Но потом съездил в город и тут же заговорил.

— Врачи — это сила! Вылечили каким-то лекарством, — любил повторять он сам. Люди же говорили, что он схитрил, чтобы избежать призыва в армию.

Правда, его все уважали за находчивость и смекалку — при необходимости он мог хоть из-под земли достать то, что другим было не под силу.

И вот он с Цокзолом начал торговаться, а остальные внимательно наблюдали за ними, словно за борцами, схватившимися на надоме. Торг затянулся — они что-то долго не могли сойтись в цене. Между тем Намжил, видать, крепко захмелел, и его потянуло с кем-нибудь потолковать по душам. На глаза ему попалась Цэвэлжид.

Намжил любил играть в шахматы, но почти никогда не выигрывал. Все дело в том, что в игре он признавал только шахи и при первой же возможности начинал беспрестанно шаховать, а в итоге неизменно проигрывал партию. Если охотников играть в шахматы не находилось, не отказывался сыграть с ребятишками в хуа и заставлял играть до тех пор, пока не выиграет сам. Из-за этого-то и пристало к нему прозвище Надоедливый Намжил.

— Создали мы объединение, и теперь у нас, я думаю, все пойдет как по маслу, — заговорил он, обращаясь к Цэвэлжид. — Даже не сомневаюсь в этом… Вот в позапрошлом году я перегонял овец в Алтан-Ово. Тогда-то и посмотрел на одно объединение. Вроде бы говорили, что название у него «Бяртзаны»[51]. Встретился я в тот раз с одним бяртзаном и все-то у него выудил… Бяртзан тот был хорошим человеком, воевал в полку вождя Сухэ-Батора. Да и после занимал довольно высокие посты. А медалей и орденов у него — на груди не вмещается. Ну точь-в-точь маршал! Он-то мне и открыл глаза, и с тех пор я все время мечтал об объединении… Ты же знаешь нашего Данжура. Так вот, как мы с ним встретимся, так, бывало, сразу же заговорим об объединении… а теперь вот создали его. И Цокзол наш вступил в него. Мы-то с ним знаем друг друга как облупленных! Сколько лет вместе ходили с караваном!.. Не сосчитать! Вот и секретарь аймачного комитета на недавнем собрании назвал его бяртзаном… — Намжил уже не мог остановиться, а Цэвэлжид заинтересованно слушала его.

Пока он болтал, сделка состоялась, и Носатый Жамба стал отсчитывать деньги. Намжил заметил это и тут же спросил у Жамьяна:

— Так на чем они сошлись?

— Три скакуна по пятьсот тугриков.

— Ай! Продешевил!.. — сорвалось у него.

— Лучше так, чем даром в объединение отдать, — ответил Жамба и добавил: — Хорошо ли иметь целый моток ниток и при этом ни единой иголки? — И громко захохотал.

Вскоре все разъехались.

Принимая гостей, семья Цокзола и не заметила, как пролетел день. Вечером Цэвэлжид впервые сказала добрые слова об объединении:

— Если объединенцы и дальше будут вести себя так, то будет прекрасно. Видел, как они помогли нам с жеребятами?

— Это что! И не такое еще увидишь, — отозвался Цокзол.

Он был очень доволен женой за щедрое угощение, поданное гостям. Успокоенный, он сидел теперь и с любовью смотрел на нее. А ночью лежал, вдыхая молочный аромат ее волос, и думал: «Все же жена моя умница и вовсе не упрямица. Сообразила все-таки, что объединение — дело стоящее».

Потом он несколько огорчился, вспомнив, что сам-то еще не очень хорошо разбирается в этом деле, но тут же успокоил себя тем, что в любом случае он знает больше, чем она. В этот момент мысли его прервала жена:

— А кого называют бяртзанами?

Цокзола ее вопрос застал врасплох, но после некоторого раздумья он ответил:

— Человека, который хорошо умеет грузить вьюки, и силача, который любит бахвалиться своей силой.

Его донельзя странный ответ до того насмешил Улдзийму, что она с головой спряталась под одеяло и дала волю неудержимому смеху.

Глава седьмая

Было тихо и спокойно. Осеннее солнце грело по-летнему тепло. Наступил полдень, время дойки кобылиц. Доила их Улдзийма, а отец возился с жеребятами. Обласканный теплыми лучами солнца, табун разбрелся, и многие лошади легли подремать. Изредка было слышно, как они фыркали своими мягкими, бархатными ноздрями. Присмирели и жеребята, некоторые из них не хотели даже вставать, и приходилось Цокзолу поднимать их силой.

Сегодня он почему-то вспомнил Базаржава, подумав: «Отличный парень. К нему только ключик подобрать надо…» Потом спросил у дочери:

— Куда это Базаржав пропал?

Улдзийма от неожиданности растерялась. Сердце ее гулко застучало, но она ничего не ответила. Цокзол и сам почувствовал себя неловко, заметив, как смутилась дочь. Взглянув в сторону Хангийн-Хундуй, он увидел, как от одной из белеющих юрт отделился всадник и понесся во весь опор в их сторону.

Следя за верховым, он определил, что скачет какой-то паренек: взрослый, а уж тем более пожилой человек не летел бы сломя голову, лавируя между кустарниками.

— Хм! Куда это он подался в такую жару? — буркнул Цокзол. Улдзийма тоже присмотрелась. Всадник по-прежнему мчался стрелой, поднимая за собой облако пыли.

У юрты, от которой он отъехал, было видно много оседланных лошадей.

«Гуляют, видно… А что там еще может быть? Верховой-то, видать, навеселе. Может, хочет на праздник пригласить?..» — строил догадки Цокзол.

Они закончили дойку и направились к юрте. Едва успели подойти к дверям, как всадник уже был здесь. Это оказался сын Данжура. Мальчуган ерзал в седле, еле сдерживая разгоряченного скакуна.

— С какими вестями прискакал, сынок? — осторожно поинтересовался Цокзол.

— Отец вас приглашает на собрание, — ответил тот.

— А что за собрание?

— Не знаю! Отец только сказал, чтобы вы приехали.

— Ладно. Передай, что приеду.

— Он просил сейчас же приехать, аха, а мне нужно еще в другой айл сгонять, — выпалил мальчишка, поворачивая коня.

— Да ты что? Слезай и попей кумыса, — пригласил его Цокзол и крикнул жене: — Цэвэлжид! Угости малыша хурутом[52].

Улдзийма, не скрывая любопытства, смотрела на забавного паренька. Тут появилась Цэвэлжид и, протягивая ему хурут, умильно спросила:

— Это чей же такой славный?

Тот, как и положено, принял его на протянутых ладошках, повернул коня и умчался.

— Какой славный мальчик! Чей? — повернулась Цэвэлжид к мужу.

— Дарги Данжура, — ответил Цокзол.

— Так и знала! Такой умница…

Цокзол немедля принарядился и отправился на собрание. У юрты уже было много народу. Люди, разбившись группками по два, по три, сидели в тени и курили. Среди них он заметил Жамьяна и Надоедливого Намжила. Подойдя к ним, поздоровался и стал набивать трубку. В юрте, судя по всему, тоже собралось много народу — слышно было, как там разговаривали и шумели…

Цокзол, взяв Намжила за рукав, спросил:

— Что за собрание? Ты знаешь?

— Говорят, будут обсуждать вопрос об обобществлении скота.

— Надо же! — пробасил в ответ Цокзол.

А старика точно прорвало вдруг:

— Нет, ты только посмотри, как все в жизни интересно! Как-то жил здесь, в Хангийн-Ус, один русский. Наши звали его Высокий Рыжий, хотя у него и свое настоящее имя было… — Тут он невнятно выговорил какое-то слово, и все решили, что старик произнес его русское имя. Кто-то поинтересовался:

— А ты так хорошо его знал?

Намжил небрежно бросил:

— Мало того, что знал, но даже торговался с ним… Табак хотел у него купить.

— Вот черт! — похвалил его кто-то. А старик, воодушевившись, продолжал:

— Тот русский однажды мне сказал: «Намжил! Очень скоро в этой просторной долине будет пастись скот коммуны. Много, очень много скота здесь уместится…» Значит, верно говорят, что русские умные. С тех пор десять лет прошло. Теперь-то я понимаю, что говорил он правду… Видать, еще тогда знал, что́ здесь будет в наши дни…

Кое-кто поверил словам старика, другие засомневались, считая, что Намжил все выдумал — от него всего можно ожидать.

Действительно, одно лето в Хангийн-Ус в белой остроконечной палатке жили русские. Поваром у них был тот самый Рыжий, с которым говорил Намжил. Местные звали их «древесные русские», так как они целыми днями только тем и занимались, что ставили столбики. Это были топографы.

Однажды, когда тот остался один в палатке, Намжил пришел к нему попросить махорки. Дело было в первое послевоенное лето, поэтому с красным табаком и зеленым плиточным чаем было туговато.

Если бы кто слышал их разговор, то со смеху живот бы себе надорвал. К счастью старика, беседа их происходила наедине. Когда Намжил вошел в палатку, Рыжий накрывал на стол, сколоченный из длинных досок, выкладывал соленую рыбу.

— Конец света! Это у тебя змееныши, что ли?

Русский в ответ дружелюбно улыбнулся и, видимо подумав, что старик приветствует его, сказал:

— Сайн, сайн! (Хорошо, хорошо! — Он знал по-монгольски только это слово.)

Намжил на это тут же возразил:

— Да что тут хорошего?! Муу! (Плохо!) — И, указывая на рыбу, поднял мизинец.

Русский громко расхохотался и снова повторил:

— Сайн, сайн!

Тогда Намжил взял одну рыбешку, рассмотрел ее и пробубнил про себя:

— Надо же! Чем человек питается… — Затем, обращаясь к нему, добавил: — Ой! Муу! Муу! Ты лучше купи овцу и мясо ешь! Ваш человек понимать или не понимать? — Все это он выговорил по-монгольски, но, как ему самому казалось, на русский манер.

Однако тот не понял и покачал головой. Тогда Намжил заблеял как овца и, показывая пальцем на рот, сказал:

— Иднээ! Иднээ! (Кушать, кушать!)

Тот снова не понял и, очевидно решив, что старик рассказывает какую-нибудь шутку, чтобы поддержать его, громко захохотал. Наконец Намжил, отчаявшись вдолбить ему, что надо есть баранину, попросил закурить.

Тут-то они легко поняли друг друга, и русский насыпал ему в горсть табака. Старик сразу же упрятал подарок в кончик пояса, перевязал его и, подняв большой палец, сказал:

— Сайн, сайн!

Тот тоже ответил:

— Сайн, сайн!

Конечно же, никакого разговора о «Коммуне» у них не было.

Зато вечером Намжил, с удовольствием покуривая трубку, рассказывал жене, как он общался с русским и они вполне понимали друг друга. К этому он еще добавил, что хотел заплатить ему за табак, но тот якобы отказался. Его жена, всегда преклонявшаяся перед его умом и находчивостью, за вечерней дойкой овец тоже рассказала соседкам, как ее муж встречался с русским. Старик из соседнего айла, прослышав об этом, сразу же явился к ним, чтобы попробовать русский табак, и за густым дымом, заполнявшим юрту, едва нашел Намжила. Он тоже набил трубку табаком и, жадно раскурив ее, нахваливал Намжила, утверждая, что у него проходит головокружение. Старик за разговорами еще и схитрить успел: докуривал не до конца и сумел остатками табака набить себе кисет.

Народ собрался, и Данжур всех позвал к себе в юрту, где и состоялось собрание.

Сам он прошел на хоймор, встал за маленький круглый столик, на котором уже были разложены всякие бумаги, кашлянул и, объявив собрание открытым, огласил повестку дня, в которой значился вопрос об обобществлении скота.

Об этом все араты уже знали, и интересовало их главное: сколько скота должно быть обобществлено. Ясно, что они очень переживали, боясь, как бы не потребовали обобществить слишком много.

В первую очередь дарга Данжур вновь подробно ознакомил собравшихся с внутренним уставом объединения, по нескольку раз зачитывая отдельные его пункты.

Затем он перешел к основному:

— Мы этот устав, если помните, сами же утвердили открытым голосованием. И устав должен быть уставом. Каждый из нас должен ему подчиняться. Все это яснее ясного. Но я хотел здесь сказать о том, что нам предстоит сделать после обобществления скота. Прежде всего надо решить, где мы его будем пасти, то есть где будут наши стойбища. Объединение и должно быть объединением. Правильно я говорю? — Он вопросительно посмотрел на аратов.

Те зашевелились и шепотком подтвердили:

— Да, да! Конечно…

Данжур снова заговорил:

— Мы успели изучить опыт некоторых передовых объединений, которые уже гремят на всю страну. В частности, опыт объединений Центрального и Завханского аймаков. Скажу откровенно: многое у них можно перенять. Мы скот нашего объединения не станем делить на плохой и хороший. Ко всему скоту у нас должно быть одинаковое отношение. Оплату будем производить соразмерно действительно выполненной работе, в трудоднях. — Тут он вытянул шею и закричал, глядя на дверь: — Эй! Потише там! Что за разговоры затеяли? — Потом продолжил: — По нашему уставу каждый член объединения должен вырабатывать не менее семидесяти пяти трудодней. Вот это мы и должны помнить прежде всего…

На этом доклад дарги Данжура закончился, и начались прения. Первым взял слово тот горбоносый и узкоглазый старик, что выступал на собрании, где решался вопрос о создании объединения. Он сказал, что готов отдать весь свой скот объединению, а сам уехать в аймачный центр или в город.

Затем выступил один арат, у которого была большая семья, а скота для обобществления не было. Сначала заявил, что готов, учитывая размеры его семьи, взять на свое попечение как можно больше голов общественного скота, а под конец внес предложение об объединении всех айлов, вызвав тем самым шум и смех.

Кто-то крикнул ему:

— А почему ты не сказал, что в год хотя бы два раза будешь рожать детей?

В юрте все засмеялись.

Попросил слова и Жамьян. Он был уже опытным оратором, но на сей раз как-то растерялся и говорил сумбурно. Однако большинству собравшихся показалось, что говорил он остро и по существу.

— Мы создали объединение. Хорошее дело! — начал он. — Однако некоторые из нас еще до обобществления успели сбыть своих лучших скакунов и прочий скот на сторону. Как прикажете понимать таких людей?! Похоже, они хотят, чтобы меньше скота досталось объединению, и думают только о собственной наживе…

Дарга Данжур, весь напрягшись, потребовал:

— Подтверди примером!

Жамьян украдкой посмотрел на Цокзола: тот сидел, уставившись в пол, в напряженном ожидании чего-то неминуемого и неотвратимого.

— К примеру, Цокзол! Он продал Носатому Жамбе трех своих лучших скакунов.

Народ сразу же загудел, многие стали оглядываться на Цокзола. Он же сердито и зло посмотрел на Жамьяна, затем оглядел собравшихся и ухмыльнулся; но что-то жалкое и печальное выразилось на его лице, что не могло ускользнуть от людских глаз.

После того как Жамьян закончил свою речь, дарга Данжур, подытоживая, заключил:

— Хорошо сказал! Подобные факты не должны у нас иметь места, в противном случае мы будем резко критиковать таких людей и направлять их на правильный путь.

Желающих выступить больше не нашлось, однако возникло много вопросов. Одни интересовались трудоднями, другие, например, можно ли сдавать объединению скот только одного вида.

Дарга Данжур на все вопросы дал четкие и исчерпывающие ответы. Затем, листая свои многочисленные записи и вырезки из газет, которыми он пользовался, когда еще был старшим пропагандистом бага, рассказал об опыте работы разных объединений.

Все собравшиеся оживились и начали переговариваться:

— А чем мы хуже других?

— Работать так работать!

— Давайте строить контору нашего объединения!

— А где же будет центр объединения?

— Может, приткнемся к сомонному центру?

— Не лучше ли на Чавчире?

Прислушиваясь к оживленному и заинтересованному разговору, Данжур воспрянул духом:

— Товарищи! В один день нельзя построить социализм. Так учит нас партия. Поспешишь — людей насмешишь. Мы все будем делать по порядку и организованно. Будем и скот свой пасти, и одновременно строиться. Понадобится — будем работать днем и ночью, не жалея своих сил. Будем устраивать и праздники, и надомы.

Собрание подошло к концу. Народ потянулся к выходу, и тут Данжур, опомнившись, закричал:

— Эй! Садитесь! Садитесь! Совсем забыл одно важное дело. После обобществления скота нам придется избирать бригадира. Раз уж собрались сегодня, то не лучше ли сделать это сейчас?

Все снова сели на свои места и, гадая, кого же изберут, стали озираться. После некоторой паузы кто-то попросил слова и предложил Жамьяна.

Это предложение совпало с тайным желанием Данжура. Уже из его выступления он понял, что тот всей душой печется за дела объединения. Поэтому-то дарга Данжур в него и поверил.

— Предложение, думаю, правильное. Как думаете?

После некоторого замешательства из задних рядов донеслось:

— Правильно! Подойдет!

Цокзол тоже подал голос:

— Конечно же! Давайте голосовать!

Цокзол не посмел выступить против кандидатуры Жамьяна, понимая, что это будет выглядеть некрасиво. Еще, чего доброго, люди сочтут, что он мстит.

За Цокзолом все подняли руки — бригадиром был избран Жамьян.

Все начали расходиться. Данжур, убирая свои бумаги в кожаную сумку, напомнил:

— Товарищи! Послезавтра с утра будем обобществлять скот. Начнем с северо-восточной впадины и так пойдем в западном направлении. Держите скот поближе к своим айлам. — И, повернувшись к соседу, обронил: — Может, попьем кумыса?

В этот момент в юрту ворвался Базаржав и, громко поздоровавшись, прямиком направился к Данжуру. Люди удивленно посмотрели на него, как бы спрашивая: что бы это могло значить? Но Базаржав, не дав всем опомниться, вынул из-за пазухи какой-то листок и протянул дарге. Тот торопливо пробежал его глазами и, пристально посмотрев в глаза Базаржаву, спросил:

— А ты твердо решил?

— Да! Мне сказали, что это может решить только собрание, поэтому я и приехал.

Тут Данжур высоко поднял руку и закричал:

— Товарищи! Подождите расходиться, еще один вопрос надо обсудить!

— Надо было сразу уходить, а то, похоже, собрание не кончится и до утра, — проворчал кто-то из толпы.

— Вот именно, похоже, так оно и будет, — поддакнули ему из толпы.

Но дарга Данжур кашлянул и сказал:

— Вот этот человек хочет вступить в наше объединение. Как вы смотрите на это? Я думаю, надо рассмотреть его заявление, так как он показывает хороший пример другим. — И он предложил Базаржаву прочитать свое заявление.

Тот бойко и задорно начал:

— Я, Базаржав, по фамилии Бурхэт, арат седьмого бага настоящего сомона… — Дочитав, вытер рукавом пот, обильно выступивший на его лице.

Он, видимо, не на шутку разволновался. В юрте было тихо: некоторые уставились на него, другие опустили головы.

Все ведь знали, что Базаржав человек бестолковый! Потому-то и произошла заминка. Араты, видно, крепко задумались: можно ли такого человека принимать в объединение?

Наконец молчание нарушил Жамьян. Придав своему голосу сугубо официальный тон, он сказал:

— Есть у меня вопрос к нему.

Данжур с радостью отозвался:

— Очень хорошо! Спрашивайте, товарищи! Надо хорошенько познакомиться с человеком, а потом уже решать, принимать его или нет…

От этих слов сердце Базаржава затрепетало, но ему так и не дали опомниться: вопросы посыпались один за другим, и он стал держать ответ.

— Ты сам решил вступить в объединение?

— Да!

— Может, кто-нибудь заставил тебя?

— Нет!

— А почему ты все время шляешься где попало и никогда не бываешь дома?

— Просто так… — буркнул он.

— А сможешь соблюдать дисциплину?

— Смогу!

— А ты не будешь торговать общественным скотом?

— Еще чего!

— А чем ты собираешься заниматься в объединении?

— Буду делать все, что мне поручат.

— Наверно, правду говорит!

— Похоже!

На этом вопросы иссякли, и люди снова замолчали. Видно, их все еще одолевали сомнения.

«Что же они решат? Хоть бы приняли…» — думал Базаржав, открыто глядя на всех.

Первым заговорил Надоедливый Намжил:

— Верно и то, что он бестолков, но он ведь еще так молод, не то что мы, старики, которым пора уже отправляться… сами знаете куда. Поэтому-то я и хотел строго его предупредить.

Потом выступили еще несколько человек — и все высказывались за то, чтобы принять его. Лишь один человек был против.

После всех взял слово Данжур:

— Мы должны воспитывать людей. Я знаю Базаржава. Ему ничего не стоит десяток голов своего скота обменять на какого-нибудь скакуна. Но в объединении у него времени не будет заниматься этим, потому что он будет работать. Хотя вообще-то Базаржав парень несобранный и непутевый. Вот и сейчас, посмотрите, как он одет: дэли не застегнут, грудь голая…

На это Базаржав кисло улыбнулся и стал застегивать дэли. Данжура очень удивило его неожиданное послушание, и он про себя отметил это с удовлетворением. Затем он решительно обратился к собравшимся:

— Кто за то, чтобы Базаржава принять в члены объединения, — прошу поднять руки! — И сам первым поднял руку. За исключением пяти-шести воздержавшихся, все проголосовали «за». Так Базаржав стал членом объединения.

Глава восьмая

Для старушки Бурхэт день начался неудачно. После утренней дойки она не уследила за верблюжатами, которые увязались за стадом. Верблюдицы, почувствовав рядом своих малышей, сразу же устремились к самому дальнему урочищу.

Ей ничего не оставалось, как отправиться за ними. День выдался на редкость жаркий, так что старушке пришлось прошагать немалое расстояние по палящему солнцу. Молодому человеку, может быть, это и не доставило бы особого труда, но ей, пожилой и грузной женщине, пришлось тяжко. Она, пока догнала их, прокляла все на свете и только теперь немного успокоилась, после того как вернула верблюдов и водворила их в хашан[53].

Ее уже давно мучила жажда, и она, едва переступив порог своей юрты, с удовольствием выпила холодного чаю. Отдохнув немного, собралась варить новый, но заметила, что пора уже отправляться и за овцами.

Ее отара с самого утра осталась без присмотра, а тут еще столько чужого скота нагрянуло в Хангийн-Хундуй, что теперь попробуй разберись, где ее овцы, а где чужие: могли ведь смешаться с общественным скотом или еще с чьей-нибудь отарой.

Выйдя из юрты, она долго вглядывалась из-под руки в окрестности, пытаясь найти свою отару, но тщетно. Лишь далеко-далеко у оврага, поросшего густым кустарником, заметила едва различимые точки. «Должно быть, овцы, но мои ли?» — подумала она и глубоко вздохнула. Затем взяла с крыши юрты плеть и отправилась в путь.

Дорогой читатель! Представь себе старушку Бурхэт, которая по солнцепеку отмахала километров пять-шесть, гоняясь за своими верблюжатами, а потом, не отдохнув и получаса, снова отправилась за отарой, тогда, может, и ты поймешь ее состояние. Да! Я совсем забыл сказать, что она ходила за верблюжатами в шерстяных носках и в гутулах с подошвой толщиной в большой палец.

Ей, конечно, следовало бы сварить ароматный чай, хорошенько отдохнуть, набраться свежих сил, но нельзя же бросать своих овец на произвол судьбы. А теперь представь еще, что у тебя есть сын, который на многие сутки, ничего толком не объяснив, исчезает из дома. Что бы ты делал на месте Бурхэт? Ясное дело, как бы ты его ни любил, честил бы сейчас его вовсю.

Вот и старушка Бурхэт, опираясь на плеть, ковыляла и, представь, винила себя: «Дурная моя голова! Имея сына, плетешься в этой пыли, словно и помочь тебе некому».

Разопревшие от жары ноги ее налились свинцовой тяжестью, и она еле-еле отрывала их от земли. Но все-таки продвигалась, хоть и медленно, к своей цели. Остановившись отдохнуть, она снова взглянула на кустарники… Какой-то всадник на соловом коне на всем скаку подъехал к отаре, повернув овец, погнал их в ее сторону.

«Если это и впрямь мои овцы, что за добрый человек тогда взялся мне помочь?» — мелькнуло у нее в голове. Однако сомнения не оставляли ее, и она снова зашагала вперед.

Тем временем отара приблизилась, и ей действительно показалось, что это ее овцы. Обрадовавшись, Бурхэт хотела уже сесть на землю и подождать, но не выдержала и снова устремилась вперед.

Она шла, не отрывая глаз от отары, и вдруг услышала, как всадник, размахивая над головой чем-то черным, что-то кричит. «Чего ему надо?» — подумала она и остановилась как вкопанная. Потом поняла, что он велит ей возвращаться, и села прямо на землю. От раскаленной за день земли пахнуло жаром.

Всадником оказался Базаржав. Материнское сердце вздрогнуло от нахлынувшей радости, и она подумала: «Молодец мой сынок! Откуда только он узнал, что я здесь мучаюсь?.. Да, пусть и избалован он у меня, но сердце у него доброе. Бедненький мой, устал поди и изголодался…»

До чего же легко проходит материнская обида! Светлая душа матери не может, никак не может долго таить в себе зло и обиду.

Опираясь на рукоять плети, Бурхэт поднялась навстречу отаре, обдавшей ее ароматным запахом полыни. Шагнула к сыну. Под ним был великолепный, соловый конь — словно натянутая струна. «Видно, купил где-то», — подумала она.

Базаржав свистнул овцам и, подъехав к матери, сказал:

— Я же просил тебя возвращаться, а ты плетешься в такую даль.

— Да я и не узнала тебя.

Базаржав спешился и подал ей поводья.

— Сейчас вдвоем поедем, мама. Лошадка смирная, точно овца. Давай, забирайся!

Бурхэт недоверчиво посмотрела на лошадь.

— Да смогу ли я, сынок? Отвыкла уже от них… Чего доброго напугаю.

— Ничего-ничего! Только быстро вскакивай!

Бурхэт сложила плеть и, подойдя к лошади, взглянула в глаза сыну. Потом подобрала поводья и сунула ногу в стремя.

Базаржав, взяв мать под руку, предупредил:

— Осторожно! Правой ногой не прижимай бок!

Бурхэт с трудом вскарабкалась в седло; оно было узкое и высокое, так что она еле вмещалась в нем. Базаржав запрыгнул сзади прямо коню на спину, и они погнали отару.

Дорогой почти не разговаривали. Но мать не могла нарадоваться, думая о сыне. Вскоре они подъехали к своей юрте.

Базаржав до этого очень редко помогал матери по хозяйству. На сей раз он сам управился с ягнятами, подпуская и отделяя их от маток во время дойки.

Затем он сел отдохнуть и, закурив свою толстенную трубку, наконец-то сообщил:

— Мама! Я вступил в объединение. Надо сдавать скот.

Мать хотя и слышала все, но решила уточнить и переспросила:

— О чем ты, сынок?

— Я говорю — вступил в объединение.

— Не знаю, что и сказать тебе, сынок!

— Ничего, мама! Беспокоиться нам не о чем. Нашему стаду до тысячи далеко, так чего нам мотаться между двух огней… Отдадим его весь объединению и будем делать то, что попросят.

— А сами как же? Ничего себе не оставим?

— Об этом я не подумал… Даже и не знаю, как быть. Может, и вправду стоит несколько голов оставить?

— Не знаю, сынок. Решай сам. Ты же у нас глава айла. Где берега, там и река… Разве может мать перечить взрослому сыну?

— От объединения много пользы, мама.

— Не знаю, не знаю, сынок. Лишь бы тебе было хорошо, а мне, что козе, жить-то осталось…

— Уж больно захотелось мне вступить, вот и написал заявление. Его уже рассмотрели на общем собрании и приняли меня. Теперь обратной дороги нет.

— Если ты так твердо решил, то сам думай о своем будущем и о работе. А что я могу сказать? Коли пойдешь правильной дорогой, то и до луны доберешься.

На этом их разговор оборвался. Базаржав поднялся, вошел в юрту, лег на постель и погрузился в думы. В тоно был виден кусочек ясного синего неба. Он смотрел на него и продолжал размышлять.

В последние дни его душа была охвачена каким-то странным смятением. Иногда ему казалось, что если он запоет или заплачет, то непонятная тревога пройдет. В степи он даже пробовал петь, но тревога не только не проходила, но и с еще большей силой отдавалась в сердце. А плакать он не умел.

Временами появлялось желание выговориться, поделиться с кем-нибудь своими терзаниями, но с кем?.. Он перебирал в памяти всех знакомых и никого не находил, кроме, разумеется, Улдзиймы. А встречаясь с ней, робел, хотя без нее мучился и тосковал. Он еще не успел ей признаться в своих чувствах, но почему-то глубоко верил, что она все поймет.

Вообще-то голова у Базаржава была хорошая, только характер не удался — вздорный, строптивый. Из-за этого-то ему и не везло.

В детстве он ничем не отличался от своих сверстников. В худоне, известное дело, стоило ребятишкам окончить начальную школу, как они, словно клещи, прирастали к седлу и конской гриве и начинали носиться по степи, ничего другого знать не желая. Им бы учиться дальше и набираться ума, но нет — об ином счастье они и не догадывались.

Незаметно проходили годы, и уже ничего нельзя было изменить. Юноши становились табунщиками, пастухами и, кроме длинного укрюка и быстроногого скакуна, ни о чем больше не помышляли.

А девушки мечтали о хорошем женихе и нарядах. Этому всячески потворствовали и родители, считая, что ничего другого им и не надо.

Базаржав всегда помнил об одном случае, приключившемся с ним, когда ему было шестнадцать лет. Как-то ревсомольцы решили своими силами построить в сомоне красный уголок. Базаржав тогда был дружен со всеми своими сверстниками, и всем им не терпелось совершить что-нибудь необычное, героическое. Базаржав, узнав о стройке, запасся провизией и прибыл в сомон. Ревсомольцы разделились на две бригады и дружно взялись за работу: кто таскал кирпичи, кто возводил фундамент — словом, трудились не покладая рук. Все были воодушевлены тем, что за каких-нибудь десять-двадцать дней своими руками построят такое здание, какого еще не было в этих краях. Дело для них было совершенно новое и незнакомое, но тем не менее они глубоко верили в успех своего начинания.

В один из жарких дней Базаржав отправился к близлежащей горе обтесывать камни для фундамента. Парни трудились в поте лица, без передышки — кто тесал, кто собирал камни в кучу.

Перед обедом прискакал к ним дарга сомонной администрации Дагвахорло, пожилой человек с суровым, почерневшим от ветра лицом, и приказал:

— Теперь надо перетаскивать! Половина людей пусть складывает, а другие начнут таскать. Не теряйте время!

— Таскать, говорите? А не кажется ли вам, что это нам будет не под силу? — первым воспротивился Базаржав.

— Чего? — переспросил дарга. — А ты что предлагаешь? Хочешь, чтобы я их таскал?!

— Ну почему же? Разве нельзя их перевезти на школьной тачке? Расстояние все-таки не близкое…

— Вот заела лень человека! Надо же быть таким лентяем! А если сломаете ее, кто платить будет?

— Ломать совсем не обязательно, — надменно ответил Базаржав.

Дагвахорло вышел из себя:

— Нашелся бездельник! А спина у тебя для чего?! Нагрузить бы на нее кучу камней, тогда бы ты узнал что к чему! Посмотрел бы я на тебя!

Обычно такая угроза означала, что человека хотят отправить на принудительные работы или в тюрьму. Такая практика в то время была в моде. Некоторые руководители местной сомонной администрации не гнушались тем, что неугодных и строптивых работников наказывали и усмиряли таким образом. К их числу принадлежал и Дагвахорло.

Базаржав почувствовал себя так, точно ему в душу плюнули. Вспомнив, что он приехал на стройку добровольно и с большим желанием потрудиться со всеми, он не выдержал:

— За что же меня-то наказывать? Я ведь ничего преступного не совершил. А если вы на это пойдете, то и сами можете там оказаться.

— Ну, смотри! Ты еще у меня поплачешь! — сквозь зубы пригрозил дарга.

Действительно, через несколько дней за Базаржавом приехали. Ему вменялось в вину, что он пререкался с официальным лицом, умышленно срывал работу и агитировал остальных следовать его примеру. Базаржаву ничего не оставалось, как отправиться в аймачный центр под конвоем, точно он был преступником.

Случай этот глубоко запал в его душу — он на себе убедился, что у сильного всегда слабый виноват. С тех пор Базаржав возненавидел Дагвахорло и затаил на него зло.

Целых два месяца таскал он на себе камни в аймачном центре. И если до этого труд казался ему чем-то светлым и облагораживающим, приносящим радость и силу, то теперь он считал его адом и старался забыть о нем.

Отбыв срок, он сразу же вернулся домой и, чтобы как-то досадить Дагвахорло, стал крайне небрежно одеваться: дэли свой подпоясывал так, что верхняя часть висела мешком, из-за чего полы поднимались выше колен (а это коробило всех, особенно пожилых); ездил на коне со стриженой гривой — опять-таки чтобы оскорбить, по его мнению, Дагвахорло, хотя и другим пожилым людям на него смотреть было тошно. В таком вот виде Базаржав появлялся во всех айлах, где затевался какой-нибудь праздник или совершался какой-нибудь обряд.

Он уже ни с кем не считался. Никакие начальники для него больше не существовали, а если они и обращались к нему, то он отсылал их подальше. Работать он так и не захотел — ему это было противно.

Односельчане постепенно привыкли к его выходкам и перестали обращать на него внимание. Зато он сам оттолкнул от себя друзей и стал одинок.

И все это Базаржав делал только из мести Дагвахорло, не понимая, что этим унижал и опустошал себя. Очень скоро от его табуна ничего не осталось, а отара заметно поредела. Занимаясь куплей-продажей, он не разбогател, наоборот — его айл на глазах приходил в упадок.

Вскоре Дагвахорло был освобожден от должности сомонного дарги, но все же назначен даргой бага. Это еще более взбесило Базаржава, так как Дагвахорло, по его мнению, стал к нему еще больше придираться. Из-за этого он отказался вступать в баг и все искал повод, чтобы перекочевать куда-нибудь подальше.

Тут-то он и узнал о создании объединения, где каждый получал по труду. Но не это его привлекло, а то, что объединенцы не ладят с Дагвахорло; Базаржав уже знал об инциденте на сенокосе и решил, что со временем сумеет рассчитаться с обидчиком.

Пока Базаржав лежал в юрте и вспоминал свою прошедшую жизнь, его мать пыталась понять: почему ее сын надумал вступить в объединение? После долгих и мучительных размышлений она так ни к чему и не пришла. «Наверно, хочет таким образом вернуть себе авторитет, — решила она наконец и стала с жалостью глядеть на своих овец. — Надо бы предупредить, что Черноглазка прихрамывает на переднюю ногу, а сизый валух пьет воду всегда один, когда другие уже напьются. Как бы они там не оставили его без воды — ничего ведь не знают! Да, и еще!.. Наша серая верблюдица после отела не подпускает к себе верблюжат, а рыжий верблюд взбрыкивает, когда его навьючивают… Как бы не забыть им обо всем сказать, а то ведь замучают наших бедняжек…»

Глава девятая

Базаржав, вступив в объединение, твердо решил честно трудиться. Их серая юрта по-прежнему одиноко стояла в Цаган-Усе. Внешне будто ничего и не изменилось, однако для старушки Бурхэт начиналась новая жизнь, и она вот уже несколько дней не переставала думать: «Как-то скажутся на нас эти перемены?»

А в просторной долине вблизи Аман-Уса терзался в это время Цокзол. Собрание, обсуждавшее вопрос об обобществлении скота, расстроило его донельзя. Он пришел домой удрученный — из головы не шло выступление Жамьяна. Перебирая в памяти все, что сказал Жамьян, он понял, что тот нарочно хотел опозорить его доброе имя — других причин он не находил.

Когда Цокзол еще был членом бага, его на собраниях только хвалили. И было за что! Он действительно был рачительным скотоводом, а его скот заметно выделялся среди стад других айлов. И если уж говорить о разных там поставках, к примеру шерсти, то он сдавал ее всегда вовремя и, главное, самого высокого качества. За это и несколько грамот имел.

Ни для кого не составляло секрета, что айлы излишки скота сбывают на сторону. В сомоне не было ни одного айла, который хотя бы пару голов в году не пускал в продажу.

Здесь Цокзол мог быть спокоен. Но его задело, когда Жамьян в своем выступлении представил все это так, будто он, Цокзол, продавал умышленно, чтобы меньше голов досталось объединению.

Верно, что он продал несколько лошадей, но об объединении он тогда и не думал вовсе. Правильнее было бы даже сказать — не продал, а уступил настойчивой просьбе торговца. Да и сам Жамьян прекрасно знал об этом, но как он ловко все повернул!

Цокзол был сильно обижен на него. И все же в душе решил, что не ударит лицом в грязь и передаст объединению своих самых лучших животных.

Придя домой, он рассказал жене о собрании, заключив напоследок:

— Жамьян-то совсем испортился, видать…

— Ты же сам его все время нахваливал… А душа-то у него черная, завистливая…

— Кто его знает! Мне он всегда казался порядочным человеком. Ну да бог с ним! — И он глубоко вздохнул.

— В мою молодость о нем говорили, что он отважный революционер, — заметила Цэвэлжид.

— А что он такого сделал, чтобы удостоиться этой чести? Что? Где его дела? — зло и с пренебрежением выпалил Цокзол и, немного успокоившись, стал рассказывать: — Историй с ним в те бурные времена приключалось много… Однажды, помню, купил он у кого-то новенькие русские сапоги и сразу же их надел, но вернулся домой без каблуков: сам же их вырвал и выбросил у своей юрты. Хохоту было! А когда разрушали собор монастыря Мингэт, то он, говорят, такое рвение проявил, что его потом чуть не мешком денег наградили. Может, поэтому и прославился как революционер… — Он сказал это уже снисходительно и, как бы спохватившись, продолжил: — Пустой это разговор… Лучше приберись как следует в юрте да приготовь серебряные чашки, кумысницы и все прочее, праздничное. Народу, наверное, нагрянет много… Встретить бы надо как полагается.

Цэвэлжид немедля взялась за уборку. Улдзийма отправилась за верблюдами, сам же Цокзол стал приводить в порядок двор. Однако отвлечься и забыть Жамьяна он так и не смог. Непонятная тревога, словно тяжелый камень, засела в его душе.

Присев отдохнуть в тени юрты, он снова вспомнил о Жамьяне… В тридцатые годы, когда революционное пламя забушевало и в худоне, Жамьян принимал самое активное участие в уничтожении соборов и монастырей. Он без разбору сжигал все, что попадалось на его пути, включая и редкие книги, сутры. Дело доходило даже до того, что он вместо ремня носил хадак. «Где еще найдешь такого революционера?» — подумал Цокзол и хмыкнул себе под нос.

Назавтра у Цокзола ожидалось много работы, поэтому он еще вечером, как только пригнали отару, выбрал крупного и жирного валуха, заколол его, а утром сам принял участие в подготовке юрты к приему гостей: в ход пошли лучшие ковры и тюфяки для сидения, а уж об угощении и говорить нечего — архи, самогон, настойки, кумыс могли удовлетворить самого взыскательного гостя.

Из ночного Цокзол пригнал свой табун рано, а овец и верблюдов и вовсе не стал выгонять на пастбище. Он с нетерпением ждал комиссии по обобществлению скота, которая могла нагрянуть в любое время.

Прежде всего принарядился так, будто собирался поехать на надом — свой новенький чесучовый дэли он действительно до этого надевал только один раз в год, в дни надома. Затем он проследил за женой и дочкой и заставил их надеть свои лучшие наряды, не преминув при этом напомнить о коралловых бусах, кольцах и серьгах с драгоценными камнями.

Но и это было еще не все. Он расчесал гриву своему любимому иноходцу и оседал его для Улдзиймы. Седло было богато украшено серебром и давно предназначалось для нее, но до сих пор как-то не представлялось случая воспользоваться им. Себе же приготовил Серого, на котором обычно арканил лошадей.

Все, что делал отец, Улдзийму удивляло, но в то же время и радовало. «Отец у меня все-таки мудрый человек, потому-то все это и затеял. Хочет с честью вступить в объединение», — размышляла она.

Цокзол никак не мог дождаться комиссии и, поминутно выбегая из юрты, в бинокль осматривал степь. Наконец в полдень он вбежал в юрту и затеребил жену:

— Готовь чай, Цэвэлжид! Да побыстрее! Комиссия едет! — И лицо его осветилось радостью.

К приему гостей все уже давно было готово, но Цокзол никак не мог успокоиться:

— Ничего! Все будет как надо! Раз уж довелось нам сполна испытать все десять благ земных, то теперь и совесть не позволяет ни о ком плохо думать… Что нам жалеть — и зачем? Все, что мы сейчас имеем, добыто честным трудом. Будем работать, а остальное приложится. Убывает только то, что в мешке, а скот, если за ним ухаживать как следует, никогда не убывает, а растет… К тому же и достигли мы всего только благодаря народной власти. Цэвэлжид! Ты не жалей свой скот! Нехорошо это!

Затем он выпил кумыса и подумал про себя: «За скотом-то своим, пожалуй, мы ухаживали как никто другой, а как там будут? Надо бы как следует наказать им».

Вскоре показалась группа всадников. Это была комиссия — человек пять-шесть. Цокзол встречал их у своей юрты. Первыми подъехали счетовод и председатель контрольно-ревизионной комиссии Данзан. Следом за ними прискакали дарга Данжур с Жамьяном.

— Я и не надеялся, что вы успеете сегодня приехать, но все-таки ждал вас, — сказал Цокзол после первых приветствий.

— А с чего нам было задерживаться? — сходя с коня, буркнул Жамьян. — Да и у вас пробудем недолго, хотя поработать придется немало, — добавил он, оглядываясь на остальных. — Надо же! Вороного иноходца-то своего успел уже оседлать. Значит, не собирается с ним расставаться.

— Попридержал бы ты свой язык! — упрекнул его Данжур.

Цокзол, конечно, все слышал, но особого значения словам Жамьяна не придал, точно это была шутка.

Он подождал, пока они управятся с лошадьми, и пригласил всех в юрту. Стол уже был накрыт, и гостям предложили садиться. В корытце был выставлен крестец валуха, которым поручили распоряжаться Данжуру. Он охотно согласился и стал всем раздавать мясо.

— Хозяин-то успел одного барана до нашего приезда уложить, — снова взялся за свое Жамьян.

Цокзол искренне, от души собирался угостить руководство объединения, и сейчас, услышав слова Жамьяна, он обиделся. У него сразу пропало праздничное настроение. «Человеку, во-первых, хочется соблюсти добрые народные обычаи, во-вторых, показать результаты своего труда, а этот, кроме подвоха, ничего не видит. Почему?» — размышлял он.

Дарге Данжуру был приятен прием, оказанный им Цокзолом, и он с удовольствием выпивал до дна все, что ему подносили. В отличие от Жамьяна он хорошо понимал, что здесь нельзя нарушать традиции, да и к тому же был совершенно уверен, что все это делается от чистого сердца. Кампанию по обобществлению скота Данжур воспринимал как большой праздник. Почему же тогда и у Цокзола не могло быть такого чувства? Подумав об этом, Данжур круто повернул разговор:

— У нас всякие люди есть — одни берегут свой скот как зеницу ока, а другим он и даром не нужен… Вот, скажем, жениться или выйти замуж труда не составляет, однако после свадьбы-то и начинаются настоящие испытания. Разве найдешь семью, где все было бы гладко? Нет! Лебединых пар не бывает, к сожалению. То же самое может и у нас на первых порах получиться. Трудностей, думаю, будет хоть отбавляй. А потом, конечно, все образуется, когда в гору пойдем.

— Да, не ошиблись мы, когда выбирали своего даргу… Если мы все ему еще и поможем, то дело у нас, конечно, пойдет, — залебезил Жамьян.

Данжуру не понравились слова Жамьяна, однако он промолчал.

— Говорят, если исток реки чистый, то и в устье вода прозрачная. Лично я думаю, что мы начали хорошо. Так должно пойти и дальше, — вступил в разговор Цокзол.

— И то правда, — согласился Данжур.

— А как объединенцы-то? Трудятся как? — спросил Цокзол.

— Хорошо! — ответил Данжур, а Данзан тут же подхватил:

— У вас-то, ясное дело, работа кипит, да только у членов объединения пока что-то больших успехов не видно… Если говорить начистоту, многие еще жалеют, что расстались со своим скотом. Просто беда…

— А как же? — прервала его Цэвэлжид. — Ведь мы все с малолетства только и делаем, что ходим за ним, лелеем его…

Продолжая ее мысль, Данжур рассказал много смешных и грустных историй, случившихся за то время, пока шло обобществление.

…Бывало всякое. Некоторые айлы, например, заранее начинали делить свой скот по возрасту, по масти, а потом, когда дело доходило до главного, ни с того ни с сего отказывались отдавать, и точка.

Затянувшийся разговор как-то незаметно начал затухать, и этому больше всех был рад Цокзол. Ведь он, пока гости беседовали, сидел как на иголках: а вдруг Цэвэлжид заупрямится… От нее этого вполне можно было ожидать. Но она, к счастью, сдержала себя и смолчала.

Комиссия приступила к делу. Обе стороны разложили свои списки и застучали счетами.

— Значит, всего у вас около пятисот голов скота. Это мы держим в уме… Так, все ясно. Дальше… Вы отдаете объединению около двухсот голов… Об этом знаете?

— Да-да, конечно! Но ведь речь идет в основном о мелком скоте? Так, кажется? — уточнил Цокзол.

Данжур кивнул головой. Цокзол раскурил трубку и предложил всем выйти во двор:

— Тогда давайте пройдем к скоту и начнем отделять его по возрасту и по масти.

— Вот это правильно! Пора, товарищи, — поддержал его Жамьян и первым направился к двери.

Последними, взяв с собой связку веревок, вышли Цэвэлжид с Улдзиймой.

Руководил Жамьян. В суматохе и шуме Цокзол и вовсе не стал выбирать для себя животных, а пустил все дело на самотек. В конце концов отделили сто двадцать четыре головы мелкого скота, тридцать шесть лошадей и двадцать девять верблюдов. В это число вошли животные самых разных возрастов, но в большинстве — взрослые. Из овец и коз можно было составить целую отару, из лошадей — целый косяк во главе с жеребцом, а из верблюдов — полноценный караван.

Обобществление скота на этом не кончилось: учетчики, как и полагалось, составили еще отдельные списки на молодняк, маток, самцов и занесли их в документацию объединения. Только после этого все облегченно вздохнули и вошли в юрту. Во дворе осталась одна Цэвэлжид.

Едва успела закрыться дверь юрты, как она подошла к скоту, который теперь переходил к объединению, и начала присматриваться к животным. Оказалось, что туда попали именно те, которых она вырастила сама.

Подходя к каждому, она стала выдергивать по волосинке и собирать их себе в подол — набрался целый пук волос и шерсти.

Только у дверей юрты она, опомнившись, остановилась. Сложила шерсть в мешочек и спрятала его в щель под крышей. Потом тоже зашла в юрту.

Гости уже собирались в дорогу. Жамьян на прощание подошел к Улдзийме и сказал:

— У нас в объединении пока что маловато грамотных кадров. Так что мы тебе просто так сидеть не дадим.

Улдзийма ничего не ответила.

Цокзол, поднося Данжуру архи в серебряной чаше, заметил:

— Вообще-то можно было отдать и весь скот, оставив себе лишь несколько голов на пропитание да на разъезды, но я пока решил подождать. Посмотрю на других.

— Верно решил. Пока что наше объединение слабовато, оно не сможет всех содержать — плату за трудодни в достаточной мере нам еще не обеспечить. Так что ты все правильно предусмотрел, — ответил Данжур и заулыбался.

— Послушай, дарга! У моих овец, сам знаешь, шерсть отменная… Несколько лет назад я привез барана из одного айла, что в сомоне Цокт. От него и пошли такие овцы. Члены нашего бага удивлялись, а некоторые и открыто завидовали, когда мы валяли войлок, а секрет очень прост — он в породе. Надо бы к этим овцам бережно отнестись в объединении… Что же касается моих лошадей, то среди них попало несколько быстроногих скакунов. Об этом тоже подумай. Вот и весь мой наказ…

Данжур кивал головой, соглашаясь со всем, что говорил ему Цокзол, а на прощание дал слово, что наказ его выполнит обязательно.

Вскоре комиссия погнала скот. Хозяева провожали их, стоя у юрты. Цокзол некоторое время смотрел им вслед, потом, обращаясь к Цэвэлжид, сказал:

— Жамьян-то, а?.. Все в бутылку лезет.

— Все же странный он какой-то… Тараторит чего-то невпопад… Балаболка! — ответила жена.

— Да, действительно… Наверно, опьянел малость, — поддакнул жене Цокзол и направился в юрту.

Улдзийма промолчала.

Цэвэлжид, пропустив мужа в дверь, достала мешочек с шерстью и волосинками и, пряча его за спиной, вошла в юрту. Там она незаметно от Цокзола положила его в укромное место.

Глава десятая

Весть об обобществлении скота объединением «Дэлгэрхангай-Ула» в один миг разнеслась по всем айлам, а следом за ней поползли и слухи. Смысл их сводился к тому, что объединение долго не продержится и что его ждет участь тех коммун тридцатых годов, которые развалились тогда, едва успев возникнуть.

В те годы коммуны создавались по иному принципу: обобществлялся весь скот и все имущество. Сначала все были довольны, особенно бедные араты: о еде и одежде, казалось, уже можно было не заботиться.

Наступил полный «коммунизм» — чаши и ножи не выпускались из рук. Рты заработали бесперебойно, а у многих руки забыли, что такое труд, — никто уже не хотел работать.

Коммуна, правда, успела построить черную восьмистенную юрту, вырыла несколько колодцев в живописных местах.

А чем же там занимались коммунары? Устраивали бесконечные праздники… Резали в день по пятьдесят-шестьдесят голов овец. Целая бригада варила мясо, а за стол садились все — никому и дела не было, что большинство пировавших были отъявленные бездельники и тунеядцы.

Ясное дело, что такое искажение подлинной сути коммун не могло продолжаться долго. Вскоре они и в самом деле распались.

Опыт тех лет не прошел бесследно. Недобрая слава о коммунах цепко держалась в памяти аратов, которые и к объединению подходили с той же меркой. Им было о чем поразмышлять, прежде чем принять окончательное решение.

Большинство из них насмехались над теми, кто обобществлял свой скот, и в открытую называли их балбесами и дураками. Часть считала, что бедные и зажиточные поставлены в неравные условия: если первые останутся в выигрыше, то вторые непременно проиграют. Но были и такие, которые уже успели соскучиться по коммуне.

И все же основная масса аратов была, несомненно, против объединения. Встречаясь друг с другом, они то и дело заговаривали об этом:

— Беда пришла на наши головы…

— Как бы за нас еще не взялись…

— Разорят наши хотоны[54], и все тут…

— Что же будем делать без скота?

— Монгол без коня что птица без крыльев…

Хотя объединение еще никого насильно не принуждало обобществлять свой скот, слухи, один злее другого, продолжали ползти по айлам.

В чем дело? А все очень просто! Кооперирование аратских хозяйств, развернувшееся на обширных просторах Монголии, начало подрывать и выкорчевывать основу частной собственности.

Единоличник каким-то внутренним чутьем понял это и пошел в атаку. Как же можно отдавать свое, веками, из поколения в поколение накапливаемое, в общий котел — этого он боялся как огня.

Объединение «Дэлгэрхангай-Ула» начало с создания гуртов и стойбищ для оседлой жизни аратов. Задача состояла в том, чтобы как-то сконцентрировать на сравнительно небольшом пространстве айлы, разбросанные по всей безбрежной степи, словно стаи птиц. По твердому убеждению Данжура, оседлая жизнь должна была облегчить аратам их труд.

В основном за каждым айлом закрепляли скот одного вида. Семье Цокзола достался табун, и они переселились на готовый гурт в местности Адагийн-Хашат. Вначале Цокзол отказывался:

— Не смогу, наверное. Мне бы лучше что-нибудь другое. Кумыс свой я никогда не сдавал, дело это для меня новое, непривычное… Так что, пожалуйста…

На это Дарга Данжур, похлопывая его по плечу, решительно возражал:

— А кому другому прикажешь поручить это ответственное дело?! Я считаю, что лучше, чем ты, никто не сможет справиться с табуном. У меня только на тебя надежда.

Цокзол в конце концов уступил и дал согласие, подумав: «Чего я буду артачиться, если человек на меня так надеется». Сам и стал ходить за табуном, а Улдзийма возила кумыс. Ежедневно она сдавала начальной школе сомона сорок литров кумыса.

Изредка Цокзол сам доставлял кумыс в сомонный центр. Дорогой он думал: «Если встретятся знакомые, то позора не миновать. Когда же монголы сбывали белую еду на сторону? Одно утешение, что везу официальным организациям, а не какому-нибудь частнику. Да и кумыс не свой…»

Объединение заключило договор с учреждениями сомона о снабжении их аргалом, и сбор его поручили верблюдоводам и пастухам. Дарга Данжур всех обеспечил работой и умело, расчетливо распределил обязанности.

Тем временем солнечный август незаметно пролетел, и наступила середина сентября. На крышах юрт заблестел серебристый иней, но держался он недолго — до первых лучей солнца.

Табуны, нагуливая жир, стали уходить далеко в степь; шерсть у лошадей начала лосниться. Пожелтели головки многокорешкового лука, зато распустился пышными бутонами хонгор-зул[55]. Дни незаметно, но все же укоротились. Детвора отправилась в школу.

Осень! Благодатная осень степных просторов! Трудно представить ее без загорелых и обветренных аратов-степняков.

Но почему с ее приходом охватывает человека непонятная грусть и тревога? Стоит чуть заколыхаться крыше юрты на осеннем ветру, как сердце теряет покой, словно что-то ушло безвозвратно.

Вот именно такое чувство и охватило Улдзийму. Она не могла найти себе места, предаваясь необъяснимой грусти. Ведь она родилась и выросла здесь — бескрайняя степь была для нее как бы продолжением ее родной юрты. Десяти лет пошла в школу и каждую осень уезжала от родителей до следующего лета. Так что последние семь лет она почти не была дома.

И вот только теперь она, можно сказать, по-настоящему поняла, что такое сельская осень. С каждым днем все сильнее овладевала ею щемящая тоска по школе. Стоило ей остаться одной, как она начинала вспоминать своих сверстниц, строгих учителей, шум и веселье на переменах; если бы были у нее крылья, то она не задумываясь улетела бы к себе в школу.

Улдзийме даже родная юрта стала казаться холодной и неприветливой. Она злилась и на родителей, считая, что они ее не понимают. Ложась спать, долго не могла уснуть и частенько плакала, жалея себя.

Однако Улдзийма не решилась настаивать на продолжении учебы, так как тогда нужно было бы ей поехать в город, а это для нее было слишком далеко, да и никого она там не знала. Чувствуя себя словно птичка в клетке, она совсем сникла.

Ночь! Светила ли луна или наступала кромешная мгла, ей было уже безразлично — грусть и тревога не проходили.

День! Ничего нового он не приносил ей. То, что было вчера, повторялось сегодня, а завтра будет то же, что и сегодня. Изо дня в день она делала одно и то же: собирала аргал, варила самогон, доила кобылиц, сгоняла отару.

Особенно тяжело ей было оттого, что к ним почти никто не приезжал — араты все были заняты своими делами.

По пятницам и воскресеньям Улдзийма вставала очень рано, так как в эти дни обычно привозили аймачную почту. Изредка почтовики заезжали к ним и, попивая кумыс, рассказывали о новостях.

Такие дни были для Улдзиймы самыми радостными, поэтому она еще с утра прибиралась в юрте и ожидала почтовиков. Однако чаще всего они проезжали мимо, и тогда Улдзийма с невыносимой грустью смотрела вслед пылящей машине и снова замыкалась в себе.

Цэвэлжид, конечно же, замечала состояние дочери и старалась как-то занять ее. Иногда она открывала сундуки и, перебирая вещи, говорила Улдзийме:

— Здесь все твое: и эти шелковые дэли, и жемчужные украшения, кольца, сережки; а вот из этого шелка, монист и из чесучи хочу тебе сшить праздничный дэли… Тебе, доченька, тоже надо научиться шить.

Улдзийма не возражала и послушно училась кроить и шить, когда Цэвэлжид дотошно объясняла ей, как надо держать иголку, как делать петли…

Улдзийме нравилось рукодельничать, но стоило ей подумать: «Где, когда я все это буду носить?» — и настроение у нее тут же портилось. В школе она научилась хорошо вязать и вышивать, все ее хвалили. И дома изредка вышивала, но по-настоящему никому до ее занятий не было дела — в худоне все это не ценилось.

Однажды к ним приехал дарга Данжур и похвалил Цокзола за то, что тот сдает хороший кумыс, и главное — всегда в срок. Настроение у всех поднялось, и окрыленный Цокзол решил воспользоваться случаем:

— Работать можно, но некому за табуном присматривать. Было бы хорошо, если бы ты выделил мне какого-нибудь толкового табунщика, а то осень на носу, и я, чего доброго, не справлюсь со сдачей кумыса. Договор-то надо выполнять… Пошлешь кого, тогда можно и поголовье табуна увеличить.

— Подумаю! Надо посоветоваться с бригадиром скотоводов. Можно и кобылиц пригнать, но тогда ведь и работы прибавится… А в самом деле, возьми в придачу два косяка кобылиц — и будешь сдавать кумыс еще и на фельдшерский пункт…

Больше всех обрадовалась этому Улдзийма. Она прекрасно понимала, что дарга Данжур обязательно пришлет к ним целый айл, а не одного человека. Ей хотелось, чтобы приехала какая-нибудь ее сверстница, тогда можно было бы ходить друг к другу в гости и не так уж было бы скучно.

Цокзол же несколько приуныл, сообразив, что работы прибавится. Но отступать уже было некуда, и он сказал:

— Пусть будет по-твоему. Только постарайся побольше прислать ведер и бидонов для кумыса, а то куда же его девать.

— Все постараюсь сделать, как просишь. Пришлю тебе и табунщика, и посуду, — пообещал Данжур и уехал.

Бывая в сомонном центре, Улдзийма навещала Должин и давала ей по литру, а то и по два кумыса. Старушка всегда была рада ей и каждый раз спрашивала о своем сыне: «Нет ли вестей от моего Дамдина?»

Однажды, уже в сумерках, Улдзийма хотела зайти к ней, но, подойдя к юрте, услышала, как Должин говорит сама с собой. Видимо, она молилась. Улдзийма хорошо расслышала ее слова: «Сохрани сына моего! Верни мне его! Он ведь мучается без меня…»

Улдзийма не решилась войти в юрту и повернула обратно. Снова какая-то грусть охватила ее, и она задумалась: «А что, если Дамдина нет уже в живых? Должин-гуай ведь сойдет с ума… Неужели правда, что его одежду нашли на берегу Толы? Бедняжка… Может, все-таки жив? Наверно, и вправду мучается… Хороший он все-таки человек…»

Она не пропускала ни одной проезжавшей мимо машины, надеясь, что на какой-нибудь из них вернется Дамдин, и все спрашивала себя: «Почему у нас с ним ничего не получилось? Видно, потому, что он и сам не питал ко мне никаких чувств…»

Новый айл не заставил себя долго ждать: не прошло и недели, как к ним перекочевал Базаржав с матерью. Дарга Данжур, как и обещал, прислал с ним два косяка кобылиц.

Цокзол, помогая ставить юрту Базаржаву, про себя размышлял: «Парень ты, конечно, вполне приличный, да и к лошадям имеешь вкус, но не будешь ли нам в тягость?.. Дочь-то совсем уже взрослая…»

Его опасения подкреплялись и поведением Улдзиймы: она заметно повеселела и любое дело у нее спорилось. Не укрылось от него и то, как Базаржав не сводил с нее глаз, приветливо улыбаясь. Зато Цэвэлжид, ничего не замечая, тараторила с Бурхэт, угощая ее крепким чаем.

У Базаржава кошма, покрывающая крышу юрты, и войлочные стены были старые, да и все имущество скромное. Прежде он почти никогда не обращал на это внимания. А вот теперь, поселившись по соседству с Цокзолом, почувствовал, что ему стыдно. Поэтому-то он более-менее сносной частью кошмы покрыл крышу со стороны Цокзола, а противоположную часть постарался незаметно залатать. Много энергии и находчивости вложил он и тогда, когда обставлял свою юрту. Свою кровать он поставил у правой стены, прямо напротив узкого оконца, чтобы в него смотреть на Улдзийму.

Никогда раньше Базаржав так не заботился о своем добром имени, как сейчас. Чуть ли не каждый день наказывал он матери, чтобы та убиралась в юрте, протирала пыль с сундуков и в чистоте держала всю посуду. Решил он и новые гутулы ей купить. Уж больно ему хотелось понравиться Улдзийме.

Вскоре в юрте действительно воцарился порядок и все так заблестело, что Базаржав не скрывал своей радости. Соседи стали заходить друг к другу в гости. Если Бурхэт угощала гостей чаем с пшеном, то Цэвэлжид непременно отвечала чаем с рисом.

Чуть свет Базаржав отправлялся за табуном. В душе он был уверен, что это должно характеризовать его как настоящего мужчину. Он специально проезжал мимо юрты Цокзола, чтобы Улдзийма слышала звон его уздечки. И в самом деле, она каждый раз просыпалась от топота его скакуна и прислушивалась в полудреме, пока совсем не стихнет звук.

С приездом айла Базаржава Улдзийма совсем потеряла покой. Им никак не удавалось спокойно поговорить. Во время дойки кобылиц, бывало, затевали они какой-нибудь приятный разговор, но закончить его времени не хватало. Не проходило и часа, как Базаржав опять прибегал к ним и спрашивал: «Не пора ли доить кобылиц?» Удивленный Цокзол, разгадав его уловку, отвечал:

— Да вы же только что доили… Неужели они так быстро успели нагулять молоко? Садись-ка лучше, попей кумыса!

Базаржав в таких случаях краснел как рак и молча усаживался у хоймора, а Улдзийма, не скрывая лукавой улыбки, подносила ему кумыс. Принимая из ее дрожащих рук кумысницу, он и сам не мог скрыть дрожи в руках и совсем терялся.

Изредка Улдзийма забегала к ним. Однажды старушка Бурхэт сидела и шила дэли. Увидев девушку, она сразу же обратилась к ней за помощью:

— Доченька! Помоги-ка пришить пуговицы, а то сама ничего не вижу.

Улдзийма охотно согласилась и постаралась показать свое мастерство. Бурхэт же, сидя рядом, ворковала о своем сыне:

— Когда уж он у меня обзаведется семьей? Есть ли кто на примете… не знаю даже… Хоть бы поскорее он женился…

Ей, видимо, очень хотелось, чтобы ее сын женился именно на Улдзийме, но та вела себя так, будто это ее вовсе не касается, хотя внутреннее чутье ей подсказывало, к чему клонила старушка.

Однажды Базаржав вернулся из сомонного центра, куда отвозил кумыс. Улдзийма в это время доила кобылиц, а Цокзол отделял жеребят. Базаржав прямиком направился к ним и, спешившись, стал помогать Цокзолу. Потом, подойдя к Улдзийме, с радостью сообщил:

— Из аймачного клуба приехали… Вечером, говорят, будут давать представление… Ты поедешь?

Улдзийма обрадовалась, как ребенок, и выпалила:

— Как же! Надо обязательно посмотреть!

Цокзол, будто и не слышал, спросил у Базаржава:

— Что нового в центре?

— Говорят, приехали артисты из аймака и будут играть спектакль. Я хочу поехать, — опередив Базаржава, ответила Улдзийма; затем, обращаясь к нему, переспросила:

— А какой спектакль? Ты узнал?

— «Три печальных холма»[56], кажется.

— «Три начальственные головы» — прекрасный спектакль… Я видел его в Улан-Баторе, — вставил Цокзол.

— Надо же! — сказала Улдзийма и разразилась смехом. Не удержался и Базаржав.

— А что тут такого? — удивился Цокзол.

— Отец! Ты такое сказал! — ответила сквозь смех Улдзийма.

— И чего ржать-то! Можно было бы и поправить, — пробормотал Цокзол.

Вечером Улдзийма с Базаржавом отправились в сомонный центр.

Улдзийма так принарядилась, что ее было не узнать. Не обратить на нее внимания было невозможно. Базаржаву это не понравилось. «Зачем же такой красавице такое щегольство? Это уж слишком», — подумал про себя он.

Однако он тут же забыл об этом, когда они стремя в стремя выехали на дорогу. Он наконец-то почувствовал себя раскованно и начал рассказывать ей смешные истории.

Она, наверное, целый месяц не смеялась так, как сейчас. Базаржав безошибочно уловил ее настроение и неожиданно спросил:

— Ты не забыла мои слова?

— О чем это ты?

— О том, что было написано в письме…

— Да ну тебя!

— Ничего не «ну». Сколько огня там было, а? — И расхохотался.

Вскоре они въехали в сомонный центр и направились к красному уголку, где толпилось множество празднично одетых людей. Невдалеке, у коновязи, стояли оседланные лошади.

«Вот они, соперники, понаехали… Как бы не вздумали на смех меня поднять», — с беспокойством подумал Базаржав. Перед ними он ни в чем не был виноват, но почему-то ему стало неловко. Рядом с ним разрядившаяся в пух и прах Улдзийма выглядела неописуемой красавицей, но тем не менее он решил не обращать ни на кого внимания и с высоко поднятой головой проехал мимо сотни любопытствующих глаз. Вспомнил при этом слова дарги Данжура, который накануне говорил ему: «Сынок! Ты на правильном пути, и все образуется. Судьба каждого человека в его собственных руках!»

Глава одиннадцатая

Дарга Данжур руководил объединением не сходя с коня. Работе не видно было конца, а рабочих рук явно не хватало. Стоило завершить самое важное, как казалось ему, дело, тут же появлялось новое, без которого объединению никак нельзя было обойтись, а за ним маячило уже и другое…

Близилась зима, первая после создания объединения, и к ней надо было тщательно подготовиться.

Дарга Данжур предварительно выбрал места для зимних стойбищ, затем создал специальную бригаду из десяти человек для подготовки к зимовке скота и закрепил за ними столько же вьючных верблюдов. Руководить бригадой взялся сам.

За короткое время они подготовили более десяти стойбищ — в основном расширяли загоны и поднимали ограды повыше.

Сравнивая их со старыми, Данжур был доволен. Раньше баги сами себе строили загоны и обновляли их перед каждой зимой, но что это были за загоны? Небольшой круг, огороженный камнями, который трудно было заметить, не подъехав к нему вплотную. Некоторые нерадивые айлы даже не окружали свои участки камнями.

— Все-то делали для отвода глаз… — бурчал Данжур, глядя на ограждения. Теперь они сделали их высотой в человеческий рост. — Пусть единоличники посмотрят и увидят, что такое коллективный труд, — с гордостью говорил он.

На каждом загоне прикрепили табличку с надписью: «Чабан такой-то…» или «Табунщик такой-то… Объединение «Дэлгэрхангай-Ула».

Без этого никак нельзя было обойтись: единоличники могли опередить объединенцев, и тогда пришлось бы сооружать новые загоны. Попробуй потом доказать, что к чему! Так что дарга все делал предусмотрительно.

Покончив с последним загоном, они уже направлялись домой, когда заметили всадника, мчавшегося в их сторону. Это был Базаржав. Все решили, что он пьян.

Данжура зло взяло, и он, даже не поздоровавшись, набросился на него:

— Ты откуда взялся? Посмотри на своего коня!.. Если с осени будешь его так гонять, и до зимы не дотянешь!

— Да нет, Данжур-гуай! Подождите, дарга!.. Сейчас… — толком ничего не мог объяснить Базаржав.

— А ты вообще-то трезв? — вытаращив глаза, уставился в его раскрасневшееся лицо Данжур.

— Конечно, трезв! Просто я торопился, чтобы вам сообщить…

— Разве можно ради этого калечить коня? Он ведь объединению принадлежит, а не тебе!

— Да я знаю! Вы сначала меня выслушайте!

Данжур сделал равнодушное лицо, будто и не к нему обращались, и стал ждать. Остальные окружили их и с любопытством разглядывали Базаржава. Тот, наконец-то придя в себя, выпалил:

— Таблички на ваших загонах сломали…

— Что?! — переспросил Данжур, надвигаясь на Базаржава.

— Таблички, говорю, выдрали…

— Кто это сделал?!

— Не знаю! Я только что видел своими глазами… У стойбища Ихэр даже сожгли, а у Хух-ово изломали… Вот я и хотел сообщить… Если сейчас все на восстановить…

— А ты сам что там делал? — оборвал его Данжур.

— Искал лошадей — несколько кобылиц ушли из табуна. Вижу — на стойбище Ихэр что-то горит… Я сначала глазам своим не поверил. Потом решил побывать на остальных. Оказалось, что они и там похозяйничали…

Дарга Данжур растерянно посмотрел на него; потом дал команду расходиться по домам, а сам с Базаржавом отправился на стойбища.

Подъехав к первому, Данжур убедился, что Базаржав говорил правду. Табличка была выдернута вместе со столбиком, к которому она была прибита. Внизу корявыми буквами было написано: «Пусть развеется пепел коммуны!»

Данжур огляделся по сторонам, словно враги были где-то здесь, рядом, схватил табличку и пошел вдоль загона. Затем остановился и заговорил:

— Развеется, говоришь?.. Не выйдет! Ничего не развеется… Пепел, говоришь?.. Нет, шалишь! Не пепел, а пламя! А где тот ветер, которым вы собираетесь нас развеять? Где?! Пусть он только дунет! Наше пламя от него так разгорится, что не потушить вам его! Так ведь? — Он посмотрел на Базаржава. — Скоро мы вам покажем, какая сила в нас таится.

Базаржав, глядя на решительное лицо Данжура, точно думал: «Попались бы вы мне в руки!..»

Они вдвоем стерли надпись и, крупно написав химическим карандашом: «Это стойбище чабана объединения «Дэлгэрхангай-Ула» товарища…», снова закрепили табличку.

Базаржав отсюда уехал домой, а Данжур осмотрел остальные стойбища. Потом заглянул в несколько айлов.

Дарга Данжур, интересуясь жизнью и делами скотоводов, каждый раз снимал с пояса свою коричневую сумку, вытаскивал оттуда толстенную записную книжку, сшитую из нескольких ученических тетрадей, и что-то скрупулезно и долго в нее записывал. С книжкой этой он никогда не расставался. В ней у него были записаны названия айлов, количество людей, скота, закрепленного за ними, но и не только это — Данжур заносил туда и свои мысли о том, как улучшить жизнь аратов и работу объединения. Книжка пухла день ото дня.

Сначала он заехал к Довчину — у него в айле были яловые овцы и козы. Едва отбившись от бросившейся на него злой собаки, он буквально ввалился в юрту, и здесь его глазам предстало такое зрелище: жена Довчина спала, лежа прямо на земле между столиком и печкой. Данжур громко кашлянул, и она, проснувшись, приоткрыла один глаз, потом приподнялась, сладко зевнула и взяла трубку с кисетом.

— Да это никак дарга Данжур? Проходи, начальник, садись! А я вот напоила овец, прилегла и, надо же, вздремнула… — Женщина подала Данжуру пиалу. Дотянувшись до чайника, встряхнула его, чайник оказался пуст, так что утолить жажду Данжуру не удалось.

Он спросил о Довчине и попытался завести с ней беседу о том, как идут дела. Однако она не поддержала его, а начала сварливым голосом жаловаться на свою жизнь:

— В такую-то благодатную осень — и остаться без молока… Небеленый чай — это разве чай? Когда мы такой пили? Несколько дойных коз у нас, правда, еще есть, но какой от них толк… Даже на чай молока не дают… Попросили мы верблюдицу у бригадира, а он не дал. Не дал, и все… Деваться некуда — пришлось обращаться к Носатому Жамбе; так он для нас пять дойных верблюдиц не пожалел. Крепко выручил… Может, со временем договоримся и скот его пасти, тогда от общественного придется отказаться…

Закрепленный за ними скот оказался в лучшем состоянии, чем предполагал Данжур, и все-таки его взяло зло.

— Как же можно так поступать? — вскипел он. — Разве может член объединения опираться на единоличников? Это ведь подрыв нашего авторитета! Мы обязательно примем меры на этот счет, — пообещал он напоследок и ускакал.

Заехав к верблюдоводу Самдану, он узнал, что они дней десять назад потеряли десяток верблюдов. «Верблюды-то все разные, не привыкли друг к другу…» — оправдывались Самдан с женой.

— А что же вы до сих пор не ищете их? Кто за нас станет работать, если мы сами будем вот так относиться к своим прямым обязанностям? — снова не сдержался Данжур.

Айл Гочодоржа оказался на высоте. За ним была закреплена отара в восемьсот голов, а старик успел уже сдать всю шерсть. Пожаловался дарге только на то, что одна овца заболела и что сами они никак не могут вылечить ее.

Заметив, что Гочодорж ходит за такой большой отарой пешком, Данжур пообещал выделить ему лошадь, а сам подумал: «Ветеринар нам позарез нужен. Где только его найти?»

Затем он поехал в Аман-Ус, где гуртовались табунщик Дагва и чабан Бата, и заночевал там. Здесь его ожидали неприятности: Дагва, не жалея красок, рассказал ему, как сцепились два жеребца и во время драки убили жеребенка. Свой рассказ он сдобрил богатым угощением.

До отвала наевшись жирного жеребячьего мяса и хлебнув архи, Данжур хорошо выспался и лишь утром заглянул к Бате.

Айл Баты был одним из самых бедных, это можно было заметить, еще подъезжая к юрте. Детей у них был полон двор, и они, полуголые и голодные, вечно бегали по пятам за матерью, выпрашивая что-нибудь поесть. Жена Баты была женщина упрямая и своенравная. Она никогда не вступала в разговор с гостями — при них отходила к печке, садилась и молча предавалась только ей известным думам и размышлениям. Постель у них всегда была свалена в кучу, и от нее несло запахом детской мочи.

И на этот раз Данжур не заметил никаких изменений. Хозяин, правда, был в бодром, веселом настроении — сосед-табунщик, видимо, не оставлял его без кумыса.

Данжур, лаская их маленького сына, приговаривал:

— Вот через несколько лет посмотришь, как мы с тобой заживем… Чашка у тебя будет целой, юрта белой, а мать радостной и веселой… Айлу объединения будет почет и уважение…

Ясное дело, что Данжур адресовал свои слова его родителям, чтобы их проняло.

«Что же надо сделать, чтобы такие айлы стали обеспеченными и счастливыми? — думал дарга Данжур, покидая их юрту. Заметных успехов за два дня поездки он не обнаружил, и это его расстроило. Объединение создали? Создали. Скот обобществили? Обобществили. Гурты и стойбища создали? Создали. Говорят, что козье мясо надо есть, пока оно горячо. Да и мы вроде бы все делаем в срок, вполне оперативно. Почему же тогда не видно успехов, пусть хоть и малых? Где тут собака зарыта?

Мы вот толкуем, что надо показать преимущества коллективного труда. А показываем мы их или нет? Вот здесь-то и кроется, видимо, разгадка. Но как же нужно работать для этого? Члены объединения вроде бы в хорошем настроении. Может, я сам плохо организую их труд?.. В общем, так — надо заехать домой переодеться, сменить коня и поехать в сомонный центр, поговорить обо всем с секретарем партийной ячейки».

Навстречу ему дул юго-западный ветер, но не сильно. Данжур обогнул Шорвогийн Хух-ово и вдруг заметил всадника, гнавшего перед собой стадо верблюдов. Сначала он не придал этому особого значения, но потом удивился: «Кто же в такую погоду гонит верблюдов?»

Верблюды бежали, сбившись в плотную кучу и наскакивая друг на друга. «Опытный пастух такого никогда не допустит», — подумал Данжур и повернул своего коня. Погонщик, не обращая на него никакого внимания, продолжал подгонять верблюдов своим длинным кнутом. Они, раскрыв рты, бежали так быстро, что лошадь едва поспевала за стадом.

Данжур подстегнул коня и, подъехав поближе, признал Бямбу Заячью Губу. Тот, видимо, его не заметил.

— Благополучен ли твой путь? — крикнул Данжур.

— Благополучен, благополучен! А ваш? — отозвался Бямба, вздрогнув от неожиданности и чуть не свалившись с лошади.

— Что произошло? Ты почему их так гонишь?

— Да вот, прицепились к стаду несколько чумных верблюдов… Бесхозные, видать. Мало того, что чумные, они еще и чесоточными оказались! Все стадо ведь перепортят, черти! Вот и гоню их, — ответил он и тут же огрел кнутом одного с такой силой, что тот чуть не свалился. — У юрты их держать никак нельзя! Черви по ним ползают… Куда только хозяева смотрели!

Данжур подумал, что из-за них может разразиться какой-нибудь скандал, и решил помочь Бямбе. И вдруг, не веря своим глазам, увидел на ноге одного верблюда тавро объединения. Внимательно приглядевшись, еще более удивился: за исключением двух животных — кастрированного верблюда и верблюдицы, в самом деле зачервивевших и облезлых, — все были с тавром объединения.

— Эй! Стой! — крикнул Данжур и резко остановил коня. — Это же наши верблюды… Я-то сперва и не заметил… Останови!

Бямба, натянув поводья, удивленно спросил:

— Чего?..

— Говорю тебе, это наши верблюды! Верблюды объединения! Хм… Кто же их пасет?

— Да, нехорошо получилось… Тогда забирайте их и гоните обратно… Так оно и есть! Я и то подумал, уж больно они неухоженные, словно нет у них хозяина. Раньше, бывало, о таких вот доходягах безошибочно говорили, что они уртонные. Да и сейчас…

Данжур резко оборвал его, спросив сквозь зубы:

— Хочешь сказать, что верблюды объединения — доходяги? Не будет этого никогда! У них есть хозяин! Ты зачем их загнал? Как прикажешь тебя понимать?

— Да я ведь не знал, чьи они! Ну хорошо, это моя вина… Но почему вы держите чесоточных животных? Хотите остаться без единого верблюда?

Пока они спорили, верблюды, остановившись, печально глядели на них, тяжело водя боками. Данжур, внимательно разглядывая пару больных животных, твердо и убежденно сказал:

— Это не наши!

В этот момент оба заметили всадника, галопом направлявшегося к ним. Оказалось, что это верблюдовод Лут. Он, даже не поздоровавшись с ними, с руганью проскочил мимо и завернул своих верблюдов. Данжур с Бямбой подъехали к нему. Лут встретил их бранью:

— Вы что, совсем спятили? Какой же скотовод так поступает?! — Он весь дрожал от негодования. Затем, сурово взглянув на Данжура, сказал: — Дарга! Что это происходит? Спокойно пасущееся стадо вдруг взяли да и погнали неизвестно куда!

— Я ничего не знаю! Это Бямба их гонит, — с удивлением ответил Данжур.

— Какой же ты монгол, черт бы побрал тебя! Зачем ты это сделал? Ты разве не видел, что стадо спокойно паслось?! — набросился на Бямбу Лут.

— Спокойно паслось, говоришь? Вот это сказанул! Спокойно, говорит… Зачем бы мне тогда надо было их гнать? Так слушай! Вот эти твои чесоточные подошли к моей юрте и чуть ее не снесли — так они чесались! Ты сначала разберись, что к чему, а потом глотку дери. Понял?!

Данжур чувствовал себя неловко из-за того, что он, сразу не узнав своих верблюдов, как бы выступил пособником Бямбы. «До чего же порой может довести неосмотрительность», — удивлялся он сам себе.

Лут с Бямбой так разошлись, что в перепалке припомнили друг другу все, что было и чего не было. Дело дошло до грубых взаимных оскорблений. Данжур пытался урезонить их и примирить, но из этого ничего не получилось: они и не думали прекращать перебранку.

Конечно, Лут определенно был прав, а Бямба виноват, но ни одна сторона не хотела сдаваться. В конце концов Бямба стегнул коня и убрался восвояси.

Однако, удаляясь, он то и дело оглядывался и продолжал осыпать Лута ругательствами. Тот, не желая оставаться в долгу, отвечал тем же. Даже тогда, когда Бямбу уже не стало слышно, Лут что-то крикнул несколько раз и с нескрываемым удовольствием плюнул ему вслед.

Данжур успокоился и уехал своей дорогой.

Глава двенадцатая

Весть об избрании Жамьяна бригадиром не в меру развеселила Носатого Жамбу. Он в открытую стал говорить, что если бы и он вступил в объединение, то для него пришлось бы искать должность повыше, чем у Жамьяна. Сам, правда, думал совсем о другом: «Как же легко удалось им вскружить головы аратам… Отдали все свое богатство, накопленное отцами и дедами, на растрату этому Данжуру… Уму непостижимо! Прямо-таки рок какой-то! Видать, от судьбы своей никому не уйти. А объединению-то, пока оно поднимается на ноги, до этого ох как еще далеко!.. Беднякам-то что? Набьют свои голодные животы за чужой счет, да и баста, а вот зажиточных жалко. Придет ведь день, когда и они окажутся у разбитого корыта, но тогда уж будет поздно…»

Бывая в айлах, Жамба непременно находил предлог, чтобы завести разговор о делах объединения.

— Как же! Слыхал, что создали… А вы-то сами не собираетесь вступать? — испытующе спрашивал он.

Многим это не нравилось, и ему прямо отвечали:

— Зачем же вступать, если никто не просит!

Но были и колеблющиеся, которым не терпелось узнать что-нибудь новое.

— Да-да! Говорят, что создали, а какая польза от него? Ты не знаешь?

Таким Жамба отвечал:

— Пользы, думаю, никакой, но решайте сами.

Сам же всячески пытался очернить дела объединения, умело подбрасывая самые невероятные выдумки и небылицы:

— Говорят, члены объединения пьют теперь чай без молока… Видно, без разрешения начальства молоком не распоряжаются… Ходят слухи, что они кумыс и другие молочные продукты продавать собираются… А кто же у них, интересно, будет покупать? Мы, что ли? У нас и своего вдоволь, хоть самим продавай… Да-да! Все объединенцы пьют черный чай… Сам видел! А те, кто вступают в объединение, должны отдавать свой лучший скот. Это у них в уставе записано, никуда не денешься… И еще говорят, что объединение будет забирать себе лучшие пастбища для зимовки…

Слухи, которые распускал Жамба, быстро становились достоянием всех айлов.

«Надо успеть занять хорошее место для зимовья!» — передавалось из айла в айл. И те, кто уже собирался вступать в объединение, откладывали свое решение, а колеблющиеся и подавно отворачивались от него.

— Намжил-то не справился, говорят, со сдачей шерсти государству, за него объединение сдало…

— Объединение бесплатно ремонтирует юрты семьям бедных аратов…

— Говорят, что если дети членов объединения живут в интернате, то родители за них ничего не платят.

Слухи ползли всякие, и плохие и хорошие…

Однажды Носатый Жамба оседлал своего рыжего скакуна, купленного у Цокзола, и приехал к Бямбе Заячьей Губе. Тот был рад редкому гостю и незаметно дал понять жене, что его необходимо принять как подобает.

Жена проворно накрыла на стол и достала самогон. Хозяин, чтобы как-то начать разговор, спросил у гостя:

— Куда направляешься?

Тот шмыгнул своим розовым, словно коралл, носом и уклончиво ответил:

— Да тут недалеко…

Постепенно за чарочкой самогона они разговорились, и Носатый Жамба, осмелев, перешел к делу:

— Через несколько дней собираюсь в город… Нынче, слышал, овцы там в цене… Сперва хотел только своих погнать, но потом рассудил, что никакой выгоды не будет. Вот и думаю теперь, нельзя ли у кого-нибудь еще прихватить…

Бямба сразу же решил, что не сможет ему помочь, и, не мешкая, рубанул:

— У меня, правда, есть несколько баранов, но их придется приберечь для заготовок будущего года… Неизвестно, какая еще зима будет… Наверно, тебе лучше поспрашивать в соседних айлах.

— Вот не ожидал… А может, все-таки поможешь? На тебя ведь только и надеялся! Тем более что у тебя теперь такие возможности появились…

Бямба не совсем понял его, но про себя подумал: «Неужели он хочет, чтобы я их украл?»

Носатый Жамба выжидательно смотрел на хозяина, стараясь угадать его мысли. Наконец ему показалось, что тот готов уступить, но не знает, как это сделать, и он решил брать быка за рога.

— А ты, кажется, хорошо знаешь Жамьяна?

— Нашего-то Жамьяна?.. Еще бы не знать! Знаю, да еще как, но он, дурачина, в объединение вступил… Не смог я его отговорить… Уперся, и все тут.

— Ну, тогда, думаю, все будет в порядке… Теперь-то он там поди процветает…

Бямба обрадовался, что разговор пошел о другом, и поддержал его:

— Там он даргой стал. Да только будет ли с него какой прок? Правда, с Данжуром может спеться…

Тут Жамба и прервал его:

— А ты с Жамьяном хорошенько поговори. Может, есть у него какая-нибудь возможность обменять несколько овец. Если его прижать, он не откажет, я-то его знаю. А я со своей стороны в долгу перед тобой не останусь…

После некоторого раздумья Бямба пообещал поговорить с Жамьяном.

Носатый Жамба был страшно доволен успехом дела и как бы невзначай заметил:

— Я слышал, Жамьяну нужна швейная машина. При случае скажи ему, что у меня есть.

Жамьян, став бригадиром, в действительности ничего сам не решал, только Данжуру в рот смотрел. Иногда он, правда, проявлял кое-какую инициативу, но в самый последний момент все равно терялся, боясь, как бы чего не испортить, и снова начинал привычно ждать указаний Данжура.

При обобществлении скота он от Данжура не отходил ни на шаг и с важным видом заносил в свою тетрадь все, что касалось скота и айлов.

Данжур частенько интересовался делами его бригады, советовался с ним, что можно было бы сделать, а Жамьян все воспринимал как прямое указание и тут же мчался исполнять (айлов в его бригаде было немного). За день успевал встретиться со всеми, кто был нужен, и домой возвращался с чувством исполненного долга.

Его, правда, никак не выделили среди простых аратов и поручили пасти столько же голов скота, что и всем членам объединения. Советуясь с женой о том, какой скот лучше выбрать, он рассуждал:

— Если верблюдов взять, то слишком много ответственности, а с табуном хлопот не оберешься… Можно было бы, конечно, взять и отару… Овец держать в загоне у юрты, и никаких забот… Но когда начнется окот, света белого невзвидишь…

В конце концов они решили взять валухов, кастрированных козлов и яловых овец, коз.

Объединение им выделило около двухсот голов мелкого скота, где в основном были валухи и козлы, и отправились они на осеннее стойбище в Хангийн-Ус.

И все же Жамьян считал, что, став даргой, он кое в чем выгадал. Если раньше он пользовался только своими лошадьми, то теперь табунщики через каждые два-три дня меняли ему скакунов. С другой стороны, он, как бригадир, почти полностью отошел от обычной черной работы.

Однажды вечером, когда он возвратился домой, прямо на пороге юрты встретил его маленький сын и радостно сообщил:

— К нам Амбаа приехал!

Гостем оказался Бямба Заячья Губа. После обмена приветствиями первым заговорил Бямба:

— Приехал поглядеть, как ты тут процветаешь в своем объединении. — И засмеялся.

— Ну и как? Уж успел, наверное, рассмотреть?

— Вижу, что неплохо… В загоне полно валухов и козлов. Что же еще надо?

Жамьяну, видимо, понравились его слова, и он признался:

— Маток не решился брать. Сам знаешь, как с ними потом, а с этими баранами да козлами… Лишь бы уберечь их от волков, вот и вся забота…

— Жить-то нам осталось ерунда, а вот сынишка твой как бы голодным потом не остался… Ему, должно быть, многое доведется испытать… — проговорил Бямба.

Это, разумеется, было сказано не просто так… Айлы их раньше никогда не соседствовали, но оба глубоко уважали и поддерживали друг друга. От разгоревшегося аргала в юрте было тепло, приятно пахло борцем[57].

Бямба решил заночевать, и жена Жамьяна сразу же после ужина постелила ему. Однако гость не торопился ложиться.

Жамьян давно догадался, что Бямба заехал к нему неспроста, и ждал, когда же тот заговорит о деле. Вскоре жена Жамьяна взяла на руки сына и ушла спать. Бямба с Жамьяном остались вдвоем и, усевшись у лампадки, задымили трубками.

Настоящая крепкая дружба связывала их раньше.

Как-то в год Синей обезьяны случился страшный дзут[58], и айл Жамьяна лишился всего своего скота. К весне запасы мяса у него кончились, а муки вообще не было…

Зимовал же Жамьян далеко от других айлов, так что положение оказалось безвыходное. Но как-то вечерком подъехал к ним Бямба, ведя на поводу лошадь, которую и оставил Жамьяну, чтоб тот заколол ее на мясо.

Такую помощь Жамьян — да и любой другой на его месте, — конечно же, не мог забыть.

Он хотел было сразу же заколоть ее, но не решился, подумав: «Какой же монгол может поднять руку на свою лошадь, да притом единственную… Какой позор!»

Затем, оседлав дареного коня, он сказал жене: «Сегодня уж как-нибудь потерпи», а сам поехал осматривать окрестности. Вокруг их юрты ни одного айла не было — все успели перекочевать в более благодатные для скота урочища.

Однако, поднявшись на гребень холма, Жамьян с удивлением обнаружил трех лошадей, видимо отбившихся от табуна и вернувшихся в родные кочевья, и тут же решил воспользоваться ими.

К вечеру он пригнал их домой и одну заколол. С того дня он начал собирать в степи отбившийся скот и пользоваться им, как своим. К весне у него набрался целый косяк лошадей, да и несколько вьючных верблюдов. Вот и надумал он вернуться в свое родное кочевье.

У некоторых его лошадей и верблюдов сразу же нашлись хозяева, которые в знак благодарности передали ему кое-какой молодняк. У большинства же хозяева так и не объявились.

Жамьян часть из них добровольно передал в сомон, но при этом не обидел и себя. Довольно легко и быстро ему удалось обменять оставленных для себя лошадей на овец и коз. Таким способом он и поднял свое пошатнувшееся хозяйство.

Жамьян считал, что только человек с щедрой и хорошей душой мог пожертвовать своим скакуном. Здесь-то и была отгадка, почему он сам и вся его семья так чтили Бямбу.

Но и Бямба, конечно же, не дремал, продолжая заниматься куплей-продажей, как и Жамьян, и притом ничуть не хуже его. Они хорошо знали повадки друг друга и поэтому при перекочевках по соседству не селились, хотя через других всегда были осведомлены о делах друг друга.

Когда Жамьян услышал о создании объединения, он решил вступить в него. При этом он рассудил так: «Дело новое и, надо полагать, обещающее, а с моими способностями и жизненным опытом можно будет достичь многого».

У лампадки то и дело кружились ночные бабочки, залетевшие в юрту через тоно; одни, опалив кончики крылышек, трепетали на столике, другие, более нежные, уже успели затихнуть. Пламя от лампадки было с большой палец, но тем не менее огромные тени Жамьяна и Бямбы грозно маячили на стенах юрты.

Бямба долго не решался заговорить, но в конце концов выложил Жамьяну все, о чем просил Жамба; только при этом еще добавил, что и сам собирается поехать с ним в город.

Жамьян слушал внимательно его, однако, когда тот закончил говорить, почему-то сильно испугался и переменился в лице. От Бямбы это не укрылось.

— Никто ничего не узнает… — постарался успокоить он Жамьяна.

А тот и вовсе растерялся и, тяжело вздохнув, мысленно обругал себя за трусость.

Бямба между тем спокойно курил, делая вид, будто ничего и не произошло. Наконец Жамьян поднял голову и в упор посмотрел на Бямбу: «Неужели ничего святого у тебя не осталось?» Но, вспомнив, как тот ему помог когда-то, подавил в себе злость и промолчал.

Жамьян и сам часто ездил торговать в город, но с подобной просьбой никогда к нему не обращался. И все же сейчас ему трудно было отказать Бямбе.

«Обобществленный скот — это золотой фонд объединения, и его надо беречь как зеницу ока. Это общественная собственность! Теперь его хозяевами являются все члены объединения», — вспомнил Жамьян слова, которые так часто повторял Данжур, и еще больше растерялся. «А с другой стороны, Бямба ведь помог мне в такое трудное время… Что же делать?»

— Я вижу, твои новые друзья совсем тебя испортили… — снова заговорил Бямба. — Раньше-то вроде бы человеком был, а теперь… Каши с тобой, видно, не сваришь… — И, отложив трубку, повернулся к своей постели.

Жамьян в душе возмутился: «Ну нет! Напрасно ты считаешь, что объединение вскружило мне голову». Но вместо этого он примирительно сказал:

— Бямба, дружище! Ты сперва подумай хорошенько! За это дело ведь и головой можно поплатиться…

— А что сделается с твоим объединением, если обменять несколько овец на валухов? Ровным счетом ничего! Никто и не узнает! Игра стоит свеч, — решительно возразил Бямба.

Жамьян ничего не ответил, продолжая мучительно размышлять: «И в самом деле, не даром же берет… Обменять, и все тут. Лишь бы никто не узнал. И все-таки позорное это дело! К тому же и овцы у меня, как назло, заметные».

После неловкой паузы он выдавил:

— Подумаю… Давай до утра отложим, а то уже слишком поздно, — и потушил лампадку.

Юрту окутала темнота. Было слышно, как в загоне фыркали и бодались козлы.

Через несколько дней Бямба в сумерках пригнал Жамьяну около двадцати овец, а вместо них забрал столько же валухов. В придачу оставил еще Жамьяну совершенно новую швейную машину. Был ли это подарок или компенсация за более крупных и упитанных валухов, так и осталось загадкой.

Жена Жамьяна не могла нарадоваться машине и всякий раз, когда выдавалась свободная минута, садилась за шитье. А Жамьяна даже стрекот машинки страшил. Ее острая игла казалась ему языком какой-то страшной змеи, и он все ждал укуса… Порой он беспричинно вздрагивал, будто кто шептал ему на ухо: «Что же ты, Жамьян, наделал?» Овцы, которых пригнал Бямба, еле таскали ноги, и при взгляде на них у Жамьяна становилось так тошно на душе, словно он жира объелся.

Вскоре он узнал, что Бямба Заячья Губа и Носатый Жамба отправились в город, и немного успокоился.

Глава тринадцатая

Старушка Должин по-прежнему жила одна у гранитного утеса, не собираясь никуда откочевывать. Но в один из дней она нежданно-негаданно обрела соседа. Надоедливый Намжил, видать, лучшего места для своего летнего стойбища не нашел. Это и понятно — его двадцатилетний сын работал сторожем в кооперативе, да и самому Намжилу каждое утро приходилось пешком отправляться в сомонный центр. Отсюда же ходить было недалеко.

Можно было, конечно, остаться и в сомонном центре, но ко всему прочему его дородная жена решила еще взять на свое попечение небольшую отару объединения. Короче, старик перекочевал сюда из-за овец.

Старушке Должин стало веселее жить, да и легче управляться со своим хозяйством. Теперь по утрам она выгоняла своих коз вместе с отарой, а вечерами помогала жене Намжила загонять животных обратно.

Иногда Намжил настойчиво уговаривал ее вступить в объединение:

— Бессловесная скотина и та понимает, что к чему, и пасется вместе, а ты, разумное существо, продолжаешь жить в одиночку… Когда же ты поумнеешь?

Но Должин каждый раз отмалчивалась.

Старик Намжил был человеком бывалым, снискавшим уважение у своих односельчан честностью и прямотой. За свою жизнь ему немало пришлось испытать — и нужду и лишения, но никогда и ни перед кем он на колени не становился. Да и сейчас жил небогато, хотя его семья не ложилась спать голодной. Уже не первый год пас он скот кооператива, и опыта ему было не занимать.

