ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СТАЙЛЗ

Посвящается моей матери

1

Я ПРИЕЗЖАЮ В СТАЙЛЗ

Необычайный интерес, вызванный нашумевшим в свое время «убийством в Стайлз», сегодня уже заметно поутих. Однако вся история получила в те дни такую широкую огласку, что мой друг Пуаро и сами участники драмы попросили меня подробно изложить обстоятельства этого дела. Надеемся, что это положит конец скандальным слухам, до сих пор витающим вокруг этой истории.

Постараюсь коротко изложить обстоятельства, благодаря которым я стал свидетелем тех событий.

Я был ранен на фронте и отправлен в тыл, где провел несколько месяцев в довольно неприглядном госпитале, после чего получил месячный отпуск. И вот, когда я раздумывал, где его провести (поскольку не имел ни друзей, ни близких знакомых), случай свел меня с Джоном Кавендишем. Виделся я с ним крайне редко, да мы никогда и не были особыми друзьями. Он на добрых пятнадцать лет был старше меня, хотя выглядел гораздо моложе своих сорока пяти. В детстве я часто бывал в Стайлз, в поместье его матери в Эссексе, и мы долго болтали, вспоминая то далекое время. Разговор закончился тем, что Джон предложил мне провести отпуск в Стайлз.

– Мама будет рада вновь увидеть тебя после стольких лет, – добавил он.

– Она в добром здравии? – поинтересовался я.

– О да. Наверное, ты слышал – она снова вышла замуж!

Боюсь, что я не сумел скрыть своего удивления. Отец Джона, после смерти первой жены, оказался один с двумя детьми, и миссис Кавендиш, которая вышла за него замуж, была, насколько я помню, женщиной хотя и привлекательной, но уже в возрасте. Сейчас ей, видимо, было не меньше семидесяти. Я помнил, что она была натурой энергичной, властной, но весьма щедрой и к тому же обладала довольно большим личным состоянием. Постоянная помощь бедным и участие в многочисленных благотворительных базарах даже принесли ей определенную известность.

Усадьбу Стайлз-Корт мистер Кавендиш приобрел еще в самом начале их совместной жизни. Находясь полностью под влиянием жены, он перед смертью завещал ей поместье и бóльшую часть состояния, что было весьма несправедливо по отношению к двум его сыновьям. Впрочем, мачеха была исключительно добра к ним. К тому же братья были совсем маленькими, когда мистер Кавендиш женился вторично, и всегда считали ее родной матерью.

Младший из братьев, Лоренс, был утонченным молодым человеком. Он получил медицинское образование, но вскоре оставил практику и поселился в поместье. Лоренс решил посвятить себя литературе, хотя стихи его не имели ни малейшего успеха.

Джон занимался некоторое время адвокатской практикой, но жизнь сквайра[1] была ему больше по нутру, и вскоре он тоже поселился под родительским кровом. Два года назад он женился и теперь жил в Стайлз вместе с супругой, хотя я сильно подозреваю, что он предпочел бы получить от матери большее содержание и обзавестись собственным домом. Однако миссис Кавендиш была из тех людей, которые устраивают жизнь так, как удобно им, полагая, что все остальные должны прилаживаться. Что ж, она была права, ведь в ее руках был самый сильный аргумент – деньги.

Джон заметил мое удивление по поводу замужества матери и уныло усмехнулся.

– На редкость гнусный тип, – резко выпалил он. – Поверь мне, Гастингс, наша жизнь стала просто невыносимой. Что же касается Иви... Ты ведь помнишь ее?

– Нет.

– Да, видимо, ее тогда у нас еще не было. Она компаньонка матери, скорее даже ее советчица во всех делах. Все знает, все умеет! Эта Иви для нас просто находка. Конечно, не красавица и не первой молодости, но в доме она буквально незаменима.

– Ты говорил о...

– Да, я говорил об этом типе. В один прекрасный день он неожиданно свалился нам на голову и заявил, что он троюродный брат Иви или что-то в этом роде. Иви не выглядела особенно счастливой от встречи с родственничком. Было сразу видно, что этот тип совсем ей не нужен. У него, кстати, огромная черная борода, и в любую погоду он носит одни и те же кожаные ботинки! Однако мамаша сразу к нему расположилась и сделала своим секретарем. Ты ведь знаешь, она всегда состоит в доброй сотне благотворительных обществ.

Я кивнул.

– А уж теперь, когда война, этих ее благотворительных лавочек вообще не счесть. Естественно, этот тип был ей весьма полезен, но когда через три месяца она объявила о своей помолвке с Альфредом, это было для нас как гром среди ясного неба. Он же лет на двадцать моложе ее! Это просто откровенная охота за наследством. Но что поделаешь... Она ведь сама себе голова – вышла за него замуж, и все тут!

– Да, ситуация у вас не из приятных.

– Не из приятных? Да это просто кошмар!

Вот так случайная встреча и привела к тому, что тремя днями позже я сошел с поезда в Стайлз-Сент-Мэри. Это был маленький, нелепый полустанок, затерявшийся среди сельских проселочных дорог и зелени окрестных полей. Джон Кавендиш встретил меня на перроне и пригласил в автомобиль.

– Получаем вот немного бензина, – заметил он. – В основном благодаря маминой деятельности.

От станции надо было ехать две мили до деревушки Стайлз-Сент-Мэри и оттуда еще милю до Стайлз-Корт. Стоял тихий июльский день. Глядя на эти спокойные поля Эссекса, зеленеющие под ласковым полуденным солнцем, было трудно представить, что где-то недалеко шла страшная война. Мне казалось, что я вдруг перенесся в другой мир. Когда мы свернули в садовые ворота, Джон сказал:

– Брось, Гастингс, для тебя это слишком тихое место.

– Знаешь, дружище, больше всего на свете мне сейчас нужна именно тишина.

– Ну и отлично. У нас тут все условия для праздного существования. Я иногда вожусь на ферме и дважды в неделю занимаюсь с добровольцами. Зато моя жена бывает на ферме постоянно. Каждый день с пяти утра и до самого завтрака она доит коров. Да, и наша жизнь была бы прекрасна, если бы не этот чертов Альфред Инглторп.

Неожиданно он затормозил и взглянул на часы.

– Попробуем заехать за Синтией. Хотя нет, не успеем: она, видимо, уже ушла из госпиталя.

– Твою жену зовут Синтия?

– Нет, это протеже моей матери, сирота. Мать Синтии была ее старой школьной подругой. Она вышла замуж за адвоката, занимавшегося какими-то темными делишками. Он разорился, и Синтия оказалась без гроша в кармане. Моя мать решила ей помочь, и вот уже почти два года она живет у нас. А работает в Тэдминстерском госпитале Красного Креста в семи милях отсюда.

Пока Джон говорил, мы подъехали к прекрасному старинному особняку. Какая-то женщина в толстой твидовой юбке возилась у цветочной клумбы. Заметив нас, она выпрямилась.

– Привет, Иви! Знакомьтесь с нашим израненным героем. Мистер Гастингс. Мисс Говард.

Рукопожатие мисс Говард было крепким до боли. Выглядела она лет на сорок и обладала весьма приятной наружностью – загорелое лицо с удивительно голубыми глазами, крупная, плотная фигура. Голос низкий, почти мужской. Мисс Говард была обута в довольно большие ботинки на толстой добротной подошве. Говорила она в какой-то телеграфной манере:

– Сорняки растут, как на дрожжах. Не успеваешь справляться. Берегитесь, а то и вас впряжем.

– Я буду рад принести хоть какую-то пользу, – сказал я.

– Не говорите так. Потом пожалеете.

– Да вы циник, Иви, – рассмеялся Джон. – Где будем пить чай: в доме или на воздухе?

– На воздухе. В такой день грех сидеть взаперти.

– Хорошо, пошли. Хватит возиться в саду. Вы уже наверняка отработали свое жалованье. Пора отдыхать.

– Согласна, – сказала Иви и, стянув садовые перчатки, повела нас за дом, где в тени большого платана был накрыт стол. С одного из плетеных кресел поднялась женщина и пошла нам навстречу.

– Моя жена, Гастингс, – представил ее Джон.

Я никогда не забуду ту первую встречу с Мэри Кавендиш: ее высокую стройную фигуру, освещенную ярким солнцем, тот, готовый в любую секунду вспыхнуть огонь, мерцавший в неповторимых ореховых глазах, то излучаемое ею спокойствие, за которым, однако, чувствовалась, несмотря на утонченный облик, своенравная, неукротимая душа. Этот образ врезался в мою память. Навсегда.

Она приветствовала меня красивым низким голосом, и я уселся в плетеное кресло, вдвойне довольный, что принял приглашение Джона. Несколько слов, сказанных Мэри за чаем, сделали эту женщину еще прекрасней в моих глазах. К тому же она была еще и внимательным слушателем, и я, польщенный искренним ее интересом, постарался припомнить смешные истории, приключившиеся со мной в госпитале. Джон, конечно, отличный парень, но собеседник из него не ахти какой.

Вдруг рядом из-за приоткрытой стеклянной двери раздался хорошо знакомый голос: «Альфред, после чая не забудь написать княгине. Насчет второго дня я сама напишу леди Тэдминстер. Или лучше дождаться ответа от княгини? Если она откажется, леди Тэдминстер могла бы быть на открытии в первый день, а миссис Кросби во второй. И надо не забыть ответить герцогине по поводу школьного fête[2]». В ответ послышался тихий мужской голос, и затем снова голос миссис Инглторп: «Да, да, Альфред, конечно, мы успеем это и после чая. Милый мой, ты такой заботливый». Стеклянная дверь распахнулась, и на лужайку вышла красивая седая женщина с властным лицом. За ней почтительно следовал мужчина. Миссис Инглторп бурно приветствовала меня:

– Дорогой мистер Гастингс, как чудесно, что через столько лет вы снова приехали к нам. Альфред, милый мой, познакомься. Мистер Гастингс. Мой муж.

Я взглянул на «милого Альфреда». С первого же взгляда меня поразил контраст между супругами. Неудивительно, что Джон так много говорил о его бороде: длиннее и чернее я в жизни не видел. Это невыразительное лицо не могло оживить даже пенсне в золотой оправе. Я подумал, что подобный человек смотрелся бы на театральных подмостках, но в реальной жизни выглядел диковато. Его рукопожатие было неестественно вялым, а голос тихим и вкрадчивым:

– Очень приятно, мистер Гастингс. – Затем, повернувшись к жене: – Эмили, дорогая, боюсь, что подушечка немного отсырела.

Пока он с подчеркнутой заботливостью менял подушечку, на которой сидела миссис Инглторп, она не сводила с него восторженных глаз. Подобная экзальтированность была довольно странной для этой весьма сдержанной женщины.

С появлением мистера Инглторпа в поведении всех присутствующих появилась какая-то скованность и скрытая недоброжелательность, а мисс Говард даже и не пыталась ее скрывать. Однако миссис Инглторп, казалось, ничего не замечала. За все эти годы ее словоохотливости нисколько не поубавилось. Она беспрестанно говорила, главным образом об организации предстоящих благотворительных базаров, уточняя у мужа числа и дни недели. Отвечая, он всячески подчеркивал свое заботливое отношение к жене. С самого начала этот человек был мне очень неприятен, и тот факт, что теперь первое впечатление подтвердилось (я редко ошибаюсь в людях!), весьма тешил мое самолюбие.

В то время как миссис Инглторп, повернувшись к мисс Говард, говорила о каких-то письмах, ее муж обратился ко мне своим вкрадчивым голосом:

– Мистер Гастингс, вы профессиональный военный?

– Нет, до войны я служил в агентстве Ллойда.

– И вы собираетесь туда вернуться, когда закончится война?

– Не исключено. А может, возьму и начну все сначала.

Мэри Кавендиш склонилась ко мне и спросила:

– А чем бы вы хотели заняться, если бы вам был предоставлен полный выбор?

– На такой вопрос сразу не ответишь.

– Что, никаких тайных увлечений? У каждого ведь есть свое маленькое хобби, иногда даже весьма нелепое.

– Боюсь, вы будете надо мной смеяться.

Она улыбнулась.

– Возможно.

– Что ж, я скажу. У меня всегда была тайная мечта стать сыщиком.

– Официальным при Скотленд-Ярде? Или как Шерлок Холмс?

– Да, да, как Шерлок Холмс! Нет, правда, меня все это очень привлекает. Однажды в Бельгии я познакомился с одним знаменитым детективом и благодаря ему буквально воспылал страстью к расследованиям. Я искренне восхищался этим славным человеком. Он утверждал, что вся детективная работа сводится к методичности. Кстати, моя система базируется на его методах, но я их, конечно, развил и дополнил. Да, это был забавный коротышка, страшный щеголь, однако человек редкого ума.

– Люблю хорошие детективы, – сказала мисс Говард. – Хотя написано много чепухи. Убийцу разоблачают в последней главе. Все поражены. А в жизни преступник известен сразу.

– Однако много преступлений так и остались нераскрытыми, – возразил я.

– Я говорю не о полиции, а о свидетелях преступлений. О семьях преступников. Этих не одурачить. Они все знают.

– Вы хотите сказать, – с улыбкой проговорил я, – что если бы рядом с вами произошло преступление, скажем, убийство, то вы могли бы сразу определить убийцу?

– Конечно! Может, не сумею доказать ничего законникам, но, как только он окажется возле меня, сразу его почую.

– А вдруг это будет «она»?

– Возможно. Но для убийства нужна ужасная жестокость. Это больше похоже на мужчину.

– Однако не в случае отравления, – неожиданно раздался звонкий голос миссис Кавендиш. – Доктор Бауэрстайн говорил вчера, что, поскольку большинство врачей ничего не знают о мало-мальски редких ядах, то, возможно, сотни случаев отравления вообще прошли незамеченными.

– Ладно, Мэри, хватит. Что за ужасная тема для разговора! – воскликнула миссис Инглторп. – Мне кажется, что я уже в могиле. А, вот и Синтия!

К нам весело бежала девушка в форме добровольного корпуса медицинской помощи.

– Что-то, Синтия, ты сегодня позднее обычного. Знакомьтесь, мистер Гастингс – мисс Мердок.

Синтия Мердок была цветущей юной девушкой, полной жизни и задора. Она сняла свою маленькую форменную шапочку, и я был восхищен золотисто-каштановыми волнистыми локонами, упавшими ей на плечи. Синтия потянулась за чашкой, и белизна ее маленькой ручки тоже показалась мне очаровательной. Будь у нее темные глаза и ресницы, девушка была бы просто красавицей. Она уселась на траву рядом с Джоном. Я протянул ей блюдо с бутербродами и получил в ответ пленительную улыбку:

– Садитесь тоже на траву, так гораздо приятней.

Я послушно сполз со стула и уселся рядом.

– Мисс Мердок, вы работаете в Тэдминстере?

Она кивнула.

– Да, в наказание за грехи.

– Неужели вас там третируют? – с улыбкой спросил я.

– Попробовали бы! – с достоинством вскричала Синтия.

– Моя двоюродная сестра работает сиделкой, и она просто в ужасе от «сестер».

– Неудивительно. Они действительно кошмарны, мистер Гастингс, вы даже себе не представляете, какие они противные. Слава богу, что я работаю в аптеке, а не сиделкой.

– И скольких же людей вы отравили? – спросил я со смехом.

Синтия тоже улыбнулась.

– Не одну сотню, мистер Гастингс.

– Синтия, – обратилась к ней миссис Инглторп, – не могла бы ты помочь мне написать несколько писем?

– Конечно, тетя Эмили.

Она немедленно вскочила, и ее поспешность сразу напомнила мне, насколько эта девушка зависела от миссис Инглторп, которая при всей своей доброте не позволяла ей забывать о своем положении.

Мэри повернулась ко мне.

– Джон вам покажет вашу комнату. Ужин у нас в половине восьмого. В такое время, как сейчас, не пристало устраивать поздние трапезы. Член нашего общества леди Тэдминстер, дочь покойного лорда Эбботсбери, придерживается того же мнения. Она согласна со мной, что сейчас следует экономить во всем. Мы так организовали хозяйство в поместье, что ничего не пропадает зря, даже мелкие клочки исписанной бумаги собираем в мешки и отправляем на переработку. Все на счету, война ведь.

Я выразил свое одобрение, и Джон повел меня в дом. Мы поднялись по широкой лестнице, которая, разветвляясь, вела в правое и левое крыло здания. Моя комната была в левом крыле и выходила окнами в парк.

Джон вышел, и через несколько минут я увидел, как он медленно шел по лужайке под руку с Синтией Мердок. Было слышно, как миссис Инглторп нетерпеливо позвала ее, и девушка, вздрогнув, бросилась назад. В ту же секунду из-за дерева вышел какой-то человек и неторопливо направился к дому. Это был мужчина лет сорока, смуглый, тщательно выбритый, со страшно унылым выражением лица.

Казалось, его одолевали мрачные мысли. Проходя мимо моего окна, он взглянул наверх, и я узнал его, хотя он очень изменился за те пятнадцать лет, что мы не виделись. Это был младший брат Джона Лоренс Кавендиш. Я терялся в догадках, что же повергло его в такое уныние. Однако вскоре я вернулся к мыслям о своих собственных делах.

Я провел замечательный вечер, и всю ночь мне снилась загадочная и прекрасная Мэри Кавендиш.

Следующее утро было светлым и солнечным. Предвкушение новой встречи переполняло все мое существо. Утром Мэри не появлялась, но после обеда она пригласила меня на прогулку. Несколько часов мы бродили по лесу и возвратились примерно к пяти.

Едва мы зашли в большой холл, как Джон сразу позвал нас в курительную комнату. По выражению его лица я сразу понял: что-то стряслось. Мы последовали за ним, и он плотно закрыл дверь.

– Мэри, произошла очень неприятная история. Иви крепко повздорила с Альфредом Инглторпом и собирается уехать.

– Иви? Уехать?

Джон мрачно кивнул.

– Да. Она пошла к матери и... А вот и она сама.

Мисс Говард вошла в комнату с небольшим чемоданом в руках. У нее был взволнованный и решительный вид. Губы плотно сжаты, и казалось, что она собирается от кого-то защищаться.

– По крайней мере, я сказала все, что думаю, – выпалила она.

– Ивлин, милая, этого не может быть, – воскликнула Мэри.

Мисс Говард мрачно кивнула.

– Все может быть! Думаю, Эмили никогда не забудет все, что я ей сказала. По крайней мере, простит мне это не скоро. Пускай. До нее хоть что-то дошло. Хотя с нее все как с гуся вода. Я ей прямо сказала: «Вы старая женщина, Эмили, а нет ничего хуже старых дур. Они еще дурнее молодых. Он же на двадцать лет моложе вас. Хватит вам в любовь играть. И так понятно, что он женился только из-за денег. Не давайте ему много. У фермера хорошенькая молодая женушка. Спросите-ка своего Альфреда, сколько он на нее тратит?» Ух, как она разозлилась! Понятное дело! А я свое гну: «Я вас, Эмили, предупреждаю, хотите вы этого или нет, он вас придушит прямо в постели, как только рассмотрит хорошенько. Зря вы вышли за этого мерзавца. Можете говорить мне что угодно, но запомните мои слова: ваш муж – мерзавец!»

– А она что?

Мисс Говард сделала язвительную гримасу.

– «Милый Альфред», «бесценный Альфред», «мерзкая клевета», «мерзкая ложь», «мерзкая женщина обвиняет ее бесценного мужа». Нет, чем раньше я покину этот дом, тем лучше. Словом, я уезжаю.

– Ну, не надо так сразу! Неужели вы уедете прямо сейчас?

– Да, сию же минуту.

Несколько секунд мы сидели, молча уставившись на нее. Наконец Джон решил, что дальнейшие уговоры бесполезны, и пошел справиться о поезде. За ним последовала его жена, продолжая что-то бормотать насчет миссис Инглторп и что надо бы ее убедить прислушаться к словам Иви.

Когда она вышла из комнаты, выражение лица мисс Говард изменилось, и она быстро наклонилась ко мне.

– Мистер Гастингс, вы честный человек. Я могу быть откровенной с вами?

Я был несколько обескуражен. Она взяла меня за руку и снизила голос до шепота.

– Присматривайте за ней, мистер Гастингс. Бедная моя Эмили. Ее окружает целая стая акул. Все без гроша в кармане. Все тянут из нее деньги. Я защищала ее пока могла. Теперь меня не будет рядом. Они все начнут водить ее за нос.

– Не беспокойтесь, мисс Говард, естественно, я сделаю все, что в моих силах, хотя уверен, что вы просто переутомились и чересчур возбуждены.

– Молодой человек, поверьте мне. Я живу на свете немножко больше вашего. Прошу вас только об одном – не спускайте с нее глаз. Скоро вы поймете, что я имею в виду.

Через открытое окно донеслось тарахтение автомобиля. Мисс Говард встала и направилась к двери. Снаружи послышался голос Джона. Уже взявшись за ручку двери, она обернулась и добавила:

– И прежде всего, мистер Гастингс, присматривайте за этим дьяволом, ее мужем.

Больше она ничего не успела сказать. Вскоре ее голос потонул в громком хоре протестов и прощаний. Четы Инглторпов среди провожающих не было.

Когда автомобиль отъехал, миссис Кавендиш внезапно отделилась от остальных и, перейдя дорогу, направилась к лужайке навстречу высокому бородатому человеку, шедшему в сторону усадьбы. Протягивая ему руку, она слегка покраснела.

– Кто это? – спросил я. Человек этот показался мне чем-то подозрителен.

– Это доктор Бауэрстайн, – буркнул Джон.

– А кто он такой, этот доктор Бауэрстайн?

– Живет тут в деревне, отдыхает после тяжелого нервного расстройства. Сам он из Лондона. Умнейший человек. Кажется, один из самых крупных в мире специалистов по ядам.

– И большой друг Мэри, – добавила неугомонная Синтия.

Джон Кавендиш нахмурился и перевел разговор на другую тему.

– Пойдем прогуляемся, Гастингс. Все это ужасно неприятно. Конечно, язычок был у нее довольно острый, но во всей Англии не сыскать друга более преданного, чем мисс Говард.

В лесок, окаймлявший поместье с одной стороны, уходила тропинка, и мы двинулись по ней в сторону деревни.

На обратном пути мы столкнулись с хорошенькой, похожей на цыганку, женщиной. Она кивнула и улыбнулась.

– Какая прелесть, – сказал я восхищенно.

– Это миссис Рейкс.

– Та самая, о которой мисс Говард...

– Та самая, – резко перебил меня Джон.

Я подумал о седой старушке, затерянной в огромном доме, о миловидном и порочном личике, только что улыбнувшемся нам, и меня наполнило смутное предчувствие чего-то ужасного. Я попытался отогнать эти мысли.

– Действительно, Стайлз – чудесное место, – сказал я Джону.

Он мрачно кивнул.

– Да, неплохое имение, когда-нибудь оно станет моим, и я выберусь из этой проклятой нищеты. Я бы уже сейчас мог владеть усадьбой, если бы отец составил справедливое завещание.

– Ты на самом деле сильно нуждаешься?