Теперь же он оказался незаменимым человеком в сомоне. Чуть свет надевал он свою стеганую куртку и торопливо шагал в центр. Дорогой старик не выпускал изо рта своей трубки, дымя, как паровоз, китайским табаком. Неизменно прихватывал с собой засаленную, измятую тетрадь вместе с огрызком карандаша — без нее ему не обойтись. В тетради, испещренной каракулями, содержались важные записи: кто и сколько сдал в сомон аргала и кумыса, кто и когда валял войлок…

Сейчас ему поручили отремонтировать в сомонном центре маленькое приземистое здание, в котором раньше помещалась контора артели караванщиков, а затем и столовая. С утра до вечера возился он с глиной, обмазывая раствором внутренние и наружные стены здания.

Ты, наверно, помнишь, дорогой читатель, именно здесь старик Намжил и угощал Дамдина хушуром.

За несколько дней старик вполне управился с ремонтом — привел в надлежащий вид две комнатки, покрасил стены, заново сколотил расшатавшуюся дверь. Затем в одной из комнат аккуратно сложил все имущество, переданное объединению артелью: хомуты, веревки, недоуздки, ведра. В другой он решил устроить кабинет для дарги Данжура. Огорчало его лишь то, что нечем было обставить помещение: ни стульев, ни столов в сомоне не было. И все же, прохаживаясь взад и вперед по пустой комнате, он вслух успокаивал себя:

— Ничего! Что-нибудь да придумаем. Жаль, что с древесиной у нас туговато, а то стали бы мы возиться с этой глиной… Так или не так?

Вопрос не остался без ответа, за спиной послышался знакомый голос:

— Так! Именно так!

Обернувшись, старик увидел Данжура и, переводя дыхание, воскликнул:

— Ну и перепугали же вы меня! Как вы сюда прошли? Почему я вас не заметил? — И сел прямо на пол.

— Испугался? Герой, ничего не скажешь, — подтрунил Данжур.

— Ладно, не ребенок ведь, — обиделся старик.

Данжур громко рассмеялся:

— Да ладно, успокойся. Лучше расскажи, как у тебя тут дела идут.

— Терпение и труд все перетрут! Жаль только, что материалов не хватает, а то можно было бы такое сделать… Досок нет, вот беда. А эту комнатку я думаю под ваш кабинет оборудовать. Достать бы где-нибудь стулья да стол…

Данжур оглядел комнатку и согласился:

— Ну что ж, неплохо! А насчет досок ты прав… Кажется, до Сайхан-ово отсюда километров восемьдесят, не так ли?

— А на что он тебе сдался? Пусть тысяча будет, деревья ведь там не растут.

— Да ты не торопись! Можно ведь лес спустить на плотах по Ону до Сайхан-ово, а там наземным транспортом…

— А где мы возьмем телеги? На верблюдах нельзя — сразу угробишь…

— А машины для чего? Наше объединение скоро будет в состоянии и машину купить!

Старик при этих словах чуть не подпрыгнул.

— Неужели? Ради такого дела и в лепешку расшибиться можно. Правда, дарга? — В глазах старика светилась неподдельная радость.

Данжур, радуясь вместе со стариком, продолжал рассуждать:

— Нам еще многое предстоит сделать: купить сенокосилки, провести электричество в сомонный центр, построить несколько зданий… Если сразу за все браться, то силенок у нас, пожалуй, пока не хватит.

— До электричества, конечно, нам еще далеко, а вот хотя бы одну машину купить… Вот это я понимаю…

Данжур заметил, что старик не верит ему, и спросил:

— А ты что же, не веришь?

— Верить-то верю, но когда это будет… Сколько еще придется ждать. — Намжил снова покачал головой.

Данжур зашагал к выходу, бубня под нос: «Будет, будет, да еще как». Подойдя к своему коню, он обернулся и крикнул:

— Мы и мотоцикл купим!

Намжил выбежал на крыльцо:

— Что, говоришь, купим? Какой еще молцок?

— Мотоцикл, говорю…

— А это что такое? — Старик подошел поближе.

— Ну, вроде велосипеда… Который тарахтит… На нем тоже верхом ездят.

— Да кто же на такой сядет? Шуму-то от него… Весь скот разбежится!

— Бригадиры будут ездить… Да! Я совсем забыл тебе сказать, что к нам ветеринар приезжает. Надо бы ему приготовить жилье. — И Данжур вскочил в седло.

— Временно или как?

— На все время. Работать едет, — ответил Данжур и ускакал.

Намжил посмотрел ему вслед и задумался: «Наверно, из города приедет. Куда же его прикажете селить? Скоро, пожалуй, их много сюда прибудет: сегодня ветеринар, завтра врач, потом еще кто-нибудь. Юрты с собой, ясное дело, не привезут. Хорошо, если будут приезжать по одному, тогда еще куда ни шло, а если гурьбой? Всех и не разместишь… Вот будет дело! Надо немедленно начинать строиться. Поговорю еще хорошенько на этот счет с Данжуром… У кустарей большой запас досок и бревен. Скажу ему, чтобы он попросил у них заимообразно для нужд объединения. Ох, и работы же у меня — конца и края не видать…»

Затем он подумал, что если бригадиры будут ездить на этих трещотках, то и он пешком ходить не станет, и радостно улыбнулся.

Данжур уже подъехал к зданию сомонной администрации и привязывал своего коня. Глядя на него, старик продолжал размышлять: «Да-а, дарга у нас башковитый… Говорит такое, что мне самому и в голову бы никогда не пришло… Значит, наметил уже и машину покупать… Так я и предполагал, что это объединение еще себя покажет. А чем черт не шутит? Кроме машины со временем, видно, можно будет и другой техникой обзавестись…»

Вообще-то, поверить, что объединение может приобрести машину, было нелегко, и все же у него стало так радостно на душе, словно машину уже купили. Намжилу снова захотелось поговорить с Данжуром, и он отправился за ним следом.

Войдя в коридор здания, он услышал голос Данжура, раздававшийся за дверью с вывеской «Партячейка», и остановился. Решив подождать его, вышел на крыльцо, закурил. Вскоре появился Данжур.

— А ты что тут делаешь?

— Жду вас. Надо поговорить, и очень серьезно…

— Выкладывай! — бросил Данжур и, выпучив глаза, уставился на него.

Намжил заметил, что дарга в хорошем настроении. Они пошли рядом, и он сразу же начал:

— Дарга! Надо нам незамедлительно начать строительство. Хорошо бы для этого попросить у кустарей строительный материал. Разумеется, с возвратом. Да и кирпич пора заготавливать. А во-вторых, в скором времени нам потребуются юрты. Кроме ветеринара, видимо, ожидаются и другие специалисты. Так ведь?

— Верно говоришь! Мы только что обсуждали этот вопрос с секретарем партячейки. Теперь надо обсудить со всем руководством, а потом и на общем собрании членов объединения. Подумаем и об оплате труда строителей. А тебе придется, видимо, руководить ими. Не мешало бы, наверно, создать также вспомогательные бригады для ремонта и строительства загонов. Будущей весной попробуем посеять овес на корм скоту. Для этого надо обработать землю по берегу Онын-Гол. Плот сколотим, чтобы лес сплавлять — древесина нам всегда пригодится. Пора и загоны с навесом для скота соорудить. Хорошо бы еще найти нам какую-нибудь организацию, которая бы взяла над нами шефство и помогала в трудные минуты. Я, наверно, скоро в аймак поеду. До этого надо бы успеть подвести итоги нашей работы, а потом организовать праздник в честь создания объединения. Пусть наши араты отдохнут и повеселятся: борцы померятся силами, а табунщики покажут, на что способны их скакуны…

Вскоре они расстались. «Да! Теперь есть над чем потрудиться… Староват стал, но что поделаешь… Где ума не хватит, там эти самые руки выручат», — думал Надоедливый Намжил, возвращаясь в свою юрту.

Глава четырнадцатая

День выдался пасмурным, ветреным. Вершины далеких гор тонули в густой мгле, словно там уже свирепствовал буран. Суровая осень спускалась в долины. От ее холодного дыхания стало зябко в легких тэрликах.

Цокзол рано утром отправился в сомон и теперь, сдав свой кумыс, возвращался домой. В сомонном центре он услышал много новостей.

Надоедливый Намжил, принимая у него кумыс, выложил ему все, о чем накануне узнал у дарги Данжура. О машине, которую объединение вот-вот собиралось купить, о строительной бригаде и о том, что подготовка к первому празднику объединения уже началась. При этом он показал Цокзолу то маленькое приземистое здание, которое только что сам отремонтировал, и с гордостью добавил, что там будет размещаться контора дарги Данжура, счетовода и его самого.

Цокзол только теперь заметил огромный шатер и, подойдя к нему, заглянул в окно. Там толпилось много народу. Какой-то юноша писал на алых полотнищах лозунги, и Цокзол успел по слогам прочитать: «Члены объединения! Давайте покажем силу и мощь коллективного труда!», «Да здравствует народное объединение!»

Все стало ясно: праздник действительно был не за горами.

Когда он вернулся к Намжилу, тот как раз собирался приколотить вывеску к своей конторе.

— Ну, убедился? А теперь благослови меня на подвиги! — пошутил старик. Цокзол улыбнулся в ответ, обошел его конторку и с радостью подумал: «Конечно, если ко всему относиться по-хозяйски, то можно многое сделать».

Затем он торопливо зашагал к своей лошади и рванул прямо с места, твердо решив выставить на первом надоме объединения одного из своих быстроногих скакунов.

Подъезжая к своей юрте, он заметил Базаржава, гнавшего табун, и страшно удивился: «С чего это он так припозднился? Время ведь уже за полдень».

У их коновязи стояла оседланная лошадка с большим брюхом, и он смекнул, что к ним приехал гость. В это время показались Улдзийма с Базаржавом, ехавшие от гурта к юрте.

У него тотчас мелькнула мысль, что все это неспроста, но он тут же успокоил себя, подумав, что Базаржав парень все-таки неплохой. Пока он возился с бочонками, подъехал и Базаржав. Цокзол нарочито небрежно обратился к нему:

— Как табун? Почему так поздно? Скоро ведь вечерняя дойка…

Базаржав сначала бросил на землю свой укрюк, спешился и только тогда сказал:

— Сегодня табун почему-то далеко ушел, я его повернул у самого Баянгинского холма. Обычно лошади дальше долины Буйет не уходили. Кто-то, видимо, испугал их…

— Что же могло произойти? — удивился Цокзол.

Объяснить Базаржав, конечно, мог, но на сей раз он промолчал. Все дело в том, что с некоторых пор кое-кто из парней возненавидели Базаржава из-за Улдзиймы и, чтобы унизить его в глазах девушки, стали ему всячески вредить. Вот и сегодня они решили показать, какой он нерадивый табунщик, угнав его табун.

Базаржав, разумеется, обо всем этом догадывался. Да и как он мог не догадываться, когда ему и не такое подстраивали. Однажды, например, освободили от пут его верховую лошадь. Но чаще всего они окружали его гурьбой и начинали ехидничать и издеваться.

Многие это видели, но никому в голову не приходило, что это делается по наущению ярых врагов объединения. Именно они-то и науськивали парней на Базаржава. Сам же он смотрел на них снисходительно, считая, видимо, что они не смогут помешать его счастью.

Как-то он решился и рассказал обо всем Улдзийме. Та очень расстроилась. Вот и сейчас, возвращаясь с гурта, они обсуждали сегодняшнее происшествие.

Цокзол, войдя в юрту, увидел старика Галсандоноя, сидевшего у хоймора с дымящейся трубкой, и поприветствовал его:

— Благополучен ли был твой путь?

— Благополучен… Благополучен… — едва выговорил старик и зашелся надсадным кашлем. С ним это бывало частенько. Отдышавшись, он вытер рукавом дэли выступившие слезы и повторил: — Благополучен… А что нового в сомоне? Ты ведь там был сегодня?..

— Объединенцы-то наши к надому готовятся, — не скрывая радости, сообщил Цокзол.

Старик не проявил к его сообщению никакого интереса.

— Верблюдов своих ищу. С красными ошейниками… Да ты-то моих сразу признаешь, — сказал он.

— В последние дни я нигде не был — с табуном работы много.

— Ну да ладно с моими верблюдами! Вот ты человек бывалый и много знаешь… Объясни-ка лучше мне, что будет дальше с этим вашим объединением… Разговоров-то вокруг сам знаешь сколько! Говорят, что теперь члены объединения пьют только черный чай и что без особого на то разрешения не могут позволить себе выпить хотя бы чашку кумыса… Еще я слышал, будто кумысом разводят глину. Верно ли говорят?

Цокзол сначала набил трубку, закурил и только потом заговорил:

— Что касается нас, то мы черный чай пока не пьем, а насчет остальных я не знаю… В объединении задарма ничего не дается. Хочешь быть сытым — надо работать! Оплата ведь идет по труду. Да и когда мы получали тугрики за пастьбу своих овец? Нам такое и не снилось… Мне вот сказали, будто люди шумят, осуждают меня за то, что я свой лучший скот передал объединению. Но меня ведь никто не заставлял… Прежде чем это сделать, я все обдумал и решил, что нашему объединению от этого польза будет…

Старик, внимательно выслушав его, глубоко вздохнул:

— Ничегошеньки-то я не пойму. Мои поначалу захотели было вступать, но потом почему-то пошли на попятную… Короче, не знаю, что и думать… И что дальше будет, тоже не могу сказать. Кстати, слышал я тут на днях, что Жамба с Бямбой отправились в город торговать овцами. Вроде бы люди и твоих несколько валухов у них в отаре видели. Ошибиться не могли, поскольку твои метки все хорошо знают. А ты продал их, что ли?

— Еще чего! Не продавал ни одной головы! — поспешил ответить Цокзол.

Сообщение старика Галсандоноя вывело его из равновесия. Тот продолжал донимать его своими вопросами, но у Цокзола пропала всякая охота отвечать. В мыслях он был уже далеко отсюда…

Цокзол не очень-то поверил старику и поэтому решил во что бы то ни стало сегодня же узнать правду. Как только Галсандоной уехал, он оседлал коня и помчался к Жамьяну. Вскоре он был уже у него.

Увидев Цокзола, Жамьян внезапно изменился в лице, но тот ничего не заметил. Обменявшись приветствиями, они присели и стали пить чай. Цокзолу не терпелось спросить о Жамбе с Бямбой, и он едва сдерживал себя. Наконец, немного успокоившись, осторожно поинтересовался:

— Ты продавал Жамбе валухов?

Жамьяна вопрос застал врасплох, но он тут же овладел собой и ответил:

— Нет!

Услышав твердый ответ Жамьяна, Цокзол поначалу успокоился, но потом, заметив его растерянный вид, все же подумал: «Похоже, старик правду говорил». Он еще больше укрепился в своих подозрениях, когда Жамьян вдруг начал что-то сбивчиво говорить, путая слова.

Цокзол снова стал допытываться:

— Тебе нечего от меня скрывать… Скажи правду, а то люди судачат, а я ничего не знаю…

Жамьян, собравшись с мыслями, глубоко вздохнул и решительным тоном заявил:

— Объединение все делает так, как считает нужным… И ни у кого совета не будет спрашивать. Неужели ты думаешь, я пойду на такое, если сам днем и ночью болею за общественное дело?

Его жена, переживая за мужа, в это время зло, с ненавистью смотрела на Цокзола: «Вот черт! Теперь уж не упустит своего, чтобы отомстить за прошлое!»

Помолчав немного, Цокзол сказал:

— Собственно, я никому плохого не желаю… Мне от чистого сердца хочется, чтобы дела в объединении шли хорошо… Потому-то я при обобществлении скота и отдал своих лучших овец. — И, докурив трубку, засунул ее за голенище сапога.

Жамьяну на это нечего было сказать. Он очень волновался: сердце его громко стучало, а на ладонях выступил обильный пот. «Не делай другому зла… Рано или поздно самому придется отвечать. Вот и пришел мой черед», — думал он.

Цокзол, уезжая от Жамьяна, сделал-таки крюк, чтобы поглядеть на его отару, и сразу же обнаружил пропажу своих валухов. Отправившись дальше, заглянул к знакомому чабану и увидел одного своего валуха, заболевшего вертячкой, — он понуро стоял, привязанный к изгороди. А у соседской коновязи дремал исхудавший до неузнаваемости один из его лучших жеребцов, на которого он возлагал большие надежды на скачках. Спина у него была вся заезжена и в ранах.

Отсюда удрученный Цокзол отправился домой и по пути встретил чабана, гнавшего перед собой голов тридцать овец. Это оказался Намнан.

Поздоровавшись с ним, Цокзол сразу же спросил:

— Куда овец гонишь?

— В сомонный центр… Овцы для надома… Так распорядился Жамьян, — ответил тот.

Цокзол стал присматриваться и опять обнаружил среди них несколько своих овец, а впереди вышагивал его любимый корноухий козел.

Задыхаясь от гнева, он тут же поскакал домой. Голова раскалывалась от мрачных мыслей: «Может быть, Жамьян и не знает, как я в свое время обменял в сомоне Цокт барашка на трехгодовалого жеребчика и стал разводить эту породу овец. Может быть!.. Но как он не может знать того, сколько сил и труда я вложил в них?»

Цокзолу было жалко своего скота. Но еще тяжелее было сознавать, что его старания и усилия ни во что не ставили в объединении.

Влетев в свою юрту, он некоторое время молчал, но, придя в себя, грубо приказал дочери:

— Все, что мы получили от объединения, немедленно отнеси соседям!

Сердце Улдзиймы дрогнуло, и она нетерпеливо спросила:

— А что случилось, отец? Из объединения выходим?

Цокзол сердито посмотрел на нее.

— Что бы там ни произошло, будем отсюда откочевывать… Собирайся! Чего расселась?! — заодно бросил он жене.

Цэвэлжид, так и не поняв, что его разозлило, молча взялась собирать вещи.

Лицо Цокзола почернело от злости, глаза блестели, словно у разъяренного орла. По всему было видно, что он твердо решил покинуть объединение.

Цэвэлжид не стала досаждать ему и, спокойно укладывая вещи, думала: «Пусть будет так, как он решил. Много еще айлов не вступило в объединение — чем мы хуже их? Не случайно в день перекочевки кумыс разлился… Что-то должно было произойти».

Вконец растерявшаяся Улдзийма машинально перебирала вещи, не зная, что с ними делать. Неожиданное решение отца ее огорчило, и она пыталась найти ему объяснение. Чего только девушка не передумала, прежде чем пришла к выводу, что виновата она сама: «Очень может быть, что это все из-за меня. Отец, видно, заметил наши отношения с Базаржавом и решил нас разлучить», — заключила она.

Во время вечерней дойки она успела сообщить Базаржаву о случившемся. Тот не скрывал удивления и поначалу даже не хотел верить, но когда посмотрел в сторону их айла, то убедился, что Улдзийма говорит правду, — Цэвэлжид выносила вещи и складывала их у юрты. Базаржав растерянно повернулся к Улдзийме:

— Тогда и мы, наверно, тоже откочуем. Мы ведь должны быть вместе… В объединении сказали, что этот табун поручается нашим двум айлам…

— Нет! Ваш айл останется… Отец просто решил выйти из объединения.

— Если вы выйдете, то и мы тоже… Я выйду!

— А тебе-то зачем это нужно?

— А что? Выйду, и все!

— Не надо! Тебе придется пока все заботы о табуне и кумысе взять на себя. Но ты… ты, наверное, будешь скучать здесь один, — робко проговорила Улдзийма.

Базаржав молча кивнул головой. Возможно, он и не сразу сообразил, что она имела в виду себя, но очень растрогался и, всем сердцем почувствовав предстоящую разлуку, не выдержал — прослезился и, пытаясь скрыть свои слезы, часто-часто замигал.

Улдзийма уголком глаза наблюдала за ним.

— Почему ты молчишь? — с жалостью в голосе спросила она. Потом, притворившись обиженной, добавила: — Скучать по мне, видно, не собираешься…

— Ну да! Еще как буду скучать, — торопливо ответил Базаржав.

Улдзийма в ответ весело рассмеялась:

— А ты меня забудь! Да и я тоже… — Она запнулась и, указывая в сторону своей юрты, добавила: — Разве не видишь? Отец уже разбирает коновязь…

Цокзол действительно возился у коновязи, и теперь никаких надежд у Базаржава не осталось. «Надо бы как-то задержать их. Придумать что-то», — подумал он. Затем, словно найдя какое-то решение, резко повернулся к Улдзийме:

— Я сейчас же поеду к дарге Данжуру и скажу, чтобы он вмешался!

Улдзийме его решение показалось единственно правильным, и она поддержала его:

— Действительно, поезжай, и побыстрее! Я и сама так думаю. — Ее цвета черемухи глаза сверкнули надеждой.

После дойки Базаржав помог Улдзийме донести бочонки с кумысом до юрты и, даже не заехав к себе, поскакал к Данжуру.

Дарга, услышав новость, опешил от удивления. Потом, как бы очнувшись, засыпал Базаржава вопросами. При этом он набросился на безвинного Базаржава:

— Ну что ты за человек! Каждый раз являешься ко мне с плохими вестями! Что за нюх у тебя такой!

Это, конечно, он выпалил сгоряча, но понять его тоже можно было — он верил в Цокзола как в самого себя, потому и впал в такое отчаяние.

На другой день, чуть забрезжил рассвет, дарга Данжур прискакал к Цокзолу, чтобы самому убедиться в случившемся и поговорить с ним, но опоздал — тот успел уже откочевать. Перед ним торчала лишь одинокая юрта Базаржава. Тут-то он окончательно поверил Базаржаву, и что-то словно оборвалось у него внутри.

Придя в себя, Данжур зашел в юрту Базаржава. Старушка Бурхэт понуро сидела у очага, а Базаржав лежал на кровати, уставившись в тоно.

Данжур, чувствуя перед ними непонятную неловкость, сначала не решался заговорить, но беседа все же началась, и он взялся нахваливать и уговаривать Базаржава.

— Ты, сынок, хорошо работаешь! Да и правильно поступил, что вступил в объединение. Тот, кто идет за большинством, никогда в проигрыше не останется. Об этом я тебе говорю как старший, да и как вполне официальное лицо… Хорошо паси и береги табун! И кумыс тоже тебе придется возить в сомон, — умасливал он его. А потом, словно опомнившись, спросил: — Так куда же перекочевал Цокзол?

Базаржав тяжело вздохнул:

— На восток, в сторону Замын-Гашун отправились…

Данжур ускакал за Цокзолом.

Цокзол к этому времени успел спуститься с холма Сул. Улдзийма ехала вся в слезах и не могла скрыть своей обиды на отца, на его упрямство. Да и расставаться с Базаржавом ей было нелегко.

Она вспоминала тот вечер, когда вместе с ним ездила на спектакль в сомонный центр. Теперь ей было стыдно за себя. Пусть и неохотно, не по своей воле, но все же разрешила она тогда Базаржаву поцеловать себя.

Вспомнила она и то, как ехали они рядом, стремя в стремя, и от его близкого теплого дыхания кружилась у нее голова.

Вспомнила, как Базаржав стащил ее с седла, и она осознала, что происходит, лишь когда оказалась уже на земле. Тогда-то они и запозднились… И все же их будущее так и не определилось. Все осталось в тумане.

Цокзол молча ехал рядом с повозкой, поглядывая по сторонам, и вдруг заметил стадо коров, плотным кольцом окруживших три стога сена, принадлежавшего объединению. «Ай, что делается! Такое сено!» — не выдержал он и поскакал туда. На всем скаку налетел на стадо, разогнал его и вернулся к повозке. В это время и подъехал Данжур. Он первым поздоровался с Цокзолом. Тот нерешительно ответил на его приветствие и насупился. Лицо его выражало раскаяние.

Данжур сначала взял начальственный тон, но потом смягчился и стал журить его по-доброму, убеждая, что ни в коем случае нельзя выходить из объединения.

Цокзол не вымолвил ни единого слова. Хотя, увидев Данжура, он как-то сразу оттаял и даже успел подумать: «Что же это со мной происходит? С чего я решил перекочевать?»

Данжур не мог остановиться:

— Вот ты пожалел наше сено… О чем, по-твоему, это говорит? Да о том, что ты уже всей душой врос в объединение… Скажу больше: ты ведь один из тех, кому по-настоящему дорого все, что касается нашего коллектива. Разве я не прав?

— Если так, забирай стадо и гони в объединение… Может, я мешаю тебе это сделать? — буркнул Цокзол.

Данжур молча ехал рядом.

Цокзол решил обосноваться на западном склоне Будун-Гувэ. Здесь и начали собирать юрту. Тем временем Цэвэлжид успела приготовить чай.

За чаем Цокзол наконец разговорился:

— Так, пожалуй, скот этих единоличников все наше сено съест… Что-то надо делать. Может, перевести его отсюда? Нельзя же здесь оставлять…

Данжур с нескрываемой радостью поддержал его: да, сено надо обязательно перевести на зимовье. Заодно, как бы между прочим, осторожно поинтересовался, что заставило Цокзола принять столь неожиданное решение.

Тот долго дымил трубкой и молчал. Потом рассказал Данжуру обо всем, что произошло, и закончил такими словами:

— Некрасиво получилось. Во всех отношениях… Ну как потом смотреть людям в глаза? Останусь я, наверно, в объединении…

Улдзийма подпрыгнула от радости. Обрадовался, как ребенок, и Данжур:

— Иначе и быть не могло! Как же можно бросать свое объединение? Это был бы просто позор! А здесь-то места для табуна благодатные, — и улыбнулся.

Цокзол, глядя на повеселевшее лицо Данжура, и сам подобрел. Пряча трубку за голенище, он резко, словно испугавшись чего, повернулся к дочери:

— Доченька, выйди и посмотри на верблюдов. Как бы они далеко не ушли. — И, повернувшись к Данжуру, добавил: — После обеда надо бы Базаржава сюда перевезти… Вообще-то парень он хороший… Любую лошадь в один миг укротит. Отличный парень!

Данжур похлопал его по плечу.

— Если люди понимают друг друга, у них и работа спорится, — сказал он и расплылся в довольной улыбке. — Плохого человека я бы тебе не послал… Цокзол, дорогой! Мы еще так откормим наш скот, что все диву будут даваться. Но относиться к нему как к священным животным, избавь бог, не будем. Если потребуется, то и на мясо пустим. А что надо сохранить, вырастить, то сохраним и вырастим. На этот счет можешь не сомневаться. С Жамьяном же я обязательно разберусь.

Глава пятнадцатая

Ночами не умолкает грустная перекличка гусиных стай, извещающих о приближении суровой серебряной осени.

На рассвете беспокойно фыркают козлы в загонах. В угаре наступившего гона они совсем ошалели и теперь ничего не слышат и не замечают вокруг.

На крышах, юрт ослепительно блестит иней. У лошадей, ночевавших на привязи, шерсть вздыбливается, и они то и дело вздрагивают от холода.

Босоногие ребятишки, выгоняя овец на пастбище, бегут вприпрыжку, стараясь ступать туда, где только что лежали овцы, — чтобы согреть ноги. Тех, что выезжают верхом, холод пока не страшит, и они носятся по степи, подставив открытую грудь ветру. Всем своим видом они как бы говорят: если уж сейчас кутаться, то что тогда делать в зимнюю стужу.

С наступлением утра вереницы гусей и журавлей ничуть не убывают. Старики глядят на них из-под руки, пытаясь определить, низко ли, высоко ли летят птицы. Если низко, значит, предстоящее лето будет благодатным, а если высоко, то жди засухи…

А те, кто еще по старинке держатся вековых верований, боятся, что перелетные птицы, чего доброго, унесут их счастье, не только не выходят из юрт, но и близко к дверям не подходят.

Теперь каждое утро гора Дэлгэрхангай окутана синей дымкой, и от нее веет холодом. Стоит взглянуть на нее, как мороз по коже пробегает. Старики и старушки каждое утро, прежде чем приняться за чай, кропят в сторону горы молоком, моля ее даровать милость и благополучие.

Однако гора горой, а в объединении вовсю кипит работа, и оно постепенно набирает силы, хотя до расцвета еще далековато.

В последний месяц осени здесь состоялся большой праздник. На широкой поляне разбили огромный шатер, поставили несколько юрт и палаток, разукрашенных лозунгами и плакатами. Что ни говори, жители худона страстно любят праздники. Вот и теперь они принарядились во все самое лучшее и прибыли на свой первый надом. В сомонном центре царили веселье и радость: кто боролся, кто принимал участие в скачках, а остальные — их было большинство — увлеченно болели.

Незадолго же до праздника состоялось общее собрание членов объединения. После него выдавали первую зарплату.

По этому случаю некоторые из объединенцев взялись подводить итоги новой жизни.

1. РАССКАЗ ДАРГИ ДАНЖУРА

Да! Вовсе не случайно назвали мы свое объединение «Ула». Тут что-то есть. Гора ведь всегда была надежной опорой — так, должно быть, и наше объединение… Не просто опора, а надежная, мощная! Правда, некоторые все еще ненавидят его, но очень скоро и они поймут, что к чему. Придется и им кормиться из нашего общего котла. Тут никаких сомнений быть не может. Вот в этой коричневой сумке у меня уже лежат несколько заявлений аратов, желающих вступить в объединение.

На следующем же собрании мы их рассмотрим и, разумеется, всех желающих примем. Мы еще покажем этим единоличникам, чего мы стоим. Вот одолеем неодолимое, создадим невозможное, тогда-то все по-другому запоют. Это уж точно…

На последнем собрании я, кажется, сделал вполне сносный доклад, где обстоятельно проанализировал работу каждого, да и ближайшие задачи, стоящие перед объединением, раскрыл убедительно и доходчиво. Много было и критики, но деловой. Она-то и поможет нам во многом. А как же без нее?

Объединенцы-то мои, оказывается, за скотом следят в оба. Один сетует на то, что его быстроногого Серого заездили. Другой недоволен, что слишком много его скота после обобществления отправили на убой: «А чем же я буду впоследствии гордиться?» И, конечно же, он прав. Противоречий много! А разве без них проживешь? Благо никто не идет на нас с ружьем или кинжалом. Но все же недооценивать слухи, сеющие неверие в наше дело, попытки столкнуть аратов с правильно избранного пути никак нельзя… Здесь таится большая опасность. На нее-то сейчас и надо обратить пристальное внимание. Многие еще живут частнособственническими интересами. Когда же они расстанутся с ними? Но я не буду сидеть сложа руки и ждать, когда это противоречие исчезнет. Нет! Я думаю решительно бороться за общее дело!

Ежели рядом со мной поставят еще какого-нибудь образованного человека, то я всего себя отдам организаторской работе. Вот тогда-то и прогремит слава о нашем объединении…

2. РАССКАЗ ЖАМЬЯНА

На недавнем собрании-то чуть я было не погорел. Ох, как же там распинался Цокзол! Говорят, что критику надо уважать и не перечить ей. Верно говорят. Об этом я и сам не хуже других знаю — потому и выкрутился.

Против правды не попрешь. Я действительно обменял несколько овец на его валухов. И если бы сам Цокзол предложил мне обмен до вступления в объединение, то вряд ли бы я стал отпираться.

Верно говорят, что мужчине все по плечу. Чуть было я не сорвался, но удержался-таки, и вот — пронесло! Пронесло! Как там говорится-то?.. Ну да — несчастье помогло…

Не стану скрывать, что я с Бямбой Заячьей Губой и Носатым Жамбой провернул сделку. Но ведь и крови себе на этом тоже попортил немало…

Хорошо еще, что представился счастливый случай: как нельзя вовремя для меня объединение взяло на свое попечение интернатских детей, да и столовую надо было снабдить мясом…

Тут-то я и придумал зарезать тех овец, рассчитав, что все с рук сойдет. Расчет-то у меня был вроде верный. В самом деле, разве можно по тушкам узнать, какие были овцы… Ан нет! Заметили-таки, докопались! Недаром, значит, говорят, что от людского глаза не скроешься.

Зато уж на собрании не растерялся — такое запустил, что не поверить мне было просто невозможно. Именно так! А что же я сказал-то?

Да! Начал с того, что партия и правительство особое внимание уделяют постоянному улучшению породности скота. Наших гобийских овец, мол, высоко ценят за вкусное мясо и тонкую шерсть. Между прочим ввернул: я сам неоднократно слышал об этом от хангайцев. А раз наши овцы так хороши, то я, дескать, и решил зарезать вместо них несколько валухов.

А что же я дальше говорил? Да! Мы ведь не можем не думать об увеличении поголовья! А среди тех валухов были, мол, и совсем старые. Хотите спросить, почему я так поступил? Отвечаю не задумываясь. Вот послушайте! В столовую объединения нужно было сдать сто тушек, вернее, сто овец. Я же вместе с этими валухами сдал шестьдесят! А теперь хочу у вас спросить: «Кто вам задарма даст сорок голов овец? Никто! Это же колоссальная экономия! Теперь скажите: может, я не прав?»

Вот как я их взял! Цокзол ведь сам мужик прижимистый, он никогда не откажется за две головы получить четыре. Я еще во время своего выступления почувствовал, что его проняло. Да и самого Данжура возьмите — он тоже не дурак! Тут-то большинство и стали на мою сторону.

Такой груз с себя свалить не каждому под силу. А какое я перед Данжуром представление разыграл! Объединенцы твои тем, мол, и занимаются, что распускают слухи… Обобществленный скот все еще считают своей собственностью. Зачем тогда они его отдавали? Нет! Уволь меня! Не буду даргой! Еще и из объединения выйду…

До чего же он тут растерялся, как он стал меня уговаривать!.. А я сделал вид, что все понял, со всем согласен, — и вот результат! Пронесло ведь! Порой хочешь не хочешь, а надо вот так изворачиваться. Иначе, видно, нельзя.

Работа бригадира скотоводов — ноша непосильная. Да кто еще, кроме меня, решился бы взвалить на себя такое? Кто?! Хватит с меня того, что сумел улизнуть от ответственности. Впредь надо быть поосторожнее и больше не попадать впросак.

И волки должны быть сыты, и овцы целы! Вот чего надо придерживаться. Так ведь?

3. РАССКАЗ НАДОЕДЛИВОГО НАМЖИЛА

Объединение наше в гору пошло! Сколько я денег получил на свои трудодни? Уйму! Оценили-таки мою хорошую работу, прямо в руки отвалили сто тугриков! Это же настоящая зарплата, черт возьми! Ну а что я с этими тугриками сделал? Бутылочку купил… Погужевал-таки малость со стариками, угостил их на славу… Да и сам, помнится, захмелел и все спрашивал: «Ну скажи, когда мы такие деньги получали?» Не-ет, брат! Порадовал-таки я их. По их лицам видел. Наконец-то, кажется, они поняли, что такое наше объединение.

Правда, кое-кто сразу пошел долги раздавать, но у меня-то долгов не было… Вот я и купил своей старушке чесучу на дэли, а себе китайский табак. Соседку рафинадом угостил. А что? В праздники-то без подарков нельзя, никак нельзя! Раньше мне и десять тугриков казались тысячей, а тут сразу столько денег получил.

Потом уж меня и вовсе разобрало… Наверно, поэтому и начал я приставать к старушке Должин, уговаривал ее, чтобы она в объединение вступила. Все размахивал перед нею своими тугриками. Видно, удивить хотел. Хорошо еще, что она на меня не рассердилась.

Достойный человек хвастается тем, что он видел, а плохой — тем, что ел и пил. Это все знают… А я-то с чего вдруг заговорил об архи да о еде? Тянет говорить, и все тут. В другой бы раз, конечно, сидел да помалкивал. А тут объединение так нас одарило, что молчать трудно…

В праздник-то всех кормили и поили в столовой бесплатно… Одного кумыса сколько было выпито! А какой монгол, глядя на богатый стол, не запоет! Вот я и объявил, что хочу петь, и все меня поддержали. Да только петь я, оказывается, совсем разучился. Затянул я благодарственную в честь нашего объединения. Все, конечно, подхватили. А после того, как чашки по третьему кругу пошли, и вовсе, кажется, разошлись…

Да! Какой-то молодой дарга сделал мне замечание, что я за столом шапку не снимаю, что это, мол, похоже на неуважение к новым порядкам. Тут уж я вскипел! Набросился на него и отругал, что он сам не знает монгольских обычаев… А стоило ли? Хоть убей, не знаю.

Ага, чуть было не забыл… Один какой-то, не из наших, прямо-таки замучил меня вопросами. По всему видать, высокий пост в аймаке занимает… Я ему говорю: только о хозяйственных делах спрашивайте, а что до политики, то надо обращаться к Данжуру. А он никак не унимается, доказывает: ты, дескать, и политикой должен интересоваться. Но я и здесь отвертелся — сказал, что теперь мне ни за что не осилить эти толстые книги, что ничего я не пойму и не удержу в памяти, пусть даже и прочитаю. Вы, мол, лучше заставьте молодых заниматься этим делом, им все по плечу.

На то и молодые годы, чтобы жить в полную силу!

4. РАССКАЗ БАЗАРЖАВА

В аймачной газете обо мне напечатали… Называется — «В ногу с жизнью». Очерк… А что такое «очерк»? Понятия не имею. Только вчера достал газету и прочитал. Потом еще много раз перечитывал, и охватило меня какое-то странное чувство — не то смущения, не то радости.

Погоди-ка! Чем же он заканчивался, этот самый очерк? А, вспомнил: «Табунщик сельскохозяйственного объединения «Дэлгэрхангай-Ула» Базаржав помчался к табуну, ловко держа на весу свой длинный укрюк. Навстречу ему светило ласковое солнце. У юрты, провожая его влюбленным взглядом, стояла миловидная девушка лет двадцати… Парень, совершивший до этого немало ошибок в жизни, теперь стал на единственно правильный путь».

Неужели действительно Улдзийма стояла у юрты и смотрела мне вслед? Когда я вскочил на коня и отправился к табуну, корреспондент, кажется, садился в машину. А вот где в это время была Улдзийма, никак не могу вспомнить. Спросить бы у нее, но почему-то неловко.

Мать очень обрадовалась, узнав, что ее сына расхвалили на весь аймак. Я об этом сразу догадался. — она, когда у нее на сердце радостно, всегда варит чай с мукой и вяленым мясом угощает.

Она теперь не перестает повторять: «Пыль из-под копыт скота — это масло. Кто ходит за скотом, у того всегда масло на губах».

В день праздника меня, как хорошего табунщика, поместили на Доску почета. Интересно было бы послушать, что по этому поводу говорят односельчане.

И чего я напялил тогда свою старую шляпу? Да еще зачем-то на лоб надвинул. Из-за этого все лицо оказалось в тени. Надо было все-таки как следует подготовиться… Улдзийма говорит, что я сильно прищурил глаза, а по-моему, вроде бы и ничего вышло…

Вообще-то парень я, пожалуй, видный. Теперь я это и сам понял, посмотрев на фотокарточку. До этого ведь фотографироваться не приходилось…

Скоро, наверное, отправимся на отгонные пастбища. Может быть, даже в долину Далан. Почему бы и нет? Я там от табуна отходить не буду — всем еще покажу, кто я есть.

Улдзийма хочет остаться, а я этого почему-то страшно боюсь… Вдруг кто-нибудь отобьет ее у меня? Девушки, надо сказать, все-таки странный народ, иногда их просто не поймешь: то любит тебя страстно, а то вдруг при встрече так холодно взглянет — хоть беги…

Что же касается меня, то я и в самом деле полюбил ее всем сердцем. Только понимает ли она это? Кто знает…

Правильно я, конечно, поступил, вступив в объединение. Можно сказать, нашел здесь свое истинное счастье. Недавно по трудодням получил около ста тугриков — раньше на эти деньги можно было пять овец купить. Одним словом, вовремя спохватился, вовремя начал думать о своей жизни, о будущем. Раньше ведь мне такие мысли и в голову не приходили. Другое на уме было. Порой забывал даже о том, что надо коня напоить. Как-то в Даравгае подъезжаю к колодцу, а там девушки поят отару овец и на верблюдов бурдюки с водой навьючивают. Стал я помогать, да так потом и увязался за ними следом, даже коню воды не дал. Вот до чего был безголовый!

Теперь-то я не только о своем коне забочусь — на моем попечении целый табун, а ведь за ним глаз да глаз нужен: и чтоб лошади копыта себе о щебень не повредили, и жеребята чтобы во время водопоя вдоволь напились… Короче говоря, я и на самом деле почувствовал вкус к работе и, как верно написал тот корреспондент, шагаю теперь в ногу с жизнью. А все почему? Потому что уже три с лишним месяца хожу за табуном. Срок немалый.

Принес в дом несколько килограммов муки, матери купил шевровые сапожки. До чего же она обрадовалась! А ведь раньше я, пожалуй, ничем ее не радовал.

Теперь, где бы я ни был, всегда спешу возвратиться домой, а в прежние времена, бывало, спокойно мог и заночевать у кого-нибудь. Сам себе до сих пор удивляюсь: как я мог быть таким равнодушным?

Когда-нибудь и в моей юрте разгорится очаг. Будет айл не хуже, чем у других, потому что я серьезно стал думать о своем завтрашнем дне.

Честный труд побеждает все.

5. РАССКАЗ ЦОКЗОЛА

Экая неразбериха в голове! Тьфу! Самому противно! Рванулся было из объединения, потом снова на попятную, а душа все равно не на месте…

Овцы мои не дают мне покоя — как бы их всех на хушуры не перерезали. Данжуру-то я об этом сказал, но как он поступит — не знаю. Он вообще-то человек рассудительный, однако ответа так и не дал. Вот если бы послушал он меня и согласился — наверняка бы от сердца отлегло.

…Оказывается, не я один убиваюсь по своему скоту. Стоит только прислушаться, о чем говорят некоторые члены объединения: «Нашего Солового вконец изъездили: вся спина в потертостях да в крови… У моего верблюда круп облез… Присмотра-то за ними никакого!.. Бедняжки мои! Да разве дома могли бы их довести до такого состояния?..»

Жалеть-то жалеют, но вслух почти никто не возмущается. А я не вытерпел, сорвался. Ничего не могу поделать со своим характером — выдержки у меня, оказывается, никакой. Со скотом-то все ясно: выйдешь из объединения (а это ведь дело добровольное), и он к тебе вернется. Однако поразмыслить хорошенько над тем, что сказал Данжур, все-таки надо. Конечно, трудно ему возразить, когда он говорит: «Выйдешь из объединения — такой пример подашь единоличникам, что хуже и не придумать!»

Останусь, пожалуй… Да и то верно — позору потом не оберешься, сам свое доброе имя запятнаешь навсегда. Опять же объединению каково будет?

Правда, с Жамьяном у меня отношения вконец разладились, но моей вины тут нет. Он теперь из себя такого начальника корчит, что и не подойдешь. До чего же стал чваниться… А каким высокомерным тоном разговаривает — только трибуны ему не хватает.

Стоило мне без обиняков выложить все, что думаю, как я сразу же оказался виноват И все из-за овец! Но ведь овцы-то мои не простые! Порода у них какая! А эти ни черта не понимают, а может, и не хотят понять… Такие овцы — чистая прибыль государству! Ну ладно, Жамьяну на все наплевать. Но ведь Данжур-то другого склада человек. По крайней мере, раньше он к советам прислушивался, особенно если речь шла о скоте. Это теперь только я что-то его не пойму…

Если бы собрал он из моих овец отдельную отару — прекрасно бы было: я бы вздохнул спокойно. Может, и сам даже попросился бы в чабаны. Для скота ведь что важно? Чтобы он был всегда упитанным и поголовье его постоянно росло. А чтобы добиться этого, надо к делу с умом подходить…

Возьму вот и действительно потребую, пусть меня в чабаны переведут. Все говорят, что зимой скот обязательно хиреет. А я докажу, что это не так! Вы у меня сами убедитесь!

Зимой важно выбрать такое место, чтобы и попросторнее, и в то же время было где укрыть скот в непогоду. Да и вообще, не всякое место годится для лежки скота. Тут уж надо особое чутье иметь и присмотреться заранее, а прежде всего — следить за тем, как скот себя ведет.

Раньше я зимовал обычно в одиночку и до самой весны стоянку не менял — частые перегоны изнуряют животных. Для них покой — это первое дело! Чтобы близко к своей стоянке не подпускать другие айлы, шел на хитрость: распущу, бывало, слух, что скот у меня чесоточный, — в один миг всех словно ветром сдувало.

Короче, попробую стать чабаном. Скажу об этом Данжуру — он, наверное, согласится. Цэвэлжид моя, думаю, возражать не станет, да и дочь тоже. Возьмем втроем такую отару, чтобы можно было с ней управиться, и баста! Наконец-то я, кажется, нашел правильный путь. И как только раньше до этого своей дурной головой не додумался?

6. ПЕСНЯ, КОТОРУЮ САМА СЕБЕ СПЕЛА УЛДЗИЙМА:

В одиночестве расти

Выбрал вяз судьбу.

Айл новой родни —

Вот судьба девичья.

Вырастать на склонах

Суждено осине.

Ехать в айл мужа —

Женская судьба…

На этом пора закончить наше повествование, решил я, но, дорогой читатель, ты, возможно, захочешь узнать о дальнейшей судьбе Дамдина?

Тогда…

В тот же день Цокзол отправился в сомонный центр, чтобы осуществить свое решение.

У маленькой конторки, отремонтированной Надоедливым Намжилом, он встретил Данжура и выложил ему все, о чем накануне так долго размышлял. Тот сразу же согласился, и Цокзол вернулся домой окрыленный и радостный.

А о том, какой разговор после этого состоялся между Данжуром и Жамьяном, он так и не узнал.

Жамьян, оказывается, стал резко возражать Данжуру и всячески пытался очернить Цокзола. Говорил, что его потянуло на легкую работу, что отара — это не табун, что Цокзол всю жизнь был табунщиком и теперь знает толк в лошадях лучше, чем кто-либо во всем объединении. Однако склонить Данжура на свою сторону ему так и не удалось.

Цокзол на радостях совсем забыл, что привез дочери письмо, и вспомнил о нем только тогда, когда стал переодеваться.

— Вот дурья башка! Про письмо-то напрочь забыл, — сказал он и протянул конверт Улдзийме.

Улдзийме часто писали подружки, но на сей раз письмо было адресовано не только ей. Оказалось, что это то самое известие, которого с нетерпением ждала вся их семья!

— Надо же! От Дамдина… — вскрикнула девушка, не успев раскрыть конверт.

— Что?! — повернулся к ней Цокзол, да так и остался стоять с раскрытым ртом.

— Чего говоришь? Неужели от нашего Дамдина? Вот так чудеса!.. — запричитала Цэвэлжид.

Улдзийма сперва пробежала письмо глазами, потом наклонилась к лампадке и начала читать вслух:

«Ничтожный Дамдин приветствует своего самого искреннего, самого надежного и мужественного товарища, пламенную революционерку Улдзийму и остальных и справляется об их здоровье и благополучии.

От всего сердца надеюсь, что здоровье ваше, словно чистое зеркало, не омрачено никакими недугами, а работа спорится согласно решениям партии и правительства, и все вы процветаете, и солнце никогда не покидает вас.

С радостью сообщаю, что у меня все хорошо и что я со своими единомышленниками тружусь не покладая рук по избранной мною специальности. Если писать о всех здешних новостях, то бумаги у меня не хватит, а если начну рассказывать, то не будет конца моему рассказу. Всего здесь вдоволь. Купить можно любую одежду, а еды и питья — что воды и снега.

Согласно плану развития нашей страны, город Улан-Батор растет и процветает. Где не было дорог, там их прокладывают, а где были, там их покрывают асфальтом. Стройки по высоте разве что с Хангаем можно сравнить, а площади здесь словно бескрайние наши степи. Конные повозки заменяют легковыми машинами «такси». Изо дня в день растет и ширится город.

Особо хочу попросить тебя, чтобы ты написала мне много прекрасных писем и сообщила все новости нашего края.

На этом закругляюсь. До свидания! Собственноручно и с уважением Дамдин уважаемым Цокзолу, Цэвэлжид, Улдзийме и всем остальным товарищам».

Письмо было написано в старом, классическом стиле. Цокзол, как только Улдзийма дочитала, улыбнулся и воскликнул:

— Вот черт! Надо же! Жив и здоров! Попробуй тут предсказывать человеческую судьбу!

— Погоди-ка! Неужели он у нас так складно и мудро умеет писать?.. Вот ведь какими словами-то выражается, — похвалила Цэвэлжид. — Говорят, что в городе вдоволь гребенок для волос. Надо бы хоть одну ему заказать…

— О чем ты говоришь? До твоих ли гребенок парню! Денег-то, наверно, и на еду не хватает… Баранью тушку надо с кем-нибудь передать. Вот это будет подспорье, — решил Цокзол.

Улдзийма радовалась, что у Дамдина все хорошо, но в то же время и завидовала ему. «Значит, и в незнакомом городе вполне можно устроить свою жизнь… А там так замечательно», — думала она.

Одновременно пришла радость и в айл старушки Должин.

В ее маленькой юрте пахло бензином. У хоймора сидел молодой человек и курил папиросу. Перед юртой стоял грузовик. Должин уже успела докрасна разогреть свою маленькую печку и сейчас варила чай. По всему было видно, как высоко она ценила и уважала дорогого гостя, прибывшего издалека.

Заметив машину, Надоедливый Намжил тотчас прибежал к своей соседке и теперь, дымя трубкой, обстоятельно расспрашивал приезжего. На лице его светилась радость — не так уж часто заглядывают сюда гости из столицы.

Немало радостных дней выпадало в жизни на долю Должин, но такого она не припомнит. Старушка места себе не находила: то принималась заново перебирать гостинцы сына, то опять поворачивалась к Того, чтобы спросить:

— Что еще передавал мой сынок? Когда он собирается домой?

— Дамдин живет хорошо, прямо-таки процветает. О нем беспокоиться нечего! Ну а о делах своих, наверно, подробно рассказал в письме, — отвечал Того.

Он прочитал ей письмо Дамдина, но тем не менее Должин продолжала засыпать его вопросами. Уж больно скучала она по сыну и не могла этого скрыть от гостя — плакала и смеялась одновременно. Узнав, что сын стал строителем, старушка обрадовалась. Огорчило ее лишь то, что он не собирается приехать в отпуск раньше будущего лета. И все же она была счастлива и гордилась Дамдином, который, уехав в такую даль, трудился там не хуже других.

— Человек всего может добиться, если того захочет. Сынок-то у меня каков! — приговаривала Должин, угощая гостя всем, что приберегла для своего сына.

Того была вполне понятна радость бедной старушки, и он долго подробно рассказывал ей, как встретился с Дамдином и как тот поступил на работу.

Переночевав, Того рано утром отправился в обратную дорогу. Провожая его, Должин просила передать сыну столько подробностей из своей жизни, что у Того голова пошла кругом:

— Скажи, что темно-серую козу продала… У сизой уже козлята появились… Козы в этом году много жира нагуляли… Да не забудь, передай, чтобы он обо мне не беспокоился. — И так до тех пор, пока грузовик не тронулся.

С этого дня стала старушка Должин ждать своего сына. Стоило ветерку колыхнуть войлочную дверь ее юрты, как она теряла покой. «Вроде бы человек подошел… Скоро, скоро уже дождусь я этого дня, когда мой сынок войдет в нашу юрту», — частенько думала она, и сердце ее наполнялось счастьем.

1961—1962, Мандал-Гоби

КНИГА ВТОРАЯ

Издали Дэлгэрхангай

Всем ветрам открыт,

А вблизи Дэлгэрхангай

Прячется во мгле.

До края земли далеко, не так ли?

Поверить сердцу нелегко, не так ли?

У этого перевала название — Небо,

У того, для коня моего, — Перевал.

(Из гобийских народных песен)

Часть третья

К ГОРОДУ…

Глава первая

Небольшой поселок, пестреющий на солнечной поляне у подножия Хангая, издали кажется большой картиной, прибитой к стене.

В его центре, стройными рядами образуя улицу, выстроились небольшие домики — кирпичные и бревенчатые. Крыши их все до единой выкрашены в густо-зеленый цвет. На задворках поселка, словно разбредшееся стадо яков, расположились серые юрты — их здесь не больше сорока.

На этом фоне резко выделяется зерносклад с высокими, наподобие русских ворот, дверями. К нему примыкает просторный участок, огороженный низким, но надежным забором. Подойдя поближе, можно увидеть отслужившие свой срок тракторы и комбайны, безмолвно покоящиеся в одном из его углов.

Гул дизельного мотора электростанции не смолкает здесь ни днем ни ночью. Если бы не этот шум, поселок ничем не отличался бы от любого сомонного центра, каких немало по всей Монголии.

Видно, что техника и электрический свет пришли сюда раньше, чем в любое другое селение. Может, поэтому местные жители давно уже принимают их как должное… Их ничуть не удивляют и не трогают ржавеющие скелеты самых разнообразных сельскохозяйственных машин, торчащие из высокой травы у оврагов и на обочинах дорог.

Окрестности поселка испещрены множеством тропинок и дорог. Только к Ийвэн-Гол можно подъехать по трем дорогам. По средней из них и плетется сейчас бурый вол с высоким крупом и короткой шеей, таща за собой старую телегу с большими деревянными колесами.

Такие телеги теперь большая редкость. Давно уже перевелись мастера, которые когда-то колдовали над ними.

Вол пылит себе потихоньку, нехотя передвигая ноги, а сильный, крепко сбитый юноша, управляющий им, безучастно сидит, опершись о пустую железную бочку, которая на ухабинах то и дело отдает гулким эхом.

…Это едет наш знакомый — Дамдин. Вол с полузакрытыми глазами, роняя слюну, наконец лениво дотащился до осиновой рощи и исчез в ней.

Вот и осень… Золотистая осень Хангая! Она приходит сюда с печальными вздохами его жителей, потрясенных первым, ослепительно ярким инеем. Она приходит сюда с первыми золотыми россыпями листьев в задумчивых и чутких лесах на гребнях гор, грозно заслонивших собою безбрежные синеющие дали.

Словно испугавшись звона косы, врезающейся в степной ковыль, она торопливо накрывает степи и долины желтым покрывалом.

Ах! Золотистая осень Хангая! Она грядет так неожиданно, словно на ходу спрыгивает с телеги косарей, где хоронилась до этого в их кожаной сумке. Она накрывает остывающую землю так внезапно, словно дремала до этого, сложенная в тюк, в голубой палатке, что ласкает глаз у излучины Ийвэн-Гол.

В этом году осиновая роща и без того поникла раньше обычного. Грохот пустой бочки, скрип телеги, тяжелое кряхтенье вола разбудили ее, и она, вздрогнув, начала ронять свои листья на освещенные солнцем плечи Дамдина и круп вола, словно одаривая их и моля о пощаде.

Листья, едва слышно шурша среди ветвей, падали на землю. Дамдин на ходу поймал один, но он, не успев коснуться его влажных ладоней, рассыпался, будто это был пепел от сгоревшей бумаги. Дамдин, ударяя ладонью о ладонь, стряхнул его, спрыгнул наземь и, ведя вола на поводу, вышел к реке, грозно зашумевшей у самых его ног.

Сюда Дамдин приезжает за водой. Вот он ловко развернул вола и, подталкивая его спереди, загнал телегу в реку. Затем забрался наверх, взял ведро на длинной веревке и стал черпать воду, как из колодца.

Прямо от противоположного берега начиналось пшеничное поле, которое тянулось до самой горы, синеющей у горизонта. Дамдин не торопясь наполнял бочку, изредка поглядывая на комбайны, приближавшиеся к реке.

Они, словно какие-то фантастические чудовища, заглатывали растущий хлеб, а сзади через определенные промежутки времени роняли на землю по два мешка зерна.

Кто-то, видимо приспосабливаясь к местным условиям, догадался реконструировать комбайны: должно быть, из-за нехватки машин с них сняли желоба, по которым зерно из бункера подается в кузов грузовика, и на освободившемся месте установили широкие сиденья.

На каждом из них сидели сейчас по два подростка, возившиеся с мешками. Они наполняли их, завязывали и ловко сталкивали на землю. Но их работа только со стороны казалась легкой, на самом деле им, видимо, крепко доставалось — на лицах ребят, покрытых густой пылью, едва можно было различить лишь глаза да зубы.

Госхоз, видимо, очень торопился с уборкой, стараясь закончить ее до первого снега. Погода стала переменчивой, все чаще выпадали пасмурные дни. В поселке только и было разговоров: «Хлеб замерзнет… Вот беда! Неужели не успеем?»

Сейчас, глядя на комбайны, безостановочно описывавшие круг за кругом по пшеничному полю, Дамдин заключил: не так уж и плохо обстоят дела в госхозе с уборкой хлеба.

Правда, прогноз вот-вот обещал снег и похолодание, поэтому члены госхоза в последние дни работали днем и ночью и, надо сказать, преуспели. Оставалось убрать только это поле, и сюда была стянута вся техника.

Дамдин еще какое-то время глядел на комбайны, потом, как бы спохватившись, взялся за ведро. Наполнив бочку, он спрыгнул с телеги.

Вскоре к реке подошел еще один комбайн, за штурвалом которого сидела девушка в красной косынке. Дамдин, высоко подняв ведро, крикнул ей:

— Не хотите ли водички?

Но она, видимо, не расслышала — над полем стоял оглушительный треск. Дамдин с сожалением опустил ведро и сел на гальку.

Каждый раз, бывая здесь, Дамдин любил сидеть вот так и предаваться своим мечтам, воображая из себя философа. Объяснялось это просто: от кого-то он слышал, что всякие там историки, художники или философы чаще всего предпочитают сидеть на берегу и под журчанье воды обдумывать свои сокровенные мысли.

Дамдину здесь все было интересно. Ни шума воды, ни шелеста листьев, ни глади реки, сверкающей на солнце, ему не приходилось ни слышать, ни видеть у себя в Гоби.

Убаюканный красотой окружающей природы, Дамдин лег на теплый галечник. Еще яркое солнце стало щекотать его глаза. Белые осенние облака медленно плыли в густой синеве неба. Он смежил веки, но перед глазами все еще вспыхивали багровые блики от солнечных лучей. Раскинув руки, сорвал травинку, взял ее в рот и вдруг почувствовал, что его потянуло ко сну. «Надо вставать. Это тебе не верблюдов пасти в степи, где можно целыми днями дремать», — сказал он сам себе и сел, уставившись на листья, которые один за другим падали в реку и, кружась на воде, уносились вниз по течению.

Откуда-то едва слышно долетал стрекот сенокосилки вперемежку с непрекращающимся гулом дизеля. Дамдин встал, подошел к реке, снова лег лицом вниз и, отжавшись на руках, стал пить студеную воду, от которой у него зубы заломило.

Его бурый вол лениво пережевывал жвачку, моргая красными от злости глазами.

«В знойный день на водопое, бывало, побрызгаешь себя такой водой — и усталость как рукой снимает. Колодезная вода, пожалуй, похолоднее этой будет», — подумал Дамдин и тут же отчетливо представил себе верблюдов, шумно пьющих воду из длинного деревянного корыта. Что-то дрогнуло у него в душе, и он, покосившись на своего вола, подумал: «Эх ты! Черная душа! Да разве можно тебя сравнить с верблюдом! У него шаг так шаг… Сразу чувствуешь, как сокращается расстояние».

Растроганный воспоминаниями, Дамдин невольно потянулся за табаком и задымил. Тут он увидел свое отражение в воде, да так и застыл, пораженный. На него смотрел бравый юноша с бледным лицом.

Прошло уже два месяца, как он покинул родную Гоби. Вдали от палящего солнца и жгучих ветров загар у него сошел, и лицо заметно побледнело. «Надо же, как я побелел», — с удивлением и не без гордости подумал Дамдин и с осторожностью дикого зверя посмотрел на свои совсем недавно подстриженные волосы.

В этот момент он заметил краем глаза, как что-то мелькнуло рядом. Вздрогнув, он поднял голову и увидел рыжего жеребенка, осторожно разглядывающего его своими выпуклыми фиолетовыми глазами. Жеребенок, наверное, уже почувствовал, что ему нечего опасаться, и, спокойно подойдя к реке, стал пить. Напившись, он звонко заржал, видимо подавая сигнал матери.

«Хангайцы понимают толк в сене и много его заготавливают, но почему они возят его на кобылах с жеребятами?.. Неужели у них так мало лошадей? У нас даже самый бедный айл этого никогда не допустит», — подумал Дамдин.

Жеребенок, словно заигрывая с Дамдином, махнул черным хвостиком и засеменил по берегу. Дамдин, принимая приглашение к игре, стал окликать его: «Гур-ры, гур-ры», и тут же в ответ тоже донеслось: «Гур-ры». Он с удивлением прислушался. Оказалось, что это курлычут журавли, пролетавшие высоко над головой.

Он невольно загляделся на птиц, прикрыв глаза рукой: в бездонном синем небе их крылья поблескивали в лучах солнца. Что-то грустное слышалось в этом монотонном крике. Дамдин тяжело вздохнул, подошел к своему волу и стал выводить его на дорогу.

Рабочие сапоги, которые ему несколько месяцев назад подарил Цокзол, вконец изорвались. Гвозди, словно мелкие щенячьи зубы, торчали по краям подошв, обмотанных проволокой. Одежда у него была вся в пыли и в масле, а местами изодралась. Но хозяину все, кажется, нипочем. Он шел, напевая: «Глядит с улыбкой на меня…» И вдруг задумался: «А о ком это я?..» И в тот же миг точно наяву привиделись ему Улдзийма и Гэрэл, но тут же исчезли — и больше не появились, как он ни старался их вернуть.

Дамдин, конечно, их хорошо помнил, но так явственно, как только что, представить их лица уже не смог. И вдруг у него мелькнула мысль: «Я-то о них постоянно думаю, а они?»

Его вол, фыркая мокрыми ноздрями, неторопливо брел следом. Надоедливо скрипела телега. «Человеку нужна твердь, а рыбе — вода», — говорил Дамдину как-то старик сторож. Об этом-то он и вспомнил сейчас. «Действительно, как бы я сюда попал, если бы не добрые люди? Сам бы ни за что… Интересно, где я был в это время прошлой осенью? А, вспомнил!.. Собирал топливо для школы… Да, далеко же я укатил! Прежде-то дальше своего сомона не выбирался. Зато теперь вон куда — за пределы аймака махнул… Верно говорят, что у сыновей путь долгий…»

Скрипит телега, а вол, уставившись в землю, тяжело Дышит в спину Дамдина.

Всякий раз, когда приходил его черед возить воду, Дамдин непременно вспоминал свои школьные годы… У них в сомоне были две Доски почета: одна предназначалась для участников соревнования, а другая — для учащихся школы. В конце года подводились результаты труда и учебы аратов и школьников.

Каждая доска была разделена на четыре части. В верхней части под красным знаменем записывали лучших из лучших аратов и отличников учебы. Тех, кто работал и учился хорошо, помещали под эмблему самолета. Для середняков отводилась машина, а у отстающих эмблемой была обыкновенная деревянная телега.

Дамдин все четыре года учебы ходил под знаком машины и немало гордился этим. «У меня на роду написано, что я должен стать шофером, потому я и не расстаюсь с машиной», — хвастал он перед сверстниками.

Теперь же он чувствовал себя не в своей тарелке. Ему почему-то казалось, что его недооценили, принизили, а то и вовсе мерещилось, будто выгнали со стройки, раз и навсегда определив в водовозы. Оно и понятно, ведь Дамдину до этого ни разу не приходилось иметь дело с волами. На его родине они были такой же редкостью, как здесь, скажем, верблюды. Потому-то он и мучился, когда подходила его очередь возить воду. Но отказаться было нельзя — никто добровольно не хотел браться за эту муторную работу.

Углубившись в свои думы, Дамдин поздно заметил грузовую машину, мчавшуюся прямо на него; она, едва не задев телегу, проскочила мимо, обдав запахом бензина. В кузове, облокотившись о кабину, стояли несколько парней. Один из них успел швырнуть в Дамдина горстью зерна.

Дамдин невольно улыбнулся, но тут же, опомнившись, поднял свой длинный прут и погрозил им вслед. Вол, видимо решив, что это его хотели огреть, замотал головой и прибавил шагу.

«Машина — вот это дело! Были бы бензин да масло, и больше ничего не надо — ни сена, ни пастбища. Чего только люди не изобрели…» — подумал Дамдин, провожая завистливым взглядом грузовик.

На самом деле он не на шутку побаивался своего вола и никогда его не подгонял, а тот, словно чувствуя это, как нарочно, еле передвигал ноги. Но и в таких случаях Дамдин сдерживал себя, хорошо зная его дурной нрав. Отношения между ними сразу не сложились, и теперь ему ничего не оставалось, как терпеть все воловьи выходки. В упряжке вол полз словно улитка, зато на свободе преображался и становился таким резвым, что его трудно бывало поймать.

Как-то раз он оторвался от стада и убежал на пшеничное поле. Пришлось Дамдину потратить почти весь день, чтобы его поймать. Да еще в придачу бригадир крепко его отругал за потравленную пшеницу и чуть было не оштрафовал. А однажды, возвращаясь с реки, на полпути от стройки вол вдруг улегся прямо на дороге, и Дамдин ничего с ним не мог поделать — пришлось бежать за помощью в поселок.

С того дня Дамдину и смотреть на него было тошно, но что поделаешь, другие тоже особой охоты возиться с волом не изъявляли.

Пусть и черепашьим шагом, но все же добрались они до поселка. «Молодец, что опять не развалился на дороге. Эх ты, лодырь! Давай-ка поторапливайся, а то, поди, заждались нас там… Сидят, наверное, без воды… Ради тебя же и стараюсь, а то ведь скоро никому ты не нужен будешь», — шептал ему Дамдин.

Вскоре они подошли к низкому забору, за которым располагался ток. Народу там было много, и работа кипела. Бесперебойно тарахтели зерноочистилки. Одни из работников скучивали зерно, ловко орудуя деревянными лопатами, другие наполняли мешки, третьи на плечах таскали их на склад. Уборка приближалась к концу, и поэтому здесь собрались почти все.

«Не вздумай еще при людях показывать свою лень, а то впору мне будет сквозь землю провалиться от стыда… Но тогда, черная душа, тебе уж прощения не будет», — пригрозил волу Дамдин. Да ему и было чего опасаться: вол от шума одуревал и мог остановиться как вкопанный, а то и просто лечь, и тогда уж одному никак с ним не справиться. Поэтому Дамдин, чтобы как-то заглушить шум, доносившийся с тока, стал подгонять его: «Хо-ог! Хо-ог!»

Недалеко за током и была их стройка. Здесь тоже работа шла к завершению — несколько рабочих уже крыли крышу.

Увидев свою стройку, Дамдин осмелел и несколько раз стегнул вола прутом.

— Пошевеливайся, лентяй! Давай! Давай! Не видишь, что я тороплюсь? Бригадир поручил мне крышу красить, а она уже почти готова. Не видишь, что ли?! Ну давай! Ишь… Был бы ты машиной — давно бы стояли на тормозе… — И он вздохнул.

Дамдин злился на него не потому, что не любил животных, просто теперь он мечтал об иной скорости, которую успел уже почувствовать. Но делать было нечего: вол, сердито пыхтя, нехотя передвигал ноги. И все так же надоедливо скрипела телега…

Глава вторая

Как же попал наш Дамдин в долину Орхона и Селенги? По собственному ли желанию — или кто-то ему посоветовал, помог?

…Разыскав своего старого знакомого, Дамдин прожил у него в доме несколько суток. В семье Самбу к его появлению отнеслись по-разному.

Гэрэл была рада ему и, не чураясь, обращалась с ним запросто, засыпая его вопросами о Гоби. К тому же теперь у нее появилась возможность оставлять на его попечение сестренку и отлучаться из дома. Когда девушка, словно птичка, вырвавшаяся из клетки, убегала в город, распахнув полы своего дэли, она казалась Дамдину совсем девчонкой. Однако даже при этой кажущейся детскости человеком она была хорошим и душевным. Это Дамдин успел уже почувствовать.

Но чаще всего Гэрэл проводила время за чтением толстых книг. Иногда Дамдин замечал, как она, оторвавшись от книги, молча сидела, погруженная в какие-то свои мысли. «Должно быть, сейчас она где-то далеко-далеко, в том мире, о котором читала… Видно, без книг уже и жить не может», — размышлял Дамдин.

В другое время она забавляла сестренку, и тогда все в доме переворачивалось вверх дном.

Как-то раз Гэрэл уговорила Дамдина пойти с ней на Толу. Придя на берег, она сперва прополоскала полный таз белья, а потом начала резвиться и плавать, словно рыбка.

В тот день Дамдин узнал многое. Раньше ему и во сне не снилось, что среди бела дня и, главное, при людях можно вот так, почти догола, раздеться и плавать.

Может, поэтому он сначала так растерялся, что не знал, куда глаза девать от смущения. Однако тонкая и гибкая талия, упругая грудь под купальником, красота ее обнаженного стройного тела взяли свое, и он завороженно, с каким-то непонятным ему восторгом стал разглядывать ее.

Раскрыв рот, он смотрел и не мог отвести взгляда. Потом так тяжело вздохнул, что перед ним заколыхалась трава.

Гэрэл же не только его не стеснялась — она, казалось, обо всем на свете забыла и даже не обращала внимания на рыбаков, неподалеку от них удивших рыбу. А когда она позвала Дамдина искупаться, то он просто окаменел, словно перед ним внезапно разверзлась пропасть.

Во-первых, не надо забывать, что он был гобийцем и до этого дня даже в ручей не ступал ногой, не говоря уж о такой реке, как Тола. Во-вторых, он никак не мог представить себя раздетым, пусть и в трусах, перед людьми, да еще в такой ясный, солнечный день.

— Сейчас, сейчас! — отозвался он, придя в себя. Купаться-таки пошел, но подальше от всех, скрывшись за густой ивой; вошел по колено в воду, поиграл камешками, потом основательно вымыл голову — и в результате, как ему показалось, неплохо освежился.

Возвращаясь с реки, он нес таз с бельем и не переставал думать о красоте Гэрэл. Словно и сейчас было перед его глазами ее изящное упругое тело, которым он не успел вдоволь налюбоваться на берегу.

Гэрэл шла рядом. Полы ее тонкого тэрлика распахивались на ходу, но Дамдин ничего не видел, весь погрузившись в себя. Гэрэл, видимо, заметила это.

— Что вы молчите? — спросила она, а потом добавила: — До чего же хорошо купаться!

«Неужели она догадалась, о чем я думаю?» — испугался Дамдин и с серьезным видом проронил:

— Хорошо! — Он тяжело вздохнул и еще несколько раз повторил: — Хорошо! Очень даже хорошо!

— А у вас есть река? — спросила Гэрэл.

— Нет… Правда, озеро есть.

— Купаться очень полезно… Я сейчас чувствую такую легкость, что готова взлететь, — сказала она и, подпрыгивая на стройных ножках, пробежала несколько шагов.

Дамдин с нескрываемым любопытством жадно следил за каждым ее движением. В его глазах светилось восхищение.

«Если и есть на свете сказочные красавицы, то Гэрэл одна из них, это уж точно. Рассказать бы о ней Базаржаву. Интересно, что бы он сказал? Наверно, обязательно бы спросил: а ты пробовал за ней ухаживать? Хм!.. А что бы я ответил? Гэрэл ведь даже своей фотокарточки мне не подарила… Может, попросить? Вернусь домой и буду показывать — вот какая у Самбу прекрасная дочь. Да и большую фотографию надо бы взять, такую, чтобы на ней вся семья была», — думал Дамдин.

Мысли его прервала Гэрэл:

— А вы когда возвращаетесь домой?

— Даже не знаю…

— Если не скоро, могли бы поехать с нами ягоды собирать. В горах в это время так прекрасно! Лучше всего ездить на перевал Баян. Ягоды там крупные и вкусные, — сказала Гэрэл и облизнулась.

Дамдин понятия не имел, о каких ягодах она говорит, да и не знал, как их собирать, но в кино ему приходилось видеть, как хорошо гулять по лесу. Поэтому-то он сразу смекнул, что если бы представился такой случай, то наверняка с Гэрэл там было бы очень весело.

«Она будет убегать, а я за ней гоняться. Потом она спрячется за деревом и будет громко и весело смеяться. Увидит, что я уже близко, снова захочет убежать, но тут я ее и настигну. Схвачу за подол дэли. Нет! Лучше за руку, а то, чего доброго, дэли разорву. Надо схватить за руку… — И вдруг подумал: — А что потом?…» Улыбнулся сам себе и покачал головой.

Гэрэл любила расспрашивать Дамдина о сельской жизни и о всяких забавных случаях, происходящих там, в худоне. Дамдину иногда казалось, что она спрашивает от скуки, но тем не менее он с удовольствием и подробно рассказывал ей обо всем, что ему самому казалось интересным и дорогим. И о себе тоже. О том, как укрощал необъезженных лошадей, как искал верблюдов, оторвавшихся от стада, и как ночевал один в степи.

Гэрэл слушала его восторженно, будто перед нею был не парень из худона, а какой-нибудь известный, талантливый писатель.

По летам они были почти что ровесники, но Гэрэл с уважением обращалась к нему на «вы».

Дамдин был счастлив. Изредка Гэрэл водила его в Дом офицеров или в кинотеатр и перед тем, как отправиться туда, обрызгивала его отцовским одеколоном.

«А вдруг мне уготована такая счастливая судьба — быть всегда рядом с ней, с этой красавицей?» — частенько подумывал Дамдин.

Обычно монгол не спрашивает у старшего по возрасту незнакомого человека его имени. Это как-то не принято. Хотя в крайних случаях, разумеется, он может это сделать. А так, в обычных ситуациях, стараются узнать имя собеседника от других.

Очень распространено и такое явление, когда к старшему по возрасту мужчине обращаются просто «аха» — старший брат, а к женщине «эгчэ» — старшая сестра. И ничего предосудительного в этом нет: те, к кому так обращаются, принимают это как должное… Поэтому-то и Дамдин называл мать Гэрэл «эгчэ», хотя он и знал, как ее зовут.

Она частенько просила Дамдина наколоть дрова, помыть посуду или замесить тесто.

В первые несколько дней жена Самбу была с ним чрезвычайно учтива, ласкова и непременно обращалась к нему «сынок» или «братишка». Тем не менее постель она стелила ему на кухне. В первую ночь Дамдин спал на войлоке, покрытом материей. Да и в последующие дни тоже, так как он сам, без напоминаний, каждый раз отправлялся на кухню, считая, что это место закреплено за ним навсегда. Впрочем, никто и не звал его в другие комнаты.

Иногда мать Гэрэл интересовалась:

— Дорого ли стоит у вас овца?

— Много ли скота держите?

— Что за люди в вашем сомоне?

Дамдин отвечал, как мог. Целую неделю она, пожалуй, относилась к нему настороженно и следила за каждым его движением, когда он появлялся в их комнате или в комнате Гэрэл.

На это у нее были веские основания. Дело в том, что Дамдин никогда не снимал своих грязных, пыльных сапог и вышагивал в них по чистому полу и по ковру — ему все было безразлично. Если вспомнить к тому же его тяжелую, слоновью походку, то можно и понять состояние жены Самбу. Ей казалось при этом, что он топчет сапогами по ее сердцу, но каждый раз она молча провожала его взглядом, только качала головой.

Однако кое-какие меры предосторожности она все же приняла: убрала все свои драгоценности и деньги, которые до этого лежали на виду. На сундуках появились замки.

Она стала по-другому относиться и к дочери, без всякой причины придираясь к ней:

— Привела бы ты свои вещи в порядок! До чего ж ты неряшливая!

Раздражение, которое у нее вызывал Дамдин, она начала срывать на Гэрэл или на маленькой дочурке. А те прекрасно знали, что ни в чем не повинны, и с удивлением смотрели на мать.

Дамдин, конечно же, догадывался, в чем дело, но уйти ему было некуда. Оставалось терпеть, приспосабливаться и беспрекословно исполнять все, чего она требовала. Гэрэл, правда, в таких случаях довольно смело возражала матери: «Мама, ну что ты все придираешься!»

Дамдин слушал это, винил себя, жалел Гэрэл и думал: «Все из-за меня… Я навлек беду на Гэрэл».

Самбу же, как успел заметить Дамдин, был человеком справедливым и добродушным. В домашних делах он участия почти не принимал, всего себя отдавая работе. Часто задерживался на службе. После ужина Самбу любил побеседовать с Дамдином. Просматривая газеты, он вдруг обращался к нему:

— Эй! Дамдин! О вашем аймаке тут написано… А ты знаешь такого-то? Видимо, земляк твой. Хвалят тут его…

В первый же вечер он долго говорил с ним, а перед тем как ложиться, сказал:

— Интересные все же люди там, в худоне. Взять хотя бы то, что они никогда ничего не забывают… Память на лица у них отменная… Ничего-ничего! Раз уж ты приехал к нам, должен и погостить. Живи у нас…

Затем он позвал жену и велел ей принести Дамдину старый китель, брюки и кепку. Вероятно, он решил, что вид у его гостя не совсем подходящий.

Дамдин был очень рад этому. Одежда хоть и выглядела поношенной, но для него она была лучше всякой новой, о которой он и не мечтал.

Никто не знает, сколько часов простоял Дамдин на другой день перед зеркалом, примеривая свою обновку. С тех пор он уже никакой другой одежды не надевал: в ней и дрова пилить ходил, и на рынок, и в магазины за продуктами.

Однажды он, оставшись дома, долго сидел, не зная, чем заняться. Потом вдруг набрался смелости и вошел в комнату Гэрэл. Она в это время читала.

— А вы читаете книги? — спросила она у Дамдина.

— Читать-то читаю, только лень одолевает, — признался он.

— А вы старайтесь читать систематически. Это же так прекрасно! — воскликнула Гэрэл.

Дамдин некоторое время молчал.

— После школы я в книги почти не заглядывал… — заговорил он наконец и, указывая на стопку книг, сложенных на ее столе, поинтересовался: — А ты все эти книги прочитала?

Гэрэл молча кивнула головой. Дамдин хмыкнул:

— Мне бы их хватило лет на пять, — и стал рассматривать фотокарточки Гэрэл. Потом тихо сказал: — Гэрэл, я хочу тебя кое о чем попросить…

Гэрэл с удивлением посмотрела на него, а Дамдин продолжал:

— Не дашь ли ты мне вот эту свою фотокарточку? Я…

Но она прервала его:

— Да о чем вы говорите? Нет, не могу!

Дамдин улыбнулся:

— А почему бы и нет? Я буду ее хранить, и с ней ничего не сделается.

— Да я вовсе не о том… — возразила Гэрэл.

— Ну, если не хочешь по-доброму отдать, придется мне тебя ограбить, — сказал Дамдин и, глядя на Гэрэл, громко засмеялся. Потом положил фотокарточку за пазуху.

Гэрэл тут же вскочила, умоляя:

— Дамдин-гуай! Не могу я! Она у меня единственная!.. — Она попыталась вырвать ее у него, но Дамдин, продолжая смеяться, увернулся и отскочил в сторону.

На шум прибежала ее мать и, остановившись за дверью, стала прислушиваться. Сначала она решила, что они щекочут друг друга: из-за двери доносился веселый и задорный смех. Но при этом они почему-то еще и носились по комнате. Удивленная происходящим, она прошла на кухню, наполнила пиалу чаем и снова вернулась. Однако не решилась сразу войти.

В это время Дамдин, убегая от Гэрэл, бросился к двери и прямо на пороге столкнулся с ее матерью. Она в испуге уронила пиалу и закричала так, будто ее душат.

Дамдин на секунду опешил, но тут же упал на колени и стал собирать осколки от пиалы, успокаивая ее:

— Ничего, ничего! Я сейчас все уберу…

От испуга у него руки тряслись, и он никак не мог собрать разлетевшиеся осколки.

Мать Гэрэл тем временем дула себе на ладони, крича:

— Кипяток! Кипяток! Вот бешеные! Руки обожгли… Чуть сердце не разорвалось…

Она ошалело смотрела то на Гэрэл, то на Дамдина.

«Да, пожалуй, я ее крепко двинул. Как еще только не сшиб с ног?» — думал Дамдин, ползая по полу.

Гэрэл, чуть не захлебываясь от веселого смеха, не удержалась:

— Ой, мама, как же ты страшно кричала! Чуть потолок не обвалился. — И ушла к себе в комнату.

Мать прошла за нею, зло бросив при этом:

— Совсем осатанели…

Перепуганный Дамдин и не заметил, как подмел и вытер пол. Затем он прошмыгнул к себе на кухню и только тут почувствовал, как стучит у него сердце; оно точно готово было пробить ребра и выскочить из груди. Прислушавшись, он вытащил фотокарточку Гэрэл из-за пазухи и аккуратно положил ее в свой кошелек.

Гэрэл не выходила из комнаты. Потом из-за двери снова донесся разгневанный голос ее матери:

— Пора уж образумиться! Как тебе не стыдно! Нашла с кем…

Дамдин все это слышал, но не очень огорчился — он был рад тому, что заполучил фотокарточку Гэрэл.

С тех пор жена Самбу, как показалось Дамдину, резко изменила свое отношение к нему. Да и Гэрэл, видимо боясь матери, стала его избегать. И все же Дамдин не падал духом. Стоило всем уснуть, как он вытаскивал фотокарточку Гэрэл и, подолгу рассматривая ее, шептал: «Ты хороший человек… Очень хороший… Я тебя никогда не забуду…» Затем, поднеся ее к самым глазам, он спрашивал: «А ты что обо мне думаешь?»

И каждый раз ему казалось, что ее добрые и доверчивые глаза спрашивали у него о том же.

Глава третья

В городе летнее тепло держится удивительно долго. И если бы не измазанные в ягодном соку, как в чернилах, губы детворы, если бы не орехи, которые теперь ловко и быстро, словно белка, щелкают все горожане, да не овощи, горы которых вдруг вырастают на прилавках ларьков и магазинов, то еще долго можно было бы не подозревать о наступлении осени.

Дамдин нарядился в подаренную Самбу одежду и отправился в город. Пройдя сэлбинский мост, он заглянул в киоски, ларьки, стройными рядами протянувшиеся вдоль берега реки, и двинулся в западную часть города.

Он успел пообтереться в городе и теперь уже был не тот зевака, который, спотыкаясь на каждом шагу, с разинутым ртом ошалело смотрел на все, что попадалось на его пути. Во всяком случае, сейчас он мог добраться до дома Самбу из любого конца города. Да и сельских жителей от горожан научился отличать безошибочно. Если от кого-нибудь несло запахом аргальего дыма, полынью или чабрецом, то, ясное дело, человек приехал из далеких краев. Раньше же ему было не до этого.

Дамдин шел по улице, внимательно присматриваясь к прохожим. У некоторых ему нравилась легкая походка, у других — надменный, высокомерный взгляд поверх голов. «Неплохо смотрится, особенно когда руки в карманах», — думал он и пытался подражать всем сразу, но у него не получалось. Дамдин уже знал, что внешний вид и повадки могут очень многое сказать о самом человеке, и поэтому старался избавиться от своих сельских привычек, чтобы выглядеть самым что ни на есть культурным и образованным.

Но оказалось, что это не так просто. Он то и дело закладывал руки за спину и опять начинал волочить ноги по земле. Заметив это, он вздрагивал, словно задремавший конь, и снова принимался подражать, как ему казалось, легкой и изящной походке горожан.

Город все же брал свое. У себя в сомоне стоило Дамдину услышать гудение мотора, как он точно бешеный вылетал из юрты и во весь опор мчался туда, где останавливалась машина. А теперь он перестал обращать внимание на шум моторов — так, мол, и должно быть.

Дамдин миновал здание Центрального театра и прямиком направился к памятнику Сухэ-Батору. Каждый раз, бывая в центре города, он обязательно приходил к этому священному для него месту.

В первый раз памятник издалека показался ему не больше шахматной фигурки, а теперь он удивлялся: «Странно… Он, оказывается, не такой уж и маленький».

У памятника всегда было многолюдно. Этот великий человек на вздыбившемся скакуне неизменно вызывал у Дамдина восторг, удивление и глубокие раздумья. Все здесь казалось ему грозным и величественным: скакун, ноги вождя, вдетые в стремена, руки, простертые к солнцу, сабля…

«Вождь Сухэ-Батор, наверно, был грозным и могучим человеком, а такой скакун, пожалуй, только один и был на всю страну… Такой исполин, конечно же, не мог не стать батором», — размышлял Дамдин.

До этого он не видел ни одного памятника, поэтому ему трудно было разобраться во всех деталях и символике. «Сложением-то Цокзол-гуай, пожалуй, ему не уступит», — прикинув, пришел он к выводу.

На сей раз ему повезло. Какой-то старик объяснял мальчику — видно, своему внуку — позолоченную надпись, выведенную на солнечной стороне пьедестала. Дамдин, весь обратившись в слух, тоже стал слушать, уставившись на памятник. В этот момент ему вдруг показалось, что всадник вот-вот взлетит и понесется выше лесов, ниже облаков, словно сказочный богатырь.

— Сухэ-Батор призывал свой народ к свободе, к пробуждению, — услышал он объяснения старика.

«Вот, оказывается, что… Ну конечно… Это и видно», — подумал Дамдин, будто сделал важное для себя открытие.

Он снова несколько раз обошел памятник и, довольный собой, зашагал дальше.

Дамдин многое уже знал о Сухэ-Баторе из рассказов своего учителя, да и кино о нем неоднократно смотрел. Особенно привлекало его в нем то, что герой был хороший наездник. В душе он мечтал стать таким же. И еще ему было приятно сознавать, что они с вождем тезки — ведь Сухэ-Батора звали Дамдингийн.

У Торгового ряда было много народу. Машины и автобусы беспрестанно сновали взад и вперед. Торговцы на разные голоса зазывали покупателей:

— Вкусные хушуры!

— Покупайте табак!

— Берите кедровые шишки!

— Кто забыл купить свежую газету!

— Покупайте мороженое!

Теперь Дамдина ничем нельзя было удивить — он уже успел ко всему привыкнуть. Это раньше он думал, что все именно его окликают, и поэтому считал себя обязанным подойти к каждому прилавку. И подходил, справлялся о цене, хотя ничего при этом не покупал, чем вызывал раздражение и злобу у большинства торговцев.

Равнодушно пройдя мимо них, Дамдин прибыл на толкучку, где его интересовало буквально все. И в самом деле, здесь было столько необычного и любопытного, что у кого угодно глаза бы разбежались.

Был разгар рабочего дня, поэтому народу толпилось здесь не так уж и много, но все же не меньше, чем на каком-нибудь сомонном надоме.

Дамдин подошел к кузнице, откуда доносился запах гари и копоти. Там подковывали лошадей. Какие-то люди играли в игру наподобие шахмат или шашек. Дамдин остановился около них и стал наблюдать.

Затем он подошел к лавке фотографа и надолго застрял там, разглядывая фотокарточки в рамках, выставленные, видимо, специально для обозрения. Каких только людей здесь не было!

Одни были засняты в головных уборах причудливой формы, да еще непременно с каким-нибудь пером райской птицы, с часами, с жемчужными серьгами или заколкой и, разумеется, в нарядной одежде. Весь их вид говорил: «Смотрите! Вот мы какие! Вот что у нас имеется!»

На многих снимках люди были засняты у стола с цветастой скатертью. А влюбленные сидели в обнимку, наклонив головы друг к другу, будто хотели этим сказать: «Вот какая у нас крепкая и неразлучная любовь!»

Были и фотографии с надписями «На память!», «Здравствуй!» во всю ширину снимка, а то и на фоне сердца, пронзенного стрелами.

Вдоволь насмотревшись, Дамдин тоже решил сфотографироваться и стал ломать голову: «Какой бы такой фон выбрать, чтобы сразу можно было догадаться, что человек живет в городе?»

Однако, посмотрев на себя, несколько огорчился: наряд его никак не подходил для такого торжественного случая. И тем не менее он был рад своей идее. «Интересно, узнает ли меня мать?.. Улдзийма, наверное, попросит на память… А почему бы мне ей и не подарить? Подарю, конечно».

Дамдину пока делать нечего, потому он и не спешит домой — здесь есть на что посмотреть. Теперь он перешел к торговым рядам, где расположились приземистые деревянные и глинобитные лавчонки, ларьки, закусочные. У некоторых крыши, как с удивлением заметил Дамдин, даже заросли бурьяном.

Проходя мимо них, Дамдин рассматривал вывески, сделанные, как правило, на длинной, покрашенной в зеленый цвет доске, окаймленной железной рамой. Если на вывеске были нарисованы помидоры и кочан капусты, это означало, что в лавке торгуют овощами. Если же печенье или булка хлеба — кондитерскими изделиями, а где бозы, хушуры — там, без сомнения, можно было и пообедать.

По подобным же отличительным знакам легко можно было найти и обувные мастерские, и магазинчики с галантерейными товарами.

На одном из магазинов висела доска с китайскими иероглифами. Здесь, видимо, специализации не было, а поэтому можно было купить абсолютно все: спички, табак, кедровые орехи, ягоды, муку, соль, белье, костюмы, разноцветные ленты, заколки для волос, кольца, серьги, гребенки, коралловые бусы, духи, совки для мусора и даже овощи или дольками нарезанный арбуз.

Правда, цены здесь показались Дамдину слишком высокими. Скажем, за небольшую чашку чернослива просили три тугрика. Дорого стоили и всякие украшения. «Кто же их может купить?» — размышлял Дамдин, внимательно присматриваясь к покупателям.

Людской поток здесь никогда не прекращался. Покупатели, как успел заметить Дамдин, большей частью ограничивались покупкой помидоров, да и то поштучно, орехов, отварного риса, соли, гребенок, зеркал…

Этими рядами частные лавки не кончались. Сразу же за ними начинались мастерские, где шла бойкая торговля сделанными на заказ седлами, сундуками, шкафами и даже гробами — любой формы и отделки.

Да и на посетителей этих торговых рядов Дамдин не мог наглядеться. Кого только здесь не было! Степенно вышагивающие араты, подпоясанные широченными поясами, миловидные девушки в дорогих шелковых дэли, рабочие в спецовках, солидные мужчины на красных, зеленых велосипедах с зеркалами, женщины и девушки в туфлях на высоких и тонких каблуках, ребятишки с измазанными в ягодном соку губами и зубами…

Прямо у их ног вплотную сидели старики китайцы, сапожных дел мастера. В солнечную и ясную погоду на дороге пыль стояла столбом, а в дождь приходилось шагать по грязной жиже.

Здесь Дамдин каждый раз покупал чашку орехов и, щелкая их, наблюдал за толпой в надежде встретить кого-нибудь из знакомых. К невообразимому шуму, который никогда здесь не стихал, он давно уже привык.

Китайские возницы, коверкая монгольскую речь, кричали на разные лады, приглашая покупателей ехать на другие базары. Охотников прокатиться было достаточно, и звон колокольчиков не прекращался.

Были здесь и свои завсегдатаи — отъявленные пьяницы и всякие опустившиеся забулдыги. Прорываясь сквозь шум толпы, частенько гремел над нею чей-то бас, поющий народную песню «И пусть в степи трещат морозы». Пьянчужки то и дело скандалили, затевали драки — должно быть, не поделив последнего глотка архи.

Наблюдать за этим Дамдину было интересно, и все-таки, проходя здесь, он робел.

Участливый и добрый, Дамдин не раз пытался подсобить торговцам, когда те сгружали свои товары, но они недоверчиво отворачивались. Этого Дамдин никак не мог понять и обижался.

Однажды он, пообедав в столовой, решил помочь официанткам управиться с посудой, но те едва не вытолкали его в шею. В другой раз, заметив подслеповатого старика музыканта, зарабатывающего милостыню игрой на хуре, захотел помочь бедняге и, порывшись в кармане, высыпал ему мелочь. Старик в благодарность ответил благопожеланием-юролом: «Да будет жизнь твоя долгой и счастливой!» Дамдин очень обрадовался и, довольный, повернул было домой, как вдруг услышал: «Посмотри-ка на этого молодчика! Подал гроши и, наверное, воображает, что отвалил целое состояние… А что на них старик купит?» Это зубоскалили оказавшиеся рядом две девицы в шляпах с перьями райской птицы.

Расстроенный Дамдин, оправдывая себя, подумал: «Да ведь у меня больше ничего нет. Если бы я был богат, как они (а девушки были с золотыми зубами и в дорогих шелковых дэли), то не пожалел бы для старика и тридцати тугриков».

С этого дня он стал осторожнее — в конце концов, при всей своей доброте он не в состоянии кому-либо помочь по-настоящему.

Дамдин еще несколько раз прошелся по толкучке и, почувствовав голод, решил возвращаться домой. Да он и приходил-то сюда в основном из-за того, что надеялся случайно встретить какого-нибудь своего земляка. «Приезжают же из других аймаков, а почему не могут приехать и от нас», — думал он.

Миновав ресторан «Тола», Дамдин обогнул здания фотоателье и парикмахерской, сел в голубой пузатый автобус, напомнивший ему гобийскую гусеницу, и отправился домой.

Открыв дверь, он сразу почувствовал запах готовящейся еды и услышал шум примуса. Выбежавшая из кухни Гэрэл с радостью крикнула:

— Дамдин-гуай пришел!

— Хорошо! Очень хорошо! — донесся из кухни голос ее матери.

Дамдин, сняв картуз, вытер пот и вошел в кухню. Гэрэл строгала мясо для бозов, а мать чистила лук и чеснок.

— Где был, сынок? — спросила она и, не дожидаясь ответа, бросила: — Замори-ка червячка чем-нибудь и помоги Гэрэл… Гостя ждем.

Дамдин выпил холодного чая и взялся месить тесто. Затем он разрезал его на равные дольки, накатал из них шарики, ловко растянул их и соорудил из каждого нечто вроде мешочка.

Гэрэл с матерью немало удивились его умению и стали расхваливать. Да и сам Дамдин не меньше их удивился своей ловкости.

Гэрэл, подражая Дамдину, тоже взялась лепить мешочки, подшучивая над собой — Дамдин катал их по-своему, по-гобийски, а она видела это впервые.

— Мать говорит, что должен прийти друг отца, — заметила Гэрэл Дамдину.

Дамдин хорошо знал всех, кто приходил в гости к Самбу. Изредка наведывался грузный полковник Гончик со своей женой. Он любил играть с Самбу в шахматы и умудрялся за одну партию выкуривать чуть не пачку папирос. Жена его проводила время с женой Самбу — за весь вечер беседа их не прерывалась. Гэрэл, посадив сестренку на колени, обычно слушала их, иногда тоже вступая в разговор. Дамдин же коротал время рядом с шахматистами, с видом знатока наблюдая за их игрой.

Оба, когда попадали в трудное положение, обращались к нему за советом:

— Сынок! Как быть? А что, если дать королю шах конем?

Дамдин был доволен, что у него спрашивают, но поскольку в шахматах ничего не понимал, то чистосердечно признавался:

— Да ведь я ничего не смыслю.

На это полковник Гончик отвечал:

— В шахматы учатся играть, наблюдая, как играют другие. И ты хорошенько смотри! Следи за ходами, за тем, как бьют той или иной фигурой… Смотри в оба, тогда и сам легко научишься.

Дамдин, воодушевленный советом, впивался в доску и думал: «И в самом деле, возьму да и научусь». Вскоре он уже знал, как ходят слон, конь, ладья и ферзь.

За игрой друзья частенько затевали разговоры на самые различные темы: об очередных испытаниях атомной бомбы в Америке, о заседании Комитета по разоружению, об увольнении с работы какого-то нерадивого завхоза. Иногда дело доходило даже до резкой критики… Как-то они заспорили о том, почему мука мукомольного завода хуже, чем у частников.

Приходил к ним еще корреспондент какой-то газеты. За рюмочкой вина или архи он любил пространно рассказывать о своих поездках в худон. Говорил, что поголовье скота у аратов растет, что большинство богачей теперь уже и не знают, что делать со своими растущими стадами, что некоторые айлы не справляются с поставками шерсти государству и выкручиваются из этого положения кто как может. Свои рассказы он непременно подтверждал фактами. К примеру, рассказал как-то о встрече с одним человеком, который трехлетнего верблюда обменял на десять килограммов козьего пуха.

Затем он переходил к движению за кооперирование аратских хозяйств, уснащая свой рассказ случаями из ряда вон выходящими. Говорил, что некоторые араты и вовсе не хотят работать, а когда их заставляют, то сразу же угрожают выходом из объединения.