– Милый мой Гастингс, скажу тебе откровенно – я просто с ног сбился в поисках денег.

– А что, брат не может тебе помочь?

– Лоренс? Да он же все деньги потратил на печатание своих бездарных стишков в экстравагантных переплетах. Мы с ним действительно в бедственном положении. Я не хочу показаться несправедливым: мать всегда была очень добра к нам, вплоть до самого последнего времени. Однако после замужества... – Он нахмурился и замолчал.

В первый раз я почувствовал, что вместе с Ивлин Говард что-то неуловимо исчезло из атмосферы дома. Ее присутствие создавало ощущение надежности. Теперь же, казалось, сам воздух наполнился подозрительностью. Перед моими глазами опять проплыло зловещее лицо доктора Бауэрстайна. Внезапно все вокруг стало внушать мне смутное беспокойство, и меня охватило предчувствие чего-то ужасного.

2

16 И 17 ИЮЛЯ

Я приехал в Стайлз пятого июля. Теперь речь пойдет о том, что случилось шестнадцатого и семнадцатого. Чтобы сделать свой рассказ по возможности более убедительным, я постараюсь не упустить ни малейшей мелочи. Во время следствия все эти детали выявлялись одна за другой с помощью долгих и скучных показаний свидетелей.

Через пару дней после отъезда Ивлин Говард я получил от нее письмо, в котором она сообщала, что работает медсестрой в большом госпитале в городке Миддлингем, расположенном милях в пятнадцати от Стайлз. Она очень просила сообщить, если миссис Инглторп проявит хоть малейшее желание уладить ссору.

Единственное, что отравляло мое безоблачное существование, было постоянное, и для меня необъяснимое, желание миссис Кавендиш видеть Бауэрстайна. Ума не приложу, что можно было в нем найти, но она все время приглашала его в дом, и они часто совершали длительные совместные прогулки. Должен признаться, что я не находил в нем ничего привлекательного.

Понедельник, шестнадцатое июля, был очень суматошным днем. В субботу состоялся большой благотворительный базар, а в понедельник вечером в честь его завершения планировался концерт, на котором миссис Инглторп собиралась прочесть стихотворение о войне. Целое утро мы провели в большом актовом зале, оформляя и подготавливая его к вечернему концерту. Пообедав позднее обычного, мы до вечера отдыхали в саду. Я заметил, что Джон в тот день выглядел странно. Он явно нервничал и, казалось, не мог найти себе места.

После чая миссис Инглторп решила прилечь перед своим вечерним выступлением, а я предложил миссис Кавендиш партию в теннис.

Примерно без четверти семь миссис Инглторп крикнула нам, что мы рискуем опоздать на ужин, который был раньше обычного. Все очень торопились, и еще до того, как ужин завершился, к дверям подали автомобиль.

Концерт имел большой успех, а выступление миссис Инглторп вызвало настоящую бурю оваций. Было показано также несколько сценок, в них была занята и Синтия. Подруги, с которыми она участвовала в представлении, пригласили ее на ужин, и она осталась ночевать в деревне.

На следующее утро миссис Инглторп не вставала до самого завтрака, отдыхая после вчерашнего концерта, но уже в двенадцать тридцать она появилась в прекрасном настроении и потребовала, чтобы мы с Лоренсом сопровождали ее на званый обед.

– Сама миссис Роллстон приглашает нас к себе. Она ведь сестра леди Тэдминстер, ни больше ни меньше. Род Роллстонов один из старейших в Англии, о них упоминается уже во времена Вильгельма Завоевателя.

Мэри с нами не поехала, поскольку должна была встретиться с доктором Бауэрстайном.

Обед удался на славу, и, когда мы возвращались домой, Лоренс предложил заехать к Синтии в Тэдминстер, тем более что госпиталь был всего в миле от нас. Миссис Инглторп нашла эту идею замечательной и согласилась подбросить нас до госпиталя. Ей, однако, надо было написать еще несколько писем, поэтому она сразу уехала, а мы решили дождаться Синтию и возвратиться в экипаже.

Охранник в госпитале наотрез отказался впустить посторонних, пока не появилась Синтия и не провела нас под свою ответственность. В белом халате она выглядела еще свежей и прелестней! Мы проследовали за девушкой в ее кабинет, и она познакомила нас с довольно величественной дамой, которую, смеясь, представила как «наше светило».

– Сколько здесь склянок! – воскликнул я, оглядывая комнату. – Неужели вы знаете, что в каждой из них?

– Ну придумайте вы что-нибудь поновее, – сказала Синтия, вздыхая. – Каждый, кто сюда заходит, произносит именно эти слова. Мы собираемся присудить приз первому, кто не воскликнет: «Сколько здесь склянок!» Я даже знаю, что вы скажете дальше: «И сколько же людей вы отравили?»

Я улыбнулся, признавая свое поражение.

– Если бы вы все только знали, как легко по ошибке отравить человека, то не шутили бы над этим. Ладно, давайте лучше выпьем чаю. У нас тут в шкафу припрятано множество разных лакомств. Нет, не здесь, Лоренс, это шкаф с ядами. Я имела в виду вон тот большой шкаф.

Чаепитие прошло очень весело, после чего мы помогли Синтии вымыть посуду. Едва были убраны чайные принадлежности, как в дверь постучали. Лица хозяек сразу сделались строгими и непроницаемыми.

– Войдите, – сказала Синтия резким официальным голосом.

На пороге появилась молоденькая, немного испуганная медсестра, которая протянула «светилу» какую-то бутылочку. Та, однако, переадресовала ее Синтии, сказав при этом довольно загадочную фразу: «На самом деле меня сегодня нет в госпитале». Синтия взяла бутылочку и со строгостью судьи начала ее рассматривать.

– Это должны были отправить еще утром.

– Старшая медсестра просит извинить ее, но она забыла.

– Скажите ей, что надо внимательнее читать правила, вывешенные на дверях.

По лицу девушки было видно, что она не испытывает ни малейшего желания передавать эти слова грозной старшей медсестре.

– Теперь препарат не отправить раньше завтрашнего дня, – добавила Синтия.

– Может быть, вы попытаетесь приготовить его сегодня?

– Ладно, попробуем, – милостиво согласилась Синтия, – хотя мы ужасно заняты, и я не уверена, что у нас будет на это время.

Синтия подождала, пока медсестра вышла, затем взяла с полки большую бутыль, наполнила из нее склянку и поставила ее на стол в коридоре.

Я рассмеялся:

– Дисциплина прежде всего?

– Вот именно. А теперь прошу на балкон, оттуда видно весь госпиталь.

Я проследовал за Синтией и ее подругой, и они показали мне расположение всех корпусов. Лоренс остался было в комнате, но Синтия сразу же позвала его на балкон, затем она взглянула на часы.

– Ну что, светило, есть еще работа на сегодня?

– Нет.

– Ладно, тогда запираем двери и пошли.

В то утро я впервые по-настоящему разглядел Лоренса. В отличие от Джона, разобраться в нем было куда сложнее. Застенчивый и замкнутый, он совершенно не походил на своего брата. Но было в нем и некое обаяние, я подумал, что, узнав его поближе, невозможно к нему не привязаться. Я успел заметить его скованность в присутствии Синтии, да и она при нем выглядела смущенной. Однако в то утро они были по-детски беспечны и болтали без умолку.

Когда мы проезжали через деревню, я вспомнил, что собирался купить несколько марок, и мы заехали на почту.

Выходя, я столкнулся в дверях с каким-то невысоким человечком и только собрался извиниться, как вдруг он с радостным восклицанием заключил меня в объятия и расцеловал.

– Гастингс, mon ami[3], – воскликнул он, – неужели это вы?

– Пуаро! – вырвалось у меня.

Мы пошли к экипажу.

– Представляете, мисс Синтия, я только что случайно встретил своего старого друга мосье Пуаро, с которым мы не виделись уже много лет.

– Надо же, а ведь мы хорошо знаем мосье Пуаро, но мне и в голову не приходило, что вы с ним друзья.

– Да, – серьезно произнес Пуаро, – мы с мадемуазель Синтией действительно знакомы. Ведь я оказался в этих краях лишь благодаря исключительной доброте миссис Инглторп.

Я удивленно взглянул на него.

– Да, друг мой, она великодушно пригласила сюда семерых моих соотечественников, которые, увы, вынуждены были покинуть пределы своей страны. Мы, бельгийцы, всегда будем вспоминать о ней с благодарностью.

Пуаро обладал весьма примечательной внешностью. Ростом он был не выше пяти футов и четырех дюймов[4], однако держался всегда с огромным достоинством. Свою яйцеобразную голову он обычно держал немного набок, а пышные усы придавали ему довольно воинственный вид. Костюм Пуаро был безупречен; думаю, что крохотное пятнышко причинило бы ему больше страданий, чем пулевое ранение. И в то же время этот изысканный щеголь (который, как я с сожалением отметил, теперь сильно прихрамывал) считался в свое время одним из лучших детективов в бельгийской полиции. Благодаря своему невероятному flair[5] он блестяще распутывал многие загадочные преступления.

Он показал мне маленький дом, в котором жили все бельгийцы, и я обещал навестить его в самое ближайшее время. Пуаро изящно приподнял свою шляпу, прощаясь с Синтией, и мы тронулись в путь.

– Какой он милый, этот Пуаро, – сказала Синтия. – Надо же, мне и в голову не могло прийти, что вы знакомы.

– Да, Синтия, а вы, значит, сами того не подозревая, общаетесь со знаменитостью? – И весь остаток пути я рассказывал ей о былых подвигах моего друга.

В прекрасном настроении мы возвратились домой. В это время на пороге спальни показалась миссис Инглторп. Она была чем-то очень взволнована.

– А, это вы!

– Что-нибудь случилось, тетя Эмили? – спросила Синтия.

– Нет, все в порядке, – сухо ответила миссис Инглторп. – Что у нас может случиться?

Увидев горничную Доркас, которая шла в столовую, она попросила занести ей несколько почтовых марок.

– Слушаюсь, мадам.

Затем, чуть помедлив, Доркас неуверенно добавила:

– Может быть, вам лучше не вставать с постели, вы выглядите очень усталой.

– Возможно, ты и права, впрочем, нет, мне все-таки надо успеть написать несколько писем до прихода почтальона. Кстати, ты не забыла, что я просила разжечь камин в моей комнате?

– Все сделано, мадам.

– Хорошо. Значит, после ужина я смогу сразу лечь.

Она затворила дверь в спальню, и Синтия в недоумении посмотрела на Лоренса.

– Ничего не понимаю. Что здесь происходит?

Казалось, он не слышал ее слов. Не проронив ни звука, развернулся и вышел из дома.

Я предложил Синтии поиграть немного в теннис перед ужином. Она согласилась, и я побежал наверх за ракеткой. Навстречу мне спускалась миссис Кавендиш. Возможно, это были мои фантазии, но, похоже, и она выглядела необычайно взволнованной.

– Прогулка с доктором была приятной? – спросил я с наигранной беспечностью.

– Я никуда не ходила, – ответила она резко. – Где миссис Инглторп?

– В своей спальне.

Ее рука стиснула перила, она чуть помедлила, словно собираясь с силами, и, быстро спустившись, прошла через холл в комнату миссис Инглторп, плотно закрыв за собой дверь.

На пути к теннисному корту я проходил мимо окна в спальне Эмили Инглторп, оно было открыто, и, помимо своей воли, я стал свидетелем короткого обрывка их разговора.

– Итак, вы не хотите мне его показать? – спросила Мэри, тщетно пытаясь сохранить спокойный тон.

– Милая Мэри, оно не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь, – раздалось в ответ.

– Тогда покажите мне его.

– Да говорю тебе, это совсем не то, что ты думаешь. Ты здесь вообще ни при чем.

На это Мэри воскликнула с растущим раздражением:

– Конечно, я и сама должна была догадаться, что вы будете его защищать.

Синтия с нетерпением дожидалась моего прихода.

– Вот видите, я была права! Доркас говорит, что был ужасный скандал.

– Какой скандал?

– Между ним и тетей Эмили. Надеюсь, она его наконец-то вывела на чистую воду.

– Вы хотите сказать, что Доркас была свидетелем ссоры?

– Нет, конечно! Просто она будто бы совершенно случайно оказалась под дверью. Доркас утверждает, что там творилось нечто ужасное. Любопытно, что же все-таки произошло?

Я вспомнил о похожей на цыганку миссис Рейкс и о предостережении мисс Говард, но на всякий случай промолчал, в то время как Синтия, перебрав все мыслимые варианты, весело заключила:

– Тетя Эмили просто вышвырнет его вон и никогда больше не вспомнит.

Я решил поговорить с Джоном, но он куда-то исчез. Было ясно, что днем произошло что-то весьма серьезное. Мне хотелось забыть тот случайно услышанный разговор, но напрасно: я все время невольно возвращался к нему, пытаясь понять, какое отношение ко всему этому имела Мэри Кавендиш.

Когда я спустился к ужину, мистер Инглторп сидел в гостиной. Лицо Альфреда, как и всегда, было совершенно непроницаемым, и меня вновь поразил его странный отсутствующий вид. Миссис Инглторп вошла последней. Она была по-прежнему чем-то взволнована. Весь ужин за столом царила напряженная тишина. Обычно мистер Инглторп постоянно суетился вокруг своей жены, поправлял подушечку, изображая чрезвычайно заботливого мужа. На этот раз он сидел совершенно отрешенный. Сразу после ужина миссис Инглторп снова пошла к себе.

– Мэри, пришли мой кофе сюда. Через пять минут придет почтальон, а я еще не закончила письма! – крикнула она из своей комнаты.

Мы с Синтией пересели поближе к окну. Мэри подала нам кофе. Она явно нервничала.

– Ну что, молодежь, включить вам свет или вы предпочитаете полумрак? – спросила она. – Синтия, я налью кофе для миссис Инглторп, а ты отнеси его, пожалуйста, сама.

– Не беспокойтесь, Мэри, я все сделаю, – послышался голос Альфреда.

Он налил кофе и, осторожно держа чашечку, вышел из комнаты. За ним последовал Лоренс, а Мэри присела рядом с нами.

Некоторое время мы сидели молча. Обмахиваясь пальмовым листом, миссис Кавендиш словно вслушивалась в этот теплый безмятежный вечер.

– Слишком душно. Наверное, будет гроза, – сказала она.

Увы, эти райские мгновения длились недолго – из холла неожиданно послышался знакомый и столь ненавистный мне голос.

– Доктор Бауэрстайн! – воскликнула Синтия. – Что за странное время для визитов?

Я ревниво взглянул на Мэри, она казалась совершенно безучастной, даже не покраснела.

Через несколько секунд Альфред Инглторп привел доктора в гостиную, хотя тот шутливо отбивался, говоря, что его внешний вид не подходит для визитов. И в самом деле, он был весь вымазан грязью и представлял собой довольно жалкое зрелище.

– Что случилось, доктор? – воскликнула миссис Кавендиш.

– Приношу тысячу извинений за свой наряд, но я не собирался к вам заходить, – ответил тот. – Это мистер Инглторп затащил меня.

– Да, доктор, попали вы в переплет, – произнес Джон, заходя в гостиную. – Выпейте кофе и поведайте нам, что же произошло.

– Благодарю вас.

И доктор принялся весело рассказывать, как он обнаружил редкий вид папоротника, росшего в каком-то труднодоступном месте, и как, пытаясь сорвать его, поскользнулся и свалился в грязную лужу.

– Грязь вскоре высохла на солнце, – добавил он, – однако вид мой по-прежнему ужасен.

В этот момент миссис Инглторп позвала Синтию в холл.

– Милая, отнеси мой портфель в спальню. Я уже собираюсь ложиться.

Дверь в прихожую была широко распахнута, к тому же я встал вместе с Синтией. Джон тоже стоял рядом со мной. Таким образом, как минимум мы трое были свидетелями того, что миссис Инглторп сама несла свою чашку с кофе, не сделав к тому моменту еще ни одного глотка.

Присутствие доктора Бауэрстайна полностью испортило мне весь вечер. Казалось, что этот человек никогда не уйдет. Наконец он встал, и я вздохнул с облегчением.

Я пойду с вами вместе в деревню, – сказал мистер Инглторп. – Мне надо уладить кое-какие хозяйственные вопросы с нашим посредником.

Повернувшись к Джону, он добавил:

– Дожидаться меня не надо: я возьму ключи с собой.

3

НОЧНАЯ ТРАГЕДИЯ

Чтобы сделать дальнейшее изложение более понятным, я прилагаю план первого этажа поместья Стайлз[6].

Нужно отметить, что комнаты прислуги не соединены с правым крылом, где расположены комнаты Инглторпов.

Около полуночи меня разбудил Лоренс Кавендиш. Он держал в руке свечу, и по его лицу было сразу видно, что произошло нечто страшное.

– Что случилось? – спросил я, приподнимаясь и пробуя сосредоточиться.

– Маме очень плохо. У нее, похоже, какой-то припадок. И, как назло, она заперлась изнутри.

Спрыгнув с кровати и натянув халат, я прошел вслед за Лоренсом через коридор в правое крыло дома. К нам подошли Джон и несколько до смерти перепуганных служанок. Лоренс посмотрел на брата.

– Что будем делать?

Никогда еще его нерешительность не проявлялась столь явно, подумал я. Джон несколько раз сильно дернул дверную ручку. Все было напрасно: дверь заперли изнутри. К этому моменту все обитатели дома были уже на ногах. Из комнаты доносились ужасные звуки. Надо было срочно что-то предпринять.

– Сэр, попытайтесь пройти через комнату мистера Инглторпа, – предложила Доркас. – Боже мой, как она мучается, бедняжка!

До меня вдруг дошло, что среди столпившихся в коридоре не было видно только Альфреда Инглторпа.

Джон вошел в его комнату. Сначала в темноте ничего нельзя было разобрать, затем на пороге появился Лоренс со свечой, и при ее тусклом свете нашему взору предстала пустая комната и кровать, в которой явно не спали в ту ночь. Бросившись к двери в комнату миссис Инглторп, мы увидели, что она тоже заперта или закрыта на засов. Положение было отчаянное.

– Господи, что же нам делать? – воскликнула Доркас.

– Надо взламывать дверь. И вот что – пусть кто-нибудь спустится и разбудит Бейли, чтобы он срочно бежал за доктором Вилкинсом. Давайте ломать дверь. Нет, постойте. Есть же еще дверь из комнаты Синтии.

– Да, сэр, но она заперта на засов. Ее никогда не открывают.

– Надо все-таки проверить.

Пробежав по коридору, Джон влетел в комнату Синтии, где увидел Мэри Кавендиш. Она пыталась растолкать девушку, но та, однако, спала чрезвычайно крепко. Через несколько секунд он пробежал обратно в комнату Инглторпа.

– Бесполезно, она тоже заперта на засов. Будем ломать эту дверь, она, кажется, тоньше, чем дверь в коридоре.

Все навалились на эту проклятую дверь. Наконец она поддалась, и мы с оглушительным грохотом влетели в комнату. При свете свечи, которая по-прежнему была в руках у Лоренса, мы увидели на кровати бьющуюся в конвульсиях миссис Инглторп. Рядом валялся маленький столик, который она, видимо, перевернула во время приступа. С нашим появлением ей стало немного легче, и несчастная опустилась на подушки.

Джон зажег газовую лампу и приказал горничной Энни принести из столовой бренди. Он бросился к матери, а я снял засов с двери в коридор. Решив, что в моей помощи более не нуждаются, я повернулся к Лоренсу сказать, что мне лучше уйти. Но слова замерли у меня на устах. Никогда еще я не видел такого мертвенно-бледного лица. Свеча дрожала в его трясущейся руке, и воск капал прямо на ковер. Лоренс был белый как мел, его неподвижный, полный смертельного ужаса взгляд был устремлен куда-то на противоположную стену. Он словно оцепенел. Я тоже посмотрел туда, но не разглядел ничего особенного. Разве что слабо рдеющую золу на каминной решетке и строгий узор на плите.

Миссис Инглторп стало, видимо, немного лучше, превозмогая удушье, она прошептала: «Теперь лучше... совершенно внезапно... как глупо... закрывать комнату...»

На кровать упала тень. Я поднял глаза и увидел в дверях Мэри Кавендиш, которая одной рукой поддерживала Синтию. Лицо девушки было очень красным, она все время зевала и вообще выглядела довольно странно.

– Бедняжка Синтия, она так испугалась, – сказала Мэри тихо.

На миссис Кавендиш был белый халат, в котором она работала на ферме. Это означало, что приближался рассвет. И действительно, тусклый утренний свет уже слегка пробивался сквозь шторы. Часы на камине показывали около пяти.

Удушливый хрип заставил меня вздрогнуть. Было невыносимо видеть, как бедная миссис Инглторп опять начала биться в страшных конвульсиях. Мы стояли возле кровати несчастной, не в силах ничем помочь. Тщетно Мэри и Джон пытались влить в нее немного бренди. В этот момент в комнату уверенной походкой вошел доктор Бауэрстайн. На какое-то мгновение он застыл, пораженный кошмарным зрелищем, а миссис Инглторп, глядя прямо на него, прохрипела: «Альфред! Альфред!» – и, упав на подушки, затихла.

Доктор подбежал к кровати, схватил руки умирающей и начал делать искусственное дыхание. Дав несколько приказаний прислуге, он властным жестом попросил всех отойти. Затаив дыхание, мы ловили каждое его движение, хотя в глубине души каждый из нас догадывался, что состояние миссис Инглторп безнадежно. По лицу доктора я понял – спасти умирающую он не в силах.

Наконец он выпрямился и тяжело вздохнул. В это время в коридоре раздались шаги, и в комнату суетливо вбежал небольшого роста толстенький человечек, которого я сразу узнал. Это был доктор Вилкинс, лечащий врач миссис Инглторп.

В нескольких скупых фразах доктор Бауэрстайн рассказал, как он случайно проходил мимо садовых ворот в тот момент, когда оттуда выезжала машина, посланная за доктором, и как, узнав о случившемся, со всех ног бросился в дом. Он грустно взглянул на усопшую.

– Да, печально, весьма печально, – пробормотал доктор Вилкинс, – она всегда так перенапрягалась... несмотря на мои предупреждения, так перенапрягалась... Говорил же ей: «У вас, миссис Инглторп, сердечко пошаливает, поберегите вы себя...» Да, именно так ей и говорил: «Поберегите вы себя», – но нет, ее желание делать добро было слишком велико, да, слишком велико. Вот организм и не выдержал... Просто не выдержал...

Я заметил, что Бауэрстайн очень внимательно смотрел на доктора Вилкинса. Пристально глядя ему в глаза, он сказал:

– Характер конвульсий был весьма странным. Жаль, что вы опоздали и не видели. Это было похоже на... столбняк. Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал Бауэрстайн. Он повернулся к Джону: – Вы не возражаете?

– Конечно нет.

Все вышли в коридор, оставив их вдвоем. Было слышно, как изнутри заперли дверь. Мы медленно спустились вниз. Я был очень взбудоражен: от моего пытливого взора не ускользнула странность поведения доктора Бауэрстайна, и это породило в моей разгоряченной голове множество догадок. Мэри Кавендиш взяла меня за руку.

– Что происходит? Почему доктор Бауэрстайн ведет себя так необычно?

Я посмотрел ей в глаза.

– Знаете, что я думаю?

– Что?

– Слушайте. – Я понизил голос до шепота и, убедившись, что рядом никого нет, продолжал: – Я уверен, что ее отравили. Не сомневаюсь, что доктор Бауэрстайн подозревает именно это.

– Что?! – Глаза Мэри округлились от ужаса. Она попятилась к стене и вдруг издала страшный вопль: – Нет! Нет! Нет!!! Только не это!

От неожиданности я вздрогнул. Мэри бросилась вверх по лестнице, я побежал следом, боясь, что она лишится чувств. Когда я догнал ее, миссис Кавендиш стояла, прислонившись к перилам. Лицо ее покрывала смертельная бледность. Нетерпеливо взмахнув рукой, она произнесла:

– Нет, нет, прошу вас, оставьте меня. Мне надо немного побыть одной и успокоиться. Идите вниз.

Нехотя я подчинился. Спустившись, увидел в столовой Джона и Лоренса. Некоторое время мы молчали, затем я сказал то, что было, наверное, у всех на уме:

– Где мистер Инглторп?

Джон пожал плечами:

– В доме его нет.

Наши глаза встретились. Где был Альфред Инглторп? Его отсутствие было очень странным. Я вспомнил последние слова миссис Инглторп. Что они означали? Что бы она сказала, если бы умерла несколькими минутами позже?

Наконец сверху послышались шаги. Оба доктора спустились вниз. Доктор Вилкинс был очень взволнован, хотя и пытался скрыть это. Он обратился к Джону с необычайно торжественным и важным видом:

– Мистер Кавендиш, мне требуется ваше разрешение на вскрытие.

– Неужели это необходимо? – мрачно спросил Джон, и его лицо передернулось от боли.

– Абсолютно необходимо, – сказал Бауэрстайн.

– Вы хотите сказать...

– Что ни я, ни доктор Вилкинс не можем дать заключение о смерти без вскрытия.

Джон опустил голову.

– В таком случае я вынужден согласиться.

– Спасибо, – поспешно поблагодарил доктор Вилкинс. – Мы предлагаем провести вскрытие завтра или даже лучше сегодня вечером. – Он посмотрел в окно. – Боюсь, что при сложившихся обстоятельствах дознание неизбежно. Но не беспокойтесь: это всего лишь необходимая формальность.

Все молчали, и доктор Бауэрстайн, вынув из кармана два ключа, протянул их Джону.

– Это ключи от комнат Инглторпов. Я их запер и думаю, что лучше пока туда никого не пускать.

Оба доктора откланялись.

Уже некоторое время я обдумывал одну идею и теперь решил, что пришло время поделиться ею с Джоном. Мне, однако, следовало делать это крайне осторожно, так как Джон до смерти боялся огласки и вообще принадлежал к тому типу беззаботных оптимистов, которые не любят готовиться к несчастью заранее. Его будет нелегко убедить в безопасности моего предложения. С другой стороны, вопросы светского приличия куда меньше волновали Лоренса, и я мог рассчитывать на его поддержку. Настал момент, когда надо было брать бразды правления в свои руки.

– Джон, – сказал я, – мне хочется кое-что предложить тебе.

– Я весь внимание.

– Помнишь, я рассказывал о моем друге Пуаро? Это тот самый бывший знаменитый бельгийский сыщик, который сейчас живет в Стайлз-Сент-Мэри.

– Конечно, помню.

– Так вот, я прошу твоего согласия, чтобы он занялся этим делом.

– Прямо сейчас, до результатов вскрытия?

– Да, нельзя терять ни минуты, если... Если, конечно, здесь что-то нечисто.

– Чепуха! – негодующе воскликнул Лоренс. – Все это сплошная выдумка Бауэрстайна. Вилкинсу и в голову это не приходило, пока Бауэрстайн не поговорил с ним. Каждый ученый на чем-нибудь помешан. Этот занимается ядами, вот и видит повсюду отравителей.

Признаться, меня удивила эта тирада Лоренса: он весьма редко проявлял эмоции. Что касается Джона, то тот явно колебался. Наконец он сказал:

– Я не согласен с тобой, Лоренс. Думаю, Гастингс прав, хотя я хотел бы немного подождать с расследованием. Надо во что бы то ни стало избежать огласки.

– Что ты, Джон, – запротестовал я. – Никакой огласки не будет. Пуаро – это сама осторожность.

– В таком случае поступай как знаешь. Я полагаюсь на тебя. Если наши подозрения верны, то дело это не слишком сложное. Прости меня Господи, если я возвел на кого-то напраслину.

Часы пробили шесть. Я решил не терять времени, хотя и позволил себе на пять минут задержаться в библиотеке, где отыскал в медицинском справочнике симптомы отравления стрихнином.

4

ПУАРО НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ

Дом, в котором жили бельгийцы, находился недалеко от входа в парк. Чтобы сэкономить время, я пошел не по основной деревенской дороге, которая слишком петляла, а через парк. Я уже почти достиг выхода, как вдруг увидел, что навстречу мне кто-то идет торопливым шагом. Это был мистер Инглторп. Где он был? Как он собирается объяснить свое отсутствие? Увидев меня, он сразу воскликнул:

– Боже мой, какое несчастье! Моя бедная жена! Я только что узнал!

– Где вы были?

– Я вчера задержался у Денби. Когда мы закончили все дела, было уже около часа. Оказалось, я забыл дома ключ и, чтобы не будить вас среди ночи, решил остаться у него.

– Как же вы узнали о случившемся? – спросил я.

– Вилкинс заехал к Денби и все ему рассказал. Бедная моя Эмили... в ней было столько самопожертвования, столько благородства! Она совсем себя не щадила!

Волна отвращения буквально захлестнула меня. Как можно так изощренно лицемерить! Извинившись, я сказал, что спешу, и был очень доволен, что он не спросил, куда я направлялся.

Через несколько минут я постучался в дверь коттеджа «Листвейз». Никто не открывал. Я снова нетерпеливо постучал. На этот раз верхнее окно осторожно приоткрылось, и оттуда выглянул Пуаро.

Он был явно удивлен моим визитом. Я сразу стал что-то говорить.

– Подождите, друг мой, сейчас я вас впущу, и, пока буду одеваться, вы все расскажете.

Через несколько секунд Пуаро открыл дверь, и мы поднялись в его комнату. Я очень подробно рассказал ему о том, что случилось ночью, стараясь не упустить ни малейшей детали. Пуаро тем временем с необыкновенной тщательностью приводил в порядок свой туалет. Я рассказал ему, как меня разбудили, о последних словах миссис Инглторп, о ее ссоре с Мэри, свидетелем которой я случайно стал, о ссоре между миссис Инглторп и мисс Говард и о нашем с ней разговоре. Пытаясь припомнить каждую мелочь, я поминутно повторялся.

Пуаро добродушно улыбнулся.

– Мысли смешались? Ведь так? Не торопитесь, mon ami. Вы возбуждены, вы взволнованы – это естественно. Вскоре, когда мы немного успокоимся, мы аккуратненько расставим факты по своим местам, исследуем их и отберем: важные отложим в одну сторону, неважные – пуфф! – он сморщил свое личико немолодого херувима и довольно комично дунул, – отгоним прочь!

– Все это звучит прекрасно, но как мы узнаем, какие факты отбрасывать! По-моему, в этом и заключается главная трудность.

Но у Пуаро было другое мнение. Задумчиво поглаживая усы, он произнес:

– Отнюдь нет, друг мой. Судите сами: один факт ведет к другому, получается цепочка, в которой каждое звено связано с предыдущим. Если какой-то факт «повисает», значит, надо искать потерянное звено. Может быть, оно окажется какой-то незначительной деталью, но мы обязательно находим ее, восстанавливаем обрыв в цепочке и идем дальше. – Он многозначительно поднял палец. – Вот в этом, друг мой, и заключается главная трудность.

– Д-да, вы правы...

И, энергично погрозив мне пальцем – я даже вздрогнул, – Пуаро добавил:

– И горе тому детективу, который отбрасывает факты, пусть самые ничтожные, если они не связываются с другими. Подобный путь ведет в тупик. Помните, любая мелочь имеет значение!

– Да-да, вы всегда говорили мне об этом. Вот почему я старался припомнить все до малейшей детали, хотя некоторые из них, по-моему, не имеют никакого отношения к делу.

– И я доволен вами! У вас хорошая память, и вы действительно рассказали все, что помните. Не будем говорить о достойном сожаления беспорядке, в котором были изложены события. Я это прощаю: вы слишком возбуждены. Прощаю я и то, что не была упомянута одна чрезвычайно важная деталь.

– Какая?

– Вы не сказали, много ли съела миссис Инглторп вчера за ужином.

Я пристально посмотрел на своего друга. Война для него не прошла даром: похоже, бедняга немного тронулся. Пуаро тем временем с величайшей тщательностью чистил пальто и, казалось, был всецело поглощен этим занятием.

– Не помню, – пробормотал я, – и вообще, я не понимаю...

– Вы не понимаете? Это же очень важно.

– Не вижу здесь ничего важного, – сказал я с раздражением. – Мне кажется, она ела совсем немного, ведь миссис Инглторп была сильно расстроена и ей было, видимо, не до еды.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро, – ей было не до еды.

Он вынул из бюро небольшой чемоданчик и сказал:

– Теперь все готово, и я хотел бы немедленно отправиться в château[7], чтобы увидеть все своими глазами... Простите, mon ami, вы одевались в спешке и небрежно завязали галстук. Ça y est![8] Теперь можно идти.

Быстро пройдя деревню, мы свернули в парк, Пуаро остановился, печально взглянул на тихо покачивающиеся деревья, на траву, в которой еще блестели последние капли росы, и со вздохом сказал:

– Какая красота кругом! Но что до нее несчастному семейству покойной.

Пуаро внимательно посмотрел на меня, и я покраснел под его долгим взглядом. Так ли уж близкие миссис Инглторп оплакивают ее кончину? Так ли уж они убиты горем? Нельзя сказать, что окружающие обожали миссис Инглторп. Ее смерть была скорее происшествием, которое всех потрясло, выбило из колеи, но не причинило подлинного страдания.

Пуаро как будто прочел мои мысли. Он мрачно кивнул и сказал:

– Вы правы. Она была добра и щедра по отношению к этим Кавендишам, но она не была их родной матерью. Кровное родство – важная вещь, не забывайте, очень важная.

– Пуаро, мне хотелось бы все-таки узнать, почему вы так заинтересовались аппетитом миссис Инглторп? Я никак не могу понять, почему это вас так волнует?

Однако Пуаро молчал, наконец он все-таки сказал:

– Вы знаете, что не в моих правилах что-либо объяснять, пока дело не закончилось, но на этот раз я сделаю исключение. Итак, на данный момент предполагается, что миссис Инглторп была отравлена стрихнином, который подмешали ей в кофе.

– Неужели?

– Ну да, в какое время подали кофе?

– Около восьми.

– Следовательно, она выпила кофе между восемью и половиной девятого, не позже. Но стрихнин ведь действует очень быстро, примерно через час. А у миссис Инглторп симптомы отравления появились в пять утра, то есть через девять часов! Однако если в момент отравления человек плотно поел, то это может отсрочить действие яда, хотя вряд ли так надолго. Вы утверждаете, что она съела за ужином очень мало, а симптомы тем не менее проявляются лишь утром. Все это, друг мой, довольно странно. Возможно, вскрытие что-нибудь и прояснит, а пока запомним этот факт.

Когда мы подошли к усадьбе, Джон вышел нам навстречу. Он выглядел очень утомленным.

– Ужасно неприятная история, мосье Пуаро. Надеюсь, Гастингс сказал вам, что мы хотели бы избежать скандала?

– Я вас прекрасно понимаю.

– Видите ли, пока у нас нет никаких фактов, одни только подозрения.

– Вот именно. Но на всякий случай будем осторожны.

Джон достал из портсигара сигарету и повернулся ко мне.

– Ты знаешь, что этот тип вернулся?

– Да, я встретил его по дороге.

Он бросил спичку в ближайшую клумбу, но Пуаро, который не мог вынести подобной небрежности, нагнулся и тщательно закопал ее.

– Никто не знает, как себя с ним вести.

– Эта проблема скоро будет решена, – спокойно заявил Пуаро.

Джон удивленно взглянул на него, не совсем понимая смысл этой загадочной фразы.

Он протянул мне два ключа, которые получил от доктора Бауэрстайна.

– Покажите мосье Пуаро все, что его интересует.

– Разве комнаты заперты?

– Да, на этом настоял доктор Бауэрстайн.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Он весьма предусмотрителен. Что ж, это значительно облегчает нашу задачу.

Мы пошли в комнату миссис Инглторп. Для удобства я прилагаю ее план, на котором также помечены основные предметы обстановки[9].

Пуаро запер за нами дверь и приступил к тщательному осмотру комнаты. Словно кузнечик, он перепрыгивал от предмета к предмету, а я топтался у двери, боясь случайно уничтожить какие-нибудь улики. Пуаро, однако, совершенно не оценил мою предусмотрительность.

– Друг мой, что вы застыли, как изваяние?

Я объяснил ему, что боюсь уничтожить улики, например, следы на полу.

– Следы?! Вот так улика! Здесь же побывала целая толпа народа, а вы говорите про следы. Лучше идите сюда и помогите мне. Так, чемоданчик пока не нужен, отложим его на время.

Он поставил его на круглый столик у окна, как оказалось, неблагоразумно: незакрепленная крышка наклонилась и сбросила чемоданчик на пол.

– En voilà une table![10] – воскликнул Пуаро. – Вот так, Гастингс, иметь огромный дом еще не значит жить в комфорте.

Отпустив это глубокомысленное замечание, мой друг продолжал осмотр комнаты. Его внимание привлек лежащий на письменном столе небольшой портфель. Из его замочка торчал ключ. Пуаро вынул его и многозначительно передал мне. Я не нашел в нем ничего достойного внимания: это был вполне обыкновенный ключ, надетый на небольшое проволочное кольцо.

Затем мой друг осмотрел раму выломанной двери, дабы убедиться, что она была действительно заперта на засов. Затем подошел к двери, ведущей в комнату Синтии. Как я уже говорил, она тоже была заперта. Пуаро отодвинул засов и несколько раз осторожно открыл и закрыл дверь, стараясь не произвести при этом ни малейшего шума. Неожиданно что-то привлекло его внимание на самом засове. Мой друг тщательно осмотрел его, затем быстро вынул из своего чемоданчика маленький пинцет и, ловко подцепив какой-то волосок, аккуратно положил его в небольшой конверт.

На комоде стоял поднос со спиртовкой и ковшиком, в котором виднелись остатки коричневой жидкости, тут же была чашка с блюдцем, из которой явно что-то пили.

Поразительно, как я не заметил их раньше! Это ведь настоящая улика!

Пуаро обмакнул кончик пальца в коричневую жидкость и осторожно лизнул его. Поморщившись, он сказал:

– Какао... смешанное с ромом.

Теперь Пуаро принялся осматривать осколки, валявшиеся возле опрокинутого столика. Рядом с разбитой вдребезги кофейной чашкой валялись спички, книги, связка ключей и настольная лампа.

– Однако это довольно странно, – сказал Пуаро.

– Должен признаться, что не вижу здесь ничего странного.

– Неужели? Посмотрите-ка на лампу – она раскололась на две части, и обе лежат рядом. А чашка раздроблена на сотни маленьких осколков.

– Ну и что? Наверное, кто-то наступил на нее.

– Вот и-мен-но, – как-то странно протянул Пуаро. – Кто-то наступил на нее.

Он встал с колен, подошел к камину и стал что-то обдумывать, машинально поправляя безделушки и выстраивая их в прямую линию – верный признак того, что он очень взволнован.

– Mon ami, – произнес он наконец, – кто-то намеренно наступил на эту чашку, потому что в ней был стрихнин или, и это еще важнее, потому что в ней не было стрихнина!

Я был заинтригован, но, хорошо зная своего друга, решил пока ничего не спрашивать. Пуаро потребовалась еще пара минут, чтобы успокоиться и снова приступить к делу. Подняв с пола связку ключей, он тщательно осмотрел их, затем выбрал один, выглядевший новее других, и вставил его в замок портфельчика. Ключ подошел, но, едва приоткрыв портфель, Пуаро тотчас же его захлопнул и снова запер на ключ. Положив связку и ключ в карман, он сказал:

– Пока я не имею права читать эти бумаги, но это должно быть сделано как можно скорее.

Затем мой друг приступил к осмотру шкафчика над умывальником, после чего подошел к левому окну и склонился над круглым пятном, которое на темно-коричневом ковре было едва различимо. Он скрупулезно осматривал пятно с разных сторон, а под конец даже понюхал.

Закончив с пятном, он налил несколько капель какао в пробирку и плотно закрыл пробку. Затем Пуаро вынул записную книжку и, что-то быстро записав, произнес:

– Таким образом, мы сделали в этой комнате шесть интересных находок. Перечислить их, или вы сделаете это сами?

– Нет, лучше вы, – ответил я не задумываясь.

– Хорошо. Итак, первая находка – это кофейная чашка, буквально растертая в порошок, вторая – сумка с торчащим из нее ключом, третья – пятно на ковре.

– Возможно, оно уже здесь давно, – перебил я своего друга.

– Нет, оно до сих пор влажное и еще пахнет кофе. Дальше, крошечный кусочек зеленой материи, всего пара ниток, но по ним можно восстановить целое.

– А, так вот что вы положили в конверт! – воскликнул я.

– Да, хотя эти нитки могут оказаться от платья самой миссис Инглторп и в этом случае потеряют для нас интерес. Находка пятая – прошу вас... – И театральным жестом Пуаро указал на большое восковое пятно около письменного стола. – Вчера его еще не было, в противном случае служанка наверняка бы его удалила, прогладив горячим утюгом через промокательную бумагу. Однажды такая же история приключилась с моей лучшей шляпой. Я вам как-нибудь расскажу об этом.

– Видимо, пятно появилось минувшей ночью. Все были так взволнованы! А может быть, свечу уронила сама миссис Инглторп.

– Ночью у вас была с собой только одна свеча?

– Да, у Лоренса Кавендиша, но он был совершенно невменяем. Бедняга что-то увидел на камине или рядом с ним и буквально оцепенел от этого.

– Очень интересно. – Пуаро внимательно осмотрел всю стену. – Любопытно, любопытно. Однако этот воск не от его свечи, ведь он белый, а свеча мосье Кавендиша была из розового воска. Взгляните, она до сих пор стоит на туалетном столике. Между тем в комнате вообще нет ни одного подсвечника: миссис Инглторп пользовалась лампой.

– Что же вы хотите сказать?

Вместо ответа Пуаро раздраженно пробормотал что-то насчет моих извилин.

– Ну, а шестая находка – это, по-видимому, остатки какао?

– Нет, – задумчиво проговорил Пуаро. – Пока я ничего не хочу говорить о номере шесть.

Он еще раз оглядел комнату.

– Кажется, больше здесь нечего делать, разве что... – Он окинул долгим задумчивым взглядом золу в камине. – Тут что-то жгли – все сгорело, наверно. Но вдруг повезет – посмотрим.

Он встал на четвереньки и начал с величайшей осторожностью выгребать из камина золу. Внезапно Пуаро воскликнул:

– Гастингс, пинцет!

Я протянул ему пинцет, и он ловко вытащил из пепла наполовину обуглившийся клочок бумаги.

– Получите, друг мой! – И он протянул мне свою находку. – Что вы об этом думаете?

Я внимательно посмотрел на листок. Вот как он выглядел:[11]

... НИЕ И ...

Но главное – бумага была необыкновенно плотная. Странно. Внезапно меня осенило:

– Пуаро! Это же остаток завещания!

– Естественно.

Я изумленно взглянул на него.

– И вас это не удивляет?

– Нисколько. Я предвидел это.

Взяв у меня листок, Пуаро аккуратно положил его в чемоданчик. У меня голова шла кругом: что скрывалось в этом сожженном завещании?.. Кто его уничтожил? Неизвестный, оставивший на полу восковое пятно? Да, это не вызывает сомнений. Но как он проник в комнату?.. Ведь все двери были заперты изнутри.

– Что ж, пойдемте, друг мой, – сказал Пуаро, – я хотел бы задать несколько вопросов горничной. Э-э-э... Доркас. Так ее, кажется, зовут.

Мы перешли в комнату Альфреда Инглторпа, где Пуаро задержался и внимательно все осмотрел. Затем он запер дверь в комнату миссис Инглторп, а когда мы вышли, запер также и дверь в коридор.

Я провел Пуаро в будуар и отправился на поиски Доркас. Возвратившись вместе с ней, я увидел, что будуар пуст.

– Пуаро! – закричал я. – Где вы?

– Я здесь, друг мой.

Он стоял на террасе и восхищенно разглядывал аккуратные цветочные клумбы.

– Какая красота! Вы только взгляните, Гастингс, какая симметрия! Посмотрите на ту клумбу, в форме полумесяца, или вот на эту, в виде ромба. А как аккуратно и с каким вкусом высажены цветы! Наверное, эти клумбы разбиты недавно.

– Да, кажется, вчера днем. Однако Доркас ждет вас, Пуаро. Идите сюда.

– Иду, друг мой, иду. Дайте мне только еще мгновение насладиться этим совершенством.

– Но время не терпит. К тому же здесь вас ждут дела поважнее.

– Как знать, как знать. Может быть, эти чудные бегонии представляют для нас не меньший интерес.

Я пожал плечами: когда Пуаро вел себя подобным образом, спорить с ним было бесполезно.

– Вы не согласны? Напрасно, всякое бывает... Ладно, давайте поговорим с нашей славной Доркас.

Горничная слушала нас, скрестив руки на груди, ее аккуратно уложенные седые волосы покрывала белоснежная шапочка, и весь облик являл собой образец идеальной служанки, которую уже редко найдешь в наши дни.

Поначалу в глазах Доркас была некоторая подозрительность, но очень скоро Пуаро сумел завоевать ее расположение. Пододвинув ей стул, мой друг сказал:

– Прошу вас, садитесь, мадемуазель.

– Благодарю вас, сэр.

– Если не ошибаюсь, вы служили у миссис Инглторп много лет?

– Десять лет, сэр.

– О, это немалый срок! Вы были к ней весьма привязаны, не так ли?

– Она была ко мне очень добра, сэр.

– Тогда, думаю, вы согласитесь ответить на несколько моих вопросов. Естественно, я задаю их с полного одобрения мистера Кавендиша.

– Да, сэр, конечно.

– Тогда начнем с того, что произошло вчера днем. Кажется, здесь был какой-то скандал?

– Да, сэр. Не знаю, пристало ли мне... – Доркас нерешительно замолкла.

– Милая Доркас, мне совершенно необходимо знать, что произошло, причем в мельчайших подробностях. И не думайте, что вы выдаете секреты вашей хозяйки: она мертва, и ничто уже не вернет ее к жизни. Ну а если в этой смерти кто-то виновен, то наш долг привлечь преступника к суду. Но для этого мне надо знать все!