Перед уходом он неизменно заявлял:

— Хорошо бы на эту тему написать какое-нибудь произведение. Крупное и солидное. Жаль, времени не хватает…

Частенько заглядывал к ним и некто Сундуй. По возрасту он был значительно моложе Самбу. В руках у него обязательно была какая-нибудь книга. Говорили, что он когда-то учился в Советском Союзе. Все его разговоры начинались с присказки: «Вот на севере…» (так он называл СССР).

Сначала он с огорчением говорил об Улан-Баторе.

— Никому не хочется плохо говорить о своей родине. Вот и я, когда был на севере, рассказывал, что в нашей столице ходят трамваи, троллейбусы, что у нас столько-то комфортабельных гостиниц, что все улицы, площади освещены и заасфальтированы… А на самом деле что из себя представляет наш город? Это приземистые домишки, юрты, кривые и узкие улицы, тонущие в пыли и грязи. Несколько приличных и современных зданий в центре города не могут создать его истинного лица. Когда-нибудь наша столица, дорогие мои, конечно, приобретет вид настоящих городов, но для этого надо строить, и строить немало, — убежденно говорил он и, возбужденный своим рассказом, вскакивал с места и принимался расхаживать взад и вперед по комнате. — Для этого надо много знать. Нашей стране, где населения раз-два и обчелся, ох как нужны знающие и умелые люди. Надо научиться по-настоящему работать. Было бы здорово, если бы мы научились хорошо строить, использовать наши богатые сырьевые запасы. Ведь у нас чего только нет! Главное, чтобы всем этим разумно распорядиться. Тогда бы и потребности страны удовлетворялись сполна…

Самбу на это горячо возражал:

— О чем это ты говоришь? Разве у нас было время строиться и развивать производство? Ты сам хорошенько подумай!.. Конечно же, нет! Ведь все было отдано обороне страны. Вся молодежь была на фронте! Сколько скота уходило на то, чтобы прокормить и одеть армию? А те, кто оставался в тылу, — разве могли они заниматься строительством, в то время как едва справлялись со скотом и с шерстью? Подумай об этом! Надо же все это понимать, видеть суть дела, прежде чем устраивать разнос всему и вся…

— Конечно, все это верно, — тяжело вздыхал Сундуй. — Но сейчас-то наступил мир. Да, действительно — война, японские милитаристы… Сколько драгоценного времени они отняли у нас. Поэтому сейчас и надо, засучив рукава, взяться за созидание. И браться должны именно мы… — Он постепенно успокаивался и уже другим тоном продолжал: — Я много об этом думал. Допустим, что мы начнем строить многоэтажные здания… И что же? А то, что все придется делать вручную. Да и мало ли у нас еще таких строителей, которые считают, что лучше ходить за скотом, чем месить глину? Большинство ведь считают работу строителя грязной, о ней и слышать не хотят. Да и вообще мы, монголы, кроме своего скота, ничего не признаем…

— Успокойся, друг! Все образуется, — перебивал его Самбу. Глядя на него, можно было подумать, что он всерьез не принимает слова собеседника, но это было не так.

Самбу не мог не замечать тех грандиозных революционных преобразований, которые шли по всей стране. Он не был пассивным слушателем, охотно вмешивался в разговор и делился с друзьями своими мыслями:

— На военной службе я, бесспорно, оторвался от наших будней и, видимо, плохо уже представляю, как живут простые араты. Вы сами хорошо знаете, как нам, военным, приходится. Весь день в казарме… Вырваться в худон или в город никакой возможности нет. Да и я уже не тот… На гражданке мне, наверное, изрядно пришлось бы помучиться… Это я на тот случай говорю, если решусь когда-нибудь расстаться со своими погонами.

Журналист, который собирался написать крупное произведение, соглашаясь с Самбу, кивал головой и поддакивал:

— И впрямь, брось-ка ты эту службу… На первых порах, конечно, придется попыхтеть, а потом привыкнешь, и все пойдет как надо.

— За стройкой у нас в стране большое будущее. Наше государство будет уделять строительству немалое внимание… Люди, которые приобретут какую-нибудь строительную специальность, будут просто нарасхват, — запальчиво доказывал Сундуй. — Пусть еще не настало время строить у нас тридцати-, а то и сорокаэтажные здания… Пусть… Но трех-четырехэтажные дома строить начнем, — кипятился он, мотая головой и размахивая руками, точно русский. — Отстали мы! Когда у нас будет механизация? Строим эти времянки… Их хватает-то не больше чем на два-три года. Сколько средств на ветер выбрасываем! На двадцать-тридцать, а то и на триста лет надо строить, чтобы не стыдно было ни перед кем, и перед потомками тоже! — заключил он свой монолог, словно артист на сцене сверкая глазами.

— Ну, вот ты и позаботься об этом… — отвечал ему Самбу.

Сундуй раздраженно плевался и тут же уходил.

Дамдину интересно было его слушать, да и человеком он казался знающим и образованным.

Еще к ним частенько заглядывали два офицера, любившие затевать нескончаемые разговоры с Самбу на военные темы. При этом они говорили так, будто сами были участниками, скажем, битвы при Курской дуге или на Халхин-Голе. Дамдин слушал их раскрыв рот.

Время от времени появлялся какой-то белолицый молодой человек с гладко причесанными волосами, от которого резко пахло одеколоном. Если он заставал Гэрэл дома, то рта не закрывал, без конца рассказывая всякие смешные истории, и при этом глаз с нее не сводил. Иногда он порывался пройти за ней в ее комнату и о чем-то поговорить с глазу на глаз.

Гэрэл, однако, была равнодушна к нему, и молодой человек вскоре прощался и уходил домой.

Стоило ему закрыть за собой дверь, как Гэрэл замечала:

— До чего же он странный, нелепый какой-то…

Гости приходили довольно часто, и порой даже без предупреждения, как в худоне. Поэтому специально для них стол не накрывался. Если же они угадывали к ужину, то, разумеется, приглашались к столу, а в будни обходились чаем.

Сегодня, однако, хозяева собирались встретить своего гостя на самом высоком уровне. «Должно быть, издалека едет, или уж очень уважаемый человек собрался пожаловать», — строил догадки Дамдин.

Вскоре подъехал трехосный грузовик и остановился прямо под окнами кухни. Дамдин заметил, как из кабины водителя выпрыгнул человек с широким поясом. «Благо что бозы кончили катать», — не успел подумать Дамдин, как в дверь постучали и вошел тот самый человек.

Мать Гэрэл вышла из комнаты и всплеснула руками:

— Надо же! Как же это мы…

А гость, поздоровавшись, поинтересовался:

— Майора твоего еще нет?

— Вот-вот подойдет… Обещал сегодня пораньше… Садитесь, — учтиво обратилась она к нему.

— Ничего-ничего! Вот руки в масле замарал… Надо бы помыть, — заметил гость и, выставив вперед свои действительно испачканные руки, направился к ванной комнате.

— Горячей воды нет… Дамдин! Слей гостю, — засуетилась мать Гэрэл, протягивая чайник с примуса.

Дамдин проворно последовал за гостем. Тот снял свой пояс и подал ему. Долго отмывал руки, потом погладил свои волосы, словно проверяя их на чистоту, и, согнувшись над раковиной, снова попросил Дамдина слить.

Он долго и тщательно мыл себе голову и шею, а Дамдин тонкой струйкой лил воду, с нескрываемым любопытством наблюдая за ним.

У гостя было овальное лицо, прямой нос, толстые, трубочкой губы и густые брови. Закончив свой туалет, он затянул пояс и вышел, бросив напоследок:

— Хорошо освежился.

Когда Дамдин вернулся на кухню, Гэрэл сообщила ему:

— Это тот самый, кого мы ждали… Дандар-Батор!

Дамдин остолбенел от удивления. Придя в себя, он живо вспомнил случай, приключившийся с ним в детстве из-за этого героя. У них в юрте висел один-единственный портрет в рамке, на котором был изображен человек в военной гимнастерке с наплечным ремнем. Пострижен он был под бобрик, на груди блестели две звезды Героя. Его зоркий взгляд был устремлен куда-то в сторону. Это и был портрет Дандар-Батора.

Однажды Дамдин, подпоясавшись отцовским ремнем, отправился пасти отару. Выйдя в степь, он вообразил себя Дандар-Батором и, заигравшись, не заметил, как потерял ремень, за что крепко получил от отца. Вспоминая сейчас об этом, он слегка прикоснулся к правой щеке, будто она до сих пор горела от отцовского шлепка.

Тут вошел Дандар-Батор, уже переодевшийся в белоснежную рубашку. Мать Гэрэл поспешила пригласить его в гостиную.

Вскоре вернулся Самбу вместе с полковником Гончиком, и в доме поднялся невообразимый шум. Дамдин, не выдержав, прильнул к приоткрытой двери…

Самбу с гостем обнялись и начали целоваться. Затем Дандар-Батор стал целоваться и с полковником Гончиком. «Хм! А целоваться-то друг с другом могут, кажется, только ровесники… Гончик ведь значительно старше его, а дает себя целовать… Обычно, по-моему, только старшие целуют младших», — удивился Дамдин.

Едва друзья уселись за стол, как Дандар, обращаясь к Самбу, сказал:

— А я уже решил уйти, если ты не придешь в назначенное время. — Он засмеялся. Потом, взглянув на его жену, шутливо заметил: — Только жена майора, наверно, меня бы не отпустила. — И снова залился смехом.

Друзья продолжали весело подшучивать друг над другом. «Вот бы и мне так… Вот какими, оказывается, бывают однополчане. Были бы и у меня такие друзья, я бы тоже целовался с ними и веселился», — вдруг размечтался Дамдин, и ему стало так приятно на душе, словно он был вместе с ними за одним столом.

Жена Самбу подала гостям чай и, вернувшись в кухню, сказала:

— Давайте-ка, детки, останемся здесь. Чего нам вмешиваться в их разговор?.. Уж больно долго они не виделись… Лучше поторопитесь-ка с едой.

Гэрэл с Дамдином уложили бозы в бозницу и поставили на примус.

Дамдин с малых лет был наслышан о баторе на пегом скакуне и привык воспринимать его как сказочного богатыря с густыми черными усами вразлет. Теперь ему очень хотелось поподробнее узнать о нем от Гэрэл или от ее матери.

Тут Гэрэл заговорила сама:

— Дандар-Батор живет сейчас в Баян-Тумэне…

Все, что рассказывала Гэрэл, было интересно Дамдину, и он проникся еще большим уважением к легендарному герою. Да и сам себе при этом немало удивлялся: впервые в жизни он испытывал такую сильную любовь к незнакомому человеку.

Гэрэл с матерью подали гостям бозы, а сами вместе с Дамдином сели ужинать на кухне. Весь вечер из гостиной доносился шум и смех. Наконец дорогой гость собрался Домой. Все вышли его провожать. Дамдин не вытерпел и тоже вышел следом за всеми. Прощаясь, Дандар погладил волосы Гэрэл и, обращаясь к ее родителям, сказал:

— Как у вас дочка выросла. — И вдруг подал руку Дамдину.

Дамдин, не ожидавший этого, растерялся и вздрогнул. Оказывается, Самбу успел рассказать Дандару о том, как парень попал в город.

Дандар-Батор улыбнулся и, похлопывая Дамдина по плечу, сказал:

— А почему бы такому бугаю не работать? В его-то годы и переворачивают горы. — Затем посмотрел на Самбу: — Подумай о нем… Найди, чем заняться парню.

Дамдин остался очень доволен. Во-первых, ему посчастливилось не только видеть прославленного героя, но и пожать ему руку. А во-вторых, тот за него замолвил словечко, и это тронуло его до глубины души.

Вернувшись домой, Гэрэл с Дамдином перемыли гору посуды. За это время Дамдин успел рассказать ей о своих дневных похождениях и, самое главное, об открытии, которое он сделал у памятника Сухэ-Батору.

В тот вечер Дамдин окончательно утвердился в мнении, что дарга Самбу большой человек, что он непременно пристроит его на работу. Потому он и решил повременить с возвращением домой. Да и вся семья Самбу уже начала думать о его судьбе.

После ужина Самбу, прохаживаясь взад-вперед по комнате, рассуждал вслух:

— Надо бы, конечно, пристроить его куда-нибудь… Или, может, все-таки домой отправить?..

— Отец! А нельзя ли его на какие-нибудь курсы? — тут же вмешалась Гэрэл. — Вот было бы здорово!

Ее мысль работала в одном направлении: определить Дамдина куда-нибудь на учебу. Только сам Дамдин совершенно не представлял, что ему делать дальше, и он ожидал, что скажет Самбу.

Глава четвертая

Солнце и вовсе стало садиться в окрестностях города. Помаячив где-то за высокими зданиями, оно тут же скатывается за гору Сонгино. Дамдину и звезды над городом кажутся редкими, здесь их куда меньше, чем у него в худоне.

В сумерках он частенько выходит во двор и, устроившись на скамейке, вспоминает родной айл. В такие минуты он обо всем забывает, мысленно переносясь к себе в Гоби.

Точно наяву видит он перед глазами пыль из-под копыт своих коз и слышит, как, ожидая вечерней дойки, блеют козлята, как под заливистый лай собак скачет, звеня стременами, какой-нибудь припозднившийся всадник, направляясь в соседний айл.

Иногда и Гэрэл выводила свою сестренку на прогулку и, присев рядом, весело щебетала о городских новостях.

Дамдин и теперь не изменил своей привычке: посидел немного с сестренкой Гэрэл и, как только почувствовал сырость, вернулся в дом. Он всегда помнил наставления матери о том, что вечерняя сырость вредна здоровью, что в такую пору нельзя расседлывать своего скакуна, иначе можно простудить ему спину. Строго придерживаясь совета матери, он не переставал удивляться горожанам, которые как раз в это время выходили на прогулку.

Передав из рук в руки уснувшую малышку ее матери, он прошел в свою «резиденцию» на кухне, расстелил постель и лег.

Прямо в окно светил молодой месяц. В его холодных и призрачных лучах ярко отсвечивала ручка медного чайника на плите.

Изредка по притихшим улицам проносились одиночные машины, отчего оконные стекла мелко дребезжали.

Дамдин лежал и, изредка тяжело вздыхая, на пальцах считал дни, проведенные в городе. Сосчитав, удивился — выходило, что он ровно пятнадцать дней живет в столице. «Время-то как бежит!» — прошептал он.

В его душе подспудно зрела тревога о завтрашнем дне, о будущем. Он пусть и смутно, но понимал, что такая жизнь бесконечно продолжаться не может. Надо было на что-то решаться.

Сначала он начал думать о возвращении домой. Здесь все казалось ему проще простого.

«Предположим, что я решил вернуться домой… А как мне это сделать? Да очень просто. Накину на себя свой тэрлик, в котором приехал сюда, найду палку, которая служила бы посошком, и отправлюсь в путь. Караван-то наш добрался до города где-то за десять суток, а пешком, пусть и не торопясь, неужели же за двадцать дней не дойду?

Пойду по той же дороге, которой сюда шли, а будут попадаться айлы — могу и на ночлег спокойно попроситься… Опять же машины по дороге идут… Неужто среди водителей не найдется человека, который бы не пожалел бедного и голодного путника! Так что вполне можно и пешком домой отправиться.

Представляю, какой шум поднимется, когда я войду в родной айл. Земляки, наверное, с гордостью будут сообщать один другому: «Слышали! Дамдин-то наш из самой столицы пешком пришел домой!» Раньше ведь бадарчины[59] с котомкой да с посошком странствовали по всей Монголии, а чем я хуже их?»

Вдохновившись, он стал в уме перебирать все, что нужно было бы взять в дорогу, и вдруг вспомнил о Самбу, который незадолго до этого говорил:

— А что, если нашего Дамдина устроить на какую-нибудь работу?..

В тот же миг Дамдин начисто забыл о доме.

«Почему бы мне, действительно, не устроиться на работу? Вдруг Самбу-гуай предложит мне работу военачальника? Вот было бы здорово! Командуй себе на здоровье солдатами, заставляй их маршировать, да и только! Был бы у меня свой наган, золотые погоны… Красота! Найдется ли только свободная должность? Надо бы поговорить с Самбу-гуаем, сказать ему, что я не прочь».

Правда, подумав о своей невзрачной одежде, он слегка расстроился, но тем не менее улыбался, довольный своей идеей, и, боясь спугнуть ее, лежал не шелохнувшись. Если бы кто-нибудь сейчас оказался рядом с ним, то непременно бы заметил радостный блеск в его глазах.

«А почему бы вам не пойти учиться?» — вдруг вспомнились ему слова Гэрэл, и он испугался. Учеба всегда казалась ему чем-то невероятным, поэтому он даже попытался отогнать от себя эту мысль, но потом почему-то припомнил, как он пошел в первый класс…

Стояла прекрасная осень. Дэлгэрхангайский сомон в тот год дважды устраивал надом, и последний пришелся как раз на начало занятий в школе. Вокруг сомонного центра пестрели палатки, у коновязей поприбавилось грациозных скакунов. Все было готово к открытию надома, однако радости Дамдин не испытывал.

До этого он только однажды видел надом, и с тех самых пор у него пропал к нему всякий интерес. А все из-за зеленой мухи, которая каким-то чудом сумела отложить ему в глаза свои личинки. Выгнать их оказалось делом непростым. Дамдин с отвращением вспоминал, как смазывали ему глаза смолой, выцарапанной из табачной трубки, как закапывали в них жидкость от свежего лошадиного помета. Помогло-таки, но Дамдин так ревел, что ему было не до надома.

И после, бывая на надомах, он равнодушно взирал на празднично одетую толпу, на борцов и лошадей, Единственное, что его здесь радовало, так это еда, которую зарабатывала его мать, очищая в столовой внутренности убитых животных. Никогда Дамдину, как он считал, не приходилось есть такие вкусные хушуры и бозы, как те, которые она тогда готовила.

Отец же седлал своего гнедого и непременно отправлялся на надом. Чем он там занимался, Дамдин точно не знал, но догадывался, так как отец всегда брал с собой игральные кости.

И в этот раз Дамдин думал, что все будет как прежде… Но в утро надома мать достала для него из сундука новенький далембовый дэли и остроконечную ламскую шапку. Отец дольше обычного рылся в сундуке, а потом положил что-то себе за пазуху. Решив, что он снова собрался играть в кости, Дамдин обиделся: видно, в школу его везти не собираются.

Дамдин мечтал о первом классе с лета — с того дня, когда приезжал к ним дарга бага толстый Хурлэ…

Правда, он и раньше часто заглядывал к ним, проезжая мимо на какой-нибудь семинар или на собрание. А в дни, когда проводился учет, в айл Лочина (так звали отца Дамдина) по пути в сомонный центр непременно наведывались учетчики. Глядя на лошадей у коновязи, Дамдин от радости не находил себе места. Ему очень хотелось, чтобы гости задержались у них подольше. Должин всегда старалась как подобает встретить гостей, но, пожалуй, самым дорогим для них гостем был дарга бага, Лочин и Должин с большим почтением относились к нему, так как тот, как ни говори, был представителем власти.

А этим летом, в очередной раз посетив их, дарга Хурлэ между прочим заметил:

— Должин-гуай! Сыну-то вашему пора в школу… Этой же осенью и отправьте его.

Должин, правда, ничего не пообещала. Она лишь сказала в ответ:

— Надо же! Время как быстро летит… Сосунок-то мой, кажется, в год Свиньи родился?.. Нет, в год Мыши…

Однако с той поры Дамдин стал думать о школе. Бывая в сомонном центре, он подолгу разглядывал белое здание с зеленой крышей, в котором она располагалась.

Долгожданный день все-таки наступил. Отец оседлал своего гнедого и, посадив сзади себя Дамдина, отправился в путь.

У школы было довольно многолюдно. Отец как-то нерешительно повел сына к белой юрте. За ней стройными рядами стояли еще несколько, но только серых.

Из одной из них неожиданно выскочили два мальчугана и наперегонки понеслись мимо. Вдруг, заметив Дамдина, они резко остановились. С виду мальчики были не старше Дамдина. У одного на рукаве была красная повязка. Наверное, они жили в интернате.

Оба, выпучив глаза, уставились на Дамдина. Потом мальчик с повязкой, указывая на него, вдруг закричал:

— Лама! Лама!

Другой ехидно захохотал. Дамдин очень смутился.

В белой юрте, кроме молодого смуглого человека, подстриженного под бобрик, и старого учителя, никого не оказалось. Первый, как выяснилось потом, и был директором школы.

Они тоже, как показалось Дамдину, с удивлением и насмешкой посмотрели на него. В юрте приятно пахло краской и бумагой. Кроме желтого стола здесь рядами стояли стулья.

Отец Дамдина, устроившись прямо на полу, закурил трубку и, поглядывая на сына, заговорил.

— Я привез своего сына, чтобы определить его вам в шабинары[60], — сказал он, оглядывая юрту. Затем полез за пазуху, вытащил хадак, завернутый в бумагу, развернул его перед ними и, обращаясь к директору, произнес: — Передайте сыну моему свое ученье, а он пусть его постигнет. Да будет так! Пусть содружество учителя и ученика длится века. Да будет так! Не сочтите старика за какого-нибудь глупца и примите мальчишку. — И преподнес хадак.

Они растерянно смотрели на него, не зная, как реагировать. Наконец директор, придя в себя, сказал:

— Что вы делаете?! Время таких подношений давно уже прошло… Народная школа и без этого обязана учить детей аратов…

Однако отец, пропустив его слова мимо ушей, торжественно изрек:

— Я благословляю ваш чистый и светлый труд. Прими, сынок!

Затем он, будто вспомнив о чем-то важном, встал, подошел к висевшему над столом директора портрету какого-то лысого человека и, положив хадак под ним, задумчиво промолвил:

— Раньше мы его Будде преподносили… — Он запнулся и после неловкой паузы продолжил: — Пойдет ли ученье у моего сына или нет — я не знаю, но твердо могу сказать, что к скоту глаз у него острый… Все схватывает на лету, да так, что никогда не забывает. Голова у него, кажется, работает хорошо… Боюсь только, уважаемые, как бы он тут с ребятами озорничать не стал.

После некоторой заминки директор сообщил, что занятия начинаются завтра. Затем он выдвинул ящик и положил на стол перед Дамдином четыре тетради, карандаши, ручку и учебники.

Дамдин не помнил, чтобы прежде от кого-нибудь получал такой большой подарок. Он был так рад, что ему тут же захотелось схватить их, но стеснялся и растерянно смотрел на директора. Отец, заметив это, подтолкнул его:

— Прими, сын мой! Это ведь твой учитель одаривает тебя. Прими и следуй всем советам своего мудрого наставника. Книги многому тебя научат. — В глазах его светилась искренняя радость.

Да и сам директор, указывая на выложенные тетради, заботливо сказал:

— Возьми, возьми! Научишься писать и будешь делать в них уроки.

Дамдин почтительно, с трепетом принял подарок и, взглянув на отца, подумал: «Поскорее бы выйти отсюда и отправиться домой, чтобы сразу начать писать и рисовать…»

— Кончатся эти тетради — школа выдаст тебе новые, но за них уже нужно будет платить. Так что береги их, ведь сейчас идет война, и с тетрадями, карандашами тяжело, — сказал директор и вдруг, заметив босые ноги Дамдина, обронил: — Ага, нет обуви… — Потом заглянул в какую-то тетрадку и, повернувшись к отцу, распорядился: — Сейчас же идите к коменданту и получите одежду. Ваш сын, оказывается, должен быть на полном государственном обеспечении.

Услышав это, Дамдин тотчас вспомнил ребят, которых часто видел у школы. «Значит, у меня тоже будет белая мерлушковая шапка и синий дэли», — с радостью подумал он.

Отец неспешно поднялся и, взяв сына за руку, вышел из юрты. Едва они ушли, как учитель с директором переглянулись и, смеясь, стали советоваться, куда девать хадак:

— Вот это арат попался… Все еще по старинке живет. Видел, как он сына одел?.. В ламское одеяние обрядил…

Коменданта на месте не оказалось, он уехал по каким-то делам на надом. Дамдин очень сожалел, что они его не нашли. До окончания надома было еще два дня — целая вечность! И все же настроение у него было хорошее — ведь домой он возвращался не с пустыми руками. В тот же день он сел рисовать лошадей, собак, машины и не заметил, как изрисовал две тетради.

Отцу удалось-таки разыскать коменданта и получить для сына одежду: новые кожаные сапоги, слегка поношенный тэрлик и эспаньолку.

Через два дня начались занятия в школе, а вместе с ними и неприятности, Писать ему уже было не на чем, да к тому же его стали наказывать за то, что он приходил в школу босиком: сапоги свои он жалел и берег.

Однажды, заигравшись, он забыл где-то свои учебники. Потом подрался и разорвал какому-то мальчику дэли. Пришлось отбывать наказание — его поставили в угол. Потом еще что-то, и еще. День ото дня не лучше… Не повезло ему и с «торговлей». Стоило ему, договорившись с одним учеником, обменять тетради на карандаши, как выяснилось, что карандаши ворованные. А тот наотрез отказался от всего, и снова все шишки посыпались на Дамдина.

Теперь уже все, что творилось плохого в школе, стали приписывать Дамдину, а защитить себя у него не хватало смелости. Так незаметно, получая наказания от учителей и всякие оскорбительные клички от сверстников, он и окончил начальную школу. В отличники он не выбивался, хотя и в отстающих не ходил, держась золотой середины.

С тех пор у него сложилось совершенно определенное мнение об учителях, и он не хотел снова попасть в их руки.

…Вспомнив о прошлом, Дамдин шумно вздохнул и повернулся на другой бок. И тут ему показалось, будто скрипнула дверь. Приподнявшись, он увидел Гэрэл: сложив руки на груди, она стояла на пороге, словно призрак. Вконец растерявшись, Дамдин кашлянул в ладонь, намереваясь что-то сказать, но Гэрэл опередила его и шепотом спросила:

— Дамдин-гуай! Вы не спите?

— Нет, не сплю, — хриплым голосом ответил он.

— А мне страшно одной… Я боюсь… Вечером мать наговорила о всяких ворах и бандитах… Никак не могу уснуть…

Дамдин вспомнил, что вечером к ним приходила жена полковника Гончика. «Видно, наслушалась их разговоров», — подумал он и едва слышно спросил:

— А что же делать?

— Ложитесь спать… в моей комнате, — уговаривающе шепнула Гэрэл.

— Хорошо, — протянул Дамдин и, оглядываясь по сторонам, приподнялся, потом сел и сладко зевнул.

— Дамдин-гуай! Ну идите же… Я вас прошу, — снова повторила Гэрэл.

— Сейчас, сейчас… — ответил Дамдин, видимо только сейчас осознав, что это ему не снится. Собрав свою постель, он подошел к ней.

— Потише ступайте, — шепнула она и мелкими шажками пошла к себе.

Дамдин кивнул и, боясь что-нибудь задеть в темноте, двинулся следом, высоко поднимая ноги.

Гэрэл сразу же юркнула в постель, а Дамдин не торопясь стал раскладывать свою войлочную подстилку на полу, рядом с ее кроватью. Затем он лег, и его обступила пронзительная тишина. Словно все вымерло вокруг. Необычное затишье воцарилось и на улице. Гэрэл, видимо, успокоилась — ее совсем не было слышно.

Зато Дамдина охватил непонятный страх. Ему вдруг показалось, что он сделал что-то непоправимое.

Осторожно повернувшись, он посмотрел в сторону Гэрэл и увидел в темноте ее голые плечи и черные косы. Она лежала, укрывшись одеялом по грудь. Только сейчас Дамдин отчетливо услышал ее мягкое дыхание, почувствовал нежный и теплый девичий аромат, который трудно было с чем-либо сравнить. Да и не до сравнений ему было в это время. Он осторожно облизнул губы, неслышно сглотнул и приглушил дыхание.

Ему все еще казалось, что он совершил что-то ужасное. Он не мог даже шевельнуться — все его тело онемело, словно он был крепко связан. Не заметил, когда повернулась к нему Гэрэл; только приоткрыв глаза, он увидел ее руку, свесившуюся с кровати.

Оцепенев, Дамдин шепотом позвал ее:

— Гэрэл…

Черемуховые глаза ее блеснули на фоне белоснежной подушки и бледного лица, и он услышал ответный шепот:

— Что?..

При этом Дамдину показалось, что она провела языком по высохшим губам.

Дамдин собирался спросить: «Ты боишься меня?», но на самом деле у него получилось:

— Ты боишься?..

— Нет… Чего мне теперь бояться? Я ведь теперь не одна, — прошептала Гэрэл.

— А я вот боюсь, — неожиданно признался он.

— Кого? — удивилась Гэрэл.

— Не знаю, — едва вымолвил Дамдин, затем осторожно вытащил руки из-под одеяла и взял в ладони руку Гэрэл.

— Что вы делаете? — еле слышно проговорила она, но руку отдергивать не стала. Дамдин все сильнее сжимал ее мягкую ручонку своими огромными дрожащими руками, а она тихо шептала: «Что вы делаете?» — и не пыталась высвободить ее.

Дамдин отчетливо услышал стук своего сердца и, судорожно сглотнув, стал приподниматься…

Как раз в это время под окнами проехала машина. Дамдин вздрогнул от испуга, но успел заметить улыбающееся лицо и сверкающие глаза Гэрэл…

Он потянулся вперед и, забыв обо всем, приник к ней и стал целовать ее в глаза, губы, шею…

Гэрэл слабо отталкивала его своими мягкими руками и еле слышно шептала ему на ухо:

— Ну что вы делаете?.. Я ведь могу закричать…

Вот какой незабываемый случай произошел в ту ночь с пугливой девушкой и тем, кого она упросила оберегать ее ночной покой…

Глава пятая

Дамдину давно пора было возвращаться домой, но он почему-то медлил. Скорее всего, это было связано с решением Самбу оставить военную службу и податься в худон — Дамдин ведь самым серьезным образом метил на его место и мечтал стать военачальником. Но Самбу, к сожалению, тянул и не давал ясного ответа.

Был дождливый вечер. Самбу задержался на службе, а домашние, ожидая его, готовили ужин. Его жена сидела рядом с Дамдином на кухне и курила, отгоняя мух, круживших над нарезанным мясом. Гэрэл забавляла сестренку. Из гостиной доносился их веселый смех.

По радио передавали монгольские мелодии. Какой-то незнакомый певец с очень приятным голосом затянул «Серого сокола» — старинную протяжную песню в сопровождении хура.

Дамдин сразу оживился и загудел:

Сила сокола серого в крыльях его могучих.

Слишком беззаботною молодость была…

Он стоял у окна и, глядя на улицу, подпевал певцу, в такт песне покачиваясь на носках. Жена Самбу с удивлением смерила его взглядом с ног до головы и ушла к себе в комнату.

Дамдин же так и остался стоять у окна, сложив на груди измазанные в тесте руки. Он размышлял: «Раньше, стоило мне услышать «Серого сокола», я мгновенно представлял себе грациозного скакуна серой масти. Почему только именно коня? Возможно, из-за того, что эту песню любил Цокзол-гуай. А он-то, страстный охотник до лошадей, с чего вдруг полюбил песню о птице? На каждом празднике, помню, непременно просил кого-нибудь спеть «Серого сокола», а сам, взволнованный и растроганный донельзя, тянул при этом кумыс… Да и только ли это? Однажды, когда к нам приезжали артисты из аймака. Цокзол-гуай даже во время представления вскочил вдруг и потребовал свою любимую песню. Зрителям это не очень-то понравилось…»

Вспомнив об этом, Дамдин чуть было не рассмеялся. Ему было непонятно, почему Цокзол-гуай так привязан к этой песне. Сам Дамдин ничего трогательного в ней не находил, поскольку привык ценить только те песни, которые пробирали до слез. С этой же меркой он подходил к стихам, сказкам и героическим сказаниям.

«А какие же песни я раньше любил? — вдруг задал он вопрос сам себе, но так ничего и не смог припомнить. — Вообще-то хороша песня «Сиротинка белый верблюжонок», но и с ней я однажды попал впросак».

А дело так было. Как-то Дамдин с Улдзиймой, гоня верблюдов, вдвоем запели эту песню, и Цокзол устроил им взбучку:

— Нашли что петь! Кого оплакивать вздумали?

С тех пор Дамдин, кажется, ни разу ее не пел. Можно сказать, начисто забыл… Вдруг он поймал себя на такой мысли: «А почему это мне полюбились только грустные, жалостливые песни да стихи, в которых обязательно речь идет о сиротах?»

И в самом деле, получалось, что он ничего другого не помнил, кроме «Сиротинки белого верблюжонка», «Обид сонливого жеребенка, отставшего от табуна», «Сиротинки сизого козленка» да разных слезливых стишков — «Сиротки антилопы», «Сло́ва убитой и съеденной коровы», «Затравленного зайчонка», «Дзерена, попавшего в западню», «Сло́ва сторожевой собаки», «Мальчика-сироты». По одним названиям можно догадаться, о чем они: непременно об обиженных, униженных или осиротевших.

Тут Дамдин невольно вспомнил грустную историю, приключившуюся с ним несколько лет тому назад, и едва не обронил слезу.

Была зима года Синей обезьяны — тысяча девятьсот сорок четвертого. Тень войны, бушевавшей где-то очень далеко, легла и на беспредельные просторы Монголии. Тяжело стало с одеждой и продуктами. Все необходимое исчезло из магазинов и ларьков. Лишь один-два раза в год стали получать айлы по нескольку килограммов грубой муки и риса. Не стало табака и зеленого чая. Старики вместо чая заваривали листья растений, а курили траву или заячий помет, поджаренный на топленом масле.

В айлах накопилось много денег, но купить на них было нечего, так как в магазинах, кроме заржавевших кос, старых недоуздков да пряжек, ничего не осталось. Деньги превратились в простые бумажки, которыми играли дети.

И все же араты держались. Они делали все, чтобы ускорить победу Красной Армии над лютым врагом. Повсеместно шли сборы в помощь сражающимся воинам. Десятками и сотнями отправляли на фронт лошадей, шили рукавицы из верблюжьей шерсти и козьего пуха, шапки из меха убитых лисиц, волков…

Но, как говорится, беда одна не ходит. С самой весны до глубокой осени дождя так и не дождались. Вся степь выгорела и превратилась в сплошную пыль. Солнце так нещадно палило, что юрты готовы были вспыхнуть в любую минуту. На скот было страшно глядеть: превратившись в скелеты, животные едва передвигали ногами, утопая в зловещей красной пыли.

Правда, в середине первого месяца осени заморосил было дождь, но тут же прекратился. Высохшая земля немного преобразилась, и араты воспрянули духом, но ненадолго.

Больше дождя не было. Не стали проводить и надом. Вскоре начались занятия в школе, и Дамдин стал учиться во втором классе. В ту осень их айл и еще несколько семей стояли у Хашатын-Уха.

Дамдин ходил в школу из дома. После уроков он оставался в школе и обедал вместе с ребятами из интерната. Другого счастья ему и не надо было…

Прошел уже месяц, как начались занятия, но однажды утром встретил его у школы один мальчик из зажиточной семьи и, не скрывая радости, сообщил: «Завтра нас распускают… Вот хорошо, не будем учиться!»

Дамдин же расстроился, так как сразу сообразил, что из-за этого может лишиться вкусных обедов. Ему очень хотелось, чтобы слова мальчика не подтвердились, но на другой же день учащихся действительно распустили. В то утро даже уроков не было.

Всех детей собрали в самый вместительный класс, и перед ними выступил сам директор школы. Говорил он много, но Дамдин запомнил лишь то, что школу закрывают из-за засухи, что из-за нее араты вынуждены перекочевать в более благоприятные для скота урочища, что им, школьникам, не следует забрасывать учебу, а читать ежедневно хотя бы по две-три страницы. Далее директор выразил надежду, что так оно и будет, поскольку для этого школа оставляет ученикам учебники и тетради.

Через два-три дня школьники разъехались по домам, и школа опустела. Для Дамдина наступили тяжелые времена. Пожалуй, больше всех по школе скучал именно он.

Во-первых, за месяц учебы во втором классе он успел очень привязаться к одному молодому учителю, который приехал к ним из Улан-Батора сразу же после окончания пединститута. То ли этот учитель действительно был талантлив, то ли у самого Дамдина наступил перелом в учебе, но он стал легко запоминать все, что говорилось на уроке. Новый учитель казался ему мягким, обходительным и каким-то очень близким, даже родным.

Теперь он переживал из-за того, что больше с ним не увидится.

С другой стороны, он лишился обедов, которые уже ничем нельзя было восполнить, а в школе всегда кормили вкусно и сытно. Там был свой парник, так что можно было поесть даже овощи.

«Сынок! Ты находишься теперь на государственном обеспечении и потому должен всегда быть благодарным народной власти, своей хорошей учебой и поведением оправдывать ее доверие», — частенько говорил ему отец. Дамдин не очень-то понимал, что такое народная власть, но своим детским умом соображал, что надо стараться, и старался как мог.

В то время все имущество их семьи оценивалось в десять голов крупного рогатого скота, а такие семьи считались бедными, и по существующему в то время законодательству государство брало их детей на полное обеспечение. Это была одна из важных и крупных мер народной власти, предпринятая для того, чтобы обучить грамоте детей аратов-бедняков.

Вскоре после окончания занятий в школе сомонная администрация снарядила разведчиков для поиска подходящих пастбищ. Всем предложили перекочевать на юго-запад, в местность Арц-Гурван-Богд.

В каждом баге прошли собрания с участием представителей сомонной администрации, решено было всем айлам дружно перекочевать. При этом зажиточным айлам вменялось в обязанность оказать беднякам посильную помощь во время перекочевки.

Само административное управление сомона должно было переместиться в местность Шар-Хулсан. Для этого каждый баг выделил по нескольку вьючных верблюдов. Образовался целый караван.

Айлы один за другим двинулись на запад. Люди очень надеялись, что на новом месте все образуется, так как, едва двинувшись в путь, заметили стада дзеренов, направляющихся туда же, а это было хорошим признаком, ибо дзерены лучше всех знали, где можно найти сочную траву. К тому же в ту сторону летели и стайки степных рябчиков, которые не хуже дзеренов ориентировались в подобных ситуациях.

Перекочевка не прекращалась ни днем ни ночью.

Спешно снялись с места и те семьи, которые жили по соседству с айлом Дамдина. Вскоре никого рядом не осталось.

Дамдин то и дело выбегал из их сиротливо стоявшей посреди степи юрты и, поднявшись на холм Хашатын-Уха, подолгу смотрел вслед удаляющимся караванам. Пронзительно трогательно блеяли верблюжата… Пыль стояла столбом. Не стало вокруг ни юрт, ни скота. Вся долина опустела, и в ней стало непривычно просторно. У Дамдина щемило сердце, и на душе становилось невыносимо больно и одиноко. К несчастью, отец его еще в начале лета отправился перегонять скот на заготовки и до сих пор не возвращался.

Мать стала класть топорик, которым измельчала чай, под подушку. Наверное, это был какой-нибудь суеверный обычай, призванный в отсутствие хозяина оградить их айл от всяческих бед.

Правда, кое-какие слухи об отце до них доходили. Говорили, что на всех приемных пунктах скопилось много скота, поэтому, мол, погонщики ждут своей очереди, а те, кто уже успел сдать скот, не могут, мол, получить деньги. Но как бы то ни было, отец не возвращался.

Последней тронулась в путь администрация сомонного центра. И здесь постепенно все опустело. Дамдин с грустью провожал уходящих и с нетерпением ожидал приезда отца. С утра до вечера он не отходил от своих коз, боясь, что они увяжутся за скотом откочевывавших айлов. А чтобы немного развлечь себя, пытался петь и читать козам кое-какие стихи, которые успел выучить в школе.

Иногда в степи ему хотелось заплакать, но он, зная, что нельзя плакать рядом со скотом, сдерживал слезы. Иногда, заметив всадников, появлявшихся у самого горизонта, радовался, думая, что едет отец, но каждый раз они обходили их юрту, а ему так хотелось, чтобы они заехали к ним…

В день, когда последнее начальство должно было отправиться в путь, к ним приехал дарга сомонной администрации, высокий рыжий человек с узкими глазами. Раньше Дамдин его очень боялся, но теперь, безмерно обрадовавшись, сам выбежал из юрты, чтобы встретить гостя.

— Ну, Должин-гуай, вот уже все и перекочевали… А что вы думаете делать? — спросил он у матери.

Подавая ему горячий чай, она ответила:

— Что же нам делать, дарга! Будем ждать своего старика… У нас ведь нет верблюда, на котором можно было бы перевезти скарб… Да что я говорю, вы и сами хорошо это знаете…

— Так-то оно так, но тяжело нам оставлять вас одних здесь… Поэтому мы решили забрать вас с собой, — сказал он, закуривая трубку.

Услышав это, Дамдин подпрыгнул от радости, но тут снова заговорила мать:

— А как вы собираетесь это сделать?

— Я поручил это руководству кооператива. Дней через десять они должны приехать сюда за оставшимися вещами, а пока там остались два сторожа. Постарайтесь вместе с ними перекочевать. Верблюда вьючного вам пошлем… Вообще-то именно кооператив и должен был о вас позаботиться — Лочин-гуай ведь ушел с их скотом. Ну да все уладится как нельзя лучше, я думаю, — заключил дарга.

Надежда Дамдина на то, что они прямо сейчас заберут их с собой, не оправдалась. И все же на душе у него стало радостно и светло. Ему было приятно, что о них заботятся.

Договорившись обо всем, дарга уехал. Дамдин с матерью постояли у юрты, провожая его, и, словно сговорившись, тяжело вздохнули. Больше они ни словом не обмолвились. Дамдин отправился к козам, а мать — собирать аргал.

Дамдин еще долго смотрел вслед удалявшемуся каравану и дарге сомона, пока тот не нагнал своих. Вечером, когда тень от горы Дэлгэрхангай легла на землю, он, веселый, напевая какую-то песенку, пригнал стадо домой. Радовался, что через несколько дней и они перекочуют…

Оставаться совсем одним в этой безлюдной степи Дамдину было невыносимо, да и страшновато.

На другой день он услышал гул машины, доносившийся чуть ли не из-за горизонта, и, спешно поднявшись на холм, стал озираться. То ли опустевшая степь стала такой гулкой, то ли мотор у машины был такой сильный, но она, загудев еще на восходе солнца, только в полдень появилась у Хашатын Хух-ово.

Машина подъехала к месту, где располагался до этого кооператив, и остановилась. Дамдин быстро отогнал своих коз к сомонному центру и помчался к ней.

Она стояла у небольшой черной юрты кооператива, где оставались те два сторожа. Около нее, дымя трубкой, прохаживался какой-то человек, видимо начальник. Шофер лежал под машиной и орудовал гаечным ключом.

Прислушавшись к разговору, Дамдин понял, что машина пришла из аймачного кооператива, чтобы помочь перекочевать своим подопечным. Два сторожа показывали, что осталось перевезти. Выходило, что, кроме юрты, надо нагрузить еще несколько ящиков с документами да тюки с верблюжьей шерстью.

Дарга, попивая чай, окинул все это взглядом и подытожил:

— Наверное, обойдемся одним рейсом.

— Вот это дело! А то что нам тут сидеть, в этой черной юрте, — с радостью ответил один из сторожей, Черный Дамчай.

Вскоре сторожа быстро разобрали юрту, в один миг погрузили ее на машину и не мешкая тронулись в путь. Дамдин еще долго не мог сдвинуться с места и, когда шум машины вдруг усиливался, думал, что она возвращается. Наконец гул мотора совсем стих. «Уехала!» — вздохнул Дамдин и, вернувшись домой, обо всем рассказал матери.

Уходя доить коз, она печально сказала сыну:

— Вот и остались мы с тобой одни в степи. Да и кому мы нужны… Скорее бы отец появился. Вот приедет и все сам решит.

Больше она ничего не сказала. Потянулись скучные и однообразные дни. Никто за ними так и не приехал…

Был холодный и ветреный вечер. Вдруг у юрты еле слышно звякнули стремена, послышались мягкие шаги лошадей, и вскоре в юрту вошел отец — долгожданный, пахнущий солнцем и ветром.

Сын с матерью, окрыленные, места себе не находили, а отец сидел, удрученный тем, что его семья оказалась никому не нужной. Радость встречи с родными была омрачена. Но он все же успокоился, узнав, что дарга сомона заезжал к ним и проявил хоть какую-то заботу.

Пробыв дома два дня, Лочин двинулся в путь — надо было что-то решать. «Неужели все уже подались так далеко? Может, кто-нибудь да остался у горы Дэлгэрхангай? Тогда я попрошу у них верблюдов, и мы перекочуем. Холода еще не наступили. Возможно, скоро пойдет дождь, и тогда до зимы как-нибудь перебьемся», — размышлял он по дороге.

Домой он вернулся не с пустыми руками — привез около двадцати килограммов муки двух сортов, плитку чая, табак и несколько метров далембовой ткани, что, разумеется, было очень кстати для его бедной семьи.

Мука стоила теперь очень дорого. Уже на обратном пути за поварешку муки ему предлагали вьючного верблюда. В доме у него все преобразилось — сын с женой были веселы и довольны.

Через три дня Лочин вернулся домой, ведя на поводу четырех вьючных верблюдов. Оказалось, что Пад Красные Глаза, как всегда, не сдвинулся с южного склона Дэлгэрхангая. У него-то он и разжился верблюдами. От него же Лочин узнал, что и на северном склоне осталось несколько айлов.

Айл Лочина выбрал благодатное место у южного склона Дэлгэрхангая и задолго до холодов начал готовиться к зимовке. Скоту здесь было привольно, да и айлы Пада и кузнеца Балжира были недалеко.

Зима, однако, наступила неожиданно рано. За одну ночь тучи заволокли небо, и к утру столько навалило снега, словно он шел непрерывно несколько суток. Через пять дней ударили трескучие морозы.

Начался страшный дзут года Обезьяны, который тут же стал валить коз Лочина. Вскоре скот остался совсем без корма, пастись было негде. За ночь погибало по две-три козы.

Дамдин очень жалел своих коз, не отходил от них ни на шаг, но помочь им был бессилен. Из-за глубокого снега и пронизывающего холода соседи тоже к ним не заезжали.

Отец Дамдина еще после возвращения с заготовок скота почему-то потерял аппетит, а с месяца Свечи и вовсе слег и, кроме жидкой еды, ничего не ел.

Всякие травы и ламские лекарства, хранившиеся в их сундуке, ему не помогли, и в среднем месяце зимы он тихо скончался.

Овдовела Должин, осиротел Дамдин, и остались они вдвоем средь неоглядной белой шири. Им даже не на чем было везти хоронить отца. С большим трудом Дамдин все же добрался до соседей и вместе с ними похоронил бедного отца в безлюдной степи.

«На долю человека много бед может выпасть, но не слишком ли жестоко поступили с нами?.. Ведь мы жили бедно и никому не причиняли вреда», — впервые подумал тогда Дамдин.

В ту зиму он незаметно для себя повзрослел. Мать успокаивала его, старалась изо всех сил, чтобы как-то его приободрить. Дамдин держался по-мужски. Кое-как они все же перезимовали, даже сохранили несколько коз.

Возможно, что Дамдин, рано осиротев и еще в детстве познав горечь жизни, стал искать то, что было созвучно его душе. А иначе откуда у него могла появиться тяга к таким песням?..

Не то вспоминая, не то думая о своей прошлой жизни, Дамдин продолжал стоять у окна и смотреть на улицу. Порывистый ветер теребил листья деревьев под окнами. Накрапывал дождь. Было слышно, как в соседней комнате напевала Гэрэл.

Вдруг он, подняв голову, заметил Самбу, под дождем направлявшегося к дому. Он быстренько зажег примус и крикнул так, чтобы услышала мать Гэрэл:

— Самбу-аха идет!

— Прекрасно! — коротко бросила та в ответ и больше ничего не сказала.

Услышав шаги в коридоре, Дамдин подошел к двери и снял засов. Оттуда уже доносилось тяжелое дыхание, подошел Самбу.

После некоторой паузы он постучался. Дамдин уже из кухни громко крикнул: «Открыто!» — и с удивлением посмотрел на дверь.

В дверь снова постучали; но тут, не выдержав, вышла из комнаты его жена с сигаретой в зубах и нетерпеливо рявкнула:

— Заходи же! Открыто…

Дамдин тоже вышел из кухни.

Дверь наконец открылась, и появился Самбу. Лицо у него было красное. Он виновато улыбнулся жене и Дамдину и, с трудом выговаривая слова, протянул:

— Едва дошел. Совсем пьяный…

Дохнув крутым перегаром архи, он засопел, сбросил с себя плащ и повесил его на крючок. Затем, наклонившись, уставился на свои грязные сапоги и чуть не упал: голова тянула вниз.

— Что случилось? Ты где так набрался? — укоризненно спросила жена и, тоном, не допускающим возражений, приказала: — Ну проходи! Ложись спать!

— Ага… Наш домашний полковник помыкает бедным майором… Слушаюсь! Слушаюсь! — пошутил Самбу и направился в комнату.

Тут он заметил Гэрэл, стоявшую у дверей своей комнаты с сестренкой на руках; подошел к ней, поцеловал малышку:

— А-а! Доченька моя! — и скрылся за дверью.

Жена его улыбнулась и вошла за ним следом. Удивленный Дамдин вернулся на кухню и занялся ужином. Смутно, сквозь смех Гэрэл доносилось невнятное бормотание Самбу. Видимо, с него стаскивали сапоги — что-то с шумом упало на пол.

В тот вечер Самбу не стал ужинать. Он заснул, как только дошел до кровати. Все вчетвером сели ужинать без него. Из разговора Гэрэл с матерью Дамдин понял, что несколько сослуживцев Самбу решили оставить военную службу и идти работать в народное хозяйство и что по этому случаю был устроен банкет.

Вскоре Самбу проснулся и попросил Гэрэл принести чего-нибудь холодненького. К нему пошла жена. Через приоткрытую дверь в кухне было слышно, как он говорил ей:

— Муженек твой решил податься на спокойную работу и отдать всего себя строительству мирной жизни… А ты у меня будешь доить коров и ходить за скотом. Вот так-то!

— Ладно тебе! Угомонись! — оборвала его жена и сердито опустила пустую пиалу на стол.

Для Дамдина работа в худоне была самым обычным делом, и поэтому он никак не мог понять раздражения его жены.

После ужина Дамдин помогал Гэрэл мыть посуду.

— Мы, наверное, поедем в худон. Отец только что об этом говорил. Хотя, может, он просто собирался разыграть маму, подшутить над ней. Не знаю… Но сейчас наступило мирное время, поэтому многих военных начали демобилизовывать. Недавно несколько офицеров, служивших вместе с отцом, перешли работать на железную дорогу… Отец говорит, что он сам по призыву партии поедет в худон, в сельскохозяйственное объединение… Говорит, что араты ему нравятся, что они прекрасные люди… И я в этом ничуть не сомневаюсь. Вот окончу институт и тоже буду жить в худоне. А что? — вызывающе спросила она и внимательно посмотрела на Дамдина.

Ему было так приятно это услышать от нее, что он от радости готов был кричать. Оглянувшись на дверь комнаты, он подошел к Гэрэл и, охваченный нежностью, обнял ее, но она приставила к его губам указательный палец и прошептала:

— Нельзя, я ведь тебе уже говорила…

Гэрэл впервые обратилась к нему на «ты». От этого у него даже дыхание перехватило.

Глава шестая

Было уже поздно. Моросивший с вечера дождь, видимо, усилился: с крыши дома по сточным трубам потоками низвергалась вода. Движение в городе давно прекратилось, улицы опустели и затихли.

Что-то разбудило Дамдина, и он лежал, с удивлением прислушиваясь к шуму воды. Потом ему стало зябко. Свернувшись калачиком, он попытался снова заснуть, но не смог…

«Легко живется горожанам в их уютных квартирах. Им не надо беспокоиться, что протечет крыша… Живут себе на всем готовеньком и в ус не дуют. Сейчас, наверное, все до единого спят крепким сном. Скота-то у них нет. Поить и доить некого, — размышлял Дамдин. — Но до чего же они все-таки странные… Как разбредутся по своим домам, так их уже оттуда не вытащишь. Все живут рядышком, нос к носу, а в гости друг к другу почему-то не ходят, будто какие враги. Правда, в погожие вечера чуть ли не всем домом высыпают на улицу. Устроятся поудобнее на скамейках и судачат обо всех городских новостях… Выходит, что вовсе и не в ссоре они между собой. Почему же тогда так крепко закрывают свои двери?..

…У нас в худоне такого не увидишь. Замков-то ни у кого нет. В отсутствие хозяев любой может войти в юрту — утолить жажду или, если захочется, даже поесть. Никто на него не будет в обиде. Наоборот, рады будут, что помогли человеку.

Вообще-то горожане народ счастливый. В магазинах у них все есть: мясо, овощи, мука. Правда, молоко не всегда бывает, но откуда ему здесь взяться? Ведь у них нет скота! А где они берут мясо и муку? Животных-то нигде не видно, да и хлеб даже в окрестностях города не растет», — не переставал удивляться Дамдин.

Не дорос он еще до того, чтобы понять: не может быть города без худона, равно как и худона без города.

Сон к нему все не приходил. «Была бы у меня возможность, я бы многое отсюда домой перенес. Ну что, например? Конечно же, электрический свет. Неплохо бы и эти ровные и гладкие дороги… Что еще? Да! Вот эти леса, густо покрывшие горы. Да и реку не мешало бы… У горы Дэлгэрхангая посадить густой лес, а в Хангийн-Хундуй пустить реку. Вот это было бы дело! Еще несколько хороших и добротных зданий, машины… Себе бы прихватил велосипед, с меня и этого достаточно, — размечтался Дамдин, но тут он вспомнил о Гэрэл… — Действительно, Гэрэл… Таких, как она, девушек, пожалуй, немало потребуется… Надо бы еще у зданий посадить деревья, проложить вот такие же тротуары… Работы будет по горло… Стать бы мне всемогущим, тогда бы я развернулся… Но не слишком ли многого я хочу? На чем все это везти?» — опомнился он и покачал головой.

О сне уже и речи быть не могло: его как не бывало. Тогда Дамдин решил вспомнить что-нибудь из того, что с ним случилось в последние дни, но ничего путного в голову не приходило. Ни на чем он не мог сосредоточиться. Так всегда… Чего тебе хочется, никогда само не придет, а все другое — пожалуйста…

Очевидно, Дамдин, сам того не сознавая, хотел чем-то занять себя, отвлечь от одной неприятной мысли, которая сверлила ему голову вот уже несколько дней…

Как-то Гэрэл сказала ему: «Кажется, мы с тобой наделали глупостей…» Теперь стоило ему об этом вспомнить, как он начинал волноваться и страшиться чего-то неведомого; смутная тревога поселилась в его душе и ни на минуту не оставляла его.

Дамдин старался не вспоминать об этом, но не думать о Гэрэл он не мог. Для него она была всем. И теперь он очень сожалел, что ничего не ответил ей, когда она призналась, что после окончания университета хочет поехать в худон. Только сейчас он догадался, что ее решение могло быть прямо связано с ним.

«Куда же они поедут? Неужели действительно в наши края?.. Что же мне тогда делать? Само по себе это, конечно, ничего, но я-то, наверно, от стыда сгорю. Самбу-гуай, Гэрэл и ее мать — все, как сговорившись, утверждают, что поедут к нам. Как же мы с матерью встретим их в своей невзрачной, серой юрте? Они, видимо, думают, что у нас скота видимо-невидимо, а на самом деле… Нет! Лучше бы они приехали, когда я стану большим начальником или на худой конец прославленным шофером, — впервые в жизни трезво оценил он свое истинное положение и тут же перескочил на другое: — Раз Самбу-гуай едет в худон, значит, вместо него обязательно потребуется человек. Надо бы занять его место — лучшего и не придумаешь! Возможно, тогда бы я остался жить здесь же, в их доме. Или переехал бы куда-нибудь еще, а перед этим сказал бы им на прощание: «Гэрэл может жить и у меня…»»

Его размышления прервали шаги на лестнице. Затем кто-то постучал в дверь. Кто бы это мог быть? Может, тот писатель, который работает в газете? До сих пор, пока Дамдин жил в семье Самбу, так поздно приходил к ним только он. Бывало, заявится навеселе, попросит выпить, а если нет, то извинится и уйдет. Может, он?

Дверь подъезда опять скрипнула, и Дамдину показалось, что вошли еще несколько человек. Какие-то люди и в самом деле, переговариваясь, поднялись по деревянной лестнице на второй этаж и прямо у их дверей затопали ногами, очищая обувь от налипшей грязи.

У Дамдина все мысли напрочь вылетели из головы, и он, словно заяц в своей лежке, вжался в матрац и стал прислушиваться. Что-то в этом шуме было недоброе. «Неужели меня ищут?» — вдруг молнией пронзила его мысль, и он весь задрожал от охватившего его страха.

В дверь снова постучали, уже настойчивее. «Видно, за мной таки… — екнуло у него в груди, но он тут же попытался успокоить себя: — Да кому я нужен, да еще в такую дождливую ночь?»

Стук опять повторился, потом все смолкло. Наверное, за дверью прислушивались, так как тут же раздался барабанный грохот. «Сколько их там? — попытался по голосам определить Дамдин. — Двое… трое… а может, четверо!.. Что же делать? Открыть им дверь — или как? Что скажет мать Гэрэл? Вот уж спят так спят! Неужели они ничего не слышат? Не может быть, чтобы такой грохот не слышали! Возможно, просто не хотят никого впускать и делают вид, что ничего не слышат», — терялся в тревожных догадках Дамдин.

К счастью, в этот момент заскрипела кровать и в комнате Гэрэл зажегся свет. Тут же послышались шлепки босых ног.

«Наконец-то! А что же она собирается делать?» — забеспокоился Дамдин. Он встал, включил у себя на кухне свет, накинул дэли и, словно журавль, высоко поднимая босые ноги, подошел к Гэрэл и шепотом спросил:

— Что делать?

Гэрэл покачала головой, потом посмотрела своими сонными глазами в сторону комнаты родителей, затем на Дамдина и улыбнулась.

— Эй! Открывайте! — донесся вдруг строгий окрик из-за двери.

Гэрэл с Дамдином продолжали растерянно стоять и глядеть друг на друга, как бы спрашивая: «А что же делать?»

— Что там происходит? Кому в такую глухую ночь не спится? — как нельзя более кстати послышался сердитый голос матери Гэрэл, и она, появившись в дверях, попросила Дамдина: — Открой, сынок!..

Дамдин, словно солдат, получивший приказ, решительно шагнул к дверям и снял засов. Дверь тут же распахнулась, и в квартиру ввалились несколько человек, пахнув холодом и сыростью.

Человек в черной шинели и при красных погонах, ясное дело, оказался милиционером. Он вытащил из кармана фонарь и, вплотную подойдя к оторопевшим хозяевам, официальным тоном осведомился:

— Вы что же это не пускаете? Мы с проверкой! Приготовьте паспорта! — И, решительно направившись на кухню, положил на стол свой фонарь и сел, скрипя табуреткой.

Худой и высокий мужчина, сопровождавший его, пристально и с нескрываемой неприязнью вглядываясь в Дамдина, убиравшего с пола свою постель, спросил:

— Кто у вас здесь живет? Сколько человек?

А маленькая рыжая женщина в мокром платке и коричневом ватнике в это время открывала двери в комнатах — видимо, в надежде еще кого-нибудь найти. Весь ее вид говорил, что она жаждет скандала.

Четвертый был еще молоденький, похожий на студента. Ему, видимо, все это не нравилось: он молча стоял на кухне, пока другие говорили между собой о том, как они промокли и замерзли.

Гэрэл, наблюдавшая за ними, вдруг всполошилась и выставила на стол конфеты в вазе. Она поминутно поглядывала на дверь комнаты, куда ее мать ушла за паспортами.

— Сколько вас здесь живет? — повторил свой вопрос худой и высокий.

— Четверо, и все работают, — ответила Гэрэл.

— И ты работаешь? — спросил он.

— Я-то нет… Я только что поступила в университет, а сейчас отдыхаю. Скоро начнутся занятия.

— А это что за человек? — продолжал допрашивать он, кивком головы показывая на Дамдина.

Не успела Гэрэл ответить, как ее мать принесла паспорта. Дамдин очень испугался и, не зная, что делать, тихо стоял в углу кухни.

Милиционер, не загасив папиросу, сосал леденцы и долго рассматривал паспорта. Затем он поднял голову и, слегка повернувшись к Дамдину, окинул всех сердитым взглядом, словно хотел их напугать.

— А его паспорт где?

Дамдин понятия не имел о паспортах и поэтому очень удивился.

— Уважаемый милиционер! Нет у него паспорта. Он только что приехал из худона, — ответила мать Гэрэл.

«Хоть бы Самбу-гуай встал… Они наверняка бы его испугались. Да и он бы толком все им объяснил», — думал про себя Дамдин, боясь пошевелиться.

— Нет, значит, паспорта!.. — зашумели остальные.

— М-да-а… — Милиционер покачал головой и, обращаясь к Дамдину, спросил: — А дорожное удостоверение есть?

— Вообще-то было… Но я отстал от своего каравана. Можно сказать, нарочно, чтобы погостить у них… — Дамдин кивнул в сторону матери Гэрэл.

— Ничего-то у него нет, — вставила та женщина, которая очень жаждала, видимо, какого-нибудь скандального дела или разоблачения.

— Да… Нет у меня ничего, — согласился с ней Дамдин.

— Запишите его фамилию и имя, — приказал милиционер своим.

Те проворно достали какие-то журналы и аккуратно записали все, включая и адрес Самбу. Милиционер же, возвращая матери Гэрэл паспорта, сказал:

— Утром проводите его в горисполком! Мы собираем там всех, кто живет в городе без паспортов. — И, обращаясь к участковому, добавил: — Не вздумай его упустить!

— По закону нам следовало бы забрать его прямо сейчас, но, поскольку он живет у ответственного работника, можно и до утра повременить, — ответил участковый и предупредил мать Гэрэл: — Если он потеряется, придется с вас строго спросить!

Она понуро смотрела на Дамдина, словно тот и впрямь собирался подвести ее.

Нежданные гости попрощались и ушли. Едва они переступили порог, как Дамдин набросил засов и стал прислушиваться к их разговору. Спускаясь по лестнице, маленькая женщина говорила:

— Такой вот человек живет… Я давно проследила… А больше ничего не знаю.

— С этим считая, уже пятерых нашли. Может, и хватит?.. — кто-то ответил ей.

Больше Дамдин ничего не слышал. Когда он возвратился на кухню, мать Гэрэл обеспокоенно сказала:

— Так, началось… Завели на нас дело… Что же будем делать, сынок?

Дамдин был страшно перепуган и, не зная, что ответить, сиротливо стоял перед ней.

— А зачем туда ходить? Не надо! — вмешалась Гэрэл.

— Были слухи, что в последнее время усилили паспортный контроль. Значит, правду говорили… Да ничего там с ним не сделают. Хотят, видимо, на работу отправить. Таких, у кого нет паспортов, часто заставляют овощи собирать. А что еще может быть?.. — успокоила мать дочку.

В душе Дамдин обиделся на нее, так как ему показалось, что его судьба ее вовсе не трогает.

«Ну зачем я так задержался? Надо было, как решил, идти пешком. Сейчас, наверное, был бы уже за перевалом Ганг», — с сожалением подумал он.

Гэрэл, все еще стоявшая у дверей, участливо спросила:

— Что же делать?

— Не знаю, — покачал головой в ответ Дамдин и больше ничего не смог сказать.

До утра было еще далеко, но он не мог сомкнуть глаз. «О какой такой работе она говорила? А вдруг меня в тюрьму упрячут, чтобы я там работал? Что же делать?» Так и промучился до рассвета.

Встав, Дамдин почувствовал свинцовую тяжесть в голове, да и на душе по-прежнему было неспокойно. Он нехотя принялся убирать постель. В это время в кухню вбежала Гэрэл и, погладив его по голове, спросила:

— Ну, так что же нам делать?

Вскоре появилась и ее мать:

— Как же мы туда доберемся? Идти-то надо обязательно, иначе участковый нас не оставит в покое…

За завтраком Самбу, узнав о ночном происшествии, успокоил Дамдина:

— Ничего! Все будет в порядке… Я с работы позвоню туда.

Самбу ушел на работу, а его жена повела Дамдина в горисполком. Всю дорогу Дамдин чувствовал себя так, словно он был догола раздет, и плелся за ней, как щенок за матерью.

Таких, как Дамдин, там оказалось много. В основном говорили о том, куда их будут отправлять. Некоторые пришли уже со своими вещами.

Мать Гэрэл, показывая на них, говорила Дамдину:

— Вот из них-то и набирают…

Большинство этих людей показались Дамдину грубыми и надменными, и он не на шутку испугался, представив, что ему придется работать с ними вместе.

Мать Гэрэл подвела Дамдина к двери с вывеской «Бюро по трудоустройству».

— Заходи сюда и решай все сам. Самбу, наверное, уже позвонил им. А я пойду. — И ушла.

«Все-таки каменное у нее сердце», — решил Дамдин, обидевшись на нее, и встал в конце очереди. Стоявший впереди жилистый паренек тут же повернулся к нему и спросил:

— Сюда нацелился? По каким делам? — Он доброжелательно улыбнулся.

Дамдин все рассказал ему о себе, и тот в ответ признался:

— А я хочу куда-нибудь податься по собственному желанию… Думал сперва остаться тут у старшей сестры в городе и затеряться, да не получилось…

Дамдин уловил в нем что-то притягательное, располагающее — возможно, его искренность и дружелюбие — и, напрочь забыв о своих бедах, слушал его, тоже улыбаясь.

Тут его новый знакомый и вовсе предложил Дамдину закурить и, протягивая папиросы «Беломорканал», спросил:

— Ты в офицерской школе не учился?

Наверное, он так подумал, глядя на военную форму Дамдина.

— Да нет! Я из худона приехал… Даже не приехал, а отстал от своего каравана. Вот и мотаюсь здесь, — громко ответил Дамдин и в свою очередь поинтересовался: — А ты сам?

— Я… — замешкался тот. — Была у меня одна задумка… Очень надеялся, да все прахом пошло… А теперь уж и не хочется домой возвращаться. — И снова улыбнулся.

В ответ Дамдин что-то буркнул под нос и завороженно уставился на своего собеседника. Только сейчас он, кажется, понял, чем парень так располагал к себе — своей манерой убедительно и просто высказывать мысли да этой вот улыбкой, при которой у него на щеках появлялись ямочки как у девушек.

Дамдин прямо-таки влюбился в него и уже готов был безоглядно доверить ему свою судьбу. Сейчас он тоже улыбался во весь рот, ему хотелось продолжить знакомство, но он не знал, с чего начать. У него было такое ощущение, словно они уже где-то встречались и что в будущем, может быть, крепко подружатся.

Во всяком случае, внутренне он уже был готов служить ему верой и правдой, чтобы завоевать его доверие. Кажется, впервые в жизни Дамдин понял, что он способен на большую мужскую дружбу. Ведь даже лошади в табуне ищут и находят себе подобных. Если приглядеться к ним, без труда можно заметить, как лошади с диким норовом держатся рядышком — их ни за что не развести, даже если захочешь. А отбившиеся от табуна легко сбиваются в косяк и уже не думают возвращаться назад. Да и чего им возвращаться, если вместе хорошо…

А чем хуже их разумный человек? Неужели он не способен отыскать себе друга, который понимал бы его так же, как он сам себя? Раньше Дамдин ни с кем по-настоящему не дружил. Перед кем-то преклонялся, за кем-то следовал, точно жеребенок за матерью, но только сейчас он вдруг впервые почувствовал себя способным раз и навсегда изменить прежнюю жизнь.

Человек, вошедший первым, что-то долго не выходил. Дамдин и его собеседник докурили и, словно сговорившись, направились к двери, чтобы выбросить окурки.

На улице было тихо и спокойно. Светило яркое солнце. Воздух был свеж и чист. Над землей поднимался пар. Дамдин по пути сюда и не заметил, какая стояла погода, — утром ему было не до этого. Только сейчас он удивленно осмотрелся вокруг, будто впервые вышел на улицу, и почувствовал, как на душе стало спокойнее.

Оба стояли на крыльце молча. Дамдин понимал, что наступил благоприятный момент, чтобы начать разговор, — им никто не мешал, — но по-прежнему молчал. Ему хотелось сказать что-то очень важное, даже побежать с ним наперегонки, а то и побороться…

И тут он неожиданно для себя выпалил:

— Как звать-то тебя?.. Откуда родом?

Раньше, кажется, он ни к кому не обращался с подобным вопросом и поэтому немало удивился своей смелости. Но он был спокоен, будто спросил о чем-то вполне естественном.

— Чогдов. А откуда я — это тайна! — сверкнул глазами парень и опять заулыбался. Затем все-таки добавил: — Из Гоби-Алтая. А ты?

— Я Дамдин… С северного склона горы… Из центра…

Это означало, что он с северного склона Дэлгэрхангая, из сомонного центра. Дело в том, что у него на родине выше Дэлгэрхангая горы не было, и поэтому местные жители привыкли так отвечать, считая, что все тут ясно. Вот и Дамдин ответил так; но Чогдов не стал переспрашивать, сделав вид, будто все понял, и заговорил совсем о другом:

— А в городе-то тяжко…

Дамдин кивнул головой:

— Я так всего и не разглядел, хотя живу здесь уже около двадцати дней…

Тут Дамдин впервые заметил, во что одет его новый знакомый. Пиджак ему был явно маловат, а из-под него торчал кособокий воротник рубашки, видно домашнего пошива. Новенькие брюки от костюма заправлены в голенища сапог на толстой светлой подошве. Носки сапог, побывавших под дождем, сейчас высохли и были в белых разводах. Запылившаяся шляпа в красивых узорах ловко сидела на голове.

Пока Дамдин знакомился с Чогдовом, Самбу успел-таки позвонить куда надо и решить его судьбу. В дверях неожиданно появился какой-то молодой человек.

— Кто тут будет Дамдин? Заходи!

Дамдин нервно переступил на месте, посмотрел на Чогдова и пошел. Тот подмигнул ему, словно подбадривая: «Смелей!»

Дрожащей рукой он открыл дверь и увидел нескольких людей за большим длинным столом, покрытым зеленым сукном. Среди них он сразу узнал участкового милиционера, который приходил к ним ночью.

В комнате вился густой табачный дым. Пожилой лысый человек, сидевший в центре, — видимо, главный — взглянул на Дамдина и спросил:

— А это кто такой?

— Тот, о котором только что звонили, — ответил ему участковый.

Дамдин молча вертел свой картуз, и тут лысый вспомнил:

— Ах да… Верно. — И, обращаясь к соседу, приказал: — Отправить его в горком ревсомола. Оформи путевку… Для госхоза мы, кажется, людей набрали достаточно. Двух машин, пожалуй, хватит…

— Подойди к столу, — позвал участковый Дамдина. Он вписал его фамилию и имя в какой-то листок, расписался, потом лысый приложил печать и сказал:

— Иди!

Дамдин, схватив путевку, зашагал к выходу. Прямо в дверях его встретил Чогдов.

— Ну что там? — Он выхватил у него листок, пробежал глазами. — А-а! Ты, оказывается, из Гоби! — с удовлетворением заметил он и прочитал вслух: — Направляется в распоряжение отдела набора рабочей молодежи горкома ревсомола…

Дамдин рассказал ему все как было и поинтересовался:

— А где находится этот горком? И что мне теперь делать?

Чогдов пожал плечами, но затем сунул в руку Дамдину недокуренную папиросу и сказал:

— Ты подожди меня! Я сейчас!

Дамдин, выйдя на улицу, долго вертел в руках путевку, потом спрятал ее в карман и уселся прямо на ступеньках.

Ожидая Чогдова, он принялся наблюдать за теми, кто уже сидел в кузове машины. Они невообразимо шумели и кидались в прохожих шелухой от кедровых орехов. В тени здания тоже сидела группа парней, шутливо переругивавшихся с теми, кого уже отправляли.

С машины кричали:

— К нам приедете! Куда вам еще деваться-то? Встретим хлебом-солью!..

— А мы еще посмотрим! — неслось в ответ.

Дамдину стало весело, глядя на них, но он забеспокоился — Чогдов что-то задерживался. Вскоре, однако, тот появился, весь раскрасневшийся и вспотевший. Вид у него был такой, словно он только что тушил пожар. Еле отдышавшись, он дрожащими руками закурил и показал точно такую же путевку.

Дамдин очень обрадовался, что приобрел такого напарника, и воскликнул:

— Вот так повезло!

Чогдов, молча вытащив платок из кармана, вытер пот и только потом решительно сказал:

— Пойдем!

Дамдин с радостью подчинился и побрел следом.

Так они оказались на стройке.

Глава седьмая

Строительное управление встретило новобранцев не так уж и плохо, а Дамдину, впервые оформлявшемуся на работу, и подавно показалось, что их приняли прекрасно.

Всем выдали рабочую одежду: зеленые комбинезоны, брезентовые рукавицы, мастерки — кому железные, кому деревянные. И не только это… Каждому молодому рабочему полагалось в качестве безвозмездного пособия по триста тугриков.

В заключение представитель управления сообщил:

— С первого же вашего рабочего дня начнем вести табель и начислять зарплату с учетом сделанной работы.

Это придало Дамдину еще большее желание хорошо трудиться. «Работать-то я умею и буду стараться изо всех сил», — подумал он. Он был так взбудоражен, будто его у коновязи поджидал неизвестно кем подаренный скакун, на котором ему предстояло отправиться в дальний путь.

Половину первого дня они потратили на знакомство со строительным управлением и только после обеда прибыли на большую стройку.

Всех охватил такой трудовой порыв, что они готовы были за день поднять кирпичную стену десятиэтажного дома. А Дамдин и вовсе собирался за день построить все здание. Наступая друг другу на пятки, они едва поспевали за человеком, который их вел.

— А почему бы и не строить? Мы еще такое построим! — говорил на ходу Дамдин, наклоняясь к своему знакомому Чогдову.

— Смотри, тяжело будет! Это тебе не игра в бабки… — отвечал ему тот.

Однако Дамдину все было нипочем. Он живо представил себе свой сомонный центр, где каждое лето старики во главе с Жамадоржем ремонтировали здания фельдшерского пункта, школы, сомонной администрации. Вспомнил и то, как он обижался, когда старики не давали ему чурки, из которых он собирался мастерить сундук для своей игрушечной юрты.

«Вот подошли бы сейчас ко мне малыши и попросили чурку… Да я бы им целую гору отвалил. Вон как я вырос! Совсем уже взрослым стал…» — рассуждал Дамдин.

Старшим над ними назначили какого-то низкорослого и кривоногого человека. Звали его Жамбалом. Вид у него был уж больно невзрачный, но из кармана его военной гимнастерки торчал желтый кончик складного деревянного метра, а над правым ухом виднелся красный карандаш.

Новобранцы встретили бригадира снисходительно и быстро освоились. Ничуть не стесняясь, набросились на его табак, а Жамбал, словно так и надо, никому не отказывал, еще и прикурить давал. Видно было, что он привык держаться запросто.

Под мышкой он носил мешочек, в котором у него лежали тетрадь в твердой серой обложке с названием «Рабочие тарифы», рукавицы и мастерок.

Парни, подражая ему, завернули мастерки в свои новые комбинезоны и отправились следом. Молчавший до этого Жамбал вдруг заговорил:

— Ну, ребятишки, все необходимое вы получили. Теперь осталось освоить мастерки. Это самое главное. По ходу дела, конечно, у вас будут возникать вопросы, но и мне найдется что вам сказать. Мало ли что… И по возрасту, и по положению я обязан это делать, — уточнил он свою мысль и зашагал дальше.

Все поняли, что он и отругать может, и забеспокоились. Вскоре подошли к строительной площадке — там уже возводили четвертый этаж здания. Народу было много. Некоторые таскали кирпич, а каменщики, словно клюющие зерно птицы, орудовали своими мастерками. Их лезвия то и дело сверкали на солнце.

Дамдин смотрел на них с завистью — ему мастерок попался деревянный. Да и разволновался немного, словно борец, раздевающийся перед первой схваткой: каково придется среди этих бывалых строителей. Теперь он уже не говорил: «А почему бы и не строить!»

Затем, растерянно озираясь вокруг, он стал принюхиваться к запаху раствора, жженого кирпича и кипящей извести. Остальные тоже робко поглядывали на каменщиков. В это время из сторожевой будки вышел хромоногий человек и радостно воскликнул:

— А-а! Бригадир Жамбал!.. Новыми учениками обзавелся? — Он оценивающе оглядел всех. — Отличные ребята… Если так и дальше с пополнением будет, скоро наш город не узнаешь.

Новичкам стало неловко из-за своей одежды (переодеться еще не успели), да и страшновато: а справимся ли с работой?

Жамбал сморщил лоб.

— А то как же… Обзавелся… Со временем, конечно, кто-то отсеется, без этого не бывает. А так, должно быть, привыкнут, почувствуют вкус к нашей работе…

— С вами-то не пропадут! Но все же многое от них самих зависит, — поддакнул старик.

Жамбал не ответил. Из разговора бригадира со сторожем все заключили, что их старшой не такой уж и плохой человек. Ребята стали переодеваться прямо у будки.

Подошел еще какой-то кривоногий парень, лежавший до этого в тени сложенных досок, и, обращаясь к рабочему, месившему раствор, крикнул:

— Откуда такие красавцы взялись? Дарги, что ли? С проверкой к нам пожаловали — или как?

— Парни-то ничего, видные, только скоро их от нас не отличишь, — ввернула какая-то девушка.

— Ага, еще бы ты их не заметила! Смотри, не теряй время, чтобы не прозевать, а то разберут вмиг, ни одного тебе не оставят. Соперниц-то вокруг вон сколько, — ехидно заметил тот и, довольный своим ответом, загоготал.

Но девушка просто так не сдалась:

— А ты, наверное, рассчитываешь воспользоваться новичками, чтобы выспаться… Вот и радуешься, да?

Тот ничего не ответил. Кто-то хриплым голосом запел:

Пестрая бабочка

Кружится над цветком.

А я, ненаглядная,

Думаю о тебе.

Гнедой мой вынослив,

Ох как вынослив,

К любимой он меня

Доставит за два дня.

Так, предварительно познакомившись друг с другом, новобранцы, переодетые в новые комбинезоны, появились на строительной площадке.

Дамдин, поглядев, как это делают другие, тоже натянул на себя свой комбинезон. Не всем они подошли по размеру, но все были возбуждены, будто вот-вот возьмутся за кладку или начнут таскать кирпичи. У всех в руках были мастерки — у кого железные, у кого деревянные, еще пахнущие смолой.

Жамбал одевался не торопясь. Он аккуратно застегнул пуговицы, словно старик, собирающийся на праздник. Затем тщательно затянул тесемки на рукавах, точно это были хвосты скакунов, участвующих в скачках, и взглянул на солнце.

— Все успели переодеться?

— Все! — раздалось вокруг.

Жамбал, словно не поверив, дотошно осмотрел каждого и сказал:

— Теперь давайте знакомиться со стройкой… Понаблюдаем сперва, где что делают, а потом уже сами приступим к работе. — Затем он долго разглядывал свой мастерок, лезвие которого так стерлось, что было уже не толще лезвия ножа, и снова заговорил: — Это строится жилой дом… На пятьдесят четыре квартиры. Каждая состоит из трех комнат, имеет горячую и холодную воду… Предполагается, что дом будет самым образцовым в городе. — Он взмахнул мастерком и зашагал к стройке.

Все двинулись за ним. У Дамдина уже чесались руки, и он, недовольный неторопливостью бригадира, думал: «Чего он так все расписывает… Показал бы сразу, что делать, и все».

Вскоре Дамдину стало невыносимо жарко, словно он попал в пекло; да к тому же он ужасно стеснялся строителей, которые разглядывали его в упор. Не выдержав, он сел в тени и расстегнул воротник.

Жамбал тут же заметил это:

— Эй, парень! Что-то рано ты сел отдыхать… Давайте за работу. Сначала будем таскать раствор каменщикам на четвертый этаж, затем возьмемся за кирпичи, а там и рабочий день подойдет к концу.

Чогдов первым схватил одноколесную тачку и, до краев наполнив ее раствором, покатил ее вверх по деревянной лестнице, но, внезапно споткнувшись, чуть не перевернул. За ним еще двое подались с носилками.

Работа закипела. Дамдин стоял, ожидая своей очереди, когда к нему подошел парень с двумя громадными бидонами на коромысле и, улыбаясь, опустил их на землю.

Вид его напомнил Дамдину какого-то вражеского солдата в кино. Голенища сапог у него были в гармошку, рукава рубахи завернуты до локтей, а на широком кожаном ремне блестела громадная бляха. Надо лбом из-под набок надетой кепки торчали жесткие волосы.

Дамдин тоже улыбнулся ему и, как только оба бидона были наполнены, решительно поднял их, но тут же чуть не ткнулся головой в землю. Он все же устоял и попытался без передышки взобраться на четвертый этаж.

Коромысло так врезалось ему в плечи, будто это была веревка. Согнувшись чуть ли не до пола, Дамдин все же перенес груз.

— Ну и как? Ничего, да?.. — небрежно спросил парень, принимая у Дамдина свои бидоны.

— Тяжело, конечно… — ответил Дамдин и сразу же отошел в сторону. Нет, он не испугался тяжести! Просто парень показался ему неприятным.

Таскать раствор все уже попробовали и теперь с удивлением обсуждали: «Надо же! Никак не ожидал, что будет так тяжело».

Жамбал глаз не спускал со своих новобранцев, пока те таскали раствор. После небольшой передышки он перебросил их на кирпичи. Все очень старались, хотя с непривычки было тяжело.

Вскоре раздался гудок, и первый трудовой день закончился. Рабочие стали расходиться по домам.

Дамдин сожалел, что ему не дали развернуться. «Надо же! Как быстро пролетело время! Сейчас бы только и начинать… Едва успел войти во вкус… Может, остаться одному и потаскать немного? Или уговорить кого-нибудь поработать за компанию?» — подумал он, но тут же заметил, что все очень спешат домой.

— Заглянем-ка на базар! Купим овощей, мяса! Пошли вместе!

— В кино не хочешь сходить? У меня лишний билет есть.

— Мастерки, лопаты хорошенько спрячь! Новичков-то вон сколько прибыло… Слышишь?

— Чего ты сегодня так распелся? Жену вспомнил, что ли?

— Старик, не одолжишь ли несколько тугриков?.. Хлеба уже не на что купить…

— Посмотри на того… Глаз с тебя не спускает…

Новобранцы, проводив строителей, пошли за своим бригадиром.

— Вот такой работой и будете заниматься. Теперь-то отступать некуда. Раз уж взялся за гуж… — сказал Жамбал и всем дал задание на завтра.

Дамдина оставили на кирпичах, а Чогдова перебросили таскать раствор. Все стало на свои места, и новая жизнь началась. Первый день прошел без каких-либо происшествий, если не считать того, что один новичок обменял свой мастерок на папиросы, а Дамдин прихватил несколько деревянных кубиков для сестренки Гэрэл.

Да! Еще один момент запомнился новобранцам… Тот странно одетый парень, который приносил Дамдину бидоны, после работы подошел к Жамбалу и, поинтересовавшись, кого куда определили, попытался заговорить с новичками. Но разговор не получился; так как все застеснялись и ни слова ему не ответили. Он так и ушел ни с чем.

Жамбал снял свой комбинезон и аккуратно завернул в него мастерок, а в мешочек положил обрезки от досок. Когда тот парень удалился на некоторое расстояние, Жамбал кивнул в его сторону и сказал:

— Это Бэхтур. Работает отменно, но спеси у него на всех нас, вместе взятых, хватит… Не терпит, если рядом с ним плохо работают. Иногда и руки распускает, черт!.. Наверно, из-за того, что о других только по себе судит… Сам, я уж сказал, работает отлично… Совсем недавно своего подручного избил, вот и сняли его с бригадирства… Конечно, он прав, требуя хорошей работы, но…

Бэхтур стал частенько подходить к новобранцам Жамбала и подсказывать, учить, как и что делать. Однако они всячески старались избегать его… У строителей мнения о нем были разные. Одни его хвалили, другие осуждали за крутой нрав и высокомерие. Короче, за его спиной судачили о многом.

Дамдин, как и все, чурался Бэхтура, но иногда забывал о работе, наблюдая за ним, когда тот начинал насвистывать как птичка или напевал какую-нибудь грустную песенку.

Если во время работы Бэхтур замечал, что кто-нибудь сидит в тени и отдыхает, он тут же подходил сзади и, подталкивая в спину носком сапога, командовал: «Вставай!» Поэтому новобранцы устраивали перекуры втайне, чтобы он не видел.

Был на стройке еще один любопытный тип. С утра он работал совсем неплохо, но после обеда на него находила блажь, он ложился в тень и начинал дурачиться. Если кто проходил мимо, он зазывал: «Присядь, дружок! Музыку послушай!» Или: «Давай закурим, потолкуем о жизни!..»

Тем, кто проходил, не удостоив его вниманием, он спуску не давал: «Ну и сухарь! Вот ведь пыжится!» Иногда ловил девчат и так тискал их, что они кричали на всю стройку. А то вдруг принимался рассуждать: «На черта мне сдались эти сухари! Уеду-ка в худон, женюсь на дочери богатого арата и буду носиться по степи на резвом скакуне, а красавица моя пусть меня ждет. Да и что мне теперь еще надо?! От города чего я только не ждал, а он обманул мои надежды…»

Начальство, конечно же, с него требовало, пыталось урезонивать, но стоило ему уйти, как тот брался за свое. Боялся он только Бэхтура, который ненавидел его всей душой.

По поводу и просто так он любил называть себя чернорабочим. Стоило его припугнуть ответственностью, как он начинал ныть: «А что с меня возьмешь? Я чернорабочий! Я ничего не знаю…»

Занимался он и мелкими гадостями. Если видел среди прохожих хорошо одетого человека, швырял в него раствором или еще чем-нибудь и говорил: «Вот так надо бороться с этими богачами, искоренять пережитки феодализма». А если ему делали замечание, то он огрызался и начинал оскорблять: «Тебя тут не хватало! Сам-то здесь зачем торчишь? Знаем, деньги и богатство тебя интересуют! Больше ничего!»

Однажды после обеда Дамдин, поднимаясь по лестнице, не удержал тачку и пролил раствор. Цемент полился на землю — щели в лестнице, сколоченной из досок, были шириной с большой палец.

Дамдин впервые с тех пор, как попал на стройку, так опростоволосился. Испугавшись, словно пролил ведро кумыса, он от отчаяния чуть было не вымазал себе лоб раствором. Не зная, что делать, ладонями принялся загребать раствор и бросать в тачку. В это время сзади подошел кто-то еще, тоже с тачкой раствора, и стал подгонять его:

— Давай шевелись! Отвези хотя бы то, что осталось!

Дамдин немедленно повиновался и отвез остатки — не больше трех-четырех лопат раствора. Потом стал спускаться. Тут-то его и встретил тот лентяй: он был с ног до головы облит раствором.

Дамдин едва удержался, чтобы не расхохотаться, и неизвестно, что случилось бы, если бы это произошло. Тот зло сплюнул:

— Ты что, братишка, захотел меня живым в землю закопать? Сопляк! Не дорос еще до этого! Я тебе не кто-нибудь… — И, засучив рукава, схватил подвернувшуюся лопату с длинной ручкой и пошел на него.

У Дамдина гулко застучало сердце, волосы встали дыбом. «Сейчас лопатой ударит! — молнией пронзила его страшная мысль, и он стал беспомощно озираться, ища спасителя. — Чогдова, как назло, нет рядом. Что же делать? Ведь зарубит, с него станется… Так глупо встретить смерть…»

Вид у того и в самом деле не оставлял никаких сомнений в его намерениях. Словно ирбис, приготовившийся к прыжку, он водил глазами и тяжело, с хрипом дышал. Успев в последнюю секунду заметить его заигравшие желваки, Дамдин еще попытался улыбнуться:

— Что с вами? — и оцепенел, словно жаворонок перед ястребом, ожидая страшного и неминуемого удара.

Не было видно и Жамбала, который, как подумал Дамдин, обязательно бы заступился. На глаза у него навернулись слезы, во рту пересохло, дыхание перехватило в груди.

«Случайно я… Извини, виноват… Руки задрожали, вот и не удержал. Не бей меня… Ударь лучше по рукам», — хотел он сказать ему, но слова застряли в горле.

И тут Дамдин услышал чей-то голос:

— Ты над кем вздумал издеваться?! Над худонским пареньком… Сам виноват! Так тебе и надо! Кто тебя просил разваливаться там? Отойди…

Придя в себя, Дамдин увидел Бэхтура, вырывавшего у того лопату.

— Человека хотел убить? — сказал Бэхтур и, схватив того за плечи, толкнул, а потом, повернувшись к Дамдину, приказал: — Иди работай!

Дамдин молча повернулся и, взяв тачку, зашагал к своим. Его еще трясло. От страха, видимо, все тело онемело, он задыхался, во рту по-прежнему было сухо. Оглянувшись назад, увидел, как его обидчик, на ходу очищая одежду, удалялся от Бэхтура, а тот, заложив руки за пояс, смотрел ему вслед.

«Щедра твоя добродетель! — бормотал себе под нос Дамдин, благодаря Бэхтура. — Нет, долго мне, наверно, здесь не продержаться…» Настроение у него вконец испортилось, да и силы покинули: тачка ему показалась в сто раз тяжелее, чем до этого. К тому же испуг не проходил. Ему мерещилось, что его подкарауливают и вот-вот стукнут из-за угла. Весь остаток дня провел он в беспокойстве, то и дело поглядывая по сторонам в надежде увидеть Жамбала или Чогдова.

Когда стали расходиться, он предусмотрительно спрятался и подождал, пока все уйдут, но и тут ему не повезло — его заметил сторож, обходивший здание:

— А ты что тут делаешь?! Доски собрался таскать? Знаю я вас… Через забор — и ходу, так?..

Дамдин попытался объясниться, но старик не верил:

— Знаю я вас! Много тут всяких ходит… К вам в душу не залезешь…

«Да ну их! — думал удрученный Дамдин. — Ни за что ни про что во всех грехах обвиняют… Не верят… Надо бросить все и уезжать! — Но потом он несколько успокоился: — Ничего! Давай еще немного подождем. Если уж будет совсем невмоготу, тогда другое дело… А на этого, если еще раз полезет, смотреть не стану! Схвачу и так помну, что потом не очухается, черт такой», — подбадривал он себя, крепко сжимая кулаки.

Глава восьмая

Вдруг стало невыносимо жарко. Впрочем, в последние дни августа довольно часто стоят такие теплые и ясные дни. Горожане все еще щеголяют в пестрой и белой легкой одежде. Горные хребты окутаны синей дымкой. Земля по-прежнему дышит теплом. Не прекращается шум и гам детворы, снующей во дворах. Пыль от машин долго висит в воздухе.

Дамдин давно мечтал сфотографироваться. И вот теперь, получив фотокарточки, радостный возвращался домой.

В автобусе почти никого не было. Заплатив за проезд пятнадцать мунгу, он сел у окна и сразу же почувствовал невыносимую усталость во всем теле. Хотелось укрыться где-нибудь в тенечке, раздеться и уснуть мертвецким сном.

И все же ему не терпелось посмотреть на себя. Он полез в карман, вытащил фотокарточки и стал рассматривать.

В память о городе Дамдин сфотографировался с велосипедом фотографа, который тот держал, видимо, специально для этих целей. За его спиной виднелся дворец. До этого Дамдин ни разу не фотографировался, поэтому сейчас он с удивлением смотрел на себя, на свои густые и черные брови, горбатый нос, большие вывернутые губы, и улыбался: «Вот, оказывается, какой я».

Хорошо присмотревшись, в Дамдине и впрямь можно было найти много привлекательного. Он долго любовался собой, затем аккуратно спрятал фотокарточки в кошелек вместе с карточкой Гэрэл и засунул его за пазуху.

Его снова потянуло ко сну. «Снять бы сейчас сапоги и как следует выспаться. Устал я очень за эти пять дней, особенно сегодня. Сколько раз хотелось хоть на минуточку присесть и отдохнуть, но нельзя было. Да разве можно себе такое позволить? Едва устроиться на работу — и спать? Нет! Что бы люди подумали… Ох! По тридцать кирпичей затаскивать на такую высоту тяжело, что и говорить, — рассуждал он. — Ну ничего! Завтра воскресенье… Отдохну хорошенько и снова возьмусь за свои кирпичи».

Дамдина ждал первый выходной день. «Надо бы матери написать письмо и отправить свою фотокарточку… Сообщить, что начал работать, — подумал он. — Интересно, что скажет Гэрэл? Может, найдет, что я не похож здесь на самого себя? А вдруг попросит подарить на память? Дам, конечно… А мать? Узнает ли она меня? Ну, совсем уж… Конечно же, узнает! Родного-то сына — и не узнать! Представляю, как она будет рассматривать: ну как там мой сынок, не голодает ли? Что она подумает о моем велосипеде? Обрадуется, наверное, что купил на свою зарплату. А может, и расстроится, подумает, что я на нем буду у соседей скот пугать… Нет! Наверняка обидится, что я, имея такую машину, не спешу к ней приехать…»

На каждой остановке садились пассажиры — кто с сеткой овощей, кто с хлебом. Говорили о погоде:

— Уж больно печет!

— К добру ли?

— Как долго держится тепло!

Стоявший неподалеку арат, очевидно только приехавший из худона, рассказывал соседу о надоме и о каком-то знаменитом борце.

Автобус уже был набит битком — запахло духами, смолой, бензином, кумысом. Все толкались и сердились друг на друга. А кондуктор не переставая выкрикивал:

— Билеты не забудьте приобрести… Пятнадцать мунгу! Эй! Ты! В зеленом дэли! Чего не платишь?.. Ну и нахал же! Бесплатно проехал и сошел! Не мне ведь платите, а государству!

Слышно, как за спиной щелкают орехи. С улицы сквозь надоедливый крик кондуктора доносится визг железных колес, которые мальчишки катают, придерживая их проволочным крюком. За окном видны одиноко лежащие у дороги коровы, дым из труб, белье, вывешенное у домов.

Дамдину уже ни о чем не хотелось думать. Он сидел, уставившись на вершину горы, и тут заметил паровоз с вагонетками. «Надо бы попробовать как-нибудь на нем прокатиться. Говорят, он идет так мягко и ровно, что даже молоко в пиале не расплескивается».

Тут кто-то пошутил:

Черный жеребец из Налайхи

Гордо несется по узкоколейке…

В автобусе засмеялись. Какое-то время Дамдин еще слышал смех, но очень скоро задремал — усталость брала свое. Все прошедшие пять дней Дамдин таскал кирпичи не щадя себя. Вместо двадцати кирпичей взваливал на плечи по тридцать. И только на первый взгляд могло показаться, что ему легко и просто.

Жамбал был доволен, что доставка кирпича идет беспрерывным потоком, но в душе жалел Дамдина: «До чего же старательный… От молодости, конечно. Хочет все разом сделать. Как бы не надорвался… Даже верблюд от непомерной тяжести хиреет…»

Дамдин продолжал таскать полуторную норму, и Жамбал вынужден был вмешаться:

— Вот где чисто монгольский характер проявляется: резво начать, а к концу выдохнуться… Это мне хорошо знакомо, сам был такой… Ты уж, парень, не перегружай себя слишком. Лучше понемногу да побыстрее — перетаскаешь столько же, зато не устанешь.

— Сколько могу, столько и таскаю, — ответил на это Дамдин, вытирая рукавом пот с лица.

— Мера! Во всем нужна мера! Если все делать в меру, то и силы требуется меньше, — настаивал Жамбал.

Большинство таскали по шестнадцать кирпичей, а Дамдин от двадцати четырех до тридцати…

— Видно, пьяный, — послышался женский голос. Проснувшись, Дамдин испуганно огляделся: автобус уже давно проехал его остановку и притормаживал на очередной. Протерев глаза, он выскочил из него, потянулся и зашагал домой.

По пути заглянул в магазин, купил хлеба и молока. Подходя к дому, поздоровался с соседками, которые, сидя на скамейке, что-то бурно обсуждали; те в свою очередь наперебой закричали:

— А ваших дома нет!

— А где же они? — удивился Дамдин.

— По ягоды уехали… Только что…

Дамдин, растерянно оглядевшись, переспросил:

— Куда поехали?.. Может, я догоню?..

— Да что вы! — бросила одна из них и продолжила прерванный разговор.

Удрученный, Дамдин все же вошел в подъезд, поднялся по лестнице и, убедившись, что дверь на замке, спустился.

— А сегодня они вернутся? — спросил он у женщин.

— Да нет. Наверное, послезавтра… — послышалось в ответ.

Был прекрасный вечер. «Сам виноват… Может, они ждали меня, а я связался с этой фотографией… — думал Дамдин, не зная, куда идти. — А если они действительно уедут в худон, где мне тогда жить?»

Размышляя, как быть дальше, он зашел в столовую и плотно пообедал. Теперь торопиться ему было некуда. Потом он сообразил, что надо идти на стройку, и обрадовался своей идее. «Хорошо было бы, конечно, с ними вместе отправиться по ягоды. Гэрэл ведь мне говорила… Сам во всем виноват», — пробормотал он себе под нос и зашагал к стройке.

Смеркалось, когда он, спотыкаясь в темноте, подошел к забору, огораживающему стройплощадку. Только у ворот горела одна лампочка да в будке сторожа желтело освещенное окошко.

Дамдин уже совсем было приблизился к воротам, как услышал команду «Стой!» и увидел человека, вышедшего из тени забора. Испугавшись, он даже хорошенько не разглядел его. Тот грубо повторил:

— Стой! Кто здесь?

— Я… — еле выговорил Дамдин.

— Что значит «я»?! Если ты патруль — назовись! Если просто так бродишь, то уматывай отсюда! Попробуй только шаг вперед сделать — стрелять буду. — И щелкнул затвором.

— Вы сторож? Я рабочий, Дамдин… Недавно к вам поступил… Да вы знаете меня… — не своим голосом стал объяснять Дамдин, боясь, что тот и в самом деле может выстрелить.

— Какой Дамдин?! Не двигаться с места! — скомандовал сторож и вышел из тени. Он действительно держал ружье наготове.

Дамдин, запинаясь, рассказал все как есть и даже в доказательство развернул свой комбинезон и показал ему вместе с мастерком.

— В таком случае, дорогой, положи пропуск в трех метрах от меня на землю, а сам сдай на десять шагов назад и остановись! — потребовал сторож.

Дамдин беспрекословно подчинился. Тот тщательно осмотрел пропуск, комбинезон, мастерок и смягчился:

— Теперь можешь подойти…

Обрадованный, Дамдин, улыбаясь, подошел к нему. Сторожем оказался тот самый хромой, который в первый день разговаривал с бригадиром Жамбалом и нахваливал новобранцев. Он пригласил Дамдина в свою будку и, еще раз подозрительно оглядев его, уточнил:

— Значит, твои уехали ягоды собирать?.. И не оставили тебе ключей?.. Значит, ночевать тебе негде?.. — Затем налил себе чай в пиалу, одним залпом выпил. — Сколько еще врагов скрываются, чтобы помешать нашему делу, никто не знает! От них можно все ожидать. Могут и нашу стройку поджечь… — И старик плел еще что-то страшное, но, видя, что Дамдина это не интересует, замолчал.

Дамдин от радости, что нашел себе ночлег, вовсе не слушал его. Он успел уже разуться и теперь искал место, где можно было бы свалиться и уснуть. Выставил перед стариком хлеб и молоко, потом подошел к плите и, прямо из чайника выпив холодного чая, сразу же прилег в углу.

О стороже он уже много слышал от рабочих, но где была правда, а где пустая болтовня — так и не знал. Говорили, что старик недолюбливал парней, но к девушкам относился исключительно хорошо. В свою смену, говорили, он приглашал девушек в будку и угощал их чаем. Иногда просил кого-нибудь из них почитать газету или пришить пуговицу, а пока та занималась делом, норовил, дескать, погладить по коленке. Говорили еще, что во время битвы на Халхин-Голе он служил пограничником и был ранен в ногу.

Дамдин не хотел надоедать ему и поэтому закрыл глаза и притих.

— Вот-вот, глядишь, дождь зарядит… Табак совсем не тянется, отсырел, — громко сказал тот, но Дамдин не ответил. — Ишь, как быстро захрапел… А я-то думал, что вдоволь с ним наговорюсь, — проворчал старик и, подойдя к Дамдину, накрыл его плащом.

Дамдину до этого немало доставалось у себя в Гоби. Бывало, он по трое суток неотлучно находился при верблюдах Цокзол-гуая, поил их из колодца. Тот, кому не приходилось самому вот так их поить, вряд ли представит, какой это тяжелый труд. Одного верблюда напоить — еще куда ни шло, а у Цокзол-гуая их было полсотни, а то и больше.

А тут Дамдин впервые в жизни почувствовал такую усталость, что совладать с ней не смог и тут же заснул мертвецким сном.

Ночью ему приснился сон, как он в лесу играл с Гэрэл в прятки. Она, словно птица, взлетела на макушку дерева и позвала его, а он никак не мог туда вскарабкаться. Полы его дэли зацепились за сук и не пускали…

Утром он помог сторожу дотащить дрова до его юрты. Старик жил на веселой солнечной поляне в окрестностях города. Не успел он войти в свою юрту, как выхлебал пиалу чая, выгнал своих ребятишек и тут же улегся спать.

Дамдин от нечего делать отправился с ребятишками на Сэлбэ. На берегу они быстро разбежались в разные стороны, и он остался один. Освежившись в прохладной воде, Дамдин развалился на траве.

Здесь было довольно многолюдно. Несколько девушек полоскали белье, мальчишки удили рыбу и гонялись друг за другом, брызгаясь водой. Наблюдая за ними, Дамдин и не заметил, как рядом остановилась коляска с застекленными окнами, вся разукрашенная подвесками. Из нее вышли две пары влюбленных (по крайней мере так показалось Дамдину) и начали устраиваться на полянке. Сначала прямо на земле расстелили скатерть и выставили еду, затем завели граммофон и начали веселиться.

Кучер-китаец, пустив лошадь пастись, сидел, сгорбившись, прямо на траве. Новые соседи Дамдина, сверкая фотоаппаратами, снимали друг друга. Глядя на них, Дамдин думал: «Интересно, почему человек старается сняться обязательно в какой-нибудь необычной позе?.. Почему нельзя просто, как есть? Вот и я тоже…» Он вспомнил о своей фотокарточке и, вытащив ее из-за пазухи, стал разглядывать…

И размечтался: «Не мешало бы и мне с кем-нибудь на пару пригласить девушек куда-нибудь на природу и как следует отдохнуть. Я, разумеется, буду с Гэрэл… А чем, собственно, мы хуже?.. Сделаем все как надо. Только арбузов не возьмем. Пустое все это… Лучше прихватить побольше мяса, топленого масла… Да! Ароматный кумыс… Пожалуй, и хватит».

Стоило ему вспомнить о кумысе, как у него потекли слюнки. У себя он мог за один присест выпить целое ведро. Он живо представил, как Гэрэл, сидя рядом с ним, будет пить кумыс из красивой кумысницы и нахваливать.

Вскоре его соседи уехали. Вдохновившись своей мечтой, Дамдин почувствовал себя легко и с благодарностью подумал о стороже, приютившем его на ночлег. Голубое небо, белоснежные облака, изредка проплывавшие над ним, синеющие у горизонта горы, шум реки — все теперь было созвучно его душе и воспринималось слитно, в гармонии.

Потом его внимание привлекли грузовик и легковушка, подкатившие прямо к берегу. Шофер легковой машины сразу же взялся мыть ее. Водитель грузовика в длинных широких штанах показался Дамдину знакомым, и он мучительно стал вспоминать: «Кто бы это мог быть?»

Его подмывало подойти спросить, но он смущался — перед этим он выстирал все, что на нем было, и одежда еще не высохла. Но глаз не спускал — чего доброго уедет.

И все же он вскоре не вытерпел, натянул на себя мокрую одежду и зашагал к приехавшим. Дамдин не ошибся: он знал этого человека, но беда была в том, что тот почему-то его не узнавал. Возбужденный Дамдин, похлопав его по плечу, радостно поздоровался.

— Здравствуй… — недоуменно протянул парень и снова повернулся к своему товарищу. Взгляд его говорил: «Что это за дурак к нам пожаловал?»

Дамдин уселся рядом с ними и удивленно спросил:

— Не узнаешь, что ли?

— Погоди… Нет. Честно скажу — не помню, — ответил шофер.

Дамдин, улыбнувшись про себя, попытался ему объяснить:

— Неужели забыл? Ты ведь в начале лета приезжал в наши края. Я тебе еще помогал разгружать машину.

— А где этот ваш край находится?

— В Дэлгэрхангайский сомон приезжал ведь?

Того покачал головой, но никак не мог вспомнить. «Ну и горожане! Как быстро все забывают», — подумал Дамдин и напомнил ему:

— Ты, кажется, от нас алебастр повез в город…

Того долго и пристально смотрел ему в лицо. «Наконец-то узнал!» — обрадовался Дамдин и выпалил:

— А я вот в город перебрался. На стройке работаю!

Но и тут его не вспомнили:

— Алебастр-то я возил. Еще, кажется, у вас остался без новенькой покрышки. До сих пор жалею…

Дамдин, однако, все равно был рад встрече и, когда выяснилось, что им надо поменять колесо, добровольно вызвался помочь. Тут Того попросил его:

— Принеси-ка из кабины ключ на двенадцать. Там, в ящике для инструментов…

Дамдин, как будто того и ждал, в один миг подскочил к кабине и, порывшись в ящике, где в беспорядке лежали разные ключи, гайки, болты, без труда отыскал нужный ключ и уже собрался было спрыгнуть, как вдруг среди инструментов заметил фотокарточку, испачканную в мазуте.

Он невольно потянулся к ней и, взяв ее в руку, чуть не вскрикнул — с точно такой же фотокарточки, что и у него, глядела Гэрэл. На обороте была надпись:

«На светлую память моему Того. Помни меня, мой любимый! Г.».

— Эй! Куда ты пропал?! Нашел?.. У него с одной стороны цифра «двенадцать» выведена! — крикнул Того.

— Нашел, нашел… — скороговоркой ответил Дамдин и подбежал к нему. Затем заметил у себя в руке фотокарточку и виновато посмотрел на Того.

— А ты возьми ее! Возьми, — снисходительно сказал Того.

— Фотокарточку-то? — выпучил глаза Дамдин.

— Да, бери себе…

Дамдин погладил ее, выпрямляя загнутые углы, и спросил:

— Это Гэрэл, да?

— О ней-то я тебе и говорил, — вместо ответа бросил Того своему товарищу.

— Что, говоришь, у тебя с ней было? — поинтересовался тот.

— Да ничего особенного… Дело обычное. Потанцевал с ней пару вечеров — вот и прилипла. Баловство! Да мало ли у меня их! Во всех восемнадцати аймаках… Таких бабочек я уже видел… — И Того расхохотался.

Его смех больно кольнул сердце Дамдина — ему не понравилось, что о Гэрэл отзывались плохо. Но с другой стороны, он был рад, что узнал того человека, о котором говорила ему Гэрэл.

Глава девятая

Ягодники вернулись с гор, и в кухне запахло таежной ягодой, будто там бродил тарак[61]. Весь день на полу трещали скорлупки кедровых орехов, а вся посуда была в ягодном соку.

Дамдин, вернувшись с работы, тоже взялся грызть орехи, но у него ничего не получалось — во рту образовывалось сплошное месиво из мякоти и скорлупок, и он в конце концов бросил это безнадежное занятие, так и не почувствовав вкуса.

В доме, кроме него и Гэрэл, никого не было. Девушка чувствовала себя неловко из-за того, что они, уезжая, не оставили ему запасного ключа, и сейчас во всем винила своих родителей, но настроение у нее было приподнятое. Она и не скрывала радости от поездки. Восторженно рассказала Дамдину о том, как рано утром видела белку, прыгающую по веткам, и изюбрей, пьющих воду из горного ручья.

При этом она подражала той белке и, выпучив глаза, прыгала перед ним. Дамдину было приятно и весело слушать ее. Голос Гэрэл звенел словно серебряный колокольчик.

Дамдин тоже мог бы рассказать ей, как он весело провел без нее время. У того хромого сторожа он встретил девушку примерно ее лет. Ночью ходил с ней за водой на Сэлбэ и лег спать на матраце, постелив его на полу рядом с ее кроватью. Утром, отправляясь на работу, он сам себе улыбался: «Сколько нового, оказывается, подстерегает меня в городе».

Но все это он скрыл и рассказал лишь об одной встрече, которая касалась только ее.

— Гэрэл! А я нашел еще одну такую фотокарточку… — удивил ее Дамдин. Собственно, он и затеял-то разговор для того, чтобы сообщить ей об этом. Вид у него был такой, словно он сделал большое открытие.

Гэрэл стояла у окна, ловко и быстро, как белка, лузгая орехи. Она с удивлением повернулась к Дамдину:

— Ну до чего же врать мастер… — И рассмеялась.

— А если у меня окажутся вещественные доказательства, тогда что? — подзадорил ее Дамдин.

Гэрэл игриво покачала головой, продолжая смеяться.

— Спорим? На что? — сказал Дамдин и вытащил свой кошелек из-за пазухи, с опаской поглядывая на девушку.

— Покажи! — решительно и нетерпеливо потребовала она, не в силах скрыть своего любопытства.

— Сначала я все узнаю, что к чему, а потом уж пожалуйста. Вообще-то… — Тут он запнулся, не зная, как обратиться к ней — на «ты» или на «вы», но тут же нашелся: — А кому ты дарила свою фотокарточку? Вдруг я с тем человеком встретился? Может случиться такое?

Гэрэл, изменившись в лице, вздохнула и подбежала к нему. Дамдин тут же всей грудью лег на стол и закрыл кошелек локтями, чтобы она его не отняла.

— Что там такое? Покажи… — наклонилась Гэрэл к нему, задев волосами его щеку. Дамдин спиной почувствовал прикосновение ее упругой груди. От ее приятного теплого дыхания у него перехватило в горле, и он, оглянувшись, посмотрел на нее. В его глазах светилась такая горячая и страстная любовь, что не заметить это было невозможно. Гэрэл растерялась и машинально прижала руки к груди, словно хотела заслониться от его взгляда.

Дамдин на минуту забыл обо всем на свете. Его сердце заклокотало с новой силой, и он едва вымолвил:

— Я встретил того, о ком ты говорила.

Ему сначала захотелось обо всем рассказать, но он не решился, подумав, что неприлично обливать грязью человека, которого она знала лучше, чем он.

Он нехотя достал фотокарточку из кошелька и протянул ей. Гэрэл покраснела и тяжело вздохнула. Затем схватила свою фотокарточку, грустным взглядом окинула Дамдина, внезапно погладила его по голове и прошла в свою комнату.

Дамдин, понурившись, стал казнить себя: «Зачем я все это сделал?.. Чего добился?»

А Гэрэл в это время думала совсем о другом… Она вспоминала, как год тому назад познакомилась с Того. Он возил тогда полковника Гончика и частенько приезжал к ним. Первое время она ни о чем не думала и относилась к нему как к старшему, но однажды он вдруг схватил Гэрэл за руку и, притянув ее к себе, стал целовать и шептать ей на ухо:

— Я полюбил тебя… Очень полюбил… — При этом он тяжело дышал, закрывая глаза, будто с ним вот-вот случится удар.

Гэрэл тогда так испугалась, что и теперь не могла вспомнить, как вырвалась из его объятий. Ей казалось, что их видел весь мир.

Однако, успокоившись, она сделала тогда открытие для себя: «Вот как, оказывается, приходит к человеку любовь…» С того дня она и потеряла покой. Скучая одна, она уже не переставая думала: «Хоть бы приехал к нам полковник Гончик… Или родители поехали бы к нему в гости и взяли меня с собой…»

Стоило ей услышать знакомый свист под окнами, и она, сказав родителям, что ей нужно взять книжку у соседей или уточнить домашнее задание у подружек, выбегала на улицу, чтобы встретиться с Того.

А он все нашептывал ей: «Сбежал, чтобы только увидеть тебя… Очень занят… Очень…» Гэрэл это было приятно, и ее все больше тянуло к нему. Вот и зачастила она на танцы, и одеваться стала по-взрослому, забросив свою школьную форму. Она твердо поверила, что к ней пришла любовь, и чувствовала себя счастливой. Веселое настроение ее не покидало.

После демобилизации Того устроился шофером на стройку, но встречи с Гэрэл продолжались. Они по-прежнему часто посещали танцы и подолгу гуляли по вечернему городу.

И вдруг несколько недель назад Того сказал Гэрэл, что переезжает в Хувсугульский аймак. При этом он вздыхал, стонал и умолял, чтобы она не забывала его.

Расстроенная Гэрэл плакала и без конца повторяла: «Я поеду с тобой!» Но Того уговаривал ее: «Нет, тебе нельзя… Тебе надо обязательно университет окончить».

Расставание было тяжелым и мучительным. Ей казалось, что жизнь ее на этом кончается. Не находя себе места дома, она бродила по тем переулкам, где еще недавно, обнявшись, гуляли они с Того. Заглядывала и на танцплощадку.

И вдруг в один из вечеров она увидела Того: он танцевал с какой-то девушкой.

«Ты интеллигентка, студентка университета. (Так он и сказал.) А я простой шофер, я вожусь с маслом и бензином… Нам с тобой не по пути… Ты еще совсем юная… Встретишь еще подходящего человека. Так что не обижайся на меня и давай разойдемся», — сказал он в тот вечер и ушел.

Гэрэл была потрясена, она чувствовала себя оскорбленной. Несколько дней ходила как в тумане. Она никак не могла его понять, меряя все по себе. «Неужели так легко можно отказаться от своей любви?»

Постепенно рана в сердце стала заживать, и Гэрэл начала мечтать о большой и настоящей любви, любви на всю жизнь. Она искала ее в книгах, в мечтах и пыталась представить воочию, что ее ждет в будущем. Девушка замкнулась в себе, дни проходили в мучительных раздумьях.

Впервые увидев Дамдина, она сразу же решила: «Нет! Это не тот, о котором я мечтаю…» Обида на Того не забывалась, и ей очень хотелось встретить такого человека, который был бы и статным, и красивым, веселым, умным, чтобы любил он ее крепко и незабвенно. Ее тоскующее сердце уже давно ждало его, но он не появлялся.

Ей казалось, что такой человек уже есть где-то — может, на необъятных просторах Монголии, а может, и за ее пределами. Что он уже ищет ее, но не знает, где она живет. Иногда она даже мысленно видела его, шагающего по караванному пути с котомкой за плечом. Бывало, что в ее воображении он скакал на аргамаке над снежными вершинами гор, но почему-то всегда мимо нее, или сидел на обочине дороги, нетерпеливо дожидаясь, пока шофер отремонтирует сломавшуюся машину. Но чаще всего его удерживала какая-то девушка, не пускала к ней…

Порою Гэрэл в своих мечтах уносилась так далеко, что ей все начинало казаться реальным. В таких случаях ей хотелось подняться на какую-нибудь вершину и крикнуть: «Я здесь!», помахать ему своим платком. Потом побежать ему навстречу, кинуться на шею и разрыдаться.

«Неужели я так сильно любила Того? — задумывалась она и отвечала себе: — Все пронеслось, как гроза, как проливной дождь!»

Гэрэл была еще так наивна, что не могла представить, как все будет в жизни, хотя и уговаривала себя: «Надо все начинать сначала!» Ей казалось, что она успела уже испытать столько горя, что его хватит на всю оставшуюся жизнь.

Что и говорить, доля истины в этом была, если учесть ее возраст и искренность первого чувства, так неожиданно ворвавшегося в ее сердце.

«Надо быть осторожной, а то можно такое натворить, что за всю жизнь потом не расхлебаешь», — шептала она себе.

Каждый стремится уберечь свою любовь от ударов судьбы и сохранить ее в чистоте, но жизнь зачастую огорчает таких мечтателей. Одним желанием ничего не добиться.

Гэрэл не хотелось смотреть на себя. Фотокарточка была изрядно помята и замаслена. «До чего же ты была глупа!» — словно говорили ее глаза на снимке.

Тут вошел Дамдин. Гэрэл вздрогнула. Каждый человек печется о своем имени, а птица — о своих перьях. Вот и Гэрэл покраснела. Ей не хотелось, чтобы он думал о ней как о брошенной. «Что ему Того мог наплести обо мне?» — сверлила голову навязчивая мысль.

Хотя, если бы Дамдин подошел к ней и нежно, успокаивающе погладил ее по плечу, она бы, наверно, разревелась и все ему откровенно рассказала.

Но Дамдин не догадался этого сделать. Гэрэл взяла себя в руки. Дамдин сразу заметил, как она напряглась, но не знал, как выйти из этого неловкого положения. Наконец после томительной паузы он все же нашелся и извиняющимся тоном сказал:

— Гэрэл, ты не сердись на меня… Я не охоч до сплетен и всякой там болтовни.

Гэрэл молчала, опустив голову.

— Гэрэл! А я сегодня таскал по двадцать кирпичей. И вдруг на лестнице столкнулся с инженером Сундуем… Сначала он меня не узнал. Потом признал и говорит: «Работай хорошо! Я знаю одного, который даже орден за такую работу получил», — вдруг сказал Дамдин, чтобы как-то отвлечь ее.

Гэрэл робко посмотрела на Дамдина и, вспомнив его недавний взгляд, полный страсти и любви, вдруг почувствовала, как что-то шевельнулось в ее душе. Этот необыкновенный — такого она раньше не замечала — взгляд напомнил ей того всадника, который летел мимо нее на крылатом аргамаке. Ей показалось, что он повернул своего скакуна и направился прямо к ней…

Они молча разошлись, ничего не сказав друг другу. После ужина Гэрэл была весела и предложила Дамдину погадать на картах, пояснив, что еще в детстве, отдыхая в пионерском лагере, научилась гадать. Она сразу же взялась предсказать ему о его суженой. Дамдин удивлялся «прозорливости» карт и тихо сопел, объятый думами о своей будущей жизни. Если выпадала дама, это, конечно, была Гэрэл, а если король — то он сам.

Дамдин так влюбился в Гэрэл, что у него сердце разрывалось не то от радости, не то от раскаяния, а может, и от страха перед неизвестностью…

Глава десятая

Опытные учителя легко определяют не только склад мышления, наклонности и способности своих будущих подопечных, но и то, в каких условиях они живут и воспитываются. Для этого они в первый же день раскладывают на столе цветные карандаши и просят детей выбрать свой любимый цвет и нарисовать то, что им нравится.

Сам выбор цвета уже говорит о многом. Красный цвет, к примеру, выбирают обычно сметливые дети с острым, ярким восприятием и, возможно, любящие всякие наряды и украшения. Голубой цвет выдает стремление детей к свободе, простору — вероятно, из-за того, что дома их ограничивают в этом. Черный же цвет, без сомнения, признак трудной и тяжелой жизни в семье. Не исключено, что в их воображении и вся предстоящая жизнь видится мрачной и грустной.

Что же касается их способностей, то все становится ясным по исполнению рисунка.

Познакомившись таким образом со своими учениками, учителя начинают соответственно и работать с ними, чтобы избежать впоследствии непоправимых ошибок.

Точно так же поступал и Жамбал, когда приходилось ему иметь дело с новичками. Сначала он заставлял их выполнять на стройке самые разные задания, а сам внимательно наблюдал, чтобы в будущем определить, кому какая работа больше подходит.

Не изменил он этому принципу и на сей раз. Свой первый рабочий день Дамдин начал с того, что возил на одноколесной тачке раствор, затем таскал кирпичи. Чогдов же месил раствор. Словом, все были расставлены по местам.

Как-то после работы Жамбал подозвал Дамдина и попросил:

— Сынок! Зайди вечерком к нашим хозяйственникам…

Дамдин немало удивился, но все же пошел к завхозу. Им оказался высокий худощавый человек с продолговатым лицом и длинной тонкой шеей.

— А-а! Значит, ты и есть Дамдин? Так-так, Дамдин… Верно, что тебе негде жить? — сказал он и повел Дамдина к двухэтажному дому.

В коридоре горел тусклый свет, вкусно пахло; с криком носились дети, играя в пятнашки. Завхоз повел Дамдина по лестнице на второй этаж. Там по обе стороны коридора тянулись двери, одна против другой. У каждой стоял белый ящик с дровами.

«Общежитие!» — мелькнуло в голове у Дамдина, и тут завхоз, остановившись у двери под номером 26, сказал:

— Занимай эту комнатенку. Хорошо иметь знакомых… Самбу просил позаботиться о тебе. А ты его братишка, что ли? Лучше я ничего не могу предложить… Только не вздумай мне тут окна бить и все такое прочее. Вообще-то неплохая комната, пол крашеный… И смотри, не возомни себя тут князем каким, возможно, я подселю к тебе кого-нибудь. — И удалился, вручив оторопевшему Дамдину ключ.

Войдя в комнату, особой радости Дамдин не испытал — здесь было довольно прохладно и грязно. У печки стояли несколько пустых бутылок из-под ягодной наливки, на подоконнике лежала книжка с оторванной обложкой, на стене висел портрет девушки, вырезанный из журнала. Старый стол на толстых ножках и табуретка были покрыты толстым слоем пыли. Была здесь и солдатская кровать зеленого цвета с порванной сеткой.

Оглядевшись, Дамдин закрыл комнату и вышел. Утром он рассказал обо всем Чогдову. Тот прямо-таки расцвел:

— Вот это отхватил! Человеку, у которого появилась крыша над головой, и тысяча ланов[62] не нужна… Давай-ка жить вместе, а? Не вздумай кого-нибудь впустить! Я сразу же после работы к тебе перееду…

Можно понять Дамдина, который никогда раньше не жил в городе и не подозревал, какое счастье ему привалило. С другой стороны, его огорчало то, что придется жить одному. Поэтому он больше радовался Чогдову, чем своей комнате.

Чогдов в обеденный перерыв осмотрел его комнату, а вечером нанял извозчика и переехал. Всего-то имущества у него оказалось односпальная кровать, этажерка для книг и два чемоданчика.

В первую очередь они постарались избавиться от грязи и пыли, а потом уже начали обставлять комнату. С кровати Дамдина содрали сетку и вместо нее положили настил, сбитый из досок. Затем купили несколько деревянных ящиков в магазине и соорудили из них шкафчик для посуды. Стол накрыли голубой клеенкой. Купили цветастый материал и занавесили окно.

Правда, посуды у них было маловато, поэтому при гостях приходилось есть поочередно. Но с каждым разом они потихонечку приобретали все необходимое и вскоре вполне стали сходить за настоящий айл.

Такая жизнь пришлась по душе Дамдину, хотя первое время он, оставаясь один, не находил себе места и сожалел, что оставил дом Самбу.

Собравшись уходить от них, он никак не мог решиться и объявить об этом. Нет! Он ничего не ждал от них — гостинцев там каких-то, — но почему-то волновался. Ему казалось, что все теперь кончено, больше он никогда их не увидит.

И все же после некоторого раздумья он прошел в комнату Гэрэл, молча посидел около нее, затем прошел на кухню и, не зная, чем заняться, подмел и без того чистый пол. Потом снова вернулся.

Гэрэл не могла не заметить что-то необычное в его поведении. Подойдя к нему вплотную, она заглянула ему в лицо и с улыбкой спросила:

— Что случилось? Обидел кто на работе? Дамдин чуть приподнял голову, вздохнул:

— Ничего не случилось… Ты не сердись на меня. Хорошо? Я хочу тебе что-то сказать…

Гэрэл удивилась и робко вымолвила:

— Говорите, пожалуйста…

Однако Дамдин никак не мог решиться, взгляд его блуждал по комнате. Наконец он выдавил из себя:

— Я… — Запнулся, проглотил слюну. — Я хочу тебя поцеловать, на прощанье…

Он даже сам не поверил себе, что сказал такое; из глаз будто искры посыпались, и в ушах зазвенело.

— Ой! — вскрикнула Гэрэл, поправляя косы.

— Я ухожу… — Дамдин снова замолк, потом, собрав все силы, добавил: — От вас ухожу.

Гэрэл вздрогнула. Дамдин виновато посмотрел на нее и решительно повторил:

— Я ухожу… Нам дали комнату в общежитии… Говорят, что так надо… Мне нужно жить там, обязательно…

Последнее он сказал так, будто ему кто-то запрещал переезжать. Затем страдальчески посмотрел на Гэрэл. Она подошла еще ближе и, обняв его за шею, подставила щеку:

— Ты ведь знаешь…

Взволнованный и растроганный, Дамдин ушел на кухню, а Гэрэл побежала в комнату к родителям, чтобы сообщить им эту новость.

Когда они все втроем вошли на кухню, Дамдин уже держал в руке авоську, собираясь уходить.

Мать Гэрэл первой запричитала:

— Сынок! Ты в самом деле уходишь от нас? — И с ног до головы оглядела его.

— Комнатку, должно быть, выделили. Вот это хорошо! Стройка есть стройка! Здорово заботятся о своих… Да как же иначе! Рабочие кадры надо ведь готовить! — обрадовался Самбу. — Трудись хорошо, делай все, что скажут, и учись. Труд всему учит… — Тут он запнулся и добавил: — …сынок.

Дамдин молча кивал головой. Ответить он не решался, боясь что-нибудь сказать невпопад, как это было с Гэрэл.

— Да садись… Попей чайку. Куда уж теперь торопиться. Я их просил, чтобы они за тобой присмотрели. Говорил, что ты из худона и впервые в городе… У меня там несколько знакомых, с одним я даже в свое время служил в одном полку, — рассказывал Самбу.

— Теперь к нашему Дамдину и не подступишься, — пошутила его жена и, удалившись в комнату, вернулась, неся в руках старую шинель. — Возьми! Рабочему человеку все пригодится.

Затем она предложила взять и войлочный матрац, на котором Дамдин спал. О шинели Дамдин мечтал давно, поэтому пусть и нехотя, но взял, а вот матрац брать почему-то стыдился.

Гэрэл, догадавшись, что ему неловко, принесла матрац и вручила Дамдину. Он неохотно принял подарок. Однако на этом подношения не кончились. В придачу ко всему преподнесли ему пиалу, пару пачек табака и конфеты.

Гэрэл, глядя на мать, тоже, видимо, решила подарить ему что-то и ушла в свою комнату. Вскоре она появилась оттуда с большим свертком и сама завернула его в матрац. Что было в свертке, она не сказала.

Дамдин так растрогался, что ему впору было заплакать.

— Я всегда буду приходить к вам и никогда вас не забуду! — сказал он, чувствуя, что надо побыстрее уходить, пока совсем не раскис.

— А как же! К кому же тебе еще ходить? Ты для нас как наша Гэрэл, все равно что братишка ей… Вот только я хочу тебе наказать, чтобы ты подальше держался от плохих людей. Люди ведь всякие бывают… Узнают, что ты из худона… — искренне наставляла его мать Гэрэл.

— Правильно! Очень правильно она говорит… Тысячу раз права! Так что трудись хорошо, а все остальное приложится… Помнишь, что говорил Дандар? — поддержал жену Самбу.

Дамдин ловил каждое их слово и кивал головой. Из собственных вещей у него почти ничего не было, а теперь образовалась увесистая поклажа. Вот только он не мог решить, куда спрятать пиалу. Наконец догадался засунуть ее в карман брюк.

Затем он направился к двери, и на глаза у него невольно навернулись слезы. «Вдруг кто увидит там, на лестничной площадке… Стыда не оберешься», — подумал он и, вытирая слезы, шмыгнул носом, словно мальчишка.

Провожающие хозяева не могли этого не заметить. Слезы Дамдина были слезами благодарности за все, что эта семья сделала для него. Они заменяли тысячу слов, которые можно было сказать в ответ на их заботу и участие в его судьбе.

— Бедняжка… — вымолвила мать Гэрэл и, как любая сострадательная женщина, не выдержала и прослезилась.

Самбу ничего не сказал и закурил. Задумчивая Гэрэл, точно вдруг спохватившись, бросила родителям:

— Я провожу его.

До автобусной остановки они шли молча, ни словом не обмолвились. Когда подошел автобус, Дамдин дрожащим голосом проговорил:

— Ну, до свидания, Гэрэл! Фотокарточка твоя со мной… Я всегда буду помнить тебя… — И вошел в автобус.

Уже из окна автобуса он видел, как Гэрэл, поминутно оглядываясь, медленно шла к дому. Дамдин старался запомнить каждый ее шаг, каждое движение, чтобы при встрече подробно рассказать ей о том, как они расставались.

Чогдов родился и вырос на юго-западной границе страны, в долине озера Бигэр. В разговоре он частенько вставлял слово «искони», а обо всем хорошем и поразившем его неизменно говорил «Похвально!» или «Вот это искусство!».

Окончив среднюю школу, он стал учительствовать в начальной школе сомона Дарви. Проработав там два года, был приглашен в аймачный клуб артистом. За год сыграл несколько главных ролей в драматических спектаклях. Зрители принимали его восторженно, и он всерьез стал подумывать о карьере актера. Как раз в это время приехал к ним из столицы какой-то важный человек и, после спектакля подойдя к нему, обрадовал: «Твое место в театре!»

Чогдову ничего другого и не нужно было. Он уволился и отправился в Улан-Батор искать свое счастье на театральных подмостках. Однако мечте его не суждено было сбыться — актерского таланта, о котором в один голос говорили ему в аймаке, у него не оказалось.

Чогдов любил рассказывать Дамдину о диковинках Заалтайской Гоби: о тахи, о диком кулане, об алмасах. Глаза его загорались особым блеском, когда он начинал рассказывать об охоте на горных козлов и аргали[63] в живописной местности под названием «Девять котлов священной горы Ээж». Хорошо знал он и гобийские народные песни.

Каждое утро, едва поднявшись с постели, он отрывал от настенного календаря листок и сообщал: «Сегодня такая-то историческая дата или юбилей такого-то деятеля». Затем читал русские книжки, заглядывая в русско-монгольский словарь, и называл все это «уроком русского языка». При этом он каждый раз напоминал, что один его хороший друг таким образом в совершенстве овладел русским.

Годы учительства он не любил вспоминать, считая их потерей драгоценного времени. «Учителем хорошим я никогда бы не стал», — нередко говорил он.

Иногда утро у него начиналось с чтения стихов. Здесь с ним никто не мог соперничать. Он так много их знал наизусть, что, если бы было время, наверняка мог бы читать целый день. Стихи были разные, но всегда брали за сердце. Очевидно, у него был хороший вкус, и пристрастился он к поэзии, наверное, с детства.

Каждый раз он читал новые стихи, хотя никто не видел, как он их заучивает, а одно стихотворение любил больше всего:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

Декламируя, он никогда не досказывал стихотворения до конца, зато, затаив улыбку в прищуре своих глаз, изрекал: «Похвально написано!»

Иногда Дамдин, удивляясь его памяти, спрашивал:

— А ты все сам пишешь, да?

— Ну что ты! Чужие стихи запоминаю… В молодости надо как можно больше заучивать наизусть. Что может быть прекраснее хороших стихов! — отвечал Чогдов.

Он внимательно просматривал все свежие газеты и, если там попадались стихотворения, аккуратно вырезал их или переписывал себе в тетрадь. Этим его любовь к поэзии не ограничивалась. В свободное время он мог часами рассказывать о жизни писателей, об их семьях, детях и о том, как и при каких обстоятельствах было создано то или другое произведение.

Стоило кому-нибудь пренебрежительно отозваться о каком-нибудь писателе, как он решительно брался защищать его, наизусть цитируя при этом его произведения. Вот такой это был человек: он и мысли не допускал, что писатели могут быть плохими людьми.

Если ему случалось на улице встретить какого-нибудь писателя, радости его не было конца. Он мог об этом рассказывать потом весь вечер.

Однажды Дамдин, подражая другу, решил выучить наизусть хотя бы одно стихотворение. Взяв в руки книгу, он стал листать ее, но там, как назло, коротких стихотворений не оказалось. «Ээ-ээ! Такие длинные стихи мне до смерти не выучить, — расстроился он и откровенно признался Чогдову: — Не могу. Как ты их запоминаешь?» Потом, однако, вспомнил про Данжур-гуая, который, выучив большое стихотворение «Седая мать», выступал на концертах. «Неужели я, двадцатилетний парень, хуже старика?» — подумал он и снова принялся листать книгу. Наконец выбрав самое короткое стихотворение, стал учить его. На это у него ушло дней шесть.

Корпя над ним, он испытывал странное ощущение. Вроде бы все стихотворение уже держалось в голове, но до языка не доходило, и выговорить его он не мог. А бывало и так, что стоило ему начать читать, как все напрочь вылетало из головы. Бесконечные неудачи совсем его замучили. Иногда он даже зрительно представлял себе не только строки, но и целые строфы, однако они у него никак не хотели обрести звук. В конце концов он сообразил, что все дело в голосе, и, несколько раз кашлянув, чтобы прочистить горло, попробовал читать… Восьмистишие было с трудом преодолено.

Чогдов тут же подарил ему тетрадку со стихами в качестве вознаграждения за победу над собой.

Вот так они и жили вдвоем.

Однажды Жамбал собрал всю свою бригаду из семи человек и сообщил:

— Нам предстоит поехать в худон… Теперь там будем строить. Все должны быть готовы. Учтите, что со дня на день тронемся.

Вообще-то Жамбал со своей бригадой мог бы оставаться на стройке и никуда не ехать, но здесь он не получал от работы полного удовлетворения. Ему казалось, что на большой стройке ребят ничему путному не научить, так как подходящих условий для этого, по его мнению, здесь не было.

Он провел несколько бессонных ночей, размышляя об этом, и твердо решил найти небольшую стройку, чтобы незамедлительно отправиться туда. Вскоре его поиски увенчались успехом, и он обратился к начальству:

— Большое начинается с малого. Об этом вы, конечно, знаете не хуже меня. Большая стройка пагубно отражается на новичках… Они быстро привыкают к бездумному исполнению, да к тому же трудно следить за всеми. У меня есть свои соображения на этот счет. Поэтому мне хотелось бы со своей бригадой отправиться в худон. Начнем с малого. Я сам буду все показывать и учить их. Мне кажется, что так дело пойдет и пользы будет больше для всех.

Начальство единодушно поддержало Жамбала:

— Хорошая идея! А как же иначе готовить знающих рабочих! Квалифицированные кадры нам очень нужны!

Вот так и прибыл Дамдин со своими друзьями в долину Ийвэн-Гол.

Глава одиннадцатая

«Откуда взялось столько хлеба?» — удивлялся Дамдин. Его комбайн плыл по бескрайнему хлебному полю, словно по морю, и он никак не мог остановить его. Пшеница была такая высокая, что колоски задевали щеки Дамдина.

«Надо же было уродиться такому богатому урожаю», — бормотал он, всматриваясь в даль. Комбайн его по-прежнему непослушно рвался вперед — Дамдин устал нажимать на тормоза.

Вконец растерявшись, он снова посмотрел вперед, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Вдалеке виднелась гора Дэлгэрхангай.

Еще больше удивился он, когда увидел, что вся долина до самого подножия горы превратилась в хлебное поле. На легком ветру оно переливалось золотым блеском, и по нему, догоняя друг друга, бежали волны.

Дамдин направил свой комбайн прямо на Дэлгэрхангай и только тут обнаружил, что кабина у него значительно выше, чем у обыкновенных комбайнов. Из нее вся местность обозревалась как на ладони. Видимость была прекрасная.

Он уже успел сообразить, что ведет жатву где-то неподалеку от Ханцуй-Бут. Номгон-Даравгай был отсюда на расстоянии примерно в пол-уртона, но он хорошо видел все, что там происходило.

У одной юрты дверь была открыта, вокруг наперегонки носились ребятишки. Неподалеку спокойно лежал табун. Гнедой жеребец, отогнав несколько лошадей, уводил их в степь. Потом Дамдин заметил жеребенка, который дремал в стороне от табуна, часто-часто взмахивая хвостиком.

Дамдину казалось, что он с давних пор наперечет знал всех здешних жителей, но сейчас, глядя на нескольких всадников, мчавшихся во весь опор, никак не мог припомнить их в лицо.

Его взгляд задержался на всаднике, одетом в светло-серый дэли с желтым поясом. «Кто бы это мог быть? Кто у нас так одевался-то?» — мучительно вспоминал Дамдин, пока не увидел его узорчатые гутулы. Ну конечно, это ведь Базаржав.

Обрадованный Дамдин хотел окликнуть его, но у него вдруг пропал голос. А тот, привстав на стременах, мчался так, словно не мог удержать своего пегого скакуна. Вскоре он настиг других всадников и поскакал дальше.

Дамдин пожалел, что ему не удалось встретиться с Базаржавом. Но тут он неожиданно услышал странный шум. Прислушавшись, он с удивлением понял, что это журчит река. «Откуда могла здесь появиться вода?» — спросил он сам себя и, повернувшись вправо, увидел реку, которая текла у подножия Хангийн-Хурэн и впадала в Синее озеро.

Оказалось, что каким-то образом Онгийн-Гол удалось направить в эти края, хотя на пути реки было немало возвышенностей и холмов. На ее противоположном берегу вдруг показался человек. Дамдин сразу его узнал. Это был Надоедливый Намжил.

Старик быстро шел вниз по течению реки и, поминутно поднимая руки, восклицал:

— Ох и пришлось нам потрудиться, чтобы свершить такое… Подумать только — изменить русло Онгийн-Гола! А ты спроси у меня, как это нам удалось… В тридцать каком-то году, уж не помню, пытались прорыть канал, но дело не довели до конца — силенок нам не хватило… И прозвали его тогда «Сухим каналом дарги Ху». Заброшенный и забытый, он весь зарос травой да кустарником так, словно его и не было никогда. Нынешняя молодежь о нем и слыхом не слыхивала. Недавно мы решили его разбудить, но снова забросили. На этот раз нарекли его «Недорытым каналом дарги Ду». Ну, об этом-то уже знают все. Дело-то ведь недавнее… А теперь что? Буквально прошлой ночью пришли мы сюда, несколько человек, и вот результат… Эту мысль подал дарга Данжур, а его слово для всех аратов закон. Нас, членов объединения, было всего-то несколько человек, но совершили мы такое… Много поколений дэлгэрхангайцев нас не забудут! — Надоедливый Намжил на ходу размахивал руками. Одет он был так же, как и прежде, в те времена, когда Дамдин жил в Гоби. Полы дэли у него были пристегнуты к поясу — видно, чтобы не мешали при ходьбе. Похоже, он очень спешил куда-то.

Наблюдая за стариком, Дамдин улыбался, и вдруг на глаза ему попался еще один всадник. Вглядевшись, он узнал Цокзола, который стоял на самом краю поля, еле удерживая своего скакуна.

Дамдин хотел приблизиться к нему, но конь Цокзола испуганно прядал ушами и норовил встать на дыбы. Дамдину казалось, что он чувствует горячее дыхание жеребца. Губы Цокзола беспрерывно шевелились — он что-то говорил, размахивая руками, но как Дамдин ни вслушивался, ничего не мог разобрать из-за шума комбайна, который продолжал двигаться по хлебному полю.

— Из-за этого грохота ничего не слышу! Забыл, как останавливают комбайн! — крикнул Дамдин.

В ответ Цокзол, который тоже, видимо, ничего не слышал, помахал рукой и, развернув коня, ускакал. Дамдин очень расстроился, подумав: «Наверное, Цокзол-гуай что-нибудь очень важное сказал, а я не слышал. Что же делать?..»

Комбайн направлялся к краю поля, туда, где текла река… «Как же быть? Даже если мне удастся ее переехать, там ведь начинается Хангийн-Хурэн… Комбайн может вдребезги разбиться о камни», — забеспокоился Дамдин и вдруг увидел свою мать. С чайником в руке, босая, она бежала по борозде.

— Мама! Забыл, как останавливают комбайн! — крикнул он ей.

Она бежала ему навстречу, но никак не могла приблизиться, словно была привязана. Недалеко от нее трусил тихой рысью еще какой-то всадник, который смотрел на Дамдина с явным пренебрежением и злорадством и язвительно улыбался.

Это был Жамьян. Он вроде бы ничего не говорил, но Дамдин странным образом слышал его голос:

— Скот будет нечем кормить… Когда это мы, монголы, ели всякую зелень или сеяли хлеб? Никогда! Нам подавай мясо и молоко! А теперь из-за этого хлеба угробили все пастбища. Да какие! Весною в Ханцуй-Бут цвела карагана, а осенью сколько здесь было полыни! Такое пастбище для верблюдов и лошадей вряд ли где еще можно сыскать. А теперь что? И все из-за этого Дамдина. Стоило этому злосчастному съездить в Хангай и пригнать вот эту чудовищную машину, как все пошло прахом. Такие пастбища уничтожить! Разве мыслимо это?..

Дамдин хотел ответить ему, но из этого ничего не вышло — губы у него шевелились, а голоса не было. Разгневавшись на Жамьяна, он попытался подъехать к нему, чтобы высказать все, что о нем думает, но комбайн был по-прежнему неуправляем.

«Как же его остановить?.. Так и буду кататься, что ли?» — снова забеспокоился Дамдин и внезапно услышал чей-то крик: «Вставай! Вставай!»

«Не могу встать. Ноги совсем отяжелели», — хотел ответить Дамдин, но опять с губ сорвалось только беззвучное бормотание. Тогда он решил опереться на что-нибудь, чтобы приподняться, и в эту минуту услышал:

— Эй! Что с тобой? — и почувствовал толчок в бок.

С трудом открыв глаза, Дамдин увидел Чогдова, который удивленно смотрел на него.

— Что с тобой?

— Сон видел… — радостно улыбнулся Дамдин.

Ему казалось, будто он наяву слетал домой и встретился со своими земляками и матерью. На душе было не то грустно, не то радостно.

Видимо, уже рассвело. В тоно смотрело темно-синее небо. За ночь юрта изрядно поостыла, и Дамдину не хотелось вставать. Кто-то уже завел машину, которая тарахтела прямо за стеной. В соседней юрте уже было шумно.

Такой вот странный сон приснился Дамдину в последнюю ночь пребывания в госхозе. За все время, как уехал он из дома, ни разу не видел во сне свой айл. Поэтому сейчас и было ему приятно перебирать в памяти всех, кого посчастливилось увидеть во сне. «Вот бы на самом деле протянули к нам канал… Как бы тогда наши зажили… Радости сколько…» — с улыбкой думал Дамдин.

Чогдов уже встал и молча ходил по юрте.

Дамдин с Чогдовом с того дня, как выехали из города, можно сказать, ни на минуту не расставались. И в этой юрте они спали рядышком — головами к стене, а ногами к очагу.

Бригада Жамбала прибыла тогда в госхоз Цаган-Толгой поздно, но в айлах еще не спали. Однако Жамбал решил в ночное время никого не беспокоить. Справившись у встречного о строящейся начальной школе, они прямиком двинулись туда и начали устраиваться на ночлег.

Поскольку в пути они плотно пообедали, то решили обойтись до утра сухим пайком, а он был припасен у каждого. Расположились спать прямо под открытым небом у строящегося здания.

«Другого выхода у нас нет!» — объявил бригадир, и никто не ослушался его. Даже ночное небо и звезды казались здесь какими-то необыкновенными. Чогдов с Дамдином легли спать рядом. Дамдин долго не мог уснуть, думая о своей жизни. В конце концов он пришел к выводу, что он счастлив: «Как хорошо быть вот в таком коллективе».

Центр госхоза, как заметил утром Дамдин, был ничуть не меньше аймачного центра, куда он выезжал с концертной бригадой. Здесь было много вполне приличных зданий и юрт. У школы, которую им предстояло строить, была уже готова коробка. Запас стройматериала, сложенный рядом, обрадовал ребят.

— Значит, будем достраивать!

— Работа пойдет! Материал-то под рукой…

Бригада Жамбала из семи человек, сформированная еще в городе, приехала сюда в несколько измененном составе. Вместо двух новичков, оставленных в городе, взяли столяров.

Дамдин с Чогдовом были слегка разочарованы. Они предполагали, что и здесь будут специализироваться на кирпичах, но не тут-то было. Здание оказалось бревенчатым, да к тому же и работы оставалось немного: отштукатурить внутренние стены, настлать полы, потолок, поднять крышу и покрасить ее.

Жамбал на другой же день поставил себе палатку, а вся бригада устроилась в юрте.

До обеда Жамбал с директором школы пропадал в дирекции госхоза, решая всякие хозяйственные дела. Вернувшись, сообщил, что для перевозки воды им дали вола и что с питанием он тоже все уладил. Затем он всех расставил по участкам. Дамдину досталось готовить раствор и штукатурить стены. Чогдову предстояло заняться тесом для пола и потолка. Воду решено было возить всем по очереди.

На первый взгляд здание казалось маленьким, но в нем были четыре большие комнаты и просторный коридор. Стали поговаривать, что работы здесь хватит надолго.

Жамбал, переодевшись в рабочую одежду, вышел к своим.

— Ну, ребятки, приготовьтесь, чтобы все у вас было под рукой.

Столяры взялись за рубанки, топоры, а те, что были определены на раствор, приготовили ведра, бочки, корыта… Директор школы привел в упряжке вола и передал его Жамбалу.

Работа началась.

Жамбал, как успели заметить ребята, много читал специальных книг по строительству. Поэтому-то они ничуть не сомневались в его квалификации и за короткое время привыкли уважать его. Жамбал постоянно подсказывал им, как лучше обращаться с рубанком, как устанавливать его лезвие и даже как лучше держать мастерок. В кармане комбинезона бригадир постоянно держал длинный оселок. Взяв в руки чей-нибудь рубанок, он закрывал один глаз и, словно целясь из ружья, осматривал его лезвие; зачастую снимал его и, раз-другой плюнув на оселок, начинал точить. Удивительным было то, что в его руках даже самое тупое лезвие превращалось в бритву, которой можно было и полынь бесшумно срезать. То же он делал и с пилами, топорами — и всегда сам показывал, как надо правильно с ними обращаться.

Дамдин с восторгом наблюдал за тем, как Жамбал ловко обращался с мастерком. Раствор он влепливал в стену резким неуловимым броском и тут же заглаживал его мастерком.

— Ребятки! Человек учится, наблюдая за другими, а со слов вряд ли чему можно научиться, — любил при этом говаривать он. — У меня, наверно, тоже чему-то можно научиться, но вы смотрите, как другие работают. Очень полезно…

Однажды он расщедрился и похвалил Дамдина:

— У нашего Дамдина глаз остер. Этот парень, знаете, все схватывает на лету и никогда ничего не забывает.

Для Дамдина его похвала была дороже всяких орденов. С этого дня он твердо поверил в свои силы и стал работать с еще большим рвением. Он с удовольствием вдыхал запах смолы и почти физически ощущал, как он стал действовать уверенно и легко.

Начал он с того, что сдирал кору и скоблил бревна для стропил и конька — главной верхней балки крыши. Работа эта оказалась не такой уж легкой. Несколько раз промахнувшись, он едва топором не повредил себе ногу.

Редкий гобиец за свою жизнь берет в руки топор, а у этого лезвие было острым словно бритва. Дамдин изрядно попотел, прежде чем приноровился к нему.

У себя дома Дамдин мастерски орудовал булыжником, пусть и величиной с человечью голову. Он мог высоко поднять его над головой и так опустить, что от него одни куски летели. А все дело в том, что в Гоби саксаул колют булыжником — любой топор против него бессилен.

Впервые взявшись обтесывать бревна, Дамдин вспомнил, как однажды в сомонном центре помогал девушкам на фельдшерском пункте готовить дрова для печки. Когда он пришел к ним, они безуспешно пытались распилить саксаул на чурки. «Как же они собираются здесь жить у нас, если не умеют даже раскалывать саксаул?» — подумал тогда Дамдин и показал им, как это делают. Взяв булыжник, он в один миг наколол им дров и был страшно доволен. А вот тут, чувствуя свою беспомощность, озирался по сторонам, боялся, как бы кто не заметил его неуклюжие взмахи топором.

Жамбал, как всегда, появился вовремя. Взяв у него топор, он словно перочинным ножом соскоблил кору, показав Дамдину высший класс мастерства.

— Не беспокойся! Со временем все будет получаться… Как человек учится говорить, так и здесь самому надо до всего дойти… Иначе откуда приобретешь навык, — успокаивал он Дамдина, если тот промахивался и смущался.

Жамбал никогда не выходил из себя. Его спокойствию и терпению можно было позавидовать. В свободное время Дамдин непременно подходил к Чогдову и пробовал рубанком строгать доски.

— Ничего-ничего! Какой спрос с тебя, если ты первый раз в глаза видишь рубанок… Даже я, хоть всю жизнь и не расставался с ним, все равно иногда промахиваюсь, — подбадривал друга Чогдов, когда тот слишком глубоко всаживал лезвие или вхолостую проезжал по доске.

«Я стараюсь, чтобы моих ошибок никто не повторял… Неважно, где и что делает человек! Важно, чтобы он делал все так, как будто для себя», — любил повторять Жамбал. Ему подпевал и Чогдов.

Работа постепенно близилась к концу. Оставалось поднять конек. Тут Жамбал решил совершить обряд окончания строительства и привлек к этому делу директора школы.

— Сегодня нам предстоит отпраздновать поднятие конька. Традиция эта перешла к нам от наших дедов, прадедов… Кумыса, правда, у нас нет, но директор нам выделил козу… Из нее мы сделаем бодок[64] — вот и отпразднуем… А как же… — сказал он и привязал к коньку хадак.

Вскоре все отправились на Ийвэн-Гол, ведя на поводу жалобно блеющую козу. Дамдину до этого не приходилось видеть, как делают бодок из козы, и он, решив удивить всех, сказал:

— А у нас готовят бозлог… Вкуснее ничего не ел.

Тут все загудели и начали расхваливать бодок из тарбагана.

…Это случилось несколько лет тому назад, когда Дамдин впервые приехал в айл Цокзола, чтобы пасти их скот. Как-то вечером Цокзол вернулся с охоты и привез несколько бозлогов. Цэвэлжид поспешила разжечь огонь в очаге у юрты, поставила кипятить воду в котле, а сама быстро и ловко распотрошила зверьков и опалила их.

Дамдину до этого не приходилось пробовать их мясо, поэтому он с любопытством следил за Цэвэлжид. Опалив зверьков, она положила их рядышком у очага.

Дамдин взял одного из них в руки, чтобы поближе разглядеть, но, увидев оскал его передних зубов, тут же швырнул на землю и ушел помогать Улдзийме доить овец.

Возвратившись, он снова подошел к печке и почувствовал запах не то конины, не то бараньей головы или ножек, и у него слюнки потекли.

Обычно в худоне пост начинался весной, когда в избытке появлялась молочная еда, и продолжался до глубокой осени, а у некоторых и до зимы, которая приходила в месяц Свечи.

Айл Цокзола не составлял исключения. Всем, конечно же, хотелось мяса, однако пост соблюдался строго. А тут Дамдину представился счастливый случай: попробовать мясо бозлога. От этого он пришел в радостное возбуждение и с нетерпением ожидал ужина.

Крышка котла подпрыгивала, вокруг разносился приятный мясной аромат. Дамдин не выдержал и решил заглянуть в котел. Он снял крышку и, наклонившись, увидел, как в кипящей воде, словно слепые щенята, барахтались голые тушки зверьков.

Дамдин испуганно крикнул и бросил крышку. На его крик из юрты выбежала Цэвэлжид.

— Что случилось?

— Ужасное… Просто ужасное увидел… — прошептал Дамдин.

— Объясни толком, — вмешалась Улдзийма, выбежавшая следом за матерью.

— А что там в котле? Я чуть… — И стал протирать глаза.

Те захохотали:

— Да, если раньше не видел, действительно можно испугаться…

Так Дамдин впервые увидел, как готовят мясо бозлога. Но потом, не брезгая, все же наелся до отвала. Об этой истории он подробно рассказал Чогдову, а тот в свою очередь стал нахваливать мясо аргали и кулана.

Никто не хотел уступать, нахваливая излюбленную еду той или иной местности. Один юноша из Завханского аймака считал, что вкуснее блюд, приготовленных из ячменной муки, ничего быть не может; а двое из Центрального и Баянхонгорского аймаков спорили, доказывая, что никакая еда на свете не может сравниться с бодоком из тарбагана. Дамдин, решив удивить всех, рассказал о неповторимом вкусе и аромате чая, заправленного мукой гобийского кумарчика и курая.

Спор этот не прекращался, пока на стол не подали бодок. После обеда все отправились на Ийвэн-Гол, выстирали одежду, освежились сами, побрызгав друг на друга водой, и легли загорать, с удивлением заметив, как налились у них мускулы.

Дамдин чувствовал необыкновенную радость и думал, что он нашел именно то счастье, которое давно искал, даже не подозревая, что оно будет таким.

Чогдов стоял на берегу и, раскинув руки, будто хотел взлететь, как всегда мастерски декламировал стихи:

В лучах закатных, моя река,

Червонным золотом переливаешься.

При лунном свете, моя река,

Серебром сверкаешь, растекаешься.

То волною, то рябью

Играет твоя вода.

То рябью, то волною

Катишься ты сама.

Дамдину казалось, что горы, накренившись, склоняются друг к другу, а ивы в такт его чтению наклоняются к воде. «Ах! Как хорошо!» — невольно вырвалось у него, и он посмотрел на гладь реки, которая и в самом деле сверкала, переливаясь на солнце.

Дамдин впервые ощутил красоту природы, слушая стихи, и в свою очередь стихи показались ему такими прекрасными, видимо, из-за того, что они прочитаны были здесь.

Взглянув окрест, он удивился представшей его взору красоте Хангая и наивно подумал: «Выкопать бы вот этот уголок и перенести его к подножию Дэлгэрхангая или Хух-ово».

…После праздника начались будни. Дамдин все чаще стал вспоминать Гэрэл. За день до отъезда сюда он заходил к ней. Она проводила его до автобуса и, прощаясь, напутствовала:

— Счастливого пути! Помни, что я тебе говорила, и все забудь…

Дамдин стоял молча, не поднимая головы. Потом, отпуская ее руку, сказал:

— Ну, я пошел… Будь счастлива!

Он ничего больше не смог произнести, хотя и намеревался поговорить с ней о многом. Продолжая топтаться на остановке, он провожал грустным взглядом Гэрэл, пока она не скрылась в толпе.

На другой день они долго ждали машину, но все же в путь отправились до обеда. Провожая их, секретарь комитета ревсомола строительного управления обратилась к ним с напутственным словом, где призвала их высоко нести честь ревсомола и оправдать оказанное им доверие. В заключение она водрузила на капоте красный флаг.

Дамдин слушал ее рассеянно, поминутно озираясь по сторонам в надежде, что Гэрэл придет проститься. Он вглядывался в толпу до тех пор, пока машина не миновала мясокомбинат, но девушки так нигде и не заметил.

В машине запели, и только тут он пришел в себя и стал подпевать.

— Город! Многолюдный город, огражденный со всех сторон горами… Чего только в нем нет! Каждый, кто приезжает сюда, проходит большую жизненную школу, — говорил Жамбал нарочно громко, чтобы все слышали.

Его слова подтолкнули Дамдина на размышления… Действительно, город, должно быть, меняет человека, возвышает его… Человек здесь невольно впитывает в себя то, чего у него в жизни раньше не было. Пусть мне и не суждено овладеть всем, что он преподносит, но постигнуть науку труда я, пожалуй, смогу.

«Меня любая горожанка, даже самая невзрачная на вид, притягивает к себе. В каждой из них есть что-то такое, чего не найдешь у наших худонских», — говорил когда-то ему Базаржав, изображая на лице легкую грусть. Дамдин почему-то вспомнил сейчас и об этом.

Бригаде Жамбала вскоре предстояло возвращаться в столицу. Поговаривали, что за работу им заплатят чуть ли не по тысяче тугриков. Раньше он и представления не имел о том, что за работу можно получать деньги, но теперь начал понимать, как высоко оценивает государство труд рабочего.

Глава двенадцатая

Молодым людям свойственно в свободное время вместе веселиться и отдыхать. Случается, что они, если между ними устанавливается крепкая и настоящая дружба, делятся между собой и сокровенными сердечными тайнами, хотя никто не заставляет их это делать.

Застенчивый Дамдин, поступив работать на стройку, сделал для себя немало открытий и заметно изменился.

Среди строителей, если не считать Чогдова, только он представлял необъятную Гоби. Чогдову же больше нравилось, когда его называли не гобийцем, а алтайцем.

— Представитель южного края — Красной Гоби, где не растут деревья, не журчит вода, — подшучивали над Дамдином друзья, но он не оставался в долгу:

— Как живется вам, мои дорогие, без монгольского лука, без верблюдов? — И весело хохотал.

Признаться, Дамдин любил, когда друзья вот так над ним подсмеивались, ибо он тайно гордился, что родом из Гоби. А ведь такие шутки не всем бывают по душе.

В их бригаде был парень с всегда грустным лицом, который держался особняком и ни с кем не дружил. Он любил подолгу сидеть у костра, обхватив колени, и не моргая смотреть в одну точку. В бригаде его окрестили «бобылем», «философом», «неуживчивым» и почти никогда не обращались к нему по имени. А вообще-то его звали Шаром. Он ни с кем не вступал в разговоры и молчал даже тогда, когда остальные гоготали на всю юрту, рассказывая друг другу какие-нибудь смешные истории.

И на работе он тоже старался держаться особняком. Никогда не просил помощи у других, да и сам никому не помогал. Во время перекура усаживался подальше от всех и закуривал последним. При этом он никогда не вытаскивал свою пачку из кармана, а ловко доставал одну-единственную папиросу. Не любил даже, когда кто-нибудь просил у него прикурить.

В магазины или еще куда-нибудь Шар ходил один, тайком от всех. Купленное печенье, пряники съедал, спрятавшись где-нибудь за углом. Работал же он неплохо и вполне справлялся.

Для строителей наступал настоящий праздник, когда подходила очередь Шара возить воду на том самом буром поле с налитыми кровью глазами. Тут уж они торжествовали и веселились вовсю. Дело в том, что Шар уж больно неумело обращался с волом. Стоило ему того увидеть, как он менялся в лице, словно его отправляли на каторгу. Он начинал умолять всех подряд, чтобы кто-нибудь вместо него поехал возить воду, но никто не соглашался, хотя он и предлагал за это солидную мзду. В конце концов Шару ничего не оставалось, как самому отправляться на реку.

Правда, хотя он сам и чуждался общества, но каких-либо причин, чтобы оно чуждалось его, не было: никому ничего плохого он не делал. Поэтому Дамдин, смеясь над ним вместе со всеми, все же в душе его жалел. Однажды он даже уступил и поехал возить вместо него воду, за что ему досталось от друзей. «Снюхался с Неуживчивым Шаром», — загалдели они. Серьезное внушение сделал ему и Чогдов. С тех пор, несмотря ни на какие уговоры Шара, он уже не соглашался.

Ребята много говорили о нем между собой. Случалось, что и в открытую насмехались. Причин для этого было предостаточно. Шар был настолько эгоистичен, будто жил не среди людей.

Ребятам тяжело было выносить его, вот они и зубоскалили, надеясь, что его проймет и он изменится. Однако Шар ко всему был глух. Даже в самые критические ситуации, когда нужно было кому-нибудь подсобить, он отговаривался:

— А мне за это не заплатят!

Ну как можно было терпеть его, если, кроме собственных интересов, он ничего не признавал, ни о чем и слышать не хотел! Поэтому-то и было к нему такое отношение, хотя никто преднамеренно не хотел его унизить или втоптать в грязь его доброе имя, как, очевидно, считал он сам.

Как-то вечером все уехали играть в волейбол, лишь Дамдин с Шаром остались дома. Дамдин сначала не знал, чем заняться, потом вспомнил, что нужно пришить пуговицу к рубашке, и стал искать иголку и нитки. Не найдя их, обратился к Шару. Тот нехотя поднялся, порылся у себя и дал Дамдину иголку с ниткой. Затем он снова сел, уставившись в пол, но потом вдруг резко встал и, подойдя к Дамдину, спросил:

— Дамдин! А ты окончательно решил стать строителем, да?

Дамдин, не ожидавший вопроса, удивился.

— А как же! Если получится, то думаю и каменщиком стать, — ответил он.

Шар некоторое время молчал, а потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Не знаю, не знаю… Иногда мне кажется, что можно больше денег заработать, если стать чистильщиком обуви. — Потом посмотрел на Дамдина и спросил: — Когда вернемся в город, не хочешь ли поработать со мной за компанию?

— Что?! Сидеть на улице и чистить обувь? — негодующе воскликнул Дамдин.

Шар встрепенулся:

— Да-да! Кроме щетки и крема, ничего и не надо! Ведь на этом можно легко разбогатеть… Представляешь — за день почистим двадцати клиентам обувь… Это же двадцать тугриков! Не меньше! Значит, в месяц получится шестьсот. А сколько наберется за год? Посчитай-ка! Выходит, что семь тысяч двести тугриков! А за десять лет? Ты хорошенько подумай…

Расчет Шара поначалу показался Дамдину заманчивым, но он тут же вспомнил китайцев, которые на каждом шагу сидели у толкучки и центральной парикмахерской, чуть ли не хватая за ноги прохожих, и передернулся.

— Нет! Ни за что!

— Нужен тебе этот раствор, глина, пыль от кирпича… Тяжелая и грязная работа! А плата за нее какая? По мне, так лучше вместо этого каждый день иметь свои тугрики… — напоследок еще раз попытался убедить его Шар, но теперь уже своим обычным унылым голосом.

Больше он ничего не сказал, видимо решив, что с Дамдином ему каши не сварить.

Дамдин пришил пуговицу и, возвращая Шару иголку с нитками, снова решительно отказался:

— Нет! Не по мне твоя работа…

Спустя несколько дней Дамдин рассказал Чогдову о предложении Шара. Тот оживился:

— Вот это дело! В два счета разбогатеешь! Куда только деньги будешь девать? Ну, допустим, купишь себе дом… Женишься на какой-нибудь красавице… И придется тебе наглухо закрываться, а то ведь я тебе надоем. — И расхохотался.

Дамдин сразу понял, что Чогдов над ним шутит. С этого дня ребята частенько издевались над Шаром:

— Может, подскажешь, где еще можно было бы легко разбогатеть?

Шар очень злился, так как и в самом деле серьезно думал разбогатеть. Все свое свободное время он только тем и занимался, что подсчитывал, сколько можно заработать на продаже орехов да ягод или на чистке обуви.

…Ребята гордились своим бригадиром и хвалили его за трудолюбие и деловитость. Между собой они частенько разговаривали о нем, строя самые различные предположения о его прошлом. Главную роль здесь брал на себя Чогдов. Он говорил: «Наш бригадир когда-то был, видимо, ламой. Есть в нем что-то такое особенное, какая-то изюминка. Посмотрите, как он работает, как разговаривает…»

Другой, вступая в разговор, передавал историю, услышанную еще в городе: «Говорят, он участвовал в строительстве первого высотного здания в Улан-Баторе и средней школы № 1. Работал вроде бы инженером, и даже награды у него есть — несколько медалей и орденов».

Третий с видом знатока сообщал: «Бригадир-то наш раньше частенько бывал в Советском Союзе и ходил в больших начальниках, а потом его за что-то разжаловали».

…Жамбал был родом из небольшого поселка, расположенного неподалеку от столицы, где жили в основном столярных дел мастера. Не был исключением и его отец, который научил сына своему ремеслу. У Жамбала оказались золотые руки. Его мастерство росло из года в год, и вовсе не случайно, что в 1937 году, когда началось строительство буддийского храма в окрестностях города, он оказался в рядах его строителей.

Вскоре он был обвинен в пособничестве врагам революции, ставшим на путь возрождения религии. Находясь в заключении, Жамбал участвовал в строительстве здания средней школы № 1 и за хорошую работу был досрочно освобожден.

Жамбал недолго ходил в рядовых строителях. Его талант организатора и наставника молодежи быстро заметили, и он был назначен бригадиром. Так что разные слухи и предположения о его прошлой жизни имели под собой почву.

Появившись на строительной площадке, Жамбал в первую очередь натягивал на себя комбинезон. Делал он это не спеша, основательно и ни на что не реагировал, ни на какие вопросы не отвечал. После работы он так же молча переодевался, закуривал свою изогнутую трубку и только тогда вступал в разговоры, не имевшие прямого отношения к делам стройки. Во время рабочего дня он никогда не курил.

Обходя своих подопечных, он внимательно проверял их работу и, быстро, безошибочно найдя какой-нибудь дефект, наставлял:

— Тут, дорогой, надо исправить… Не ленись! В нашей работе не может быть мелочей… Привыкнешь отмахиваться от них — непременно когда-нибудь всех подведешь.

Ослушаться его никто не смел, ибо он никогда без оснований не придирался.

К ним частенько приезжал на велосипеде директор школы, чтобы поинтересоваться, как идут дела. Глядя, как он придирчиво осматривал свое будущее здание, Жамбал не выдерживал и нетерпеливо замечал:

— Теперь осталось только на зуб попробовать… Вообще-то я сам не хуже любого контролера слежу за качеством… Разве не видно? — И начинал громко хохотать.

Строительство подходило к концу. Оставалось лишь оштукатурить стены и побелить их. Все работали с настроением, и никого не надо было подгонять. Дамдину же почему-то казалось, что только он один спешит. Каждый день он работал так, как будто до сдачи здания в эксплуатацию остались считанные минуты.

Жамбал сам месил раствор, прямо-таки колдуя над ним.

«Выходит, это целая наука! Неужели можно точно, как на весах, определить его густоту?» — не переставал удивляться Дамдин, ожидая, когда Жамбал, как обычно, воскликнет: «Готово!»

Дамдин у себя в Гоби не раз наблюдал, как старики готовили раствор — они замешивали глину с корнями ириса, и на этом все кончалось… А уж как он у них держался на стенах, об этом Дамдин не задумывался.

«Если бы я сейчас поехал к себе, то показал бы им, как делают раствор настоящие мастера. А о плотницких делах и говорить нечего. С топором и пилой я теперь управляюсь не хуже, чем со скакуном», — с радостью думал он.

— У вас сейчас самый прекрасный возраст… Впереди целая жизнь. С годами многое поймете! — говорил иногда Жамбал, подходя к ним.

— Значит, недоволен нами… Значит, что-то не так сделали, — начинали беспокоиться в таких случаях ребята.

И все же пришло время порадоваться и им. Комиссия со всей строгостью принимала их работу и не нашла никаких изъянов. Директор школы сделал все, чтобы этот день запомнился. С самого утра он готовил торжественный митинг. Народу пришло много. Можно сказать, весь поселок.

Жамбала было не узнать. Он надел черную рубашку, сшитую под военную гимнастерку, нацепил на грудь четыре колодки, о которых никто из ребят и не знал. «Какими медалями и орденами был награжден наш дарга?» — шептались они между собой.

Вся бригада во главе с Жамбалом подошла к школе. У входа, выстроившись стройными рядами, стояли пионеры. На крыльце поперек входа была натянута красная лента. Около нее стояли несколько человек, среди них и директор школы. Увидев Жамбала, он подбежал к нему и пригласил на крыльцо, а вся бригада осталась стоять в толпе, за рядами пионеров.

Митинг открыл директор Первому он предоставил слово Жамбалу. Затем с приветственными речами к строителям обратились представительница родительского комитета и пионер.

Фундамент здания школы был заложен еще три года назад, но госхоз долго тянул со строительством. Поэтому бригада Жамбала произвела большое впечатление на всех местных жителей: она в кратчайшие сроки и качественно завершила строительство. Об этом много говорилось в приветствиях.

Не успел пионер пожелать строителям успехов, как один мальчик подбежал к Жамбалу и повязал ему красный галстук. Члены бригады восторженно смотрели на своего даргу, но тут пришел и их черед. В тот же миг выбежала вперед целая ватага ребятишек, и всем повязали галстуки.

Затем один молодой учитель огласил приказ директора о награждении всех строителей подарками и, вызывая пофамильно каждого, стал вручать их: почетные грамоты, толстые тетради, авторучки… После этого наступил самый торжественный момент. Директор подошел к крыльцу и разрезал красную ленту, натянутую поперек двери, а забавная девочка с белыми бантиками позвонила в медный звонок, и все школьники устремились в здание.

Дамдин с волнением следил за происходящим и не мог нарадоваться тому, что принял непосредственное участие в строительстве такого прекрасного здания.

Кругом было чисто, нигде ни соринки, а само здание высилось торжественное и нарядное, словно начищенный до блеска сундук. Дамдину хотелось глядеть на него бесконечно, и он думал: «Если бы сейчас вдруг появился здесь кто-нибудь из моих знакомых, я бы ему рассказал, что сам, собственноручно штукатурил стены, красил крышу, наличники…»

Жамбал, возвращаясь после митинга домой, говорил:

— Ребятки! Хорошо служить своей родине, на благо своего народа… Возьмем, к примеру, нашу стройку. Что она из себя представляет? Разумеется, государственную стройку, но мы ведь строили школу и для самих себя. Строим-то мы сами и себе же…

Ребята, впервые в жизни почувствовавшие свою причастность к такому большому государственному делу, гордо вышагивали рядом с бригадиром.

Вечером в столовой госхоза дирекция школы устроила банкет в честь строителей. Дамдин был взволнован и растроган больше всех. Как-то Жамбал, сидя у костра за чашкой чая, говорил: «Смотрю я иногда на дома, здания и думаю: какая долгая жизнь им уготована. Никто не может сказать, живы ли те, кто их строил, но вот творения их рук продолжают жить и служить народу. Это мы все видим. Выходит, что верно говорят: след строителей остается в веках… Где-то лет через двадцать можно будет приехать сюда и удостовериться. Здание наше будет стоять…»

Бригадир, конечно, был прав, но ребята прежде почему-то не задумывались над этим. Теперь Дамдин чувствовал себя совсем другим человеком. Каждый раз, глядя на школу, он непременно вспоминал, как Жамбал хвалил его: «Парень-то остер на глаз, все схватывает на лету…» А Жамбал действительно уже подумывал по возвращении в город выучить Дамдина на каменщика и работать с ним на пару.

В столовой стало шумно и весело. Разговорился Жамбал, хотя выпил-то всего три рюмки архи. Он нахваливал ребят и рассказывал о своих учениках, преуспевающих сейчас в городе. Тут в разговор вмешался директор школы и стал интересоваться у ребят — кто откуда. Те принялись рассказывать о своих сомонах, аймаках, вставляя разные смешные истории. Дамдин, сидевший на самом углу длинного стола, небрежно бросил:

— Выходит, я один гобиец…

— А гобийцы здорово свистеть умеют, — заметил директор. — Я много раз пробовал подражать им, но ничего из этого не получалось. Слюни начинают течь — впору захлебнуться. А они так свистят, что не уступят хангайскому ветру. Когда они свистят, вокруг будто прохладно становится… Правда…

Дамдин все это принял на свой счет, точно речь шла только о нем, и подумал: «Гобийцы не только этим вас могут удивить. У нас много есть такого…» И тут вдруг за столом раздался звук, похожий не то на стон, не то на заунывный плач. Такой звук обычно издает чаша из яшмы или тонкого фарфора, если ее выставить на ветер.

Оказалось, что это Чогдов затянул протяжную песню «Шалзат баахан шарга». Редко когда услышишь горловое пение, поэтому все вмиг притихли. К тому же Чогдов пел замечательно, вкладывая в пение всю душу. Но и напряжения, должно быть, оно требовало огромного, так как лицо его и уши раскраснелись.

Многие слушали, закрыв глаза. Возможно, сейчас перед их взорами неслись по безбрежной Гоби, поднимая пыль, быстроногие куланы, на глади хрустально чистого озера Ихэс отражалась белоснежная вершина Сутайя, пролетали стаи курлыкающих журавлей.

Возможно, они видели пик Бурхан-Будая, покрытый мглой, и слышали свист засохших камышей на берегу озера Бигэр. Но как бы то ни было, все были так растроганы, что, когда Чогдов закончил петь, его приветствовали стоя, а кто-то подбежал к нему и крепко расцеловал.

Дамдин, пока Чогдов пел, очень волновался за друга и, неотрывно следя за движением его губ, удивленно спрашивал себя: «Как он умудряется выводить такие звуки?»

Теперь он облегченно вздохнул и, едва не обронив слезу, подумал: «Так, видно, свистит ветер на снежных вершинах Алтая, а может, сами заоблачные пики так стонут…»

Тут кто-то крикнул:

— Гобийцы ведь нас задавят так! А мы-то, хангайцы, чего молчим?!

Жамбал, не скрывая радости, бросил:

— Давайте, ребята, пойте!

Вскоре пел весь стол. Дамдин подпевал, но осторожно, боясь, как бы не выделиться, и поглядывал на директора, на его гладкую прическу и седину. Закончив петь, все потянулись к рюмкам, а один старик с жиденькой бородкой стал рассказывать о том, что он в год Змеи во время страшного дзута возил в Гоби сено и очень близко познакомился тогда с одним айлом.

— Примазаться хочешь к гобийцам, да? — крикнул кто-то ему, и все засмеялись. Жамбал же стал рассказывать о прославленном строителе Королёве, который участвовал в перестройке здания университета…

— Да! Мастера видно на расстоянии… Он такое там творил — именно творил! — что нам и не снилось. Кирпичи у него летали и сами ложились куда надо. По-другому никак не могу сказать. Вот это кладка была! А после работы он так преображался, что ни дать ни взять ученый или там профессор. Одевался он тщательно и со вкусом…

Увлекшись, Жамбал не преминул вспомнить и о том, как сам получал орден лично из рук маршала Чойбалсана.

— Ох и волновался же я тогда. Весь был в поту, даже неловко думать сейчас об этом…

— Королев-то был удостоен Сталинской премии за строительство жилых домов в Москве… Точно говорю. Сам в газете читал, — рассказывал Чогдов друзьям.

Услышав это, Жамбал с гордостью заметил:

— А я вот с ним с глазу на глаз встречался… Видел, как он работает… Много раз здоровался за руку.

Не удержался и возбужденный Дамдин. Все рассказывали что-то интересное, а он молчал. И, решив удивить соседа, он выпалил:

— А я держался за руку с Дандар-батором… Что, не веришь?

Тот оказался шутником и тут же поднял его на смех:

— У нас тоже был один скотовод… Знатный! Ездил он как-то в столицу на слет передовиков. И вот на одной гулянке перебрал малость и говорит соседу: «Что, если я тебя шлепну рукой, которой держался с маршалом Чойбалсаном?..» Может, и ты того хочешь?

Все засмеялись, а Дамдин очень смутился, но его спас Жамбал, который громко заговорил:

— Большую стройку, конечно, не сравнить с нашей… Там на закладку фундамента приходят руководители партии и правительства, играет духовой оркестр… Все так торжественно… Премьер-министр или Председатель Президиума Малого Хурала произносит речь и кладет в основание фундамента хадак, разливает чай с молоком, бросает монету… Хадак, ясное дело, для успеха всякого начинания, а чай с молоком, сами знаете, король всякой еды… Да вам, ребятки, много раз самим придется участвовать в подобных торжествах… Или вот сдача объекта, тоже ведь не менее интересно…

Среди молодых строителей не было ни одного, кто бы видел своими глазами, как закладывают фундамент большой стройки, поэтому они раскрыв рты слушали Жамбала, в душе надеясь, что когда-нибудь его слова сбудутся.

— Бригадир! А зачем нужна такая церемония? — поинтересовался Чогдов.

— Очевидно, это символ мирного труда и созидания, — ответил тот.

Проводы строителей, организованные по инициативе директора, удались на славу. Дамдину раньше и не снилось такое, поэтому он старался запомнить все до мельчайших подробностей. Правда, несколько подпортили ему настроение два парня из их же бригады, которые из-за чего-то сцепились между собой. Дамдину с трудом удалось успокоить их и уложить спать. «Неужели так легко можно опьянеть? Интересно, как они завтра будут смотреть друг на друга?» — думал Дамдин.

Единственный, кто на банкете лишь пригубил архи, был Шар. Неизвестно, как он выдержал столько времени за веселым шумным столом, не проронив ни слова. За весь вечер грусть и печаль так и не покинули его лица. Возвращаясь домой, он пробормотал: «Мало собираются нам заплатить. Слишком мало. Весной только за черемшу можно выручить две тысячи тугриков…», но все пропустили его жалобу мимо ушей.

После банкета строителям пришлось два дня ждать машину. За это время погода успела испортиться, но никто, кажется, этого не замечал. Душой все уже были в столице.

Жамбал один уехал на попутном грузовике, чтобы к приезду ребят подготовить расчет.

В день отъезда с самого утра ребята собрались у красного уголка госхоза — сюда и должна была подойти за ними машина. Оказалось, что не только за ними. Здесь уже толпилась городская молодежь, приезжавшая подсобить госхозу в уборке хлеба. Багаж их уже был сложен в большую кучу, а сами они прогуливались неподалеку. Те, что остались у багажа, затеяли кучу малу. Поодаль ото всех какой-то парень выводил на старом баяне разухабистую мелодию. Рыжая девица с густо намазанными помадой губами, прислонившись к его спине, подпевала.

Строителям уже приходилось с ними встречаться, но сейчас они держались от них в сторонке. Дамдин, заметив рыжую девицу, подошел к Чогдову и ехидно шепнул:

— Ну, теперь-то видишь, что она тебя бросила…

Чогдов густо покраснел и ткнул его локтем в бок. Он до этого пытался ухаживать за ней, но, видимо, успеха не добился, так как однажды вечером пришел с танцев удрученный и больше уже о ней не говорил.

Машины все не было, но тут откуда-то появился старший городских ребят и закричал:

— Где наши? Быстрее собирайтесь! Сейчас прибудет руководство госхоза. Собрание будет… А кого из наших нет? Позовите всех!

Городские направились в красный уголок. Строителям стало интересно, и они тоже прошли туда и сели на задних рядах.

Здание было запущенное, пахло сыростью. Занавес из старого голубого сатина был приоткрыт наполовину, на стенах то там, то здесь висели какие-то пожелтевшие таблицы, а то и разорванные листки.

Дамдин живо вспомнил, как в первые дни пребывания в госхозе смотрел здесь концерт художественной самодеятельности Селенгинского аймака.

…После концерта Чогдов взялся проводить домой одну местную красавицу. За ним увязался и Дамдин, который считал, что должен подстраховать друга. Мало ли что может быть!

Когда они все втроем дошли до ее юрты, неожиданно на них напал злой пес. Хорошо, что Дамдин был в широких штанах, а то неизвестно еще, что бы с ним было. А Чогдов, наступив на свежий коровий помет, упал лицом прямо на перевернутый котел, чуть ли не до блеска вычистив его от сажи…

Дамдин повернулся к Чогдову, а тот, словно догадавшись, о чем он думает, улыбнулся в ответ.

Наконец прибыло руководство: заместитель директора госхоза, толстяк, всегда и везде появлявшийся в своем сером плаще; агроном с козлиной бородкой; белолицый и высокий агротехник — муж той, которую Чогдов с Дамдином провожали с концерта, и еще один незнакомый им молодой человек.

Заместитель директора прямо в плаще, а агроном — в кепке уселись за стол президиума. Агротехник стоял в сторонке и причесывался.

Вскоре заместитель директора поднялся, кашлянул и начал говорить:

— Товарищи! Молодежь! Строители-добровольцы! Мы очень высоко ценим вашу работу. Думаю, что все согласятся со мной, если я скажу — лучше работать нельзя. Партийная и ревсомольская организации, а также дирекция нашего госхоза считают своим долгом от души поблагодарить вас!

Раздались аплодисменты. Дарга снова кашлянул:

— Что еще хотелось бы мне сказать… — Он оглядел зал. — Я хочу спросить: есть ли среди вас добровольцы, которые хотели бы остаться в нашем госхозе, окончательно осесть у нас и начать новую жизнь? Если такие есть, то мы с радостью примем их, обеспечим жильем и на первых порах окажем безвозмездную денежную помощь.

Наступила тишина. Все стали оглядываться друг на друга, как бы спрашивая: «А ты?» Вскоре опять стало шумно. Собрание это к строителям не имело никакого отношения, но им все же было интересно.

— Тише, товарищи! Я еще не закончил свою мысль… Нам сейчас очень нужны кадры для полевых и мелиорационных работ. Что касается полевых работ, то ими будет руководить наш агроном, — он указал кивком головы на человека с козлиной бородкой. — Если вы проявите патриотизм и останетесь, то мы, еще раз повторяю, с радостью примем вас… Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать. — И сел.

— Если такие есть, то давайте начнем, — подключился к разговору агроном и взялся за карандаш. — Таких мы будем ценить особо… У нас будут работать краткосрочные курсы трактористов и комбайнеров. Можно стать профессиональным механизатором. Если кому захочется перевезти свою юрту, то это мы сделаем в два счета — выделим грузовую машину. Подумайте хорошенько, товарищи! Лично я считаю почетным трудиться в нашем госхозе. Разумеется, оплата вашего труда будет идти, как и полагается, по закону… Ну, есть добровольцы? — Он окинул взглядом ряды.

В зале снова зашумели, и кто-то крикнул: «Нет!» Заместитель директора внимательно посмотрел на собравшихся и вдруг, как показалось Дамдину, указал на него рукой:

— Ты хочешь сказать?

— Нет! — встрепенулся Дамдин, не ожидавший такого оборота.

— Да нет! Я не тебя имею в виду, — замахал рукой заместитель директора и показал на того баяниста, который сидел перед ним.

— Я хочу остаться… Мы вдвоем… — ответил тот и кивнул головой на рыжую девушку, за которой когда-то пытался ухаживать Чогдов.

А она умиленно глядела на баяниста, часто моргая своими янтарными глазами, густо обведенными тушью.

Больше добровольцев не нашлось; не последовало и заключительного слова заместителя директора, который лишь заметил, что машина скоро будет, и торопливо удалился. Баянист с подругой последовали за ним.

Наступил уже полдень, но машина так и не появлялась.

Дамдин с Чогдовом за это время успели трижды подкрепиться в столовой госхоза. От нечего делать они отправились к току и тут увидели ту пару добровольцев, суетящихся у юрты. Не скрывая своего любопытства, они подошли поближе и, можно сказать, без приглашения ввалились в юрту. Она была огромная. У хоймора уже стояла солдатская кровать зеленого цвета, у очага — поломанная железная печка; слева от дверей лежал в разобранном виде совершенно новый круг для юрты. Ребята заметили и новенький войлок — видимо, для двойного покрытия юрты. Рыжая хозяйка подошла к посуде и начала перебирать ее. Котел, поварешка, чайник — все было старое.

«Да-а… Так, значит, создается новый айл», — подумали Дамдин с Чогдовом и направились к красному уголку.

Они уже были наслышаны об этой внезапной и пылкой любви. Говорили, что в первый же день сенокоса эти двое так привязались друг к другу, что стали жить прямо в поле, в шалаше. Рассказывали еще, будто баянист оказался ревнивым и однажды чуть вилами не проткнул бок какому-то парню, осмелившемуся заговорить с его возлюбленной.

До прихода машины почти вся бригада успела побывать в новом айле. Поступок его хозяев вызвал бурное обсуждение. Одни восхищались ими, другие снисходительно посмеивались.

После обеда долгожданная машина наконец приехала, и тут выяснилось, что Шар решил остаться в госхозе. Среди ребят поднялся переполох. Весть эта для всех была словно гром среди ясного неба. Кто-то решил для верности спросить у него самого:

— Это что, не враки?

— Да! Здесь мне будет лучше…

— А ты хорошо взвесил «за» и «против»? Погоди-ка!.. Где, ты говорил, можно хорошо подзаработать? — съязвил другой.

Шар ничего на это не ответил, и всем стало неловко. Наступила пора прощаться, и никто не решился нарушать обычай: Шару дали табаку, кое-кто даже по три-пять тугриков, пожелали благополучия. Все казались растроганными, словно оставляли своего лучшего друга.

Шар одиноко стоял у дороги до тех пор, пока машина не скрылась за бугорком.

Дамдину почему-то стало тревожно на душе. «А что со мной будет в городе?.. Вообще-то человек для труда и создан. Хорошего работника ценят везде. Оказывается, важно решиться… Видали Шара?.. Смелый, выходит…» — размышлял он, провожая взглядом его одинокую фигуру.

Глава тринадцатая

Стояла глубокая ночь, когда опустевший и притихший город вздрогнул от непривычно звонкой песни, неожиданно ворвавшейся на его улицы и площади.

— Худонская молодежь, должно быть, пожаловала…

— Без песни, значит, никак не могут…

— Шоферу-то, похоже, приплатили немало…

— Надо было остановить его и проверить, — оживились постовые.

— Похоже, коллектив аймачной художественной самодеятельности…

— Поди завтра им уже выступать…

— Ни черта глотки не берегут… Как потом будут петь? Холодно ведь уже, — переговаривались между собой рабочие, возвращающиеся с ночной смены.

— Где это орут, черти? Видать, набрались крепко… Ничего! Я сейчас до вас доберусь, — грозился припозднившийся гуляка, озираясь вокруг.

Городские огни бригада заметила издалека. Кто-то предложил въехать в столицу с песней «Улан-Батор», и все его поддержали. Хотя в кузове и было тесно, но все же ночная прохлада давала о себе знать. Стоял уже октябрь. Настроение у Дамдина было приподнятое, и он пел со всеми. Едва машина въехала в город, как все облегченно вздохнули — мучительная дорога осталась позади. А дело в том, что вез их лихой шофер, толстый и румяный бурят. В пути он то и дело заезжал в свои знакомые айлы, чтобы угоститься самогоном. На увещевания ребят не обращал никакого внимания, будто и не слышал. Выйдя из какого-нибудь очередного айла, он гнал машину на предельной скорости, а иногда так петлял, что его выносило на обочину. Все были перепуганы и только у городской черты пришли в себя, поверив, что все-таки добрались благополучно.

Шофер, как и обещал, остановился в центре города у автобусной остановки и объявил: «Приехали! Выгружайтесь!» Дамдин первым спрыгнул с машины и поджидал Чогдова, который помогал остальным сгружать вещи.

Понемногу стали расходиться. Дамдин, дожидаясь Чогдова, вглядывался в ночную столицу, словно искал какие-то перемены. Сейчас у него было такое ощущение, будто он родился в Улан-Баторе и все свои восемнадцать лет безвыездно прожил здесь. Таким близким и родным город никогда еще ему не казался. И в то же время им овладела непонятная грусть.

Началось это еще в дороге. Именно она заставила его задуматься над многими вопросами, о существовании которых он и не подозревал… До того как сесть в машину (еще когда отправлялись в худон), все относились друг к другу настороженно, несколько отчужденно, но стоило тронуться в путь, как ребята преобразились и стали такими добрыми и участливыми, что Дамдин немало удивился. Все вели себя так, словно были знакомы друг с другом много лет.

«Многое познается в дороге. Не счесть, наверное, случаев, когда она сближала людей и делала их друзьями на всю жизнь. Дорога, должно быть, не одному человеку помогла найти свое счастье и любовь. Люди встречаются в дороге и расстаются на ней. Не так ли? — с грустью думал Дамдин. Ему никак не хотелось расставаться со своими спутниками. — Почему нельзя всем жить так дружно, как в дороге? До чего было бы хорошо людям, если бы и вся жизнь была такою. Как приятно думать, что ты когда-то прибудешь со всеми вместе к намеченной цели. В пути никто о себе не думает. Почему и дальше нельзя так жить?.. Да, одно лишь плохо — что любая дорога имеет свой конец. Неизбежно приходится расставаться, а это тяжело…»

Тут его мысли прервал Чогдов. Дамдин помог ему спуститься с машины, и они, нагрузив на себя свой багаж, отправились в общежитие, до которого отсюда надо было идти километра три. Шли молча, погруженные в свои думы. Дамдин вспоминал дорогу, по которой они сегодня ехали. Особенно запал ему в память плавучий мост через Орхон и старик перевозчик. Было бы время — задержался бы он там на несколько дней и, вообразив себя матросом, плавал от берега к берегу. Затем он подумал, что все это детские шалости, что он уже серьезный мужчина, и, довольный собой, улыбнулся.

Вспомнилось, как он, проезжая днем березовые рощи, с сожалением размышлял: «Эх, если бы такие березки росли у нас, какие замечательные укрюки можно было бы делать из них… А хангайцы все же смешной народ… Всего-то у них вдоволь, а вот укрюки никудышные. Все как на подбор короткие, из толстой лиственницы… А сказать им об этом неловко было, могли и обидеться…»

Оторвавшись от своих раздумий, он громко сказал Чогдову:

— А хорошо все-таки мы съездили!

— Что и говорить, весело, — поддержал его тот.

Дамдин снова вспомнил дорогу, бескрайние поля, пашни и то, как Чогдов, глядя на них, однажды говорил: «Друзья! А наш-то Нацагдорж был редкой прозорливости писателем. Вы, конечно же, помните, как он писал:

Долина Боро… Вот где поля

Под рожь, ячмень и пшеницу!

Распахать бы их, чтоб росли хлеба, —

Здесь я нашу вижу житницу…

А что мы теперь видим? Цаган-Толгой, Орхон, Жаргалунтуй, Иройский госхоз… Всюду сеют хлеб — и какой урожай собирают!»

До самых дверей общежития перед глазами Дамдина мелькали мазанки, приютившиеся прямо у дороги, игрушечные дворики с огородами, связки чеснока, лука, подвешенные у дверей для просушки…

У порога общежития они тяжело опустили свои вещи на землю и облегченно вздохнули. Было темно, ни в одном окне не горел свет. То ли они спешили, то ли ноша была нелегкая, но оба изрядно вспотели — от них чуть ли не пар шел. Чогдов потянул к себе дверь, и она неприветливо скрипнула, будто говоря: «Оставьте свою романтику за порогом».

Гулко отдались шаги на лестнице, и они, держась за стены, поднялись на второй этаж и подошли к своей комнате. Дамдин полез в карман за ключами (он их держал при себе, так как был хозяином комнаты), но в это время Чогдов дернул его за рукав и пальцем показал на дверь. Дамдин сначала не понял, в чем дело.

— Что?.. — испуганно прошептал он, будто ожидал чего-то непоправимого.

— Разве не видишь?

Дамдин только сейчас заметил, что щеколда сменена. Выпучив глаза, они застыли словно изваяния. Первым пришел в себя Чогдов:

— Вроде бы наша комната… Номер-то как и был, так и остался… Двадцать шестой ведь?

— Да! Точно… Может, кто въехал без нас? — забеспокоился Дамдин.

— Не знаю… Щеколда-то другая…

— А что делать? Если дверь закрыта, то надо, наверное, постучать…

— Да уж конечно, не на улице ведь нам ночевать… Видать, кто-то все же въехал…

— Давай стучать… А что? Комната ведь нам была предоставлена…

Пошептавшись друг с другом, они попробовали толкнуть дверь, но она оказалась запертой. Стали стучать и прислушиваться — никто не откликался. Тут Чогдов не выдержал и принялся барабанить изо всех сил. Вскоре скрипнула кровать, послышались шаги.

— Кто там? — раздался грубый голос.

— Мы! Дамдин… Чогдов… — в один голос выпалили они.

— А-а… — послышалось в ответ прямо за дверью. Затем раздался щелчок. Дамдин с Чогдовом переглянулись, словно решая, кто из них должен войти первым.

— Заходите… — снова раздался басовитый голос.

Чогдов осторожно приоткрыл дверь и первым шагнул в комнату. Яркий свет ослепил глаза, пахнуло чем-то обжитым, и они увидели всю картину… Крепко сбитый парень в одних трусах, не скрывая своего неудовольствия, сидел на кровати. Не дав Дамдину с Чогдовом опомниться, он поинтересовался:

— Как доехали? Что-то поздно… Задержались где в пути? — и поднялся с кровати.

Чогдов, сам того не ожидая, попятился, а за ним и Дамдин.