– И да поможет вам Господь! – торжественно добавила Доркас. – Хорошо. Не называя никого по имени, я скажу, что среди обитателей усадьбы есть человек, которого мы все ненавидим. Будь проклят тот день, когда он переступил порог нашего дома!

Пуаро выждал, пока негодование Доркас стихнет, и спокойно сказал:

– Но вернемся ко вчерашней ссоре, Доркас. С чего все началось?

– Видите ли, сэр, я совершенно случайно проходила в этот момент через холл...

– Во сколько это было?

– Точно не скажу, сэр, часа в четыре или чуть позже, во всяком случае, до чая было еще далеко. И вот, значит, я проходила через холл, как вдруг услыхала крики из-за двери. Я не собиралась, конечно, подслушивать, но как-то само собой получилось, что я задержалась. Дверь была закрыта, однако хозяйка говорила так громко, что я слышала каждое слово. Она крикнула: «Ты лгал, бессовестно лгал мне!» Я не разобрала, что ответил мистер Инглторп, он говорил гораздо тише хозяйки, но ее слова я слышала отчетливо: «Да как ты мог? Я отдала тебе свой дом, кормила тебя, одевала, всем, что у тебя есть, ты обязан только мне! И вот она, благодарность! Это же позор и бесчестье для всей семьи!» Я снова не расслышала, что он сказал, а хозяйка продолжала: «Меня не интересует, что ты скажешь. Все решено, и ничто, даже страх перед публичным скандалом, не остановит меня!» Мне показалось, что они подошли к двери, и я выбежала из холла.

– Вы уверены, что это был голос Инглторпа?

– Конечно, сэр, чей же еще?

– Ладно. Что было дальше?

– Позже я еще раз зашла в холл, но все было тихо. В пять часов я услышала звон колокольчика, и хозяйка попросила принести ей чай, только чай, без всякой еды. Миссис Инглторп была ужасно бледна и печальна. «Доркас, – сказала она, – у меня большие неприятности». – «Мне больно это слышать, мадам, – ответила я. – Надеюсь, после чашки хорошего чая вам станет получше». Она что-то держала в руке, я не разглядела: письмо это или просто листок бумаги. Но там было что-то написано, и хозяйка все время рассматривала его, словно не могла поверить собственным глазам. Позабыв, что я рядом, она прошептала: «Всего несколько слов, а перевернули всю мою жизнь». Затем она посмотрела на меня и добавила: «Доркас, никогда не доверяйте мужчинам, они не стоят этого». Я побежала за чаем, а когда вернулась, миссис Инглторп сказала, что после хорошего крепкого чая наверняка будет чувствовать себя получше. «Не знаю, что и делать, – добавила она. – Скандал между мужем и женой – это всегда позор. Может быть, попробовать все замять...» Она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла миссис Кавендиш.

– Хозяйка по-прежнему держала этот листок?

– Да, сэр.

– Как вы думаете, что она собиралась с ним делать?

– Право, не знаю, сэр. Возможно, она положила его в свою лиловую сумку.

– Что, она обычно хранила там важные бумаги?

– Да, каждое утро она спускалась к завтраку с этой сумкой и вечером уносила ее с собой.

– Когда был потерян ключ от сумки?

– Вчера до обеда или сразу после. Хозяйка была очень расстроена и просила меня обязательно найти его.

– Но у нее же был дубликат?

– Да, сэр.

Доркас удивленно уставилась на Пуаро. Пуаро улыбнулся.

– Нечего удивляться, Доркас, это моя работа – знать то, чего не знают другие. Вы искали этот ключ? – И Пуаро достал из кармана ключ, который он вынул из портфеля. Глаза горничной округлились от изумления.

– Да, сэр! Но где вы его нашли? Я же обыскала весь дом!

– В том-то и дело, что вчера ключ был совсем не там, где я нашел его сегодня. Ладно, перейдем теперь к другому вопросу. Скажите, имелось ли в гардеробе хозяйки темно-зеленое платье?

Доркас была удивлена неожиданным вопросом.

– Нет, сэр.

– Вы уверены?

– Да, сэр, вполне.

– А у кого в доме есть зеленое платье?

Доркас немного подумала.

– У мисс Синтии есть зеленое вечернее платье.

– Темно-зеленое?

– Нет, сэр, светло-зеленое, из шифона.

– Нет, это не то... И что же, больше ни у кого в доме нет зеленого платья?

– Насколько я знаю, нет, сэр.

По лицу Пуаро нельзя было понять, огорчил его ответ Доркас или, наоборот, обрадовал.

– Ладно, оставим это и двинемся дальше. Есть ли у вас основание предполагать, что миссис Инглторп принимала вчера снотворное?

– Нет, вчера она не принимала, я это точно знаю, сэр.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Потому что снотворное у нее кончилось. Два дня назад она приняла последний порошок.

– Вы это точно знаете?

– Да, сэр.

– Что ж, ситуация проясняется. Кстати, хозяйка не просила вас подписать какую-нибудь бумагу?

– Подписать бумагу? Нет, сэр.

– Мистер Гастингс утверждает, что, когда он возвратился вчера домой, миссис Инглторп писала какие-то письма. Может быть, вы знаете, кому они были адресованы?

– Не знаю, сэр. Меня здесь вчера вечером не было. Возможно, Энни знает. Хотя она так небрежно ко всему относится! Вчера вот даже забыла убрать кофейные чашки. Стоит мне ненадолго отлучиться, как все в доме шиворот-навыворот.

Нетерпеливым жестом Пуаро остановил излияния Доркас.

– Пожалуйста, не убирайте ничего, пока я не осмотрю чашки.

– Хорошо, сэр.

– Когда вы вчера ушли из дома?

– Около шести, сэр.

– Спасибо, Доркас, это все, что я хотел спросить у вас.

Он встал и подошел к окну.

– Эти прекрасные клумбы восхищают меня! Сколько у вас, интересно, садовников?

– Только трое, сэр. Вот когда-то, до войны, у нас было пять. В то время эту усадьбу еще содержали так, как подобает джентльменам. Здесь действительно было чем похвастаться, жаль, что вы не приехали к нам тогда. А что теперь?.. Теперь у нас остались только старый Мэннинг, мальчишка Вильям и еще эта новая садовница – знаете, из современных – в бриджах и все такое. Господи, что за времена настали!

– Ничего, Доркас, когда-нибудь опять придут старые добрые времена, по крайней мере, я надеюсь на это. А теперь пришлите мне, пожалуйста, Энни.

– Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Я сгорал от любопытства и, как только Доркас вышла, сразу воскликнул:

– Как вы узнали, что миссис Инглторп принимала снотворное? И что это за история с ключом и дубликатом?

– Не все сразу, друг мой. Что касается снотворного, то взгляните на это... – И Пуаро показал мне небольшую коробку, в которой обычно продаются порошки.

– Где вы ее взяли?

– В шкафчике над умывальником. Это как раз и был номер шесть.

– Думается мне, что это не очень ценная находка, так как последний порошок был принят два дня назад.

– Возможно, однако вам тут ничего не кажется странным?

Я тщательно осмотрел «номер шесть».

– Да нет, коробка как коробка.

– Взгляните на этикетку.

Я старательно прочел ее вслух:

– «Принимать по назначению врача. Один порошок перед сном. Миссис Инглторп». Все как полагается!

– Нет, друг мой, полагается еще имя аптекаря.

– Гм, это действительно странно.

– Вы видели когда-нибудь, чтобы аптекарь продал лекарство, не указав при этом свою фамилию?

– Нет.

Я был заинтригован, но Пуаро быстро охладил мой пыл, бросив небрежно:

– Успокойтесь, этот забавный факт объясняется очень просто.

Послышался скрип половиц, возвещавший приход Энни, и я не успел достойно возразить своему другу.

Энни была красивой, рослой девушкой. Я сразу заметил в ее глазах испуг, смешанный, однако, с каким-то радостным возбуждением.

– Я послал за вами, так как надеялся, что вы что-нибудь знаете о письмах, которые вчера вечером писала миссис Инглторп. Может быть, вы помните, сколько их было и кому они предназначались? – начал без проволочек Пуаро.

Немного подумав, Энни сказала:

– Было четыре письма, сэр. Одно для мисс Говард, другое для нотариуса Веллса, а про оставшиеся два я не помню, хотя одну минуту... Да, третье письмо было адресовано Россу в Тэдминстер, он нам поставляет продукты. А вот кому было предназначено четвертое – хоть убейте, – не помню.

– Постарайтесь вспомнить, Энни.

Девушка наморщила лоб и попыталась сосредоточиться.

– Нет, сэр. Я, кажется, и не успела рассмотреть адрес на последнем письме.

– Ладно, не расстраивайтесь, – сказал Пуаро, ничем не выдав своего разочарования. – Теперь я хочу вас спросить по поводу какао, который стоял в комнате миссис Инглторп. Она пила каждый вечер?

– Да, сэр, какао ей подавалось ежедневно, и хозяйка сама его подогревала ночью, когда хотела пить.

– Это было обычное какао?

– Да, сэр, обыкновенное – молоко, ложка сахара и две ложки рома.

– Кто приносил его в ее комнату?

– Я, сэр.

– Всегда?

– Да, сэр.

– В какое время?

– Обычно, когда я поднималась наверх, чтобы задернуть шторы.

– Вы брали какао на кухне?

– Нет, сэр. На плите не хватает места и повариха готовит его раньше, прежде чем варить овощи к ужину. Потом я поднимаю его наверх и оставляю у двери, сэр, а в комнату заношу позже.

– Вы имеете в виду дверь в левом крыле?

– Да, сэр.

– А столик находится с этой стороны двери или в коридоре, на половине прислуги?

– С этой стороны, сэр.

– Когда вы вчера поставили какао на столик?

– Примерно в четверть восьмого, сэр.

– А когда отнесли его наверх?

– Около восьми. Миссис Инглторп легла в кровать еще до того, как я успела задернуть все шторы.

– Таким образом, с четверти восьмого до восьми чашка стояла на столике возле двери?

– Да, сэр. – Энни сильно покраснела и неожиданно выпалила: – А если там была соль, то извините – это не моя вина. Я никогда не ставлю соль даже рядом с подносом.

– С чего вы взяли, что там была соль?

– Я видела ее на подносе.

– На подносе была рассыпана соль?

– Да, сэр, такая крупная, грубого помола. Я ее не видела, когда забирала поднос с кухни, но когда понесла его наверх, сразу заметила и даже хотела вернуться, чтобы кухарка сварила новое какао, но я очень торопилась. Доркас же куда-то ушла. А я подумала, что раз соль только на подносе, то можно не варить его снова. Поэтому я смахнула ее передником и отнесла какао хозяйке.

С большим трудом мне удавалось сдерживать свое волнение: ведь сама того не подозревая, Энни сообщила нам ценнейшие сведения. Хотел бы я на нее посмотреть, если бы она узнала, что «соль грубого помола» была на самом деле стрихнином, одним из самых страшных ядов!

Я восхищался самообладанием Пуаро, ну и выдержка у моего друга! Я с нетерпением ожидал, какой же будет следующий вопрос, но он разочаровал меня:

– Когда вы зашли в комнату миссис Инглторп, дверь в комнату мисс Синтии была заперта на засов?

– Да, сэр, как обычно. Ее ведь никогда не открывают.

– А дверь в комнату мистера Инглторпа? Вы уверены, что она была заперта на засов?

Энни задумалась.

– Не могу сказать наверняка, сэр. Она была закрыта, а вот на задвижку или просто так – не знаю.

– Когда вы вышли из комнаты, миссис Инглторп закрыла дверь на засов?

– Нет, сэр, но потом, наверное, закрыла – обычно на ночь она запирала дверь в коридор.

– А вчера, когда вы убирали комнату, на ковре было большое восковое пятно?

– Нет, сэр. Да в комнате и не было никаких свечей; миссис Инглторп пользовалась лампой.

– Вы хотите сказать, что, если бы на полу было большое восковое пятно, вы бы его обязательно заметили?

– Да, сэр. Я бы непременно его удалила, прогладив горячим утюгом через промокательную бумагу.

Затем Пуаро задал Энни тот же вопрос, что и Доркас:

– У вашей хозяйки имелось зеленое платье?

– Нет, сэр.

– Может быть, какая-нибудь накидка, или плащ, или, э-э... как это у вас называется... куртка?

– Нет, сэр. Ничего зеленого у нее не было.

– А у кого из обитателей дома было?

– Ни у кого, сэр, – ответила Энни, немного подумав.

– Вы уверены в этом?

– Да, вполне, сэр.

– Bien![12] Это все, что я хотел узнать. Весьма вам признателен.

Энни поклонилась и с каким-то странным нервным смешком вышла из комнаты. Мое ликование вырвалось наконец наружу:

– Пуаро, поздравляю! Это меняет все дело!

– Что вы имеете в виду, Гастингс?

– Как это что? То, что яд был не в кофе, а в какао! Теперь ясно, почему яд подействовал так поздно: ведь миссис Инглторп пила какао уже под утро.

– Итак, Гастингс, вы считаете, что в какао – будьте внимательны! – в какао содержался стрихнин?

– Конечно! Соль на подносе – что же это еще могло быть?

– Это могла быть соль, – спокойно ответил Пуаро.

Я пожал плечами. Когда Пуаро говорил в таком тоне, спорить с ним было бесполезно. И я опять подумал о том, что мой друг, увы, стареет. Какое счастье, что рядом с ним находится человек, способный трезво оценивать факты!

Пуаро лукаво взглянул на меня.

– Вы считаете, что я заблуждаюсь, mon ami.

– Дорогой Пуаро, – сказал я довольно холодно, – не мне вас учить. Вы имеете право думать все, что вам угодно. Равно как и я.

– Прекрасно сказано, Гастингс! – воскликнул Пуаро, резко вставая. – В этой комнате нам делать больше нечего. Кстати, чье это бюро в углу?

– Мистера Инглторпа.

– Ах, вот как! – Он подергал верхнюю крышку. – Закрыто. Может быть, подойдет какой-нибудь ключ из связки?

После нескольких безутешных попыток открыть бюро Пуаро торжествующе воскликнул:

– Подходит! Это ключ, конечно, не отсюда, но он все-таки подходит.

Он отодвинул крышку стола и окинул быстрым взглядом ровные стопки бумаг. К моему удивлению, он не стал осматривать их, только одобрительно заметил, запирая стол:

– Этот Инглторп явно человек методичный!

В представлении Пуаро «методичный человек» – самая высокая похвала, которой кто-либо может быть удостоен.

«Он даже не посмотрел бумаги, – подумал я. – Да, это, безусловно, старость». Следующие его слова только подтвердили мои грустные мысли:

– В бюро не было почтовых марок, но они могли там быть. Как вы думаете, они же могли там быть, правда? – Он еще раз обвел глазами будуар. – Больше здесь делать нечего. Да, не много нам дала эта комната. Только вот это. – Он вынул из кармана смятый конверт и протянул его мне. Это был довольно странный документ. Старый, грязный конверт, на котором были криво нацарапаны несколько слов. Вот как он выглядел:[13]

облодать

обладают

им обладают

мной обладают

Я обладаю

5

«ЭТО СЛУЧАЙНО НЕ СТРИХНИН?»

– Где вы это нашли? – спросил я, сгорая от любопытства.

– В корзине для бумаг. Вы узнаете почерк?

– Да, это рука миссис Инглторп. Но что все это значит?

– Пока точно не знаю, но у меня есть одно предположение.

Я вдруг подумал, что миссис Инглторп была не в своем уме. А если ее одолевали маниакальные идеи, например, что ее преследует нечистая сила? Если это так, то вполне можно допустить, что она могла добровольно уйти из этого мира. Пуаро прервал ход моих мыслей как раз в тот момент, когда я уже собирался поделиться с ним своей догадкой:

– Пойдемте, друг мой, надо осмотреть кофейные чашки.

– Господи, Пуаро, на что они нам сдались, если установлено, что яд был подмешан в какао?

– Ох, как вам запало в душу это злополучное какао.

Он рассмеялся и шутливо воздел руки к небу. Раньше я не замечал за моим другом склонности к подобному фиглярству.

– Раз миссис Инглторп взяла свой кофе наверх, – сказал я раздраженно, – то непонятно, что вы ожидаете найти в этих чашках? Может быть, пакетик стрихнина, услужливо оставленный на подносе?

Пуаро мгновенно стал серьезным.

– Полноте, мой друг, – сказал он, взяв меня за руку. – Ne vous fâchez pas![14] Дайте мне взглянуть на кофейные чашки, а я обязуюсь уважить и ваше какао. По рукам?

Все это прозвучало в устах Пуаро настолько забавно, что я невольно рассмеялся. Мы направились в гостиную, где на подносе увидели неубранные вчерашние чашки.

Пуаро попросил меня подробно описать, что происходило накануне в этой комнате, и педантично проверил местоположение всех чашек.

– Значит, миссис Кавендиш стояла около подноса и разливала. Так. Потом она подошла к окну и села рядом с вами и мадемуазель Синтией. Так. Вот эти три чашки. А из той чашки на камине, должно быть, пил мистер Лоренс Кавендиш. Там даже еще остался кофе. А чья чашка стоит на подносе?

– Джона Кавендиша. Я видел, как он ее сюда поставил.

– Хорошо. Вот все пять чашек, а где же чашка мистера Инглторпа?

– Он не пьет кофе.

– В таком случае кое-что становится понятным. Одну минутку, Гастингс. – И он аккуратно налил из каждой чашки по нескольку капель в пробирки. Выражение его лица было несколько странным: с одной стороны, мой друг освободился от каких-то подозрений, а с другой – был явно чем-то озадачен. – Bien! – наконец произнес он. – Безусловно, я ошибался, да, все именно так и происходило... Однако это весьма забавно... Ладно, разберемся.

И в одно мгновение он словно выбросил из головы все, что его смущало. Ох, как мне хотелось в эту минуту сказать, что все произошло точь-в-точь, как я ему подсказывал, и что нечего было суетиться вокруг этих чашек, все и так ясно. Однако я сдержался: грешно смеяться над стареющей знаменитостью, ведь он действительно был когда-то совсем неплох и пользовался заслуженной славой.

– Завтрак готов, – сказал Джон Кавендиш, входя в холл, – вы с нами позавтракаете, мосье Пуаро?

Пуаро согласился. Я взглянул на Джона. Видимо, вчерашнее событие ненадолго выбило его из колеи, и он уже успел обрести свою обычную невозмутимость. В отличие от своего брата, Джон не страдал излишней эмоциональностью.

С самого утра он был весь в делах – не слишком веселых, но неизбежных для всякого, кто потерял близкого человека, – давал объявления в газеты, улаживал необходимые формальности и рассылал телеграммы, причем одна из первых была адресована Ивлин Говард.

– Я хотел бы узнать, как продвигаются ваши дела, – спросил Джон, – расследование подтвердило, что моя мать умерла естественной смертью, или... мы должны быть готовы к худшему?

– Мистер Кавендиш, – печально ответил Пуаро, – боюсь, что вам не следует себя слишком обнадеживать. А что думают по этому поводу другие члены семьи?

– Мой брат Лоренс уверен, что мы попусту тратим время. Он утверждает, что это был обычный сердечный приступ.

– Вот как, он действительно так считает? Это очень интересно, – пробормотал Пуаро. – А что говорит миссис Кавендиш?

Джон чуть нахмурился.

– Понятия не имею, что думает об этом моя жена.

Наступило неестественное молчание, которое Джон попытался разрядить.

– Не помню, говорил ли я вам, что приехал мистер Инглторп? – спросил он.

Пуаро кивнул.

– Это создало очень неприятную ситуацию. Мы, конечно, должны вести себя с ним как обычно, но, черт возьми, нам придется сидеть за одним столом с предполагаемым убийцей, всех просто тошнит от этого.

Пуаро понимающе закивал головой.

– Да, я вам сочувствую, мистер Кавендиш, ситуация не из приятных. Но все-таки я хочу задать один вопрос. Мистер Инглторп объяснил свое решение остаться ночевать в деревне тем, что забыл ключ от входной двери, не так ли?

– Да.

– Надеюсь, вы проверили, и он действительно забыл его?

– Н-нет... мне это не пришло в голову. Ключ обычно лежит в шкафчике в холле. Сейчас я сбегаю и посмотрю, на месте ли он.

Пуаро взял его за руку и улыбнулся.

– Поздно, сейчас ключ наверняка там. Даже если у мистера Инглторпа и был с собой ключ, я уверен, что он уже положил его на место.

– Вы так думаете?

– Я ничего не думаю, просто если бы кто-то до его прихода потрудился проверить, что ключ действительно на месте, это было бы сильным аргументом в пользу мистера Инглторпа. Вот и все.

Джон был совершенно сбит с толку.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал Пуаро, – мы можем обойтись и без этого. И вообще, раз уж вы меня пригласили, пойдемте лучше завтракать.

В столовой собрались все обитатели дома. При сложившихся обстоятельствах мы, конечно, представляли из себя не слишком веселое общество. Люди всегда мучительно переживают подобные события. Естественно, правила приличия требовали, чтобы внешне все выглядело, как всегда, благопристойно, но мне показалось, что собравшимся не так уж трудно выглядеть спокойными. Ни заплаканных глаз, ни тяжелых вздохов. Да, видимо, я был прав, сильнее всех переживает кончину миссис Инглторп ее служанка Доркас.

Когда я проходил мимо Альфреда Инглторпа, меня вновь охватило чувство омерзения от того лицемерия, с каким он разыгрывал из себя безутешного вдовца. Интересно, знал ли Инглторп, что мы его подозреваем? Он, конечно, должен был догадываться, даже если бы мы скрывали свои чувства более тщательно. Что же испытывал этот человек?.. Тайный страх перед разоблачением или уверенность в собственной безнаказанности? Во всяком случае, витавшая в воздухе подозрительность должна была его насторожить.

Однако все ли подозревали мистера Инглторпа? Например, миссис Кавендиш? Я взглянул на Мэри – она сидела во главе стола, как всегда элегантная, спокойная и таинственная. В этом нежно-сером платье с белыми оборками, наполовину прикрывавшими ее тонкие кисти, она была удивительно красива. Но стоило ей только захотеть, и ее лицо становилось непроницаемым, как у древнего сфинкса. За весь завтрак Мэри произнесла лишь несколько слов, однако чувствовалось, что одним своим присутствием она подавляет собравшихся.

А наша юная Синтия? Девушка выглядела очень усталой и болезненной, это сразу бросалось в глаза. Я спросил, уж не заболела ли она.

– Да, у меня страшная головная боль, – откровенно призналась Синтия.

– Может быть, налить вам еще чашечку кофе, мадемуазель, – галантно предложил Пуаро. – Он вернет вас к жизни. Нет лучше средства от mal de tête[15], чем чашечка хорошего кофе. – Он вскочил, взял ее чашку и потянулся за сахарными щипцами.

– Не надо, я пью без сахара.

– Без сахара? Это что, тоже режим военного времени?

– Что вы, я и раньше никогда не пила кофе с сахаром.

– Sacré![16] – тихо выругался Пуаро, наполняя чашечку Синтии.