— Да вы чего? Проходите, проходите… А я крепко заснул… Долго барабанили? Думал, вы рано приедете, даже ужин приготовил, ждал… Теперь уж поди и прокисло все… Жамбал-гуай говорил мне, что вы со дня на день должны возвратиться, — сказал он, потягиваясь.

Дамдин с Чогдовом прошли к своим кроватям и, сняв верхнюю одежду, присели, не зная, что делать дальше. А новый жилец тем временем подошел к плите, приподнял крышку чайника, заглянул внутрь и пробормотал:

— Проголодались, наверное… Что же делать? Может, чай вскипятить?

— Пить очень хочется. Жажда замучила… — признался Дамдин.

— Холодненького у меня много припасено. Знал, что вы оба худонцы, вот и прикупил для вас пять литров кумыса… Но что за кумыс, право, не знаю, — сказал он и выставил на стол эмалированное ведро.

Все присели к столу. Новый жилец — звали его Бэхтур — небрежно пододвинул пачку папирос, как бы говоря: «Закуривайте!», и сам завел разговор о том, что еще недавно так волновало Дамдина с Чогдовом.

— Значит, хорошо съездили… Наслышан! Вы, наверно, очень удивились, не обнаружив своего замка, — начал он и пригладил себе волосы.

Дамдину с Чогдовом в эту минуту было не до него. Они набросились на кумыс и одним залпом осушили по пиале, так и не оценив его достоинств. Немного отдышавшись, Дамдин признался:

— Говорите, удивились?.. Да мы просто испугались…

Бэхтур улыбнулся в ответ:

— Это я самовольно к вам въехал… Почему-то подумал, что вы не выгоните меня, и въехал…

Ничего радостного, конечно, в этом не было — Дамдин с Чогдовом никак не ожидали, что с ними будет жить еще один человек. Теперь из-за него рушились все планы, которые они строили еще в худоне…

Им ведь предстояло получить зарплату за два месяца, поэтому они рассчитали все до мунгу — на что потратить такие большие деньги. Во-первых, хотели приодеться, но самое главное — они намеревались обставить комнату и приобрести кое-какую посуду, чтобы питаться дома — так экономнее.

Теперь же они были растерянны и не знали, что ответить. Сделав вид, будто они не слышат его, стали переговариваться между собой о том, как устали и замерзли в дороге, как было тесно в кузове, как онемели у них ноги…

— Ужин, наверное, застоялся… Есть будете? — прервал их разговор Бэхтур.

— Нет! — словно сговорившись, ответили Дамдин с Чогдовом, хотя им нестерпимо хотелось есть. Как-то надо было выразить свое неудовольствие, вот и покривили душой. Правда, Дамдин выпил еще две пиалы кумыса и, будто сейчас только заметил, произнес:

— Кумыс-то разбавленный… Водой попахивает…

Дамдин с Чогдовом хорошо понимали друг друга и, даже не обсуждая это вслух, успели прийти к выводу, что новый жилец пытается ублажить их кумысом и как-то загладить свой неблаговидный поступок. Хотя, с другой стороны, они побаивались Бэхтура, и не без основания. Их бригадир Жамбал, правда, нахваливал его, но рабочие в один голос твердили, что это драчун и забияка.

Бэхтур молча курил. Потом вдруг поднял голову и, бросив: «Решайте сами!», подошел к кровати и улегся.

Вскоре и Дамдин с Чогдовом, разобрав багаж, легли спать, но еще долго ворочались с боку на бок, соображая, что делать. «Равноправные и дружеские отношения с ним вряд ли возможны», — мучился Дамдин. «Уж больно он высокомерен… Привык, видно, давить на всех», — неприязненно думал Чогдов.

Что и говорить, Бэхтур и внешне не располагал к себе. Пронзенное кинжалом сердце, могучий орел с распластанными крыльями украшали его руки. «Должно быть, со смыслом себя разукрасил», — думали оба, засыпая. Неприятно было и то, что Бэхтур вел себя как полноправный хозяин комнаты.

Дамдину с Чогдовом было о чем подумать, прежде чем наступит утро.

Глава четырнадцатая

Воскресенье… Городская молодежь проводит его по-разному. Большинство, конечно, днем катается на коньках, на лыжах. Но есть и такие, которые не пропускают ни одного выходного дня, чтобы не побывать на базаре. Здесь им гораздо интереснее, чем бродить по улицам или ходить на лыжах в окрестностях города.

Воскресные базары многим отличаются от будничных. Во-первых, они гораздо богаче, а во-вторых, цены значительно выше и сама торговля идет как-то бойко и весело. Рабочая молодежь, живущая в общежитиях, здесь почти ничего не покупает, а ходит, видимо, из простого любопытства.

Вечерами в залах кинотеатров «Ард» и «Элдэв-Очир» устраиваются танцы под духовой оркестр. Вот здесь-то и сходятся интересы многих; народу собирается столько, что если не поспешишь, то и внутрь не протолкнешься.

Стоял ясный и солнечный день, Дамдин с утра затеял постирушку. Настроение у него было приподнятое — он насвистывал мелодию веселой песенки и улыбался. На рассвете ему приснился удивительный сон, где он не только принимал участие в торжествах по случаю закладки фундамента на одной большой стройке, но и работал там каменщиком. «Кто знает! Может, и в самом деле так будет», — обрадовался Дамдин, едва открыв глаза.

За утренним чаем он не удержался и спросил у Бэхтура:

— А вам приходилось участвовать в торжествах по случаю закладки фундамента?

Тот кивнул головой.

— Конечно! Но меня тогда, к сожалению, сразу же перебросили на другую стройку. — Он задумался. Затем спросил: — А вы знаете двухэтажный белый дом за зданием пединститута? Его строили специально для рабочих. Так вот, я своими глазами видел, как его принимала государственная комиссия. Сам премьер вручал ключи новоселам. Все было очень торжественно…

Дамдин с Чогдовом слушали его и про себя думали: «Неплохо бы побывать на таких торжествах… Вот бы попасть на большую стройку».

Бэхтур, словно угадав их мысли, высокопарно промолвил:

— Слава о нас, молодежи пятидесятых годов, еще прогремит! А пока мы сосунки еще…

Чогдов тут же поддержал его:

— А что? Все может быть со временем.

— Я, например, верю в свой сон, — буркнул по своей привычке Дамдин и подробно рассказал им о том, что ему приснилось.

— Почему бы и нет, — согласились друзья и принялись боксировать — каждое утро они устраивали такие тренировки.

…Бэхтур долго и тщательно гладил брюки, не меньше возился и со своими черными ботинками, затем переоделся, осторожно, боясь помять брюки, присел на краешек кровати и взялся за гармонь. Играл он хорошо и легко. Чаще всего выводил грустные мелодии. Вот и сейчас он понурил голову и уставился в пол.

В комнате стоял густой пар; на натянутой веревке сушилось белье; резко пахло гуталином. В печке трещал огонь, а на плите с бульканьем кипела вода в ведре. Дамдин, продолжая стирать, завороженно следил за пальцами Бэхтура.

На столе валялись окурки, недоеденные куски хлеба. На стенах напротив каждой кровати висели вырезанные из журналов картинки. По ним легко можно было судить об их хозяевах — кто чем дышит.

Над солдатской кроватью Дамдина стена вся занята: летит во весь опор жеребенок, под ним расположились машины всевозможных марок, а по бокам кавалерия несется в атаку. У Чогдова висит портрет Пушкина — и не просто, а работы знаменитого Кипренского. Рядом с ним прикреплен на кнопке Цокту-тайджи[65], снимок из фильма. А Бэхтур ограничился одним, правда крупным и цветным, снимком, на котором изображена голая девушка, бегущая навстречу морским волнам.

Как-то руководство стройки знакомилось с жизнью своих рабочих. Ясное дело, им не понравилась бэхтуровская девушка. «Какая безнравственность!» — произнес глава профсоюзной организации. «Такое может допустить только безыдейный человек!» — поддержал его кто-то. С тех пор прошло уже много времени, но Бэхтур не только ее не снял, но каждый день стал стирать с нее пыль.

Дамдину девушка тоже не нравилась, но сказать Бэхтуру об этом он так и не решился. Он очень переживал, что руководство может снова нагрянуть, и тогда, как ему казалось, скандал был бы неминуем.

Внешность у Бэхтура была грозная. Многие не выдерживали его сурового взгляда. Но с теми, кого он уважал и ценил, он был мягок и обходителен. Однако совершенно не терпел лодырей и людей, которые равнодушно, без огонька относились к своей работе. Стоило ему заметить, к примеру, недоброкачественную кладку, как он начинал орать:

— Кому нужна эта халтура! — и тут же брался разбирать кирпичи. А тех, кто проходил мимо него с неполными тачками раствора, останавливал, сам накладывал доверху и кричал:

— А теперь давай рысью!

Его самоуправство, разумеется, никому не нравилось, но с теми, кто пытался возражать, Бэхтур обходился круто. Дело доходило и до рукоприкладства. В таких случаях он кричал: «Сопляки!» — и начинал плеваться. Многие поэтому даже перестали называть его по имени. Всяких оскорбительных кличек у него хватало, и он, конечно, сам знал об этом, однако никого не обвинял.

— Мы строить сюда приехали, а не терпеть твои издевательства, — возмущались иногда недовольные, но все же ослушаться его не смели.

Руководство его частенько хвалило: «Бэхтур отлично работает». Но когда дело доходило до премий, его обходили стороной, говоря: «Работник-то он хороший, но мнит о себе много…»

Бэхтур на это не обижался и по-прежнему работал хорошо. Рассказывают, что он, когда Дамдин с Чогдовом были в худоне, однажды отлучился куда-то на весь день. Потом выяснилось — наблюдал за работой прославленного каменщика Намсрая.

На другой день после возвращения Дамдина и Чогдова из худона Бэхтур, отправляясь на работу, грубовато заявил им:

— Я поселился к вам самовольно. Предупреждаю, что не терплю тех, кто только о себе думает. Так что не очень на меня коситесь… Поняли?

Друзья не нашли, что ему ответить, и проводили его молчаливыми взглядами. Едва успела за ним закрыться дверь, как они взялись обсуждать, что делать дальше. Им было о чем потолковать, так как о Бэхтуре на стройке говорили всякое.

— Честно признаться, я его побаиваюсь. Чего доброго втянет нас в какую-нибудь историю… А что, если он начнет нас обирать?.. — начал Дамдин.

— Ты прав, — согласился с ним Чогдов. — Тип-то еще тот… Наверное, думает, что если он горожанин, то с нами может делать что угодно. Нет! Вить из себя веревки не позволим!

В конечном итоге друзья решили подождать несколько дней, приглядеться и в случае чего доложить руководству стройки. Собственно, иного выхода у них и не было.

Однако Бэхтур был совсем другим человеком. До переезда в их комнату он жил вместе с матерью, братьями и сестрами в низеньком деревянном домике у комбината, где они занимали всей семьей одну комнату. Добираться до работы ему было далеко, а зима уже была на носу. К тому же он прослышал, что строительное управление выделяет своим рабочим места в общежитии. Посоветовавшись с матерью, он перебрался в общежитие, самовольно поселившись в комнате Дамдина и Чогдова.

Бэхтур был парнем веселым и общительным. К жизни он относился весьма критически и многим был недоволен. За ужином он до того распалялся, что забывал про еду.

— Чего только не говорят в народе о нашей стройке. Недобрая о ней идет слава… Многие почему-то считают, что у нас работают только заключенные. Вот в этом, друзья, и проявляются те самые пережитки феодализма… Вы понимаете, какое оскорбление нам наносят?! — Сердито сверкая глазами, он вглядывался в лица друзей. Затем добавлял: — Наверное, и нас считают заключенными!

От слов Бэхтура Дамдину с Чогдовом становилось не по себе, но и не верить ему было трудно. Бэхтур умел убеждать и очень скоро стал непререкаемым авторитетом для них. Рядом с ним они выглядели сосунками. Понимая свое положение, они делали все, чтобы тот не подумал о них плохо и не принял за сопляков. Тут-то и произошла одна веселая история, которая сблизила их с Бэхтуром. Отношения у них сразу потеплели, а настороженность исчезла.

Как-то Чогдова с Дамдином вызвала к себе секретарь комитета ревсомола стройки. Друзья очень обрадовались, так как дела у них шли неплохо: секретарь, как бывало и раньше, могла дать им приглашение на какой-нибудь вечер или встречу с именитыми писателями и артистами.

Однако встретила она их холодно и, вытащив из папки письмо, гневно сказала:

— Не знала, что вы способны на такое! Оказывается, для вас над людьми поиздеваться — это развлечение…

От нее Дамдин с Чогдовом услышали имя, которое, можно сказать, успели позабыть. В письме, адресованном секретарю комитета ревсомола, их старый знакомый Шар писал:

«Я всегда стремился и сейчас стремлюсь трудиться там, где я всего нужнее моей любимой родине. Узнав, что госхозу требуются молодые, инициативные рабочие, я добровольно остался здесь…»

Далее он выкладывал все, о чем говорили между собой молодые строители, работавшие вместе с ним в госхозе. Письмо занимало три страницы ученической тетради… Шар писал, что Дамдин с Чогдовом сочинили частушки о честных и добросовестных тружениках двух сомонов Центрального аймака и, оскорбляя и унижая их, распевали при всех. В письме он приводил и эти частушки:

Что за люди там, в Бурэне, —

Ляжки голы, хоть одеты.

Чаю сварят, пьют да пьют,

А путникам не подают

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А унджулы — вот народ:

Солнце в небе — они спят

Гостям своим за порог

Переступать не велят

«Надо же! Запомнил-то как…» — усмехнулся Дамдин. Шар, однако, этим не ограничился. Он написал и о том, что на банкете, кроме него, все напились и тем самым не сдержали обещания, данного перед отъездом.

…Шар долгое время скрывал, что он из Центрального аймака. Вот и сочинил на него частушки Чогдов, никак не ожидая, что когда-то придется ему держать за них ответ. В день, когда строители праздновали подъем конька, Шар объелся козлиного мяса и два дня пролежал пластом. Его рвало по нескольку раз в день, а однажды ночью он, выбегая на улицу, наступил на голову кому-то из спящих ребят. Дамдин так четко себе это представил, что не смог сдержать смеха, чем вызвал большое недовольство секретаря комитета ревсомола.

Чогдов постарался спокойно объяснить ей все как было. При этом он своей вины, равно как и Дамдина, не признал. Постепенно и секретарь комитета ревсомола поняла, кто есть кто, но тем не менее строго сказала им:

— Бросьте свои выходки! Несете такую чушь… Базарные сплетни разводите! Разве наша молодежь так должна себя вести? Нет, и еще раз нет! Читали бы вместо этого книги, заучивали стихи и просвещали бы тружеников худона… Вот я сейчас пятидесятый раз перечитываю «Овод». Прекрасная книга! — И она показала истрепанную книжку в сером переплете.

Тут оживился Дамдин:

— Дарга! Наш Чогдов только и делает, что заучивает наизусть стихи, и читает их замечательно, не хуже любого артиста.

Та улыбнулась и, посмотрев на Чогдова, сказала:

— Если так, то это очень хорошо. А теперь идите — и чтобы повода для таких писем больше не давали.

Дамдин с Чогдовом рассказали об этом Бэхтуру. Тот зло сплюнул:

— Какой позор! Знаю я этих, которые хотят перед начальством выслужиться, а сами свою работу из рук вон плохо делают. Не перевариваю таких.

Бэхтур знал все, что происходило на их стройке. Возбужденный их рассказом, он вспомнил один случай:

— Где-то год тому назад произошла на нашей стройке поучительная история… Был тут у нас один нарядчик… Казался он мне вполне нормальным человеком, тянул свою работу, как и все, ничем не выделялся, и вдруг слышу — выступил он с интересным почином. Короче, он предложил построить жилой дом для рабочих на хозрасчете, то есть во внерабочее время. Руководство, разумеется, поддержало его, и строительство началось. Но однажды кое-кто из рабочих взбунтовался: «Ни сна, ни отдыха не видим! Это уж слишком! В неделю-то хоть раз можно ведь повидаться с семьей!» Но не тут-то было… Тот нарядчик вышел из себя: «Для кого я стараюсь? Для вас же самих! Мне этот дом совсем не нужен. У меня все есть: благоустроенная квартира, да и зарплата приличная. Только о вас и думаю! Не нужны вам квартиры — давайте бросим!..» Дело кончилось тем, что другие рабочие пристыдили крикунов, и дом сдали в эксплуатацию.

Состоял он, кажется, из двадцати квартир. Многим досталось по одной комнате, но торжества были настоящие. Все руководство принимало участие, сами и ключи вручали. Присутствовал и какой-то большой дарга. Он расхваливал нарядчика и сам вручал ему подарки и грамоту. Новоселы же, собрав деньги, купили серебряную чашу, которую и преподнесли ему на митинге, до краев наполнив молоком. Но и это еще не все. Каждая семья стала готовиться, чтобы не хуже других принять его у себя в квартире… И вдруг раскрылось такое, что нарядчик оказался на скамье подсудимых. Выяснилось, что он, пока строили тот злополучный дом, отгрохал себе громадный особняк, пользуясь ворованными строительными материалами. Говорили, что он ни одного гвоздя, ни одной банки краски в магазине не купил… Случай, конечно, редкий, но его помнят. Может, поэтому многие начальники у нас осторожничают и работают без всякой инициативы. Должно быть, боятся — как бы чего не вышло… А что, вы думаете, произошло с тем домом? Через три месяца он стал разваливаться. И впрямь: поспешишь — людей насмешишь!.. Строительство — дело у нас новое. Вот и лезут сюда всякие жулики. Им дела нет до работы. Они только и стараются, чтобы побольше урвать для себя. Стоит обо всем этом заикнуться на каком-нибудь рабочем собрании, как они начинают бледнеть, краснеть и отпираться, но ты уже для них злейший враг. Справедливого, правдивого слова такие не любят и всячески пытаются выжить неугодных со стройки. Против фактов не попрешь. Они должны держать ответ перед законом, но беда в том, что контроль у нас слабый. Можно сказать, нет его вообще. Вот какие дела творятся, братцы… Хотя, конечно, сама по себе профессия строителя почетная…

Откровения Бэхтура поразили Дамдина с Чогдовом, заставили их задуматься над многим. Благо они оба были восприимчивые парни, способные все понять и сделать правильные выводы.

Бэхтур говорил и об их бригадире Жамбале, хвалил его:

— Настоящий рабочий! — Но непременно добавлял: — Он все видит и все знает о проделках этих жуликов, однако открыто сказать не может, молчит… Должно быть, кипит, но терпит… Вот какой он у вас…

Частенько Бэхтур, что называется, выставлял за порог Дамдина с Чогдовом:

— Ну, ребятишки, сегодня вы, наверное, опять в кино собираетесь… А у меня дел невпроворот…

Возвратившись вечером, друзья легко догадывались, что в их комнате побывала гостья. Обертки от конфет в счет не шли. Иногда они обнаруживали забытую губную помаду, да и запах духов держался до самого утра.

Дамдина с Чогдовом распирало любопытство, и они гадали: кто же это? Может, одна из живших по соседству девушек, которые нередко наведывались в их комнату на звук гармони, чтобы посидеть и поболтать с ним?

В суровые тридцатые годы Бэхтур лишился отца. Много лет спустя выяснилось, что он ни в чем не был виноват. Но в те далекие времена Бэхтуру немало досталось в жизни. В начальной школе он был одним из самых успевающих учеников, хотя по его внешнему виду легко было догадаться, что живется парню нелегко. Одет он был очень скромно, да и лицо у него частенько было измазано сажей.

Некоторые учителя побаивались справедливо оценивать его знания. Всему причиной было имя его осужденного отца. Но как бы то ни было, ему дали окончить школу и определили в промышленный техникум.

Когда он написал заявление о приеме в ревсомол, у него потребовали заполнить анкету, где между прочим были такие вопросы: «Участвовали ли ваши родители или родственники в антиреволюционной борьбе? Если да, то когда и в какой форме?» Сведения надо было подавать обо всех родственниках до третьего колена. Этот случай надолго оставил тяжелый след в душе Бэхтура.

Бэхтуру (тогда его звали Виктором) было лет пять-шесть, когда к ним однажды ночью пришли незнакомые люди и стали, расхаживая по дому, торопить отца, чтобы он поскорее одевался. Это он отчетливо помнил. Отец, надев свой теплый дэли, не успел даже как следует подпоясаться кушаком. Мать всхлипывала у кровати. Отец хотел было надеть свою шапку, но почему-то передумал и засунул ее под мышку. Подойдя к проснувшемуся и удивленно прислушивающемуся сыну, он поцеловал его в обе щечки, затем направился к плачущей матери и стал, как бы уговаривая, гладить ее по волосам. «Ничего, скоро меня освободят… Не беспокойся…» — сказал он.

Потом заскрипели сапоги — отец ушел вместе с незнакомцами. С тех пор он так и не вернулся. Все это Бэхтур помнит яснее ясного, как будто это произошло вчера.

Вскоре после той ночи их попросили из казенной квартиры, и пришлось им с матерью жить где попало, нанимая жилье у разных людей. По сей день они так и не имели собственной крыши над головой. Нередко им нечем было даже растапливать печку. Тогда маленький Бэхтур бегал на железнодорожную станцию имени Сухэ-Батора и собирал остатки рассыпанного там каменного угля. А сколько было таких дней, когда им приходилось питаться только головами да требухой забитого скота…

Однако жизнь их не сломила! Мать, расставшись с театром, пошла работать на фабрику по очистке шерсти. Там она познакомилась с одним толстяком, занимавшим административную должность, и вышла за него замуж.

После замужества мать за три года родила троих ребят, и они зажили вполне сносно. Однако отчим не стал усыновлять Бэхтура, из-за этого мать ссорилась с ним. А в один из дней он запихал свои вещи в чемодан, сел на него, закурил и, сказав: «Я ухожу! Искать меня не надо…», исчез бесследно.

Бэхтур успел хорошо узнать характер и повадки отчима. Тот никогда не ходил в другие семьи и к себе никого не приглашал. Дверь у них почти всегда была заперта. А если где-нибудь у соседей муж избивал жену и оттуда раздавался крик о помощи, то он никого не выпускал из дома, приговаривая: «Какое нам дело до них. Пусть хоть убивают друг друга!»

Короче говоря, этот человек думал только о себе и никому и ничему не верил. Даже покупая в магазине какую-нибудь одежду, он все пуговицы пришивал заново — нитками из сухожилий животных.

Глядеть на то, как отчим обращался со своими малыми детишками, было просто смешно. Мать сообщала ему, что они начали говорить, а он в ответ только мычал что-то, но никогда сам не брал их на руки. Бывало, конечно, что он нянчился с ними, однако стоило им заплакать, как он быстренько вручал их жене и исчезал.

Бэхтур относился к нему безразлично, хотя с приходом отчима что-то в нем неуловимо изменилось. Он меньше стал радоваться и смеяться. Может, поэтому он особенно и не сожалел, когда тот бросил их. Наоборот, ему показалось, что в доме стало просторнее и светлее.

Правда, ему было жалко мать, которая с грустью и печалью глядела ему вслед, окруженная своими малышами.

С уходом отчима все заботы легли Бэхтуру на плечи. Ему пришлось оставить техникум, где он учился, и податься на стройку, в рабочие.

Отчим ничему не учил Бэхтура, но он, наблюдая за этим человеком, видимо, многое понял. Сколько их на свете, таких эгоистов, которые вроде бы никому и не вредят, держась особняком, и живут припеваючи. Умные люди, сталкиваясь с ними, легко распознают их нутро и стараются держаться подальше.

…Дамдин выжал свою клетчатую рубашку, повесил ее на веревку и на этом закончил стирку. Удовлетворенный сделанным, он уселся на кровать и посмотрел на Бэхтура. Тот улыбнулся ему, словно говоря: «Молодец!», и заиграл на гармони.

Дамдин любил смотреть и слушать, как Бэхтур играет, но больше всего его удивляло, как тот ловко перебирал пальцами клавиши. Он и сам пытался научиться играть и после долгих мучении стал еле-еле выводить мелодию одной старинной песни: «В сте-пи… при-воль-ной… вырос… мой… ры-жий… ска-кун…» Быстрые мелодии у него не получались.

Дамдин слушал, слушал Бэхтура и решил сам поиграть:

— Дай-ка! Я сейчас свою песню…

Но тот заторопил его:

— Э-э нет, дружок, в следующий раз, а то поздно будет… Вечерами в баню не протолкнешься…

Пришлось подчиниться, и они вскоре уже шагали по улице.

В это время Чогдов сидел на центральной почте и писал письмо своей возлюбленной, которая учительствовала в худоне. Он никого не замечал вокруг, хотя народу здесь было много. «От бедного Юндэна дорогой моей Хоролме!»[66] — начал он и надолго задумался…

Юндэном он был сам, а Хоролмой называл свою возлюбленную. «Ах! Какие ямочки появляются у тебя на щеках, когда ты улыбаешься!» — подумал он и вздохнул.

…Чогдов, когда работал в аймачном клубе, много раз выступал в роли Юндэна, а его возлюбленная играла Хоролму, коварную и злую наложницу князя, пытающуюся любыми средствами помешать счастью Юндэна. Роли ролями, но их исполнители смотрели друг на друга влюбленными глазами. Любовь их с каждым днем разгоралась, а тут Чогдов подался в город, договорившись с ней, что как вернется, так сразу сыграют свадьбу.

Сегодня Чогдов писал ей свое семнадцатое письмо.

«В городе прекрасно. Не поставить ли нам нашу юрту у излучины прозрачной Толы? Когда же ты приедешь и своими руками закроешь покрывалом дымник нашей юрты?.. Смотрю я на воркующие пары на площади Сухэ-Батора и думаю, что скоро и мы с тобой будем так же гулять. Глядя на наши дома, которые мы строим, все время вспоминаю тебя — квартирой бы нас обязательно обеспечили. Найди возможность и приезжай ко мне. Знай, что в городе есть человек, который днем и ночью думает о тебе и ждет… Приедешь и, я знаю, пожалеешь меня и крепко полюбишь: сердце у тебя доброе».

Он закончил и, вложив свою фотокарточку в конверт вместе с письмом, аккуратно заклеил его.

Выйдя на улицу, Чогдов почувствовал себя таким опустошенным, будто вовсе и не было у него любви. «Надо бы еще одно письмо написать», — подумал он и тут же сообразил, что можно пойти в театр и послушать «Три печальных холма». Он живо представил свою Хоролму и, засунув руки в карманы куцего полушубка, который выторговал на базаре, торопливо зашагал к театру.

Глава пятнадцатая

Во всем городе затопили печки, а жители перешли на теплую, зимнюю одежду. На базаре цена на войлок резко поднялась: пришла пора утеплять юрты. Улицы заполнили повозки, груженные дровами. Худонцы тоже вернулись на свои постоянные стойбища и готовились к зиме. За лето и осень они успели запастись продуктами, и теперь айлы угощали соседей молочной едой, по традиции желая друг другу благополучной зимовки.

Всю осень Дамдин провел в худоне, и поэтому скучать по дому ему не пришлось. Осень выдалась в Хангае пасмурной. Часто моросил дождь. Для Дамдина все здесь было непривычно. Шелест облетающих листьев в рощах, помрачневшая гладь реки, правда, вызывали в его душе тоску и грусть, но все же не такую, как дома, когда ему хотелось улететь за перелетными птицами.

Вершина Богдо-Улы успела поседеть, ветер стал холодным и пронизывающим. Последний, должно быть, в этом году дождь лил вперемешку со снегом. Сыро и грязно. Влажный ветерок стелется по земле и доносит запах угольного дыма, невольно заставляя вспоминать прозрачный, чистый воздух худона.

Дамдин очень сожалел о том, что ему не пришлось быть в городе в теплые солнечные дни. Ему так хотелось побродить по его улицам, площадям, но время было упущено. Опустел и парк, где всегда было весело и многолюдно.

Дамдина с Чогдовом приняли на стройке как старых знакомых, чему оба были безмерно рады. За время их отсутствия здесь преуспели: строительство дома, можно сказать, было завершено, оставались лишь отделочные работы. В первый же день друзья узнали много нового и интересного. Не обошлось и без чрезвычайного происшествия… Оказалось, что каменщики в спешке криво посадили стену последнего этажа, которую пришлось разломать и сложить заново. Из-за этого поднялся большой скандал. Виновники попытались отказаться от переделки и несколько дней не выходили на работу.

И все же приятных новостей было больше. Рассказывали, что каменщик Намсрай, работающий на строительстве четырехэтажного здания Центрального Совета Монгольских профсоюзов, за смену уложил тридцать две тысячи девятьсот пятьдесят кирпичей и установил недосягаемый рекорд. Некоторым строителям посчастливилось даже принять участие во встрече со знаменитым каменщиком. Они рассказали Дамдину с Чогдовом о его новом методе и о том, что на той стройке появились замечательные машины. Воображение всех поразил подъемный кран, который за один раз на любой этаж доставлял столько кирпичей, сколько могли довезти на своих тачках сорок грузчиков. Появились здесь и бетономешалка, и разбрызгиватель для побелки. В рассказах строителей чувствовалась неподдельная радость.

Многие с гордостью обсуждали проект нового пятилетнего плана развития народного хозяйства и культуры страны, опубликованный в печати. Кое-кто с беспокойством говорил о предстоящем свертывании строительных работ. «Летом-то хорошо на стройке… Мы-то тут временные, а чем будут заниматься зимой те, кто постоянно здесь работает?.. Сезонная работа мне не нравится… Куда бы теперь податься?» — слышалось то там, то здесь.

На недавнем совещании, обсуждавшем вопрос об эффективном использовании рабочего времени, резкой критике подверглись лодыри и прогульщики. Были приняты крутые меры. Среди уволенных оказался и тот, которого когда-то Дамдин нечаянно облил раствором. Строители со стажем особо не беспокоились о своей судьбе. Зимой их всегда занимали какой-нибудь работой, а тем более сейчас для них и для учеников организовывались временные курсы. К тому же немало нужно было сделать, чтобы подготовиться к весенним работам.

Отделочные работы казались Дамдину легкими, не требующими никаких усилий. «У маляров появились разбрызгиватели… Благодать… Что еще может быть легче?» — думал он.

Как-то Дамдин заглянул к девушкам и опробовал разбрызгиватель. При этом он нечаянно направил трубку на них, когда они сидели в углу, о чем-то болтая. Тугая струя ударила им в лица, и девушки с визгом разбежались. Довольный Дамдин расхохотался и убежал.

На стройке по-прежнему шумно, слышны стук молотков, звон лопат, но строители, как показалось Дамдину, стали медлительны и неповоротливы. Может, такое впечатление создавалось из-за того, что все оделись в теплые и толстые ватники. Все вроде бы суетятся, но сделанного почти не видно. Рабочие все чаще собираются у костра и, греясь, рассказывают друг другу разные смешные истории. Слышно, как некоторые во время работы поют.

«С луны свалился, что ли? Не видишь — зима настала?.. Так каждый год бывает… А ты старайся, старайся», — посмеиваются над Дамдином который по-прежнему трудится изо всех сил.

«Так продолжаться не может… За что же мы получаем такие деньги?» — кипятился Дамдин. И он оказался прав. Стояло морозное утро, когда строители, придя на работу, увидели на воротах стройки огромный плакат: «Товарищи! Встретим XII съезд МНРП высокопроизводительным трудом!»

Народу собралось много, но никто еще не приступал к работе. «Сейчас будет митинг», — сообщил кто-то, и вскоре действительно появилась целая группа незнакомых людей в меховых шапках. Один из них снял шапку и вытащил из кармана листок.

— Товарищи! Через семь дней открывается XII съезд партии, вдохновителя и организатора всех наших побед, — начал он. — Это историческое событие решено встретить высокопроизводительным трудом…

Дамдин, увидев человека, который, подойдя к оратору, приставил к его рту что-то вроде кнута с маленькой головкой, очень расстроился, что не успел пробиться в первые ряды. «Что все это значит?» — удивлялся он. Вскоре раздались аплодисменты, и только тут Дамдин понял, что оратор закончил свою речь. Если бы сейчас у него спросили, о чем же тот говорил, он вряд ли смог бы сказать что-нибудь путное и связное.

Сразу же за ним выступил Жамбал.

— Наша бригада собирается встретить это историческое событие высокопроизводительным трудом. Хочу сообщить, что мы решили дневную норму перевыполнять на пять процентов. Да здравствует наша родная партия, товарищи! — закончил он под аплодисменты.

«Пять процентов… Это же смешно! Почему не сказал, что будем пять норм выполнять?..» — удивлялся Дамдин.

За Жамбалом выступила еще одна рабочая и тоже заверила, что будет перевыполнять норму, но на сколько процентов, Дамдин не расслышал. На этом митинг закончился, и работа закипела.

Дамдин выкатил тачку из-под лестницы, где он ее обычно прятал, и начал таскать раствор своим, которые во главе с Жамбалом штукатурили стены. Работа пошла споро, и Дамдин совсем не отдыхал. К тому же он успел заметить несколько незнакомых людей в дорогой одежде, которые сновали с этажа на этаж, видимо проверяя качество работы. Изредка они останавливались и, окружив какого-то важного даргу в собольей шапке, долго переговаривались, указывая рукой то на потолок, то на стены. «Видать, об очень важном толкуют. А вдруг обнаружат, что все не так сделали, и заставят переделывать?.. Тяжело ведь будет. Такое отгрохать — и на тебе…» — переживал Дамдин.

Рабочий день кончился незаметно. Дамдин с удивлением услышал заводской гудок: «Неужели уже пять часов?» Только сейчас он почувствовал, как хочется есть. В обед он успел перехватить два хушура и больше ничего в рот не брал. Жамбал весь день нахваливал его, поэтому он со спокойной душой спрятал свою тачку и одним из первых появился в воротах комбината. За ним с гулким топотом, словно катящиеся с горы глыбы камней, повалили и остальные. Дамдин каждый раз, глядя, как расходятся рабочие, думал: «Сколько же их здесь? Вот это сила! Действительно, ничего не стоит гору свернуть!»

Сегодня на лицах он заметил особое оживление. Кажется, никогда рабочие так громко не переговаривались. Да! День выдался действительно незабываемый. С утра до вечера из репродуктора доносилась легкая музыка. Изредка она прерывалась сообщениями о ходе выполнения дневного задания или беседой с рабочими, которые делились своим опытом.

Дамдин, направляясь к выходу, искал Чогдова и успел заметить, как необычно много народу собралось у доски, где подводились итоги соревнования.

Доска революционного соревнования здесь очень отличалась от той, что была в Дэлгэрхангае. Крупно, золотыми буквами на красном полотнище было выведено: «Социалистическое соревнование». Под надписью перечислялись отличившиеся бригады, имена победителей, и больше ничего — никаких картинок, рисунков.

Дамдин подошел к ней и прочитал: «Товарищи! Встретим XII съезд МНРП высокопроизводительным трудом!» Список победителей уже висел, и Дамдин очень удивился: «Когда же успели?»

«Бригада Жамбала № …» — сразу же заметил Дамдин. Она была занесена в третью графу сверху. Чуть ниже он прочитал: «Должингийн Дамдин». Не поверив своим глазам, он еще несколько раз перечитал свое имя, и у него выступил пот на лбу. Постепенно волнение прошло, и он успокоился. «До чего же красиво написано…» — обрадованно подумал он.

Дамдин стоял, не отводя глаз от доски, точнее, от своей фамилии. Тут на его плечо легла тяжелая рука. Это оказался Бэхтур. Выглядел он свежо, будто и вовсе не работал. Весь вид его говорил: «Да и я свою норму перевыполнил».

— Домой? — спросил он у Дамдина и, вглядевшись в Доску, встряхнул его за плечо и произнес: — Выходит, вырвались вперед… Поздравляю!

Дамдин улыбнулся и молча кивнул, продолжая глядеть на доску. Имен там было много, но он не отрывал взгляда от своего.

Постепенно собралась целая толпа. Каждый надеялся найти свою фамилию. Появился и Жамбал в сопровождении секретаря комитета ревсомола и еще одной девушки, которая о чем-то бойко с ним говорила.

«Неужели Гэрэл?» — испугался Дамдин. Ему стало неловко из-за своей одежды, но тем не менее он подтянулся и кашлянул, словно артист, собирающийся выходить на сцену.

Те приближались, и Дамдин попятился, бубня под нос: «Надо же! До чего на Гэрэл похожа».

— Ох! Ну и лапы у тебя! Ногу отдавил! — вскрикнул за спиной Бэхтур. А Дамдин чуть не свалился: Бэхтур сильно оттолкнул его от себя. Посмеявшись, они направились было к выходу, как вдруг услышали:

— Эй! Подожди!

Повернувшись, они увидели Жамбала, который махал им рукой. Удивленный Дамдин посмотрел на Бэхтура, а тот скомандовал: «Иди!»

«Значит, донесли…» — удрученно подумал Дамдин и нехотя поплелся навстречу бригадиру.

А дело было так. Днем, во время перекура, в бригаде зашел разговор о быстроногих скакунах. Увлекшись, они не заметили, как к ним подошел кто-то из начальства. «Вставайте! Корреспонденты к нам пожаловали, а вы тут развалились. Быстрее по местам!» — скомандовал тот. При этом он сердито посмотрел на Дамдина, который только что начал говорить о скакуне, прославившемся на всю Гоби.

«Вот стыд-то! Что же скажет Жамбал? Да и эти девушки некстати», — терзался Дамдин.

— Нельзя ли побыстрее? — не выдержала секретарь комитета ревсомола, глядя, как он еле передвигает ногами.

Перепуганный Дамдин побежал.

— Вот о нем я и говорила. Нам-то легко… Мастерок в руки — и дело пошло. А вот раствор подвозить… Тяжелее работы, пожалуй, не найдешь. Сегодня наш Дамдин поработал на славу. Ни разу не заставил нас ждать. Вы поговорите с ним сами… — сказала секретарь комитета ревсомола, обращаясь к той девушке.

Оказалось, что Дамдин уже встречался с ней, когда в городском комитете ревсомола вместе с Чогдовом получал путевку. Дамдин сразу ее узнал и, улыбнувшись, поздоровался.

Та кивнула в ответ и, взяв в руки карандаш, тут же обратилась к нему:

— Расскажи, как выполняешь свой план, об опыте своем и, в частности, о том, как ты сегодня работал и что думаешь о новом почине…

Не ожидавший этого Дамдин растерялся и стал кашлять. Потом на какое-то мгновение задумался и, решив сказать всю правду, вымолвил:

— Мунгу…

Секретарь комитета ревсомола сердито посмотрела на него, и он тут же осекся. Вообще-то Дамдин хотел сказать «норму», но почему-то вырвалось у него «мунгу». Ему стало стыдно, и он опустил голову.

— Худонцы еще не привыкли к корреспондентам… Ясное дело, ради светлого будущего своей родины, не жалея сил… — начала она говорить за Дамдина. — А он стоял и кивал головой. Наконец, дождавшись, когда та сделала паузу, открыл рот:

— Быстрее закончив работу… — Но та снова прервала его:

— Правильно! Быстрее закончив эту работу, я полон решимости взяться за новую… Вот такая у нас молодежь!

На самом же деле Дамдин хотел сказать: «Быстрее закончив работу, я думал сварить с друзьями вкусный ужин и наесться досыта…» Дважды он попытался сказать об этом, но ему не дали. «Что ж! Не хотят выслушать — и не надо!» — обиженно подумал Дамдин, но в это время девушка открыла маленький черный ящичек, вынула оттуда длинный провод с головкой и, направив ее на него, спросила:

— Не расскажете ли о своем опыте?

Дамдин, не скрывая любопытства, уставился на ящичек и молчал. Там что-то щелкнуло, замигал глазок.

— Говори же! — не выдержала секретарь ревсомола. Дамдин трижды кашлянул и, подумав: «Утром, кажется, эту штуку подносили оратору», начал говорить:

— Никакого опыта у меня нет! Весь секрет в том, что все строители работают слаженно и дружно. Так, конечно, любой может забугриться… — И улыбнулся корреспондентке.

Она усмехнулась и, взглянув на Жамбала, спросила:

— О чем это он?

— Любой, значит, может достигнуть успехов, — ответил Жамбал. — Это мы так между собой говорим…

Девушка закивала головой и посмотрела на Дамдина, который понял это как требование говорить и продолжил:

— Я таскаю раствор… Трусцой… Шагом не могу… Силы во мне, видимо, многовато…

Тут девушка улыбнулась и, сложив свой шнур, убрала его в ящичек. На этом их беседа закончилась, и Дамдин с Жамбалом направились к выходу.

— Все отлично! Сегодня вы действительно показали, как надо трудиться… Если и дальше так пойдет, из золотой чаши будете пить, — радовался Жамбал.

Для секретаря комитета ревсомола день оказался весьма напряженным. Как заметил Дамдин, она ни разу не присела отдохнуть, в репродукторе неоднократно звучал ее голос. Она знакомила строителей с ходом соревнования, одновременно руководила выпуском «Молний» и «Пчелы».

Не всем пришлось радоваться. Нашлись и лентяи, которые украсили страницы «Пчелы», но они восприняли это как незаслуженную обиду и затаили злобу на секретаря. Дамдин слышал, как они переговаривались между собой:

— Неужели мы хуже других работали?

— В таких делах обязательно найдут козлов отпущения…

— Наверное, хочет услужить высшему начальству…

— Мы еще встретимся где-нибудь в темном уголочке…

— Найдется о чем поговорить…

— Ничего! Душевно потолкуем — тогда будет знать…

Дамдин забеспокоился и хотел было предупредить ее, но в самый последний момент подумал, что его могут принять за сплетника, и не стал, но Чогдову с Бэхтуром рассказал.

— Не бойся! Ничего они не сделают… Критика и самокритика нужны нам как воздух и вода, — успокоил его Чогдов. — Мы должны решительно бороться с лентяями!

Молодежь называла своего секретаря не иначе как боевой товарищ. Она не мирилась с лодырями и прогульщиками, на собраниях всегда выступала остро и по существу, много делала для того, чтобы устранить недостатки, о которых говорилось на рабочих собраниях. Каждый раз она приводила в пример героический подвиг советской молодежи при строительстве Магнитогорска и Комсомольска-на-Амуре. Большинство молодых рабочих, как и Дамдин, любили и уважали своего секретаря.

Через день по радио прозвучала передача, посвященная бригаде Жамбала. Вся стройка гудела об этом, рабочие похлопывали ребят по плечу. Дамдин же был очень расстроен — он пропустил передачу. Слышать рассказы о себе из вторых рук было пусть и приятно, но все же совсем не то, если бы он услышал сам.

«Интересно, работал ли в это время радиоприемник в конторе Дангжура-гуая?.. Догадались ли мои земляки, что по радио говорят обо мне? — думал Дамдин. — Надо бы хорошенько расспросить кого-нибудь, что там о нас рассказывали…»

Тут-то он и столкнулся с Того, который на своем зеленом ЗИСе привез на стройку доски. На сей раз он был один, хотя прежде всегда приезжал с какой-то девушкой, напудренной и размалеванной, которая, пока разгружали машину, обычно сидела в кабине и прихорашивалась, уставившись в маленькое зеркальце. Иногда она улыбалась прохожим, показывая свои золотые зубы, и демонстративно дымила папиросой. Эта красотка была новым увлечением Того, возможно и очень серьезным. Во всяком случае, так казалось со стороны. Правда, несколько смешно было смотреть на их фотокарточку — они были сняты там в обнимку, — которую Того вставил в стальную рамочку и припаял к радиатору машины.

Дамдин с Того после той встречи на берегу Сэлбэ часто встречались и, можно сказать, успели подружиться.

— Процветаем, значит… — бросил Того, высунувшись из кабины. — Уже слышал, наверно, о себе по радио?..

— Нет, дорогой! А ты слышал?.. Расскажи-ка, — обрадовался Дамдин.

— Сначала дай закурить, — протянул Того. Затем, вглядываясь куда-то в даль, улыбнулся и, пуская дым, заметил: — Ты, я вижу, хочешь дешево отделаться… Нет, брат! Надо бы еще чего-нибудь, покрепче… Гони бутылку — вот тогда я выложу тебе все, что там про тебя пели.

Дамдин сразу полез в карман.

— А что взять?

Того громко расхохотался.

— Ладно… Так и быть, расскажу… Но учти, за тобой должок остается… — Затем он замолк на некоторое время, будто вспоминая, и, кашлянув, произнес: — Одним из тех, кто своим самоотверженным трудом ускоряет строительство социализма, является молодой рабочий Дамдин…

Дамдину этого показалось мало, и он решил уточнить:

— А дальше?

— Что дальше? Все. Больше ничего не сказали… Кстати, сомон-то ваш машину приобрел, — сообщил Того, неожиданно переводя разговор совсем на другую тему.

— А что за машина? — оживился Дамдин и уселся рядом с ним в кабине.

— ЗИС-5… Старенький… Да ничего, ползать еще будет. Вот новый ЗИС — машина крылатая!.. Это я тебе говорю!

Дамдин уже давно ничего не слышал о своих земляках и тут, узнав такую радостную новость, совсем забыл о передаче. «А кто же там, интересно, водитель?.. Ребятишки, наверно, к машине так и льнут, точно к смирному верблюду… Еще растаскают все гайки», — озабоченно подумал он.

Не только на стройке, но и по всей стране развернулось революционное соревнование по достойной встрече съезда партии. Окрыленный успехами своей бригады, Дамдин трудился так, что после работы сразу же валился в постель — только бы до утра успеть отдохнуть как следует. За день до открытия съезда секретарь комитета ревсомола выступила по местному радио и рассказала много интересного. Она говорила, что произведено сверх плана много войлока, что шахтеры уже выполнили годовой план и взяли обязательство до конца года добыть еще несколько тысяч тонн каменного угля, что какой-то водитель городской автобазы выступил с почином «Сто тысяч километров без капитального ремонта!». Говорила она и о том, что писатели и поэты написали новые произведения, прославляющие славный труд рабочих и аратов.

После ее выступления кто-то читал стихи. Голос чтеца показался Дамдину очень знакомым, а декламировал он замечательно, да и стихотворение было прекрасное. Строители долго спорили, кто автор, но никак не могли вспомнить. Вечером все узнали, что читал Чогдов, и попросили его прочитать еще раз.

Слушая друга, Дамдин на самом себе испытал, как может воздействовать на человека хорошее стихотворение. Какая-то необъяснимая тайна, придающая силу и вдохновение, заключалась в нем. До этого увлечение Чогдова Дамдин считал чуть ли не детской забавой, но теперь начал смотреть на него совсем иначе — стихи прямо-таки потрясли его. Он даже успел подумать, что сочинил их сам Чогдов, но это оказалось произведение, написанное в соавторстве известными поэтами Сэнгэ и Чимидом.

— Хорошо читал… Многие даже работу бросили, чтобы послушать. Значит, дошло до сердца, задело… — нахваливал Бэхтур, обнимая Чогдова.

В эти дни в жизни Дамдина произошло еще одно незабываемое событие. Его включили в состав делегации рабочей молодежи, которая должна была приветствовать съезд.

Утро было замечательное. На ярком солнце ослепительно блестел снег, как по заказу выпавший ночью. Он скрыл от глаз всю грязь на улицах, и от него пахло свежестью. Настроение у горожан было приподнятое.

На третий день работы XII съезда МНРП рабочая молодежь прибыла в Центральный Государственный театр приветствовать его делегатов. Среди молодежи были представители всех профессий, но внешне особо выделялись строители и шахтеры. Последние были в белых брезентовых спецовках и в касках, буравы они держали — словно винтовки со штыками. Строители же надели совершенно новые синего цвета комбинезоны, а в руках у них поблескивали мастерки, тоже, видимо, еще ни разу не соприкасавшиеся с раствором.

В зал вошли с песней «Молодежная». Строители сразу же подняли над головой свои мастерки. Делегаты встретили их бурными аплодисментами и встали. Вспышки фотоаппаратов ослепили ребят. Им так и не удалось как следует разглядеть зал.

Дамдин смотрел только на президиум и пытался, вспоминая газетные снимки, определить, кто там сидел, по своей привычке бубня себе под нос: «Значит, вот он какой…»

Юноша и девушка, выйдя на трибуну, рапортовали съезду о делах и успехах столичной молодежи и заверили партию, что отдадут все свои силы для успешного претворения в жизнь исторических решений съезда. Все у них получилось гладко, хотя Дамдин очень переживал, боясь, что они собьются.

Выйдя из зала, стали бурно обсуждать, кто кого успел хорошо разглядеть в президиуме.

Если бы Дамдин, когда он стоял в зале, догадался посмотреть вправо, то непременно увидел бы человека, который сидел всего-то в трех рядах от него и неотрывно следил за ним. Он, возможно, и крикнул бы: «Ой! Данжур-гуай!..» Но этого не произошло.

Данжур же сразу узнал Дамдина и с гордостью подумал: «Молодец! Удостоиться такой чести не каждому дано. Выходит, заслужил… Вот ведь чертенок… Надо бы с ним повидаться… — И заерзал в кресле. — Как же это сделать?»

Когда делегация уже выходила из зала, он хотел окликнуть парня, но никак не мог вспомнить его имени, а крикнуть: «Эй, простофиля!» — постеснялся. И очень сожалел, что упустил такую возможность встретиться с ним.

Глава шестнадцатая

Тускло светят уличные фонари, под ногами прохожих сердито скрипит снег. Все спешат, подгоняемые пронизывающим и жгучим ветром. Дым, идущий из труб низких домиков и войлочных юрт, стелется по земле. За стенами домов и юрт этого большого города идет, скрытая от глаз, своя жизнь. Где-то, возможно, играется свадьба, создается новая семья, где-то, наверное, родился ребенок Дамдин слышал от Чогдова, что население города только за счет приезжих прибавляется в сутки примерно на сорок человек.

Чогдов как-то рассказывал ему: «Я первое время любил заходить к демобилизованным солдатам. Они все такие ладные, подтянутые — даже зависть берет. Да и поговорить с ними было интересно. Всегда узнаешь что-нибудь новое, чего никогда не слышал. Мне, глядя на них, и самому хотелось съездить куда-нибудь далеко-далеко, посмотреть на свет, набраться знаний, ума…»

Дамдин сразу вспомнил об этом разговоре, когда Чогдов предложил:

— Говорят, в город прибыла группа молодежи из западных аймаков. Чую, что среди них обязательно должны быть солдаты, а могут и наши земляки оказаться. Может, сходим к ним?

Вечером они с Чогдовом и еще несколькими ребятами уже были в большой юрте, стоявшей неподалеку от цирка. Там действительно оказалось человек сорок приезжих, в основном молодых парней. Среди них были халхасцы, казахи, дербеты, захчины. Некоторые из них приехали с семьями, и теперь матери укладывали своих детишек спать, а мужчины, разбредшись по углам, делились впечатлениями о городе. Нетрудно было догадаться, что многие из них попали в столицу впервые.

Особняком сидели казахи, нарядившиеся в свою узорчатую одежду. Они ели конину и о чем-то громко разговаривали. Какой-то мужчина в летах жаловался:

— Ну и город! Бродил, бродил по нему, но так до конца и не дошел… А что же будет дальше-то? Ведь все продолжают строить. Для меня четыре этажа высоковато. Стоит подняться на последний, как начинает голова кружиться… Так ведь можно и полететь оттуда…

— На базаре прямо-таки чудеса… Сидят и торгуют ржавыми гвоздями… Кому они нужны! — вместо ответа сказал один из парней и громко расхохотался.

Чогдов знакомых среди них не нашел, однако быстро сошелся со многими и стал рассказывать о своей стройке. Сначала он чистосердечно признался, что строителем работает совсем недавно, но с гордостью заметил, что уже многое умеет. Те слушали его внимательно, однако их глаза говорили: «Так мы тебе и поверили… Пришел, значит, агитировать… Сами как-нибудь разберемся, куда нам идти».

Друзья долго не задержались у них и, возвращаясь домой, обсуждали своих новых знакомых. «До нас им еще далеко… Мы ведь все-таки строители».

По пути Дамдин решил навестить семью Самбу. До центра города добрался на автобусе — в позднее время он все еще побаивался один бродить по городу.

Мать Гэрэл встретила его радостно. Оценивающим взглядом оглядела его с ног до головы и осталась довольна. Дамдин впервые пришел к ним таким нарядным. «Вот какой молодец! И вкус у него хороший», — подумала она про себя.

В доме, кроме нее и младшей дочери, никого не было. Дамдин демонстративно вытащил пачку «Казбека», закурил и, пройдя на кухню, с нескрываемым интересом стал осматриваться. Мать Гэрэл засыпала его вопросами: тяжело ли работать? Что он там делает? Много ли зарабатывает? Затем взялась поучать его:

— На табак и конфеты, наверно, много тратишь… Питаешься-то поди только в столовых. Пустое все это! Лучше покупать продукты и самому дома готовить… Дешевле и сытнее.

Впрочем, со своими советами она запоздала. Три друга так и жили, как она предлагала: складывались по сто тугриков в месяц и готовили еду поочередно.

— У нашего Бэхтура самый вкусный обед получается, — заметил Дамдин и не удержался, чтобы сообщить: — А я был на съезде партии… Ходил приветствовать делегатов.

— Вроде бы по радио о тебе передавали… Гэрэл рассказывала, — сказала она.

— А где же Гэрэл? — спросил наконец Дамдин, воспользовавшись случаем.

— Ой, не говори! Все время приходит поздно… Говорит, что просиживает в библиотеке. Если и в самом деле так, то, конечно, пусть сидит… Будет много знать. Стала студенткой — и так изменилась… Тяжело с ней теперь, — пожаловалась она. Затем добавила: — Вот и Самбу туда же! Видишь ли, считает себя недостаточно образованным… На политучебу подался.

Дамдин с матерью Гэрэл держался как-то скованно — возможно, из-за своей одежды. Ему очень хотелось покрасоваться перед девушкой, и теперь он сожалел, что не застал ее. «Неужели не боится ходить одна так поздно? Может, кто-нибудь провожает ее?» — ревниво подумал он, и ему стало не по себе.

Дожидаясь ее, он стал возиться с малышкой, потом прошел в комнату Гэрэл и долго рассматривал ее книги и конспекты, аккуратно сложенные на столе. Здесь ему было приятно, он почти ощущал аромат волос Гэрэл. Малышка не отставала ни на шаг. «Видно, скучала по мне», — радостно подумал он и взял ее на руки. Затем вернулся на кухню и по-хозяйски стал мыть посуду. Вскоре пробило девять. Дольше ждать Дамдину уже было нельзя. Пообещав скоро прийти еще раз, он перед уходом оставил на подоконнике тетрадь, которую подарил ему Чогдов. Она вся была заполнена стихами, на его взгляд очень хорошими, поэтому-то он и «забыл» ее, чтобы Гэрэл, прочтя их, подумала о нем: «Вот ведь какой он!»

«Пусть узнает, чем я живу, чем дышу. Там ведь много стихов и о любви… Пусть прочитает! Пусть растрогается!» — рассуждал он.

На центральной автобусной остановке, где он сошел, было многолюдно. Только что, видимо, закрылся магазин — из сумок пассажиров торчали булки.

«Надо быстрее домой! — подумал Дамдин и зашагал к общежитию. — Бэхтур, наверное, уже приготовил ужин и ждет. А что Чогдов? Конечно, лежит на кровати и, уставившись в потолок, нашептывает:

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди…»

Но не успел он сделать и нескольких шагов, как кто-то его окликнул:

— Дамдин! Эй! Дамдин!..

Голос показался ему знакомым, но он почему-то испугался и, остановившись, стал озираться.

Несколько дней назад Дамдин случайно встретился на улице с тем парнем, которого выгнали со стройки.

«Тебя, кажется, с получкой можно поздравить? Не думай, я еще не забыл… Можно сказать, самый счастливый денек… Уважь старого друга, угости архи…» — пристал он к Дамдину и изрядно потрепал ему нервы.

Дамдин, чтобы скорее отвязаться, зашел с ним в забегаловку и купил сто граммов архи, но тот не стал пить и заладил: «А ты сам выпей!»

Дамдин признался, что не пьет, но это не помогло.

«Учись! Как так не пьешь? Архи — король стола… Да ты и сам не хуже меня знаешь, что к чему… Уважь! — насел он на Дамдина. — Рабочему человеку что нужно? Есть работа — работай, а зарплату трать на еду и питье… А то подумаешь — шелковые дэли-мэли… Чем хотят удивить… Ну, так что? Сечешь или нет? Давай, старик! Я-то ведь тебя знаю, ты смышленый малый… Как же мне не знать? Пей! Гульнем сегодня с тобой на славу! Счастье рабочего человека в этом и заключается! Понял? Это я тебе говорю. На этот счет можешь мне поверить».

Дамдин понял, что ему нелегко будет отвязаться от него, и, немного хлебнув архи, поперхнулся и вернул ему стакан.

«Хорошо пошло… — заметил тот и, сделав несколько глотков, предложил: — Давай сходим в клуб и закрутим там девчат… О-о-о! Там таки-ие бывают… Я тебя с одной кисочкой познакомлю… м-м! Красотка! Закачаешься…»

Дамдину стало стыдно, и он покраснел, а тот, притворившись, что уже пьян, заскрежетал зубами, затянул какую-то песню и даже попытался всплакнуть. При этом он без конца цеплялся за Дамдина, который, озираясь, искал помощи, но все равнодушно глядели на них, а буфетчица ехидно улыбалась.

«От них, видать, помощи не дождаться», — подумал Дамдин и, резко вырвав руку, бросился к дверям.

Тот едва удержался на ногах и закричал:

«Держите его, братцы! Помогите! Деньги мои вытащил… Помогите!» — И заковылял следом. Дамдин, несмотря на испуг, страшно обозлился.

«Врет! Болтает чушь!.. Постыдился бы!» — огрызнулся он и рванулся сквозь толпу. Тот не отставал. К счастью, Дамдин успел перебежать улицу перед машиной, которая задержала преследователя…

«Неужели опять он? Что же делать? — встревожился он, увидев у кинотеатра «Ард» человека, машущего ему рукой. — Вот черт! Опять попался…»

Приблизившись к нему, Дамдин заметил у его ног тяжелый мешок и немного успокоился; а тот заулыбался, сверкнув своими белыми зубами, и радостно воскликнул:

— Дамдин! Не узнаешь, что ли?..

Только приглядевшись, Дамдин с удивлением узнал Шара, который добровольно остался в госхозе.

— Вот это встреча! — выпалил он. — Когда же ты вернулся? Ну как там, процветаешь?..

— Только что приехал. А ты как? — тоже поинтересовался Шар.

— У меня все хорошо! Ты в командировку приехал?

— На курсы трактористов. Скоро в Архустае начинаются…

— Надо же! — обрадовался за него Дамдин.

— Слушай! Помоги дотащить до дома. Одному не осилить… — попросил Шар.

Дамдин не смог ему отказать — как-никак жили и работали вместе. Оказалось, что Шар живет чуть ли не на краю города. Пришлось изрядно попыхтеть, да и по накатанному снегу идти было скользко. Улица была пустынна — только одна влюбленная пара медленно брела сзади, с любопытством посматривая на них.

По дороге Дамдин с Шаром успели о многом поговорить. Дамдин не преминул поинтересоваться судьбой баяниста и его рыжеволосой подруги.

— С ними все хорошо! Госхоз очень для них старается… Такую свадьбу сыграли! Дом из двух комнат выделили. Сам он трактористом работает, а жена — на мелиоративных работах, — рассказывал Шар, шагая впереди.

Дамдин боялся заблудиться и старался запомнить обратную дорогу. Шар наконец-то опустил свою поклажу у какой-то калитки и, тяжело вздохнув, сообщил:

— Прибыли…

Дамдин заметил, как та пара тоже остановилась неподалеку. «Что им надо от нас?» — удивился он. Шар, пройдя во двор, стал барабанить в дверь. Прошло, наверное, не меньше четверти часа, пока не зажегся свет в окне. За это время Дамдин успел многое рассмотреть. Шар, видимо, жил в бараке. Вдоль стены длинного и низкого здания тянулся ряд дверей, и у каждой были аккуратно сложены дрова. Окон было столько же, сколько и дверей. «В одном этом бараке наверняка весь наш сомон уместился бы», — подумал Дамдин.

— Это я, Шар! Открывайте! — неслось со двора.

Наконец звякнула щеколда, и дверь открылась. Шар, переступая порог, скомандовал Дамдину:

— Заходи!

— А-а! Это ты? Только приехал? — встретила его мать и, ничего больше не сказав, прошла в глубину комнаты и стала сладко потягиваться.

Волосы у нее были взлохмачены, изо рта торчали почерневшие зубы, а глаза поблескивали, словно у змеи. Сама она была белолицая и худая. На полу, укрывшись грязным одеялом, спали три малыша. Их пятки выглядывали из-под одеяла.

В тесной комнате стоял неприятный запах, тяжелый и неистребимый. Пахло угольной гарью, прокисшими овощами, ореховым маслом. Мать, посмотрев на Дамдина, спросила у сына:

— А это кто? — И, не дожидаясь ответа, предложила гостю: — Садись.

— Это наш дарга, мама… Наш бригадир… Он меня привез, — выпалил Шар.

Дамдин еле сдерживал смех. Шар усадил его на табуретку прямо у двери.

— Поешь из кастрюли. Там, кажется, еще немного осталось. Поешь и ложись спать. — Она зевнула и начала набивать самокрутку.

Шар подмигнул Дамдину, и тот поспешил протянуть ей дорогие папиросы «Надом», которые подарила ему мать Гэрэл. Женщина взяла папиросы и, отложив свою самокрутку, спросила у сына:

— Хорошо доехал?

Дамдин был страшно удивлен тем, как она холодно встретила своего сына. «Нет чтобы крепко обнять его, поцеловать в лоб, в щеки, разахаться да разохаться от безмерной радости… — думал он. — Любая мать ведь так поступает».

Дамдин, конечно же, ничего не знал о ней, о ее прошлой жизни, безотрадной и тягостной. На своем веку она сменила нескольких мужей, и все они без исключения были китайцы. Многое, конечно, она и повидала, походила в нарядах. Однако вся жизнь ее прошла на задворках города, там, где как раз и селились китайцы. Шли годы, и она незаметно для себя стала равнодушной ко всему, что ее окружало… Солнце взошло — значит, день наступил; деньги появились — значит, надо их тратить… Дальше итого ее помыслы уже не заходили.

У нее было несколько детей. Старшую дочь, как только ей исполнилось шестнадцать лет, заставила бросить школу и выдала замуж за китайца-обувщика. Затем каждое утро бегала к ней и поучала, как жить. Хотела, чтобы дочь наверстала все, чего она сама не успела в молодости. Каких только советов и наставлений девушка не наслушалась…

Ее третий муж, водовоз, давно уже подался на родину, забрав все свое имущество. С тех пор она стала курить, жаловалась на постоянные головные боли. Потянулись однообразные и скучные дни. Вспоминая свои молодые годы, она сожалела, что все делала не так, но время безвозвратно ушло. Она затаила обиду и зло на всех и теперь учила свою дочь мудрости. Пытаясь забыть прошлое, она постепенно пристрастилась к крепким напиткам, которые (теперь она твердо верила в это) хоть как-то скрашивали ей жизнь.

Ни почета, ни уважения со стороны других на ее долю не выпало. Вернее, ей все это было безразлично. Были у нее и родственники в худоне, но она считала их дураками, которые, кроме конского навоза, ничего не видели и видеть не хотят. Случалось, они заезжали к ней, но она обращалась с ними высокомерно и всем своим видом показывала, что знаться с ними не хочет. Те и обижались, и огорчались, глядя на ее жизнь.

Делать она тоже толком ничего не умела, даже сварить овощной суп ей было не под силу. Любила, правда, рассуждать о драгоценностях, но по-настоящему нисколько в них не разбиралась: что простой камень, что драгоценный металл были для нее одно и то же.

Шар был самым старшим в семье. В этом и была его беда. За свою жизнь он прошел через руки многих отчимов, людей совершенно разных как по характеру, так и по складу ума. Каждый тянул на свою сторону — вот и испортили его. Первый отчим баловал его с малых лет, считая, что если мальчишка будет относиться к нему хорошо, то и жена будет любить его. Ничего он для него не жалел, даже денег. Второй отчим тоже решил не отставать и позволял Шару все. Третий счел пасынка дураковатым и держался обособленно, не подпуская его к себе.

Шару же этот понравился. Наблюдая за ним, он твердо уверовал, что такая жизнь — все для себя — самая правильная. Мать быстро заметила перемену в сыне, но ничего не сказала, решив: «Пусть будет так, если ему это по душе».

И не удивительно, что сегодня она так встретила его. Ей хотелось поскорее узнать, с какой добычей вернулся сын, и она затеяла разговор о покупке дров: «Думала немного дров припасти, но уж больно дорогие…»

Шар сразу понял ее намек и стал долго и нудно объяснять, как тяжело было ему работать в госхозе. Затем он вытащил из-за пазухи триста тугриков и подал ей: «Вот все, что мне удалось заработать…»

Мать нехотя взяла их, трижды пересчитала и, положив на сундук, недовольно буркнула:

— Чем так зарабатывать деньги, лучше возил бы воду или чистил уборные… Там больше платят.

Дамдин заметил, что она оживилась и стала разговорчивей. Папироса его ей не понравилась. Она потушила ее и, швырнув к печке, закурила свою самокрутку.

Шар сновал взад-вперед по комнате и вскоре выставил на стол китайские печенья, лепешки, вскипятил чай и подогрел ужин. При этом все жаловался на то, как проголодался в пути. Сев за стол, он небрежно пригласил Дамдина: «Ешь!», но все угощение стянул к себе и принялся жадно уплетать. Улыбаясь Дамдину, он заметил: «Стать бы шофером… Возил бы на здоровье дрова… Работа-то пустяковая».

Дамдину неловко было тянуться за едой, но он с удовольствием выпил чай, и настроение у него поднялось. Пока Шар ел, Дамдин с интересом осматривал комнату, где все было непривычно для его глаз… На двух сундуках были сложены попарно четыре чемодана. На стене висело зеркало в раме, а перед ним на столе были выставлены ваза, маленькие и большие круглые часы, какая-то птица и тигр из пластмассы, флакон духов и статуэтка Будды. Из-за печки выглядывала кровать на высоких ножках, напротив нее — еще одна. В углу на тумбочке стоял радиоприемник; прямо над ним висели настенные часы, разукрашенные узором.

Стены были обклеены белыми обоями, успевшими пожелтеть от дыма. На трех стенах висели картины в рамах. Какой-то, видимо, не очень умелый художник изобразил героев китайских кинофильмов — получилось плохо, смотреть не на что. Из-за этих картин комната казалась еще меньше. У печки сложена посуда. Дамдин успел заметить несколько жирных тараканов, бегавших по посуде, и его передернуло. Поднявшись, чтобы бросить окурок в ведро, он нечаянно раздавил таракана и от испуга высоко поднял ногу.

— Монголы все-таки дураки… Тараканов много бывает там, где водятся деньги. Надо же! Раздавил бедняжку, — сказала мать Шара и зло посмотрела на Дамдина.

«Сама, что ли, не монголка? Вам ли рассуждать о том, умные мы или дураки?..» — в сердцах подумал Дамдин и, наклонившись к Шару, шепнул ему на ухо:

— Я пойду…

Тот кивнул головой, продолжая равнодушно слушать мать, которая подробно рассказывала ему обо всем, что произошло в его отсутствие. Говорила, что кто-то умер, что оштрафовали некую Цаган за то, что она развела грязь у себя на работе, в столовой, что какой-то Зундуй не смог справиться с налогами и пришлось ему закрыть свою лавчонку…

Дамдину стало скучно это слушать, но он по-прежнему сидел рядом с Шаром, ожидая, когда тот закончит есть. Вдруг раздался стук в дверь, и в комнату, не дожидаясь разрешения, ворвались несколько человек. Дамдин, заметив среди них милиционера в форме, растерянно поднялся.

Шар побелел и, нехотя отодвинув в сторону еду, тоже встал. Милиционер сухо поздоровался со всеми и, оценивающе поглядывая на мешок Шара, присел на табуретку, предложенную Дамдином.

— Вы подождите немного… — остановил он Дамдина, когда тот направился к двери…

Спустя два часа Дамдин вышел из отделения милиции и, облегченно вздохнув, зашагал к себе в общежитие.

Выяснилось, что Шар ограбил магазин госхоза и сбежал. Милиция уже знала об этом и поджидала его. Оказывается, под видом влюбленной пары возле дома прохаживались сотрудники милиции.

«И надо же было мне встретиться с ним… Так ни за что ни про что… влипнешь… — дрожал Дамдин. — Нет уж, подальше от греха!..»

Дамдин уже давно успел заметить, что в городе нет-нет да и встречаются подозрительные и странные люди. А теперь ему и вовсе стало страшно. Он совсем забыл о Гэрэл и торопился к себе в общежитие, бормоча под нос, словно старик:

— Подальше от греха! Подальше от греха!

Глава семнадцатая

Данжур, выйдя на балкон (он жил на втором этаже гостиницы «Алтай»), по своей худонской привычке стал смотреть на ночное небо. Было ясно и тихо. Лишь изредка доносился с улицы сердитый скрип утоптанного снега под ногами одиноких прохожих.

Уличные фонари, светящиеся окна домов казались тусклыми и невзрачными по сравнению со звездами, которые горели особенно ярко в эту темную ночь.

Данжур хорошо видел памятник Сухэ-Батору, высокое здание театра за площадью и даже красное полотно над его входом, на котором крупно было выведено: «ГОРЯЧИЙ ПРИВЕТ ДЕЛЕГАТАМ XII СЪЕЗДА МНРП!»

Глядя на театр, Данжур невольно вспомнил о концерте мастеров искусств, на котором побывал в дни съезда.

Пожалуй, на протяжении всей своей жизни ему не приходилось видеть столь искусных мастеров танца и слышать таких замечательных певцов. Сейчас он будто снова почувствовал себя в театре и не замечал мороза. Перед его глазами проплывали изящные, с лебедиными шеями, со стройными, словно у газелей, ножками танцовщицы. В ушах звенели то веселые, то грустные, то маршевые, то протяжные — далекой старины — песни.

Данжур еще некоторое время постоял на балконе, потом вздохнул, вернулся в номер, сел в кресло и, снисходительно улыбнувшись, подумал: «Когда же наши мастера художественной самодеятельности научатся так волновать сердца своих зрителей и слушателей?.. Бедняги! Наверное, мнят себя лучшими танцовщицами и певцами…»

Горничная давно уже постелила постель, но ему не хотелось спать. Он закурил и стал листать свои заметки, сделанные в дни съезда…

Прошло уже семь лет, как состоялся предыдущий съезд партии. Сейчас подводились итоги прошедшего семилетия и намечались перспективы развития страны на ближайшее будущее.

«…Как быстро летит время. Давно ли мы принимали первый пятилетний план. Помнится, всего-то ведь два года утекло тогда после окончания войны. А сейчас… Подводим итоги и уже принимаем очередную пятилетку… Так мало прошло времени, а сколько перемен. Очень ведь много сделано… Да и в мире произошло столько радостных и вдохновляющих событий: Германская Демократическая Республика появилась, Демократическая Корея одолела империалистов…» — размышлял Данжур бегло перелистывая свои записи.

Съезд проходил в деловой обстановке, его делегаты были полны решимости ускорить развитие страны по социалистическому пути. В своих выступлениях они смело вскрывали недостатки и высказывали свои соображения по их устранению.

Данжур тоже не хотел отставать от других и собирался выступить завтра на утреннем заседании съезда. Теперь он тщательно готовился к выступлению и уже в который раз перечитывал свою речь.

Конкретные и деловые речи многих делегатов пришлись ему по душе. Поэтому-то он и был так придирчив к себе. С каждым разом он убеждался, что его речь в чем-то уступает их выступлениям.

Данжуру хотелось о многом сказать. Большим достижением он считал то, что основная масса аратов уже встала на новый путь и по-деловому относится к своим объединениям. Да и многие зажиточные араты повернули в сторону коллективных хозяйств. Безусловно, перемены были обнадеживающие, но тем не менее Данжур собирался говорить о недостатках и упущениях в кооперативном движении. Прежде всего в худоне не хватало специалистов, хороших организаторов, а объединения почти не имели своих машин и сельскохозяйственной техники.

Необходимо было расширить сенокосные станции, обеспечив их конными сенокосилками. Непочатый край работы видел он и в совершенствовании и улучшении организации труда аратов. По его наблюдениям они сами были уже готовы к тому, чтобы начать овладевать техникой. Последнее Данжур считал закономерным процессом, иллюстрирующим рост сознания аратов. По его мнению, техника могла наглядно показать единоличникам преимущества коллективного труда, дать толчок к укреплению социалистического сектора в худоне. Данжур собирался говорить конкретно, опираясь на местные факты. Настроение у него было приподнятое, так как в отчетном докладе съезду много внимания было уделено объединениям. Прямо указывалось, что они являются основой социалистических преобразований в худоне.

Главными задачами, стоящими перед объединениями, съезд считал обеспечение их знающими свое дело специалистами, механизацию труда, повышение роли партийных организаций.

Всему этому Данжур был безмерно рад, так как у себя в Гоби именно над этими проблемами он ломал себе голову и не находил ответа. В дни съезда он частенько анализировал свою работу, сравнивая ее с работой других, и намечал ближайшие перспективы.

К тому же еще до съезда Данжур сам старался заполучить специалистов, так что здесь он был на правильном пути. Иначе и не должно было быть, так как повседневная практика значила для него очень много. Регулярно собирая заседания членов правления, он советовался с ними чуть ли не по всем вопросам. Они же охотно откликались и выдвигали немало дельных предложений: «Давайте разводить скот улучшенной породы. Выгода от него большая… Надо бы купить грузовик и начать строительство. А что? Когда-то ведь надо оседать… А не открыть ли нам на столичном базаре молочный ларек? Деньги-то ведь нужны. Откуда же их брать?.. Поехать бы в Хангай нам, заготовить там тальник, сделать из него стены для юрт и продать. В Гоби для юрт нужны тальниковые стены…»

От всех этих советов у Данжура голова разламывалась. Можно было, конечно, и строиться, и овощи выращивать, и торговать, но на все нужны были дополнительные средства и рабочие руки. За все и всем надо было платить. На машину у объединения не было денег…

Правда, согласно уставу объединения, существовали пять разных фондов, но их надо было расходовать строго по назначению.

Хорошо было бы, конечно, получить кредит в банке, но и кредиты, кажется, отпускались только для строительства загонов, для приобретения породистого скота, сенокосилок, для бурения механизированных колодцев…

Советов было много, и Данжур не мог бездействовать. Он решил съездить в аймачный центр и посоветоваться там.

…И вот прошлой осенью вызвал он как-то своего счетовода и сказал ему:

— Ну, дорогой, как ты насчет купли-продажи? Что-нибудь кумекаешь?.. Надо бы нам с тобой податься в аймачный центр и раздобыть немного денег… А что? Без торговли, я вижу, нам не обойтись — много средств еще потребуется, чтобы поднять наше объединение… Но все надо делать по закону…

Через несколько дней они поехали в аймак. Прибыв туда, Данжур остановился у своих знакомых и сразу же отправился к аймачным руководителям. По пути он с интересом осматривал новые здания, появившиеся за время его отсутствия. На улицах стало многолюднее, да и машин прибавилось. В государственных учреждениях уже горел электрический свет.

Данжур встретился со многими руководителями, ознакомил их с делами объединения и рассказал им о цели своего приезда. Секретарь айкома партии хорошо был осведомлен об истории создания объединения «Дэлгэрхангай-Ула» и немало помог Данжуру, который никак не ожидал, что его мечты осуществятся. Сельскохозяйственный отдел выделил ему ветеринарного фельдшера, только что окончившего техникум. Исполком по недорогой цене предложил подержанный ЗИС-5.

— Гляди, как у нас дела-то пошли! Ветеринара имеем, машину получили, кредит, благодаря секретарю айкома, тоже есть, — радостно делился Данжур со своим счетоводом Гэмпилом. — Пора уже пускать наши деньги в оборот.

В аймачном кооперативе они купили несколько пар войлочных гутулов, войлок, железные кровати. У кустарей приобрели пять новых юрт, в магазине — радиоприемник «Родина-52».

Незаметно пролетело пять дней. Данжур стал искать машины, чтобы увезти свой груз, и случайно на улице встретился с Жамадоржем, который, отработав сезон на строительстве аймачной больницы, тоже собирался домой.

Жамадорж, не скрывая своей радости, присел на скамейку и вытащил кисет. Видно было, что он уселся надолго. Данжур тоже опустился рядом и рассказал ему о проведенных в аймаке днях, сообщив под конец:

— И о тебе не забыли — избрали членом правления. А я, как видишь, стараюсь… Думал, ничего у меня не получится, а вот, надо же, все образовалось. Теперь вот транспорт ищу… Груз-то надо доставить до дома.

Внимательно слушавший его Жамадорж встрепенулся:

— Вот хорошо-то! Значит, пошли в гору… Ведь говорил нам тогда премьер-министр: «Будущее объединений находится в ваших руках…» Все идет как надо… Ах, да! Там у кооператива три грузовика разгружаются. Надо бы поговорить с ними… Из нашего сомона могут шерсть повезти… Давай-ка сходим. — И встал.

Данжур послушно последовал за ним.

Раньше Жамадорж возглавлял артель караванщиков и, надо сказать, в этом деле преуспевал. Земляки были о нем весьма высокого мнения, и не без основания — при нем караванщики не знали никаких бед. В дни надома и во время заготовок скота в Дэлгэрхангае открывалась столовая. Инициатором этого каждый раз выступал Жамадорж. Помнишь, дорогой читатель: Надоедливого Намжила, когда тот угощал Дамдина горячими хушурами, обслуживал именно он…

Жамадорж, когда еще был даргой артели, купил как-то сотню коз, и вскоре их у него уже было двести. После этого за ним прочно закрепилась слава отличного скотовода, хотя в те времена все считали, что такой чести может удостоиться только тот, кто доведет поголовье своего стада до тысячи.

Успехи Жамадоржа заметили в аймаке. Его наградили и послали на совещание лучших скотоводов страны, которое состоялось в 1948 году в Улан-Баторе. Оттуда Жамадорж вернулся с орденом «Полярная Звезда» и со знаком «Лучший скотовод».

Дэлгэрхангайцы из рук в руки передавали его удостоверение, где было написано:

«Участник третьего совещания лучших скотоводов страны, состоявшегося в декабре тысяча девятьсот сорок восьмого года, Сугирын Жамадорж много лет работает в животноводстве. Учитывая его замечательные успехи, правительство награждает его знаком «Лучший скотовод страны».

Премьер-министр, дважды герой МНР маршал Чойбалсан».

Это обстоятельство придало ему еще больше силы и энергии. Он готов был в ближайшие годы довести поголовье своих коз сначала до четырехсот, а потом и до восьмисот голов. Как раз в это время государство подняло цены на козий пух. Поэтому можно было понять радость и старания Жамадоржа, но тут наступила зима года Белого зайца[67], разразился страшный дзут, и от его коз почти ничего не осталось.

Жамадорж глубоко переживал неудачу и, решив собственными силами восстановить ущерб, стал подрабатывать на производстве кирпичей в сомонном центре. Заработанные деньги он аккуратно вкладывал в казну артели.

Как раз в это время в аймачном центре началось большое строительство, и потребовались люди, имеющие опыт строительной работы. Жамадорж сразу предложил свои услуги и, работая там, быстро выбился в передовики.

В 1951 году (тогда он еще работал даргой артели караванщиков) Жамадорж был приглашен в Улан-Батор в качестве члена инициативной группы по разработке проекта устава сельскохозяйственных объединений. Группа состояла из двадцати таких же, как он, начальников и еще нескольких активистов.

Ее работой непосредственно руководил сам премьер-министр, помогавший советами и замечаниями. По окончании работы он принял всю группу и подробно рассказал им о задачах объединений. При этом он особо подчеркнул, что будущее объединений находится в их собственных руках. На прощание Чойбалсан сфотографировался с ними и пожелал поддерживать с ними постоянную связь. Этот снимок в нарядной рамке до сих пор висит в юрте Жамадоржа — естественно, на стене у хоймора.

Прошлой весною Жамадорж снова работал на стройке в аймачном центре. Услышав, что на базе артели караванщиков создали объединение «Дэлгэрхангай-Ула», он тут же написал заявление о вступлении и отправил его на имя Данжура.

Надоедливый Намжил, узнав об этом, прибежал к дарге Данжуру:

— Теперь пора освободить меня от должности завхоза. А что? Поставь Жамадоржа! Он сильнее меня… С самим Чойбалсаном проект разрабатывал, правительственные награды имеет… Человек грамотный!

— Работай, как и работал! Ишь чего захотел!.. — недовольно оборвал его Данжур. — Вот моя работа ему бы подошла. Я сам об этом иногда подумываю…

«Такого человека, конечно, без дела не оставят. Поэтому-то и избрали его членом правления», — подумал про себя Намжил…

На другой день дарга Данжур договорился с шоферами, пообещав, как они и просили, дать им мяса, кумыса, и на трех грузовиках выехал к себе в сомон. Груза хватило на все три машины — пять юрт и всякая мелочь.

Данжур и счетовод рябой Гэмпил были довольны своей поездкой. Помимо всего прочего, они привезли с собой ветеринара — рыжего сухощавого паренька. С ними же вернулся и Жамадорж.

Через несколько дней в сомонном центре заговорили о том, что Данжур собирается отмежеваться от них. Да, собственно, так оно и было — ему удалось убедить сомонную администрацию. Более того, он уговорил ее руководство оказать ему помощь.

Пять белых юрт, привезенных из аймачного центра, поставили рядышком, одну к другой. В одной из них разместилось правление объединения. Данжур сам распорядился, чтобы его стол был у хоймора. Остальные, включая и стол счетовода, поместили справа и слева от входа.

Во вторую юрту занесли три железные кровати, шкаф для посуды, и на ее дверях появилась вывеска: ГОСТИНИЦА ОБЪЕДИНЕНИЯ «ДЭЛГЭРХАНГАЙ-УЛА». Третья юрта стала торговым ларьком — сына старика Намжила освободили от обязанностей сторожа сомонного кооператива и назначили продавцом.

Дарга Данжур связывал с ларьком большие надежды. Через него он собирался снабжать своих аратов самой необходимой хозяйственной мелочью.

В четвертой юрте организовали ветлечебницу, а пятая была отдана ветеринару.

Данжур, пока ставили юрты, бегал от одной к другой, отходил подальше, чтобы посмотреть со стороны, сам брался помогать и был радостно возбужден.

В это время подъехали Цокзол с Базаржавом, ведя на поводу еще третью лошадь. Цокзол, по худонской привычке, поинтересовался:

— Ну что? Все ли ложится как надо?

— Все отлично! Не требуется и подгонять… Со временем на месте этих юрт встанут пять белых зданий… Жамадорж-то наш таким мастером по кирпичам стал, что может целую гору их наворотить, — не скрывал своей радости Данжур.

Цокзол, подойдя к нему, тоже стал осматривать юрты.

— Да, ничего не скажешь! Удачно в центр съездили… Мне еще утром передали, что вы сегодня их будете ставить, — заметил он и, обращаясь к Базаржаву, попросил: — Сынок! Занеси-ка наш кумыс в контору Данжур-гуая…

Дарга Данжур удивился:

— Это что еще такое?

— Ничего плохого… Если по нашему монгольскому обычаю не окропить твои дворцы, то толку от них будет мало, — нашелся Цокзол.

Базаржав послушно подвел лошадь к крайней юрте и стал развьючивать ее.

Вскоре появились старик Намжил, Жамадорж… За ними потянулись и остальные. Все стали входить в юрту. Цокзол вытащил из-за пазухи голубой хадак и привязал его к кругу тоно.

Собравшиеся загудели:

— Цокзол-гуай решил соблюсти обычай…

— Все правильно! Кропить надо!.. А как же!

Глядя на радостные лица аратов, Данжур лишился дара речи. Во-первых, он и сам не знал, можно ли так поступать с официальным, государственным учреждением; во-вторых, он просто растерялся: времена-то изменились, вдруг где-то сочтут за проявление пережитков…

Ничего не соображая, он смотрел на Цокзола. Тут выступил вперед старик Намжил.

— Я и сам об этом подумывал… Вот только стеснялся дарги и не знал, как поступить… Но в любом случае пусть и украдкой, а освятить собирался… — сказал он и, вытащив из-за пазухи сверток, развернул его и высыпал в костер растертый можжевельник.

В юрте приятно запахло. Старик Намжил подошел к огню и произнес благопожелание:

— Пусть наш белый дворец стоит века! Пусть он будет полон радости и счастья! Да будет так!

— Дорогие мои! Не пережитки ли это?.. — едва вымолвил Данжур.

— Тише, дарга, не противься доброму делу, — прервал его Цокзол, затем вытащил из стеганого мешочка сыр, арул, пенки. Разлил всем кумыс, а Данжуру поднес большую бутыль архи.

Данжур вытер пот, обильно выступивший на его лице, и заговорил:

— Что же вы делаете, дорогие мои?.. Понимать-то я вас, конечно, понимаю… От чистого сердца все это идет… Хотите, чтобы наше объединение процветало… Но по-моему, обычай этот устарел, он уже не вяжется с нашим временем…

Здесь его прервал Намжил:

— О чем это вы? Все идет как надо. — И, с удовольствием потягивая кумыс, горделиво посмотрел на тоно.

Данжуру ничего не удалось сделать. Душа у него была не на месте, хотя он со всеми пил архи и кумыс. «Наверное, что-то не то делаем», — терзался он.

Кумысом окропили все пять юрт. В последнюю очередь зашли к ветеринару и устроили у него настоящий пир.

Надоедливый Намжил раньше всех захмелел и теперь основательно наседал на хозяина юрты:

— А… мы… вот такой народ! Надо — пьем, надо — едим… Любую песню можем спеть… И погулять любим… О работе нашей не беспокойся!.. Народ мы трудолюбивый!.. Са-ам убедишься, сынок…

О гулянке узнали некоторые айлы в сомонном центре, и скоро в юрте ветеринара стало тесно. Кое-кого привело простое любопытство, но большинство пришло, чтобы отдать дань традиции. Были, конечно, и такие, которым хотелось промочить глотку на дармовщинку.

Явился и Носатый Жамба, да не просто так, а с бутылкой архи, купленной в магазине. В душе он рассчитывал удивить объединенцев своим жестом, но из этого ничего не получилось.

В разгар гулянки он довольно громко бросил Данжуру:

— Эй, Данжур! Старики говорят, что юрта, поставленная в год Лошади, бывает холодной… У вас зуб на зуб не будет попадать…

Он явно хотел этим оскорбить объединенцев. Первым не выдержал и дал отпор ему Жамадорж:

— Ничего, ничего, Жамба! Не тебе в этих юртах жить. Так что можешь не беспокоиться…

Не смолчал и Цокзол:

— Сила коллектива что океан… Ее не измеришь. Утеплить юрты — пара пустяков. Столько народу, думаешь, не сумеют запастись аргалом? Так, что ли? — повысил он голос.

Видя, что разговор пошел на высоких тонах, Данжур вмешался:

— Давайте лучше подумаем о нашей работе… Пора нам и честь знать…

Но Жамба уже разозлился. Расплескивая кумыс, он поднялся и, обращаясь к Данжуру, заметил:

— Любой праздник положено заканчивать благопожеланием! Так вот, я и хочу его произнести:

Пусть цветы яркие, разноцветные

Распускаются у ваших загонов.

Пусть утреннее солнце

Греет вашу притолоку,

Когда вы просыпаетесь.

Пусть днем и ночью

Будет у вас пир.

Пусть утром и вечером

Разливается у вас кумыс

Собравшиеся без труда разглядели в его юроле скрытый язвительный смысл и не поддержали его. Только Жамадорж вскочил и зычно произнес свой юрол:

Э-э-эй!

Хозяева юрты этой,

Юрты-дворца!

Цветите-расцветайте,

Что цветы полевые!

Да будет так!

Пусть благодатною

Будет у вас зима.

Осенью у вас

Пусть праздники будут

Будьте сильными

Весною,

Веселыми — летом.

Да будет так!

Пусть утром

Бродит у вас кумыс.

Пусть и вечером

Бродит он у вас.

Будьте радостными

И днем, и ночью.

Пусть гости у вас

Будут всегда.

Пусть жизнь ваша

Бьет ключом.

Будьте богатыми,

Как море необъятное.

Да будет так!

Благословляю вас юролом,

Чистым, как молоко.

Да воздадим ему сполна!

Э-э-эй!..

Собравшиеся дружно ответили:

— Да будет все по-вашему!

Дарга Данжур не сидел сложа руки. Он и раньше всячески старался поддерживать активность и инициативу членов своего объединения, а теперь возможностей у него стало побольше. Гутулы, которые он привез из аймака, раздал всем айлам. «Не то еще у нас будет со временем… За скотом, пожалуйста, следите, как и подобает рачительным хозяевам, а за гутулы я вычту из ваших трудодней», — приговаривал он при этом.

Надо заметить, что с войлочными гутулами в худоне было тяжело. За одну пару можно было заполучить хорошего рысака. Объединенцы не могли нахвалиться на своего даргу: «Заботливый он у нас… Знает, что нужно его аратам».

Единоличники не скрывали зависти, а некоторые даже пытались уломать Данжура, чтобы тот продал им гутулы.

Приближалась зима… Данжур с утра до ночи мотался по бригадам. Заставил и всех членов правления посетить айлы и своими глазами осмотреть скот. В результате всех животных, которые не могли перенести зимовку, предусмотрительно забили, а мясо раздали членам объединения. С избытком обеспечили и столовую объединения.

Не обошлось и без язвительных насмешек и грязных, оскорбительных слухов, которые стали распускать единоличники: «Объединенцы-то, говорят, забыли вкус жирного мяса… Еще бы — им ведь, кроме дохлятины, ничего не дают…»

Среди членов объединения началось брожение: «Не для того мы вступали в объединение, чтобы есть мясо павших животных… Обобществляли-то упитанный скот… Все лучшее должно принадлежать нам… Кому же еще?»

Не понравилось аратам и то, что дарга Данжур стал приглашать специалистов со стороны. Стоило ему определить жену школьного учителя поваром и официанткой в столовую, как многим это не понравилось: «Для чужих ему ничего не жалко… Нам бы такое не доверил…»

Некоторые араты, приезжавшие из дальних кочевий в сомонный центр, перестали расплачиваться за гостиницу и обеды в столовой. «А мы должны бесплатно жить и питаться. Собственность ведь наша, общая», — рассуждали они.

Сын старика Намжила, работающий в ларьке, не стал отпускать товары единоличникам. «Ни свечек, ни спичек, ни муки вам продавать не буду… Ларек принадлежит объединению, и все тут», — заявил он.

Молодой ветеринар, худощавый и тщедушный, отказывался давать лекарства единоличникам под тем же предлогом, что и сын Намжила.

Обо всех этих происшествиях Данжуру тут же докладывали. Он злился, ругался, но частенько и сам не знал, как поступить в том или ином случае. Тогда он скакал к Жамадоржу.

— Слушай! Ты ведь у нас все знаешь! Целый месяц был рядом с премьер-министром, разрабатывал устав объединений — значит, поможешь мне, — говорил он, с надеждой посматривая на него.

— О таких вещах разговора у нас не было… Мы обсуждали, как укрепить наши хозяйства, как повлиять на единоличников, помочь им, — отвечал тот, вздыхая.

— Жаль!.. А то ведь иногда такое случается, что и не знаешь, с какой стороны подойти, — жаловался Данжур.

Как раз в это время созвали аймачную партийную конференцию, и на ней Данжура избрали делегатом на съезд партии.

«Вот не ждал, что выпадет такое счастье… Уж там-то я обо всем узнаю, расспрошу», — радовался Данжур и до отъезда в столицу исписал толстую тетрадь вопросами, на которые надеялся получить ответ на съезде.

В свободные часы он успел встретиться со многими руководителями объединений и поговорить с ними.

Данжур докурил трубку, отложил конспект своего выступления и, снова выйдя на балкон, глубоко вдохнул свежий воздух, глядя на город, сверкающий огнями.

Спать ему совсем не хотелось. Постукивая пальцами о решетку балкона, он стал тихонько напевать мелодию песни «На саврасом я ездил», которую очень любил в молодые годы.

«С чего это я вдруг? Надо же! Разошелся… А может, здесь и петь нельзя, — опомнился он и попытался думать о чем-нибудь другом: — Удачно в прошлую осень съездил в аймак… Никогда еще мне так не везло… После съезда надо бы зайти в Министерство сельского хозяйства, рассказать о своем объединении и попросить кое-какую помощь…»

В городе у него дел еще было много. Прежде всего нужно было сходить в Академию наук и показать камень, найденный кузнецом Пэлом в Цахнурте. «А вдруг это действительно каменный уголь?.. Если бы качество оказалось хорошим и запасы большими, то мы бы зажили припеваючи, — размечтался он. — А сколько алебастра перевезли в город с подножия нашего Дэлгэрхангая!.. Да и в этих высотных домах много нашего камня», — с гордостью огляделся он вокруг и стал поглаживать стены, словно хотел убедиться в этом.

Холодные стены молчали.

— Здесь вы покоитесь, здесь, мои родные камни… Знаю… — негромко проговорил Данжур и вошел к себе в номер.

Глава восемнадцатая

Входная дверь общежития строителей издала пронзительный скрип, словно крик отставшего от стаи гуся, но тут же резко захлопнулась. Человек в войлочных гутулах на толстой подошве, в лисьем малахае, видимо худонец, снова взялся за ручку и, с силой рванув на себя дверь, чуть не свалился назад. «Ну и ну! Зачем так туго закрепляют?» — проворчал он, с интересом поглядев на толстые резиновые тяжи, и шагнул на лестницу.

Поднявшись на второй этаж, он повернул направо и, заметив ребятишек, играющих в монетку, тут же набросился на них:

— Это еще что такое?! Не видите, что на деньгах герб нашей страны?! Чем вздумали играть! Вы чьи такие? Сейчас родителям скажу!

Дети вмиг разбежались, а он зашагал дальше. В коридоре горел тусклый свет. Данжур с трудом различал номера комнат. «Надо было спросить у малышей. Так ведь сам разогнал…» — с сожалением подумал он. Промасленный мешок, в котором худонцы обычно держат кислый творог, торчал у него из-под мышки.

В комнатах было шумно. Данжур отчетливо слышал, как кто-то пел протяжную песню, как зашелся в плаче грудной ребенок, как мать высоким голосом ругала свое дитя. Его чуткое ухо различало и то, как в ступе толкли плиточный чай, как гремели посудой.

Данжур остановился напротив двадцать шестой комнаты и стал протирать глаза, чтобы разглядеть номер. В это мгновение дверь распахнулась, навстречу ему вылетел рослый парень и, захлопнув за собой дверь, прошмыгнул мимо. Данжур, невольно попятившись, проводил его испуганным взглядом. «Что это у него в руках было? Неужели двухпудовая гиря? С какой же он легкостью ее держит! — успел подумать он, но тут же сообразил: — Э, да это же рукавицы!» А тот, обернувшись, отбежал в конец коридора.

Данжур дернул дверь, и в тот же миг получил сильный удар по скуле. От неожиданности он обронил свой мешок и закричал:

— Эй! Вы что?! — Ничего не соображая, схватился за челюсть.

Тут из-за двери с хохотом выскочил Дамдин. Данжур вместо приветствия набросился на него:

— Это ты?! Вот ведь козел! Совсем спятил, что ли?!

Дамдин, продолжая хохотать, отбежал в сторону, но тут же вернулся, поднял мешок и, зубами развязывая боксерские перчатки, выпалил:

— Извините!.. Не знал!.. Думал, что это Бэхтур.

Данжур от злости передернулся и, часто-часто моргая глазами, буркнул под нос:

— Так ведь человека убить можно… — Затем осторожно переступил порог, огляделся и, съежившись, сел на табуретку, продолжая гладить скулу.

Дамдин, едва сдерживая смех, поднес ему мешок.