Никто больше не слышал слов моего друга; он старался не выдать своего волнения, но я заметил, что его глаза, как обычно в такие минуты, сделались зелеными, словно у кошки. Несомненно, он увидел или услышал что-то его поразившее, но что же?

Обычно мне трудно отказать в сообразительности, но признаюсь, что в данном случае я просто терялся в догадках.

В это время в столовую вошла Доркас.

– Сэр, вас хочет видеть мистер Веллс, – сказала она Джону.

Я вспомнил, что это был тот самый нотариус, которому миссис Инглторп писала накануне вечером. Джон немедленно встал из-за стола и сказал:

– Пусть он пройдет ко мне в кабинет. – Затем, повернувшись к нам с Пуаро, добавил: – Это нотариус моей матери и... и местный коронер[17]. Может быть, вы хотите пойти со мной?

Мы вышли из столовой вслед за Джоном. Он шел немного впереди, и я успел шепнуть Пуаро:

– Это означает, что все-таки будет дознание?

Он рассеянно кивнул. Мой друг был всецело погружен в свои мысли, что еще больше подстегнуло мое любопытство.

– Что с вами, Пуаро? Вы, кажется, сильно взволнованы?

– Да, меня беспокоит один факт.

– Какой же?

– Мне очень не нравится, что мадемуазель Синтия пьет кофе без сахара.

– Что?! Вы шутите?

– Нисколько. Я более чем серьезен. Что-то здесь не так, и интуиция меня не подвела.

– В чем?

– В том, что я настоял на осмотре кофейных чашек. Chut![18]

Мы зашли в кабинет Джона, и он запер дверь.

Мистер Веллс был человеком средних лет с приятным типично судейским лицом и умными живыми глазами. Джон представил нас, пояснив, что мы помогаем расследованию.

– Вы, конечно, понимаете, мистер Веллс, что мы не хотим лишнего шума, так как все еще надеемся избежать следствия.

– Я понимаю, – мягко произнес мистер Веллс, – и хотел бы избавить вас от неприятностей, связанных с официальным дознанием. Боюсь, однако, что оно стало неизбежным, ведь у нас нет медицинского заключения.

– Увы, я так и думал.

– Какая умница этот доктор Бауэрстайн, к тому же, говорят, он крупнейший токсиколог.

– Да, – сухо подтвердил Джон. Затем он неуверенно спросил: – Вы думаете, всем нам придется выступить в качестве свидетелей?

– Во всяком случае, вам и... э-э... мистеру Инглторпу.

Возникла небольшая пауза, и мистер Веллс мягко добавил:

– Показания остальных свидетелей будут просто небольшой формальностью.

– Да, я понимаю.

Мне показалось, что Джон облегченно вздохнул, что было странно, так как в словах мистера Веллса я не услышал ничего обнадеживающего.

– Если вы не против, – продолжал юрист, – я хотел бы назначить дознание на пятницу. Мы уже будем знать результаты вскрытия, ведь оно состоится, кажется, сегодня вечером?

– Да.

– Итак, вы не возражаете против пятницы?

– Нет, нисколько.

– Думаю, нет нужды говорить вам, дорогой мистер Кавендиш, как тяжело я сам переживаю эту трагедию.

– В таком случае, мосье, я уверен, что вы поможете нам в расследовании. – Это были первые слова, произнесенные Пуаро с момента, как мы зашли в кабинет.

– Я?

– Да, мы слышали, что миссис Инглторп написала вам вчера вечером письмо. Вы должны были его получить сегодня утром.

– Так и есть, но вряд ли оно вам поможет. Это обыкновенная записка, в которой миссис Инглторп просила меня зайти сегодня утром, чтобы посоветоваться по поводу какого-то важного дела.

– А она не намекнула, что это за дело?

– К сожалению, нет.

– Жаль, очень жаль, – мрачно согласился Пуаро.

Мой друг о чем-то задумался, последовала долгая пауза. Наконец он взглянул на нотариуса и сказал:

– Мистер Веллс, я хотел бы задать вам один вопрос, конечно, если это позволительно с точки зрения профессиональной этики. Словом, кто является наследником миссис Инглторп?

Немного помедлив, мистер Веллс произнес:

– Это все равно скоро будет официально объявлено, поэтому, если мистер Кавендиш не возражает...

– Нет, нет, я не против.

– ...То я не вижу причин скрывать имя наследника. Согласно последнему завещанию миссис Кавендиш, датированному августом прошлого года, все состояние, за вычетом небольшой суммы в пользу прислуги, наследуется ее приемным сыном мистером Джоном Кавендишем.

– Не считаете ли вы, – простите мой бестактный вопрос, мистер Кавендиш, – что это несправедливо по отношению к ее другому сыну, мистеру Лоренсу Кавендишу?

– Не думаю. Видите ли, согласно завещанию их отца, в случае смерти миссис Инглторп, Джон наследует всю недвижимость, в то время как Лоренс получает весьма крупную сумму денег. Зная, что мистер Джон Кавендиш должен будет содержать поместье, миссис Инглторп оставила свое состояние ему. На мой взгляд, это справедливое и мудрое решение.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Согласен, но мне кажется, что по вашим английским законам это завещание было автоматически аннулировано, когда миссис Кавендиш вторично вышла замуж и стала зваться миссис Инглторп.

– Да, я как раз собирался сказать, что теперь оно не имеет силы.

– Вот как! – Пуаро на мгновение задумался и спросил: – А миссис Инглторп знала об этом?

– Точно утверждать не могу.

– Зато я могу точно утверждать, что знала. Только вчера мы обсуждали с ней условия завещания, аннулированного замужеством, – неожиданно произнес Джон.

– Еще один вопрос, мистер Веллс. Вы говорили о ее «последнем завещании». Означает ли это, что до него миссис Инглторп составила еще несколько?

– В среднем каждый год она составляла, по крайней мере, одно новое завещание, – спокойно ответил мистер Веллс. – Она часто меняла свои пристрастия и составляла завещания попеременно то в пользу одного, то в пользу другого члена семьи.

– Предположим, что, не ставя вас в известность, она составила завещание в пользу лица, вообще не являющегося членом этой семьи, ну, например, в пользу мисс Говард. Вас бы это удивило?

– Нисколько.

– Так, так. – Кажется, у Пуаро больше не было вопросов.

Пока Джон обсуждал с юристом что-то по поводу просмотра бумаг покойной, я наклонился к Пуаро и тихо спросил:

– Вы думаете, миссис Инглторп составила новое завещание в пользу мисс Говард?

Пуаро улыбнулся.

– Нет.

– Тогда зачем же вы спрашивали об этом?

– Тише!

Джон повернулся в нашу сторону.

– Мосье Пуаро, мы собираемся немедленно заняться разбором маминых бумаг. Не хотите ли вы присутствовать при этом? Мистер Инглторп поручил это нам, его самого не будет.

– Что значительно облегчает дело, – пробормотал мистер Веллс. – Хотя формально он, конечно, должен был... – Он не закончил фразу, а Джон тем временем сказал Пуаро:

– Прежде всего мы осмотрим письменный стол в будуаре, а затем поднимемся в мамину спальню. Самые важные бумаги она обычно держала в лиловом портфеле, поэтому его надо просмотреть с особой тщательностью.

– Да, – подтвердил мистер Веллс, – возможно, там обнаружится завещание более позднее, чем то, которое хранится у меня.

– Там действительно есть более позднее завещание, – произнес Пуаро.

– Что?! – хором воскликнули Джон и мистер Веллс.

– Точнее, оно там было, – невозмутимо добавил мой друг.

– Что вы имеете в виду? Где оно сейчас?

– Оно сожжено.

– Сожжено?

– Да. Вот, взгляните. – И Пуаро показал им обуглившийся клочок бумаги, найденный в камине спальни миссис Инглторп, и в двух словах рассказал, как он попал к нему.

– Но, может быть, это старое завещание?

– Не думаю. Более того, я уверен, что оно составлено вчера днем.

– Что?! Это невозможно, – хором воскликнули наши собеседники.

Пуаро повернулся к Джону.

– Если вы позовете садовника, я смогу это доказать.

– Да, конечно, но я не понимаю, при чем тут...

– Сделайте то, что я говорю, а потом я отвечу на все ваши вопросы, – перебил его Пуаро.

– Хорошо.

Он позвонил в колокольчик, и в дверях появилась Доркас.

– Доркас, мне надо поговорить с Мэннингом, пусть он зайдет сюда.

– Да, сэр, – ответила Доркас и вышла.

Наступила напряженная тишина, один лишь Пуаро сохранял полное спокойствие. Он обнаружил островок пыли на стекле книжного шкафа и рассеянно стирал его.

Вскоре за окном послышался скрип гравия под тяжелыми, подбитыми гвоздями сапогами. Это был Мэннинг. Джон взглянул на Пуаро, тот кивнул.

– Заходи, Мэннинг, я хочу поговорить с тобой...

Садовник медленно зашел в комнату и нерешительно остановился у двери. Сняв шапку, он нервно мял ее в руках. Спина у Мэннинга была очень сгорбленная, и поэтому он выглядел старше своих лет, зато умные живые глаза никак не вязались с его медлительной речью.

– Мэннинг, я хочу, чтобы ты ответил на все вопросы, которые задаст тебе этот джентльмен.

– Ясно, сэр.

Пуаро шагнул вперед, и садовник смерил его с головы до ног несколько презрительным взглядом.

– Вчера вы сажали бегонии с южной стороны дома, не так ли, Мэннинг?

– Точно, сэр, еще Вильм мне помогал.

– И миссис Инглторп позвала вас из окна, так?

– Верно, хозяйка нас звала.

– Расскажите, что произошло потом.

– Так ничего особенного не произошло, сэр. Хозяйка первым делом попросила Вильма, чтобы он сгонял на велосипеде в деревню и купил, знаете, такую форму для завещания, бланк, что ли, не знаю точно, как называется, она все на листке записала.

– И что же?

– Ну, он, понятное дело, привез что нужно.

– И что было дальше?

– А дальше, сэр, мы опять занялись бегониями.

– Потом миссис Инглторп позвала вас еще раз? Так?

– Верно, сэр. Хозяйка опять позвала нас с Вильмом.

– Зачем?

– Она велела подняться к ней и дала подписать какую-то длиннющую бумагу, под которой уже стояла ее подпись.

– Вы видели, что там было написано? – резко спросил Пуаро.

– Нет, сэр, на ней промокашка лежала, и ничего было не увидеть.

– И вы подписали, где она велела?

– Да, сэр, сперва я, потом Вильм.

– Что она сделала с этой бумагой?

– Положила в большой конверт и засунула его в лиловую коробку, которая стояла у нее на столе.

– Во сколько она позвала вас в первый раз?

– Да где-то около четырех, сэр.

– Может, раньше? А не в половине четвертого?

– Нет, сэр, скорее даже после четырех.

– Спасибо, Мэннинг, можете идти.

Садовник взглянул на своего хозяина, тот кивнул. Приложив пальцы к виску и что-то бормоча, Мэннинг деликатно попятился из комнаты.

Мы переглянулись.

– Господи, – пробормотал Джон, – что за странное совпадение.

– Какое совпадение?

– Странно, что мама решила составить новое завещание как раз в день смерти!

Мистер Веллс откашлялся и сухо спросил:

– А вы уверены, что это просто совпадение, мистер Кавендиш?

– Что вы имеете в виду?

– Вы говорили, что вчера днем у вашей матери был крупный скандал с... с одним из обитателей дома.

– Что вы хотите сказать... – Джон запнулся на полуслове и страшно побледнел.

– Вследствие этого скандала ваша мать в спешке составляет новое завещание, причем его содержание мы так никогда и не узнаем. Она никому не сообщает об этом. Сегодня она, без сомнения, собиралась проконсультироваться со мной по поводу этого документа... собиралась, но не смогла. Завещание исчезает, и она уносит его тайну в могилу. Мистер Кавендиш, боюсь, что все это мало похоже на цепь случайностей. Мосье Пуаро, думаю, вы согласитесь со мной: все эти факты наводят на определенные мысли.

– Наводят или не наводят, – перебил его Джон, – но надо поблагодарить мосье Пуаро за то, что он нам помог. Если бы не он, мы бы и не подозревали, что существовало еще одно завещание. Мосье Пуаро, позвольте спросить, что натолкнуло вас на эту мысль?

Пуаро улыбнулся и сказал:

– Каракули на старом конверте и засаженная только вчера клумба бегоний.

Похоже, Джон был не совсем удовлетворен таким ответом и собирался задать еще один вопрос, но в этот момент послышался звук подъехавшего автомобиля, и мы подошли к окну.

– Иви! – воскликнул Джон. – Простите меня, мистер Веллс, я сейчас вернусь. – И Джон торопливо выбежал из комнаты.

Пуаро вопросительно взглянул на меня.

– Это мисс Говард, – пояснил я.

– Чудесно. Я рад, что она вернулась. Эта женщина, Гастингс, обладает двумя редкими качествами – у нее светлая голова и доброе сердце, но, увы, бог не дал ей красоты.

Я вышел в холл и увидел мисс Говард, пытавшуюся выпутаться из доброй дюжины вуалей, которые покрывали ее лицо. Когда наши глаза встретились, я ощутил острое и мучительное чувство вины, ведь эта женщина предупреждала меня о приближающейся трагедии, а я так легкомысленно отнесся к ее словам. Как быстро я забыл наш последний разговор! Теперь, когда ее правота подтвердилась, я ощутил и свою долю вины в том, что произошло это страшное событие. Лишь она одна до конца понимала, на что способен Альфред Инглторп. Кто знает, останься мисс Говард в Стайлз, возможно, Инглторп испугался бы ее всевидящего ока и несчастная миссис Инглторп была бы сейчас жива.

Она пожала мне руку (как хорошо я помню это сильное мужское рукопожатие!), и у меня немного отлегло от сердца. Ее опухшие от слез глаза были печальны, но они не смотрели на меня укоризненно. Говорила она в своей обычной, немного резкой манере:

– Выехала, как только получила телеграмму. Как раз вернулась с ночной смены. Наняла автомобиль. Быстрее сюда не доберешься.

– Вы что-нибудь ели сегодня? – спросил Джон.

– Нет.

– Так я и думал. Пойдемте в столовую, завтрак еще не убрали, вас накормят и принесут свежий чай.

Он повернулся ко мне.

– Гастингс, пожалуйста, позаботьтесь о ней. Меня ждет Веллс... А, вот и мосье Пуаро. Знаете, Иви, он помогает нам в этом деле.

Мисс Говард обменялась с Пуаро рукопожатием, но тут же настороженно спросила у Джона:

– Что значит «помогает»?

– Мосье Пуаро помогает нам разобраться в том, что произошло.

– Нечего тут разбираться! Его разве еще не упекли в тюрьму?

– Кого?

– То есть как это кого? Альфреда Инглторпа!

– Милая Иви, не надо торопить события. Лоренс, например, уверен, что мама умерла от сердечного приступа.

– Ну и дурень! Нет никакого сомнения, что бедную Эмили убил Альфред. Я вас давно предупреждала!

– Иви, ну не надо так кричать. Что бы мы ни предполагали, лучше пока об этом не говорить вслух. Дознание назначено на пятницу и до этого...

– Какой вздор! – гневно фыркнула мисс Говард. – Вы тут все с ума посходили! До пятницы Инглторп преспокойно улизнет из Англии. Он же не идиот, чтобы сидеть и дожидаться, пока его повесят!

Джон Кавендиш беспомощно посмотрел на Иви.

– Знаю я, в чем дело, – воскликнула она, – вы больше докторов слушайте! Что они понимают? Ни черта! Или ровно столько, чтобы их стоило опасаться. Уж я-то знаю: мой собственный отец был врачом. Большего болвана, чем этот коротышка Вилкинс, я в жизни не видывала! Сердечный приступ! Да он же больше ничего и не знает! А любому, у кого есть голова на плечах, сразу ясно – Эмили отравил ее муженек. Я же всегда говорила, что он ее, бедняжку, прикончит прямо в постели. Так и произошло. И даже теперь вы несете какую-то околесицу. Сердечный приступ! Следствие, назначенное на пятницу! Стыдно, Джон Кавендиш, стыдно!

– Угомонитесь, Иви, что я, по-вашему, должен делать? Я же не могу отвести его за шиворот в полицию, – сказал Джон с чуть заметной улыбкой.

– Многое можно сделать. Узнать, что он ей подсунул. Он ушлый тип. Может, вымочил липкую ленту от мух. Спросите повариху, все ли на месте.

Я подумал, что Джону сейчас не позавидуешь: приютить под одной крышей Альфреда и Иви да еще сохранить при этом мир в доме – такое под силу разве что всесильному Гераклу. По лицу Джона было видно, что он и сам это прекрасно понимает. Он постоял в раздумье, не зная, как выпутаться из создавшейся ситуации, и быстро вышел из комнаты.

Доркас внесла свежий чай. Пуаро, который на протяжении всего разговора стоял в дверях, дождался, пока она вышла в сад, и сел напротив мисс Говард.

– Мадемуазель, – печально начал Пуаро, – я хотел бы вас кое о чем спросить.

– Спрашивайте, – ответила Иви довольно сухо.

– Я очень надеюсь на вашу помощь.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы «милого Альфреда» отправили на виселицу, – сказала она резко. – Это для него даже слишком большая честь. Таких надо топить или четвертовать, как в добрые старые времена.

– Значит, мы заодно. Я тоже хочу повесить убийцу.

– Альфреда Инглторпа?

– Его или кого-то другого.

– Какого еще другого? Бедная Эмили была бы сейчас жива, не появись он в этом доме. Да, ее окружали акулы. Но они интересовались только ее кошельком. Жизнь Эмили была вне опасности. Но появляется мистер Инглторп, и вот пожалуйста, не проходит и двух месяцев, как она мертва!

– Поверьте, мисс Говард, – твердо сказал Пуаро. – Если мистер Инглторп убийца, то он не ускользнет от меня. Уж кто-кто, а я-то обеспечу ему виселицу не ниже, чем у Амана[19].

– Так-то лучше, – сказала Иви, несколько успокоившись.

– Но я хочу, чтобы вы мне доверяли. Ваше содействие для меня просто незаменимо. И я скажу почему: во всем этом доме, погруженном в траур, только один человек искренне оплакивает усопшую. Это вы!

Мисс Говард опустила глаза, и в ее резком голосе появились новые нотки.

– Вы хотите сказать, что я ее любила? Да, это так. Знаете, старая Эмили была большая эгоистка. Она, конечно, делала людям много добра. Но не бескорыстно: всегда требовала благодарности. Она никому не позволяла забывать, как его облагодетельствовала. Поэтому ее не очень любили. Но, кажется, она этого не чувствовала. Со мной – другое дело. Я с самого начала знала свое место. Вы мне платите столько-то фунтов в неделю, и все. Никаких подарков мне не надобно, ни перчаток, ни театральных билетов. Она это не понимала. Даже иногда обижалась. Говорила, что я слишком горда. Я ей пыталась объяснить, но без толку. Зато совесть моя была чиста. Думаю, из всего ее окружения привязана к Эмили была только я. Присматривала за ней, сохраняла ее деньги. Но вот появляется этот бойкий проходимец, и в одно мгновение все мои многолетние старания оказываются напрасными.

Пуаро сочувственно кивнул.

– Мадемуазель, я прекрасно понимаю ваши чувства, но вы напрасно думаете, что мы топчемся на месте. Уверяю, что это не так.

В этот момент появился Джон и, сообщив, что осмотр бумаг в будуаре закончен, пригласил меня с Пуаро в комнату миссис Инглторп.

Поднимаясь по лестнице, он оглянулся и тихо сказал:

– Даже не представляю, что произойдет, когда они встретятся.

Я беспомощно развел руками.

– Я просил Мэри, чтобы она постаралась держать их подальше друг от друга.

– Но удастся ли ей?

– Не знаю. В одном лишь я уверен – Инглторп и сам не испытывает особого желания показываться ей на глаза.

Когда мы подошли к дверям комнаты миссис Инглторп, я спросил:

– Пуаро, ключи все еще у вас?

Взяв у него ключи, Джон открыл дверь, и мы зашли в комнату. Мистер Вилкинс и Джон сразу направились к письменному столу.

– Обычно мама держала самые важные бумаги в портфеле, – сказал Джон.

Пуаро вынул небольшую связку ключей.

– Разрешите мне. Утром я ее на всякий случай закрыл на замок.

– Но она открыта!

– Не может быть!

– Взгляните. – И Джон раскрыл сумку.

– Mille tonnerres![20] – воскликнул пораженный Пуаро. – Как это могло случиться? Ведь оба ключа у меня!

Он наклонился, начал рассматривать замок и вдруг снова воскликнул:

– En voilà une affaire![21] Замок взломали!

– Что?!

Пуаро показал нам сломанный замок.

– Но кто это сделал? Зачем? Когда? Дверь же была закрыта! – выпалили мы, перебивая друг друга.

Пуаро уверенно и спокойно ответил:

– Кто? Пока неизвестно. Зачем? Я тоже хотел бы это знать! Когда? После того, как я покинул эту комнату час назад. Что касается закрытой двери, то и это не проблема: к такому незамысловатому замку подходит, наверное, ключ от любой двери в коридоре.

Ничего не понимая, мы с Джоном уставились друг на друга. Пуаро подошел к каминной полке. Внешне он был спокоен, но его руки, по привычке поправляющие бумажные жгуты в вазочке на полке, тряслись.

– Слушайте, – произнес он наконец, – вот как это произошло: в портфеле находилась какая-то улика, возможно совсем незначительная, но достаточная, чтобы навести нас на след преступника. Для него было чрезвычайно важно успеть уничтожить эту улику до того, как мы ее обнаружим. Поэтому он пошел на огромный риск и проник в комнату. Обнаружив, что портфель заперт, преступник вынужден был взломать замок, тем самым выдав свой приход. Он сильно рисковал, следовательно, улика казалась убийце очень важной.

– Но что это было?

– Откуда я знаю! – сердито воскликнул Пуаро. – Без сомнения, какой-то документ. Может быть, листок, который Доркас видела в руках у миссис Инглторп. Но я-то хорош! – в бешенстве прокричал Пуаро. – Старый кретин! Ни о чем не подозревал! Как последний идиот оставил портфель здесь, вместо того чтобы забрать с собой! И вот результат – документ украден и уничтожен... хотя, может быть, у нас пока есть шанс... вдруг документ еще цел? Надо перерыть весь дом!

Мой друг как безумный выскочил из комнаты. Опомнившись, я через несколько секунд бросился за ним, но Пуаро уже исчез.

На площадке, там где лестница разветвлялась на две, стояла миссис Кавендиш и удивленно смотрела вниз.

– Что стряслось с вашим другом, мистер Гастингс? Он пронесся мимо меня как бешеный бык.

– Он чем-то сильно расстроен, – ответил я уклончиво, поскольку не знал, до какой степени можно было посвящать Мэри в наши дела.

Заметив легкую усмешку на устах миссис Кавендиш, я попытался перевести разговор на другую тему.

– Они еще не видели друг друга?

– Кто?

– Мистер Инглторп и мисс Говард.

Мэри на секунду задумалась и смущенно спросила:

– А так ли уж плохо, если они встретятся?

Я даже опешил.

– Конечно! Неужели вы сомневаетесь в этом?

Она спокойно улыбнулась.

– А я бы не прочь устроить небольшой скандал. Это разрядит атмосферу. Пока что мы слишком много думаем и слишком мало говорим вслух.

– Джон считает иначе. Он хотел бы избежать стычки.

– Ох уж этот Джон!

Мне не понравилось, как она это сказала, и я запальчиво воскликнул:

– Джон очень разумный и хороший человек!

Мэри изучающе посмотрела на меня и неожиданно сказала:

– Вы мне нравитесь, Гастингс: вы настоящий друг.

– И вы мой настоящий друг!

– Нет, я очень плохой друг.

– Не говорите так, Мэри.

– Но это правда. Я могу привязаться к кому-нибудь, а назавтра о нем даже и не вспомнить.

Меня больно задели ее слова, и неожиданно для самого себя я довольно бестактно возразил:

– Однако ваше отношение к доктору Бауэрстайну отличается завидным постоянством.

И сразу же пожалел о сказанном. Лицо Мэри сделалось непроницаемым, словно какая-то маска скрыла живые черты женщины. Она молча повернулась и быстро пошла наверх. А я стоял как идиот и смотрел ей вслед.

Шум, поднявшийся внизу, вернул меня к действительности. Я услышал голос Пуаро, громко рассказывающий чуть ли не всем в доме о пропаже.

«Выходит, моя осторожность в разговоре с Мэри была излишней, – подумал я раздраженно. – Пуаро поднял на ноги весь дом, и это, на мой взгляд, было не самым разумным решением. Что делать, мой друг в минуты волнения совершенно теряет голову!» Я быстро спустился вниз. Едва завидев меня, Пуаро мгновенно успокоился. Отведя его в сторону, я сказал:

– Пуаро, дорогой, что вы творите? Весь дом в курсе ваших дел, а следовательно, и убийца тоже!

– Вы считаете, что я погорячился?

– Я уверен в этом.

– Что ж, друг мой, впредь не давайте мне забываться.

– Ладно. Но боюсь, что сегодня я уже опоздал.

– Увы, это так.

Пуаро выглядел таким смущенным и пристыженным, что мне даже стало его жаль, но я все равно считал, что он заслужил мои упреки.

– А теперь, mon ami, пойдемте отсюда.

– Вы уже осмотрели все, что хотели?

– На данный момент да. Вы проводите меня до деревни?

– С удовольствием.

Он взял свой чемоданчик, и мы вышли из дома через открытую дверь в гостиной. Навстречу шла Синтия, и Пуаро, галантно уступив ей дорогу, обратился к девушке:

– Простите, мадемуазель, можно вас на минуту?

– Да, конечно, – ответила она немного удивленно.

– Скажите, вы когда-нибудь изготовляли лекарства для миссис Инглторп?

Синтия слегка покраснела.

– Нет.

В ее голосе чувствовалась какая-то неуверенность.

– Только порошки?

– Ах да! Однажды я действительно приготовила снотворное для тети Эмили, – сказала она, покраснев еще больше.

– Это?

И Пуаро показал ей пустую коробку из-под порошков.

Девушка кивнула.

– Не могли бы вы сказать, что здесь было? Сульфонал?[22] Или, может быть, веронал?[23]

– Нет, обычный бромид[24].

– Спасибо, мадемуазель. Всего хорошего.

Мы быстро двинулись в сторону деревни, и я несколько раз украдкой посматривал на Пуаро. Как я уже неоднократно говорил, в минуты волнения его глаза становились зелеными, как у кошки. Так было и на этот раз.

– Друг мой, – прервал он затянувшееся молчание, – у меня есть одна идейка, очень странная, я бы даже сказал, невероятная, но она объясняет все факты.

Я пожал плечами. Мне всегда казалось, что Пуаро питает слабость к различного рода невероятным идеям. Вот и сейчас он верен себе, хотя все было совершенно очевидным.

– Итак, мы знаем, почему на коробке не было фамилии аптекаря, – сказал я. – Действительно, все объясняется очень просто, странно, что мне самому это не пришло в голову.

Пуаро словно не слышал моих слов.

– А ведь там еще кое-что обнаружили, – сказал он, ткнув пальцем в сторону усадьбы. – Когда мы поднимались по лестнице, мистер Веллс сообщил мне об этом.

– И что же?

– Помните письменный стол в будуаре? Так вот, там обнаружилось завещание миссис Инглторп, составленное еще до замужества. По нему наследником объявлялся мистер Инглторп. По-видимому, оно было составлено в период их помолвки и явилось полной неожиданностью для мистера Веллса, равно как и для Джона Кавендиша. Оно составлено на стандартном бланке для завещаний и засвидетельствовано двумя лицами из числа прислуги – но не Доркас.

– Мистер Инглторп знал об этом завещании?

– Он утверждает, что нет.

– Мне что-то не очень в это верится, – сказал я. – Ну и путаница со всеми этими завещаниями! Кстати, как те несколько слов на измятом конверте подсказали вам, что вчера днем было составлено еще одно завещание?

Пуаро улыбнулся.

– Mon ami, случалось ли вам во время составления какого-нибудь документа сомневаться в правописании того или иного слова?

– Да, и весьма часто. Думаю, это свойственно каждому.

– Вот именно. А не пытались ли вы в подобных случаях по-разному написать это слово на клочке бумаги, чтобы на глаз определить, какой из вариантов правильный? Ведь именно так и поступила миссис Инглторп. Вы заметили, что в первый раз она написала слово «обладаю» через «о», а затем через «а» и, чтобы окончательно убедиться в том, что это правильно, посмотрела, как оно выглядит в предложении «я обладаю». Отсюда я сделал вывод, что миссис Инглторп вчера днем хотела написать слово «обладаю», и, помня о клочке бумаги, найденном в камине, я сразу подумал о завещании, в котором почти наверняка должно было встретиться это слово. Мое предположение подтверждал и тот факт, что будуар на следующее утро не подметали – в сложившейся ситуации прислуге было не до этого, – и я обнаружил возле письменного стола крупные следы, причем земля была коричневого цвета и очень рыхлой. В последние дни стояла прекрасная погода, поэтому на обычных ботинках не могло налипнуть столько грязи.

Я подошел к окну и сразу заметил свежие клумбы с бегониями, причем земля была точно такой же, как и та, что я обнаружил в будуаре. Узнав от вас, что клумбы действительно были разбиты вчера, я уже не сомневался, что садовник, а скорее всего оба садовника (поскольку в будуаре было два ряда следов), заходили в комнату. Если бы миссис Инглторп просто захотела поговорить с ними, она, скорее всего, подошла бы к окну, и им не пришлось входить в комнату. У меня уже не осталось никаких сомнений в том, что она составила новое завещание и просила садовников засвидетельствовать ее подпись. Дальнейшие события доказали, что я был прав.

– Пуаро, вы великолепны! – вырвалось у меня. – Должен признаться, что по поводу исписанного конверта у меня были совсем другие предположения.

Он улыбнулся.

– Вы даете слишком большую волю воображению. Оно хороший слуга, но не годится в хозяева. Обычно правильным оказывается самое простое объяснение.

– Еще один вопрос. Как вы узнали, что был потерян ключ от портфеля?

– Я не был уверен в этом, просто моя догадка подтвердилась. Помните, ключ был с обрывком проволоки? Я сразу заподозрил, что это остаток проволочного кольца, на котором висела вся связка. Однако, если бы миссис Инглторп позже нашла потерянный ключ, она сразу присоединила бы его к остальным, но там, как вы помните, был совершенно новенький, явно запасной. Это навело меня на мысль, что не миссис Инглторп, а кто-то другой открывал портфель ключом, который был вставлен в замок.

– Не кто иной, как мистер Инглторп.

Пуаро с удивлением взглянул на меня.

– Вы абсолютно уверены, что он убийца?

– Конечно! Все факты свидетельствуют против него.

– Почему же? – тихо проговорил Пуаро. – Есть несколько сильных аргументов в пользу невиновности мистера Инглторпа.

– Вы шутите?!

– Ничуть.

– Я вижу только один такой аргумент.

– Интересно, какой же?

– То, что в ночь убийства его не было дома.

– Как говорят у вас в Англии, мимо цели! Вы выбрали как раз тот факт, который говорит против него.

– Почему?

– Потому что, если мистер Инглторп знал, что его жена будет отравлена, он бы непременно ночевал в другом месте, что и было сделано, причем под явно надуманным предлогом. Это может объясняться двояко: либо ему действительно было известно, что должно случиться, либо у него была иная причина не приходить домой.

– И какая же? – скептически спросил я.

Пуаро пожал плечами.

– Откуда я знаю? Без сомнения, нечто, что не делает ему чести. Этот Инглторп, похоже, порядочный подлец, но это еще не означает, что он убийца.

Я в сомнении покачал головой.

– Вы опять не согласны? – спросил Пуаро. – Что ж, оставим это. Время покажет, кто из нас прав. Давайте теперь обсудим другие детали этого дела. Как вы объясняете тот факт, что все двери в спальню были заперты изнутри?

– Тут надо... – неуверенно начал я, – тут надо привлечь на помощь логику.

– Несомненно.

– Думаю, дело обстояло так: двери действительно были заперты (мы это видели собственными глазами), однако восковое пятно на ковре и уничтоженное завещание говорят о том, что ночью в комнате был еще кто-то. Так?

– Отлично. Очень точные наблюдения. Ну а дальше?

– Следовательно, – сказал я, приободрившись, – если этот человек не влетел в окно и не проник в комнату с помощью нечистой силы, то остается допустить, что миссис Инглторп сама открыла ему дверь. А кому, как не собственному мужу, могла она открыть? Следовательно, подтверждается мое предположение, что ночью в комнате побывал мистер Инглторп!

Пуаро покачал головой.

– Как раз наоборот. С какой стати миссис Инглторп станет впускать своего мужа, если за несколько часов до этого у них был страшный скандал и она сама, вопреки обыкновению, заперла дверь в его комнату? Нет, кого-кого, а уж его она бы не впустила!

– Но вы согласны, что она сама открыла дверь?

– Есть еще одно объяснение. Возможно, она попросту забыла закрыть на засов дверь в коридор, а потом, вспомнив об этом, встала и закрыла ее уже под утро.

– Пуаро, неужели вы действительно так считаете?

– Я не говорил этого, но вполне возможно, что дело происходило именно так. Теперь обратимся еще к одному факту. Что вы думаете об услышанном вами обрывке разговора между миссис Инглторп и ее невесткой?

– А ведь я о нем совсем забыл. Да, это загадка. Непонятно, как сдержанная и гордая Мэри Кавендиш могла столь беспардонно вмешиваться в дела, ее не касающиеся.

– Вот именно. Для женщины ее воспитания это более чем странно.

– Да, странно. Впрочем, это не имеет отношения к делу, и не стоит ломать голову над их разговором.

Пуаро тяжело вздохнул.

– Сколько раз вам надо повторять, что любая мелочь должна иметь свое объяснение. Если какой-то факт не согласуется с нашей гипотезой, то тем хуже для гипотезы.

– Ладно, время покажет, кто из нас прав, – раздраженно проговорил я.

– Да, время покажет.

Между тем мы подошли к коттеджу «Листвейз», и Пуаро пригласил меня подняться к нему в комнату. Он предложил мне одну из тех крошечных русских сигарет, которые мой друг иногда позволял себе. Было очень забавно наблюдать, как Пуаро аккуратно опускает горелые спички в маленькую фарфоровую пепельницу, и мое раздражение постепенно исчезло. Пуаро поставил оба наших стула возле открытого окна, выходившего на улицу. С улицы тянуло свежестью и теплом. День обещал быть жарким. Неожиданно я увидел довольно невзрачного на вид молодого человека, торопливо идущего по улице. Сразу бросалось в глаза необычное выражение его лица – странная смесь волнения и ужаса.

– Пуаро, взгляните, – произнес я.

Он посмотрел в окно.

– Это мистер Мейс, помощник аптекаря! Уверен, что он направляется сюда.

Молодой человек остановился возле нашего дома и после некоторого колебания решительно постучал в дверь.

– Одну минуту, – крикнул в окно Пуаро, – я сейчас спущусь!

Он пригласил меня жестом следовать за собой и, быстро сбежав по лестнице, открыл дверь.

Прямо с порога мистер Мейс выпалил:

– Извините за непрошеный визит, мосье Пуаро, но говорят, что вы только что возвратились из Холла?[25]

– Да, мы действительно недавно пришли оттуда.

Молодой человек нервно облизнул пересохшие губы. Его лицо выдавало сильное волнение.

– Вся деревня только и говорит о неожиданной смерти миссис Инглторп. Знаете, ходят слухи, – он снизил голос до шепота, – что ее отравили.

На лице Пуаро не дрогнул ни один мускул.

– Это могут сказать только врачи.

– Да, да, конечно... – Юноша помедлил, затем, не в силах справиться с волнением, схватил Пуаро за рукав и прошептал: – Скажите мне только, мистер Пуаро, это... это случайно не стрихнин?

Я даже не услышал, что сказал ему Пуаро. Разумеется, он уклонился от прямого ответа. Молодой человек удалился. Закрывая дверь, Пуаро взглянул на меня.

– Да, – сказал он, кивая. – На дознании ему будет что рассказать.

Пуаро стал медленно подниматься по лестнице. Увидев, что я собираюсь задать очередной вопрос, он раздраженно махнул рукой.

– Не сейчас, mon ami, не сейчас. Мне надо сосредоточиться. У меня в голове полная неразбериха, а я терпеть этого не могу.

Минут десять он сидел совершенно неподвижно, только брови его изредка подергивались, а глаза стали совсем зелеными. Наконец он глубоко вздохнул.

– Вот так. Теперь все в порядке. У каждого факта есть свое объяснение. Путаницы быть не должно. Конечно, кое-что еще остается непонятным: ведь это очень сложное дело. Сложное даже для меня, Эркюля Пуаро! Итак, есть два обстоятельства, на которые надо обратить особое внимание.

– Какие?

– Во-первых, очень важно, какая погода была вчера.

– Пуаро, вчера был чудесный день! – воскликнул я. – Вы просто разыгрываете меня!

– Нисколько! Термометр показывал двадцать семь градусов в тени. Постарайтесь не забыть об этом: тут кроется ключ к разгадке.

– А какое второе обстоятельство?

– Очень важно, что мистер Инглторп одевается крайне необычно, да еще очки, черная борода – вид у него довольно экзотический.

– Пуаро, я не верю, что вы говорите серьезно.

– Уверяю вас, друг мой, я абсолютно серьезен.

– Но то, что вы говорите – чистое ребячество.

– Напротив, это факты первостепенной важности.

– А если допустить, что присяжные обвинят Альфреда Инглторпа в преднамеренном убийстве, что станет тогда с вашими теориями?

– Если двенадцать деревенских ослов совершат ошибку, это еще не значит, что я не прав. К тому же этого не случится. Во-первых, местные присяжные не будут особо стремиться брать на себя такую ответственность: ведь мистер Инглторп у них вроде здешнего помещика; во-вторых, – добавил он спокойно, – я не позволю им этого!

– То есть как это не позволите?

– Очень просто, не позволю, и все!

Я взглянул на него со смешанным чувством удивления и раздражения: как можно быть таким самоуверенным!

Словно прочтя мои мысли, Пуаро кивнул и тихо повторил:

– Да, mon ami, я не позволю им этого.

Он встал и положил руку мне на плечо. Лицо Пуаро было печально, и в глазах блестели слезы.

– Знаете, я все время думаю о несчастной миссис Инглторп. Она, конечно, не пользовалась всеобщей любовью, но к нам, бельгийцам, покойная была исключительно добра. Я в долгу перед ней.

Я хотел перебить его, но Пуаро продолжал:

– Гастингс, думаю, она не простила бы мне, если я позволил бы арестовать мистера Инглторпа сейчас, когда одно лишь мое слово может спасти его.

6

ДОЗНАНИЕ

За время, которое оставалось до пятницы, Пуаро успел сделать множество дел. К примеру, он дважды совещался с мистером Веллсом и несколько раз совершал длительные прогулки в окрестностях Стайлз-Сент-Мэри. Я обижался, что мой друг ни разу не взял меня с собой, тем более что я мучился от любопытства, не понимая, что было у него на уме. Мне показалось, что он особенно интересовался фермой Рейкса, поэтому в среду вечером, зайдя в «Листвейз» и не обнаружив там Пуаро, я направился через поле в сторону фермы, надеясь встретить его по дороге. Я дошел почти до самой фермы, так и не обнаружив Пуаро, и повернул назад. По пути мне повстречался старый крестьянин, который как-то хитро взглянул на меня и спросил:

– Вы из Холла, мистер?

– Да, я ищу своего друга. Он должен был идти по этой тропинке.

– Такого коротышку, который все руками размахивает, когда говорит? Он, кажись, из бельгийцев, которые живут в деревне.

– Да, да! Вы его встречали?

– Встречал, и не раз. Значит, друг ваш? Да, много ваших здесь бывает!

И он лукаво подмигнул мне.

– Вы хотите сказать, что здесь часто можно встретить обитателей усадьбы? – спросил я нарочито беспечно.

Он хитро улыбнулся.

– Уж один-то, по крайней мере, частенько сюда наведывается. Кстати, очень щедрый господин. Но что-то я разболтался. Мне пора, прощайте, сэр.

Я шел по тропинке и думал, что, видимо, Ивлин Говард была права. Меня переполняло чувство омерзения, когда я представлял, как беззастенчиво Альфред Инглторп транжирил чужие деньги. Неужели он совершил убийство из-за этого смазливого цыганского личика? Или основной причиной были все-таки деньги? Скорее всего, истина была где-то посередине.

К одному обстоятельству Пуаро проявлял особое внимание. Он несколько раз подчеркивал, что Доркас, наверное, ошибается, утверждая, что ссора между Инглторпами произошла в четыре часа. Мой друг настойчиво пытался ее убедить, что скандал произошел в четыре тридцать.

Однако Доркас настаивала, что с момента, как услышала перебранку, до пяти часов, когда она принесла хозяйке чай, прошел добрый час, а может быть, и больше.

Дознание состоялось в пятницу в деревенской гостинице «Стайлитиз Армз». Мы с Пуаро сели вместе, нам не надо было давать показания.

После предварительных формальностей присяжные осмотрели тело покойной, и Джон Кавендиш официально подтвердил, что это была Эмили Инглторп.

Отвечая на дальнейшие вопросы, Джон рассказал о том, как он проснулся среди ночи, и о последующих обстоятельствах кончины своей матери.

После этого коронер попросил огласить медицинское заключение. В зале воцарилась напряженная тишина, все глаза были устремлены на нашего знаменитого лондонского специалиста, одного из крупнейших экспертов в области токсикологии.

В нескольких скупых фразах он сообщил результаты вскрытия. Опуская медицинские термины и технические подробности, скажу, что, по его словам, вскрытие полностью подтвердило факт отравления стрихнином. Согласно результатам лабораторного анализа, в организме миссис Инглторп содержалось от 3/4 до 1 грана[26] яда.

– Могла ли миссис Инглторп случайно принять яд? – спросил коронер.

– Думаю, это маловероятно. В отличие от некоторых других ядов, стрихнин не используется в домашнем хозяйстве. К тому же на его продажу наложены некоторые ограничения.

– Можете ли вы теперь, зная результаты вскрытия, определить, каким образом был принят яд?

– Нет.

– Вы, кажется, оказались в Стайлз раньше доктора Вилкинса?

– Да, я встретил автомобиль, выезжавший из садовых ворот, и, узнав о случившемся, со всех ног бросился в усадьбу.

– Не могли бы вы подробно рассказать, что произошло дальше?

– Когда я зашел в комнату, миссис Инглторп билась в конвульсиях. Увидев меня, она прохрипела: «Альфред... Альфред».

– Скажите, мог стрихнин содержаться в кофе, который ей отнес мистер Инглторп?

– Это маловероятно, поскольку стрихнин – быстродействующий яд. Симптомы отравления обычно проявляются уже через час или два. При некоторых условиях, ни одно из которых в данном случае обнаружено не было, его действие может быть замедлено. Миссис Инглторп выпила кофе примерно в восемь вечера, но признаки отравления появились лишь под утро. Это доказывает, что яд попал в организм гораздо позже восьми часов.

– Миссис Инглторп имела обыкновение пить ночью какао. Не мог ли стрихнин быть подмешан туда?

– Нет, я лично сделал анализ остатков какао. Никакого стрихнина там не было.

При этих словах Пуаро удовлетворенно улыбнулся.

– Как вы догадались? – спросил я шепотом.

– Слушайте дальше.

– Смею заметить, – продолжал доктор, – что, если бы экспертиза дала иной результат, я бы очень удивился.

– Почему?

– Потому что у стрихнина чрезвычайно горький вкус. Его можно почувствовать даже в растворе один к семидесяти тысячам, чтобы замаскировать такую горечь, нужна жидкость с очень резким вкусом. Какао для этого совершенно не годится.

Один из присяжных поинтересовался, может ли кофе замаскировать привкус яда.

– Весьма возможно, поскольку у самого кофе чрезвычайно горький вкус.

– Таким образом, вы предполагаете, что яд был подсыпан в кофе, но по каким-то причинам его действие было замедлено.

– Да, но так как кофейная чашка вдребезги разбита, мы не можем сделать анализ ее содержимого.

На этом доктор Бауэрстайн закончил свои показания.

Доктор Вилкинс был во всем согласен со своим коллегой.

Он начисто отверг возможность самоубийства, которое предположил один из присяжных.

– У покойной было больное сердце, – сказал он, – но состояние ее здоровья не внушало опасений. Она обладала уравновешенным характером и поражала всех своей огромной энергией. Нет, миссис Инглторп не могла покончить с собой.

Следующим был вызван Лоренс Кавендиш. В его выступлении не было ничего нового, он почти слово в слово повторил показания брата. Заканчивая выступление, он вдруг смущенно сказал:

– Если можно, я хотел бы высказать одно предположение.

Лоренс посмотрел на коронера, который сразу воскликнул:

– Конечно, мистер Кавендиш, мы здесь для того и собрались, чтобы выслушать все, что поможет узнать правду об этом деле.

– Это только мое предположение, – пояснил Лоренс, – я могу ошибаться, но мне до сих пор кажется, что мама могла умереть естественной смертью.

– Как это возможно, мистер Кавендиш?

– Дело в том, что она уже некоторое время принимала тонизирующее, в котором содержался стрихнин.

– Вот так новость! – воскликнул коронер.

Присяжные были явно заинтригованы.

– Известны случаи, – продолжал Лоренс, – когда происходило постепенное накопление яда в организме больного и это в конце концов вызывало смерть. К тому же мама могла по ошибке принять слишком большую дозу лекарства.

– Мы в первый раз слышим, что миссис Инглторп принимала тонизирующее, содержащее стрихнин. Это весьма ценное свидетельство, и мы вам очень благодарны, мистер Кавендиш.

Был вызван доктор Вилкинс, который сразу высмеял это предположение.