— Возьми его! Это тебе мать прислала… — сердито бросил Данжур.

— Угу… — шевельнул губами Дамдин и, чтобы как-то успокоить старика, мягко произнес: — Мы тут дурачились… Я и не думал…

Дарга Данжур очень рассердился — он этого не скрывал. Конечно, Дамдину было обидно, что тот так неуважительно сказал о матери, но он сам был во всем виноват. В любом другом случае Данжур непременно назвал бы ее по имени. Дамдин растерянно повертелся около Данжура, а тот с каменным лицом смотрел мимо него и думал: «Мало того, что не встретил меня с почтительностью, так еще… Прямо-таки искры из глаз полетели…»

Наконец Дамдин подошел к своей кровати, бросил перчатки, выставил на стол хлеб, печенье и, поднеся Данжуру небеленый чай в алюминиевой кружке, спросил:

— Когда вы приехали?.. С караваном, да? Как у нас там погода?

Данжур, отодвигая от себя его кружку, сердито выпалил:

— Что?! Еще спрашиваешь?! Я в работе съезда участвовал… Делегатом! Теперь уже возвращаюсь!

Вообще-то Данжур шел к Дамдину радостный и с хорошим настроением — речь его была воспринята делегатами хорошо, появилось много задумок по благоустройству объединения; успел установить шефские связи с заводом металлоконструкций… Все, что он хотел сделать и столице, как нельзя лучше разрешилось. Оставалось только передать Дамдину гостинцы от его матери Должин. Об этом он вспомнил в самую последнюю очередь и, быстро разыскав адрес Дамдина, решил навестить его. Дорогой он тепло думал о парне: «Что и говорить… Молодец! Приветствовать съезд не каждому поручат. Значит, все у него хорошо… Значит, на правильном он пути… На незнакомом месте и среди новых людей в человеке обычно все его лучшие задатки раскрываются. Это давно замечено. Впрочем, если у человека голова на месте… Сколько сопляков в растоптанных гутулах — даже трудно поверить — стали впоследствии замечательными людьми и специалистами… Служба в армии, конечно, много дает и удивительно меняет человека, но тут… Надо мне с ним хорошенько поговорить. Он ведь у нас как-никак строитель. Может, у него есть возможность отправлять нам с шоферами, которые алебастр возят, хоть немного досок… А что? Ведь все может быть…»

Дамдин, опустив голову, молча сидел напротив. И тут, улыбаясь, вошел Бэхтур.

— Из-за тебя все… — вскинулся Дамдин.

— Да-да! Чуть не убили… Мозги, похоже, растрясли… — незлобиво заметил Данжур и стал теребить свою редкую бородку.

— Извините, пожалуйста… Никто ведь не ожидал… Мы тут возились, — еле слышно вымолвил Бэхтур и, тихо усевшись на свою кровать, спросил: — А вы, значит, с родины Дамдина?

Данжур заерзал на стуле, словно не зная, что ответить, затем взял кружку, глотнул чаю и только тогда открыл рот:

— Да, оттуда. — Потом посмотрел на Дамдина и добавил: — А ты будь человеком!

Дамдин виновато улыбнулся, не зная, чем загладить свою вину. «Если предложу папиросы, он ведь и отругать может: курить, дескать, уже научился!» А этого вполне можно было ожидать, так как дома у них никто из молодежи не осмеливался курить при старших, тем более при начальстве.

Дамдин только сейчас начал по-настоящему сознавать, что произошло. «Эх, да как же так!.. Вот беда!.. Что же будет? Все из-за Бэхтура, — терзался он и сердито посматривал на приятеля. — Теперь, конечно, уже поздно, а то можно было бы о многом приятно поговорить…»

Во время праздника Октябрьской революции ему посчастливилось видеть салют. «Вот бы устроить такой у нас в сомоне… Только из чего стрелять-то?.. Представляю, как удивились бы земляки», — думал он тогда. Можно было бы, конечно, рассказать Данжуру и об этом, но скорее всего — об участии в демонстрации, о том, как гостил он у Бэхтура, пил у них крепкую горькую самогонку…

Данжур продолжал сидеть молча, от нечего делать разглядывая свои гутулы. Заметив царапину, послюнил указательный палец и провел по ней.

Бэхтур схватил шапку, куртку и хотел уже незаметно выйти, но Данжур грубо остановил его:

— А ты садись! Как тебя звать-то?

Бэхтур, удивленно уставившись на него, застыл на месте.

— Садись, говорю! — еще раз скомандовал Данжур. И когда тот нехотя опустился на кровать, снова переспросил. Услышав его вызывающий ответ, сказал: — Так и знал! Сразу видно, что непутевый… — Затем, указывая на Дамдина, осведомился: — А этот как ведет себя?

Бэхтур молчал, но Данжур уже не мог сдержать себя:

— Ты зачем отвернул голенища? Поправь сейчас же!

Бэхтур насмешливо скривил губы и, выпучив глаза, посмотрел на Дамдина.

— Я кому говорю! Быстро! Ишь… Вы что это вздумали из себя воображать?! Без родительского присмотра, думаете, все вам дозволено?

Бэхтур, чтобы быстрее отделаться от него, молча подчинился, а Данжур удовлетворенно закивал головой.

— Вот теперь порядок! Любо-дорого посмотреть! — Потом, взглянув на Дамдина, напустился на него: — А ты чем тут занимаешься?! Что на ум взбредет, то и делает, а мать там мучается… — И, круто повернувшись к Бэхтуру, мягко попросил: — Сынок, расскажи-ка про него… Чем он тут занимается? Научился ли чему или без толку время тратит?

— Беспокоиться о нем нечего! — принялся расхваливать Дамдина Бэхтур. — Я считаю, он на правильном пути… Чем служить кому-то, лучше трудиться на благо родины. Здесь-то уж все будет как надо…

Данжур заморгал глазами и негромко проворчал:

— Ну и ладно… — Потом, словно опомнившись, снова набросился на Бэхтура: — А ты, я вижу, горазд языком молоть! Соображаешь, что несешь-то? В нашей стране эксплуатация давно ликвидирована. Время господ и рабов давно прошло. Запомни это! — наставительно закончил он и взялся за чай.

Тем временем Дамдин успел разобрать гостинцы матери. Среди масла, мяса, творога, сыра он обнаружил небольшой сверток, в котором оказались письмо и двадцать тугриков. Молочные продукты она, ясное дело, послала, чтобы показать сыну, что хозяйство их держится. Это уж так заведено. Но Должин, зная, что в городе нужны деньги, и тугриков не пожалела сыну послать. Откуда они только у нее взялись? Уму непостижимо… В худоне тугрики на дороге не валяются.

Дамдин несколько раз перечитал письмо. В нем было с полсотни слов — кому-то, видать, она его продиктовала… Мать ни о чем не просила. «Как же так?» — забеспокоился Дамдин и решил уточнить у Данжура:

— А мать что-нибудь заказывала?

— Тебя самого заказывала! Просила, чтобы я обязательно тебя нашел. Наверно, если бы и домой тебя привез, она бы тоже не возражала…

Услышав такое, Дамдин очень расстроился и умоляюще посмотрел на Бэхтура.

Тот понял его с одного взгляда и твердо сказал:

— Дамдин скоро сам поедет домой, в отпуск…

Нельзя сказать, что Дамдин не скучал по дому. Наоборот, он даже во сне много раз видел, как его мать, по сверкающему инею, босая, гнала своих коз на водопой, как струился дым над их юртой, сереющей, как всегда, у гранитного утеса, но желания немедля отправиться домой не испытывал. Сейчас это было бы все равно что пересесть с самолета на телегу. И потом, ему уже казалось, что он прочно связан с городом невидимыми нитями, которые будет больно разрубить.

Данжур, видимо, постепенно успокаивался — он стал угощаться со стола и надолго замолчал. Тут ему невольно вспомнилась одна история, приключившаяся в тот год, когда они привезли юрты из аймачного центра.

…Дарга Данжур сидел тогда в своем правлении, засунув руки в рукава дэли. В нетопленой юрте было так холодно, что впору было стучать ногами и скрежетать зубами, но Данжур терпел — нужно было срочно приготовить какие-то документы. Решив во что бы то ни стало закончить писанину, он поминутно дыханием отогревал руки и снова брался за дело, но в конце концов все-таки продрог до костей и отправился к Надоедливому Намжилу греться.

У старика он уселся у хоймора и с удовольствием стал попивать горячий чай, разбавленный белым маслом. Изредка протягивал руки к очагу, приговаривая: «Надо же! Чуть не отморозил… До сих пор идет пар!»

Айл Намжила зимовал неподалеку вместе с айлом старушки Должин. Первым проторил дорогу сюда один рыжий старик по имени Цозон. Место здесь было благодатное, укрытое от колючих ветров, и главное — недалеко от сомонного центра. Старика Цозона давно не было в живых, но дэлгэрхангайцы по-прежнему называли это место «стойбищем Цозона».

Жена Намжила чинно, как дорогого гостя принимала даргу. Она с большой осторожностью брала щипцами аргал и подкладывала в очаг. В юрте слышно было только, как прихлебывал чай Данжур. От нагревшихся в огне щипцов шел запах каленого металла.

Данжур, напившись чаю, взялся за свою сумку, но в этот момент дверь растворилась, и вошла старушка Должин. Едва слышно поприветствовав их, она сняла платок и примостилась у очага. Данжур кивнул годовой, поинтересовался: «Благополучно ли проходит зимовка?» — и уткнулся в свои бумаги. Хозяйка подала старушке чай, но она отказалась и почти шепотом стала рассказывать, как ходила собирать аргал. Затем посидела некоторое время молча и, кашлянув, произнесла:

— Данжур-гуай!..

— Что? — отозвался тот, поднимая голову.

— Я… Я… — начала Должин, но тут же замолчала.

Данжур испуганно посмотрел на нее и увидел, что она плачет. Ничего не понимая, он взглянул на жену Намжила, которая, всплеснув руками, запричитала:

— Ой! Беда! У нее такое горе…

Данжур вмиг сообразил, что случилось что-то неладное с ее сыном: «Под машину попал, а может, связался с какой-нибудь шпаной и в тюрьму угодил…» Растерявшись, он ничего не ответил, ожидая, что она сама скажет, и снова зашуршал своими бумагами.

— Потеряла я своего бедняжку… Мальчика своего… — сказала Должин и замолчала.

Данжур заерзал на табуретке и участливо спросил:

— Так ничего и не узнали? Вот ведь несчастье…

Должин закивала головой и, вытирая слезы, вымолвила:

— Вы бы в сомоне поговорили с людьми…

— Конечно же! Такое горе у человека… Обязательно скажу…

— Непременно скажите, дарга! И в школе тоже… Пусть приструнят своих хулиганов…

— Вот именно!.. Бедняжка! Что ж вы сами за ним не уследили?.. В таком возрасте и…

— Ваша правда, дарга… Правильно вы говорите. Только я ведь никак не ожидала, что больше с ним не увижусь, — перебила его Должин.

— А как все случилось-то? — не выдержал Данжур.

— Бродяжничал… Вот и пристал, видно, к какому-то оболтусу, а тот его и сманил…

— Бедняжка! Ну конечно, откуда ему знать, какие люди бывают… — сочувственно сказал Данжур. Затем уточнил: — А это верно?.. Может, просто болтают люди? — попытался успокоить он старушку.

Должин в ответ замотала головой и тяжело вздохнула. «Значит, все верно… Теперь разве поможешь?..» — успел подумать Данжур.

Тут заговорила жена Намжила:

— Да… Бедняжка! Такой был смышленый… За скотом как следил… Глаз у него был острый…

— Обидно мне! Без него теперь совсем…

Почувствовав, что старушка вот-вот разрыдается — раз уж начала все вспоминать, — Данжур не дал ей договорить.

— Ну, не стоит так отчаиваться…

— И голос у него был прекрасный! — ввернула хозяйка юрты.

— А людей он как любил! — добавила Должин.

Данжур, как бы продолжая их разговор, тоже заметил:

— Да! Такой отзывчивый и участливый паренек…

В ту же секунду старушки удивленно посмотрели друг на друга и умолкли. Растерялся и Данжур. Не зная, что еще сказать, он глотнул чаю и неожиданно резко спросил:

— А вы, надеюсь, ничего не путаете?

— Да как же! Своими глазами все видела… Вот его ошейник. Бедняжка мой!.. Правду говорят или нет, но я слышала, что в той жизни они перерождаются в людей. — С этими словами Должин вытащила из-за пазухи красный ошейник и показала Данжуру.

— О боже! Подальше от греха! — вырвалось у Данжура.

Он прислонился к стене, провел ладонью по лицу и наконец понял: старушки-то жалели не Дамдина, это Должин оплакивала своего пса Мальчика, убитого кем-то из жителей сомона. Теперь, когда все прояснилось, он еле сдерживал себя, чтобы громко не расхохотаться. В конце концов не выдержал, поставил пиалу на столик, еще раз пробормотал: «Подальше от греха!» — и разразился безудержным смехом. Едва придя в себя, он вытер слезы и назидательно проговорил:

— Вот так хватили! Стоило ли из-за этого слезы проливать…

Но старушки опять взялись нахваливать собаку, и из-за этого в юрте поднялся большой шум.

Когда все успокоились, первой, обращаясь к Данжуру, заговорила Должин:

— Ну да что теперь… Теперь его не вернешь. Я сейчас хочу совсем о другом спросить. Вот наш Намжил уговаривает меня вступить в объединение… Слушать мне его болтовню или нет?.. Объясните-ка мне толком, — попросила она и, сама себе налив чаю, поднесла пиалу к губам.

Данжур откашлялся, словно перед выходом на трибуну.

— А что тут плохого?! Другие-то араты зачем вступают? Они понимают, где им будет лучше… — Он не смог скрыть своего раздражения и, подумав: «Да что я тут слова подбираю!», решительно посоветовал: — Хорошо будет, если вступите!

Вспомнив об этой истории, Данжур посмотрел на Дамдина и подумал: «Как же это я… Чуть заживо не похоронил человека…»

И все же на сердце у него еще не улеглось, и он пригрозил Дамдину:

— Я еще поговорю с твоим начальством! Если узнаю, что работаешь хорошо, то оставлю… А если плохо — попрошу гнать тебя обратно…

Впрочем, оценивающе поглядывая на парня, он находил, что тот изменился в лучшую сторону, и с гордостью думал: «Под линялой шерстью скрывается аргамак, а под дохой — мужчина… Вот ведь как бывает… Прямо-таки не узнать молодца…»

Дамдин выставил на стол гостинцы матери. Удивительный аромат степи сразу же заполнил комнату, словно они сидели где-то у Ханцуй-Бут. Пахло цветами караганы, перекати-поля, диким луком. Дамдину даже казалось, что где-то рядом, под сандаловым деревом, стрекочет саранча.

Пробуя от всего по горсточке, он приговаривал:

— Мама сама приготовила… Угощайся. — И подносил Бэхтуру кусочки сыра, творога…

Бэхтур, с удовольствием причмокивая, ел все подряд.

— У него мать готовит отменно… Ты, горожанин, не брезгуй… Все из козьего молока… Должно быть очень вкусно… Положи маленький кусочек масла в чай, — подсказывал Бэхтуру и Данжур, попутно рассказывая обоим о решениях съезда и о новом пятилетнем плане. А затем, многозначительно помолчав, сообщил, что живет в гостинице «Алтай».

Было видно, что он этим очень гордится. Да это и понятно. В худоне, известно, в то время гостиниц не было. Если кто из сомона направлялся в аймак, то уже заранее знал, в каком знакомом айле остановится. Если же, к примеру, из аймака в сомон ехал какой-нибудь партийный работник, то он, как будто иначе и быть не должно, квартировал у секретаря партийной ячейки; если из аймачного исполкома — непременно у дарги сомона; а если органов народного образования — у директора школы. Так уж было заведено. Но однажды в их сомон приехал крупный дарга из столицы. О том, как его встречали, Данжур помнил хорошо.

Стояла весна тысяча девятьсот сорок седьмого года. День выдался ветреный. Из-за пыли ничего не было видно вокруг. Партийный деятель специально приехал к ним в худон, чтобы посмотреть, как араты претворяют в жизнь решения XI съезда МНРП.

Тут-то и возникла проблема — где его разместить. Руководители сомона стали спорить. Хотели было в юрте уртонной станции, но она показалась им слишком неуютной и невзрачной. Думали в школе, но там полы были не покрашены, да и дым из печки валил прямо в комнату. В конце концов вспомнили об одном мастере из сомонной артели, который к тому времени успел поднять каркас своей новой юрты. Вот и дали ему партийное поручение — срочно покрыть ее войлоком. Затем перенесли туда железную кровать из школы. Но вдруг оказалось, что нечем застелить пол. Здесь-то и выручил всех Данжур. Он вспомнил о Цокзоле, у которого видел несколько свернутых ковров.

К счастью, в тот день Цокзол оказался в сомонном центре — сдавал кооперативу шерсть. Все уладилось — Цокзол охотно откликнулся на просьбу. Более того, он сказал: «Не только временно, но и насовсем могу отдать» — и поспешил к себе за коврами. Правда, от них несло не то мхом, не то плесенью, так как Цокзол давно ими не пользовался. Но сомонное начальство не обратило на это внимания — уж больно радовались все, что пол выглядит прилично.

Так в спешке была сооружена «гостиница» для высокого дарги. Поэтому-то для Данжура, приехавшего из такой глухомани в столицу, его комфортабельная гостиница значила очень много. Ему хотелось похвастаться перед ребятами своим номером, и сейчас он громко, чтобы слышал и Бэхтур, уже в который раз рассказывал о гостинице «Алтай».

Обида и зло у Данжура давно прошли, и его уже невозможно было остановить. Вдруг в коридоре раздались шаги (Данжур про себя заметил, что идет человек в сапогах), и вскоре дверь открылась настежь.

— Ура! Принимайте ученика вечерней школы!.. — раздался крик, и вошел Чогдов. Прямо на пороге он вытащил из кармана своего полушубка бутылку наливки и высоко поднял над головой, словно это был дорогой коньяк. Но, увидев постороннего человека, сразу почувствовал себя неловко и сник. Он молча поставил бутылку на стол и начал раздеваться.

Бэхтур с Дамдином, пошептавшись, стали смеяться.

— А чего смеяться над человеком? Одним махом решил такое крупное дело, а они… — буркнул Чогдов. — Так и знал! Последние несколько дней что-то уж больно сухо во рту было… Значит, к гостю все это! — Он улыбнулся и, подсев к Данжуру, поздоровался.

— Ну и веселые же вы ребята… — покачал головой тот и, отложив свою шапку в сторону, уселся поудобнее. Чогдов быстро сообразил, что надо делать.

— Вы с родины нашего Дамдина приехали? Хот я это и так видно: чем-то вы напоминаете друг друга, да и вообще как родственники… Не побрезгуйте, пожалуйста, наливкой. Попробуйте… — сказал он и протянул Данжуру бутылку. Тот будто этого и ожидал, взял ее в левую руку и ловкими ударами по дну выбил пробку. Затем, скрестив ноги, сел на пол (на табуретке, видимо, ему сидеть было неудобно), а бутылку поставил перед собой.

Дамдин с Бэхтуром успели шепотом рассказать Чогдову, как они встретили Данжура. А того уже было не узнать.

— Вот ведь вы какие чертенята… Чуть у меня сердце не разорвалось, — приговаривал он, разливая наливку. Троим друзьям досталось самую малость — так Данжур умело разливал. Вскоре он сам выдул почти всю бутылку и, порядком захмелев, снова принялся вспоминать о съезде, поучать их и наставлять, чтобы они были дружны между собой и во всем помогали друг другу.

Дамдину очень хотелось показать Данжуру, какие у него друзья, и он уговорил Бэхтура сыграть на гармони, а Чогдова спеть. Обычно принято удивлять человека своим быстроногим скакуном, а тут Дамдин решил похвастаться друзьями. Особый восторг вызвало у Данжура горловое пение Чогдова.

Помолчав немного, он спросил у Дамдина:

— А ты чему научился от своих друзей? Они-то у тебя прямо-таки искусные мастера…

Дамдин вместо ответа взял гармошку Бэхтура и с грехом пополам вывел мелодию той единственной песни, которую он знал.

Бэхтур с Чогдовом, нахваливая друга, вспомнили и Жамбала, который говорил, что у Дамдина острый глаз. Они подробно рассказали Данжуру и о том, как строили школу в Цаган-Толгое.

Данжур, поджав губы, внимательно слушал их и думал: «Работа, конечно, работой, но все зависит от желания человека… Здесь-то он весь и проявляется…»

Собираясь уходить, он увидел у печки необъеденную кость, не поленился поднять ее.

— Смотрите! Только в молодые годы такое себе позволяют… Мы выращиваем скот, стараемся доказать преимущества коллективного труда, а вы кусками выбрасываете мясо. Разве так можно?! — упрекнул он.

Выходя из общежития, он заметил:

— Было время, когда мы как дети радовались свечке, а еще раньше ведь пользовались только жиром… А сейчас я за несколько дней уже привык к электричеству… Столько здесь света! Как же я теперь там, у себя в худоне, жить буду?.. Просто не знаю…

Дамдин с Чогдовом проводили Данжура до его гостиницы. На другой день сразу же после работы Дамдин отправился на базар и купил матери гостинцев, включая и войлочные гутулы.

Прощаясь с Дамдином, Данжур дал ему много советов и наставлений. Через несколько дней он в сомонном центре Дэлгэрхангая рассказывал аратам об этой встрече. При этом наливка у него превратилась в коньяк, а игру на гармошке он так представил, будто во время игры Дамдина от волнения все прослезились.

Произошел и курьезный случай… Двое парней, услышав его рассказ, попытались бежать в столицу, но были пойманы родителями. «А чем мы хуже Дамдина? Если уж он так процветает, то и мы…» — объясняли они свое решение.

Долго еще об этом шли разговоры в Дэлгэрхангае.

Глава девятнадцатая

Дни высокопроизводительного труда… Дамдин не мог их забыть. Такого энтузиазма и вдохновенного труда ему не приходилось еще наблюдать. Все работали сплоченно, словно косари, единым взмахом валящие траву. Все получалось легко, и Дамдину казалось, что так можно одолеть любую работу. Так думал, видимо, не один Дамдин — радостное возбуждение царило на всей стройке. А все благодаря четкой организации труда, конкретным планам и обязательствам, принятым строителями в предсъездовские дни.

Сразу же после окончания съезда по всей стране прошли собрания, митинги, на которых коллективы, отдельные рабочие и араты стали принимать обязательства по претворению в жизнь решений съезда. Новый пятилетний план намечал грандиозные перспективы социалистического строительства.

Строительству в народнохозяйственном плане отводилось важное и достойное место. В печати и по радио впервые стали писать и говорить «Великая стройка». Дамдин был безмерно рад и счастлив, что находится в первых рядах этого движения.

Дамдин в комнате был один. Бэхтур отправился навестить своих, а Чогдов ушел на занятия в свою вечернюю школу. От нечего делать он долго играл на гармошке Бэхтура, а когда ему самому это изрядно надоело, прилег на кровать, закурил и попытался пускать дым кольцами. Изредка это ему удавалось, и он радовался, как ребенок. Затем он вытащил фотокарточку Гэрэл и стал разглядывать. Она смотрела на него, невинно улыбаясь.

Дамдин размечтался… Ему представилось, как Гэрэл подходит к нему, протягивает свои белоснежные руки и начинает застегивать пуговицы на его рубашке. Он даже слышит ее игривый голос: «Ты очень изменился…»

«Погоди-ка! Когда же она мне так говорила?» — подумал Дамдин.

В тот день, когда они с Бэхтуром вернулись из бани, Чогдов к их приходу уже был одет по-прежнему — костюм, ботинки были вычищены до блеска… Дело оставалось за малым — завязать галстук. Он, вероятно, уже давно возился с ним, так как тут же обрадованно подошел к Бэхтуру и попросил:

— Завяжи-ка… Никак не могу… Хитрая штука…

Галстук так был похож на змею, что Дамдин отпрянул к своей кровати — он всегда очень боялся змей.

— Ну, ни дать ни взять министр! Куда же ты собрался? — поинтересовался Дамдин.

— Думаешь, очень смешно? А ну-ка, живо переодевайся! Билеты в театр достал… Поглядим на знаменитых актеров, — ответил Чогдов.

— А как же с ужином? Я такой голодный… Лисицу могу сейчас запросто догнать… — выпалил Дамдин, стаскивая с себя свитер.

— Об ужине совсем забыл… Вот хлеб, печенье купил, — ответил Чогдов, выставляя все на стол. — Ешь…

Дамдин поел, запивая холодным чаем, и сразу стал переодеваться. Бэхтур, возвращая галстук Чогдову, спросил:

— А сколько билетов купил?

— Всего два… Я почему-то подумал, что ты уже видел… Горожанин ведь… — виновато проговорил Чогдов и протянул ему сигарету. Бэхтур нехотя взял ее и, не закуривая, развалился на кровати Чогдов, стоя у зеркала, подтянул галстук, а Дамдин нарядился во все свои обновки, которые еще ни разу не надевал.

Одежду себе Дамдин выбирал во многих магазинах, и не без приключений. Деньги он хранил в трех носовых платках, завязав их узелком. Покупая рубашку, он замешкался у кассы — быстро развязав два наружных платка, никак не мог справиться с последним. Очередь недовольно загудела, и все уставились на него, недоуменно переговариваясь. «Нехорошо получилось…» — подумал Дамдин. Но в следующий раз история снова повторилась. «Хуже старика!.. Ходи с охраной!..» — неслось со всех сторон, но он от привычки так хранить деньги не отказался.

— Давайте быстрее отправляйтесь, а то опоздаете… Я к вашему приходу приготовлю поесть, — буркнул Бэхтур. — Это вы только о себе и думаете…

Дамдин с Чогдовом промолчали. Сказать им было нечего. Дамдин укоризненно посмотрел на Чогдова, но тот потребовал у него одеколон, и они, надушившись, на цыпочках направились к двери. Тихонько закрыв ее за собой, зашагали по коридору.

Бэхтур продолжал молча лежать на кровати. Чогдову с Дамдином было очень неловко, и они виновато прошмыгнули даже мимо своих соседей, стоявших в коридоре, словно те обо всем уже знали. Всю дорогу до театра оба молчали. Поднимаясь по парадной лестнице театра, Дамдин вспомнил, как приходил сюда приветствовать делегатов съезда. Здесь все было так торжественно, что он невольно подтянулся, словно шел в строю.

Это был совсем другой, непривычный для него мир. Театр показался ему сказочным дворцом. В зале он загляделся на люстры, кресла, занавес, колонны: «Неужели здесь и тогда все так было?.. Почему я ничего не помню?..»

Все было величественно и торжественно, будто каждому напоминало: «Шуметь, кашлять и скрипеть обувью нельзя…»

Из оркестровой ямы то едва слышно, то вдруг громко доносилась музыка. Музыканты, не обращая внимания на зрителей, рассаживавшихся по местам, настраивали свои инструменты.

Дамдин, озираясь вокруг, уже в который раз осматривал зал. «Как же их смогли подвесить, такие люстры?» — размышлял он. Людей, как он — впервые попавших в театр, — было много. Их нетрудно было заметить в толпе. Из разных углов зала доносился шепот, то там, то здесь можно было увидеть запрокинутые головы, удивленные лица. Загорелые старики в узорчатых дэли (сразу видно, что худонцы), заложив руки за спину, все еще стояли в проходах раскрыв рты. Как будто они и вовсе не собирались садиться.

В шапках с красной кисточкой, в гутулах на толстой кожаной подошве чинно восседали буряты. В бархатных халатах на ватной подкладке, с разукрашенными серебром поясами прохаживаются старики казахи. У женщин на головных уборах колышутся перья филина.

Стройные девушки в жемчугах и коралловых бусах снуют взад-вперед, словно они пришли сюда только для того, чтобы показать себя и похвастаться своими украшениями. Кое-кто из них пришел сюда, чтобы завести новые знакомства и повеселиться после представления. С блеском в глазах, играя бедрами, они вертятся перед мужчинами, как бы говоря: «А я не занята… Я одна и свободна…»

Больше всего поражался Дамдин девицам и женщинам средних лет с ярко накрашенными помадой губами и лицами, покрытыми густым слоем пудры. «Ни дать ни взять запекшаяся кровь… А дунет ветер, так всю штукатурку сметет с лица», — переживал он.

Если бы ему сказали, что на этом представление закончилось, то он не удивился бы. «Значит, все правильно говорят. Сколько разговоров вокруг театра. Даже старики, приезжающие из худона, считают своим непременным долгом побывать здесь, а потом с пеной у рта рассказывают землякам о «гаатаре». И не мудрено. Здесь и в самом деле все необычно и диковинно… Прекрасно и неповторимо…» — размышлял Дамдин.

Не меньше Дамдина был возбужден Чогдов. «О карьере артиста мне и мечтать не приходится, но я бы здесь даже дворником согласился работать», — думал он, восторженно перешептываясь с Дамдином обо всем, что попадало ему на глаза.

Трижды прозвенел звонок, и зрители уселись на свои места. В зале наступила тишина. Люстры медленно погасли. Дирижер взмахнул палочкой, и полилась музыка. Сначала прозвучала мелодия песни «Двенадцать лет», затем она вроде бы перешла в песню «Сталь», потом убыстрилась, снова зазвучала тягуче, как бы затухая. В этот момент занавес открылся, и представление началось.

Музыкальную драму «Три печальных холма» Дамдину до этого не приходилось слушать. Он даже привстал, но его внимание отвлекал занавес. «Как же он сам собой открылся?» — подумал он и невольно вспомнил красный уголок у себя в Дэлгэрхангае. Там занавес приходилось оттаскивать в сторону руками.

Мужские и женские голоса, перекликаясь, словно лебеди в стае, запели. В глубине сцены Дамдин различил горы, сверкающую ленту реки и затаил дыхание. Странное, незнакомое чувство охватило его. Душа вроде бы переполнялась радостью, но одновременно ему казалось, что он что-то потерял и никак не может найти. Невольно подступил комок к горлу и закапали слезы. Ему стало стыдно соседей, но остановить их он так и не смог. Чогдов, заметив состояние приятеля, толкнул его в бок, но и это не помогло.

Во время антракта он стал укорять Дамдина:

— Что это с тобой происходит?

Дамдин улыбнулся в ответ и, поглаживая себя по волосам, забубнил:

— От радости… От радости, дорогой мой… Мне и во сне не снилось такое… И в этом сказочном дворце… Растрогался… Не вытерпел… — И в голосе его звучало: не вини уж меня.

До окончания второго действия Дамдин ничего и никого не замечал вокруг — так его захватило происходящее на сцене. Только после второго антракта он пришел в себя и снова стал осматривать зал. «А что, если увезти такую люстру к себе и повесить в юрте. Тоно, наверное, не выдержит. Полетит все прямо на очаг. Надо бы, конечно, хорошенько закрепить на специальных столбах. Тогда все будет в порядке… И этот вот коричневый занавес прихватить бы с собой, только куда его… В сомоне, пожалуй, негде… Куда же такую махину? Да… Завесить вход в какое-нибудь ущелье. У стойбища Орой… Возле утеса… Точно… А потом собрать земляков и дать какое-нибудь представление… А вообще-то лучше построить такой же прекрасный дворец в центре Дэлгэрхангая… За одну ночь, чтобы утром земляки ахнули…» — размечтался он. Затем он вдруг заметил среди зрителей вроде бы знакомое лицо и, прищурившись, стал вглядываться в него. Неожиданно резко встав, протянул руку в сторону правого балкона и громко, на весь зал, крикнул:

— Надо же! Привет! Столько времени не видел ее, а она, оказывается, здесь…

Растерявшийся Чогдов дернул его за рукав:

— Тише ты! Разве можно так громко… Ты же здесь не один…

— Гэрэл! Гэрэл! Во-он она сидит, — не унимался Дамдин. Он По-прежнему стоял и указательным пальцем показывал на девушку, словно заблудившегося человека выводил на дорогу. Весь вид его говорил: «А что же мне еще делать, если она здесь, в одном зале со мной…»

Тут зазвенел звонок, зрители в один миг уселись в свои кресла, и погас свет. Лишь один Дамдин беспокойно вертелся: он смотрел то на сцену, то на балкон, где сидела Гэрэл.

Чогдов снова не выдержал и, толкнув его в бок, шепнул:

— Успокойся. Такую отличную драму не смотришь. Когда потом…

Дамдин в ответ вздохнул и укоризненно посмотрел на него: «Да! Не понимаешь мою радость… Странный ты все-таки человек… А если бы с тобой такое случилось?..»

Дамдин никак не мог успокоиться и продолжал ерзать. «Кого он там увидел?.. Такого с ним никогда не бывало…» — подумал Чогдов и, посмотрев на балкон, заметил красивую девушку с толстыми косами. Выставив вперед свой тонкий подбородок, она не отрываясь смотрела на сцену.

…Продолжалось третье действие знаменитой драмы. Хоролма, обняв Юндэна за голову, трогательно пела:

Давно о тебе мечтала

И сразу влюбилась в тебя.

Сын Цэнда, кузнеца простого,

До чего ты красивым родился…

Юндэн, любимый! Теперь ты мой!

Юндэн не приходил в себя… Дамдину одновременно было и жалко Хоролму, и стыдно за нее. Он был зачарован и журчащим ручьем у подножия трех холмов, и звездами, неожиданно вспыхнувшими на потолке. Ему хотелось подняться на сцену и все пощупать своими руками, удостовериться, что это не обман зрения…

«Теперь ты мой!» — громко крикнула вдруг Хоролма. Подняв над головой переметную суму и помахивая кнутом Юндэна, она с вожделением смотрела на юношу.

По залу пробежал шумок. До слуха Дамдина донеслось: «Безобразие… Бесстыжая… Хищница…» Ему вдруг показалось, что вот-вот кто-нибудь крикнет: «Вот здесь сидит такая же Хоролма!»

Дамдин заметил, как многие девушки стыдливо опустили головы, будто хотели отмежеваться от наглой Хоролмы, пытавшейся завладеть чужим женихом, попавшим в беду.

Как только зажегся свет в зале, Дамдин схватил Чогдова за руку и повел его к выходу. Он так спешил к Гэрэл, что наступал на пятки впереди идущим, расталкивая их. Все с удивлением и раздраженно поглядывали на него. Поднявшись по лестнице наверх, он стал озираться вокруг и, увидев Гэрэл в толпе, с криком: «Вон она!» — бросился ей навстречу.

— Кого я вижу! Здравствуйте! — воскликнула Гэрэл.

Дамдин от радости щелкнул Чогдова по уху и заговорил с Гэрэл. Чогдов, почувствовав себя неловко перед незнакомой девушкой, отошел в сторонку и стал наблюдать за толпой.

— Как сильно вы изменились… — удивилась Гэрэл. Она, моргая глазами, разглядывала Дамдина, а он очень смутился из-за своего наряда. На нем все было новенькое: дэли на теплой подкладке, пояс, гутулы. Но, постепенно освоившись, Дамдин разошелся и успел рассказать ей о поездке в худон и о своей работе.

Гэрэл жаловалась ему на занятость: «Каждый день много лекций, да и читать задают не меньше…»

Чогдов, ожидая Дамдина, насвистывал какую-то мелодию — не то песню Юндэна, не то Хоролмы. Кивнув в его сторону, Дамдин сказал Гэрэл: «Мы вместе живем…»

Гэрэл повела бровями и кивнула. «Строитель… Такой же, как и я…» — добавил Дамдин. Он никак не ожидал, что встретит ее здесь, в театре, и от радости продолжал улыбаться. Гэрэл по-свойски сняла нитку, приставшую к его дэли, и угостила его конфетами. Дамдину стало так приятно, что он готов был тут же крепко обнять и поцеловать ее. Тут зазвенел звонок, и Гэрэл, попрощавшись, ушла вместе с подругами.

«Гэрэл дала… Ее конфеты…» — бубнил себе под нос Дамдин. Он даже не сказал ей «до свидания» — у него вдруг пересохло в горле, да и расставаться с ней не хотелось. Они договорились встретиться во время следующего антракта. Но через час он так и не нашел ее в толпе. Только сев на свое место, увидел ее и успокоился. Она о чем-то переговаривалась с подругами.

После спектакля Дамдин хотел проводить Гэрэл, но в толпе снова потерял ее. С Чогдовом они дошли до сэлбинского моста в надежде встретить девушку, однако вернулись ни с чем — она словно в воду канула. Возвращаясь домой, Дамдин рассказал другу почти все, что было связано у него с Гэрэл. «Влюбился по уши и ничего не могу с собой поделать», — краснея, признался он.

— Хорошая девушка. То, что надо. Только есть одно «но»… Снизойдет ли она до тебя? — многозначительно сказал Чогдов.

У Дамдина сразу испортилось настроение, и он замолчал. Чогдов, заметив это, решил подбодрить его:

— Вообще-то в таких делах надо быть смелым, не бояться рисковать. Пусть даже у нее есть друг! Пусть… Надо постараться отбить…

Тут Дамдин совсем упал духом. Он ведь и в мыслях не допускал такого, хотя кто знает… Все может быть… А Чогдов продолжал:

— Городские-то девушки любят худонских парней… Это я точно знаю… Если уж они полюбят по-настоящему, то не смотрят — простой рабочий или кочегар… Им уже все равно… Они, возможно, даже гордятся тем, что вышли замуж за такого человека…

Дамдин, у которого минутой раньше было так скверно на душе, почувствовал, что настроение у него снова поднимается, и с благодарностью посматривал на Чогдова.

После этого разговора он долгое время не мог встретиться с Гэрэл. Изредка после работы слонялся по городу и приходил домой только к ужину. Чогдов сразу же начинал допытываться:

— Ну что ты скрываешь от нас? Все равно не поверим… Ясно, опять встречался с ней… Так ведь? Да я по глазам твоим вижу…

Дамдин говорил правду, переживал, что не может встретиться с ней, но они не верили ему.

— Жена-то у тебя намечается образованная… Вот и сам учись, расти. Читай, ходи по театрам! На свиданиях будешь удивлять ее. Это же здорово! — не давал ему прохода Чогдов. — Ты слишком много сам себе придумываешь… Видел я таких, которые, прочитав какой-нибудь любовный роман, пытались строить из себя таких же идеальных героев. Искусственная эта любовь! Он, видите ли, влюбившись без ума, ждет, пока ее не проймет, пока она не даст ответа… Вздумали играть в Ромео и Джульетту. Чепуха все это! В жизни все по-другому. Могу рассказать тебе сколько угодно случаев, когда влюблялись с первого взгляда — и намертво. Или еще так бывает: полюбили друг друга и тянут, тянут… Встречаются чуть ли не каждый день, а о свадьбе заговорить не решаются… А ведь мы, парни, первыми должны делать предложение! Иначе проходит еще какое-то время, и от любви ничего не остается — успели наскучить друг другу… Чего ждать-то? Не понимаю!

После такой накачки Дамдин начинал переживать еще больше. «Не ленись, дорогой! В любви лениться грешно!» — частенько повторял Чогдов.

Дамдин много размышлял над словами Чогдова: «Может, и впрямь меня лень заела?.. Да нет же! Исключено… Вот мучиться я действительно мучаюсь… Уж больно застенчивым рос. Да и что я видел в жизни до города?.. Деревенщина… Смотрю на какую-нибудь парочку, держащуюся за руки, и стыдно. Куда уж там самому… Бэхтур… Чогдов… До чего же свободно держатся они с девчатами. А я и слово «любовь» не могу выговорить — стыдно… Как еще я признался Чогдову? Уму непостижимо. Когда же я стану таким, как они? Чего доброго, пока я терзаюсь здесь, Гэрэл может привыкнуть к кому-нибудь, постепенно влюбится в него и отвернется от меня… Что я тогда буду делать… Нет, не созрел я еще для решительных шагов… И как только смог решиться тогда на такое? Прямо как сон… Нет! Это не я был…»

С каждым днем Дамдин все больше и больше привязывался к городу. «Он принес мне счастье! Здесь я встретил свою любовь… Моя несбыточная мечта становится явью», — шептал он. Его душа была полна любви и нежности к Гэрэл и ко всему, что его окружало.

Глава двадцатая

Дым, валящий из высоких и низких труб, тут же прижимается к земле, словно боясь холода. Пешеходы все торопятся, почти бегут. Снег слежался, затвердел. Ударили трескучие морозы.

На улицах города появились худонцы. Ведя на поводу своих верблюдов, они кричат: «Покупайте мясо! Баранина!»

«Дрова покупайте! Прямо из лесу!» — перебивая их, на разные голоса зазывают местные дровосеки.

В город пришла настоящая зима, а комнатным цветам нипочем и тридцатиградусные морозы. Они цветут, источая весенний аромат.

Лучи солнца, пробившись сквозь запотевшие стекла, приятно грели левое плечо Дамдина. За окном торчали голые деревья, чирикали воробьи, радуясь солнцу. В теплой комнате надоедливо гудела единственная муха, пытаясь сесть на нос инженера Сундуя. «Как же она не заснула?» — следил за ней Дамдин, одновременно слушая Сундуя, того самого, который раньше приходил в дом Самбу.

Сундуй был все такой же аккуратный: бритый, гладко причесанный. На правом лацкане его пиджака сверкал красивый значок. Слушатели, рассматривая его, перешептывались: «Видать, какой-то институт в СССР закончил… Я слышал, мать у него штукатуром работает… Из простой семьи, а вот ведь выучился… Люди говорят, что он очень знающий инженер…»

Прислушиваясь к ним, Дамдин с гордостью думал: «А я вот давно с ним знаком». Действительно, в первый же день он узнал Дамдина и, здороваясь с ним за руку, по-свойски попросил его повесить на доску большой плакат.

— А вы бываете у Самбу-гуая? — успел поинтересоваться Дамдин.

— Давненько не был… Никак не выберу время… Ну, садись! Давайте начнем! — сказал он и сразу же приступил к лекции. Оказалось, что на плакате изображен макет одного из микрорайонов города.

— Если подходить с сегодняшними мерками, то трудно даже поверить, что когда-то можно будет завершить это строительство, — начал он. Слушать его было интересно. Лекцию он сопровождал показом различных схем, рисунков, архитектурных проектов.

— Эту стройку должны осилить мы с вами, а для этого надо многое знать… Без соответствующей подготовки все дело можно испортить…

Свои объяснения он постоянно чередовал с какой-нибудь информацией, никак не связанной с темой. К примеру, о возникновении знаменитых городов мира, об истории строительства станций московского метро. При этом раздавал открытки с их изображениями. Рассматривая их, один слушатель признался:

— Право, трудно поверить, что такое можно создать человеческими руками…

— Все создано человеком, его руками… Да и мы с вами со временем можем такое создать… Возьмите, например, здание нашего Центрального театра!.. Или Дом правительства, Министерство иностранных дел, здание университета — все это дело рук человеческих… Так и здесь… Да что я говорю… Здание Московского университета высотой в тридцать два этажа!.. — вдохновлялся Сундуй.

Тут его перебили:

— А кирпичи как же таскали? Так же, как и мы?

— Правильный вопрос. Там многое сделали электричество и техника. Скоро и у нас они появятся. Сами увидите! Электричество будет месить раствор, а краны начнут поднимать кирпичи… Мы с вами преобразим наш город. Все эти невзрачные домишки, бараки сотрем с лица земли, и очень скоро! Некоторые иностранные корреспонденты называют наш город войлочным… Пусть упражняются! Наше время придет, — твердо и решительно заключил он.

— Нам до этого, видимо, не дожить… Наверно, такая стройка развернется при коммунизме, — вздохнул кто-то.

Сундуй тут же покачал головой и, улыбаясь, ответил:

— Дорогие мои! Коммунизм не сразу строится. Думаете, в него можно переселиться, как в новый айл? Нет, братцы! То, что мы строим сейчас, — это уже стройка коммунизма… Мы с вами прокладываем ему дорогу…

Сундуй любил, когда ему задавали вопросы, сам частенько требовал: «А теперь спрашивайте!» Возможно, поэтому иногда возникали такие вопросы, которые в другой раз и в голову бы не пришли.

Как-то один пожилой мужчина спросил:

— Инженер! Коммунизм — это что-то целое, неразделимое, или как? Строят-то его по частям или сразу?

Дамдину вопрос показался весьма интересным, но и очень трудным. «Что же ответит Сундуй?» — заерзал он, а тот, кашлянув, принялся шагать взад-вперед.

Слушатели оживились. Многим показалось, что Сундуй растерялся и не может ответить. «Наконец-то попался…» — заблестели глаза у некоторых, но Сундуй уже начал отвечать:

— Дорогие мои! Строительство нельзя понимать так узко… Строительство зданий — это одно, а вот что касается строительства коммунизма, то сюда входит многое. Очень даже многое… — Затем он развернул несколько схем и продолжал: — Лет через двадцать-тридцать придется наш город изучать по справочникам. Все ведь изменится: эти мазанки, бараки, базары… Наше счастье не за горами. Вы-то, конечно, будете помнить наш старый город. Вам не нужны будут никакие справочники, любому сможете рассказать, где и что было… А как же! Вы, вы сами все это будете созидать…

Дамдин в таких случаях от радости не находил себе места и, во весь рот улыбаясь, думал: «Выходит, и у меня будут спрашивать о старом городе, а я буду рассказывать…»

Для Сундуя строители — это было все. Выше их он никого не ставил.

— Нельзя представлять себе строителя только как человека в рабочей спецовке или комбинезоне. Строитель должен много знать, быть опрятно одетым, ходить в театры, кино, читать газеты и книги, — наставлял он и подробно рассказывал о жизни советских рабочих.

Слушателей это вдохновляло, в особенности Дамдина, который старался не пропускать ни единого его слова. Вот и сейчас, сидя рядом с Бэхтуром, он был весь внимание. Бэхтур обычно слушал Сундуя, не поднимая головы, так как записывал в тетрадь почти все, что он говорил. А Дамдин поверх голов следил за каждым движением Сундуя и потому к тетради своей обращался редко. Правда, изредка он заглядывал в записи Бэхтура и оттуда что-то переносил к себе. Бывало, что он не мог разобрать его почерк, но переспросить стеснялся.

После окончания начальной школы Дамдин успел отвыкнуть от учебы. Все-то давалось ему с большим трудом, особенно же тяжело было писать. Поэтому он старался запомнить лекции Сундуя чуть не наизусть. Особенно вдохновляло его то, что после окончания курсов им обещали выдать свидетельства. «Предъявишь, и сразу ясно — человек владеет профессией каменщика», — с воодушевлением думал он.

В начале ноября неожиданно резко похолодало; прочно лег снег, и строительные работы свернули. Сезонники, временно подрядившиеся на стройку, разошлись кто куда, остались лишь столяры да строители, работающие постоянно. Однако людям не пришлось сидеть сложа руки: они немало сделали для подготовки к весне — копали траншеи под трубы. Здесь-то и довелось многим убедиться, как быстро в камень смерзается земля — искры летели от лопат…

Вскоре после окончания этих работ были организованы курсы, на которых можно было получить какую-нибудь строительную профессию.

Дамдин не знал, куда податься, и, решив посоветоваться с Чогдовом и Бэхтуром, спросил у них:

— Учат ли где-нибудь специальности инженера?.. Я бы хотел туда…

Тут раздался такой хохот, что задребезжали оконные стекла. После этого он больше не спрашивал, но сообразил, что не прогадает, если пойдет заниматься вместе с Бэхтуром. Так он попал на курсы каменщиков.

До этого Бэхтур как-то признался:

— Хочу организовать такую же бригаду, как у Намсрая…

Дамдин с Чогдовом переглянулись, как бы спрашивая друг у друга: «А нас он к себе возьмет?»

— Моя бригада будет состоять из профессиональных каменщиков… Как начнутся занятия на курсах, я и сам подучусь, — сказал тот, как бы отвечая им.

Тут-то до Дамдина и дошло, что свидетельство — не простая бумажка. Уже на курсах, слушая лекции Сундуя, он окончательно понял, что профессия ему очень нужна. Каждое его слово он относил к себе, примеривался: сможет ли справиться с тем или другим делом; иногда это отвлекало его, мешало слушать, но он брал себя в руки и, кстати сказать, успевал не только запоминать все, но и помечтать.

Перед его глазами то и дело вставал улыбающийся каменщик с поднятым над головой мастерком. Этот плакат он купил совсем недавно в магазине и повесил над кроватью. В воображении Дамдина каменщик даже оживал — опускал свой мастерок и мигал ему. Постепенно он преображался, превращаясь в самого Дамдина. «Погодите! Настанет день, и вы меня вспомните!..» — подбадривал он себя.

— Скоро перерыв… — прервал его мысли Бэхтур. Посмотрев на часы, он вырвал листок из тетради, что-то быстро написал и передал по рядам Сундую.

Дамдин с удивлением следил, как слушатели передавали его записку, потом взглянул на Бэхтура, который, опустив голову и, очевидно, волнуясь, то выводил в тетради свою подпись, то поглядывал на часы.

Инженер Сундуй несколько раз пробежал глазами записку Бэхтура и, подняв голову, буркнул: «Отлично…» Потом, уже обращаясь к слушателям, сказал:

— Товарищи! Тут предлагают организовать встречу с Намсраем и спрашивают, поддержу ли я того, кто начнет работать по его опыту? А как же! Обязательно поддержу! Идея хорошая и своевременная…

Многие тотчас стали оглядываться и смотреть на Бэхтура. Дамдин, толкнув его в бок, шепнул: «Надеюсь, ты возьмешь меня в свою бригаду…» Тот кивнул. «Не подведу… Буду стараться изо всех сил», — сам себе сказал Дамдин. И в это время Чогдов, сидевший за ними, неожиданно воскликнул:

— Бэхтур! Что с тобой? Зачем же ты раскрыл секрет?

В комнате зашумели.

— Я подумал, что полезнее всем встретиться с ним, — отозвался Бэхтур.

— Мы с ним вдвоем договаривались создать бригаду и организовать встречу с Намсраем, — объяснил Чогдов. Все засмеялись, а кто-то недовольно бросил:

— Как нехорошо! О себе только думает!

Наступил перерыв, и несколько человек во главе с Бэхтуром (среди них и Дамдин с Чогдовом) окружили Сундуя.

— Отличная идея. Я все организую. Встреча обязательно состоится, — пообещал Сундуй.

Действительно, через два дня такая встреча состоялась. Намсрай оказался совсем молодым человеком с толстыми губами, широкоскулый, с густыми бровями. Он пришел к ним с мастерком, стертым и блестящим, которым и установил свой рекорд.

Подняв мастерок над головой, Намсрай сказал:

— Вот это наше боевое орудие. Благодаря ему-то и вырастают этажи, рядами встают дома…

— Надо же! Как здорово излагает, — шепнул Дамдину Чогдов. Бэхтур внимательно слушал рассказ прославленного каменщика. А Дамдин забыл обо всем, как ребенок, впервые попавший в цирк: рот его был раскрыт, а шею он так вытянул, что подбородком чуть не касался головы впереди сидящего.

Намсрай говорил просто и ясно. Сначала он рассказал, как стал строителем, затем о том, как установил свой рекорд, уложив за смену тридцать две тысячи девятьсот пятьдесят кирпичей. Не скрыл он и того, как устал, как сердился, когда случалась задержка с раствором.

— Сейчас мы будем расширять нашу электростанцию. Если у вас есть желание трудиться по нашему методу, можно будет и соревнование организовать, помериться силами, — заключил он и, улыбнувшись, сел.

Возбужденные строители переглянулись. «А по плечу ли нам тягаться с самим Намсраем?» — написано было на их лицах. Тем не менее они стали весело переговариваться между собой.

Бэхтур, Дамдин и Чогдов в тот же вечер отправились к Жамбалу, чтобы предложить ему возглавить новую бригаду, которую они твердо решили создать.

Семья у Жамбала оказалась большой — у него было пятеро детей, и все уже ходили в школу. С ними жила и его теща, которая присматривала за детьми: жена работала санитаркой в больнице.

В юрте было чисто и опрятно, нигде ни соринки, словно и не было детворы. В печке весело трещал огонь. Верхний круг юрты и тоно были покрашены, стены утеплены толстым войлоком. Лишь старый радиоприемник выглядел не очень нарядно.

Его дети показали гостям, что они хорошо воспитаны. У монголов считается предосудительным, когда дети крутятся среди гостей или пожилых людей. За это их потом могут крепко наказать.

Жамбал, угощая гостей, внимательно выслушал их и заключил:

— Хорошо задумали, молодцы!.. Только зачем я вам понадобился? Стар я уже… Мне, по правде говоря, уже за вами не угнаться. А если потребуется в чем-либо моя помощь, то пожалуйста… Сами дерзайте, ребятки!

Возвращаясь домой, Бэхтур заметил:

— Старик чем-то недоволен… Вот только не пойму чем… Я-то его хорошо знаю — он любит быть в авангарде. Что же с ним произошло? Может, не верит в наши силы?

Увлекшись разговором, друзья не стали даже готовить ужин. В конце концов они решили, что бригадиром будет Бэхтур.

Чогдов подождал, пока Дамдин с Бэхтуром уснут, а сам сел писать письмо…

«От бедного Юндэна моей дорогой Хоролме… — снова начал он и, сообщив ей о своих последних новостях, перешел к главному: — Уже сейчас тороплю весну. Быстрее бы она наступала и зазеленела травка. Думаешь — почему? Да потому, что очень надеюсь, что ты именно в это время приедешь ко мне. Приедешь ведь, да? Конечно же, приедешь к своему бедному Юндэну…

Как приедешь в город, так сразу ищи стройку, да не простую, а ту, что с красным флажком. Сегодня мы создали новую бригаду и решили, что если будем выполнять свой план, то будем вывешивать флажок. Очень надеюсь, что флажок на нашей стройке будет всегда, так что ты сможешь легко найти меня… Повторяю — стройка, флажок… Поняла? Да, чуть не забыл! Вышли мне немного ячменя. Хочу приготовить наше блюдо и угостить друзей. Скоро пришлю тебе новые книги».

Через несколько дней закончились курсы, и всем вручили свидетельства. Дамдину не терпелось в тот же вечер отправиться к Самбу, встретиться с Гэрэл и выложить ей все, что у него на душе.

«Профессия у меня теперь есть, без работы не останусь. Внешне я не хуже и не лучше других, но душа у меня добрая… Вообще я человек мягкий, отзывчивый. Уж это-то я знаю хорошо… Если решишься, чтобы я стал твоим спутником жизни, то я всю свою жизнь буду носить тебя на руках… Ты девушка образованная. По сравнению с тобой я пока ничто, но человек, если захочет, всего сумеет добиться… Может, и стоит нам со временем соединить наши судьбы?» — вот что вертелось в голове у Дамдина.

Однако всех слушателей курсов пригласили в цирк, и сходить к Самбу Дамдину не удалось. Вскоре определились списки тех, кто должен был ехать на лесозаготовки. Дамдин попал в их число, и в одно морозное декабрьское утро машина доставила их в лес. «Ничего! Вернусь из леса и встречусь с Гэрэл… Обязательно встречусь», — думал он.

— Говорят, что на лесозаготовках много платят. Надо было бы и мне поехать, но как же быть с вечерней школой?.. Жаль! Ну ничего, как-нибудь выберу время и обязательно навещу вас там, — говорил Чогдов, провожая своих друзей.

Дамдину очень не хотелось расставаться с Чогдовом — он до того привык к нему, что без друга чувствовал себя неуютно и одиноко. Потом все-таки вспомнил: «Наверно, успел уже написать своей Хоролме, что поступил в школу. Приехала бы она весной и не застала его — нехорошо бы получилось… Конечно, правильно он сделал, что отказался».

— Как он там будет без нас? — спросил его в то утро Бэхтур.

— Будет учиться и писать письма своей Хоролме, — улыбнулся Дамдин.

— Все правильно он делает, по-мужски… Если уж взялся за что-то, надо доводить до конца, а не разбрасываться, — умудренно заметил Бэхтур.

Дамдин не ответил. Он снова подумал о Гэрэл, и ему стало казаться, что он едет вовсе не в лес, а к ней, вернее, возвращается к ней из какой-то дальней поездки.

«О чем задумался?» — хотел было спросить у него Бэхтур, но не стал, подумав: «Наверно, свою Гоби и мать вспомнил…»

Глава двадцать первая

Таинственный и неповторимый мир тайги… Ели, кедры, сосны, пихты грозно притихли, словно сказочные богатыри в белых дохах. Только сосны выделяются своим непокорным видом. Их толстые ветви в густой зеленой хвое не гнутся под тяжестью снега, гордо устремляясь ввысь, будто хвосты резвящихся жеребят.

Стоит такая чуткая тишина, какая, возможно, бывает только где-нибудь во дворце, давно покинутом его владельцами. Попробуйте ее вспугнуть, и вся тайга вздрогнет и начнет гудеть, словно пустая бочка.

В ясный солнечный день шапки снега на ветках деревьев переливаются красками, точно пенящееся, только что надоенное молоко. Запах хвои и смолы так свеж и приятен, что хочется долго стоять, не двигаясь, и полной грудью вдыхать его. Даже тени деревьев, подернутые синевой, словно бы тоже впитали в себя этот манящий аромат.

И еще потому кажется в тайге особенно уютно, что трескучий мороз и жгучий ветер не проникают в нее, в бессильной злобе свирепствуя где-то далеко за ее пределами. Дым от костра поднимается здесь вертикально вверх, столбом.

Мягкий, шелковистый снег рассыпается под ногами, играя зелеными, синими и розовыми бликами, словно осколки драгоценных камней. И стоит тайга, настороженно прислушивается, как необъезженная лошадь. Даже шорох крыльев какой-нибудь сороки или сойки, перелетающей с дерева на дерево, пугает ее. Она вздрагивает и роняет хлопьями снег с ветвей. Ну а если стукнуть какой-нибудь колотушкой по дереву, то раздается такой треск, будто это лед раскололся на большом озере.

В первый день лесорубы вдоволь побродили по тайге. Дамдин ходил по ней, словно турист, впервые попавший в Лхасу и осматривающий диковинные монастыри.

На пути ему попадались охотничьи лабазы, стоянки ягодников, поленницы дров, заваленные снегом, огромные колоты для стряхивания кедровых орехов.

«Летом и осенью здесь, должно быть, шумно и весело», — думал Дамдин.

На другой же день работа закипела… Дамдин не переставал восторгаться неповторимой красотой тайги, свежим и чистым воздухом. По сравнению с дымным городом лес ему представлялся раем.

В городе ему редко приходилось видеть восход солнца. «Здесь-то уж нагляжусь», — думал он сначала, но вскоре убедился, что это не так. Он несколько раз поднимался чуть свет, но каждый раз замечал, как постепенно светлело и в тайге наступал настоящий день. И только после этого между просветами деревьев появлялось солнце.

Дамдину все время казалось, что оно появляется с севера, но удостовериться в этом было невозможно, так как вокруг стеной стоял сплошной лес. В Хангае же или в Гоби стоило подняться на гору или какую-нибудь возвышенность, как открывался такой простор, что можно было обозревать окрестности, словно они у тебя на ладони.

Дамдин на каждое дерево смотрел как на сокровище. «Все что угодно можно из него сделать», — думал он. В первое время он боялся даже наступать на сучья и с сожалением говорил: «Эх! Были бы в нашем краю такие деревья, я бы обязательно построил своим козам навес». Однако со временем пообвыкся, так как деревьев здесь было не меньше, чем полыни в его родной Гоби.

После окончания курсов состоялось общее собрание строителей. На нем Бэхтур взял обязательство создать бригаду из пяти человек, чтобы работать по методу Намсрая, назвал поименно и членов своей бригады. Его выступление рабочие встретили аплодисментами. Раскрасневшийся от волнения Бэхтур, низко опустив голову, сел на свое место.

Дамдин чувствовал себя так, будто это он сам говорил с трибуны. Бэхтур назвал его имя первым и сказал, что и на лесозаготовках будет работать с новой бригадой.

Дамдин про себя уже начал распределять обязанности: «Наверно, мы с Бэхтуром будем вальщиками… Это уж точно. Не может быть, чтобы он поставил меня сучкорубом или чокеровщиком… Весной тоже будем с ним на пару класть кирпичи, а остальные — обеспечивать нас всем необходимым… А как же! Ведь, кроме нас, в бригаде никто, кажется, не имеет свидетельств», — подбадривал себя Дамдин.

Визг пил, стук топоров, грозный шум падающих деревьев, крики лесорубов нарушили мертвую тишину леса. Дамдин с опаской поглядывал на Бэхтура и очень старался, чтобы не заело пилу. «С утра уже одиннадцатое валим. Отлично! Скоро можно будет немного отдохнуть», — думал он. Нестерпимо хотелось пить, и он, не выдержав, стал глотать снег, словно это был творог. Какой-то парень, сучкоруб, сидел, покуривая, в ожидании, когда Дамдин с Бэхтуром спилят очередное дерево. Дамдину почему-то показалось, что он пристально смотрит ему в спину.

В это время пила, еще недавно бойко вгрызавшаяся в дерево, вдруг отяжелела. «Вот беда! Точно заедает… Что делать? До середины-то остался пустяк. Два-три пальца, и все», — встревожился он. Бэхтур как ни в чем не бывало продолжал пилить. В его движениях чувствовались сила и уверенность. А Дамдину пила уже казалась пудовой. Он едва двигал ею. «Ну конечно, заедает…»

Дамдин страшно боялся этого, и вот почему.

В первый день он был уверен, что спилить шестиметровое дерево — сущий пустяк, все равно что сорвать там какой-нибудь лук. Когда лесорубы по едва заметной тропинке поднимались все выше и выше, он не переставал удивляться: «Проходят мимо таких прекрасных деревьев… Чего им еще надо?» Ему в то время было невдомек, что строительный лес выглядит совсем иначе.

Пройдя еще немного, лесорубы наконец-то остановились, затем торопливо, словно спешащие к солонцу гобийские козы, двинулись к одному дереву. Как только Дамдин догнал их, Бэхтур, обращаясь к нему, сказал:

— После каждого третьего дерева будем отдыхать. — И закурил.

Их соседи уже принялись за работу. Бэхтур с Дамдином посидели еще некоторое время и, выбрав сосну покрупнее, тоже взялись за пилу. Не успели они раз-другой провести ею по стволу, как Бэхтур удивленно уставился на Дамдина.

— Ты что, никогда пилу в руках не держал?

— Держать-то держал, но вот растущее дерево пилить не пробовал, — признался Дамдин.

— Хм! — В голосе Бэхтура прозвучало сожаление. — Ну что же! Давай пробовать!

Снова взялись пилить, и все вроде бы пошло сносно. Желтой полоской посыпались на снег опилки. Ровное, в такт движению вжиканье пилы понравилось Дамдину. Он успевал даже поглядывать на Бэхтура и любоваться им. Тот в своих ватных штанах выглядел богатырем.

«Отлично! Еще три-четыре пяди, и свалим», — радостно подумал Дамдин и улыбнулся Бэхтуру, а тот поглядел на соседей, измерил взглядом их работу и, как показалось Дамдину, остался недоволен своей. Лицо его покрылось испариной, от него шел пар. «Неужели ему так тяжело?» — засомневался Дамдин. Губы Бэхтура были надменно сжаты, он уже не смотрел на Дамдина.

Соседи вскрикнули и отбежали от падающего дерева. «Надо же! До чего быстро они справились», — не успел подумать Дамдин, как почувствовал, что их пилу начинает заедать. Тут Бэхтур разогнулся и стал смотреть на падающее дерево. Оно с грохотом, задевая сучья других деревьев, упало в снег, подняв фонтан снежной пыли и сверкнув спиленным основанием. Соседи торжествующе закричали и захлопали в ладоши.

— Подумаешь! И нам осталось-то всего ничего, — дунул в ладони Дамдин и схватился за ручку пилы. У Бэхтура тоже на лице было написано: «Нас вам не обойти!» Он потянул пилу на себя, но она не сдвинулась с места. Поскольку большая часть пилы находилась на стороне Дамдина, тот изо всех сил стал толкать ее в сторону Бэхтура. Она тут же изогнулась дугой и в мгновение ока лопнула, а Дамдин чуть не ударился лбом о дерево. Придя в себя, он с удивлением уставился на еще дрожащую половину пилы.

Бэхтур едва вырвал свою половину, швырнул ее в снег и, зло поглядывая на Дамдина, подошел к нему; схватил за воротник, несколько раз ударил его по щекам и сильно толкнул. Тот, зацепившись ногой за валежник, полетел в снег. Бэхтур, пока он падал, успел еще поддать ему в зад ногой.

Дамдин, с головой зарывшись в снег, попытался приподняться, но не смог. Смахивая рукавом снег с лица, он посмотрел в сторону Бэхтура, который в это время пытался свалить их дерево, упираясь в него плечом. Ничего из этого не вышло. Тогда он снова подбежал к Дамдину, сплюнул: «Тьфу!» — и, заложив руки за спину, словно белогвардейский генерал, стал вышагивать взад-вперед около него.

Дамдин очень расстроился; он понимал свою вину, но тем не менее был обижен на Бэхтура: «Зачем же надо было бить при посторонних людях?»

Тут к ним подбежали трое лесорубов. Двое оттолкнули Бэхтура, а третий помог Дамдину подняться.

Он был весь в снегу, лицо у него горело, веки ныли. Провел ладонью по опухшему левому глазу. Почувствовал вкус крови во рту, сплюнул и, заметив кровь на снегу, примял ее ногой. Потом, наклонившись, взял горсть снега и приложил к лицу.

— Это что ж такое творится?! Зачем бьешь? Подумаешь, пила сломалась!.. — зашумели лесорубы.

— Бестолочь! — зло бросил в ответ Бэхтур.

Дамдина больше всего расстраивало то, что Бэхтур счел его никудышным пильщиком. «Ну побил — и ладно… Мне от отца и матери тоже доставалось. Правда, после смерти отца, кажется, никто еще на меня руку не поднимал… Ничего, на пользу пойдет», — пытался он успокоить себя. И все же не выдержал и заплакал — наверно, потому, что за него заступились.

— А ты чего ревешь? Сам-то вон какой медведь, а даешь себя в обиду!.. Врежь ему как следует! Сверни ему шею! Ишь, вздумал еще издеваться! — шумели лесорубы.

Дамдину приятно было это слышать, и он, улыбаясь, так посмотрел в сторону Бэхтура, будто действительно уже успел дать ему сдачи. Тот сидел на пне и, видимо, от волнения никак не мог зажечь папиросу. Посмотрев на Дамдина, он снова буркнул: «Бестолочь…» — и, едва сдерживая смех, отвернулся. Наверное, Дамдин показался ему очень смешным — он все еще не отряхнулся от снега.

Дамдин поднял свою шапку, выгреб из снега обломок пилы, который швырнул Бэхтур, и стал прикладывать половинки одну к другой. Лесорубы, видя, что Бэхтур успокоился, ушли.

Дамдин с Бэхтуром продолжали сидеть молча. Дамдин не знал, что делать, но тут Бэхтур поднялся и куда-то зашагал. Дамдин сразу же схватил половинку пилы, ту, что подлиннее, и взялся пилить дерево с обратной стороны. Вскоре оно затрещало и с шумом полетело на землю.

«Получай!» — возгордился Дамдин. — Все равно бы я тебя одолел. Столкнул бы и без этого обломка…»

В детстве Дамдин часто с завистью смотрел на аратов, когда они возвращались домой, заиндевевшие от мороза, и думал: «Вот бы и мне так, чтобы и ресницы, и брови…» Он даже специально бегал против жгучего ветра, но лишь края его мерлушковой ушанки едва-едва покрывались инеем. А сейчас если бы он посмотрел на себя в зеркало, то мог бы убедиться, что его мечта осуществилась сполна — волосы, выглядывавшие из-под шапки, поседели, не говоря уже о ресницах и бровях.

Вскоре вернулся Бэхтур. Он некоторое время молча разглядывал сваленное Дамдином дерево, и в его взгляде было заметно удовлетворение. Затем Бэхтур опустил новую пилу на валежник и, вытащив из кармана бутерброды, протянул их Дамдину.

«Значит, новую принес… Что-то уж больно долго ты за ней ходил», — подумал Дамдин, закусывая бутербродами. Бэхтур его не торопил, но Дамдин, чувствуя себя виноватым, быстро встал, и они взялись за новое дерево.

До захода солнца спилили еще две сосны. Боясь, чтобы опять не заело пилу, они не торопились и не в меру осторожничали, в особенности Дамдин. Конечно, его можно было понять. «Неужели я ее не осилю?.. Неужели опозорюсь? — вертелась навязчивая мысль в его голове. — Забудь обо всем и тяни в такт Бэхтуру… Так… так…»

Когда они возвращались в палатку, Бэхтур шагал впереди. Никто не решался заговорить первым. Прислушиваясь к размеренному скрипу снега, Дамдин шел, стараясь ступать с ним в ногу, и, когда Бэхтур внезапно повернулся, от неожиданности перепугался. «Опять хочет бить, — мелькнуло у него в голове, и он, сам того не ожидая, прикрыл рукой свой опухший глаз и, опустив голову, застыл на месте. Но Бэхтур, выпятив губы, посмотрел на него и мягко спросил:

— Днем сильно болело?

По его голосу Дамдин понял, что он сожалеет о случившемся и просит извинения. «Прости меня, дурака! Разозлился очень, вот в сердцах и ударил» — именно так понял его вопрос Дамдин. Он замотал головой и, растрогавшись, тихо проговорил:

— Я так испугался, что ничего не чувствовал…

Бэхтур положил руку ему на плечо:

— В следующий раз двинь меня как следует! — Затем он обнял Дамдина и, поцеловав его в щеку, сказал: — Мне тебя так жалко стало… Подхожу — ты уже свалил это злосчастное дерево и сидишь такой одинокий… Вот и заныла у меня душа… Дурень я! А если бы тебя придавило?..

Дамдин все еще не решался посмотреть на него и потому не заметил в глазах Бэхтура навернувшиеся слезы. Помирившись, они крепко пожали друг другу руки и, повеселевшие, вернулись домой.

Постепенно Дамдин освоился с пилой, и за день они стали сваливать до тринадцати деревьев. Наблюдая, Дамдин многое узнал и понял. К примеру, что любое дерево падает в ту сторону, где у него больше веток.

«Да! Несчастье, которое должно было обрушиться на меня, настигло другого… Вот ведь как бывает», — подумал Дамдин, когда узнал, что одного лесоруба, когда он убегал от падающего дерева, придавило сучьями и он вывихнул себе колено и повредил плечо.

Лес был густой и нехоженый, они первыми вступили в него. Ясное дело, здесь должны были водиться медведи, изюбри, сохатые, волки, но на глаза звери не попадались. Дамдин удивлялся этому и однажды даже взвизгнул от радости, увидев беляка, выпрыгнувшего из-под валежника. Раскрыв рот, он глядел ему вслед и улыбался…

В лесу то там, то здесь раздавался визг пил. Чогдов, растерявшись, остановился и некоторое время прислушивался. Не зная, куда идти, крикнул что было сил:

— Бэхэ-э! Дама-а! Где вы?

По лесу пробежало эхо; как только оно смолкло, в ответ послышалось:

— Зде-есь!

Чогдов только что приехал на лесовозе проведать своих друзей. Встреча получилась шумной и веселой.

— Я думал, что в лесу холодно, а здесь, оказывается, теплее, чем у нас в городе, — заметил Чогдов, снимая свой полушубок. Затем, развязывая сверток, сказал: — Не знал, что и везти вам. Вот, ешьте… — И подал куски вареной конины со слоем густо-желтого, цвета топленого масла, жира. Ничего лучше нельзя было и придумать, так как только конское мясо не замерзает на морозе, а его жир сразу тает во рту.

Усевшись в круг, они набросились на столь редкое и желанное угощение.

— На таком морозе и архи не помешает… Уж это я знал твердо, вот и прихватил, — улыбнулся Чогдов и, ловко раскупорив бутылку, протянул ее Бэхтуру.

Друзья позвали и других лесорубов, и пир начался. Вместе с Чогдовом приехал с инспекцией Жамбал — проверять качество заготавливаемой древесины. Заметив у Дамдина под глазом синяк, он участливо спросил:

— Что случилось, сынок?

— Веткой ударило, — небрежно ответил тот.

Жамбала интересовало в лесу все. За день он встретился и с вальщиками, и с сучкорубами, чокеровщиками, трелевочниками. Подробно знакомясь с работой, то и дело нахваливал: «Вот это бревно так бревно, из него отличный конек для любого здания получится… А эти балки пойдут на пол и потолок… Да, богат же наш лес. Просто загляденье…»

Лесорубы относили его слова на свой счет и радовались: «Значит, нравится ему наша работа». Не удержался Жамбал и от советов: «Лес надо беречь… Ох, как надо… Это с виду только кажется, что ему нет конца и края… Строить-то нам еще придется очень много…»

Усевшись у костра, он дымил своей изогнутой трубкой и рассказывал о перспективах строительства Улан-Батора:

— Да… Есть уже такой план, на много лет вперед… А как же? Без этого никак нельзя. Будут строиться целые микрорайоны и комплексы. В каждом таком районе планируют построить многоэтажные магазины, хозяйственно-бытовые центры… Конечно, жилищное строительство будет на первом месте, но без магазинов, ларьков, киосков тоже никак не обойтись… Через несколько лет этот ваш строительный материал до неузнаваемости изменит облик нашего города. Кстати, наши хозяйки охотно переселяются из юрт в новые дома… Я уже давно заметил: женщины целыми днями щебечут об удобствах новых квартир…

Лесорубы были довольны: значит, они будут на долгие годы обеспечены любимой работой. Чогдов тоже старался не отставать от Жамбала и рассказывал о последних новостях:

— Легковушки, на которых ездят министры, теперь обслуживают любого — у них на дверях появились шашечки и надпись «такси». Я и сам пробовал ездить… Отменная штука! А кому еще в них разъезжать, как не нам, строителям!.. Слышал, что в столице открывается школа шоферов… Так что конным повозкам скоро придется потесниться. И еще сам видел, как закрыли несколько частных лавочек и ларьков — магазинов-то становится все больше и больше… Хватит уже, сколько можно им нас обирать…

Дамдин слушал друга, а сам сгорал от нетерпения. Уж больно ему хотелось похвастаться Чогдову тем, чему он здесь научился. Во-первых, он уже несколько раз самостоятельно водил трактор — научили его трелевочники; а шоферы лесовозов каждый раз позволяли ему ездить в кабине — правда, не очень далеко. Но самое главное — он уже умел управлять машиной сам, без посторонней помощи. А во-вторых, он очень надеялся узнать у Чогдова что-нибудь о Гэрэл. «Мало ли что! Мог ведь и случайно встретить ее на улице…»

Жамбал остался доволен всем. Затянувшаяся беседа наконец-то закончилась, и трое друзей, уединившись, завели разговор о своем. Бэхтур, не скрывая, рассказал Чогдову, как он поступил с Дамдином. «Очень нехорошо получилось!» — признался он.

— Теперь очередь за мной… — заметил Дамдин и расхохотался. Чогдов с любовью смотрел на него и думал: «Вот ведь как изменился, и так быстро… Подтянулся, загорел…»

Наговорившись, друзья отправились показать Чогдову, как они валят деревья.

— Да вы прямо-таки медведями стали! Дельно! — похвалил их Чогдов.

Чогдову пора было уезжать, и он поспешил к машине. Друзья с грустью посмотрели ему вслед и взялись за очередное дерево. «Может, на сегодня уже хватит?» — хотел сказать Дамдин Бэхтуру, но не решился. Только после четырнадцатого дерева они отправились домой.

Высыпали уже ранние звезды и мигают в просветах между деревьев. Поскрипывает снег под ногами Дамдина и Бэхтура, как всегда последними возвращающихся к своему таежному очагу. Дамдину не терпится рассказать Бэхтуру о своей любви, но он стесняется. Приезд Чогдова и разговор с ним разбередили ему душу.

И он не выдержал.

— Бэхэ! Хотел я тебе что-то сказать… — И запнулся.

— Давай, давай! Веселее будет идти, — подбодрил его тот.

— В общем, так… Познакомился твой оболтус с одной девушкой, и уже давно… Ну как тебе сказать… Даже подружился с ней. И все время о ней думает… Из головы она у меня не выходит, хоть убей. Особенно после встречи в театре… Это когда мы ходили с Чогдовом…

— А где она живет? — перебил его Бэхтур.

«Эх, ты! Увидел бы ее хоть раз, не спрашивал бы так равнодушно… Чогдов вон как радовался за меня. Обещал даже отбить… Шутил, конечно…» — с обидой подумал Дамдин и ответил:

— Она в университете учится. Ученый человек, не чета мне… Но характер у нее мягкий и добрый. — В его голосе звучала гордость.

— Симпатичная?

— Симпатичная-то симпатичная… Даже слишком.

— Ну, тогда все ясно! Значит, только хвостом крутить и умеет. Все красавицы такие… Это я тебе точно говорю. Они, между прочим, ухажеров себе долго не выбирают… Для них все годятся… И бросают их так же легко, не задумываясь. Это, братишка, проверено жизнью, — совсем убил его Бэхтур.

Дамдин хотел было заступиться за Гэрэл, но, подумав: «Да что тут доказывать. Все равно его не переубедишь», промолчал. Однако на душе у него остался неприятный осадок — он ведь надеялся, что Бэхтур посоветует ему что-то существенное и непременно мудрое. Они молча шли по тропинке. Через минуту Бэхтур снова заговорил:

— Я их не очень-то люблю. В кино они все красивые, хорошие и верные — любо-дорого посмотреть, а в жизни совсем не такие… Разве что одна из тысячи найдется… — Затем добавил, видимо открыв самое сокровенное, что хранил на душе: — Я до тридцати лет не женюсь. Это уж точно.

Бэхтур, может быть, еще что-то хотел сказать, но не успел — они уже подошли к своей избушке. С удивлением заметили лесовоз, который давно должен был отправиться в город. У Дамдина сразу поднялось настроение: «Значит, Чогдов не уехал».

После ужина Дамдин предложил Чогдову прогуляться и, подойдя к заиндевевшему трактору, стал рассказывать, как его заводят, как управляют… Постепенно перевел беседу на сокровенную тему…

— Я думал, что Гэрэл встретится с тобой и пришлет мне письмецо… Я так был рад твоему приезду… — чистосердечно признался он.

Чогдов отнесся к этому совершенно спокойно и тут же предложил:

— Если нужно, я могу сходить в университет, встретиться с ней и сказать, что ты здесь…

— Конечно, конечно! Это было бы очень хорошо, а то… — поперхнулся от радости Дамдин.

Чогдов кивнув головой и посоветовал:

— Ты сам напиши ей, а я отвезу.

Вернувшись в избушку, они вдвоем попытались сочинить письмо, но не смогли. У Чогдова получалось слишком высокопарно и поэтично, а Дамдину вообще ничего путного в голову не приходило. Наверное, потому, что он хотел о слишком многом написать и не знал, с чего начать. К тому же перед глазами все время стояла Гэрэл, и это мешало ему сосредоточиться.

Дамдин встал утром с одной мыслью — что Чогдов в любом случае встретится с ней и обо всем ей расскажет. Успокоившись, он стал гадать: что же она ответит?

Шофер уже завел машину, и Чогдов направился к кабине. Но вдруг повернулся и твердо сказал:

— Дамдин! Съезди-ка ты сам в город!.. А я тут за тебя поработаю немножко. Это мое ночное решение. — Затем, обращаясь к Бэхтуру, спросил: — Как думает дарга?

— Все в порядке… Раз вы договорились, чего же мне возражать…

Дамдин растерялся.

— Что ж… Попробую… — согласился он наконец и побежал в избушку, чтобы взять свою шапку.

Чогдов с Бэхтуром молча переглянулись.

— А ты хорошо придумал, — с улыбкой похвалил Чогдова Бэхтур.

— Хоть бы ему повезло, а то, я вижу, он совсем измучился, — ответил Чогдов.

— Если по-настоящему влюбился, значит, своего добьется… Парень-то он видный, за таким любая пойдет, — успокоил его Бэхтур.

Тем временем Дамдин уже выехал на тракт и сейчас торопил время, чтобы подольше побыть в городе. Душой он, был уже там и, радостно улыбаясь, шагал навстречу Гэрэл, которая, не замечая его, шла прямо на него.

Где-то в полдень лесовоз въехал в город, подернутый темной завесой дыма… По улицам по-прежнему торопливо сновали люди. «Да! Совсем другой мир… А может, раньше и здесь был нетронутый лес…» — подумал Дамдин. Он радовался, словно осуществил недостижимую мечту. И тут ему пришло в голову, что надо прямо сейчас же заехать к дарге Самбу, тем более что его дом был как раз по пути.

— Остановись, остановись! Я тут к знакомым забегу! — попросил он шофера, когда машина поравнялась с домом Самбу.

Шофер затормозил, недовольно буркнув:

— Только побыстрее! Очень мне нужно тут торчать и зазря бензин жечь…

Дамдин проворно спрыгнул и перебежал через улицу… Поднимаясь на второй этаж, он застегнул свой тулуп на все пуговицы, поправил шапку. Перед знакомой дверью отдышался и постучал.

Вскоре раздались легкие шаги. «Гэрэл!» — подумал Дамдин и, затаив дыхание, улыбнулся сам себе. Щелкнул засов, и Дамдин нетерпеливо потянул дверь на себя. В нос ему ударил аромат духов вперемешку с запахом лука и чеснока, и он увидел перед собой высокую незнакомую девушку, которая что-то жевала. Видимо, она готовила обед и подошла к двери прямо из кухни. Дамдин успел заметить ее жирные губы, подбородок и подумал: «Видать, что-то грызла».

— А кто вам нужен? — боязливо спросила она, когда Дамдин, кашлянув, хотел переступить порог. Действительно, его можно было испугаться: тулуп у него пропах дымом, под глазом все еще красовался синяк, а лицо было чуть ли не черное от загара.

— Здесь ведь Самбу-гуай живет? — улыбнулся Дамдин и снова подался вперед, но девушка покачала головой и, проглотив, ответила:

— Они переехали. Уже давно. — И попыталась закрыть дверь.

Дамдин выпучил глаза: — Правда?

— Да-да! Зачем мне вас обманывать? — спокойно сказала незнакомка.

— Хм!.. Переехали, значит… — недоуменно проговорил Дамдин. — И куда же?

— В худон. Дарга Самбу решил работать в сельхозобъединении. Вроде бы добровольцем, как коммунист.

Тут Дамдин совсем сник. «Зачем же я приехал…» — подумал он и решил уточнить:

— Всей семьей, да?

— Кажется, всей семьей…

— И Гэрэл тоже?

— Этого я не знаю, — сказала она и захлопнула дверь.

Дамдин медленно спустился по лестнице. «Надо же быть таким несчастливым… Значит, все пошло прахом. Надо возвращаться в лес… Сегодня, может, пойдут лесовозы. Гэрэл… Гэрэл… Неужели все?..»

Глава двадцать вторая

Морозно, но на солнце заметно пригревает. Над крышами многоэтажных зданий поднимается пар от тающего снега. На ветвях деревьев сверкают шапки снега. Причудливые деревья выросли на заледенелых окнах домов, словно какой мастер выбил их на серебряном листе. Удивительное зрелище! «Захочешь — и то не нарисуешь так красиво… Только жаль, что корни подтаивают и струйками стекают вниз… Неужели ночью снова эти же узоры появятся?» — удивлялся Дамдин.

Важно и чинно вышагивают горожане. Галдят школьники, шумной ватагой возвращаясь из школы домой. Запуская друг в друга снежками, они резвятся и вовсе не спешат.

Город живет своей размеренной, раз и навсегда заведенной жизнью. На вокзале и в аэропорту кого-то провожают, кого-то встречают. Все чем-то заняты, и никто, наверное, не обратил внимания на лесовоз, только что въехавший в город.

Дамдин до обеда помогал разгружать машину и только потом отправился к себе в общежитие. Едва переступив порог, он почувствовал резкий запах вареной конины, лука, чеснока и, словно зверь, осторожно принюхивающийся, стал раздувать ноздри.

В общежитии все было как прежде. Кто-то таскал дрова, кто-то — воду, а женщины возились на кухне. Уже в коридоре он столкнулся со знакомыми.

— У-у! Когда приехал? Как там у вас дела в лесу? — забросали его вопросами.

— Все отлично! Все живы и здоровы… Деревья как на подбор, будто специально для стройки… — с гордостью отвечал Дамдин.

— Да, там, должно быть, действительно хорошо… — поддержал его кто-то.

У самой двери своей комнаты он встретил соседского малыша, который сразу же узнал его и похвастался новым грузовиком. «Молодец! Без машины теперь никуда… Вот и я на машине приехал», — улыбнулся Дамдин и потрепал его по головке.

В комнате было темно — Чогдов, уезжая, аккуратно закрыл окна занавесками. Дамдин зажег свет и, не раздеваясь, сел на кровать, тяжело вздохнув. Затем он встал, раздвинул пожелтевшие занавески и стал глядеть в окно…

Ребятишки во дворе играли в снежки. Разрумяненные и веселые, они носились друг за дружкой и никого не замечали вокруг. Какой-то мужчина в черном пальто с поднятым воротником подошел к натянутой веревке с выстиранным бельем. Оно успело замерзнуть и стояло торчком, как стена. Человек растерянно остановился, потом пошел в обход. «Надо же! Какой важный… Не захотел наклониться», — подумал Дамдин и повернулся к столу. На нем лежало много распечатанных писем, раскрытая тетрадь, книги. «Хоролма, значит, пишет…» — сказал он себе под нос и сдул со стола хлебные крошки и пепел от папирос.

Им овладела невыносимая тоска. Ему вдруг захотелось закурить, но папирос не было. Поискал в комнате окурки, но и их не нашел. «Да-а… Город не худон. Там все как на ладони — всех и все знаешь. А тут?.. Просто беда. Будто каждый живет для себя и ничего вокруг знать не хочет… Как можно так жить?..» — рассуждал он.

Затем он вышел на улицу. Оставаться в комнате одному было невмоготу. Вспомнив Гоби, он уже не мог успокоиться: «Дома поднимешься на бугорок — все окрестности видно на расстоянии одного уртона, все, что вокруг происходит. Кто гонит отару домой, кто собирает аргал…»

Но здесь перед ним лежал город. Высились многоэтажные здания, по улицам сновали люди. Среди них, возможно, была и Гэрэл, но как об этом узнаешь… Дамдин направился в центр, купил папиросы и, жадно закурив, долго стоял у магазина, наблюдая за прохожими. И тут, взглянув на здание университета, подумал: «Конечно, она там… Ну что я мучаюсь? Надо пойти и все разузнать, встретиться…»

Решительно двинувшись к университету, он вдруг вспомнил, что не успел переодеться, и остановился в нерешительности. Ватные штаны у него успели изрядно загрязниться, от тулупа пахло дымом, да и войлочные гутулы износились. «В таком виде только людей пугать!» — рассердился он на себя, но тем не менее возвращаться не стал.

У университета было многолюдно. С портфелями, с сумками, а то и просто с пачками книг под мышкой люди то входили, то выходили из здания. Не всегда и поймешь, где студенты, а где преподаватели. Все были одеты опрятно и со вкусом.

Дамдин постоял здесь некоторое время, разглядывая прохожих, потом долго заглядывал в окна. «А вдруг Гэрэл увидит меня и выбежит… В худон с родителями она, конечно, не поехала, но где же она теперь живет?.. Может, у полковника Гончика?.. Хорошо бы было… Если так, то я ее легко найду… Эх, надо было бы спросить у инженера Сундуя… Уж он-то наверняка знает», — не то с сожалением, не то с радостью подумал он и, набравшись храбрости, стал подниматься по каменной лестнице, но, не дойдя и до середины, оробел и пошел назад.

Вечерело. Закатные лучи багровыми бликами играли на окнах здания. Из репродуктора, установленного на крыше университета, доносилась песня. Дамдин шагал уже по улице, но вдруг вспомнил о том, как Чогдов когда-то рассказывал: «Знаешь, за университетом есть отменная столовая, там такие крупные хушуры…»

Дома у него есть было нечего, поэтому он и повернул туда. В столовой не оказалось ни одного посетителя. Дамдин удивился этому, но, заметив китаянку, вытиравшую столы, успокоился. Та, увидев Дамдина, грубовато бросила:

— Ничего горячего нет…

— Это ничего! Я могу и подождать, только приготовьте что-нибудь вкусненькое, — небрежно ответил Дамдин и, сев за старый, облезший стол, с важным видом закурил.

— А что вы хотите?

— А что у вас есть?

— Цуйван, люванз, люйзуй… — затараторила она.

Дамдин понятия не имел о таких блюдах, и ему стало весело.

— Мне бы жаркое. С мясом, конечно… Ну, и лепешки к нему…

Пока готовили еду, он снова стал размышлять: «Может, сегодня же пойти к полковнику Гончику?.. Он-то уж обязательно должен знать… Или завтра утром найти инженера Сундуя…»

Обслужили его быстро. «Очень вкусно, но так мало… И как дорого! Точно кот наплакал, есть нечего… Что же это получается?..» — подумал Дамдин, берясь за пиалу чая.

— Не наелся! Принесите-ка еще… — обратился он к официантке, едва та появилась из-за перегородки. И тут дверь открылась, и вошли, оживленно переговариваясь, две девушки.

— Поедим — и снова за конспекты, а то как бы не засыпаться, — сказала одна из них, снимая шаль.

— Да, сегодня надо бы все успеть, — ответила та, что вошла за ней следом. Голос ее показался Дамдину таким знакомым, что он чуть не уронил пиалу.

Так и есть — Гэрэл! Разрумяненная на морозе, она стояла перед ним и снимала свое скромное, недорогое пальто с лисьим воротником.

— Гэрэл!.. — вырвалось у Дамдина. Он вскочил и, радостно улыбаясь, пошел ей навстречу.

У Гэрэл от удивления расширились глаза.

— Ой! Дамдин! — всплеснула она руками и замолкла. Затем поправилась: — Дамдин-гуай… — И протянула ему ладошку.

— Вот ведь… Я… — Он запнулся и не смог сказать, что ищет ее. — Только что вот из тайги вернулся… Побывал у вас дома, а мне сказали, что вы переехали, и я… ну, удивился, конечно…

— Да… Мы переехали, — подтвердила Гэрэл и, повернувшись к подруге, спросила: — Что будем есть?

— Садитесь за мой стол. Готового ничего нет… Я уже поел, но не наелся и еще раз заказал… Садитесь… — засуетился Дамдин.

Гэрэл села напротив и спокойным взглядом стала рассматривать его, а он, крикнув официантке: «Еще будем заказывать!», повернулся к девушкам:

— Что будете есть? Я ел жаркое…

Глаза его сверкали, и он не сводил их с Гэрэл.

— Жаркое с капустой, — в один голос ответили те.

— Два раза жаркое с капустой! — начальственно объявил официантке Дамдин и тут же, повернувшись к Гэрэл, нетерпеливо спросил: — А ты где живешь теперь? Родители куда уехали?..

Гэрэл кашлянула и, улыбнувшись, ответила:

— Живу в общежитии. А мои подались в Убурхангайский аймак. Уже давно. Скоро месяц будет…

— Надо же! Я помню, Самбу-аха говорил, что собирается в худон. Значит, поехал… — Тут он провел рукой по волосам и, понизив голос, добавил: — А я сейчас в тайге, на лесозаготовках… Весной вернусь на стройку… Недавно свидетельство получил… По своей специальности.

— А это моя подруга, Цэнд… — спохватилась Гэрэл и игриво добавила: — Золотая медалистка… Сейчас на медицинском факультете учится.

Цэнд толкнула ее в бок и шепнула:

— Хватит…

Но Гэрэл это не остановило:

— Она у нас начальник, секретарь ревсомольской ячейки…

Дамдин закивал головой и подумал про себя: «Выходит, хороший человек, надежный… А то ведь всякие бывают… Могут и дурно повлиять…»

Подоспела еда, и Дамдин сразу же расплатился.

— А мы сегодня зачитались и опоздали на ужин… Вот и пришли сюда, — заметила Гэрэл. — Дамдин-гуай! Вы меня извините, что я пользуюсь вашей ручкой. А тетрадь со стихами я храню…

— А что тут такого?.. Пользуйся… Тетрадь-то я еще тогда забыл, — отозвался Дамдин, но про себя отметил: «Стихи-то, наверно, прочитала… Много там хороших стихов…»

Подруги зашептались:

— Жирное я не могу…

— Не люблю, когда много лука…

Ели они медленно и неохотно, а Дамдин, быстро управившись со второй порцией, закурил и стал терпеливо ждать их.

Через час Дамдин возвращался домой. Было морозно, но он не замечал холода. Хотел даже расстегнуть свой тулуп, однако, вспомнив, что застегивала его Гэрэл, передумал.

…После столовой Гэрэл и Цэнд завели Дамдина в университет, показали ему аудитории, где они обычно занимались, а потом попросили Дамдина проводить их до общежития. Взяв Дамдина под руки, они всю дорогу весело болтали, словно сороки. Дамдин от радости не чуял под собой ног. Ему хотелось обеих взять на руки и закружить.

Самбу скоро должен был приехать на курсы для руководящих работников объединений. Уезжая, он договорился, что Гэрэл в это время будет жить в своей комнате. Сначала все так и было, но очень скоро Гэрэл пришлось уйти в общежитие: новым хозяевам не нравилось, что Гэрэл возвращается поздно. Иногда они и вовсе не открывали ей дверь. А под конец их старший сын, которому было уже под сорок, вздумал стелить себе постель в ее комнате и надоедать ей разговорами. Гэрэл не выдержала всего этого и ушла.

Дорогой Гэрэл то и дело по-дружески прижималась к Дамдину и, шаловливо заглядывая ему в глаза и ни на минуту не умолкая, рассказывала о своей жизни: «Очень скучаю по своим, особенно по сестренке… Всю жизнь прожила дома, с родителями и теперь никак не привыкну к общежитию…» Она ничего не скрывала от Дамдина. А это он воспринимал по-своему: «Значит, я для нее родной человек…»

Их общежитие находилось за Центральным театром.

— Вот здесь мы и живем, — сказала Гэрэл, подходя к голубым дверям.

Дамдин взял ее теплые ручки в свои, притянул их к груди и, набравшись храбрости (сейчас или никогда), попросил:

— Подожди немного! Надо поговорить…

Гэрэл, весело улыбнувшись, передала свою сумку подруге:

— Занеси-ка!

Та игриво посмотрела на нее и попрощалась с Дамдином.

Стоило ей закрыть за собой дверь, как Дамдин взглянул в глаза Гэрэл, вздохнул и, опустив голову, принялся ногой ворошить снег. Затем снова посмотрел на нее, улыбнулся и перевел взгляд на звездное небо.

Гэрэл стояла не шелохнувшись и думала: «Как хорошо… Хоть бы не заговорил… Молчать тоже хорошо…» Но тут Дамдин кашлянул и уже готов был сказать все, что его мучило. Стал про себя подбирать слова: «Я в последнее время не переставая думаю о тебе… Если ты не прогонишь меня, я смогу быть твоим другом…» Но в этот момент его мысли прервала Гэрэл:

— Мои уехали, и мне, не знаю почему, грустно. Вроде бы у нас в университете шумно и весело, но стоит хоть на минутку остаться одной, как я начинаю тосковать… Увидела тебя сегодня в столовой — и так обрадовалась… Мне даже стыдно стало перед Цэнд…

Что и говорить, Дамдину приятны были ее слова. Никак он не ожидал, что она скажет такое. Сердце его забилось, и он еще крепче прижал к груди ее руки.

— Один наш преподаватель говорит, что в городе надо жить среди людей. Конечно, если подумать… — снова заговорила Гэрэл.

— Мы-то и в самом деле в центре города живем, — прервал ее Дамдин.

— Нет! Я не это хотела сказать… Он, видимо, подразумевает, что надо жить ближе к людям…

Дамдин не совсем понял ее и удивленно хмыкнул. Он уже догадался, что ей нравится его молчание, и сейчас говорил сам с собой:

«Кто-то когда-то говорил, что если признаться в любви, то ноги устанут: чтобы получить ответ, надо будет много побегать… А если не признаваться, то душа измучается… Верно ведь все… Может, сказать?»

«Скажи, скажи! Признаешься — и всем твоим мучениям конец… Скажи — я не могу без тебя, и все тут…»

«А если Гэрэл не любит меня?»

«Стояла бы она тут с тобой!..»

«А может, и в самом деле?..»

Дамдин закурил и, глубоко затянувшись, снова подумал: «Вот сейчас докурю и скажу. Посмотрю ей прямо в лицо и…» Затем снова взглянул на небо, и наконец-то у него вырвалось:

— Ты не прогонишь меня?

Для него это означало — «Ты любишь меня?».

Гэрэл засмеялась:

— Ну и сказал…

Дамдин весь подобрался и воскликнул:

— Тогда мне больше ничего не надо! Я тебе верю больше всех на свете… Мне никто, кроме тебя, не нужен… Хоть тысяча других девушек! — И, словно мальчишка, подпрыгнул и бросился бежать.

Ах! Если бы был под ним скакун, то он бы на радостях дал волю своим чувствам. Но сейчас он и сам мчался не хуже любого скакуна, оставив Гэрэл одну — об этом он и не подумал.

— Дамдин! Ой! Дамдин-гуай! — кричала Гэрэл, но он ее не слышал. Завернув за здание театра, остановился. «Все! Все, что хотел, сказал… Все!» — шептал он себе.

Тут он вспомнил, что забыл ей сказать о том, что утром опять уезжает в тайгу, и помчался обратно. Гэрэл все еще стояла на том же месте. От быстрого бега Дамдин запыхался. Остановившись перед ней, он одним дыханием выпалил:

— Гэрэл! Я сказал всю правду… Да-да! Всю правду!.. Завтра на рассвете уезжаю к себе в тайгу…

Гэрэл что-то неслышно проговорила, затем сняла свои варежки, застегнула пуговицы на тулупе Дамдина и посмотрела ему в лицо. Ее взгляд говорил: «Значит, вот он какой, тот, кого я ждала».

Дамдин молчал.

— Почему ты так скоро уезжаешь? — вздохнула она. — Это очень важно, то, что ты мне сказал… Мне надо побыть одной и об очень многом подумать… Извини. — И, подав ему руку на прощание, скрылась за дверью.

Дамдин растерялся и, не зная, что делать, продолжал стоять на месте. Смолкли шаги Гэрэл в коридоре. Только тут он пришел в себя и отправился домой.

Гэрэл вбежала в комнату, сняла шаль и долго смотрелась в свое зеркальце. Цэнд вышла из-за перегородки и, обняв ее, шепотом спросила:

— Ну как? Целовались?..

Гэрэл покачала головой, продолжая задумчивым взглядом смотреть на себя. Она машинально гладила рукой щеки, уголки губ, и мысли ее были об одном: «Он или не он?..»

В это время Дамдин уже был у памятника Сухэ-Батору. На площади никого не было. Он обошел памятник несколько раз и отправился в парк, где также было безлюдно. Вышагивая по его центральной аллее, он попытался восстановить в памяти все, что произошло несколькими минутами раньше. «Надеюсь, Гэрэл на меня не рассердилась… А не испугал ли я ее?..» — вдруг встревожился он, но тут же успокоился: он увидел себя и Гэрэл как бы со стороны, будто это был не он, а кто-то другой.

Вечерний Улан-Батор сверкал огнями. Дамдин посмотрел на запад, потом на восток, постоял немного, раскинув руки, затем медленно и осторожно поднес их к груди, будто в них собраны были все звезды.

«Родной и любимый мой город! Здесь я встретил Гэрэл… Здесь я нашел свое счастье!» — вырвалось у него из глубины сердца. Ему казалось, что он держит на руках Гэрэл, окруженную яркими вечерними звездами.

Глава двадцать третья

Наступил последний день старого, уходящего года. Впечатление такое, что все жители столицы высыпали на улицу. Особенно многолюдно в магазинах. Галдит и шумит детвора — мороз ей нипочем. Одни радуются тому, что наступили долгожданные каникулы — теперь можно и повеселиться, сходить в кино или цирк. Другие ждут не дождутся — какой подарок приготовил нам Дед Мороз?

В некоторых айлах уже украшают елки, но большинство горожан еще обходятся без нее, хотя во всех школах, в клубах и дворцах культуры новогодний праздник справляют уже несколько лет. Очень скоро, видно, этот обычай придет во все дома. Родителям с каждым разом все тяжелее становится выдерживать натиск детей:

— У нас в школе была такая красивая елка!.. У Даримы дома елка светится!.. Какой же может быть новогодний надом без елки… К следующему Новому году буду собирать игрушки.

Молодежь суетится больше всех:

— Где бы раздобыть пригласительный билет?.. На маскарад бы попасть. Вот это мне больше всего нравится…

— Если у тебя есть какой-нибудь чудной костюм, беспокоиться нечего — пустят!.. А ты стань Дедом Морозом!

Все спешат, особенно те, кто сейчас в пути: поспеть бы домой до наступления Нового года!

Стоят трескучие морозы, но в кабине тепло. А Дамдину кажется, что это солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекло, так пригревают.

Вдоль дороги мелькают стройные ели. Зеленая хвоя едва заметна под укрывшим их снегом. Лесовоз изредка трясет на колдобинах.

Лесорубы при необходимости сами между собой решали, кого посылать в город. Иногда желающих набиралось много, и тогда приходилось бросать жребий, но сегодня Дамдин ехал в город по особому случаю: его, как передовика, пригласили на новогоднюю елку, которую организовывал горком ревсомола для передовой рабочей молодежи. Эту весть привезли лесовозы, но никто сначала не поверил.

— Наверно, просто так вызвали… Не помнится, чтобы на новогодний надом пригласительные выдавали, — обсуждали парни эту новость за обедом.

Одни, похлопывая Дамдина по плечу, допытывались:

— А ты говорил кому-нибудь, что Бэхтур тебя избил?

— Если говорил, то наверняка по этому случаю и вызывают, — подшучивали другие. — А будут спрашивать о нашей работе, так ты им скажи, что у нас все в порядке…

После обеда Дамдин уехал.

«На елку, конечно же, посмотреть надо. Должно быть, там очень весело», — думал Дамдин. Настоящей «елки» ему до сих пор видеть не приходилось. Это и понятно — откуда она может быть в Гоби? Правда, когда он еще учился в школе, учитель, приехавший из города, пытался что-то такое изобразить из ствола саксаула и веток караганы. Тогда-то Дамдин и увидел впервые «елк», как окрестили ее гобийцы. Украшали ее кусками ваты, обертками от конфет. Состоялся даже детский концерт. Дэлгэрхангайцы были немало удивлены этим — им раньше и в голову не приходило, что дети могут петь и танцевать на сцене так же, как взрослые. Сам учитель, напялив на себя новый тулуп кочегара Дорига, играл бородатого Деда Мороза, а несколько школьников в масках изюбря, медведя, волка, лисы и зайца танцевали вместе с ним вокруг «елки».

Об этой первой «елке» дэлгэрхангайцы шумели долго:

«Всякие звери танцевали, лесные, степные…»

«Так это же цам[68]… Помните, как в старину…»

«„Елк“ получился веселый», — рассказывали счастливцы тем, кому не довелось этого видеть.

Уже потом, кажется, старик Намжил, побывавший в столице с караваном, говорил:

«В городе какой-то «ойк» появился… Смешная штука…»

«А это что еще такое?» — допытывались земляки.

«В общем, как я понял, дело происходит так: за два дня до Нового года все, и мужчины и женщины, начинают пировать… Объедаются так, что животы пухнут… Ну а потом, ясное дело, ойкают… Вот это они, похоже, и называют «ойк», — не моргнув глазом отвечал старик. — Хотя кто его знает, может, я чего-нибудь и не так понял…»

Одна девушка, слушая его, громко хохотала: «Как интересно!.. Ойк…»

Дамдин, вспоминая обо всем этом, улыбался про себя и думал: «Ничего! Теперь уж мы посмотрим на настоящую «елку», на новогодний надом. Может, настоящие звери тоже будут выступать. Если успею, то и цирк посмотрю, как советовал Чогдов… А с Гэрэл, конечно, надо в первую очередь встретиться».

Дамдин уже твердо знал, что полюбил ее сильно и навсегда. При этом он не допускал и мысли, что она может отказать ему. «А как же! Обязательно встречусь с ней!» — подумал он, будто кто возражал против этого, и посмотрел на шофера.

Старик тоже повернулся к нему, как бы спрашивая: «Случилось что-нибудь?»

Тут у Дамдина невольно вырвалось:

— По-моему, вы очень устали… Может, я сяду за руль?

— Да-а, не выспался… Глаза слипаются, — протянул тот и, как бы соглашаясь с ним, остановил машину.

Дамдин в один миг выпрыгнул из кабины и, обежав машину спереди, сел за руль. Глаза у него заблестели, словно у мальчишки, которому впервые доверили участвовать в скачках. Спокойно, без суеты он тронулся с места, одну за другой переключил скорости. Старик улыбнулся и откинулся на сиденье.

Дамдин уже хорошо знал всех шоферов, приезжавших к ним в лес. Первый раз ему разрешил вести свой лесовоз один водитель, которому Дамдин помогал заменить колесо. Тогда он самостоятельно проехал не больше километра, но ощущение у него было такое, будто всю жизнь сидел за рулем. Сначала, когда машина только-только тронулась, он очень испугался и готов был выпрыгнуть из кабины, кажется, даже что-то крикнул, но потом быстро освоился.

С того дня, если у него выкраивалась свободная минута, он крутился у лесовозов, помогал шоферам во всем, а те в благодарность разрешали ему самому немного поводить. Иногда он даже некоторым неуступчивым предлагал за это деньги на папиросы и архи.

«Эх, была бы сейчас рядом со мной Гэрэл… — думал Дамдин. Старик уже спал крепким сном. — Вот теперь никто мне не мешает. Можно и побыстрее попробовать ехать, а то при людях у меня что-то руки начинают дрожать… Под лежачий камень вода не течет. А я разве лежачий камень? Нет! Я строю, валю лес, учусь водить трактора и машины. Разве этого мало? К тому же еду на новогодний надом, который, как говорит Бэхтур, бывает лишь один раз в году. Чего еще надо…»

Обогнув утес, Дамдин выехал на открытое шоссе и увидел небольшой караван, двигавшийся навстречу. Растерявшись, он толкнул локтем крепко спавшего шофера и испуганно пролепетал:

— Что делать? Караван на нас идет.

Старик поерзал и, приоткрыв один глаз, недовольно буркнул:

— А ты что же думал? Для чего, по-твоему, дорога? Разве она бывает хоть когда-нибудь пустой?.. Давай, гони…

Караван надвигался; Дамдин не своим голосом закричал:

— Что же делать?! Сейчас наеду! — и сначала резко рванул вперед, прямо на верблюдов (от испуга он включил не ту передачу), но тут же нашелся и нажал на тормоза.

Во главе каравана ехал человек в белой дохе, из-под которой выглядывал дэли светло-коричневого цвета. Он пытался съехать на обочину, но верблюды, груженные лишь небольшими вьюками, успели сгрудиться, испугавшись гула мотора, и остановились как вкопанные.

— Двигай! Двигай! Чего стал?! — скомандовал старик Дамдину, сладко зевая.

Дамдин, приходя в себя, посмотрел на караван и вытаращил глаза. Головной верблюд вороной масти показался ему очень знакомым, да и тот, словно узнав Дамдина, смотрел на него, высоко подняв голову. Внимательно приглядевшись к его хозяину, Дамдин вскрикнул:

— Ой! Не мерещится ли мне?! — и, открыв дверцу, высунулся из кабины. — Здравствуйте…

Хозяин вороного верблюда не обратил на Дамдина внимания. Стараясь не испугать животное, он осторожно направлял его на обочину, приговаривая: «Хог! Хог!» Только поравнявшись с Дамдином, он взглянул на него и внезапно остановился.

Дамдин снова радостным голосом приветствовал его:

— Здравствуйте, гуай… — И широко улыбнулся.

— Здравствуй… — протянул тот и рукавом дохи провел по лицу. Затем он ловко сполз вниз по шее своего верблюда.

Дамдин спрыгнул на обочину. Цокзол-гуай, обняв его, поцеловал в обе щеки и прерывающимся голосом произнес:

— Вот так встреча… — И, помахав рукой своим спутникам, крикнул: — Идите сюда! Посмотрите, кто здесь!

Весь караван остановился как по команде.

Дамдин взглянул на вороного верблюда: «Тебя-то я помню, с тобой шутки плохи! Хозяин, наверно, тебя по-прежнему балует». Верблюд смотрел на него, вытянув шею, из его заячьих ноздрей валил густой пар. Помимо основного повода вдоль шеи у него тянулась железная цепь.

«Значит, обычный повод для тебя по-прежнему ничто. Все продолжаешь хулиганить…» — подумал Дамдин, вспомнив: вороной верблюд Цокзола умел губами развязывать узлы не хуже человека, а если повод был из волосяной веревки, то он просто откусывал его, словно ножом срезал. Уздечки, недоуздки он сжевывал, поэтому хозяева, распрягая верблюда, тщательно их от него прятали.

Однажды из-за этого верблюда Дамдин чуть не прослыл вором. А дело было так… Ночевал как-то у Цокзол-гуая один припозднившийся путник. Стояла весна, поэтому Цокзол держал своих верблюдов в загоне и собирал их шерсть, дрожа над каждым клочком. Каждое утро, перед тем как выгнать их на пастбище, он обходил всех и сам счесывал линяющую шерсть.

Утром путник встал рано и хотел было пойти за своей лошадью, но не нашел узду, которую он перед сном надежно спрятал под войлоком у края крыши.

Сначала гость подумал, что узду взял Дамдин, чтобы пригнать его лошадь, но, когда тот действительно пригнал коня к юрте вместе с лошадьми Цокзола, узды на нем не оказалось.

— А где же узда? — растерялся путник.

— Не знаю… — равнодушно ответил Дамдин.

«Значит, он взял… Конечно, такая узда в серебре теперь редкость. Если добром не вернет, придется тащить его кое-куда», — подумал гость и, обращаясь к Дамдину, попросил:

— Сынок! Верни-ка ты лучше мою узду! Я и без твоих шуток измучился в дальней дороге. Давай побыстрее! Где ты ее спрятал?

Кроме Дамдина, из юрты еще никто не выходил, и поэтому подозревать больше было некого.

— Откуда мне знать о вашей узде? Куда положили ее, там и ищите, — ничего не понимая, сказал Дамдин.

«Вот наглец! Думает отвертеться», — подумал тот и уже грубо потребовал:

— Отдавай сейчас же!..

Тут из юрты вышел Цокзол. Гость бросился к нему:

— Подскажите парню, чтобы вернул мою узду… Вам-то зачем из-за него свой айл позорить. Пусть лучше по-доброму отдаст!

Дамдин вскипел от злости и, еле сдерживая себя, с обидой в голосе проговорил:

— Как вам не стыдно! Зачем мне ваша узда?

— Не похоже это на него… — растерянно сказал Цокзол, пристально вглядываясь в Дамдина.

В это время Цэвэлжид, выгонявшая из загона верблюжат, вскрикнула:

— Эй! Это что ж такое происходит? — и, наклонившись, что-то подняла с земли. Все обернулись в ее сторону.

Она уже шла им навстречу, держа в руках остатки узды, съеденной вороным верблюдом.

— Ночью он опять, значит, гулял на свободе…

Дамдин, не помня себя, схватил комок грязи и замахнулся на путника:

— А больше не над кем вам было поиздеваться?! — И зашагал от них прочь.

Гостю стало неловко, но он так и не окликнул его и, даже не извинившись, уехал.

Цокзол с ног до головы окинул Дамдина удивленным, но радостным взглядом, хмыкнул и, сев прямо на снег, полез за трубкой. Дамдин в своем белом тулупе, войлочных гутулах и в мерлушковой шапке показался ему сказочным богатырем. А тот, усевшись рядом, засыпал его вопросами:

— Давно ли в пути?.. По каким делам едете?..

Радостная улыбка не сходила с его лица. Возможно, он припомнил и то, как сбежал от них летом, ни о чем не предупредив.

Цокзол, не спеша раскуривая трубку, рассказывал:

— Выехали из дома дней пятнадцать назад…

В этот момент подъехали и те двое, что шли в конце каравана. Цокзол, указывая им на Дамдина, крикнул:

— Эй! Посмотрите на него! Во-от на этого!

Одним из них оказался старик Намжил. Одет он был тепло, его лисий малахай сдвинулся прямо на лоб. Он несколько раз провел рукавом по слезившимся от мороза глазам, вгляделся в Дамдина и, вскрикнув: «Дамдин, что ли?!», проворно слез со своего верблюда.

Дамдин шагнул ему навстречу, поприветствовал, а тот недоверчиво покосился на парня — неужели и впрямь наш Дамдин? — и, соблюдая обычай, поцеловал его в обе щеки.

— Вот ты какой у нас стал! Вот ведь как изменился! — В его голосе звучала гордость. Затем, обращаясь к Цокзолу, добавил: — Надо же, как он у нас вырос — ни за что бы не узнал!

Третьим в караване оказался человек, который тоже неплохо знал Дамдина. Цокзол, едва тот успел поздороваться с Дамдином, тут же отправил его дальше:

— Двигай вперед, мы тебя догоним.

Верблюды нехотя поплелись по дороге, а Цокзол с Намжилом, придерживая своих, дымили трубками и продолжали беседовать с Дамдином.

— Хм! Никак не думал, что мы вот так с тобой встретимся… До чего же ты все-таки непутевый! Представляешь, каково нам было тогда, а? — укорял его Цокзол.

— Проказник он, да еще какой! — поддержал его Намжил и, смерив Дамдина с ног до головы оценивающим взглядом, громко заметил: — Дюжим мужчиной становится, а?

— Это ты верно говоришь, — подтвердил Цокзол.

Дамдину приятно было услышать такую похвалу в свой адрес, молчать ему стало неловко, и он спросил:

— Как нынче зимовка у нас проходит? Нет ли дзута?

— А зачем тебе все надо знать? Ишь!.. Интересуется еще, как мы там, а сам сбежал от всех, — в шутку сказал старик Намжил и расхохотался.

Затем они, перебивая друг друга, принялись рассказывать:

— Зима-то началась неважно, но потом вроде бы ничего…

— Сейчас, может, и снег валит… Не знаем…

— Мать твоя здорова, по-прежнему с утра до ночи возится с козами…

— А что с ней может случиться? Она еще крепкая. Вот только по тебе скучает… Никому об этом не говорит, но я-то вижу. Одной ей еще труднее. — Это уже говорил Намжил. — Она без тебя на такое дело решилась, что о-го-го… — И старик снова захохотал. — Короче, поддалась моей агитации и вступила в объединение.

«Ну еще бы, конечно, скучает одна», — подумал Дамдин, но весть о вступлении матери в объединение воспринял как должное.

Помолчав немного, старик поинтересовался:

— А чем ты теперь занимаешься?

— Слышали, что ты куда-то подался из города. Теперь возвращаешься, что ли? — вставил Цокзол.

Дамдин рассказал о своих делах и, через их головы взглянув на машину, небрежно бросил:

— Надо же! Чуть мимо вас не проскочил!

Намжил, повернувшись к лесовозу, спросил:

— А ты теперь машину водишь?

— Да так… Учусь, — равнодушно ответил Дамдин.

Если бы эта случайная встреча произошла в то время, когда Дамдин бегал по городу в поисках айла Самбу, то он наверняка бросился бы им в ноги со слезами на глазах: «Дорогие мои! Спасите меня, дурака, одинокого и измученного!»

Сейчас же он был совсем другим человеком. У него, можно сказать, было все. Пусть и казенное, но жилье, любимая работа, зарплата. Более того, он ходил в передовиках и теперь ехал на «елку», надеялся встретиться и со своей возлюбленной. Поэтому-то он, кроме радости, никаких других чувств от встречи не испытывал. Правда, ему хотелось похвастаться своими делами, рассказать, что едет по специальному приглашению на новогодний надом, но он так и не решился.

При этом ему, конечно, хотелось о многом разузнать у них, но он мешкал. Видно, от внезапности встречи он еще не пришел в себя.

— Дома у вас, надеюсь, все благополучно? Как там Улдзийма? — наконец-то нашелся он.

— Все хорошо! А Улдзийма в тягости… — ответил Цокзол.

— Неужто? — выпалил Дамдин.

— Да ты хорошо знаешь его… Базаржав их зятем стал. Сейчас он пасет табун на отгонных пастбищах в долине Далан. Я слышал, у него все хорошо, — разъяснил старик Намжил.

Цокзол молча курил трубку. Дамдин, поглядывая на него, думал: «Значит, все у вас хорошо. А Улдзийма ведь ни во что не ставила Базаржава. С его письмом-то вон как тогда расправилась… Молодец Базаржав! Добился-таки своего! Тут с ним тягаться тяжело… Хотя чем я хуже Базаржава? Вот с горожанкой познакомился…»

— Беспокоюсь я за них, как они там, вот и думаю побыстрее обернуться, — прервал его размышления Цокзол.

— А мы-то объединение создали… Не знаю, лучше или хуже, чем у других, однако нам самим кажется, что все идет как надо… Трудимся дружно, — с гордостью сказал старик Намжил.

— Да-да! Вот и сейчас шерсть везем — деньги нашему объединению очень нужны, — вставил Цокзол.

— Потому и отправились в город, несмотря на такой мороз, — добавил Намжил.

Дамдин приподнялся и с беспокойством взглянул на машину, но старик шофер продолжал крепко спать.

— Ну, сынок, давай трогай! Чего доброго машина твоя остынет… Да и нам к ночи надо бы добраться до города. К тому же верблюды застоялись, — забеспокоился Цокзол и полез за пазуху. — Ну как так можно было? Взял и сбежал… — проговорил он, вытаскивая свой кошелек.

Дамдин виновато улыбался, не зная, что ответить.

— Рад, очень рад за тебя, — сказал Цокзол, протягивая ему двадцать пять тугриков. — В городе деньги нужны, купишь себе сладостей.

Дамдин смутился и, подумав: «Я ведь не ребенок, а рабочий человек», стал отказываться:

— Зачем мне деньги… Я сам… Вам и самим пригодятся!

— Будешь еще меня учить!.. — повысил голос Цокзол, передавая ему тугрики.

Дамдин нехотя взял их и положил себе в карман.

— А я тебе потом что-нибудь подарю! — засуетился старик Намжил.

Дамдин стал объяснять им, как можно найти его в городе, но они замахали руками:

— Да нет, не найдем мы, наверно, тебя… И так голова кругом идет! Лучше ты приходи на завод. Есть у них там дровяной склад — мы собираемся договориться о покупке дров… Там нас и отыщешь.

Твердо договорившись о встрече, Дамдин стал прощаться. Ему удалось быстро и без хлопот завести машину, но тронулся он с места неуверенно, рывками, а хотел плавно, постепенно набирая скорость.

Цокзол с Намжилом на своих верблюдах тоже выехали на дорогу и направились в город.

Настроение у Дамдина поднялось. Еще бы! Ему и во сне не снилось, что вот так в пути, лицом к лицу можно встретить земляков, да еще таких дорогих и близких его сердцу. В свое время оба они немало для него сделали, и он всегда вспоминал об этом с благодарностью. Но, радуясь встрече, Дамдин все же сожалел о том, что о многом не успел расспросить.

«Интересно, что обо мне говорят в Дэлгэрхангае?.. Чем теперь занимается Жамьян?.. Как там у нас с чаем и табаком? — думал он. — При новой встрече не забыть бы спросить…»

Наступал вечер, и он прибавил скорости. Вскоре показался и город. Дамдин, довольно легко и смело управлявший до этого машиной, вдруг растерялся и затормозил. Разбудив старика, он пересел на свое место и облегченно вздохнул.

— Чего оробел? — спросил тот, включая скорость.

— Без прав ведь… А вдруг остановят… — нашелся Дамдин.

Над городом стелился густой дым. Может, поэтому здания показались Дамдину как никогда приземистыми. Лишь белое строение промышленного комбината гордо высилось над дымом, словно одинокий корабль, плывущий по морским волнам. Успел Дамдин заметить и купол монастыря Гандан — он сверкнул справа, будто гигантский шлем богатыря.

«Вот я и в городе, где живет моя Гэрэл», — улыбался Дамдин. Он ни о чем другом уже не думал.

На исходе был старый год, год напряженного труда всех рабочих и аратов. Грандиозные планы, намеченные партией, успешно претворялись в жизнь. Изо дня в день преображался город, да и жизнь в худоне не стояла на месте. Не один Самбу подался в худон, чтобы преобразить его. Перемены были налицо. Да и сам Дамдин, если бы он подумал сейчас об этом, легко понял бы все и заметил, что он и сам неузнаваемо изменился, почувствовал бы, как втянулся в работу — без нее он не мог теперь и дня прожить спокойно.

Все это, разумеется, он хорошо осознавал, но ни с кем еще не делился своими мыслями. Ну а если бы он заговорил об этом с даргой Самбу, или Бэхтуром, или с инженером Сундуем, а может, и с секретарем ревсомольской ячейки, то каждый из них ответил бы ему: «Любая гора знает свое место, а человек всегда стремится расти и рвется вперед. Ты правильно думаешь, Дамдин!»

Через несколько лет все, что мы сейчас делаем, все, о чем мы думаем, может показаться ничтожно малым и незначительным с высоты уже достигнутого.

Недалеко, очевидно, то время, когда за несколько часов мы будем производить столько, сколько сейчас делаем за месяц. На этом человек не остановится — так уж он устроен. Он будет стремиться подняться еще выше. Нет предела его мечте! И главное, он способен совершенствоваться бесконечно! Как за горой бывает гора, как за днем приходит день, так и с мечтой человеческой!..

Дамдин, торопливо поднимаясь на второй этаж общежития, почему-то подумал: «Чогдов, наверно, дома». И он не ошибся. Остановившись у своей двери, он отдышался и осторожно постучал — хотел сперва подшутить над другом, — но потом не выдержал, рывком открыл дверь и вошел в комнату.

Чогдов сидел за столом и задумчиво смотрел на еловую ветку, стоявшую в бутылке с водой. Увидев Дамдина, он вскочил и, подбежав к нему, обнял за шею.

— Ура! Вот это здорово! Явился, значит! Я как раз думал о тебе: приедешь или нет?.. Приглашение твое у тебя на кровати. Крепко я тут без вас загрустил. Все шумят, готовятся к Новому году, а я сижу один и не знаю, куда мне податься.

Он не сводил глаз с Дамдина, следя за каждым его движением, безостановочно тараторя что-то о городских новостях. Дамдин, наконец-то раздевшись, грузно опустился на стул и с облегчением вздохнул. Затем он стал рассматривать пригласительный билет. От радости у него даже испарина на лбу выступила.

Чогдов повертелся около него и, не зная, куда девать себя, крикнул:

— Посмотри на стену! Два года идут навстречу друг другу!

Дамдин оглянулся и увидел календари — у одного остался всего один листок, а второй был еще не тронут.

— Сегодня на вечере я буду читать стихи. Вот послушай! — Отойдя к двери, Чогдов выпрямился и, выкинув правую руку вперед, начал читать:

Учиться и расти стремится теперь каждый,

Свершений путь далекий ждет каждого из нас!..

Дочитав, он сверкнул глазами и спросил у Дамдина:

— Ну как?

Дамдин, улыбаясь, молча кивал головой, хотя ему показалось, что Чогдов читал излишне громко. Только тут он заметил новый радиоприемник, приобретенный, видимо, Чогдовом, и ему вдруг показалось, что оттуда доносились знакомые и незнакомые голоса его земляков-гобийцев. Их радостные возгласы, стихая, уплывали куда-то в небо и, растекаясь по нему, замирали далеко-далеко.

Тут его размышления прервал Чогдов:

— Отличное стихотворение… Вообще поэзия должна быть меткой и мудрой. Я вижу, ты еще не осознал это. Она непременно должна быть мерилом всего, что достиг человек, то есть отражать размах его чаяний и стремлений… Что и говорить, отличное стихотворение…

Затем он подошел к Дамдину, положил руки ему на плечи и, сверкая своими улыбчивыми глазами, задумчиво произнес:

— Грядет Новый год. Уже завтра окажемся мы в новой жизни, повзрослеем на год. Какое счастье сулит он нам с тобой?

— Да, да! — согласился с ним Дамдин и взволнованно подумал: «Действительно, какое счастье принесет он нам?»

1970, Улан-Батор.

БОЛЬШАЯ МАМА

Повесть

РАССКАЗЫ

Составитель Висс. Бильдушкинов

БОЛЬШАЯ МАМА

1

Если спросить у стариков, тех, кому сейчас лет по шестьдесят-семьдесят, какое же, собственно, место называлось прежде Цахиурт-сурь, то одни скажут, что это там, где теперь стоит монастырь, другие укажут на загон, а третьи станут утверждать, что это там, где был дом гавджи[69].

Монастырь Цахиурт не радовал глаз, он давно утратил былое величие. Да и само поселение, несколько приземистых домишек — трудно было понять, живет ли здесь теперь кто-нибудь, — наводило уныние. Дома эти даже не назовешь домами — три ряда приткнувшихся друг к другу низеньких, тесных дощатых лачуг, похожих на амбары. Стены их, иссеченные ветрами, растрескавшиеся от солнца и отсыревшие от дождей, потемнели и обветшали. Казалось, они давно уже никого не могут защитить от непогоды. Замки и замочки разных конструкций висели на скобах, накрепко заперев разбухшие двери.

Всюду валялся старый хлам: верхний круг от юрты, ржавые обручи с кадушек, куски высохшей и сморщившейся невыделанной кожи, старое корыто и дырявые бурдюки, кувшин без дна, унины[70], разбитый котел, побелевшее от времени старое седло, разрозненные сапоги. Узкие улочки заросли травой, а там, где прежде, очевидно, были здания и загоны, буйные заросли крапивы и бурьяна скрыли остатки строений.

Дикие голуби, постоянные обитатели этого затерянного в глуши поселка, каждое утро поднимались в небо с крыши одной из лачуг. Голуби неслись, как подхваченные ветром клочки бумаги, и, сделав несколько кругов над домами, опускались на землю и что-то клевали. А то вдруг вся стая взмывала ввысь и, покружившись над крышами, скрывалась вдали.

Старая Дого считала голубей своими друзьями, она любила смотреть, как они ходят, поглядывая по сторонам, и перья у них на шее переливаются всеми оттенками синего и зеленого. Случалось, птицы исчезали куда-то на несколько дней, а когда прилетали снова, Дого радовалась, как ребенок. И как ребенок, сжав в кулаке крошки печенья, остатки творога или сыра, тихо подкрадывалась к стае и сыпала крошки самому храброму, осмелившемуся подойти ближе всех. А голуби, дикие сизари, словно не замечая ее стараний, вскоре снова поднимались в небо. Дого удрученно смотрела вслед уносящимся в синюю высь птицам, жалобно вздыхала: «Бедняжки!» И, глядя на стаю из-под руки, бормотала себе под нос: «А я-то хотела покормить вас! Что же вы улетаете от меня, милые…»

Юрта старой Дого стояла с самого края, вплотную к домишкам-амбарчикам, что выстроились в три ряда на пригорке. Это было единственное жилище в поселке Цахиурт-сурь, над крышей которого в последние три года курился дымок. Травы возле юрты почти не осталось, всюду были видны колеи от машин. За юртой валяются резиновые покрышки от колес, полуоси, рессоры, гайки и болты всех видов и размеров, шестеренки, банки из-под автола. На земле — пятна пролитого бензина и масла.

Юрта у старой Дого очень аккуратная. Стены и крыша плотно увязаны волосяными веревками и бечевочками; с двух сторон, уравновешивая друг друга, висят попарно покрышки. Сразу видно, что хозяева — аккуратные люди. Чужому человеку может даже прийти в голову, что здесь живут либо дорожные рабочие, либо служащие гостиницы. А окрестные жители называют это место по-разному: одни — домом старой Дого, другие — домом старого Дамирана. Хозяин юрты, Дамиран, седовласый старик с решительным взглядом и густыми нависшими бровями, весной, как только появится первая травка, уходит с гуртами к Алтан-Булаку. Он редко бывает дома. Дамиран перегоняет гурты, возит грузы, заготовляет топливо, рубит лес. Потому и живет большую часть года в лесу, в горах. Он старается пореже появляться дома после несчастья, случившегося с сыном. Если он в горах, то собирает все, что нужно для дома. Когда же он дома, Дамиран готовит то, что может понадобиться в пути.

Однажды Дого с обидой сказала ему:

— У тебя будто и вовсе дома нет — день и ночь в лесу. Уходишь, оставляешь меня одну-одинешеньку. А что мне делать? Стеречь пустую хибару да потухший очаг…

Дамиран шевельнул густыми бровями, помолчал, точно дивясь ее словам, собирая глубокие морщины на лбу.

— Не говори глупостей! Может, у нас с тобой полно скота на пастбище? Ты же знаешь: если я не пойду, откуда мы возьмем пищу, одежду?

Он сказал это спокойно, без всякого раздражения, как человек, убежденный в своей правоте, и Дого не нашла слов, чтобы возразить ему. Когда она снова осталась одна, женщина бранила себя за то, что зря обидела мужа: сказала то, что не следовало говорить. Такого с ней прежде не бывало.

Но вот наступила весна, и старик сам начал разговор:

— Уже более десяти лет я перегоняю скот, хожу с караваном. А ведь мне теперь и верблюжий вьюк трудно поднять.

Дого не стала ловить его на слове и только подумала обрадованно: «Его это дело. Я не буду вмешиваться, хотя, конечно, лучше ему побыть дома, дать отдых старым костям».

Хозяева пустовавших сейчас домиков просили Дого, чтобы она приглядывала за их имуществом, так как они жили здесь постоянно. И Дого не пропускала дня, чтобы не обойти поселок и не осмотреть все постройки, точно пастух — овец в загоне.

А сегодня дверь ее юрты закрыта и широкий плотный ремень заткнут за хошлон[71]. Должно быть, Дого ушла по утреннему холодку «собирать коней» — так она называла сбор аргала. У них со стариком было около десятка овец, но они не держали их у себя, а отдавали в отару родственников. Возле юрты паслась только одна верблюдица, которая доилась без припуска верблюжонка.

Слева от поселка Цахиурт с юга на север шла большая дорога и тянулись телеграфные столбы. И не поймешь, то ли поселок выстроили при дороге, то ли дорогу проложили к поселку.

2

Казалось, полуденное солнце насквозь прожжет затылок. Все вокруг замерло от зноя. Где-то звенят невидимые птицы, ждущие дождя, а может, это просто звенит в ушах… Нагретые камни блестят на солнце. Карагана, словно живая, мерно покачивается в дрожащем от зноя воздухе.

Дого присела отдохнуть на минутку, вглядываясь в дрожащее марево, в бесцветные и бесплотные волны, обнимающие небо и землю. В кустарнике справа белеет одинокая дрофа. Она стоит, распустив веером хвост, — точно белый конь маячит вдалеке.

Белый конь… Перед глазами поплыли видения прошлого… Тощий белый конь под вытершимся седлом. Белый конь…

…Когда Дого гнала своих овец на водопой к Хашатскому колодцу, белый конь одиноко стоял на лужайке, пощипывая траву. Хозяин его, худощавый загорелый парень, сидел на колодезном срубе и, как в зеркало, смотрелся в наполненную водой колоду. Дого подошла поближе, он усмехнулся, поздоровался, встал и рывком поднял бадью, чтобы зачерпнуть воды. Дого хотела взять у него бадью, но он отстранил ее и со словами: «Ничего-ничего, я сам…» — стал поить ее овец. Потом сел на своего белого коня и уехал. На каждый удар кнута белый конь отвечал взмахом жидкого хвоста и оборачивался, а Дого беззвучно хохотала.

Было это много лет назад… Дого подумала: «А я-то хороша! Он, бедный, просто не знал, о чем говорить со мной… И что же вышло? Живу, варю ему чай, готовлю еду… Ах, юность, юность… не ведает она, что ее ожидает…»

Скота у них было мало, юрта низенькая и тесная, а вокруг айла вечно валялась разбитая посуда, ломаные ложки, поварешки, старые бочки. Отец целый день стоял у наковальни, мать не отходила от котла, но в доме всегда приветливо встречали проезжих и прохожих. Дамиран пас скот всего айла, объезжал коней, смотрел за жеребятами и вообще все мог и все умел. Был он приятен лицом и немногословен. Однажды он принарядился, подстриг гриву своего белого коня и приехал к ним.

— Потерял я двух гнедых иноходцев, — сказал он отцу с матерью, — оба одной масти, а на бедре родимое пятно, большим пальцем закрыть можно. Не видали?

Отец немного помолчал, потом ответил:

— Нет, не видали. — И, потягивая свою трубочку, добавил с серьезным видом: — Сынок, передай родителям вот что: хорошо бы пожить рядом. Поживем, как добрые соседи, привыкнем друг к другу, а там видно будет…

Дамиран растерянно прошептал: «Да, хорошо» — и вдруг громко расхохотался и, не говоря ни слова, выбежал из юрты. Прямо как сумасшедший. Вскоре после этого их семья поселилась рядом с семьей Дого возле Хашатского колодца. Исполнили обряд по случаю перекочевки и стали жить рядом. Вспоминая об этих давних событиях, Дого подумала: «Бедный мой старик, как-то он там…»

То ли в поисках прохлады, то ли в поисках укрытия ящерицы бегали взад и вперед. С любопытством поглядывая на сборщицу аргала, они карабкались на груды камней, перебирая тоненькими лапками, вытянув от напряжения длинные хвосты и сверкая бусинками черных глаз. Вот одна из них гонится, разинув рот, за мухой… А другие по-прежнему снуют вокруг. «В детстве мы часто озорничаем, — подумала Дого, — мучаем животных. Сколько раз ловили мы ящериц, связывали их хвостами и смотрели, как они рвутся, стараясь убежать. А нам смешно было смотреть, как они тянут в разные стороны…»

Дого хотела встать и поднять на плечи корзину с собранным аргалом, да не хватило сил. «Бедная я! Человек, прогнавший ящериц, не в силах поднять корзину аргала… Может быть, это ящерицы околдовали меня?» — подумала она и с трудом, опираясь на грабли, встала и побрела к дому. Она воткнула в края корзины ветви караганы, чтобы можно было еще положить аргала — ей все казалось мало. По дороге домой она собирала попадающийся ей аргал в подол. Наконец она вышла на бугор, откуда уже виден был поселок. Веревка больно резала плечи, корзина тяжело давила на поясницу, тянула назад. Но она шла не останавливаясь, боясь просыпать аргал из подола.

В волнах миража монастырь Цахиурт был похож на сказочный замок, «башни» которого то уходили наполовину в землю, то возвышались, упираясь в небо. Ее собственная юрта казалась дворцом, поднявшимся до самого неба. А вот она вдруг стала размером с конское яблоко, заплясала и утонула в волнах марева. Старуха протерла глаза, заслезившиеся от резкого солнечного света, а когда снова взглянула на свою юрту, она была такой же, как всегда, и возле ее серого бока стояла какая-то тяжело нагруженная машина.

3

Как бы ни называли эту серую юрту — юртой старого Дамирана или юртой старой Дого, — в ней всегда полно народу. Здесь часто останавливаются шоферы, распространяющие острый запах бензина и масла, одни только что приехали, другие собираются в путь. Кто-то заглянет совсем ненадолго, кто-то остановится на несколько дней. Юрта эта больше похожа на постоялый двор. Шоферы приезжают и уезжают, а хозяева принимают их всех без различия радушно и гостеприимно. Они ставят на стол все, чем богаты: чай — жидкий или густой, холодный или горячий, — хрустящие борцоги, поджаренную муку. Зимой разводят огонь, чтобы обогреть людей, летом стараются утолить жажду. И теперь шоферы — куда бы они ни ехали — уже просто по традиции останавливаются здесь. Старуха не помнит их по именам — память слаба стала. Какой-то шутник прозвал маленькую толстенькую Дого Большая мама, с тех пор все в округе только так и называют ее. И Дого привыкла к этому имени.

Да, она забывает, как кого зовут, зато хорошо знает характер каждого, кто часто ездит мимо. И по звуку мотора может угадать, чья машина подъехала. Например, машина Ойдова, по прозвищу Левша, гудит, будто тянет из последних сил. Иной раз звук мотора замирает, звучит тише. Если же Ойдов останавливается, не доезжая до поселка, старушка сразу догадывается, что шофер немного навеселе, и никогда не ошибается. В таких случаях он сначала заглянет в дверь, виновато улыбаясь одними глазами и смущенно покашливая, а потом войдет и, прежде чем поздороваться, скажет: «Да, подгулял я сегодня. Очень плохой! Не замерзли?» А если приедет трезвый, с порога объявит: «Я сегодня в порядке» — и начнет помогать по хозяйству: принесет с улицы дрова и аргал, разожжет очаг.

Лучше всех машина у Осора с золотыми зубами. Сигнал у нее звонкий-звонкий. Но сам он парень неаккуратный. Как будто всем своим видом хочет сказать: «У меня работа грязная!» Вечно вымазан с головы до пят — пятна и на одежде, и на лице. А вот Высокий Жамба всегда громко сигналит, точно издали кричит: «Вижу юрту!» Когда бы он ни приехал — днем ли, ночью ли, — он подъезжает к самой юрте, резко останавливает машину, так, что тормоза скрипят и отработанный газ едкими клубами окутывает всю машину. Выпрыгнув из кабины, Жамба обычно кричит: «Эй, бабушка, есть горячий чай и борцоги? Живот к спине прилип!» Когда Жамба врывается в юрту, все вздрагивают. Как весенний ветер, он громко хлопает дверью и, окинув юрту взглядом желтых глаз, широко шагая, направляется прямо на хоймор. Смеется Жамба громко, открыто, во весь рот, весело рассказывает что-то, блестя глазами. Когда они едут колонной, Жамба любит посидеть за столом. Поставят перед ним вареное мясо, тарелки с закуской, а он посидит несколько минут молча, точно размышляя, с чего начать, а потом протянет длинные руки и начнет есть, выбирая все самое вкусное.

Балагур Жамба любит подшутить над друзьями. Когда Дого угощает его чаем, он всякий раз приговаривает: «Точно у матери родной чай пью!» Есть еще горбатый Ванчик, тот постоянно бранит свою машину. «Отделаться бы от этой колымаги, дать отдых костям».

У Демида машина обычно ползет еле-еле, как черепаха. Он любит рассказывать, как один раз в своей жизни он отважился прибавить скорость. «Почти сто сорок километров выжал…» — уверяет он.

Приезжает сюда и щеголь Радна, франтоватый парень. Где бы он ни остановился, обязательно вымоет, вычистит свою машину. Кабина внутри обита пестрой тканью, над ветровым стеклом — бахрома с кисточками, к радиатору припаяна в круглой металлической рамке фотография, где он снят с женой. И тут же развевается красный флажок, обшитый позументами. Покрышка на капот вышита по краям орнаментом с молоточками, а посредине — фигура скачущего изюбра. Его машину сразу узнаешь издали. Кроме них ездят мимо поселка еще Буря Арсад, Хвастун Гочо, Пузан Джид, До, Рыжий Тэшиг, Нелюдим Санажа, Горемыка Хорло…

Интересно, кто сегодня к ним пожаловал?

Когда шоферы приезжают вдвоем или втроем и обедают у нее, они любят посидеть, поговорить о городских новостях. А Дого сидит возле печки и слушает их беседу, как ребенок — сказку. Случалось, кого-нибудь из них она и ругала — примчатся пьяные, опрокинут ведра и котлы, которые она поставила на улице. А то бензин один у другого украдет. Иногда в кабине рядом с шофером она видит девушку. Парни обычно делятся с Дого своими тайнами, и иной раз, чтобы припугнуть их, она грозит рассказать все начальству.

Так кто же там приехал? Ладно, подойду — увижу.

Она не спеша подошла к юрте и тут увидела, что машина новехонькая, точно только что сшитый дэли, — так и блестит свежей краской и на двадцать локтей выше бортов нагружена шерстью. Видно, сильный мотор!

«Постой-ка! Нет ни у кого из наших шоферов такой машины. Кто же приехал?» На дверцах кабины алели пятиконечные звезды, а еще она заметила какие-то буквы и цифры. «Должно быть, шерсть в город везут. Видно, городская машина. Но вот что это за буквы и цифры? Что-то она прежде не видела таких знаков на машинах, хотя машин стало много, не мудрено и запутаться. Разве запомнишь все грузовики, что проезжали здесь вчера, позавчера. Видно, для того и нарисовали такие знаки, чтобы различать машины». Шаркая гутулами, она подошла к куче аргала, высыпала тот, что принесла, и хотела кашлянуть погромче, чтобы подать знак неведомому гостю, но горло перехватило от волнения. «Постой… Уж не сын ли приехал?» Мысли смешались. «Приехал же пять лет спустя сын Дэндэва. Может, и мой… кто знает?..» И она, внезапно обессилев, опустилась на землю. Сердце гулко забилось. Прошли секунды, а ей казалось, что прошел едва ли не час. Дого торопливо встала, стряхнула с подола грязь, поправила платок на голове и, глубоко вздохнув, повернулась к юрте. И тут в дверях юрты показался мужчина в белой рубашке, черных брюках, в сверкающих шелковистым сафьяном сапогах с синими кожаными подошвами.

«Да ведь это Левша», — подумала Дого, и на глаза ее навернулись слезы. А гость, откинув назад густые жесткие волосы, падавшие на лоб, сказал:

— О, вы уже пришли. Я и не знал.

Дого выронила грабли, как подкошенная упала на землю и горько, навзрыд заплакала. Левша, не понимая, что происходит, смотрел на нее с удивлением. Потом быстро подошел к ней и бережно поднял с земли. Слезы струились у Дого по щекам, все лицо было мокрым от слез.

— Что случилось, мама? Что с вами?

Он расстегнул верхние пуговицы дэли. «Наверно, ослабла от жажды и голода. А может, это я испугал ее?» Он вспомнил, что есть способ привести в сознание человека, вдувая ему в рот папиросный дым, торопливо закурил, подул ей в рот. Старушка открыла глаза, закашлялась и приподнялась. Сняв с головы платок, она вытерла глаза, всхлипнув, как обиженный ребенок, несколько раз подряд вздохнула и, по-видимому, успокоилась. Дого посидела молча несколько минут и обернулась к шоферу:

— Хорошо ли доехали?

Он подал ей пиалу с холодным чаем.

— Хорошо, хорошо. А вы как себя чувствуете?

— Да что об этом говорить… — Она взяла пиалу, сделала несколько глотков и выплеснула чаинки.

— Что это с вами? Голова закружилась? Или я напугал?

— Да нет же, нет! Я и сама не знаю, что со мной… Показалось вдруг, что приехал сын, вот и расстроилась. — Она глубоко вздохнула, словно желая вобрать в себя побольше воздуха. Левша так толком и не понял, о чем это она говорит. Дого немного помедлила, посмотрела на машину, стоящую возле юрты.

— Получил новую машину? Хороша!

— Это точно. Машина отличная. Взял обязательство проехать на ней двести тысяч километров, — сказал он и засмеялся.

— Да, человек, у которого такая машина, может всего достичь, — сказала Дого, сноба глубоко вздохнула и вошла в юрту. Шофер просиял и с гордостью посмотрел на свой грузовик. «И впрямь хорош. Рядом с моим стареньким «ЗИС-5» точно десятиэтажный дом». Он шагнул в юрту следом за старой Дого. На огне в раскаленном котле что-то булькало, по юрте плыл запах вареного мяса. Дого приподняла крышку и заглянула в котел.

— Что это ты варишь, сынок?

Шофер, потирая руки, ответил:

— Захотелось накормить тебя свежим бульоном, мама, купил по пути в одном айле барашка, вот решил сварить.

— Теперь домой не привезешь целого барашка. А еще говорят, горожане любят степную баранину.

— Ну и что ж такого. А знаете, зачем я приехал? Я приехал, чтобы вас забрать. Вот посажу в свою новую машину Большую маму и увезу. — И, вытащив из кармана папиросу, он сел у порога и закурил.

— Ну, это сказка о том, как из пуха караганы делать войлок! Зачем же я поеду, сынок?

Шофер ничего не ответил, он молча задумчиво смотрел в раскрытую дверь.

Днем и ночью, зимой и летом, когда бы они ни приехали, она согревала их теплом своего сердца, помогала скорее избавиться от дорожной усталости. Вот и решили шоферы отплатить добром Большой маме. Долго спорили они, что же для нее сделать, и решили отвезти ее в столицу на праздник. И сегодня Ойдов приехал, чтобы забрать ее с собой.

4

Когда Дого вышла, чтобы открыть тоно, предрассветная мгла покрывала землю. Никогда еще она не вставала так рано. Вокруг тишина, только слышно, как шуршат мелкие камешки при каждом движении лежащей возле юрты верблюдицы, как медленно пережевывает она свою жвачку. Слева от юрты выстроились в ряд пять машин — сейчас, в туманной дымке, они похожи на скалы. С той стороны доносятся запахи бензина, солярки, краски. А с другой стороны влажный ветер несет аромат степных трав. Шоферы спят. Кто в кузове машины, на тюках с шерстью, кто в кабине. Дого идет осторожно, на цыпочках, набирает в подол аргал из большой кучи и возвращается в юрту. Она старается не шуметь, чтобы не разбудить парней.

«Пока чай сварю, как раз и рассветет. Тут и ребята проснутся. А день, видно, жаркий будет. Тяжело ребятам в машине, это тебе не на верблюде ехать», — думает она.

Утром, открыв глаза, она все еще никак не могла поверить, что она действительно поедет в Улан-Батор, увидит надом. Уж не приснилось ли ей все это? Но стоящие во дворе машины и разложенная на сундуке нарядная одежда напомнили о вчерашнем разговоре с Ойдовом. Она с вечера собрала все в дорогу, ночью то и дело просыпалась и поднялась спозаранку. Растопив печь, Дого вспомнила, что не успела еще закончить какие-то дела, и снова засуетилась, бормоча что-то себе под нос. Угли давали много тепла, и чай в котле закипел, когда жаворонок — ранняя пташка — начал свой гимн заре…

На рассвете жаворонок

Поет, провожая ночь.

Мой несчастный возлюбленный

Жалуется на свою судьбу…

Прежде она сама пела эту песню, когда разводила огонь или открывала тоно, прогоняя остатки сна. «Кто и когда сочинил эту песню? Очень не похожа она на песню счастливого человека…» Дого глубоко вздохнула. Кто знает, где она услышала эту песню в молодости: то ли когда сидела на пастбище, опираясь на корзину с аргалом, то ли когда играла на маленьком — величиной не больше пальца — оловянном аман-хуре[72]. Она уж и не помнит, эту ли песню она наигрывала или другую. Наверное, эту — мелодия знакомая. Дого вспомнила, как однажды она сидела, негромко наигрывая на хуре, и вдруг откуда-то сзади появился молодой загорелый парень на белом коне. Голова повязана белым платком. Он сидел, слегка опираясь на луку седла. Дого вскочила, бросила в морду коня горсть пыли, отвернула порозовевшее от смущения лицо и убежала, забыв про корзину с аргалом и грабли…

Старуха забелила молоком ароматный чай и стала переливать его, перемешивая поварешкой с истончившимися, как бумага, краями. Каждое утро варила Дого полный котел чая — на счастье. Вот и стали тонкими края латунной поварешки: Дого любила перемешивать чай, пока он не загустеет. Хорошо перемешанный чай стал желтым, как сливки, от его аромата прямо слюнки текли.

Она разогнала плавающие сверху чаинки, зачерпнула сверху чаю. Потом достала с невысокой полки латунную ложку с круглой ручкой, обернулась к двери, стоя по обычаю у порога, проверила, ровно ли повязан платок на голове, все ли пуговицы застегнуты. Теперь можно начать ежедневный обряд пожелания счастья. Она брызнула чаем на все четыре стороны, начиная с юго-запада, а выполнив обряд, вошла в юрту и стала внимательно смотреть в тоно на тающие в синем небе звезды, пока на небе не остались всего две звездочки, сверкающие, как осколки зеркала. Тогда она перелила чай из котла в чайник, разлила чай в маленькие чашечки, стоящие на сундуке перед старой фотографией в маленькой деревянной рамочке. При этом она что-то тихонько приговаривала. Так делала Дого каждое утро. С этого начинался день. Она куска в рот не положит, пока все не выполнит. На фотографии в деревянной рамке был изображен молодой парень в военной форме, он стоял, опершись одной рукой о стол, на котором красовались бумажные цветы в вазе. Рядом с фотографией висел портрет старика с насупленными густыми бровями. Должно быть, он был одет в шубу — видны были лохматый воротник и борта шубы. Это был старый Дамиран. Несколько лет тому назад он участвовал в совещании передовиков потребкооперации, ему, как передовому скотоводу, вручили почетную грамоту и отрез шелка на дэли. И сфотографировали. Сам-то он и не думал фотографироваться, но секретарь сомона потребовал, чтобы сделали фотографию для доски почета, тогда-то Дамирану и вручили карточку. Дого убралась в доме, вытерла пыль с сундуков и ящиков, причесалась. Сегодня она успела сделать не только свою обычную работу, но и проверить, все ли она собрала в дальнюю дорогу. Связав узелки, она села пить чай.

Дого смотрела в дымовое отверстие, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам, и пыталась определить, встали ли шоферы. Тихо. Вверху видны были кусочки голубого неба, разрезанные решеткой тоно на квадратики и треугольники. Она вдруг подумала, что, пока она тут пьет чай, телята могут подойти к коровам, и она останется без молока. Дого взяла подойник и вышла из юрты.

Занималась заря, стали уже видны дальние предметы. Она решила подоить верблюдицу. Верблюдица нехотя, с протяжным мычанием поднялась и, поглядывая по сторонам, подошла. Дого, ласково приговаривая, тихо мурлыкала что-то. Прислушиваясь к звукам знакомого голоса, верблюдица стояла не шевелясь. Начали просыпаться шоферы, они вылезали один за другим — кто из кабины, кто из кузова. Раньше всех появился, протирая сонные глаза, Левша Ойдов. Он звучно зевнул во весь рот.

— Вы очень рано встали. Волнуетесь, словно подросток перед скачками.

Дого привязывала верблюдицу. Услышав слова Ойдова, она смутилась и попыталась оправдаться:

— Торопилась, чтобы успеть приготовить вам чай…

Шоферы уже все поднялись.

— Хорошее утро сегодня.

— Ночью холодно было…

— Ты замерз?

— Надо бы выехать пораньше, по утренней прохладе.

Солнце показалось на востоке, брызнуло золотыми, как галуны, лучами, и, точно приветствуя его, взревели моторы всех пяти машин, сотрясая Цахиурт-сурь. Это была величественная картина!

Дого и в самом деле суетилась и радовалась как ребенок. Она то вбегала в юрту, то снова выбегала на улицу. Она перегонит верблюдицу в соседний айл, а Ойдов поедет следом и захватит ее по дороге.

Дого то и дело подгоняла верблюдицу, заставляя ее ускорять шаг. Дикие голуби кружились над головой женщины, точно провожая ее.

— Я скоро вернусь! Скоро вернусь! А вы хорошенько стерегите наш дом! — шептала она. И склонялась к верблюдице. — Не скучай без меня. Не плачь, не беспокой людей, я ненадолго, — говорила она ей, точно верблюдица понимала человеческую речь.

5

Пять машин мчались по степной дороге. Дого сидела в кабине среднего грузовика. Когда все машины взревели разом, их могучий гул отозвался во всем теле Дого. Она смотрела, как доверху нагруженный кузов идущей впереди машины раскачивался из стороны в сторону. Сама же она, сидя в кабине, почти не ощущала никакой тряски, кроме легкого покачивания. Вообще-то Дого даже не помышляла уезжать так далеко. Разве может женщина уехать, бросив дом, уехать одна, без мужа. Почему же она не отказалась от этой поездки? Почему не сказала, что Дого останется прежней Дого, увидит она город или не увидит? Вчера вечером приехали еще несколько товарищей Ойдова и принялись уговаривать ее наперебой, вот и уговорили старуху… Дого даже и не была знакома с ними толком. Как-то останавливались они у нее по пути — машина у них сломалась, и ее тащили на буксире. Шофер поставил машину возле юрты, порылся в куче винтов и гаек, собранных ею, нашел, что надо, и страшно обрадовался. С той поры Дого стала еще ревностнее собирать железяки, брошенные в степи. Два года тому назад Осор с золотыми зубами засел в низине позади поселка и просидел там несколько суток. Он приходил пить чай со стариками, и они очень сроднились с ним за эти дни вынужденной стоянки.

И все, кто побывал в ее юрте, приглашали Дого в гости, если она будет в городе.

Ойдов сидел за рулем. Он изредка поглядывал на Дого в укрепленное над ветровым стеклом зеркальце. Кажется, она довольна: то и дело выглядывает из окна кабины, вытянув шею. Они преодолели несколько сопок, покрытых кустарником. Ойдов снова взглянул на свою соседку и увидел, что по щекам ее катятся крупные слезы. «Может, это капли пота? Да нет, ресницы мокры от слез. Видимо, что-то взволновало ее, вот и плачет. Сделаю вид, что ничего не заметил, и попытаюсь отвлечь ее от грустных мыслей», — решил он и прибавил скорость. Снова искоса взглянул на Дого: плачет пуще прежнего, слезы дорожками сбегают по щекам. «Может быть, она устала и нужно передохнуть?» — подумал он. А вслух сказал, не отрывая взгляда от дороги:

— Если устали, давайте остановимся. — И снова взглянул в зеркальце. Дого молча покачала головой.

Она старалась сдержать слезы, чтобы не привлекать внимание Ойдова, не беспокоить его зря, но не могла справиться с собой. Дого не стыдилась своей печали, но зачем показывать ее чужим людям? Эта ровная, расстилавшаяся перед ней дорога рождала грустные воспоминания. Она подумала, что и сын ее ехал когда-то вот так же по этой дороге, и горькие слезы полились сами собой.

Десять лет прошло с той поры. Это была зима года Обезьяны. В тот год было много снега. Говорили, что летом будет засуха, а зимой — белый дзут. Скот отощал, мало осталось овец в загонах, ягнят на привязи. Все соседние айлы объединялись, соединяли свои стада и перегоняли их на богатые пастбища. Дамиран объединился с Сандагом, поставившим свою юрту немного севернее. Раз пять меняли они место, пока наконец не остановились на зимовку.

Навоз смерзся, верхушки травы покрылись инеем, буря с утра до вечера била зарядами снега. Обе семьи вместе поправили загоны для скота, работали не покладая рук, все мысли были только о скоте. Когда начались самые сильные морозы, Сандаг во время пурги потерял табун, половина овец пала. У Дамирана вообще было мало скота, но дзут не брезгует и малым: в ту зиму пали годовалые ягнята и козлята. Когда дзут погубил у него половину стада, Сандаг с горя даже перестал выходить из юрты. Шатался от стены к стене без дела и все вздыхал: «Вот так и уходит родительское добро» — и кидал косые, сумрачные взгляды на серое, неприветливое небо. Теперь он уже не выходил к скоту, не чистил мерзлый навоз — сидел в юрте, тупо уставясь перед собой остекленелым взглядом. Вся работа свалилась на плечи Дамирана и Дого. Пусть они лишились своего скота, но разве можно допустить, чтобы он погиб и у соседей! И они выгоняли на пастбище скот Сандага — соседи же!

Однажды, когда ранние длинные тени от островерхих гор протянулись через всю долину, Дого погнала овец к дому. Дул резкий ветер. Невозможно описать, как намерзлась она за день на пастбище, казалось, все тело окоченело. И овцы спешили в загон, торопливо шли друг за дружкой, козы прижимались боками, пряча головы, и тоже шли вереницей, как муравьи. По плотному снежному насту неслись пушинки караганы.

Дого подгоняла овец, поднимала упавших, брала на руки замерзших… Домой приходила, когда первые звезды загорались на небе. И так почти каждый день. Этот вечер был совсем обычным. Дого приближалась к дому, она уже ощущала запах кизячного дыма и, казалось, видела огонь, чувствовала, как в лицо пахнуло жаром. Она смахнула иней, опушивший шапку. Стоило Дого увидеть родную юрту, когда она в конце трудного дня возвращалась с пастбища домой, и она ощущала с новой силой и голод, и холод. Даже овцы поспешно сбились в углу загона, как бабки — в одну кучу.

Справа виднеется большая юрта Сандага, слева — маленькая Дамирана. Из тоно большой юрты вьется дымок, разносимый свежим вечерним ветерком. А маленькая юрта, как они покинули ее утром, так и стоит холодная, неуютная, с наполовину закрытым дымником.

Дого подошла к юртам, с трудом переставляя окоченевшие ноги, и вдруг заметила на снегу следы колес. Тут явно проехала машина: на снегу остались четкие следы шин. Дого вспомнила, что сегодня, когда была на пастбище, слышала далекие звуки мотора. «Может быть, это знакомые Сандага?» — подумала она и решила, не заходя в свою юрту, заглянуть к Сандагу, узнать, кто приехал. Навстречу ей из юрты вышла жена Сандага. Видно, она почти не выходит из юрты — на ней старый ватный халат, на голове простой полотняный платок. Женщина направилась к корзине с аргалом, но вдруг повернулась и многозначительно посмотрела на Дого. «Что случилось? Наверняка что-то очень важное», — подумала Дого.

— Ну, загнала овец? Хорошо. А тебя с радостью! Сын твой приехал.

Услышав это, Дого резко остановилась, она словно растеряла все слова.

Жена Сандага с улыбкой прищурила большие желто-зеленые глаза.

— К нам иди!

Дого следом за ней направилась к юрте, незаметно для себя она ускорила шаг и наконец почти побежала. На залубеневшем от мороза лице сияла улыбка. «Приехал, сынок приехал! Не мог меня дождаться! Нетерпеливый он. Не усидел дома, побежал к соседям». Она летела как на крыльях — так хотелось поскорее обнять сына, прижать его к сердцу, поцеловать родное лицо. Ведь они так давно не виделись! В очаге горел огонь, потоки тепла коснулись лица Дого.

Она взглянула на хоймор: перед узорчатым сундуком, словно на львиной шкуре, улегся Сандаг, теребя пальцами трубку. Дого оглянулась по сторонам. «Неужто я от радости не вижу тебя, сынок?» Нет, кроме Сандага, в юрте не было никого. Сандаг приподнялся.

— Что же ты так поздно? Сегодня ветер сильный, волки непременно явятся.

В последнее время Сандаг не задает обычный вопрос: «Загнала овец?», а спрашивает: «Сколько овец подохло? Сколько замерзло?»

— Да так, — ответила Дого каким-то чужим голосом. «Что же это она, неужели подшутила надо мной, безмозглая?» Она подсела к очагу. Сандаг тоже придвинулся к огню и прикурил.

— Приезжал твой сын…

Дого шепнула, едва шевеля губами:

— Да нет же.

Но отчего так сжалось сердце, перехватило дыхание? Она хотела было расспросить о сыне, но тут в юрту вошла хозяйка с корзиной аргала.

— Приезжал твой сын, — повторила она, и Дого перевела взгляд на женщину. «Сын мой приезжал. Как же это я не повидалась с ним…» Жена Сандага подвинула Дого кувшин с чаем, который она подогрела на углях, достала пиалу.

— Бедный, горемычный. Он очень торопился. (Дого не любит, когда так говорят о сыне.) Приехал и тут же уехал. А ведь он так хотел с вами повидаться. («А о ком же ему еще думать?» — прошептала Дого.) Все военные. Семь машин. Только и успели по пиале чаю выпить и двинулись дальше. Сын твой очень хотел с вами повидаться… Как же, родной ведь сын. Он поднялся на вершину холма и долго смотрел, все надеялся тебя увидеть. Да, быстро он уехал, но ведь солдат сам себе не хозяин. — Она говорит очень громко. — Мы ему все о вас рассказали, а он говорит: «Теперь я спокоен, раз в это трудное время, вы вместе». — Она добавила соли в чай.

Дого прервала ее:

— Куда же они уехали-то?

Ей ответил Сандаг:

— Говорил, что должны отвезти какой-то груз, а потом вернуться в свою часть в монастырь Олгий. Он, оказывается, отпросился у командира, сделал крюк, завернул к нам сюда. Хотел повидать стариков родителей, думал, что вы дома.

Дого рассеянно слушала его. Вот беда-то: сын приехал, а дома нет никого. Сердце заныло в груди, на душе стало тяжело, Дого только и спросила:

— А еще что говорил?

— Да ничего особенного, — ответили они в один голос.

Старуха подбросила в огонь аргал и добавила:

— Он стал рослый, и ему очень идет военная форма. Очень славный парень! Жаль, не повидался с матерью… — Она вздохнула.

Дого слушала ее, и ей еще сильнее захотелось увидеть сына, даже сердце защемило. Сын работал в школе учителем, а два года назад его призвали в армию. В письмах он сообщал, что в армии учится на шофера. Видимо, закончил курсы, получил машину и приехал.

Дого заторопилась домой. В юрте было по-прежнему холодно, но мысль о том, что сегодня здесь побывал сын, согревала ее. Ей показалось даже, что в юрте все еще пахнет бензином, и она глубоко вдохнула холодный воздух, точно губами коснулась щеки сына. Она как бы дышала с ним одним воздухом…

Дого развела огонь в очаге, зажгла масляный светильник, осмотрелась вокруг. Утром она тщательно прибралась в юрте, вытерла всюду пыль, и уборка оказалась как раз кстати: наверное, сын был не один в юрте, и она не показалась им заброшенной и пустой. Она поставила светильник на низенький столик, достала котел и поварешку с полки и начала готовить ужин. В последние дни она и чаю-то толком не пила. Обед не варила, ничего не ела. Дамиран отправился на поиски табуна Сандага, ездил по окрестным айлам, разузнавал, не видел ли кто коней. Уехал он на двух верблюдах, у которых еще сохранились силы. Дого не любила есть одна. Если мужа не было дома, она почти не ела. Она направилась к очагу, но остановилась на полдороге: на полке в уголке лежал завернутый во что-то белое пакет. В неверном свете коптилки она развернула его и вздохнула:

— Ох, сынок!

В пакете лежали два каравая черного хлеба, пачка сахару и целая плитка чаю. А ведь чай у них редкость, это целое богатство.

Снова появились в их юрте вещи, о которых они почти забыли. Она почувствовала аромат чая, и ее даже пот прошиб.

Они давно уже вместо чая заваривали сушеные листья горного миндаля, и Дого до смерти обрадовалась, увидев плитку чая, оставленную сыном. «Несчастный мой, единственный раз приехал — и то никого дома не застал. Как на грех, и отца тоже нет», — корила она себя. Не было в ее жизни вечера горше сегодняшнего. Она не стала варить ужин, только отрезала от плитки крошечный кусочек чая и поставила на таган котел с водой. И так как обычай велел обязательно угостить соседей тем, что привезли в подарок, Дого отрезала от буханки хлеба несколько тонких ломтей, взяла щепотку чая, немного сахару и отнесла все это соседям. Утром она наварила полный котел душистого светло-желтого чая и угостила соседей.

На третий день к вечеру, когда на небе уже загорелись первые звезды, залаяли собаки. На выбитой скотом тропе появился старый Дамиран. Возвращался он ни с чем — табуна не нашел. Услышав, что в его отсутствие приезжал сын, он тоже стал сетовать на судьбу: «Все беды валятся на мою голову». И все-таки они надеялись, что сын еще раз найдет возможность заглянуть к ним.

Дого варила чай, и старики пили его до седьмого пота, а потом стали укладываться спать. И тут Дамиран, поправляя постель, сунул руку под подушку и нащупал что-то гладкое и холодное. Он вздрогнул, отдернул руку, и какой-то тяжелый предмет упал ему под ноги. Дамиран чиркнул спичкой и увидел, что это была бутылка водки.

— Ох, Дого! Посмотри-ка, — он поднял бутылку, — видишь, что подарил мне мой сын! Тебе чай, а мне водку… — Он зажег светильник, сел, осторожно ввинтил в пробку штопор, вынул ее и достал пиалу. В юрте запахло водкой. Он капнул в огонь[73] и, не в силах сдержать нетерпения, сделал большой глоток и крикнул Сандагу, чтобы тот зашел. Сандаг тотчас появился с трубкой в зубах. Как и все последние дни, он был мрачен — жаль было пропавшего табуна.

Следом за Сандагом вошла его старуха. Вчетвером они выпили полбутылки. Конечно, женщины только пригубили водку. Да и сам Дамиран был не большой охотник до выпивки. Но уж если ему подносили — не отказывался. И сегодня он осушил свою пиалу.

— У того, кто имеет детей, рот всегда в масле. — Дамиран явно захмелел. — Если нам будет совсем плохо, приедет на машине сын и отвезет нас в город. — Он долго еще рассуждал, строил планы на будущее, пока в разговор не вмешалась жена Сандага:

— Конечно же, твоя правда. — И она перевела разговор на другое.

И снова потекли дни. Наступил Новый год. На смену году Голубой обезьяны[74] пришел год Курицы. Из последней, прибереженной к празднику муки соседи делали пельмени с тмином и луком, варили вкусные бозы, провожали старый год. Дамиран и Дого сберегли одну из привезенных сыном буханок хлеба и положили ее на блюдо вместе с творогом и сыром. Дого хотела было испечь печенье, да не хватило муки. В праздничную ночь приехали поздравить соседей гости из дальних и ближних айлов. Угощение, правда, вышло небогатое, но они выпили оставшуюся водку, и настроение у всех поднялось. Потом Сандаг и Дамиран сели на верблюдов и отправились с поздравлениями в соседние айлы. Так, согласно обычаю, праздновали Цаган Сар[75] — ездили друг к другу в гости, угощали друг друга, — и в каком-то айле один старик вручил Дамирану, должно быть, долго хранимое им письмо. Видно, оно лежало где-нибудь за униной и поэтому стерлось на сгибах. Это было письмо от сына. Сын писал, что он возил в монастырь Олгий провиант и одежду, что на обратном пути решил заехать в родную юрту, но никого не застал дома и очень огорчился. Он писал, что по долгу службы ездит иногда в родные края и, если будет возможность, постарается заглянуть еще раз…

Весна пришла рано. Как только показалась первая травка, скот после трудной зимы стал набирать силу. Но для перекочевки не хватало коней и верблюдов, и потому на летние пастбища удалось вернуться только летом, когда уже стояла жара. Они снова поселились в поселке Цахиурт-сурь, неподалеку от дороги, и теперь, заслышав гул мотора, оба — и Дого, и Дамиран — бежали со всех ног на вершину холма. «Сын едет». Где бы ни находились они — на пастбище, в степи, где Дого собирала аргал, или в юрте, — едва заслышав шум мотора, они спешили, опережая друг друга, каждому хотелось первым увидеть сына. Не раз бывало: Дого возвращается, а у нее всего лишь полкорзины аргала, или вдруг старик явится с пастбища — половину стада оставил впопыхах. Звякнет, покачнувшись от ветра, ведро, а им кажется, что это идет машина, и они торопятся разбудить друг друга. Но сын все не ехал. А старики неустанно ждали его. Вместо сына приезжали незнакомые шоферы, пили чай, ели, спали и уезжали, а на их место приезжали новые. Старики, надеясь узнать что-нибудь о сыне от проезжающих мимо шоферов, зазывали их в юрту. Так это началось.

Настал первый зимний месяц года Курицы. Сражавшиеся на перевале Джанчху солдаты вернулись домой, медали звенели и сверкали у них на груди. А старики все ждали сына, расспрашивали о нем всех и вся, да только никто ничего не мог им сообщить. Дамиран и жена боялись уехать далеко от этой дороги. Однажды к ним приехал председатель бага. В тот год они остались на зимовку неподалеку от поселка. Председатель завел разговор о зимовке, о сданных продуктах и сырье, а потом вручил им конверт с печатью полевой почты. Горестную весть принес он!

«13 сентября 1945 года ваш сын Гомбожав, доблестный боец, вступил в бой с врагами Родины. Он геройски сражался с лютыми японскими захватчиками. Он искусно владел военной техникой и оружием и, участвуя в боях, уничтожил много врагов. Ваш сын отдал жизнь за свободу и независимость Монголии. Дорогие отец и мать, вы скорбите о своем сыне. Но слава вашего сына, его героизм выше гор, глубже вод. Мы желаем вам быть мужественными. С глубокой скорбью похоронили мы тело вашего дорогого сына.

Желаем вам успехов в труде.

Командир полка, полковник Н

Замполит, майор Н»

…Сидя в кабине, Дого вспоминает тот далекий день… «Ах, если бы сын вернулся с войны живым, сегодня я сидела бы с ним рядом».

По степной дороге, поднимая клубы красноватой пыли, едут пять машин. Мелькают кусты на обочине, дорога убегает назад. «Вот так бы и сын мой ехал», — думает старая Дого. И степные цветы кивают своими головками, точно соглашаясь с ней: «Да, это так и было бы».

6

Улан-Батор! Это не Цахиурт-сурь, который Дого знает как свои пять пальцев, и даже не сомонный центр. Когда Дого думала о городе, она и представить себе не могла, что он в десять тысяч раз больше, чем Цахиурт-сурь, и в тысячу раз больше, чем сомонный центр. Она никогда раньше не видела многоэтажных зданий. Дома эти были выше телеграфных столбов, что вереницей шагают мимо их поселка. Нет, эти здания, эти дворцы построили не люди, их мог построить могущественный волшебник… Дороги, улицы, площади залиты асфальтом. Через реку протянулись длинные мосты. «Сколько же дней и ночей нужно было работать, чтобы создать всю эту красоту? — думала она, глядя из окна кабины на пробегающие мимо дома. — Да, мы, сельские жители, на такое не способны… У каждого по десять-пятнадцать голов скота, и мы едва-едва справляемся с хозяйством — только и успеваешь кое-как привести в порядок загоны и навесы для скота да изгородь поправить. А наши загоны и навесы для скота, что это за постройки? Высотой — с овцу, длиной — шагов двадцать, просто круглая каменная ограда. Добрые люди, и прежде всего Ойдов, устроили мне такую интересную поездку, чем же я им отплачу, — снова и снова думала она. — Как же ответить на их доброту?»

Жена Левши Ойдова оказалась высокой худенькой приветливой женщиной с нежным смуглым лицом. У них было пятеро детей-погодков. В доме давно уже не было стариков, и, очевидно, поэтому дети сразу привязались к Дого, бегали за ней хвостиком, расспрашивали о деревенских новостях, старались показать ей все самое интересное в городе. Дого отдала хозяйке немудреные гостинцы: «Это все детям: молоко для чая, верблюжий творог, маринованный дикий лук». А своим маленьким друзьям сказала: «Потом я с папой пришлю вам сладкий творог, кислое молоко — степные гостинцы». И невольно подумала: «Вот и у меня появилась невестка».

И показалось ей, что до этой минуты ни разу в жизни не испытала она счастья…

Наконец настал праздник — начался надом. Дома, украшенные флагами, плакатами, портретами, гирляндами огней, казались еще величественнее. Особенно красив стал город, когда загорелись огни. Нарядная веселая толпа заполнила улицы. Зазвучала музыка, песни, оживленные голоса.

На центральной площади полно народу. Начался военный парад, потом праздничная демонстрация, готовится салют. Дого казалось, что она попала в сказку. Конные состязания, борьба, спортивные соревнования — все было для нее ново. «Осталось только сходить в Гандан[76] — и можно домой возвращаться…» — думала она. В то самое утро, когда она уезжала из родного кочевья, соседка — на ее попечение Дого оставила свою верблюдицу — спросила, куда она едет и зачем, а когда старушка рассказала ей обо всем, та вздохнула: «Что ж, Дого, поезжай, посмотри свет, да только вряд ли ты задержишься там надолго, не к родне ведь едешь, к чужим людям. Как-то тебя там приветят? Может быть, на второй же день домой захочешь… Бывает так: люди поначалу вроде бы гостеприимны, а потом не чают, как избавиться от гостей. А может и такое случиться: привезет тебя твой шофер в город — да и посадит детей своих нянчить, суп варить». Выслушала ее Дого и задумалась: а вдруг соседка окажется права? Но все вышло совсем по-иному.

Она чувствовала себя поистине счастливой, вот только мешала ее же собственная бестолковость. Однажды жена Ойдова ушла в магазин, а Дого решила разжечь примус и сварить чаю, но нечаянно пролила денатурат, и, если бы не подоспела хозяйка, не миновать бы пожара. Хорошо, Дого не знала, где хозяйка держит спички, и не сумела их отыскать. Иначе трудно и представить, чем бы все кончилось. А в другой раз она оскандалилась в театре. В антракте Дого случайно отошла от своих и потерялась в толпе. Она очень испугалась и стала всех спрашивать: «Не видели ли вы жену шофера Ойдова? Ой, куда же она пропала!» — и начала кричать, точно в степи заблудилась.

И на ярмарке произошел с ней подобный же случай. Дого с семьей Ойдова бродила по выставочному залу. Чтобы не потеряться, она, как ребенок, судорожно цеплялась за подол жены Ойдова и вдруг оказалась одна. Не зная, что предпринять, она пошла следом за какой-то девушкой, надеясь в конце концов встретить своих. И вдруг Дого увидела популярную артистку театра. Дого бросилась к ней, будто век ее знала, расцеловала в обе щеки, стала расспрашивать о доме, о здоровье. Девушка с улыбкой спокойно отвечала ей, хотя видела старушку впервые. Дого рассказала, с кем и для чего она приехала в город, потом стала озираться и вдруг увидела Ойдова с женой и указала на них:

— Вот у них я и живу. Так я им благодарна за все!

Девушка с изумлением глядела на старушку. Потом она бросила взгляд на свои часики и наконец сказала:

— До свидания, бабушка. Мои родители дома. Вы заходите. — Она скрылась в толпе. Видимо, девушка приняла Дого за знакомую своих родителей. А Дого не успела спросить, где же они живут. И все-таки она вернулась к Ойдову очень довольная собой. Жена Ойдова сказала:

— Оказывается, в городе у вас много знакомых. Вы знакомы даже с известной артисткой…

— Нет, эта девушка из наших мест. Я никак не могу вспомнить, чья же она дочь…

Ойдов помолчал немного, а потом сказал решительно:

— Думаю, Большая мама, вы ошиблись, это городская девушка.

— Да нет же, тут и спорить не о чем. Это моя знакомая. Я только забыла, откуда она приехала, но знаю, что издалека.

— Вы же позавчера видели ее в театре, на сцене, вот вам и показалось, что она вам давно знакома. Она играла в пьесе главную роль.

Старушка вспомнила спектакль, который видела накануне, и вытаращила глаза от удивления. Всплеснув руками, она вскрикнула:

— Ой, и правда! Что теперь делать-то? — Она смутилась. «Вот дурная голова, все перепутала». А все дело было в том, что эта актриса много снималась в кино, всюду были расклеены ее фотографии — потому-то ее лицо и показалось Дого таким знакомым.

Дого посмотрела и военный парад, и финальные схватки борцов, и выступления детей — учащихся спортивной школы. От волнения у нее слезы наворачивались на глаза. Да, о таком счастье она и мечтать не могла.

Настало время возвращаться домой. Надом подходил к концу. Дого устала от обилия новых впечатлений, но старалась скрыть это от всех. И неотступно терзала ее мысль о том, чем же она ответит на заботу своих хозяев, уделивших ей столько внимания, оказавших ей такой почет. «До чего же немощна я стала — даже счастье для меня обременительно!» О возвращении домой она не тревожилась, наверное, ее отвезет Ойдов или Осор с золотыми зубами. Но случилось непредвиденное — Ойдов приехал с новостями: по приказу начальника автобазы шоферы, у которых были новые машины, должны отправиться в дальний рейс. Ойдова и Осора направили в Кобдо. Узнав об этом, Дого приуныла. Но тут выяснилось, что Высокий Жамба едет на юг. «Он обещал вас довезти. Не волнуйтесь, все будет в порядке. Жамба сейчас прибудет». А Дого уж подумала, что ей придется остаться в городе и ждать возвращения Ойдова. Узнав, что Жамба берется отвезти ее домой, старушка повеселела. Ойдов устроил ей пышные проводы. Дого быстро собрала свои вещи, и тут у ворот остановилась какая-то машина, послышался гудок. Это оказался Высокий Жамба. Широко шагая, он прошел через двор, с громким стуком распахнул дверь и, бросив взгляд на Дого, небрежно спросил:

— Так откуда же приехала эта старуха? А ну забирай свои пожитки и брось их в кузов к заднему борту. — Он говорил по обыкновению громко, бесцеремонно прошел через юрту и уселся на хойморе. Жена и дети Ойдова взяли то, что он назвал пожитками Дого, — узелок с одеждой да купленные в городе гостинцы: сахар, чай и фрукты — и отнесли все к машине.

Перед дорогой Дого и Высокий Жамба сели выпить чаю. Как всегда, Жамба много говорил и громко хохотал, с удовольствием ел и пил, а заметив бутылку водки, еще более оживился.

— Что, если принять немного? Пожалуй, плесну чуть-чуть. Пусть будет хорошая погода в тех краях! — С этими словами он налил пиалу и залпом выпил.

— Вы, мать, ешьте-пейте как следует. В пути остановок делать не будем. Поедем быстро.

Ойдов не вытерпел:

— Что-то ты разошелся! Смотри не потеряй по дороге нашу старушку.

Жамба сбавил тон, вытянул губы трубочкой:

— Не беспокойся, Ойдов, будет полный порядок. Посажу ее в кабину, довезу в целости и сохранности. Ты, Ойдов, сделал хорошее дело — показал ей надом. Здорово, правда? — Он вопросительно взглянул на Дого.

Дого согласно кивнула головой. Шофер, подняв большой палец, важно сказал:

— Жамба довезет до дома Большую маму.

Дого молча смотрела в его побагровевшее лицо, отметив, что он становится все многословнее. «Да он же совсем пьян. Тут и до беды недалеко. Эти городские ничего не боятся. Отчаянные люди! На дорогах много машин…» На минуту сердце сжал страх.

Когда Дого села в кабину, странное чувство охватило ее — и грустное, и радостное. За эти дни она привыкла к Ойдову, сроднилась с его семьей. Она не хотела плакать, но слезы сами полились из глаз. Ей стало стыдно, неловко, но она не могла справиться с собой. Старушка пригласила в гости жену Ойдова, раздала детям сладости, которые потихоньку от них купила в магазине, перецеловала их круглые черные головенки и дала каждому по нескольку тугриков на кино. Попрощавшись и произнеся пожелания скорой счастливой встречи, она тронулась наконец в путь.

Машина шла по городу. Снова мелькали высокие дома, в широких окнах отражалась улица. Дого уже привыкла к шуму большого города. Сердце щемило от разлуки.

Они выехали из города, теперь машина шла по степи. Высокий Жамба громко разглагольствовал, недовольный всем на свете, он дергал рычаги так, что все шестеренки скрипели, резко поворачивал баранку и тормозил с ходу, едва не стукаясь лбом о ветровое стекло. Руки у него, что ли, такие жесткие?

Все тело старой машины содрогалось, казалось, она вот-вот рассыплется. Но Жамбу это не трогало, он смотрел на дорогу и все больше прибавлял скорость. Так они одолели несколько перевалов. Хотя Жамба и не собирался останавливаться в айлах, они не раз заглядывали по дороге в юрты. Получив приглашение выпить чарку водки, Жамба спешил в юрту, устраивался поудобнее и начинал рассказывать о дорожных происшествиях, о том, как он участвовал в борьбе на надоме. Иногда Дого не выдерживала:

— Не пора ли нам ехать?

Он искоса холодно смотрел на нее.

— Куда спешить-то? Пустилась в путь — так не сетуй. Сейчас поедем. В мгновение ока доставлю тебя в твой Цахиурт. — А сам и с места не двигался.

Так они и ехали: то остановятся — стоят, то войдут в юрту — посидят, где можно проехать за одни сутки — едут двое. Наконец показался вдали и Цахиурт-сурь. Когда Дого снова вдохнула запах родного своего кочевья, когда вышла из машины и остановилась возле своей юрты, она почувствовала облегчение, точно разом отрешилась от всех неприятностей. После сутолоки и шума большого города ее поразила царившая вокруг тишина. Да, тихо было в этом глухом маленьком поселке. И юрта, маленькая, нахохлившаяся, показалась вдруг такой родной! Здесь ее звали мамой.

— Сынок, зайди, я чай сварю.

Но Высокий Жамба только щелкнул языком, сплюнул.

— Ну все? — спросил он холодно. И Дого, смутившись, повернулась к юрте.

— А платить вы собираетесь? — услышала она вдруг. — Уж не думаете ли вы, что я вез вас задаром?

Старуха замерла, ей подумалось, что он шутит, но Жамба, судя по всему, и не думал шутить. Высунувшись из окна кабины, он снова спросил:

— Так как же? Будете платить за проезд? Дого растерянно шарила по карманам.

— Сколько же надо?

— Пятьдесят тугриков. — Жамба широко зевнул.

У Дого были деньги, но теперь, после того как она дала по нескольку тугриков детям Ойдова, она боялась, что ей не хватит, чтобы расплатиться. Она вытащила весь свой капитал и спросила:

— А если не хватит, сынок, что тогда делать?

— Сколько тут у тебя?

— Тридцать пять. — Она протянула ему деньги. Жамба взял их, пересчитал.

— И больше нет?

— Нет, сынок, вот еще несколько монет, мелочь. — Дого высыпала мелочь из старого кошелька на ладонь и протянула Жамбе.

— Ну, тогда остальное потом отдашь.

— Конечно, сынок, ты заезжай, я одолжу у соседей и отдам тебе все. — Она очень разволновалась, даже голос сел. Жамба сгреб мелочь и сунул, не считая, в карман.

— Ну, прощай! — Он открыл и со стуком захлопнул дверцу машины, включил мотор, обдал ее сизым облаком отработанного газа и тронулся в путь. Дого подумала, что Жамба рассердился на нее за то, что она не заплатила ему полностью, страх сжал ее горло, и она тихо прошептала ему вслед:

— До свидания.

Но Высокий Жамба ее не слышал, он мчался, кидая машину из стороны в сторону. Дого постояла, посмотрела ему вслед и поплелась в свою юрту. Краем глаза она увидела, как опустились на землю дикие голуби.

7

Дохнула холодом осень, и оживились пастбища вокруг поселка Цахиурт-сурь. Несколько глубоких круглых впадин заполнила дождевая вода, так что образовались озера. Многие айлы, что прежде кочевали со стадами вблизи колодцев и брали из них воду для скота, теперь перебрались поближе к этим озерам. Холмы вокруг поселка покрылись густой зеленой травой — прекрасное пастбище для табуна. Некоторые айлы находились теперь совсем рядом с поселком. Настало время валять войлок, бить шерсть, теперь у людей было больше свободного времени: не надо было черпать воду из колодца, чтобы напоить скот. Некоторые поставили свои юрты недалеко от дороги и на попутных машинах возили в поселок кумыс и тарак.

Эта пора обычно навевала грусть на Дого — шоферы, которые ездили мимо ее юрты в остальное время года, останавливались у нее теперь очень редко; они, поднимая клубы пыли, проносились мимо: спешили в дальние айлы. Она грустно смотрела им вслед, и чувство, похожее на ревность, охватывало ее.

Когда Дого вернулась из Улан-Батора, весть о ее приезде разошлась по соседним айлам. Она и не знала, что после ее отъезда здесь поползли странные слухи. Кто первый пустил их — неизвестно, но люди говорили, что Дого уехала в город с каким-то старым шофером, бросила Дамирана. А некоторые шутники добавляли: «Говорят, не со стариком, а с молодым шофером сбежала». Мало кто верил этим сплетням, но все же они жили.

Узнав, что Дого вернулась, соседи спешили зайти к ней. Они никогда не бывали в столице и хотели услышать от нее новости, посмотреть, как теперь выглядит и сама Дого. И они поочередно являлись к ней в гости. Дого встречала их приветливо, угощала городскими конфетами, фруктами, показывала немудреные подарки, что преподнесли ей жены Ойдова и Осора и другие женщины: гребенку, расческу, пуговки для дэли, зеркальце, ленту и тесьму. Гости шумно обсуждали подарки. А Дого рассказывала им, как шли солдаты на параде, и было их много — как песку в реке. Колонна машин, говорила она, гудела так, что горы содрогались. А праздничный салют! А ярмарочный городок и товары в многоэтажном универмаге! А пьеса, что она видела в театре! Она рассказала, как на сцене переливались волны, светила луна и падали снежинки, как танцевала на проволоке девушка, а у фокусника изо рта сыпались монеты. Соседи, затаив дыхание, слушали ее рассказ и завидовали Дого, которой выпало такое счастье. Как хотелось им увидеть собственными глазами все эти чудеса. И они в свою очередь рассказывали Дого новости. Здесь собираются создавать госхоз. Если это произойдет, то центром объединения станет Цахиурт-сурь. Дого слушала их и радовалась.

Постепенно город со всеми его чудесами стал забываться. Если она сама не заводила разговора о поездке, то ее спрашивали об этом все реже и реже. Дого часто думала: «Хоть бы старик скорее вернулся, надо рассказать ему обо всем!»

Однажды Дого услышала, что к ним перекочевал один из самых дальних айлов, и она решила навестить соседей. Когда она приехала к ним, там гнали молочную водку. Говорят, что это счастливая примета, и Дого обрадовалась. Она немного посидела в юрте у соседей, отведала угощенья и отправилась домой.

Верблюдица шагала крупно, изредка срывая траву и листья с кустов, растущих вдоль дороги. Дого поднялась на увал и увидела свою юрту, верблюдов и коней у коновязи. Над крышей вился дымок, кто-то вышел из юрты. «Ой, это, кажется, мой старик», — едва не вскрикнула она и быстрее погнала верблюдицу. Вчера через тоно в юрту упала тень птицы, а это верная примета: если тень птицы упадет в юрту, приедет гость издалека. Вот ведь как получается: чуть только она уедет из дому, так обязательно гость пожалует. «Ну ничего, зато я привезу свежий кумыс», — подумала она. Она хотела подстегнуть верблюдицу, поторопить ее, но та заупрямилась, стала плеваться и снова потянулась к придорожной траве. Дого в сердцах резко дернула повод и несколько раз даже ударила ее плетью. Верблюдица присмирела, прибавила ходу и пошла спорой рысью. Проезжая мимо бугра, Дого увидела засевшую в рытвине, заросшей чием, машину, возле нее суетились люди. Дого заинтересовалась, решила подъехать поближе. Видимо, спустил баллон, несколько человек накачивали камеру. Остальные сидели или лежали на траве. Поравнявшись с ними, Дого поздоровалась:

— Добрый день! Благополучен ли ваш путь?

Парни с любопытством смотрели на нее, несколько голосов ответили на приветствие. Все они одного возраста, наверно, едут в город учиться. «Раньше парни уезжали из родного дома только в армию, а теперь едут и учиться, и работать. Настало мирное время». Ей захотелось рассказать им, что она тоже бывала в городе, пусть удивятся.

— Наверное, в город едете?

Ответа не последовало.

— Да, в городе хорошо…

Но и эти ее слова были встречены молчанием, никто не проявил к ней интереса. Она подумала про себя: «Не одни вы в город ездите, другие тоже побывали!» Дого потянула за повод, чтобы повернуть верблюдицу, но вдруг один из тех парней, что накачивали колесо, обернулся, внимательно посмотрел на Дого и подошел к ней, вытирая пот со лба. Парень в кожаной куртке и черной кепке почтительно поздоровался с ней.

«Чей он? Я его совсем не знаю. Может быть, встречала, когда в город ездила? — подумала она, отвечая на приветствие. — Нет, совсем незнакомый парень».

А парень с улыбкой обратился к ней.

— Как вы себя чувствуете? Да вы совсем молодцом. Когда я был маленьким, то мечтал быть в старости таким, как вы, — говорил он, как будто давно знал ее.

Старушка смутилась: «Да он, как видно, знает меня».

— Ты чей, сынок? Из нашего аймака?

— Вы мама нашего учителя. Я помню, как однажды в мороз я пришел на занятия в рваных гутулах и вы пришили мне подметку.

— Наш учитель был очень хороший. Он показывал нам буквы, учил считать, — заговорили все разом. — Он часто говорил нам: «Не приходите в школу с невыученными уроками, не сердите меня».

Дого слушала их молча.

— Вот оно как… А я и не помню. А теперь ты где работаешь, сынок?

— Преподаю в университете. — Он вынул из кармана коробку папирос, открыл и протянул ей. Старушка уложила верблюдицу, взяла из коробки папиросу, затянулась. «Вот и они вспоминают моего сыночка, как и мы со стариком. Его помнит даже учитель самой главной нашей школы, самой большой в государстве».

А парень подошел еще ближе, наклонился, подставил щеку. Дого поняла, что он хочет пожелать ей счастья, она слезла с верблюдицы и поцеловала его в обе щеки. Она решила угостить парней кумысом, что везла в тороках.

— Выпейте кумыса, ребятки. Наверное, пить хотите. — Она достала из войлочного футляра один из кожаных сосудов. Завидев кумыс, все подошли ближе.

— Пейте, пейте!

Они подходили по очереди, подзывали друг друга, с удовольствием пробуя свежий кумыс. А Дого хотелось еще поговорить с парнем в кожаной куртке.

— Мы живем тут, в поселке Цахиурт. — Она указала на видневшиеся вдали дома. — Загляни к нам, если будешь еще когда-нибудь проезжать мимо, я покажу тебе портрет твоего учителя.

— Конечно, непременно заеду по пути, — сказал он.

Передаваемый из рук в руки бурдюк вернулся к ней почти пустой. Парни наконец-то накачали камеру.

— Спасибо, бабушка!

— Очень вкусный был кумыс!

— Благодарим вас, — слышалось со всех сторон.

Дого уравняла вьюки, села на верблюдицу, пожелала им счастливого пути и поехала домой. Услышав, как взревел мотор, она оглянулась, помахала парням — в ответ ей дружно взметнулись вверх руки.

Легко было у нее на душе. Погоняя верблюдицу, она подъехала к дому. Навстречу ей вышел обветренный, загорелый Дамиран, поздоровался и спросил:

— Ну, как дела?

— Хорошо съездила. А ты как?

Они смущенно оглядели друг друга, испытывая какую-то неловкость, точно едва знакомая молодая пара, потом вдруг поспешно обнялись, словно стыдясь чужих глаз, хотя вокруг не было никого. В их глазах блеснули слезы радости.

Старики делились новостями, накопившимися за время разлуки. Дого рассказала о своей поездке в столицу, а Дамиран поведал ей о том, как он в грозу едва не потерял овец, говорил, что овцы стали жирными, что, наверное, он получит премию.

Считается, что женщины очень много говорят, но Дого, пока они беседовали, успела развести огонь, вскипятить чай и накрыть на стол. А сама тем временем рассказывала о том, как встретила парня, которого сын в свое время учил читать. Теперь этот парень сам преподает в большом институте.

Казалось, никогда еще не было такого тихого летнего вечера. И чай был необыкновенно вкусен, и еда отличная, и беседа приятна.

Зашло солнце. Пришли старики соседи, любители выпить. Они распили бутылочку водки и пустились в разговор со старым Дамираном.

— Дамиран, а ты знаешь, что, пока тебя не было, твою старуху украли шоферы, — хохотали они. Дого засмеялась тоже и пригрозила, если они не замолчат, вылить им на голову горячий чай.

8

Настала зима. Цахиурт-сурь точно согнулся под тяжестью снега. Снегу намело между домами, сугробы доходили до самых крыш, перегородили дорогу.

Небо затянуло мутной пеленой, то и дело начинает падать снег, в степи метет поземка.