– То, что сказал мистер Кавендиш, чистый абсурд. Любой врач вам скажет то же самое. Стрихнин действительно может накапливаться в организме больного, но при этом исключается такая агония и внезапная смерть, как в данном случае. Когда яд накапливается в организме, это сопровождается длительным хроническим заболеванием, симптомы которого я бы уже давно заметил. Поэтому считаю предположение мистера Кавендиша совершенно необоснованным.

– А что вы думаете по поводу его второго высказывания? Могла ли миссис Инглторп случайно принять слишком большую дозу лекарства?

– Даже три или четыре дозы не могут вызвать летальный исход. У миссис Инглторп имелся, правда, большой запас этой микстуры, она получала ее из аптеки Кута в Тэдминстере. Но чтобы в организм попало столько стрихнина, сколько было обнаружено при вскрытии, она должна была выпить целую бутыль.

– Итак, вы считаете, что эта микстура не могла явиться причиной смерти миссис Инглторп?

– Несомненно. Подобное предположение просто смехотворно.

Присяжный, задавший предыдущий вопрос, спросил у доктора Вилкинса, не мог ли фармацевт, изготовлявший лекарство, допустить ошибку.

– Это, конечно, возможно, – ответил доктор.

Однако Доркас, дававшая показания вслед за Вилкинсом, начисто отвергла это предположение, поскольку лекарство было изготовлено довольно давно, она даже помнила, что в день смерти миссис Инглторп приняла последнюю дозу.

Таким образом подозрения по поводу лекарства рассеялись, и коронер попросил Доркас рассказать все с самого начала. Она сообщила, что проснулась от громкого звона колокольчика и сразу подняла тревогу в доме. Затем ее попросили рассказать о ссоре, случившейся накануне.

Доркас почти дословно повторила то, что уже говорила нам с Пуаро, поэтому я не буду здесь приводить ее показания.

Следующей свидетельницей была Мэри Кавендиш. Гордо подняв голову, она отвечала тихим и уверенным голосом. Мэри рассказала, что она встала, как обычно, по будильнику в 4:30 и, одеваясь, вдруг услышала какой-то грохот, словно упало что-то очень тяжелое.

– Видимо, это был столик, стоявший около кровати, – предположил коронер.

– Я открыла дверь и прислушалась, – продолжала Мэри. – Через несколько мгновений раздался неистовый звон колокольчика. Прибежавшая Доркас разбудила моего мужа, и мы направились в комнату миссис Инглторп, но дверь оказалась запертой изнутри...

На этом месте коронер прервал миссис Кавендиш.

– Думаю, не стоит утруждать вас изложением дальнейших событий, поскольку мы неоднократно слышали, что произошло потом. Но я буду вам весьма признателен, если вы расскажете присутствующим все, что касается ссоры, которую вы нечаянно подслушали накануне.

– Я?

В голосе Мэри звучало плохо скрытое высокомерие.

Она неторопливо поправила воротничок платья, и я внезапно подумал: «А ведь она пытается выиграть время!»

– Да. Насколько я понимаю, – осторожно произнес коронер, – вы читали книгу, сидя на скамейке рядом с окном будуара. Не так ли?

Для меня это было новостью, и, взглянув на Пуаро, я понял, что он тоже не знал об этом.

Чуть-чуть помедлив, Мэри ответила:

– Да, вы правы.

– И окно будуара было открыто?

Я заметил, что лицо Мэри слегка побледнело.

– Да.

– В таком случае вы не могли не слышать голосов, доносившихся из комнаты. К тому же там говорили на повышенных тонах, и с вашего места их можно было услышать даже лучше, чем из холла.

– Возможно.

– Не расскажете ли нам, что вы слышали?

– Уверяю вас – я ничего не слышала.

– Вы утверждаете, что не слышали ничьих голосов?

– Я слышала голоса, но не вслушивалась в то, что говорили.

Она слегка покраснела.

– У меня нет привычки подслушивать интимные разговоры.

Однако коронер продолжал упорствовать.

– Неужели вы ничего не помните, миссис Кавендиш, ни единого слова? Может быть, какую-нибудь фразу, из которой можно было понять, что разговор действительно был интимным.

Оставаясь внешне совершенно спокойной, Мэри задумалась на несколько секунд, затем сказала:

– Я, кажется, припоминаю слова миссис Инглторп по поводу скандала между мужем и женой.

– Прекрасно! – Коронер удовлетворенно откинулся в кресле. – Это совпадает с тем, что слышала Доркас. Простите, миссис Кавендиш, но, хотя вы и поняли, что разговор был сугубо личный, тем не менее вы остались сидеть на том же месте возле открытого окна. Не так ли?

Я заметил, как ее темные глаза на мгновение вспыхнули. В ту секунду она, кажется, могла разорвать коронера на куски, но, взяв себя в руки, Мэри спокойно ответила:

– Просто там было очень удобно. Я постаралась сосредоточиться на книге.

– Это все, что вы можете нам рассказать?

– Да.

Мэри Кавендиш возвратилась на место. Я взглянул на коронера. Вряд ли он был полностью удовлетворен показаниями миссис Кавендиш. Чувствовалось, что она чего-то недоговаривала.

Следующей давала показания продавщица Эми Хилл. Она подтвердила, что семнадцатого июля продала бланк для завещания Вильяму Эрлу, помощнику садовника в Стайлз.

Затем выступили Вильям Эрл и Мэннинг. Они рассказали, что подписались под каким-то документом. Мэннинг утверждал, что это было в 16:30, Вильям же считал, что это произошло немного раньше.

После них вызвали Синтию Мердок. Ей почти нечего было добавить к предыдущим показаниям, поскольку до того, как ее разбудила Мэри Кавендиш, девушка вообще не подозревала о случившемся.

– Неужели вы не слышали, как упал столик?

– Нет, я спала очень крепко.

Коронер улыбнулся.

– Люди с чистой совестью всегда спят крепко. Спасибо, мисс Мердок, у нас больше нет к вам вопросов.

Следующей выступала мисс Говард. Она показала письмо, которое миссис Инглторп послала ей вечером 17 июля. Мы с Пуаро уже видели его раньше. В нем не содержалось ничего нового. Ниже я привожу текст письма.[27]

17 июля

Стайлз-Корт

Эссекс

Дорогая Ивлин!

Может быть, забудем обиды? Мне трудно простить твои выпады против моего милого мужа, но я старая женщина и очень привязана к тебе.

Преданная тебе

Эмили Инглторп.

Письмо было передано присяжным, которые внимательно его прочитали.

– Боюсь, что пользы от этого документа немного, – со вздохом сказал коронер. – Здесь нет даже упоминания о событиях, происходивших в тот день.

– Все и так предельно ясно, – произнесла мисс Говард. – Из письма видно, что бедняжка Эмили в тот день впервые поняла, что ее водят за нос.

– Но в письме нет ни единого слова об этом, – возразил коронер.

– Потому что Эмили была не тем человеком, который может признать себя неправым. Но я-то ее знаю. Она желала моего возвращения. Но признать, что я была права, не могла. Мало кто способен признавать свои ошибки. Я и сама, например, такая.

Мистер Веллс и несколько присяжных усмехнулись. Да, мисс Говард явно умела найти подход к любому.

– Я только не пойму, к чему вся эта канитель? Пустая трата времени, да и только! – сказала мисс Говард и негодующе посмотрела на присяжных. – Слова, слова, слова, хотя все мы прекрасно знаем, что...

Коронер торопливо перебил ее:

– Спасибо, мисс Говард, спасибо. Вы можете идти.

Мне показалось, что он даже облегченно вздохнул, когда Иви села на место.

Теперь настала очередь рассказать о подлинной сенсации, случившейся в тот день.

Коронер вызвал Альберта Мейса, помощника аптекаря. Это был тот нервный юноша, который приходил к Пуаро. В ответ на первый вопрос коронера молодой человек рассказал, что он дипломированный фармацевт, но в здешней аптеке работает недавно, с тех пор как его предшественника призвали в армию.

Закончив с предварительными формальностями, коронер перешел непосредственно к делу.

– Скажите, мистер Мейс, в последнее время вы продавали стрихнин кому-нибудь, кто не имел на это специального разрешения?

– Да, сэр.

– Когда это было?

– В понедельник вечером.

– Вы уверены, что в понедельник, а не во вторник?

– Да, сэр, в понедельник, шестнадцатого числа.

– И кому же вы продали стрихнин?

Весь зал замер в напряжении.

– Мистеру Инглторпу.

Словно по команде, все головы повернулись в сторону Альфреда Инглторпа. Он сидел совершенно неподвижно, хотя в тот момент, когда юноша произнес свои убийственные слова, он слегка вздрогнул и, казалось, хотел подняться, однако остался сидеть и только хорошо разыгранное выражение удивления отразилось на его лице.

– Вы уверены в своих словах?

– Да, сэр, абсолютно уверен.

– Скажите, а на старом месте вы тоже продавали стрихнин любому желающему?

Юноша, и без того выглядевший довольно тщедушным, совсем обмяк под строгим судейским взором.

– Нет, нет, что вы, сэр! Я никогда так не поступал! Но это же был сам мистер Инглторп из Холла, и я подумал, что ничего не случится, если и продам ему то, что он просит. Мистер Инглторп сказал, что ему надо усыпить собаку.

В глубине души я посочувствовал молодому человеку, его естественному желанию угодить людям из «Холла» – тем более что они могут начать обращаться за покупками не к Куту, а в местную аптеку.

– При продаже яда покупатель обычно расписывался в регистрационном журнале?

– Да, сэр. Мистер Инглторп сделал это.

– Журнал у вас с собой?

– Да, сэр.

Журнал был передан присяжным, затем коронер произнес еще несколько грозных слов по поводу безответственности некоторых аптекарей, после чего отпустил до смерти перепуганного мистера Мейса.

И вот наконец настала очередь Альфреда Инглторпа. Зал замер. «Интересно, – подумал я, – понимает ли Альфред, что находится в двух шагах от виселицы?»

Коронер сразу перешел к делу.

– В понедельник вечером вы покупали стрихнин, чтобы усыпить собаку?

– Нет, в усадьбе вообще нет собак, за исключением дворовой овчарки, которая совершенно здорова, – спокойно ответил Инглторп.

– Вы категорически отрицаете, что в понедельник покупали стрихнин у Альберта Мейса?

– Да.

– Это вы тоже отрицаете?

И коронер показал Альфреду регистрационный журнал с его подписью.

– Конечно. Почерк абсолютно не похож на мой, вы можете в этом убедиться сами.

Он вынул из кармана старый конверт, расписался на нем и передал присяжным. Действительно, почерк был совершенно другим.

– В таком случае как вы объясните показания мистера Мейса?

– Думаю, он ошибается, – невозмутимо ответил Инглторп.

Коронер выдержал паузу и спросил:

– Мистер Инглторп, не сочтите за труд, скажите, где вы находились вечером в понедельник шестнадцатого июля?

– Честно говоря, не помню.

– Это звучит неубедительно, мистер Инглторп, – резко сказал коронер. – Попытайтесь все-таки вспомнить.

Инглторп пожал плечами.

– Точно не помню, но, кажется, в тот вечер я вышел прогуляться.

– В каком направлении?

– Этого уж я совсем не помню.

Лицо коронера стало еще более хмурым.

– Вы гуляли один?

– Да.

– А по дороге вы никого не встретили?

– Нет.

– Жаль, – сухо сказал коронер, – я вынужден констатировать, что вы отказываетесь сказать, где находились в то время, когда, согласно показаниям мистера Мейса, покупали у него стрихнин.

– Как вам будет угодно.

– Вы играете с огнем, мистер Инглторп.

«Sacré! – пробормотал Пуаро. – Этот идиот хочет, чтобы его арестовали?»

Действительно, показания Инглторпа звучали крайне неубедительно. Его словам не поверил бы даже ребенок, однако коронер быстро перешел к следующему вопросу, и Пуаро облегченно вздохнул.

– Во вторник утром у вас была ссора с женой?

– Простите, но вас неверно информировали. Никакой ссоры с женой у меня не было. Вся эта история выдумана от начала до конца. В то утро меня вообще не было дома.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– А что, моих слов вам недостаточно? – запальчиво спросил Инглторп.

Коронер промолчал.

– Двое свидетелей утверждают, что слышали скандал между вами и миссис Инглторп.

– Они ошибаются.

Меня поражало, с какой уверенностью держался Инглторп. Я взглянул на Пуаро. Его лицо выдавало крайнее возбуждение, причина которого оставалась для меня загадкой. Неужели он поверил наконец в виновность Альфреда Инглторпа?

– Мистер Инглторп, – обратился к нему коронер, – из показаний свидетелей мы знаем предсмертные слова вашей жены. Вы можете их объяснить?

– Конечно, могу.

– Сделайте милость.

– По-моему, все и так понятно. Во-первых, комната была плохо освещена, во-вторых, доктор Бауэрстайн примерно такого же роста, как и я, и тоже носит бороду. Моя несчастная жена, находясь в полуобморочном состоянии, просто приняла его за меня.

– Ого! – услышал я голос Пуаро. – А ведь это идея!

– Вы ему верите? – спросил я шепотом.

– Я не говорил этого, но объяснение мистера Инглторпа я нахожу весьма любопытным.

– Вы восприняли последние слова моей жены, – продолжал Инглторп, – как обвинение, а они на самом деле были призывом о помощи.

Коронер надолго задумался, затем спросил:

– Мистер Инглторп, правда ли, что это вы наливали кофе в чашку, которую затем собственноручно отнесли вашей жене?

– Я действительно налил кофе, но отнести не успел – как раз в этот момент мне сказали, что кто-то пришел, и я вышел из дома, поставив чашку на столик в холле. Когда через несколько минут я возвратился, ее там уже не было.

«Даже если последние утверждения Инглторпа правда, – подумал я, – это нисколько не облегчает его участи. Все равно у него было достаточно времени, чтобы подсыпать яд».

Пуаро прервал мои размышления, указав на двух незнакомых мужчин, сидевших у двери. Один был высокий и светловолосый, другой – небольшого роста подвижный брюнет с лицом, напоминающим мордочку хорька.

Я вопрошающе взглянул на Пуаро.

– Вы знаете, кто этот невысокий господин? – спросил он тихо.

Я покачал головой.

– Это инспектор Джеймс Джепп из Скотленд-Ярда. И тот, другой, тоже из полиции. Так-то, друг мой, события развиваются стремительно.

Я внимательно посмотрел на них и подумал, что эти люди совершенно не похожи на полицейских. Трудно было поверить, что они представители власти.

Неожиданно я вздрогнул: коронер огласил вердикт присяжных – преднамеренное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц.

7

ПУАРО ПЛАТИТ ДОЛГИ

Когда мы вышли из «Стайлитиз Армз», Пуаро отвел меня в сторону. Я сразу понял, что он хочет подождать своих знакомых из Скотленд-Ярда. Через несколько минут они вышли, и Пуаро подошел к тому, что был пониже ростом.

– Верно, вы не узнаете меня, инспектор Джепп?

– Это я-то не узнаю мистера Пуаро? – воскликнул Джепп. Он повернулся к своему коллеге. – Помните, я вам рассказывал о нем? В тысяча девятьсот четвертом году мы работали вместе в Брюсселе, там был арестован знаменитый фальшивомонетчик Аберкромби. Да, мосье, славное было время! А помните дело Альтара? Вот это был пройдоха! Половина европейской полиции гонялась за ним, и все без результата. В конце концов мы его схватили в Антверпене, и то лишь благодаря усилиям мистера Пуаро.

Я тем временем подошел ближе, и Пуаро представил меня инспектору Джеппу, который в свою очередь познакомил нас со своим спутником, инспектором Саммерхеем.

– Джентльмены, думается, нет нужды спрашивать, зачем вы в наших краях, – сказал Пуаро.

Джепп хитро подмигнул моему другу.

– Вы правы, однако дело не стоит и выеденного яйца.

– Я не согласен с вами.

– Полноте! – вступил в разговор Саммерхей. – Дело совершенно ясное: Инглторп, можно сказать, пойман с поличным. Я только удивляюсь, как можно быть таким ослом.

Джепп пристально посмотрел на Пуаро, затем с улыбкой произнес:

– Умерьте ваш пыл, Саммерхей. Я работал с мосье и знаю, что он слов на ветер не бросает. Почти уверен, что он может поведать нам что-то любопытное. Не так ли, мосье?

Пуаро улыбнулся.

– Есть у меня некоторые соображения.

Саммерхей скептически усмехнулся, однако Джепп, продолжая внимательно смотреть на Пуаро, сказал:

– Беда в том, что Скотленд-Ярд зачастую находится слишком далеко от места происшествия, мы слишком поздно узнаем обстоятельства, при которых совершено убийство – чуть ли не после дознания, а нужно идти по горячему следу. Мосье Пуаро, естественно, нас опередил. Если бы не расторопность доктора, мы бы приехали еще позже. Мосье Пуаро был здесь с самого начала, и, видимо, он выяснил что-то интересное. Из показаний свидетелей совершенно очевидно, что мистер Инглторп отравил свою жену, и, если бы в этом сомневался не мосье Пуаро, а кто-то другой, я бы просто поднял на смех этого человека. Я даже удивился, как это присяжные сразу не обвинили его в преднамеренном убийстве. По-моему, если бы не коронер, они наверняка бы это сделали.

– Возможно, – сказал Пуаро, – впрочем, не сомневаюсь, что у вас с собой ордер на арест Инглторпа.

Лицо Джеппа мгновенно вытянулось и стало официально-непроницаемым.

– Возможно, – бросил он сухо.

Пуаро задумчиво посмотрел на инспектора.

– Господа, мне очень нужно, чтобы он пока оставался на свободе.

– Ну-ну, – саркастически обронил Саммерхей.

Джепп обескураженно посмотрел на Пуаро.

– Мосье Пуаро, может быть, вы нам все-таки что-то расскажете? Ваши сведения сейчас на вес золота. Я очень уважаю ваше мнение, но Скотленд-Ярд не любит совершать ошибок, вы же знаете.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Я так и думал. Вот что я вам скажу: хотите – арестовывайте мистера Инглторпа. Но это вам ничего не даст. Обвинения против него мгновенно развалятся. Comme ça![28] – И он выразительно щелкнул пальцами.

Джепп как-то сразу посерьезнел, а Саммерхей недоверчиво фыркнул.

Я же просто онемел, уже не сомневаясь, что мой друг сошел с ума.

Джепп вынул платок и приложил его ко лбу.

– Будь моя воля, мистер Пуаро, я бы выполнил ваше пожелание, но у меня есть начальство, которое потребует объяснения подобных фокусов. Намекните хотя бы, что вам удалось узнать.

Пуаро на мгновение задумался, затем сказал:

– Хорошо, но признаюсь, что делаю это неохотно – не люблю раньше времени раскрывать карты. Я хотел бы сначала сам довести это дело до конца, но вы, конечно, правы – одного лишь слова бывшего бельгийского полицейского явно недостаточно. Однако Альфред Инглторп должен оставаться на свободе. Клянусь, мой друг Гастингс – свидетель. Джепп, дружище, вы сразу отправляетесь в Стайлз?

– Через полчасика. Сначала поговорим с коронером и с доктором.

– Хорошо. Вы будете проходить мимо моего дома – вон тот, в конце улицы, – зайдите за мной, мы вместе отправимся в Стайлз. Там мистер Инглторп даст вам такие сведения, что станет очевидной полная бессмысленность его ареста. Если же он откажется, что вполне вероятно, я это сделаю за него. Договорились?

– Договорились! – с готовностью проговорил Джепп. – От имени Скотленд-Ярда благодарю вас за помощь, только я лично не вижу в свидетельских показаниях никаких изъянов. Но вы ведь всегда умели творить чудеса! Итак, до скорого, мосье.

Полицейские удалились, причем на лице у Саммерхея была по-прежнему скептическая ухмылка.

– Что вы обо всем этом думаете, мой друг? – спросил Пуаро до того, как я успел вымолвить хотя бы слово. – Mon Dieu![29] Ну и переволновался я во время дознания. Господи, я и не подозревал, что Инглторп может быть настолько недальновиден, чтобы не сказать вообще ни единого слова. Нет, он решительно неумен.

– Почему же, его действия становятся понятными, если допустить, что Инглторп все-таки виновен. В этом случае ему остается только молчать, поскольку сказать он ничего не может.

– Как это не может? Будь я на его месте, я бы уже придумал десяток версий, одна убедительнее другой, во всяком случае убедительнее, чем его упрямое молчание!

Я рассмеялся.

– Дорогой Пуаро, я не сомневаюсь, что вы в состоянии придумать и сотню таких версий, но скажите, неужели вы действительно продолжаете верить в невиновность Альфреда Инглторпа?

– А почему бы и нет? По-моему, ничего не изменилось.

– Но свидетельские показания были очень убедительными.

– Да, я бы даже сказал, что они слишком убедительны.

– Вот именно – слишком убедительны!

Мы подошли к «Листвейз» и поднялись по знакомой лестнице.

– Да-да, слишком убедительные, – продолжал Пуаро, словно обращаясь к самому себе. – Настоящие улики, как правило, – косвенные, их всегда не хватает, их приходится отбирать, просеивать. А здесь все готово – пожалуйста. Нет, мой друг, эти улики ловко подброшены, и так ловко, что подрывают сами себя.

– Почему вы так полагаете?

– Потому что пока улики против него остаются косвенными и бессвязными, их очень трудно опровергнуть. Но преступник для пущей уверенности затянул сеть так крепко, что лишь один обрыв нити освободит Инглторпа.

Я молча слушал моего друга. Пуаро продолжал:

– Давайте рассуждать здраво. Допустим, есть человек, который хочет отравить собственную жену. Он, как говорится у вас, «жил умом», следовательно, ум у него есть. Он не дурак. И как же он осуществляет свой замысел? Он спокойно идет в ближайшую аптеку, покупает стрихнин, ставит свою подпись в журнале и сочиняет при этом глупейшую историю про несуществующую собаку. Но в этот вечер он не использует яд, нет, он ждет, пока произойдет скандал с женой, о котором знает весь дом, и, следовательно, навлекает на себя еще большее подозрение. Он не пытается защитить себя, не представляет даже мало-мальски правдоподобных алиби, хотя знает, что помощник аптекаря непременно выступит с показаниями... Нет, мой друг, не пытайтесь меня убедить, что на свете существуют подобные идиоты. Так может вести себя только сумасшедший, решивший свести счеты с жизнью.

– Но тогда я не понимаю.

– Я тоже не понимаю! Я, Эркюль Пуаро!

– Но если вы уверены, что Инглторп невиновен, скажите, зачем ему было покупать стрихнин?

– А он его и не покупал.

– Но Мейс узнал его!

– Простите, друг мой, но Мейс видел всего лишь человека с черной бородой, как у мистера Инглторпа, в очках, как у мистера Инглторпа. И так же странно одетого. Он при всем желании не мог бы узнать человека, которого ни разу не видел вблизи, ведь он всего две недели, как поселился в Стайлз-Сент-Мэри, к тому же миссис Инглторп имела дело в основном с аптекой Кута в Тэдминстере.