Старик Дамиран поставил свою юрту первой с юга, точно ища укрытия и защиты от ветра. На первый взгляд Цахиурт-сурь кажется таким же, как всегда, но внимательный взгляд заметит тут много перемен. Перед кучей аргала появилась копна сена, укрепленная со всех четырех сторон жердями, сверху ее накрыли досками. Возле копны стоят косилки — по две в ряд. Они принадлежат объединению, о котором так много говорили осенью. Дого взялась присматривать за инвентарем. Тут же неподалеку виднеется небольшой сарайчик, стены которого утеплены толстым слоем навоза, внутри насыпали сухого навоза, который служит подстилкой для скота. Может быть, старики построили этот теплый хлев для своей верблюдицы? Нет, они недавно получили от объединения несколько породистых баранов, привезенных с Хангая. Они строили этот хлев не покладая рук, носили сухой навоз с соседней стоянки, а сегодня утром старый Дамиран уехал к соседям, чтобы пригнать баранов и своих овец — всего около десятка голов.

Дого часто приходится сражаться с шоферами, которые пытаются взять жерди, чтобы согреть воду для мотора. Они не раз уже хотели утащить их потихоньку и спрятать, но Дого не позволила. «Как вам не стыдно! А что бы вы делали, если бы не было дров? Можно же согреть воду для мотора, как и раньше, — разжечь аргал. Это ведь не мое, а государственное имущество», — сердится она. А те и не обижаются на ее воркотню. «Наша Большая мама не просто в Улан-Батор съездила, она настоящим красным революционером стала»[77]. «Если каждый, кто побывает в столице, станет таким принципиальным, нам не жить», — шутят они. Старушка иной раз и сердится на них, да не в ее характере долго помнить обиду.

9

Из юрты один за другим выходят люди. Одни одеты по-городскому, другие — в одежде степняков. Оживленно разговаривая, они идут к машине. Лица разрумянились, губы лоснятся от жира. Холодный ветер треплет полы шуб. Каждый туже затягивает тесемки под подбородком, плотнее укутывает шарфом шею и, усаживаясь в машину, поправляет дэли, чтобы не продуло, — впереди долгий путь.

Возле юрты маячит одинокая фигура Дого. На ней длинный коричневый меховой дэли с обшлагами, туго перетянутый поясом. Из-под длинного подола виднеются лишь загнутые носки гутулов. Дого внимательно следит за тем, как отъезжающие устраиваются в машине, словно хочет убедиться, что они устроились удобно. Она стоит, чуть наклонив голову набок, готовая в любой момент прийти на помощь. Шофер — молоденькая невысокая женщина в больших белых валенках — проверяет, все ли уселись в машину. Она шагает широко, как мужчина, подходит к машине и решительно берется за заводную ручку. Потом быстро вскакивает в кабину и дает газ. Высунувшись до половины из окна, она кричит Дого:

— Мама, сделайте, как я наказывала! Зимой человек должен быть хорошо одет!

Дого подходит ближе и, слушая ее, кивает головой.

— Постараюсь, дочка. Если встретишь наших в пути, скажи, чтобы заезжали в гости. А увидишь жену Ойдова, скажи, что я караулю сено объединения, ухаживаю за племенными баранами.

Девушка кивает в ответ. Кто такие «наши», девушка поняла: это знакомые и незнакомые шоферы. Дого уверена, что девушка знает их всех. Машина тронулась с места и пошла вперед, разрезая снежные сугробы, покачиваясь на ухабах, взметая снежную пыль.

Дого привычно подняла руку:

— Счастливого пути!

— Счастливо оставаться, — донеслось в ответ.

Люди, ехавшие в кузове, тоже помахали ей, и старушка долго стояла, потирая озябшие руки, шевеля занемевшими пальцами. Машина выехала на шоссе, повернула на север и, прибавив скорость, скрылась из глаз.

— Вот и уехали, родные! Только бы погода не испортилась, не помешала ехать, — говорила она сама с собой, возвращаясь в юрту. — Да, теперь и женщина села за руль. По-моему, она надежно держит его.

Край неба на северо-западе потемнел, стал почти свинцовым. От снега все бело вокруг. Цахиурт едва виден, как в тумане. Трудно определить, который час, очевидно, уже полдень. Машина давно скрылась из виду, а Дого все казалось, что она слышит гул мотора — то ближе, то дальше, то отчетливее, то глуше…

Когда она вошла в юрту, табачный дым еще не рассеялся и клубами уходил в тоно, вокруг печки валялись окурки папирос и сигарет. Всюду лежали смятые матрацы и подушки, на посудном шкафчике и на столе стояли грязные пиалы с остатками чая, груды мисок, деревянные тарелки с маслом, печеньем, борцогами. Едва переступив порог, Дого принялась наводить порядок: собрала пиалы, миски, поправила сбившиеся половики.

Она вымыла посуду и сварила чай. Закончив дела, вышла взглянуть на небо. Солнце заметно склонялось к западу, а небо совсем потемнело. Снег почти скрыл очертания далеких предметов. Дого поправила кошму, закрывавшую груду аргала с подветренной стороны, и стала смотреть в ту сторону, откуда должен был прийти Дамиран. Ничего не видно… А с юга уже надвигалась поземка, ветер поднимал снег с дороги. «Что, если старик на обратном пути попадет в пургу? Ну да он дорогу знает». И тут же новая мысль вытесняет первую: «Что же я стою-то? Надо сварить чай. Они же совсем замерзнут!» Она уходит в юрту, но продолжает прислушиваться к доносящимся снаружи звукам. Иногда ей кажется, будто она слышит гул мотора, но нет, кругом тихо. Она не может усидеть на месте, то и дело выходит из юрты — посмотреть на дорогу. И ни на минуту ее не покидают беспокойные мысли: «Не замерзли бы. Как они доберутся?..»

Люди, которых она только что проводила, напоив чаем, рассказали ей, что у одной из машин случилась поломка и они не смогли ее устранить. Вот и наказывала ей девушка-шофер послать им горячего чаю и теплую одежду с попутной машиной. Старая Дого беспокоилась и о своем старике, и об этих незнакомых ей людях, потому и сновала взад-вперед, как челнок. Солнце уже клонится, а до сих пор ни одной машины не видно. Пурга усиливалась, а вместе с ней росло беспокойство старой Дого. Наконец она решилась: успеет дойти сама, солнце еще не скоро сядет. Она налила в термос только что сваренный чай и уложила его в войлочный футляр. Чайник с чаем она поставила на горячие угли, чтобы Дамиран, если он придет в ее отсутствие, мог выпить горячего чаю с мороза. Она надела теплую шапку, взяла термос и вышла навстречу пурге. Вспомнив разговоры о том, что замерзающему хорошо дать масла, Дого вернулась, отрезала кусок сливочного масла, завернула его и положила за пазуху. Термос с чаем она повесила за спину и, зажав в руке кнут, пошла, опираясь на его черенок. «А вдруг не вернусь дотемна?» — подумала она, шагая по снежному полю.

Ветер выл и свистел, толкал ее в спину. «Сейчас-то идти легко, а вот каково-то будет возвращаться…» Один холм, другой… Машины нет как нет. «Вернись, пока видна юрта, не ходи далеко», — слышалось ей в свисте ветра. Снег бил в лицо, слепил глаза. «Говорили, машина недалеко. Наверное, она за тем бугром», — думала она и шла дальше. Взобравшись на очередную вершину, она и там ничего не увидела. «Ну, значит, они где-то здесь, на южном склоне, где же им еще быть». И она снова шла в вихрях клубящегося снега.

Она поднялась на южный склон. Ничего. И впервые появилась предательская мысль: «Очевидно, я сбилась с пути. Не обращала внимания на приметы, вот и потеряла дорогу. Вот дурная голова!» Она пыталась отыскать дорогу, но вокруг бурлило снежное море. Кажется, и солнце уже село. Теперь она не видела больше и домов поселка. «Где же дорога?» Ей показалось, что дорога слева. Прошла еще немного, остановилась, прислушалась. Слышно было, как шуршат снежинки, падая на шапку и дэли. Дого откашлялась и крикнула. Никто ей не ответил. «Наверно, дорога справа. Вот найду ее — отыщу и машину, и людей». Она пошла вправо, теперь ветер задувал сбоку. Наконец она почувствовала, что под ногами действительно какая-то дорога. «Может, и не та, но все-таки дорога», — обрадовалась она и зашагала вперед. С каждой минутой становилось все темнее, и вскоре ее окутала плотная мгла. Дого остановилась, крикнула. Внезапно гулко застучало сердце, задрожали колени. Она снова крикнула. Никакого ответа. «Что же никто не отзывается?» — бормотала она и, нащупывая дорогу кнутовищем, сделала еще несколько шагов. Из кустов при ее приближении вспархивали испуганные птицы, укрывшиеся от ветра, и она вздрагивала от неожиданности.

Дого упорно продолжала поиски. Иногда она останавливалась, искала знакомые приметы. «Наверно, слишком далеко взяла вправо. Жаль возвращаться — столько уже прошла. А говорили, что машина совсем рядом», — шептала она и шла все дальше. Вдруг будто кто-то накинул ей на ноги аркан и резко дернул — она упала навзничь, выронив термос с чаем. Оказалось, она запуталась в кустах, невидимых под снегом.

— Вот еще, не хватало ногу сломать! — пробормотала она и встала, в темноте шаря рукой по снегу, отыскивая термос. Вот он! Но что это? Рука нащупала горячую влагу — термос разбит. — Вот незадача-то, вот незадача! — проговорила она, поднимаясь. Она постояла, пытаясь определить по ветру направление, в котором нужно идти. Вот ведь как получилось. Термос был единственной стоящей вещью в доме, старик всегда брал его с собой в дорогу. «Ох и отругает же он меня завтра!» Ее окружала кромешная мгла, невозможно понять, куда нужно идти. Она помнила твердо, что пурга началась на севере, и если идти против ветра, то придешь к дому. «Да, видно, придется возвращаться. Зря только я вышла». И она повернула против ветра — в сторону дома. Снег бил в лицо, не давая идти вперед, но Дого, собрав все силы, шла и шла наперекор ему. В темноте она давно потеряла дорогу и любой темный предмет готова была принять за машину. «Нет чая, так хоть масло принесу людям». Она спотыкалась, путаясь в зарослях караганы, но так и не бросила войлочный футляр, где хрустели осколки стекла. Дого шла к людям… От холода зуб на зуб не попадал, дрожь охватила ее с головы до ног. Она хотела положить в рот кусочек масла, но подумала, что тогда ей нечего будет дать людям, и не тронула масло. Ветер дул навстречу, пробирал до костей, голова, грудь, ноги точно одеревенели, она еле двигалась. И все-таки шагала, закрыв глаза. Не видно ни юрты, ни машины. В отчаянии она громко крикнула раз, другой. Молчание… Сделала еще несколько шагов. Все поплыло перед глазами… Она увидела что-то темное на снегу, опустилась на колени… Это была та самая долина, где она всегда собирала аргал… Дого простерла руки, точно умоляя о пощаде свистящую пургу… и упала. Перед глазами сверкнул огонь: то ли звезда упала, то ли вспыхнул свет большой лампады.

К утру пурга утихла, небо посветлело, солнце взошло точно умытое.

Застигнутые пургой в степи Левша Ойдов, Осор с золотыми зубами, Горбун Ванчик, Демид и остальные шоферы, разгребая лопатами снег, пробили траншею и добрались до поселка Цахиурт-сурь.

Дверь юрты Дамирана была засыпана снегом. Они отгребли снег от двери и вошли. На них пахнуло холодом давно не топленного дома. Возле печки лежал сугробик снега, который залетел в незакрытое тоно. Шоферы, недоумевая, куда же могла уйти Дого, решили развести огонь и вскипятить чай, чтобы согреться после бессонной ночи в степи. Видимо, старики ушли куда-то по делам… Парни вымели снег из юрты, разогрели приготовленный Дого чай, напились, поговорили и двинулись в путь. Вскоре они увидели застрявшую в снегу машину. Шофер жег покрышки, он дрожал от холода. Товарищи его обрадовались, что нашли парня живым и здоровым, ругали за то, что он остался возле машины, вместо того чтобы идти в поселок. Потом они все дружно принялись за ремонт, перебрасываясь шутками: лучше бы он сидел в поселке Цахиурт-сурь возле Большой мамы. И вдруг Демид обратил внимание, что невдалеке что-то темнеет.

Они пошли посмотреть, что же там такое.

…Старушка Дого упала, не дойдя всего пятисот шагов до того места, к которому стремилось ее большое сердце.

Эпилог

Цахиурт-сурь теперь уже стал совсем другим. За тремя рядами старых домишек, на холме, возник новый жилой центр — здесь построили три современных жилых дома. Тут же стоит и ряд новых белых юрт. Бригада из пяти человек строит еще один дом. Рабочие, громко переговариваясь, кроют крышу железом. Несколько голеньких малышей гоняют степных голубей.

Возле большого нового дома с широкими окнами выстроились в ряд машины. На двери дома, судя по всему недавно сданного в эксплуатацию, видна вывеска: «Столовая бригады Цахиурт сельхозобъединения „Путь“». Войдем в это здание. За длинными столами, покрытыми новой, остро пахнущей клеенкой, сидят шоферы. В кухне дым коромыслом — там суетятся повара. Слышатся громкие голоса, стук ложек, одни уже поели и курят, отодвинув тарелки в сторону, другие с аппетитом уписывают суп. Один из шоферов говорит, откидываясь на спинку стула:

— Нет, что странно. И мука, и мясо, и овощи — кажется, все есть. И все-таки в этой столовой готовят невкусно. Не то что дома…

Его сосед держит ложку в левой руке.

— Ты прав. Люди делают, конечно, большое государственное дело, но им не хватает души Большой мамы.

Это Ойдов, наш старый знакомый. Сидящий в углу мужчина громогласно, густым басом подхватывает, подняв вверх большой палец:

— Твоя правда!

Это Высокий Жамба, конечно.

Они говорят о старой Дого; пять лет назад покинула она этот бренный мир, но память о ней жива.

Старая Дого, слабый телом, но сильный, духом человек…

Перевод Л. Карабаевой.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1976

НОВЫЙ ГОД СРЕДИ ЗВЕЗД

На северном склоне горы Шинст[78], в глубине зеленой чащи, есть убежище, известное под названием «Медвежья берлога». С наступлением зимних холодов здесь поселились четверо молодых мужчин. Пришли они сюда в белых, как шкура северного медведя, шубах из овчины и козлиных дохах. Никто не знает, кто и когда построил это убежище. Старожилы рассказывали, будто здесь прежде укрывались от непогоды охотники на изюбрей и кабанов. А еще шла молва о том, что когда-то в убежище скрывался какой-то беглец, пока не был обнаружен. Люди говорили, что однажды у дверей «Медвежьей берлоги» видели бурого таежного медведя. С той поры убежище и получило это название.

«Медвежья берлога» — домик с низенькими бревенчатыми стенами, на два тохоя[79] поднимавшимися из земли, и с узеньким, как глаз мыши-полевки, оконцем. Лучи солнца, проникающие сквозь окошко, покрытое тонким ледяным узором, слабо освещают домик — в убежище почти всегда темно.

Трое парней расположились в «Медвежьей берлоге». В домике тишина, только слышно, как трещат, разгораясь, дрова в массивной чугунной печке. Мужчина, сидящий возле печки на чурбаке, греется, повернувшись боком к огню. Двое других лежат на нарах, облокотясь на пушистые подстилки. Лица у всех троих хмурые, и оттого кажется, будто они повздорили между собой. На грязной деревянной подставке, стоящей возле печки, в беспорядке валяются алюминиевые тарелки и эмалированные кружки. Между приготовленных для печки поленьев чернеет маленький котелок с остатками жидкого чая на дне.

Парень, сидящий возле печки, — на тыльной стороне руки у него наколото изображение не то листа, не то сердца — наклонился, поднял с пола обрывок смятой газеты, расправил его, но информацию о заготовке кормов в алтайских кочевьях и об обязательствах коллектива столичного деревообрабатывающего завода читать не стал. Он помолчал, уставясь в газету невидящими глазами, и, облизнув губы, сказал:

— Дело дрянь! К сожалению, даже табаку нет…

— Вот и пиши теперь свои стихи… — откликнулся один из лежавших на нарах. Парень, сидевший у печки, возмущенно взглянул на говорившего и, убедившись, что его просто подначивают, с вызовом сказал:

— Ну и буду писать! Что из этого? Умею ведь…

— Ну, так ты ведь только для нас стихотворец… А кроме того, — он понизил голос, — ты слышал, конечно, пословицу. «Под свалявшейся шерстью — аргамак, а под тулупом — храбрец»[80]. Ты, видно, думаешь, что поэты как только появляются на свет, так сразу же начинают писать стихи: «В широкой безмятежной степи колышутся нарядные цветы».

— О, нет! Люди, подобные нам… — с жаром начал парень, которого называли Стихотворцем. Он не договорил, раскрыл дверцу печки, отвернулся от пахнувшего на него жара, поморщился и, немного отодвинувшись назад, подбросил в огонь дров. Однако его собеседник вовсе не собирался молчать.

— Правда ли, что люди, пишущие стихи, получают за это немалые деньги? Ты хоть в столовую нас пригласи…

Его сосед, лежащий рядом на нарах и с недовольным видом теребивший штанину, поднял кверху ноги в больших валенках, покачал ими, как конь, отбивающийся от назойливых мух, и, резко приподнявшись на своем ложе, сказал:

— Столовая, столовая… Ты бы помолчал лучше… И так в желудке урчит, сил нет… — Он пригладил давно не мытые лохматые волосы и сорвал с гвоздя охотничье ружье. Медленно оттянул затвор ружья и, направив его на подслеповатое оконце, заглянул в ствол. — Да у этого дрянного ружьишка ствол совсем заржавел! — Он сгреб с нар старенькую беличью шапку, нахлобучил ее на себя и, выхватив из-под изголовья нар патронташ, проговорил: — Я решил… Иду… Будь что будет…

Стихотворец обернулся и грустно посмотрел на него через плечо.

— Друзья, может, не стоит горячиться? — сказал он. — Я-то что. А вот как Жама?

Парень на нарах приподнялся.

— Давайте решим этот вопрос голосованием… — Он соскочил с нар и подняв руку, встал, ссутулясь. Он был очень рослый, и встать во весь рост ему не давал низкий потолок. Стихотворец, подперев лицо руками и пристально глядя на дверцу печки, затряс головой, выражая несогласие.

Парень с кремневкой сказал:

— Ждать да мучиться от голода ни к чему, — и громко проглотил слюну. Черные глаза его поблескивали в глубоких глазницах, как вода в колодце. Он решительно переступил подол шубы, которую накинул на плечи тот, кого называли Стихотворцем, шагнул к двери, распахнул ее и, обернувшись, гордо заявил: — За свои поступки я отвечаю сам. Бояться вам нечего. Не хочу связываться с такими трусами, беру все на себя. — Он вышел.

Все трое были лесорубами из Булгатского госхоза, находящегося километрах в шестидесяти от убежища.

В самый разгар работы несколько раз выпадал снег. Деревья на горе, покрытые белоснежными шапками, стояли, угрюмо согнувшись под тяжестью снега, и серебрились, как соболий мех. Из глубины леса доносилось лишь глухое эхо стука топоров да стрекотание соек. Изредка раздавался грохот машины, подвозившей дрова, он сливался с рокотом трактора, корчующего пни. В безлюдной тайге только над убежищем лесорубов вился, рассеиваясь в морозном воздухе, дым из печи. В лунную ночь после первого снегопада на фоне белого снега под деревьями смутно голубел дымок от костра. Вокруг стояла тишина. Вверху темнело синее небо, мерцали яркие звезды, будто подвешенные к веткам высоких деревьев.

Парень, которого товарищи называли Стихотворцем, вышел из домика и остановился, зачарованный красотой тайги. Вдруг показалось ему, что рядом качнулась ветка. Он пригляделся, и ему почудилось, что за деревом притаился какой-то зверь. Восторженное настроение как рукой сняло. В душе шевельнулся страх. «Волк!» — подумал парень и сразу представил себе, как красноглазое чудище, оскалив зубы, набрасывается на него. Сердце замерло, глаза наполнились слезами. Не было сил даже закричать. Он рывком распахнул дверь «Медвежьей берлоги» и вбежал в дом, бросив на дворе свою шубу. Товарищи, которые весело разговаривали, сидя за столом, с удивлением уставились на вошедшего, а он, заикаясь и с трудом выдавливая из себя звуки, произнес сиплым голосом: «Волк!»

Все зашумели, один из лесорубов схватил кремневку и выскочил из убежища. Он выстрелил в воздух и, проявляя неуместную храбрость, громко крикнул. Эхо отозвалось в тайге. Он отыскал шубу, брошенную Стихотворцем, и принес ее в дом.

Лесорубы снова уселись за ужин, и начались рассказы о встречах с дикими животными. Кончили тем, что каждый должен вернуться домой в волчьем тулупе. Утром все вместе пошли по следам ночного пришельца и выяснили, что напугавший их товарища зверь был копытным. Причем, оказывается, к домику приходило не одно животное, а целое стадо изюбрей — около десятка. Изюбри вообще-то очень чутки и осмотрительны, но за ними водится привычка близко подходить к жилью — их привлекает запах дыма. И это стадо пришло, почуяв дымок из трубы жилища лесорубов. Судя по следам, стадо изюбрей, испугавшись холостого выстрела, убежало в тайгу.

Товарищи долго потешались над Стихотворцем: вот так храбрец, удрал, испугавшись изюбря. Но самому ему хотелось получше рассмотреть изюбрей — это чудо тайги, — и он принялся осторожно и внимательно наблюдать за всем, что происходит вокруг. Однажды вечером, когда лесорубы возвращались из лесу, неся на плечах пилы и топоры, их внимание привлек треск веток и топот копыт по снежному насту. Вскоре из-за гигантских деревьев выскочило стадо изюбрей с громадными ветвистыми рогами. Таежные красавцы, не обращая внимания на людей, промчались мимо, обдав их терпким запахом и клубами белого пара. Не успели лесорубы опомниться, как следом за изюбрями на тропу выскочил степной волк. Увидев людей, он внезапно остановился, поджал хвост и скрылся за соседним холмом.

Встреча с изюбрем — добрая примета, и лесорубы, обрадованные тем, что судьба подарила им этот счастливый случай, работали весь день с необычайным подъемом. Они снимали кору с деревьев, распиливали толстые бревна и складывали их кубами.

Однажды утром они заметили знакомое стадо изюбрей, пасущихся возле уложенных в поленницы дров. Казалось, они здесь и ночевали. Лесорубы двигались осторожно, стараясь не спугнуть животных, впервые доверившихся людям. В те дни, когда изюбри не приходи ли на лесосеку, настроение у парней падало, если же лесные гости появлялись вновь, в бригаде царило веселье. Полагая, что свет может привлечь изюбрей и послужить им защитой от хищников, лесорубы стали вешать керосиновый фонарь на дерево у входа в «Медвежью берлогу». Стихотворец по этому поводу даже сочинил стихи:

Даже дикие изюбри Хангайской тайги

Не чуждаются человека…

Почему же ты, милая девушка, не замечаешь моей любви?

И все же настал день, когда один из лесорубов поднял ружье и прицелился, увидев, что стадо снова появилось на лесосеке. Случилось это вот как. Четверо суток назад бригадир лесорубов Жама ушел на центральную усадьбу госхоза — он должен был принести продовольствие и зарплату. У рабочих осталось лишь две поварешки муки и несколько головок лука, и этот запас был съеден в первый же день. К концу третьего дня лесорубы обессилели настолько, что совсем не могли работать. Они не выходили из дома и решили пить пустой чай, чтобы хоть как-то справиться с голодом.

А бригадир Жама тем временем шагал по утрамбованной автомобильной дороге, проложенной у подножия горы Шинст. Обливаясь потом, он тащил маленькие детские саночки, на которые положил мешок с продуктами, крепко привязав его ремнем. Сверху он набросил свою короткую шубу из овчины. Холодный зимний ветер обжигал лицо.

Осенью, как только закончили уборку урожая, Жама взял отпуск и поехал в дом отдыха. Отдохнул хорошо, поправился, поздоровел и благополучно вернулся домой, где его ждали жена, работавшая поваром в больнице, и двое детей. Он пробыл дома с семьей несколько дней и только собрался на работу, как его вызвал заместитель председателя госхоза и сообщил, что он направляется бригадиром на лесосеку, расположенную на северном склоне горы Шинст.

Весной Жама обычно пахал землю, осенью убирал хлеб, и хотя почти всегда он был среди передовиков, его портрет на Доске почета не появлялся ни разу. Когда же подводили итоги года, имя Жамы упоминалось в числе передовиков, его награждали почетными грамотами профсоюза и — в качестве премии — преподносили термос или рубашку, а однажды даже подарили авторучку — тут его характер не помеха. Как-то раз из столицы приехал корреспондент и попросил Жаму рассказать о методах работы, поделиться опытом. Но тот отшутился: «Да что я могу сказать! Не работал бы — в рот нечего было бы положить! Ни красть, ни изворачиваться я не умею. Какой есть, такой есть». После этого случая Жама прослыл человеком неуживчивым.

А госхозовцы нарочно назначали этого ершистого человека бригадиром. Дело в том, что, когда под начало Жамы попадали люди ленивые или упрямые и скандальные, он всех заставлял работать. Была у Жамы еще одна странная особенность: когда ему поручают какую-либо работу, то он ни за что не согласится сразу, непременно начнет отнекиваться: «О, я не смогу, пожалуй, справиться с этим!» Но чуть только возьмется за дело, все у него так и спорится. На сей раз начальник госхоза дал ему в бригаду трудных парней. Один был осужден за драку и только что вышел из исправительной колонии, а другой любил поговорить о своей склонности к художественному творчеству и пил, третий же работал прежде кочегаром, но решил уйти с тяжелой работы.

Когда ему поручили возглавить бригаду лесорубов, Жама по привычке сказал: «Эх! Не справлюсь я, пожалуй!» Но заместитель председателя госхоза даже не обратил внимания на эти слова.

— Так вот, ребята уже ждут тебя на улице. Парень, вернувшийся из заключения, и тот, что любит выпить, — оба приехали сюда работать, решили начать трудовую жизнь. Ты постарайся узнать их получше, выясни, к чему они больше склонны. И поскорее езжайте на участок. — Выслушав его на ходу, Жама вышел из кабинета. Назавтра после полудня он вместе с тремя спутниками уже был на северном склоне горы Шинст…

Итак, Жама шел в госхоз. В самом начале пути он попросился на грузовик, который вез дрова в госхоз, решил там и заночевать — в кузове. Но в этот день выпал глубокий снег, и машина то и дело буксовала, так вот и случилось, что в первый день он до центра госхоза не добрался. Проведя ночь в открытой машине, Жама слегка обморозил пальцы на ногах, впрочем, это обстоятельство не очень его печалило. Он спешил добраться до госхоза, получить зарплату, запастись продовольствием и поскорее вернуться назад. Он заскочил домой, оттер снегом обмороженные пальцы и побежал в правление госхоза. Счет ему подписали быстро, но у кассира не оказалось денег, и день пропал даром. Наутро выяснилось, что деньги в кассе есть, но бухгалтер запер сейф с документами и уехал в какую-то бригаду. Когда Жама снова пришел в правление, потеряв еще один день, кассир заявил, что он выдал зарплату отпускникам и денег у него не осталось Жама не сдержался, вспылил и, схватив со стола кассира грохнувшие костяшками деревянные счеты, сердито крикнул:

— Что вы за люди такие! Вы же знаете, что там, в лесу, сидит без продуктов целая бригада. Они за весь месяц не получили зарплаты. Неужели у вас нет ни капли жалости?

— Да что их жалеть, говорят, там у вас одни драчуны да пьяницы, — пренебрежительно сказал кассир. — Войдите в наше положение. Были бы в кассе деньги — другой разговор.

Жама окончательно вышел из себя:

— Подумай только! Три дня люди сидят без крошки во рту! Они же все-таки люди и работают день и ночь, чтобы у вас в конторе было тепло.

Бухгалтер прервал его:

— Послушай, Жама, не волнуйся ты попусту. Побудешь дня два дома, посидишь в тепле и поедешь. Сегодня суббота, приходи послезавтра. Деньги будут во второй половине дня.

Жама снова разъярился:

— Ну и бессердечный же ты человек. Там ведь люди голодные сидят, можешь ты это понять! Ведь это же просто преступление — так относиться к людям! Вот так мы и толкаем их на дурные поступки.

— Ты считаешь, эти парни исправятся, увидев твою доброту и внимание? Ничего подобного! Да и что я могу сделать? Придется тебе сидеть и ждать!

Жама поднял счеты так, что костяшки снова грохнули, и швырнул их в кассира. Потом схватил с прилавка большой замок и запустил в бухгалтера.

— Вам бы только заставить людей работать! А потом вам до них и дела нет!

Жама сердито расшвырял поленья, сложенные возле печки, одно из них угодило в окно, и стекло со звоном разлетелось. Кассир, крупный сильный мужчина, испуганно завопил: «Караул! Спасите! Убивают!» Бухгалтер — франтоватый здоровяк — прошмыгнул за спиной Жамы и пополз на четвереньках, намереваясь спрятаться под стол. В маленькой, тесной комнатке после всей этой суматохи поднялась пыль, и люди, сбежавшиеся на крики кассира, начали чихать и кашлять. Жама бросился вон из комнаты. Он забежал домой, схватил ключ от кладовки, взял часть припасенного к Новому году бараньего крестца, сунул его в мешок, потом положил туда папиросы, бутылку водки, печенье, масло, уложил мешок на детские санки и, выйдя из поселка, зашагал к горе Шинст.

Только когда он оказался в открытом поле, Жама попытался вспомнить, что же все-таки произошло. Госхозовский поселок уже скрылся из глаз, в поле поднялась поземка, и Жама почувствовал, как злость куда-то улетучилась и на смену ей пришло уныние. «Да, наломал я дров… Мне это наверняка даром не пройдет. Хотя выгнать, я думаю, не решатся. Да, некрасивая история получилась! Шуму наделал на весь поселок… И представитель милиции как на грех явился. Стекло разбил… Хорошо хоть все благополучно кончилось, мог человека изувечить. Но все равно, суда не миновать. Бедная моя женушка! Бедная моя Норжма! Что с ней стало, когда услышала обо всем? Подумала, вероятно, что я с ума сошел… Новый год скоро, а я сыну и дочке хоть бы конфет купил… Наверное, за всю жизнь их ни разу и не поцеловал… А ведь дети у меня хорошие, учатся отлично. Ну да что теперь делать… Поскорее бы добраться к моим парням. Наверное, не раз уже выходили на дорогу, терпение потеряли… А вдруг они решили, что я попросту сбежал домой, что до них мне и дела нет?»

То ли оттого, что ему стало жарко от быстрой ходьбы по заснеженной дороге, то ли потому, что его мучили стыд и раскаяние, на лбу у него выступила испарина и спина взмокла. Жама на ходу снял шубу, кинул ее на санки и продолжал идти.

Около полудня Жама различил вдали очертания горы Шинст и обрадовался, ему показалось, будто он уже добрался до «Медвежьей берлоги», будто он ощутил дым родного очага. Тут только он вспомнил, что, выйдя из госхоза, не сделал ни одной остановки, и решил немного передохнуть. Он вытащил из мешка пачку папирос, открыл ее, достал папиросу и собрался было закурить, но вспомнил, что забыл спички. И зашагал дальше, держа в зубах нераскуренную папиросу.

На закате солнца Жама подошел к подножию горы Шинст и начал подниматься. Солнце село, подул холодный ветер, Жаме казалось, что даже валенки потяжелели. Чем дальше он продвигался вперед, тем выше становилась гора, а дорога — все длиннее.

Было тихо, слышалось лишь поскрипывание снега под ногами. И тут словно нашло на Жаму что-то — стоило только подумать: «Уж не крадется ли сзади волк!», как он, невольно затаив дыхание, оглядывался. Но вокруг ничего подозрительного. «А вдруг меня впереди подстерегает медведь?» — думал Жама, и ноги словно прирастали к дороге. Он пытался справиться с собой. «Ну откуда здесь взяться медведю», — говорил он себе и шел дальше. Неожиданно его остановила другая мысль: «Что, если я приду в «Медвежью берлогу», а парней нет? А вдруг они потеряли терпение и пошли мне навстречу?» И тут же он снова успокаивал себя: «Ну почему же? Ясно, они на месте! Если бы и пошли мне навстречу, мы бы встретились». Жама увидел очертания пней и поленницы и обрадовался. Наконец-то он добрался до места. Он разом стряхнул с себя и тягостные думы, и странное наваждение.

— О-о-о! — звонко крикнул Жама, и сиявшие в небе звезды будто затрепетали от этого крика, а эхо в тайге подхватило: «О-о-о-о!»

Для приунывших парней, сидевших в доме, этот клич прозвучал праздничным маршем. Они похватали свои шубы и куртки и кинулись к низенькой двери. И эхо донесло до Жамы их голоса: «О-о-о-о!» Жама еще раз крикнул в ответ. «Как я мог заподозрить их?» Он прокричал: «Я иду! Я, Жама, иду!» Несколько минут спустя в «Медвежьей берлоге» началось радостное оживление и смех, зазвенела, как прежде, посуда.

Лесорубы сели ужинать при свете пяти свечей. Жама снял с себя даже нательную рубашку. Он раскурил папиросу и, неумело пуская дым, проговорил:

— Вы настоящие мужчины. Наверное, ошкурили и все поваленные деревья? Молодцы! Нас хвалят все — и в школе, и в детском садике, в лечебнице и в конторе — за то, что хорошие дрова заготовили… Я обращусь в партком и к администрации, чтобы вас премировали…

Тут парень, собиравшийся подстрелить изюбря, сказал:

— Жама! Я ведь решил убить изюбря… Только никак не мог отыскать стадо…

— Ну, ты, парень, не дури! Ты же знаешь, что нельзя охотиться на охраняемых законом животных?.. Ты что, решил устроить мне выговор…

Стихотворец, разодрав руками кусок жирного мяса, откинул тыльной стороной руки волосы, падавшие на лоб, и сказал:

— А мы как раз договорились завтра утром уехать отсюда… В самом деле уже договорились.

— Да, было! — подтвердили двое других.

— Перестаньте меня разыгрывать! Ни за что в это не поверю. Не такие вы люди, — прервал их Жама и решил не рассказывать парням о том, что с ним случилось в госхозе.

— Дорога очень плохая, — сказал он. — Снегу много. Машины пройти не могут. Меня госхозовцы подвезли на машине только до снежного заноса и вернулись. Оттуда я добирался пешком. Вы же наверняка слышали шум мотора…

Жама достал из мешка бутылку водки, налил себе и товарищам в кружки, помолчал немного и сказал:

— Послушайте! Завтра ведь Новый год! Давайте чокнемся!

Потом, взявшись за руки, они пели какую-то длинную, без начала и конца песню и, изображая какой-то немыслимый танец, прыгали по хрустящему снегу вокруг высокого кедра, на котором висел зажженный фонарь.

В ту пору, когда снег на южном склоне горы Шинст повлажнел и начал таять, четверо лесорубов возвращались домой. Они прихватили с собой четыре молоденькие березки и посадили их в госхозовском поселке — как символ дружбы.

Перевод Т. Бурдуковой.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1976

НАДОМ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Помнится, надом в том году был необычным. Это было первое лето после войны. Я тогда закончил начальную школу в сомоне и обдумывал, что делать дальше: поступать в аймачную среднюю школу или ехать в город в офицерское училище, — в общем, как говорится, достиг возраста, когда становишься тяжел для годовалого коня и вырастаешь из костюма наездника. Не придется мне больше мчаться на лучшем скакуне[81]. Однако мне почему-то больше всего запомнился надом того лета. Возможно, потому, что это был первый надом, на котором я присутствовал от начала и до конца. Я отправился на праздник в самой нарядной одежде, которую мне сшила мама. Отец подстриг гриву коню, а я надел на него собственное седло с новым чепраком. Возможно, надом этот запомнился мне потому, что я впервые почувствовал себя взрослым, жадно впитывал впечатления, пристально вглядываясь в окружающий мир.

В день накануне праздника я вместе со своим другом Хоролсурэном ночевал у моего старшего брата — мастера сомонной кустарной артели. Мы встали пораньше, заседлали коней и с нетерпением стали ждать, когда народ соберется на площади. Надом в нашем сомоне устраивался километрах в десяти от сомонного центра, на обширном плоскогорье, которое так и прозвали: «надомский бугор». Мы с другом не спускали глаз с этого бугра.

Приехали мы в сомонный центр накануне вечером, присутствовали на праздничном заседании в красном уголке, а потом купили билеты и, как взрослые, смотрели праздничный концерт. Раньше на вечерние представления школьников не пускали, а если нам и удавалось проникнуть в красный уголок, кто-нибудь из взрослых обязательно требовал, чтобы дети отправлялись спать. На сей раз никто нам ничего подобного не говорил.

Семья Хоролсурэна жила с нами по соседству, но встречались мы с другом не часто, а оба очень любили поболтать. На этот раз мы пустили своих коней пастись в сторонке и закурили — папиросы мы стащили у брата из портсигара с надписью «Надом», я знал, что он прячет его в шкафу, стоявшем у изголовья кровати. Хоролсурэн любил говорить, что, когда он вырастет, непременно станет таким же смелым, как герой Дандар. «Если случится война, я обязательно стану героем!» А однажды он заявил, что возьмет в жены сестрицу Чимэд, секретаря ревсомольской ячейки нашего сомона, круглолицую миловидную женщину, которая была намного старше нас. Когда на концертах самодеятельности, нарядившись в шелковый дэли, украшенный полосками и орнаментом, она играла, прижав к подбородку скрипку, «проголосную» песню «Четыре времени года» или, аккомпанируя себе, пела «Хандарму», Хоролсурэн не сводил с нее сияющих и чистых, как у новорожденного теленка, глаз. «Настоящая красавица!» — шептал он. Вчера на концерте она исполняла «Сунжидму».

— Когда ты станешь взрослым, кого возьмешь в жены? — спросил он меня. Я страшно смутился и никак не мог вспомнить ни одной девушки, которая могла бы мне понравиться.

— Женись-ка ты на Догожав. Она славная женщина! — сказал Хоролсурэн. Я обомлел. «Очень я нужен Догожав!»

Догожав была женой Лунда-гуая — мастера кустарной артели, где работал мой брат. По возрасту она была почти ровесницей сестрицы Чимэд. Она носила щегольскую круглую красную шапочку, а когда смеялась, на щеках у нее появлялись удивительно милые ямочки. Красивая женщина! Она тоже работала в артели, занималась шитьем. Они с сестрицей Чимэд были подругами и любили ходить взявшись под руку — по-городскому. Обе участвовали в самодеятельности. Видимо, Хоролсурэн решил, что мы с ним непременно должны жениться на подругах.

— Да ведь Догожав не обратит на меня внимания… — проговорил я.

— А ты поскорей получай шоферские права. Представляешь, дадут тебе «ЗИС», подкатишь на машине и пригласишь ее: «Садитесь, пожалуйста!» А только она сядет, жми на все педали, да и все тут.

«А что, если в самом деле увезти ее!» — подумал я. Ах, как прекрасны были эти милые наивные детские мечты! Мы болтали всякую всячину, иногда переходя на шепот, опасаясь, как бы нас не подслушал кто-нибудь. Потом мы, веселые, радостные, вернулись домой и заснули. Когда пришел брат — не знаю. Вечером на концерте он читал какое-то несуразное стихотворение:

За серенькой тенью в условленный час

встретились двое…

Он широко разводил руками, метался по сцене, щурился и таращил глаза. Хорошо он читал или плохо — не знаю. Мне почему-то было стыдно за него, я сидел, не поднимая головы, и, когда люди рядом смеялись и шумели, думал: «Да они просто смеются над беднягой! Какую чепуху он читает!»

А утро в день надома было очень веселым! Мы спешили на надомскую площадь, позабыв о вчерашних наших разговорах, о вечере и концерте. Брат, видя наше нетерпение, сказал:

— Ну, вы прямо лететь готовы! Смотрите не переломайте себе руки и ноги во время скачек, когда станете состязаться с другими сорванцами. А как слезете с коней, покрепче привяжите их к коновязи или спутайте им ноги. — Он вытащил кошелек, достал оттуда пачку красных десяток и дал нам по одной.

— Купите себе хушуров.

Потом он сел на велосипед и умчался — только спицы засверкали на солнце.

Мы посмотрели на надомскую площадь — там уже пестрели шатры, развевались флаги, белело несколько юрт. Вереницы людей — кто верхом, кто пешком — тянулись к площади. Нетерпеливые ребятишки скакали во весь опор, вздымая пыль. Нам тоже хотелось пришпорить своих коней, но мы решили, что нам, взрослым, серьезным людям, не пристало уподобляться детворе. Проезжая через сомонный центр, мы даже остановились, разглядывая праздничное убранство поселка. На каждом доме алело знамя, здания были украшены голубыми, красными и зелеными лентами, выстриженными языками, как зубья пилы. Самым нарядным выглядел белый дом с зеленой крышей, где помещался красный уголок. Под самой крышей вдоль всего фасада длинной лентой тянулись маленькие красные флажки. Сочетание белого, зеленого и красного радовало глаз. На Створках высоких ворот были прикреплены большие портреты Сталина и Чойбалсана и развешены голубые и красные транспаранты с лозунгами, написанными старым и новым алфавитами. Интересно, кто это так хорошо нарисовал портреты? Мы разглядывали портреты вождей и даже пересчитали ордена. Потом поговорили о том, кто важнее: Сталин-гуай или Чойбалсан-гуай.

На холме, справа от сомонного центра, мы увидели белые и зеленые русские палатки, не похожие ни на дом — потому что они были из ткани, ни на юрту — палатки были квадратные. Тут же стоял грузовик. Мы подъехали поближе. Из палаток, выстроившихся в ряд, выходили люди. Дверцы машины были раскрыты, серебристый бампер сверкал на солнце. Наши кони, почуяв запах бензина, пятились назад, но мы, желая показать свое искусство, не прибегая к кнуту, заставили их подойти к машине совсем близко.

Мы знали, что в квадратных палатках жили русские, которые приехали сюда составлять географическую карту. Мы смущенно перешептывались, наблюдая за краснощекими, загорелыми солдатами в защитного цвета форме. Вот в одной из палаток кто-то заиграл на баяне, послышалась песня. Мы следили за тем, как солдат чистил щеткой свои сапоги. А в стороне группа солдат явно заинтересовалась нами — они негромко переговаривались и смеялись, поглядывая на нас. Здесь, видно, тоже готовились к празднику: один солдат поставил на капот машины квадратное зеркальце и, размазав помазком по подбородку и скулам белую пену, брился, другой — низенький и широкоплечий — мыл голову и шею, а его товарищ поливал ему из ведра. Начищавший сапоги солдат, кажется, закончил свою работу, он положил щетку, что-то крикнул остальным, хлопнул ладонями по голенищам сапог и пустился вприсядку. Мы не выдержали и рассмеялись.

— Может, спешиться и подойти? — шепнул я.

— Так и сделаем! Попросим табаку, поговорим… — сказал Хоролсурэн. Однако обратиться к ним мы так и не решились и продолжали издали наблюдать за русскими. Веселый солдат по-прежнему плясал вприсядку, а другой ходил вокруг него, подбоченясь и плавно поводя рукою, видимо, он танцевал за партнершу. Из палатки, что стояла в центре, вышел рыжий баянист и приблизился к танцующим, которых окружили смеющиеся товарищи. Солдат, что курил, сидя на подножке машины, вдруг махнул нам рукой и поманил к себе. Мы переглянулись.

— Давай подойдем! Ты же ведь парень хоть куда — если спросят что-нибудь, за словом в карман не полезешь. Попроси у них табаку, покурим… — сказал Хоролсурэн и первый слез с коня.

Я тоже спешился. Коней мы, помня наказ брата, спутали покрепче. В школе меня считали учеником, хорошо разбирающимся в политике. Однажды к нам приехал товарищ из аймачного управления. Он был у нас на уроке и задал ученикам три вопроса: «В каком году родился Ленин? Кем является маршал Чойбалсан? Кто у нас секретарь аймачного партийного комитета?» И когда я ответил на все три вопроса, то получил оценку: «Политические знания хорошие», а товарищ из аймака сказал: «Вы все должны уметь отвечать на такие вопросы, как вот этот мальчик!»

Мы подошли к русским. Приземистый и плотный веселый солдат улыбнулся нам и, кивнув на плясуна, захлопал в ладоши. Баянист запел, так широко раскрывая рот, что нам казалось, он вот-вот вывихнет челюсти. Глядя на него, мы едва удерживались от смеха. Ведь у нас никогда так не поют. Наши певцы обычно едва разжимают губы. Плясуны устали и вышли из круга, тяжело дыша.

Мы заинтересовались автомобилем и принялись разглядывать его со всех сторон. Его тоже приукрасили к празднику — металлические диски колес были выкрашены суриком. Солдат, который брился возле машины, закончил свое занятие и тщательно вытер полотенцем покрасневшие после бритья подбородок и скулы, а потом полил из бутылочки себе на ладонь и растер жидкость по лицу. «Это он одеколоном освежается!» — решили мы. Солдат поглядел на нас, сказал что-то и брызнул в нас одеколоном. Мы, хохоча, бросились бежать. И тут вдруг Хоролсурэн завопил, как теленок, которому крутят хвост, и стал сердито тереть глаза. Я радовался, что одеколон попал мне на воротник и плечо, однако друг мой все еще тер глаза и ворчал: «Вот болван… Так можно и глаза повредить…» Затем, опасаясь, как бы и мывший голову солдат не вздумал облить нас, мы обошли его стороной и остановились невдалеке от баяниста. Нам очень хотелось потрогать клавиши баяна, но мы боялись сказать об этом музыканту. А тот, словно не замечая нас, увлеченно играл, прильнув щекой к баяну.

Нам очень хотелось поговорить с русскими, но они не понимали нашего языка, а мы не знали русского, так что нам оставалось лишь издали наблюдать за ними.

Если бы я мог, я спросил бы их, видели ли они когда-нибудь Сталина, знакомы ли с Матросовым и много ли врагов уничтожили.

— Слушай, а как бы попросить у них табаку? — Хоролсурэн дернул меня за локоть. — Говорят, если к каждому монгольскому слову добавлять «ски», то они понимают. Попробовать, что ли?

Я кивнул, Хоролсурэн солидно откашлялся, поправил кушак, развернул плечи, словно собираясь бороться, и обратился к усатому пожилому солдату:

— Товарищ, не угостите ли табачком-ски?

Мужчина непонимающе уставился на нас, потом вопросительно взглянул на товарищей, которые тоже недоуменно пожимали плечами. Хоролсурэн повторил свою просьбу:

— Не дадите ли нам-ски табачку-ски! — и жестом показал, что просит закурить. Все засмеялись. Пожилой солдат понял, что мы хотели сказать, и вынул табак. Мы взяли по листику бумаги и по щепотке махорки, свернули самокрутки и прикурили у солдата. Поскольку намеченная нами задача была выполнена, мы направились к стреноженным коням. Мы спешили похвалиться перед своими сверстниками — рассказать, как русский солдат надушил нас одеколоном, а другой угостил табаком.

Площадь была полна народу. По сторонам праздничного шатра в несколько рядов стояли верховые, вокруг надомского бугра, звонко крича, шагом прогуливали своих скакунов перед состязаниями юные всадники. Тренеры, любители скачек и владельцы скакунов озабоченно следили за ними, сравнивая, чей конь лучше. Мы присоединились к зрителям. Хоролсурэн тронул мое колено и показал на шатер. Перед входом в шатер на белой кошме сидели в ряд музыканты с шанзами и хучирами[82] в руках, и среди них — наши «жены», сестрица Чимэд и Догожав.

Чимэд была в зеленом шелковом дэли и старинной остроконечной шапке, на Догожав был дэли из красного шелка в горошек, белую шапочку она кокетливо сдвинула набекрень. Обе в зеленых сафьяновых сапожках на кожаной подошве — такие шила наша артель. Хоролсурэн то и дело приподнимался в седле, чтобы получше разглядеть их.

— Твоя-то, гляди, как расфрантилась… — шепнул он, наклонясь ко мне.

Боясь, как бы его не услышали окружающие, я легонько стегнул Хоролсурэна плеткой по бедру. Я заметил маленький орден, блестевший на груди сестрицы Чимэд, и дернул Хоролсурэна за рукав:

— Гляди, а твоя-то орден нацепила! — И, довольный, что не остался в долгу, я засмеялся. Но Хоролсурэна было трудно смутить. Он радостно улыбался, не сводя глаз с сестрицы Чимэд. Потом выяснилось, что я принял за орден ревсомольский значок.

В шатре на столе, покрытом красной скатертью, наверное, уже стоит угощение: деревянные чашки, кувшины с кумысом. Все, кто приехал на надом, надели праздничную одежду, заседлали лучших коней нарядными седлами, надели на них сбрую, украшенную серебряными бляхами. Внезапно послышался шум автомобиля. Кто-то крикнул: «Придержите коней!» Я подумал, что, очевидно, на надом едут те самые русские, с которыми мы познакомились час назад. Вскоре из-за школы выехала знакомая машина, это действительно были русские солдаты. Машина выехала на надомскую площадь и остановилась возле трех белых юрт, позади шатра. Глава нашего сомона Жигэ-дарга вместе с другими начальниками пошел навстречу гостям.

Солдаты спрыгнули на землю, и мужчина в фуражке с блестящим козырьком и со множеством орденских планок на груди, ехавший в кабине рядом с шофером — очевидно, офицер, — улыбаясь, протянул руку Жигэ-дарге. Наш сомонный доктор Цэдэн, очевидно выполняя роль толмача, что-то говорил, размахивая руками. Они, судя по всему, обменялись приветствиями и вошли в шатер.

Праздник начался.

Глава нашего сомона Жигэ-дарга обратился с речью к собравшимся. Потом с противоположной стороны площадки выехали всадники со знаменами. Оркестранты заиграли знакомую мелодию гимна, и все, кто находился в шатре и на площади, встали — и ответственные работники, и почтенные старцы, и простые скотоводы. Русский офицер стоял, приложив руку к козырьку фуражки. Я взглянул на знаменосцев — они водрузили знамя над шатром, прикрепив древко к центральному столбу. Это был государственный флаг. Большое багряное бархатное полотнище — знамя сомонного управления — они укрепили на столбе справа, а знамя кавалерийского отряда с острой пикой и волосяной кистью наверху — на столбе слева. Потом кто-то запел «Интернационал», и все подхватили:

Это есть наш последний и решительный бой.

С Интернационалом воспрянет род людской…

Видя, как поет старый Лузан, широко раскрывая беззубый рот, я начал давиться от смеха, но потом, видимо, и на меня подействовала атмосфера праздничной торжественности, и я негромко запел вместе со всеми.

Я впервые видел торжественное открытие надома и церемонию водружения знамен. Вскоре начались скачки, всадники выехали на дистанцию. Начался первый тур состязания борцов.

Мы с Хоролсурэном разыскали своих одноклассников, поговорили о том, кто куда с осени станет поступать учиться. Условились вечером вместе пойти на спектакль «Кукушка», который покажут в красном уголке. Мы рассказали ребятам о том, как попали на вечернее торжественное заседание, и о том, что видели на концерте. Потом мы принялись бродить по площади. Приставали к заносчивым девчонкам, тыкали плетками в коней, на которых они сидели. Несколько русских попросили дать им коней и пробовали на них проехаться. Когда они, неуклюже взгромоздившись в седло, попытались править, все вокруг стали хохотать. Но вот вышли борцы, состязавшиеся в первом туре. Чтобы увидеть борьбу, мы сели на коней и подъехали к площадке. Первым вышел лидирующий борец Бямба, получивший прозвище «слон». Прыгая вокруг своего секунданта, он плавно взмахивал раскинутыми руками. В другой паре выступал высокий смуглый здоровяк Пэл — прославленный «лев», который не первый год участвовал в состязаниях. Он стоял, расставив ноги, и хлопал себя ладонями по бедрам до красноты. Очевидно, сегодня многие собирались принять участие в борьбе: к площадке подходили мужчины — кто в дзодоках, кто в дэли. Мой старший брат, видимо, тоже собирался бороться. Он был в конце десятки: надев далавч[83], брат прыгал, колыхал, будто крыльями, распластанными руками. Затем появился отец Хоролсурэна. Он быстро подошел ко «льву» Пэлу, снял с него шапку и стал внимательно осматривать его с головы до ног.

— Твой отец приехал! — Я дернул Хоролсурэна за рукав. Он кивнул, давая понять, что и сам уже заметил отца, и сказал:

— Он обещал быть секундантом у «льва» Пэла.

Отца Хоролсурэна считали знатоком национальной борьбы. У него был звучный голос, и, когда он стоял на площадке, чуть расставив ноги и выпятив грудь, он выглядел весьма внушительно.

— Смотрите, смотрите, — зашумели в толпе. — Там русский… русский…

— Что это он собирается делать?

— Чудит…

Желая увидеть, что происходит, я приподнялся в седле. Русский солдат появился на площадке для борьбы. Он смотрел, как прыгают борцы, и пытался подражать им. Его товарищи, весело смеясь, подбадривали смельчака. Солдат, улыбаясь, что-то отвечал им. Приглядевшись, я узнал в новоявленном борце здоровяка, который окатил нас одеколоном.

Старики говорили друг другу:

— Бороться, видно, хочет?..

— Ясное дело!

— Решил попытать счастья, бедняга!

— А кто с ним станет бороться, интересно?

— Поглядим, как справится с нашими русский!

А молодые мужчины подбадривали солдата:

— Молодец!

— Здесь ведь все товарищи! Не бойся!

Солдат, словно удивляясь чему-то, медленно расстегивал пуговицы на своей гимнастерке, с улыбкой глядя по сторонам. Он, кажется, действительно понял, что зрители относятся к нему сочувственно, и поднял обе руки, выставив большие пальцы.

Борцы начали состязаться. Секунданты делали замечания борющимся. «Слон» Бямба и «лев» Пэл одержали верх над своими партнерами, получили в награду борцоги и побежали к судейскому шатру, бросая борцоги зрителям. Тем временем русский, находившийся среди борцов, уже не прыгал, а размахивал распластанными руками. Он как-то чудно надвигался на моего старшего брата, дожидавшегося своего партнера, а потом вдруг, обхватив его за плечи, начал гнуть книзу, чтобы бросить лицом на землю. Брат вначале удивился, но потом, видимо, решил сразиться с ним. Русский схватил брата сомкнутыми руками за шею, приподнял его и начал вертеть. Зрители восхищенно зашумели:

— Какие сильные у него руки!

Русский поставил соперника на колени, немного протащил по земле и отпустил. Тяжело переводя дух, он ждал, пока брат поднимется, а потом крепко пожал ему руку и, улыбаясь, обернулся к своим. Затем он подскочил к армейцу Зэгвэ, носившему звание «сокол», — тот только что облачился в дзодок и как раз выходил на арену. В толпе засмеялись и зашумели. Кто-то крикнул: «Пусть русский возьмет свои борцоги!» Но тут к русскому торопливо подошел секундант «сокола» Зэгвэ, что-то сказал ему, и тот отошел в сторону.

Отец Хоролсурэна приказал нам напоить лошадей, и ослушаться его мы не посмели. По пути мы заглянули в ларек, купили хушуров, поели. Потом зашли в палатки тех, чьи кони участвовали в скачках. Пока мы угощались, закончился второй тур состязаний борцов. Оказалось, русский снова одержал победу. Мой брат рассказывал зрителям, что руки у русского крепкие, как железо, а мускулы твердые, как чугун, и нет на состязаниях ни одного борца, равного ему по силе, хотя приемы монгольской борьбы он знает, судя по всему, плоховато. А отец Хоролсурэна рассказывал старикам:

— Этот русский у себя на родине считается отличным борцом. У русских приемы борьбы совсем другие. Там требуется положить партнера на обе лопатки…

Когда окончился первый этап скачек, в котором участвовали скакуны старше пяти лет, мы попросили русских покатать нас на машине. Потом дали своих коней покататься баянисту и тому солдату, что угощал нас табаком. Мы снова свернули самокрутки и собирались уже закурить, как вдруг наткнулись на председателя сомона и сестрицу Чимэд. Не зная, куда деться от смущения, мы поспешили смешаться с толпой зрителей возле борцовской площадки. Здесь начинался третий тур состязаний, и борцы выбирали себе партнеров. Отец Хоролсурэна громко оглашал звание «льва» Пэла. По традиции громко оглашается звание каждого борца, потом он избирает себе партнера и в его честь произносится хвалебная ода. Кроме того, хвалебная ода провозглашается также и каждому из пяти скакунов, пришедших первыми на скачках.

Пока секунданты оглашали по порядку звания борцов: «лев», «слон», «сокол», сами они прыгали, взмахивая руками, подражая орлам, расправляющим крылья. Русский солдат стоял позади четырех борцов, лихо подбоченясь и надвинув пилотку чуть не на нос. Мы не сводили с него глаз, желая поскорее узнать, кто же будет у него секундантом и представит его собравшимся. Его товарищи сидели на корточках впереди шеренги зрителей, весело переговариваясь. Между тем отец Хоролсурэна, отрекомендовав «льва» Пэла, быстро подошел к русскому солдату, снял с него пилотку с красной пятиконечной звездой, высоко поднял ее на пальцах левой руки и провозгласил:

— Секундант левого крыла, слушайте! Выбираем себе партнера… — И он приятным звучным голосом возгласил хвалебную оду русскому солдату:

Веселый и ловкий, молодой и цветущий, сильный и умелый

Нэхийт — гражданин Советского Союза,

прославленного на весь мир,

пользующегося поддержкой халха-монголов,

уничтожившего всех своих врагов,

возвеличившего свое священное имя,

покрывшего его неувядаемой славой…

Потом он назвал имя молодого борца Доржа и сказал:

— Перед лицом собравшихся здесь аратов померимся силами — таково желание Нэхийта. — И он отошел к зрителям, по-прежнему неся на руке пилотку. Русские принялись аплодировать. Вслед за ними захлопали в ладоши и ребятишки.

После того как «лев» Пэл одержал победу, отец Хоролсурэна снова вернулся на арену — но уже в качестве секунданта русского солдата, которого звали Нэхийт. Его соперником назвался статный сын Тодоя — Дорж из нашего северного бага. Сын Тодоя, зорко посматривая по сторонам, наклонился, захватил щепоть земли, растер ее в руках и, видимо, ждал подходящего момента, чтобы схватиться с русским. А тот шел, наклонив голову и выставив перед собой руки. Он засучил рукава зеленой гимнастерки. Отец Хоролсурэна легонько хлопнул его по спине.

— Послушай, товарищ! Соперник ведь не огонь! — словно перед ним был «лев» Пэл, закричал отец Хоролсурэна, подзадоривая русского. Борцы схватились. Отец Хоролсурэна что-то говорил, подбегая то с одной, то с другой стороны. Я услышал:

— Ну, дорогой товарищ! Глаза смотреть надо. Упал — нельзя! Тогда пропал будет…

Я изумился: где и когда он научился так здорово говорить по-русски? Когда я спросил об этом Хоролсурэна, тот с гордостью ответил:

— Научился в тот год, когда перегонял подаренных коней…

Больше я ни о чем его не спрашивал, поглощенный тем, что происходило на площадке. И вдруг отец Хоролсурэна крикнул:

— Правильно!

Русский солдат обхватил Доржа за поясницу и стоял, высоко подняв его над головой. Тот беспомощно болтал в воздухе ногами. Зрители возбужденно шумели, кто-то из русских вскочил и что-то громко кричал своим, находящимся позади. Русский борец помедлил несколько секунд, а потом опустил противника на землю. Товарищи солдата дружно зааплодировали, отец же Хоролсурэна в знак окончания поединка надел на победителя пилотку и, ведя его за руку, побежал к судейскому шатру.

Во время скачек на этом надоме среди скакунов первым пришел вороной конь Номты из соседнего с нами бага, из скакунов старше пяти лет первым на дистанции пять километров победил скакун Сэры из нашего бага, а чей конь пришел первым на скачках четырехлеток — я не знаю. Помню только, что я не слышал, чтобы это был кто-то из знакомых, поэтому и не интересовался победителем. Что касается соревнования двухлеток, то многие держали пари, что первым придет рыжий конь Ойдова.

На второй день надома на закате солнца состоялись скачки однолеток и боролась последняя пара борцов: «слон» Бямба повалил русского борца на землю, перекинув его через бедро. Затем вручали призы победителям первой и последней пар и провозгласили похвальную оду коню-однолетке, который пришел первым. Обычно наш сомон в качестве призов лучшему борцу и владельцу лучшего скакуна давал коней-двухлеток. Однако на этот раз, хотя борцу-победителю из последней пары уже вручили приз, председатель сомона сказал:

— Товарищи из Советского Союза, с которыми нас связывает горячая дружба, приехали издалека и не только приняли участие в празднике и в состязании борцов — они продемонстрировали свою силу и мужество и сделали наш праздник еще веселее.

Затем он объявил, что товарищ Нэхийт награждается годовалым жеребчиком, и вручил ему гнедого белогрудого коня. Русский солдат был очень обрадован, он низко поклонился зрителям и высоко поднял в руке повод коня. Взволнованные друзья окружили его и, подхватив его на руки, стали подбрасывать кверху. Старики говорили, что этот приехавший издалека солдат, видимо, удачливый и счастливый человек. Некоторые старушки растроганно прослезились.

Русский солдат, как только товарищи поставили его на землю, обнял «слона» Бямбу, крепко пожал ему руку и бросился к отцу Хоролсурэна, крепко обнял его и что-то стал быстро говорить ему.

Вот какой необычный был у нас надом в том послевоенном году.

Говорят, русский солдат то ли в благодарность за то, что отец Хоролсурэна уделил ему внимание и согласился быть его секундантом, то ли в знак того, что больше всех с ним подружился, — этот Нэхийт, или Никита, уезжая, оставил отцу Хоролсурэна своего дареного коня. После этого случая в регистрационной книге нашего сомона появилось новое имя. Это имя непременно упоминалось в период заготовки шерсти и волоса и учета сельскохозяйственной продукции. Отец Хоролсурэна, сдавая весной в кооператив шерсть и волос, неизменно говорил:

— Сдаю шерсть и волос с коня Нэхийта!

А когда переписывали скот, он напоминал:

— У нас ведь пасется еще конь Нэхийта, вы смотрите не забудьте об этом.

Годы шли, лошадка подросла, и ее стали регистрировать уже как взрослого коня.

Отец Хоролсурэна, конечно, надеялся, что русский борец еще раз приедет на надом. И тогда он расскажет Никите, что бережет его коня и каждый год исправно сдает с него шерсть и волос.

Этот чистосердечный человек хотел заверить своего русского друга, что помнит и уважает его. Мне подумалось, что русские солдаты, одолевшие дороги войны и приступившие к мирному труду, показали моим землякам, что они их лучшие и верные друзья, ведь подлинная дружба проявляется чаще всего в повседневных делах.

Перевод Т. Бурдуковой.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1976

ДВОЕ ИЗ ОДНОЙ ДОЛИНЫ

Дорлиг передал дела другому и сидел, ожидая, когда все разойдутся, чтобы уйти незамеченным. Он подробно рассказал своему преемнику о людях, с которыми ему предстоит работать, изо всех сил стараясь скрыть свое настроение — не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о его истинных чувствах сейчас, когда он принял решение уйти с работы.

— Ну что ж, уйду отсюда, дам отдых старым костям. Вернусь к технике, возьмусь за баранку. Была бы специальность, а работа всегда найдется. У меня же есть диплом, — со смехом сказал он девушке, заведующей канцелярией. Но она уловила в его голосе нотку обиды, которую Дорлиг не в силах был скрыть, заметила глубокие морщины на лбу и неестественную улыбку Дорлига и пожалела его.

— Хорошо, когда у человека есть диплом. Тогда он нигде не пропадет, — сказала она, чтобы подбодрить его.

Дорлиг благодарно кивнул ей и вышел. Громко хлопнула за его спиной дверь, точно отмечая, что он никогда больше не войдет сюда. Дорлиг спустился по ступенькам каменного крыльца и решительно зашагал через двор, засунув руки в карманы широкого черного пальто. Он и сам не знал, куда идет, и постепенно гордый, решительный шаг его замедлялся, угасала улыбка, которую он старался удержать на губах. Снова вспомнилось ему, как он просил проверить еще раз все документы, как обсуждали его на собрании управления, и снова поднялась в душе обида. Ему никого не хотелось сейчас видеть, и потому он шел, выбирая самые глухие переулки. И все же не избежал встречи: по переулку шла женщина-письмоносец с коричневой сумкой на боку. Даже ее он не хотел видеть в эту минуту, точно в приказе об увольнении была и ее подпись. «Позавидуешь этой женщине: уже лет десять ходит она по одной и той же дороге со своей сумкой, то пустой, то полной. Впрочем, я-то буду работать на машине, — гордо подумал он, — неплохо было бы стать шофером аймачного управления. Это неплохая работа, я же знаю хозяйство. Постой! Я даже не успел прочесть приказ — постеснялся этой девчонки из канцелярии. Интересно, что там?» Он спрятался за угол дома, чтобы никто не увидел его, и вынул из кармана тонкий листочек. Ветер вырывал бумагу из рук, он с трудом разбирал неясный шрифт: «Не считался с мнением коллектива, халатно относился к порученной работе, утратил чувство ответственности, не выполнял план, проявил отставание в работе».

«Ну что ж. Пусть будет так. Похожу в отсталых. У меня есть диплом, есть знания. Пусть проверят. Зря только слова тратили, писали все это. Я вот читал недавно в газете передовицу, перепечатанную из «Унэн»[84], где говорится о весенней посевной кампании. Не зря я в последние годы занимался в кружке конкретной экономики — теперь неплохо разбираюсь в этих вопросах. Сейчас наша партия и правительство принимают все меры для увеличения поголовья скота, обращают внимание на постройку хашанов. Я знаю, например, что Советский Союз сделал новые шаги в освоении космоса. А меня записали в отсталые».

Он сердито смял тонкую бумагу и отбросил в сторону. Потом снова зашагал, подняв высокий воротник пальто и наклонив голову. Он искоса поглядывал из-под козырька светлой теплой кепки, нахлобученной на лоб так, что видны были только оттопыренные губы да выступающий вперед подбородок.

Дорлиг проходил мимо стройки. Сквозь щели забора он увидел, как девушки в забрызганных краской и известью комбинезонах подносят каменщикам кирпич. Дорлиг презрительно усмехнулся: «Неужели я хуже этих замарашек?» До него донеслись какие-то звуки — не то смех, не то пение. Дорлиг прислушался. Да, они и в самом деле пели. «Как они могут петь и смеяться здесь, на стройке. Среди всей этой грязи и пыли, — досадовал он. — И вообще, какие могут быть песни во время работы!» Дорлиг сердито зашагал прочь. Он и сам не заметил, как очутился возле дома. Вошел, с громким стуком захлопнул дверь.

Сынишка, неуклюже и неуверенно ступая, подбежал к нему и обхватил его колени. Но Дорлиг резко оттолкнул его, и малыш упал. Не обращая внимания на плачущего ребенка, он скинул пальто и шапку и швырнул их прямо в детскую кроватку, стоявшую слева от входа. Взял низенький стульчик и присел к столу. Закрыл глаза, словно от боли, потом осмотрелся и закурил. Жена стирала возле двери. Она отерла рукой пот со лба, в упор посмотрела на мужа и, подойдя к плачущему сыну, сказала:

— Ну что же ты стоишь на дороге, говорила я тебе — сюда нельзя.

Дорлиг молча снял с чайника крышку, заглянул внутрь и недовольно спросил:

— Ты даже чаю не приготовила? И чем только ты занималась без меня?

— Да стирала, вот и не успела.

— Ну и ну! Даже чашки и тарелки не могла вымыть. — Он резко отодвинул посуду с остатками еды и швырнул к печке окурок. А сам, как был в сапогах и одежде, плюхнулся на покрытую белым покрывалом постель и уставился в потолок. Сквозь дымник он видел серое от пыли небо, по которому плыли редкие облака. Дети расшумелись. Дорлиг бросил на них недобрый взгляд и сердито прикрикнул:

— Да тише вы, говорят же вам. Что за дети, слов не понимают.

Мальчик снова подошел к нему, но Дорлиг оттолкнул ребенка.

— Иди, иди отсюда и вытри нос! Иди к маме!

Дорлиг закуривал одну папиросу за другой и, не докурив до половины, бросал прямо через чайный столик к печке. Это у Дорлига было признаком скверного настроения. В спокойном состоянии он выкуривал папиросу до самого мундштука. Уж Дулме-то это было хорошо известно. «Что-то случилось», — подумала она, но расспрашивать мужа не решилась.

Дулма работала учительницей в начальной школе. Каждое утро она становилась учительницей, которая учит тридцать чужих детей, а вечером, переступив порог собственного дома, превращалась в мать двоих детей. Что делает ее муж, где он работает — об этом она узнавала случайно, из его разговоров с посторонними людьми. Дорлиг очень редко делился с ней. Да если и говорил о своей работе, то очень односложно: «Опять ругали. Надоело…» Дулма догадывалась о неудачах мужа, постоянно страдая от мелких ссор.

Она вымыла посуду, развела огонь, сварила чай и приготовила ужин. Неожиданно в дверь заглянул сосед. Дорлиг очень обрадовался, тут же вытащил и поставил на стол бутылку. Они выпили по рюмке, и Дорлиг, захмелев, стал жаловаться:

— Знаешь, меня уволили с работы, лишили семью последнего куска. Отстал, говорят. А я считаю: ничего они не понимают. Вот ездил я в командировку в худон. Так я в доме, где ночевал, заставлял всех — и старых, и молодых — делать по утрам зарядку. Разве это не культурное воспитание масс? Я, убеждал людей, что надо увеличить поголовье верблюжьего стада, объяснял, что нужно получать от каждой верблюдицы не менее двух верблюжат. А недавно ездил по худонам — руководил постройкой загонов. Ведь, если возрастет поголовье верблюжьих стад, нужно подготовить место для молодняка. Но наше начальство ничего не поняло. Не оценили моего усердия.

Сосед подумал, что Дорлиг мечтает о несбыточном, но все-таки решил поддержать друга:

— И то правда. Если верблюдицы начнут приносить по два верблюжонка, в нашем айле сразу увеличится верблюжье стадо.

— Ну в том-то и дело. — Дорлиг широко открыл глаза. — Да только трудно проводить в жизнь новое с людьми, которые не хотят работать согласованно. За себя я не боюсь. Все же какой-никакой, а диплом у меня есть. Неужели я останусь без дела? — отрывисто сказал он и притопнул ногами, точно в такт какой-то песенке. Дулма, которая сидела в сторонке, проверяя тетради учеников, не могла не слышать слов мужа. Она только подумала про себя: «Что он затевает? Непонятно. То ли ехать куда-то собирается, то ли здесь решил устраиваться на работу… А впрочем… разве его поймешь…»

Утром, когда Дулма открыла дымник и стала растапливать печь, Дорлиг раздвинул занавески у кровати, вытянул руки с короткими узловатыми пальцами, потянулся, закурил папиросу и сказал:

— Я теперь безработный и могу спать хоть до полудня, так нет, проснулся ни свет ни заря.

Сказал он это очень добродушно — видно, не сомневался, что надолго без работы не останется. Дулма тихонько вздохнула и промолвила:

— Ну что ж…

Это означало: «Ты все равно меня не послушаешь».

Пуская струйки папиросного дыма, Дорлиг обдумывал план действий: «Я нигде не пропаду. В городе у меня есть знакомые. Можно обратиться к Жамцу, он начальник, подыщет какую-нибудь работу. Жамц любит поесть — когда режет жирную грудинку, так и сияет от удовольствия, а тетушка Дэжэ так просто едва в двери проходит. Хорошая женщина, характер у нее как сахар. Сегодня же надо написать письмо Жамцу. Он, возможно, найдет мне работу у себя». Дорлиг бодро вскочил с кровати, поспешно выпил чаю и вышел на улицу.

День стоял удивительно ясный. Люди давно уже разошлись на работу. Было тихо. К новым кварталам маленького городка строители тянули линию электропередачи. Один из электриков работал на самом верху на столбе, другой на земле раскручивал моток провода. Они громко переговаривались, Дорлиг посмотрел вверх, где работал монтер, и подумал: «Опасная работа, упадешь с такой высоты — костей не соберешь». И зашагал дальше, распахнув широкое черное пальто.

Старик Санж, возивший воду для школы, неторопливо погонял верблюдов, которые тащили повозку с железной бочкой, и громко пел:

Дай железную повозку,

Привезу тебе дрова,

Дай сестру свою родную…

Он не допел последней строки, а тихо прошептал ее и запел следующий куплет:

Дай казахскую повозку…

«Вот рябой Санж сколько лет уж возит лед и воду, от такой работы с ума сойдешь», — подумал Дорлиг. Мимо проехала грузовая машина, Дорлиг не успел разобрать, кто за рулем. «Шофер! Вот это работа! И все же я постараюсь найти себе что-нибудь другое, а это — на крайний случай, если ничего другого не подвернется. Да и велико ли счастье быть шофером? Не такой уж легкий хлеб… То ремонт нужен, то застрянешь где-нибудь зимой на проселочной дороге… Голодать да мерзнуть! Не такой уж сладкий это кусок». И чем больше размышлял он о профессии шофера, тем больше трудностей вспоминалось ему. И тут он увидел продавца магазина Гонио, который вез на подводе муку и крупу со склада. «Вот работа продавца подходит умному человеку. А что, если недостача? Да и вообще, ходить, как этот Гонио, целый день выпачканным в муке… Даже одеться прилично нельзя». Дорлиг зашел на почту и отправил письмо заместителю начальника городского треста Жамцу. Выполнив это важное дело, он снова отправился бродить по городу. Городок был маленький, Дорлиг то и дело встречал знакомых. Одному он говорил: «Ушел с работы, решил в столицу перебраться». Другому, которого почти не знал, сказал: «С начальством не сработался, вот и уволили». Он увидел молодого парня, кочегара котельной: стоя возле железной ограды, тот весело разговаривал с девушкой в накинутой на плечи куртке. «Вот странный парень, весь в саже и золе. Да и девица кривляка, смеется как-то неестественно». И вдруг он узнал в девушке старшую дочь своего бывшего начальника, она работала медсестрой в больнице. Раньше он всегда приветливо здоровался с ней, спрашивал о делах, о здоровье, но теперь это было уже ни к чему, и он решил пройти мимо. Однако девушка узнала его и поздоровалась издалека:

— Как поживаете, Дорлиг-гуай?

— Спасибо, хорошо, — ответил он и поспешил завернуть за угол дома. Он так торопился, что чуть не упал в яму, выругался и зашагал дальше. Он шел по какому-то узенькому переулку и внезапно оказался в тупике: дорогу преградила стройка, и проход был закрыт. Он очень рассердился, будто кто-то специально загородил ему дорогу. «Вот еще новость! Строим криво и косо, но строим без конца». На самом деле дом был очень хорош. На улицах устанавливались лампы дневного света. «Хорошо хоть ночью в яму не свалишься, не будешь спотыкаться на каждом шагу. Когда только их успели поставить? Правда, я давно не выходил вечером из дома и не обращал внимания на то, что делается вокруг». Он остановился и тут вдруг услышал за спиной знакомый радостный голос:

— Добрый день, Дорлиг! Как живешь?

Позади него, улыбаясь, стоял Большой Сансарай — точно из-под земли вырос. Он держал в руках рейку, за широкой опушкой шапки торчал карандаш. Дорлиг вскинул глаза, и слова застряли у него в горле.

— Ничего.

— Как работа? — Длинное лицо Сансарая, казалось, стало еще уже.

— Хорошо, — спокойно ответил Дорлиг.

Сансарай вынул из кармана пестрого от краски комбинезона «Беломор», предложил Дорлигу и закурил сам.

— Слышал я о твоих делах. Ну а сам-то ты что думаешь?

— Да еще окончательно не решил.

Сансарай оживился:

— Мы с тобой земляки. Иди к нам на стройку! Это дело неплохое. Конечно, камни и песок нелегко таскать, зато платят у нас хорошо.

Дорлиг молча кивал головой, а сам размышлял: «Ну что такое стройка? Разве это профессия! Я же бухгалтер, а Сансарай меряет всех на свой аршин. Сансарай — это Сансарай, а Дорлиг — это Дорлиг». Он припомнил один случай из жизни своего земляка. Несколько лет назад Сансарая, как отличника производства, решили повысить и перевели на работу в трест. И тут он начал вздыхать: «Тоскую я без свежего воздуха. Ох, тяжело мне сидеть за столом!» Он то и дело выходил на улицу и смотрел, как на стройке, расположенной по соседству, каменщики кладут стены. Всего два месяца проработал он в конторе, а потом снова ушел на стройку. Сансарай вообще был из тех, кому не нужна карьера. В армии он был капитаном — и если бы пошел по военной части, то теперь был бы самое меньшее полковником. Но он и думать об этом не хотел.

А Сансарай продолжал:

— Так что же ты думаешь о работе на стройке? Подумай, это хорошая работа, настоящая мужская работа. Сейчас и в городе, и на селе большое строительство.

— Нет, Сансарай, сам подумай, какой из меня строитель, у меня и специальности строительной нет, — отговаривался Дорлиг.

— Так ведь и у меня вначале не было специальности. Научишься. И полюбишь…

За разговором они не заметили, как подошли к дверям столовой, и Сансарай предложил:

— Зайдем пообедаем, заодно и поговорим.

Дорлиг неохотно вошел. В столовой, где, как считал Дорлиг, обедали одни рабочие, было очень шумно. Сансарай, возбужденно блестя глазами, продолжал уговаривать Дорлига:

— Ты еще не знаешь, какое это счастье — быть рабочим! Как прекрасно созидать! Ну подумай сам: выполнишь работу, получишь зарплату, можно и с приятелями выпить, можно и на вечер пойти. Я сам отвечаю за порученное мне дело, я ни от кого не завишу. Ну, что ты на это скажешь? — Он говорил почти без передышки.

В зал вошел рябой Санж и, стараясь перекричать всех, обратился к Сансараю:

— Ох, Сансарай, скоро ли ты избавишь меня от этой телеги? Побыстрее веди водопровод на стройку.

— Не спеши, старик. Не успеешь оглянуться, как возьмешь в руки чайник и прямо из стены побежит вода. Вари себе чай…

— Посмотрим! — Санж рассмеялся. Заткнув шапку за пояс, он взял обед и уселся за стол.

Дорлиг с плохо скрытой неприязнью следил за их разговором и оглядывал шумный зал: «Маловато культуры». Вошел приятель Сансарая и обратился к нему:

— Приходи к нам сегодня вечером. Сыграем партию. В прошлый раз ведь ничья была.

— Так ты же подставил мне короля, — закричал Сансарай, едва прожевав кусок мяса, и так налег на спинку стула, что она затрещала.

«Как они ведут себя, как разговаривают! Культуры никакой! Это начальство здешнее виновато в том, что они такие темные. Столичные рабочие совсем другие. Они ведут себя совсем иначе». У Дорлига совершенно не было желания слушать Сансарая, и он пропускал все его слова мимо ушей, наконец не вытерпел и сказал:

— Нет, Сансарай, я решил переехать в столицу, думаю устроиться там.

Сансарай прямо подскочил на стуле.

— Ты что, думаешь, нас с тобой там только и не хватает? Думаешь, здесь мы лишние? Ты полагаешь, что в городе ты будешь лежать на боку, а тебе из Кобдо и Улясутая будут возить мясо к обеду? — Сансарай громко захохотал.

Они расстались, так ни о чем и не договорившись. Правда, Дорлиг обещал подумать.

Через несколько дней Сансарай из разговора со знакомыми узнал, что тот снова говорит о переезде в город. Сансарай покачал головой:

— Вот бедолага! Все стремятся в город, а что их там ждет — неизвестно. Сейчас такое время, когда везде нужны грамотные и толковые люди. Дорлиг сам себе вредит. Жаль, я не смог убедить его. Работать на стройке — это же очень интересно. А я не смог ему объяснить!

Сансарай во всем винил себя. В этот день он даже работать не мог в полную силу, даже кирпичи у него, казалось, ложились неровно. Наконец он решил вечером сходить домой к Дорлигу и еще раз поговорить с ним. На этот раз он надеялся подыскать убедительные аргументы «Уж я ему все разобъясню, пусть хоть лоб треснет!» Но, подойдя к дому приятеля, он понял, что растерял все слова. «Что же я скажу ему?» — огорченно подумал Сансарай и вошел в юрту. Дулма гладила детское белье и что-то тихонько напевала. Они поздоровались.

— Дорлиг дома? — спросил Сансарай.

— Нет.

Он вздохнул.

— Уехал в столицу?

— Да нет же! Он что, вам должен? — спросила она первое, что пришло в голову.

— Нет-нет! Я просто зашел узнать, как жизнь, как дела.

— Он, наверное, где-нибудь здесь, неподалеку, — сказала она, продолжая прерванную работу.

Сансарай вышел из юрты. «Когда ты придешь, мы с тобой потолкуем», — подумал он.

Перевод Л. Карабаевой.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1976

БАГРЯНЫЙ ГОРИЗОНТ

На закате прохладный ветер стих. Верхушки ковыля, истерзанного его порывами, поднялись, и холмы сразу похорошели. Спокойно легла и кошма дымника, теперь струйка дыма вилась вверх. Две юрты, большая и маленькая, появились на этом кочевье, очевидно, совсем недавно. Возле одной из них, прикрыв рукой глаза, стоит высокая девушка. Она смотрит на запад.

Золотые лучи заходящего солнца освещают ее смуглое лицо. На привязи около юрты вертятся верблюжата и дремлет, понурив голову, черный толстоногий конь.

Девушка входит в юрту. Здесь все просто, но заботливые руки сделали ее нарядной и уютной. Отец девушки пьет чай. Лицо его обожжено солнцем и ветром. Поставив чашку, он спрашивает:

— Мядаг! Овец еще не видно?

— Пока нет.

— Должны сейчас прийти. Они разжирели, как свиньи! Не зря сын Цэвэла учился. Здорово в скоте разбирается. Все по часам считает: сколько пасет, сколько поит. Теперь и моя старая голова кое-чему научилась.

Жена слушает мужа внимательно. Дочь тоже не прерывает отца. Вынув из сундука круглое зеркальце, она старательно прихорашивается. Затем повязывает красный шелковый платок и выходит во двор. К чему бы девушке так долго глядеться в зеркало и наряжаться, если она собирается всего лишь за аргалом?

Оранжевый горизонт отливал медью. Узенькая полоска белого облачка в отблесках заходящего солнца казалась украшенной золотом. Неподалеку темным пятном выделялся круглый холм. Обычно желтый, ковыль, торчащий на его гребне, казался нарисованным черной тушью на золотистом фоне.

С корзинкой за спиной Мядаг шла на запад. В руках у нее были маленькие грабельки, которыми она собирала помет. Незаметно девушка довольно далеко отошла от дома. Поднявшись на круглый холм, она стала смотреть туда, где зашло солнце. Там, на фоне огненного горизонта, отчетливо выделялся силуэт всадника, окруженного стадом овец, которые медленно брели ей навстречу.

Девушка радостно всплеснула руками, обернулась и посмотрела в сторону дома. Из юрты Цэвэла тянулся дым. Старик то и дело выбегал наружу — наверное, он очень волновался. Мядаг задумалась. Улыбка скользнула по ее лицу: то ли она вспомнила о чем-то хорошем, то ли предчувствовала счастливую встречу.

На память ей пришло детство. Девочкой она часто ходила с Цэвэлом собирать аргал. Набрав полную корзинку, они садились отдохнуть, и Мядаг приставала к Цэвэлу, требуя, чтобы он рассказал ей сказку о кривой косуле.

Семья Мядаг много лет кочевала по соседству с семьей Цэвэла. Вступив в объединение, они снова поселились рядом. И вот их семьям поручили пасти стадо из шестисот овец. В это лето все аймачные объединения пасли скот по новому методу Героя труда Очира. Не хотели отставать от других и они. В начале осени отец Мядаг и сын старого Цэвэла угнали овец на отгонные пастбища. Сегодня отец вернулся домой. А сейчас в золотых отблесках заходящего солнца возвращался и сын Цэвэла.

В голове Мядаг теснились, набегая друг на друга, мысли о прошлом.

…В то лето ей было четырнадцать лет. Сын Цэвэла приехал с женой из города отдохнуть. Сидя на хойморе, молодой нарядный сын Цэвэла раздавал горстями сладости приходившим в юрту ребятишкам. Мядаг, как дочери соседа, он дал две полные горсти конфет. Когда Мядаг брала их, на нее повеяло чем-то душистым. Идя в гости, сын Цэвэла надевал коричневый шелковый дэли и серую шляпу. Его сафьяновые сапоги, начищенные до блеска, приятно поскрипывали. Мядаг и другие соседские девочки во все глаза смотрели на молодого человека и перешептывались: «Какой красивый дэли! Сапоги-то, сапоги какие!» Мальчишки играли в старшего брата и подражали его походке. А Мядаг, изумленно разглядывая городской наряд невестки Цэвэла, думала, станет ли она хоть когда-нибудь похожей на нее. Через несколько дней сын Цэвэла уехал.

Прошло два года. Однажды тишину осенней ночи нарушил цокот копыт и звон стального стремени — кто-то приехал. Вскоре в доме Цэвэла застучали поварешкой о котел, послышались оживленные голоса. Кто же это? Отец Мядаг, забрав трубку и табак, вышел посмотреть. Мядаг тоже очень хотелось пойти к соседям, но она стеснялась: вдруг там сын Цэвэла? Вернулся отец уже за полночь, захмелевший и веселый. Ну, ясно, гость издалека!

Назавтра, найдя предлог, Мядаг пошла к Цэвэлу. И правда, его сын приехал. Едва Мядаг вошла, как он воскликнул:

— Мядаг! Нет, вы посмотрите, какая она большая!

— Нужно встать на корзинку, чтобы поцеловать ее, да и то, пожалуй, не достанешь, — сказал старый Цэвэл.

Мядаг смутилась и села, прислонившись к квадратной корзине для аргала.

— Может быть, ты все-таки поздороваешься со старшими? — засмеялся сын Цэвэла.

Мядаг, смутившись еще больше, подошла к молодому человеку и робко ответила на его рукопожатие.

Днем, когда Мядаг доила коз, к ней подошел старый Цэвэл.

— Вот уж спасибо так спасибо!.. Сын насовсем приехал. А то сидел бы в городе да стучал на машинке, пока в начальники не вышел. Теперь будет овец пасти, героем станет. Воздух у нас в степи для этого подходящий! Спрашивал о невестке — ничего толком не говорит… расстались они… О родной Гоби сын очень тосковал.

Дни шли за днями. С той поры в третий раз распустились голубые анемоны. Зимними ночами сын Цэвэла и Мядаг вместе сторожили овец, весенними — принимали приплод, не раз попадали в пургу и град. Мядаг полюбила этого мужественного и сильного человека. Если он уезжал, она скучала и много думала о нем.

Сейчас, наполнив корзинку аргалом, Мядаг присела на землю. От пламенно-красного горизонта прямо на нее двигались тучные овцы. Недаром несколько месяцев провели они среди свежей зелени степного пастбища. Вздымая клубы пыли, подъехал и сын Цэвэла. Мядаг отвела глаза. Потом, чуть-чуть улыбаясь, искоса взглянула на него. Солнце и ветер задубили его кожу: ведь он все лето ездил по долине, то здесь, то там раскидывал свою синюю палатку. Молодой человек соскочил с коня и подошел к девушке.

— Здравствуй, Мядаг!

— Здравствуйте!

— Что-нибудь случилось?

— Ничего…

— Ты какая-то странная.

Мядаг молчала. Вертя в руках повод, он подошел ближе и взял ее за руку.

— Ты меня встречала?

Мядаг ощутила ветер и солнце. Сын Цэвэла, глубоко вздохнув, посмотрел на щеку девушки, освещенную золотыми лучами заходящего солнца. Мядаг прильнула к молодому человеку и посмотрела на запад. Горизонт еще багровел, но синий туман уже заволакивал все вокруг. А девушка думала, что сияние на горизонте исходит от человека, стоящего рядом с ней.

— Мядаг, а некоторые считают нашу Гоби никудышным местом!

— Кто же?

— Моя жена. Из-за этого она и осталась в городе. Три года я ждал ее… Не приехала. А я все мечтал, что она когда-нибудь встретит меня…

Мядаг молчала. Молчал и сын Цэвэла.

— Пошли — наконец сказал он. — Ты славная девушка…

Мядаг наклонилась за корзинкой, но сын Цэвэла опередил ее, вскинул ношу за плечи и зашагал позади отары. Девушка шла рядом, ведя в поводу его коня. На четко обрисованный гребень холма упал отблеск солнца и осветил лица молодых людей. И на багряном фоне заходящего солнца в желтой пыли, поднятой стадом, старики увидели два силуэта: мужчины с корзиной за спиной и девушки, ведущей в поводу коня.

Перевод Л. Герасимович.

Примечания

1

Сомон — территориально-административная единица МНР, сельский район. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Тахь — дикая лошадь Пржевальского; когда-то обитала на территории всей Монголии, теперь встречается только в Гоби.

3

Хайрхан — букв.: священный. Так монголы почтительно называют любую гору, даже если знают ее настоящее имя. Считается предосудительным, когда гость или приезжий называет имя горы, ибо это может вызвать гнев ее духа-хранителя, который может наслать бедствия.

4

Богдо-Ула — букв.: священная гора; горная вершина недалеко от Улан-Батора.

5

Дэли — верхняя одежда, покроем напоминающая халат. Далемба — род хлопчатобумажной ткани.

6

Гуай — вежливое обращение к старшим; часто употребляется и в значении «дядя».

7

Аргал — сухой овечий помет, используемый в Гоби как топливо.

8

Сайн байну — здравствуй.

9

Хошун — удел, феодальное владение в старой Монголии.

10

Аймак — крупная единица административно-территориального деления, область.

11

Мангар — простофиля, оболтус.

12

Хушур — мясной пирожок.

13

Архи — молочная водка; иногда вообще спиртной напиток.

14

Борцог — род печенья, изготовленного на масле.

15

Карагана — род кустарника.

16

Тоно — дымовое отверстие в крыше юрты.

17

Хоймор — северная сторона юрты, почетное место для гостей напротив входа.

18

Красный табак — русская махорка; китайский табак назывался зеленым.

19

Худон — сельская местность.

20

Айл — группа юрт, принадлежащих одной семье, кочевое хозяйство.

21

Арул — сладкий сушеный творог.

22

Дзодок — специальный борцовский костюм с наплечниками и короткой спинкой.

23

Надом — ежегодный праздник, во время которого проводятся состязания в трех видах спорта — борьбе, стрельбе из лука и скачках.

24

Хурмуста — небесное царство; здесь: властелин небес, Дракон.

25

Мандал-Гоби — столица Среднегобийского аймака.

26

Тэрлик — легкий летний халат.

27

Гутулы — сапоги на толстой подошве, с загнутыми носами и расшитыми голенищами.

28

Хармык — ягоды селитрянки, низкорослого колючего кустарника; имеют кисло-соленый вкус.

29

Укрюк — длинный шест с петлей на конце для ловли лошадей в табуне.

30

Бозлог — грызун из семейства сурков, обитающий в Гоби. Местные жители употребляют его мясо в пищу.

31

Далан-Дзадгад — столица Южно-Гобийского аймака.

32

Тарбаган — степной сурок.

33

Олгой-Хорхой — Большой червь; мифическое существо, испускающее смертоносный свет. Алмас — дикий или снежный человек; изредка — ведьма.

34

Уртон — поселок или станция, где проезжающие меняли лошадей; также протяженность перегона между уртонными станциями, равная примерно 30—40 км.

35

Джаса — административный орган. Работал под контролем маньчжурско-китайской администрации.

36

Обо — святилища в честь духов — хозяев местностей, сооружавшиеся в виде куч камней на возвышенных местах, перевалах и перекрестках дорог.

37

Жин — мера веса, равная приблизительно 0,6 кг.

38

Дарга — начальник, главный.

39

В соревнованиях в отдельные годы принимают участие до 500 пар борцов. Продолжают борьбу только победители. После пятого тура борцам присуждаются почетные звания. Звание «слона» получают борцы, прошедшие девятый тур, «льва» — одиннадцатый. «Исполином» становится «лев», дважды выигравший состязание.

40

Аха — старший брат; употребляется и как уважительное обращение к незнакомым мужчинам.

41

Бозы — крупные пельмени, приготовленные на пару.

42

Эгчэ — старшая сестра; употребляется и как уважительное обращение к незнакомым женщинам.

43

Раньше в Монголии торговать молочными продуктами считалось большим грехом.

44

День Собаки — один из дней двенадцатидневного цикла лунного календаря монголов.

45

Урс — праздник нового приплода.

46

Хадак — узкий шелковый платок, символ благополучия.

47

Баг — старая низовая административная единица, объединявшая в среднем семь — десять единоличных хозяйств. После победы кооперативного движения была упразднена.

48

Хуа — китайская игра в пальцы, сопровождаемая пением.

49

Халхасцы — жители Халхи, основной части современной Монголии.

50

Доншур — пустомеля, пустобрех.

51

Бяртзан — искаженное «партизан».

52

Хурут — спрессованный творог.

53

Хашан — загон для скота, огороженное место.

54

Хотон — стойбище, группа юрт.

55

Хонгор-зул — степной цветок.

56

«Три печальных холма» — музыкальная драма Дашдоржийна Нацагдоржа, основоположника современной монгольской литературы.

57

Борц — вяленое мясо.

58

Дзут — бескормица и падеж скота, вызываемые сильными снегопадами или гололедицей.

59

Бадарчин — странствующий ламаистский монах.

60

Шабинар — послушник в монастыре.

61

Тарак — особым способом приготовленная простокваша.

62

Лан — мера веса для драгоценных металлов, около 37 г.

63

Аргали — вид горного барана.

64

Бодок — тушка животного, запеченная с помощью раскаленной речной гальки.

65

Цокту-тайджи (1580—1637) — выдающийся поэт и исторический деятель средневековья, боровшийся за объединение Монголии.

66

Юндэн и Хоролма — персонажи музыкальной драмы Д. Нацагдоржа «Три печальных холма».

67

Имеется в виду 1951 год.

68

Цам — религиозная мистерия, ритуальные танцы в масках, изображающих различных животных.

69

Гавджи — третья ученая степень у лам.

70

Унины — жерди, поддерживающие крышу юрты.

71

Хошлон — широкая тесьма, которой перетянут войлок на стенах юрты.

72

Аман-хур — музыкальный инструмент типа губной гармоники.

73

По обычаю перед трапезой было принято принести жертву духам: плеснуть немного чая или спиртного в огонь.

74

Год Голубой обезьяны — по европейскому календарю 1944 год.

75

Цаган Сар — Новый год по лунному календарю.

76

Гандан — действующий буддийский храм в Улан-Баторе.

77

Здесь игра слов: Улан-Батор означает «красный богатырь».

78

Шинст — так называли горы, покрытые лиственничным лесом.

79

Тохой — мера длины, равная 0,32 метра.

80

Смысл этой пословицы в том, что внешность часто бывает обманчивой.

81

Во время скачек на надоме наездниками были дети от 8 до 12 лет.

82

Шанзы и хучиры — национальные музыкальные инструменты.

83

Далавч — костюм борцов, напоминающий крылья.

84

«Унэн» («Правда») — орган ЦК Монгольской народно-революционной партии и Совета Министров МНР.

Content

Избранное

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР СОРМУНИРШИЙНА ДАШДОРОВА

ГОБИИСКАЯ ВЫСОТА Роман-дилогия

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая ПРОСТАЯ ДУША

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть вторая НОВЫЙ АЙЛ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

КНИГА ВТОРАЯ

Часть третья К ГОРОДУ…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

БОЛЬШАЯ МАМА Повесть РАССКАЗЫ

БОЛЬШАЯ МАМА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

НОВЫЙ ГОД СРЕДИ ЗВЕЗД

НАДОМ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

ДВОЕ ИЗ ОДНОЙ ДОЛИНЫ

БАГРЯНЫЙ ГОРИЗОНТ

Примечания