– Вы хотите сказать...

– Mon ami, помните те два факта, на которые я просил вас обратить внимание? Первый пока оставим, а какой был второй?

– То, что Альфред Инглторп одевается крайне необычно, имеет черную бороду и носит очки, – припомнил я.

– Правильно. А теперь предположим, что кто-то хочет, чтобы его приняли за Джона или Лоренса Кавендиша. Как вы думаете, легко это сделать?

– Н-нет, – пролепетал я удивленно. – Хотя, конечно, актер...

Но Пуаро резко перебил меня:

– А почему это трудно? Да потому, друг мой, что оба они гладко выбриты. Чтобы среди бела дня кого-нибудь приняли за Лоренса или Джона, надо быть гениальным актером и обладать при этом определенным природным сходством. Но в случае Альфреда Инглторпа все гораздо проще. Его одежда, борода, очки, скрывающие глаза, – все это легко узнаваемо. А какое первое желание преступника? Отвести от себя подозрения! Как это проще всего сделать? Конечно, заставить подозревать кого-нибудь другого! Мистер Инглторп очень подходил для этой роли. В глазах обитателей дома Альфред Инглторп всегда был человеком, способным на любую подлость. Такое предвзятое отношение и привело к тому, что он сразу попал под подозрение. Но чтобы погубить его наверняка, требовался какой-нибудь неопровержимый факт, скажем, то, что он собственноручно купил стрихнин. Учитывая его характерную внешность, организовать это было совсем нетрудно. Не забывайте, мистер Мейс никогда даже не разговаривал с Альфредом Инглторпом, откуда же ему знать, что человек в одежде мистера Инглторпа, в его очках и с его бородой не был мистером Инглторпом?

– Возможно, это и так, – согласился я, сраженный красноречием своего друга, – но почему в таком случае Альфред не сказал, где он находился в шесть вечера в понедельник?

– Действительно, почему? – тихо спросил Пуаро. – Наверное, если его арестуют, он скажет это, но я не могу доводить дело до ареста. Необходимо, чтобы Инглторп понял, какая над ним нависла угроза. Конечно, молчит он неспроста, наверняка есть какая-то мерзость, которую он хочет скрыть. Хотя Инглторп и не убивал свою жену, он все равно остается негодяем, которому есть что скрывать.

«Что же это может быть?» – подумал я, побежденный доводами Пуаро. Однако в глубине души я все еще питал слабую надежду на то, что первоначальная ясная схема, в которую укладывались все свидетельские показания, окажется в конце концов, верной.

– А вы не догадываетесь? – с улыбкой спросил Пуаро.

– Нет.

– А мне вот недавно пришла в голову одна идейка, которая теперь полностью подтвердилась.

– Вы мне не говорили об этом, – сказал я с упреком.

Пуаро развел руками.

– Простите, mon ami, но вы сами держали меня на некотором отдалении. Ну, я убедил вас, что не следует допускать его ареста?

– Отчасти, – нерешительно произнес я, будучи совершенно равнодушен к судьбе Инглторпа и полагая, что припугнуть его будет нелишне.

Пуаро внимательно посмотрел на меня и вздохнул.

– Ладно, друг мой, скажите мне лучше, что вы думаете о фактах, которые всплыли во время дознания?

– По-моему, мы не услышали ничего нового.

– Неужели вас ничто не удивило?

Я сразу подумал о показаниях Мэри Кавендиш.

– Что, например?

– Ну, скажем, выступление Лоренса Кавендиша.

У меня стало легче на душе!

– А, вы говорите о Лоренсе? Но ведь он всегда отличался излишней впечатлительностью.

– И тем не менее, вас не удивило его предположение, что причиной смерти миссис Инглторп могло быть лекарство, которое она принимала?

– Нет. Хотя врачи и отвергли такую возможность, но для человека неискушенного подобное предположение было вполне естественным.

– Но мосье Лоренса трудно назвать неискушенным, вы же сами мне говорили, что он изучал медицину и даже имеет врачебный диплом.

– А ведь действительно! Мне это не приходило в голову. В таком случае его слова действительно кажутся странными.

Пуаро кивнул.

– С самого начала в его поведении было что-то непонятное. Из всех обитателей дома он единственный должен был сразу распознать симптомы отравления стрихнином, но случилось наоборот – лишь он один до сих пор допускает возможность естественной смерти; если бы это предположение выдвинул Джон, я бы не удивился. Он не специалист и к тому же немного тугодум по натуре. Но Лоренс – это совсем другое дело. Тем не менее он выдвинул предположение, абсурдность которого должен был понимать лучше других. Mon ami, тут есть над чем подумать!

– Да, странно.

– А миссис Кавендиш! Она ведь тоже не рассказывает всего, что знает. Как вы это расцениваете?

– Для меня ее поведение совершенно непонятно... Не может же она выгораживать Инглторпа? Хотя внешне это выглядит именно так...

Пуаро задумчиво кивнул.

– Согласен. В одном лишь я не сомневаюсь. Сидя у раскрытого окна, миссис Кавендиш слышала гораздо больше, чем те несколько фраз, о которых говорила.

– И в то же время трудно поверить, что Мэри могла намеренно подслушивать чужой разговор.

– Правильно. Но ее показания все-таки дали мне кое-что. Я ошибался, Гастингс, и Доркас была права, ссора действительно произошла около четырех.

Я удивленно взглянул на Пуаро – дались ему эти полчаса!

– Да, сегодня выяснилось много странных фактов, – продолжал мой друг. – К примеру, доктор Бауэрстайн, что он делал среди ночи возле усадьбы? Странно, что никого это не удивляет.

– Кажется, у него бессонница, – неуверенно ответил я.

– Объяснение и хорошее и плохое одновременно, – заметил Пуаро. – Оно оправдывает многое, но не объясняет ничего. Надо будет присмотреться к нашему умному доктору Бауэрстайну.

– Еще какие-нибудь огрехи в показаниях? – шутливо спросил я.

– Mon ami, – хмуро ответил Пуаро, – если вы обнаруживаете, что люди говорят неправду, будьте осторожны. Либо я очень сильно заблуждаюсь, либо из всех выступавших лишь один, от силы два человека ничего не утаили.

– Пуаро, вы увлекаетесь! Допустим, что Лоренс и миссис Кавендиш не были до конца искренни, но уж Джон и мисс Говард, без сомнения, говорили только правду.

– Оба? Ошибаетесь, друг мой, только один из них!

Я даже вздрогнул от этих слов. Мисс Говард, хотя и говорила всего пару минут, произвела на меня такое сильное впечатление, что я бы никогда не усомнился в ее искренности. С другой стороны, я очень уважал мнение Пуаро, за исключением, правда, тех случаев, когда он проявлял свое дурацкое упрямство.

– Вы так думаете? Странно, мне мисс Говард всегда казалась на редкость честной и бескомпромиссной, порой даже чересчур.

Пуаро бросил на меня какой-то странный взгляд, значение которого я так и не понял. Он хотел что-то сказать, но передумал.

– А мисс Мердок, – продолжал я, – уверен, что и она ничего не скрывала.

– А вам не кажется странным, что она не слышала, как в соседней комнате с грохотом упал столик, в то время как миссис Кавендиш в другом крыле здания слышала это отчетливо?

– Ну, она молодая и спит крепко.

– Что верно, то верно! Соня каких мало.

Я не успел ответить на эту бесцеремонную реплику, поскольку в этот момент во входную дверь постучали, и, выглянув в окно, мы увидели, что двое детективов поджидают нас внизу.

Пуаро взял шляпу, лихо завернул кончики усов и смахнул с рукавов несуществующие пылинки. Потом мы спустились вниз и вместе с детективами отправились в Стайлз.

Появление полицейских из Скотленд-Ярда вызвало некоторое замешательство среди обитателей усадьбы. Особенно это касалось Джона, хотя после объявления присяжными приговора, он должен был ожидать всего.

По дороге Пуаро о чем-то тихо беседовал с Джеппом, и, как только мы оказались в усадьбе, инспектор потребовал, чтобы все обитатели дома, за исключением прислуги, собрались в гостиной. Я сразу понял, в чем дело: Пуаро всегда был неравнодушен к внешним эффектам.

Меня мучили сомнения по поводу того, что затеял мой друг – он может сколько угодно утверждать, что Инглторп невиновен, но Саммерхей не из тех, кто поверит ему на слово, и я опасался, что Пуаро не сможет предоставить достаточно веские доказательства.

Через некоторое время все наконец собрались в гостиной, и Джепп плотно прикрыл дверь. Пуаро суетился, усаживая собравшихся, в то время как в центре внимания были, естественно, люди из Скотленд-Ярда. Думаю, только сейчас все окончательно поняли, что это был не кошмарный сон, нет, убийство произошло на самом деле. Мы сами были участниками событий, о которых раньше читали только в книгах. Завтра, наверное, все газеты Англии выйдут с сенсационными заголовками:

ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО В ЭССЕКСЕ

ОТРАВЛЕНИЕ БОГАТОЙ ЛЕДИ

Появятся фотографии Стайлз и родственников, выходящих из зала суда (местный фотограф не терял времени даром). Сколько раз собравшиеся читали леденящие заголовки, касающиеся кого-то. И вот убийство совершено в их собственном доме. Теперь перед ними «детективы, ведущие следствие»... Все эти газетные трюки овладели моим воображением, но Пуаро очень скоро вернул меня к действительности.

Думаю, все были несколько удивлены, что он, а не представитель Скотленд-Ярда будет говорить первым.

– Дамы и господа, – произнес Пуаро, низко поклонившись, как некая знаменитость перед началом публичной лекции, – я созвал вас сюда не случайно. Дело касается мистера Альфреда Инглторпа.

Инглторп сидел немного в стороне; наверное, каждый инстинктивно стремился сесть подальше от предполагаемого убийцы. Альфред чуть заметно вздрогнул, когда Пуаро произнес его имя.

– Мистер Инглторп, – обратился к нему Пуаро, – над этим домом нависла мрачная тень, тень убийства.

Инглторп печально кивнул и пробормотал:

– Моя несчастная жена... бедняжка... как это ужасно!

– Я полагаю, мосье, вы даже не подозреваете, насколько это ужасно для вас!

Инглторп никак не отреагировал на эти слова, и Пуаро пояснил:

– Мистер Инглторп, вы находитесь в большой опасности.

Оба детектива нервно заерзали в своих креслах. Мне казалось, что Саммерхей уже готов был произнести официальную преамбулу: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас».

Пуаро снова обратился к Инглторпу:

– Вы меня понимаете, мосье?

– Нет. О какой опасности вы говорите?

– Я говорю о том, – отчетливо произнес Пуаро, – что вы подозреваетесь в убийстве собственной жены.

При этих словах присутствующие замерли.

– Боже мой, – вскочив, воскликнул Инглторп, – что за чудовищное предположение! Я убил несчастную Эмили!

Мой друг пристально взглянул на него.

– Мне кажется, вы не совсем понимаете, в каком невыгодном свете вы предстали во время дознания. Итак, учитывая то, что я сейчас сказал, вы по-прежнему отказываетесь сказать, где вы находились в шесть часов вечера в понедельник?

Инглторп застонал и, опустившись в кресло, закрыл лицо ладонями.

Пуаро подошел к нему вплотную и вдруг угрожающе крикнул:

– Говорите!

Инглторп медленно поднял глаза и отрицательно покачал головой.

– Вы не будете говорить?

– Нет. Я не верю, что меня можно обвинить в таком чудовищном преступлении.

Пуаро задумчиво кивнул, словно решаясь на что-то.

– Будь по-вашему... Тогда я скажу это сам!

Инглторп снова вскочил:

– Вы?! Откуда вы можете знать? Я же... – Он неожиданно замолчал.

Пуаро повернулся к собравшимся.

– Дамы и господа. Говорить буду я, Эркюль Пуаро! Я утверждаю, что человек, покупавший стрихнин в шесть часов вечера в понедельник, не был мистером Инглторпом, так как в это время он провожал домой миссис Рейкс, возвращавшуюся с соседней фермы. Есть по меньшей мере пять свидетелей, видевших их вместе в шесть и даже немного позже. Как известно, Эбби Фарм, дом миссис Рейкс, расположен в двух милях от Стайлз-Сент-Мэри, поэтому алиби мистера Инглторпа сомнений не вызывает.

8

НОВЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ

От изумления никто не мог вымолвить ни слова. Первым нарушил молчание Джепп, видимо меньше других склонный к эмоциям.

– Потрясающе! Вы просто великолепны, мистер Пуаро, надеюсь, ваши свидетели надежны?

– Voilà[30]. Вот список с именами. Можете встретиться с каждым из них лично. Но, поверьте, я отвечаю за свои слова!

– Не сомневаюсь в этом. – Джепп понизил голос. – Весьма благодарен вам, мосье Пуаро. Действительно, арест Инглторпа был бы величайшей глупостью.

Он повернулся к Инглторпу.

– Сэр, почему же вы не могли сказать об этом во время дознания?

– Я вам отвечу почему, – перебил его Пуаро. – Кое-кто распускает слухи, что...

– Совершенно необоснованные и гадкие, – негодующе прервал его Альфред Инглторп.

– И мистер Инглторп не хотел дать новую пищу для сплетен. Я прав?

– Вы совершенно правы. Сейчас, когда Эмили еще не предали земле, я делал все возможное, чтобы не дать пищу для этих оскорбительных и лживых слухов.

– Сэр, – сказал Джепп, – честно говоря, я бы предпочитал несправедливые слухи несправедливому аресту по обвинению в убийстве. Уверен, что, будь миссис Инглторп жива, она бы вам сказала то же самое. Не окажись здесь вовремя мосье Пуаро, вас бы, как пить дать, арестовали!

– Да, я вел себя глупо, – пробормотал Инглторп, – но, инспектор, если бы вы только знали, до какой степени оклеветали и опозорили мое честное имя.

И он злобно посмотрел в сторону Ивлин Говард.

– Сэр, – обратился инспектор к Джону Кавендишу, – я бы хотел осмотреть спальню вашей матери и после этого, если позволите, немного побеседовать с прислугой. Мосье Пуаро проводит меня, так что вы можете заниматься своими делами.

Все вышли из комнаты, и Пуаро кивнул мне, чтобы я следовал за ним наверх. На лестнице он тихо попросил:

– Быстро идите в противоположное крыло. Встаньте возле занавешенной двери и никуда не уходите, пока я не приду.

Сказав это, он быстро догнал детективов и начал с ними что-то обсуждать.

Я тем временем встал возле двери, недоумевая, зачем это могло понадобиться моему другу. И почему надо охранять именно эту дверь? Но, осмотрев коридор, я все-таки догадался, в чем дело: за исключением комнаты Синтии Мердок, все остальные комнаты находились в левом крыле. Видимо, мне надо было следить за теми, кто появится в коридоре. Я бдительно нес свою вахту, но проходила минута за минутой, а в коридоре было пусто.

Примерно через двадцать минут появился Пуаро.

– Вы никуда не отлучались отсюда?

– Нет, я был недвижен, как скала, но ничего так и не произошло.

– Так-так.

Непонятно, был ли Пуаро разочарован или наоборот.

– Значит, вы ничего не видели?

– Нет.

– Может быть, вы что-нибудь слышали, скажем, какой-нибудь шум? Вспомните, mon ami.

– Нет, все было тихо.

– Странно... Знаете, я так зол на себя: меня ведь нельзя назвать неуклюжим, но на этот раз я сделал неосторожное движение рукой (знаю я эти неосторожные движения своего друга!), и столик, стоявший возле кровати, рухнул на пол.

Пуаро расстроился, как ребенок, я поспешил его успокоить.

– Ничего страшного, старина, просто вас немного взбудоражил триумф с Инглторпом. Ведь все буквально опешили от того, что вы сказали. В отношениях Альфреда и миссис Рейкс наверняка есть нечто, что заставляет его так упорно молчать. Пуаро, что вы собираетесь предпринять сейчас? И кстати, где люди из Скотленд-Ярда?

– Они спустились вниз, чтобы поговорить с прислугой. Я показал им все наши находки, но Джепп разочаровал меня – никакого метода!

– Принимайте гостей, – сказал я, взглянув в окно. – Смотрите, доктор Бауэрстайн, собственной персоной. Видимо, вы правы по поводу этого человека, мне он тоже не нравится.

– Однако он умен, – задумчиво произнес мой друг.

– Ну и что с того? Все равно он очень неприятный тип. Признаюсь, то, что произошло с ним во вторник, доставило мне истинное удовольствие. Вы даже не представляете, что это было за зрелище!

Я рассказал Пуаро историю, происшедшую с доктором Бауэрстайном.

– Клянусь, он выглядел как настоящее чучело – весь с головы до ног в грязи.

– Так вы видели его?

– Да, сразу после обеда. Он, конечно, не хотел заходить, но мистер Инглторп буквально силой затащил его в дом.

– Что?! – Пуаро порывисто схватил меня за плечи. – Доктор Бауэрстайн был здесь во вторник, и вы мне ничего не сказали?! Почему вы не сказали раньше? Почему?! – Он был совершенно вне себя.

– Пуаро, дорогой, – попытался я успокоить своего друга, – у меня и в мыслях не было, что это может вас заинтересовать. Эпизод казался мне настолько незначительным...

– Незначительным?! Да это же все меняет! Все! Ведь доктор Бауэрстайн был здесь во вторник вечером, то есть непосредственно перед убийством. Вы понимаете, Гастингс? Почему же вы не сказали об этом раньше?

Я никогда не видел Пуаро таким расстроенным.

Забыв обо мне, он машинально передвигал подсвечники, повторяя: «Это же все меняет!»

Неожиданно ему в голову пришла какая-то мысль.

– Allons![31] Нельзя терять ни минуты. Где мистер Кавендиш?

Мы нашли Джона в курительной. Пуаро решительно подошел к нему:

– Мистер Кавендиш, мне срочно нужно в Тэдминстер. Появились новые улики. Разрешите воспользоваться вашим автомобилем?

– Конечно. Он вам нужен прямо сейчас?

– Да, если позволите.

Джон позвонил в колокольчик и приказал завести машину.

Через 10 минут мы уже были на пути в Тэдминстер.

– Пуаро, – робко начал я, – может быть, вы объясните мне, что происходит?

– Mon ami, о многом вы можете догадаться сами. Понятно, что теперь, когда мистер Инглторп оказался вне подозрения, положение сильно изменилось. Сейчас перед нами совершенно иная ситуация. Мы выяснили, что он не покупал стрихнин. Мы обнаружили сфабрикованные улики. Теперь надо найти настоящие. В принципе любой из обитателей усадьбы, кроме миссис Кавендиш, игравшей в тот вечер с вами в теннис, мог выдавать себя за мистера Инглторпа. Далее, мистер Инглторп утверждает, что оставил кофе в холле. Во время дознания никто не обратил внимания на его слова, но сейчас они приобрели первостепенное значение. Следует выяснить, кто отнес кофе миссис Инглторп и кто проходил через холл, пока чашка находилась там. Из ваших слов следует, что только двое были достаточно далеко – миссис Кавендиш и мадемуазель Синтия.

Я почувствовал глубокое облегчение – миссис Кавендиш была вне подозрений.

– Снимая обвинение с Альфреда Инглторпа, я был вынужден раскрыть свои карты раньше, чем хотел бы. Пока я делал вид, что подозреваю Инглторпа, преступник, вероятно, был спокоен. Теперь же он будет вдвойне осторожен. Да, да – вдвойне.

Пуаро посмотрел мне в глаза.

– Скажите, Гастингс, вы лично кого-нибудь подозреваете?

Я медлил с ответом. Откровенно говоря, утром мне в голову пришла странная мысль, совершенно абсурдная, но почему-то не дававшая мне покоя.

– Какое там подозрение, так, одна дурацкая идея.

– Говорите не стесняясь, – подбодрил меня Пуаро, – надо доверять своему чутью.

– Хорошо, я скажу. Пусть это звучит дико, но я думаю, что мисс Говард что-то скрывает.

– Мисс Говард?

– Да, вы будете смеяться надо мной, но...

– Почему же я должен смеяться над вами?

– Мне кажется, – сказал я, – что мы автоматически исключаем мисс Говард из числа подозреваемых лишь на том основании, что ее не было в Стайлз. Но, если разобраться, она находилась в каких-то пятнадцати милях отсюда. Это полчаса езды на машине. Можем ли мы с уверенностью утверждать, что в ночь убийства ее здесь не было?

– Да, мой друг, – неожиданно произнес Пуаро, – можем. Я в первый же день позвонил в больницу, где она работала.

– И что вы узнали?

– Я выяснил, что мисс Говард работала во вторник в вечернюю смену. В конце ее дежурства привезли много раненых, и она благородно предложила остаться и помочь ночной смене. Ее предложение было с благодарностью принято. Так что здесь все чисто, Гастингс.

– Вот как, – растерянно пробормотал я, – честно говоря, именно ненависть, которую она испытывает к Инглторпу, и заставила меня подозревать Иви. Она не оставит Инглторпа в покое. Вот я и подумал, что она может что-то знать по поводу сожженного завещания. Кстати, мисс Говард сама могла сжечь новое завещание, ошибочно приняв его за то, в котором наследником объявлялся Альфред Инглторп. Ведь она его так ненавидит!

– Вы находите ее ненависть неестественной?

– Да, Иви прямо вся дрожит при виде Альфреда. Боюсь, как бы она вообще не помешалась на этой почве.

Пуаро покачал головой.

– Что вы, друг мой, мисс Говард прекрасно владеет собой, для меня она является образцом истинно английской невозмутимости. Поверьте, Гастингс, вы на ложном пути.

– Тем не менее ее ненависть к Инглторпу переходит все границы. Мне в голову пришла мысль – довольно нелепая, не спорю, – что она собиралась отравить Альфреда, но яд по ошибке попал к миссис Инглторп. Хотя я не представляю, как это могло случиться. Предположение совершенно абсурдное и нелепое.

– Но в одном вы правы: нужно подозревать всех, пока вы для себя не докажете невиновность каждого. Итак, почему мисс Говард не могла намеренно отравить миссис Инглторп?

– Но она же была так ей предана!

– Ну-у, друг мой, – недовольно проворчал Пуаро, – вы рассуждаете как ребенок. Если она могла отравить миссис Инглторп, она, без сомнения, могла инсценировать и безграничную преданность. Вы абсолютно правы, утверждая, что ее ненависть к Альфреду Инглторпу выглядит несколько неестественно, но вы сделали из этого совершенно неверные выводы. Надеюсь, что я более близок к истине, но предпочел бы пока не обсуждать своих соображений.

Пуаро немного помолчал, потом добавил:

– Есть обстоятельство, заставляющее усомниться в виновности мисс Говард.

– Какое?

– Я не вижу, какая ей выгода от смерти миссис Инглторп. А убийств без причины не бывает!

Я задумался.

– А не могла миссис Инглторп составить завещание в ее пользу?

Пуаро покачал головой.

– Но вы же сами высказали подобное предположение мистеру Веллсу?

Пуаро улыбнулся.

– На то была причина. Я не хотел называть человека, которого имел в виду. Мисс Говард занимает в доме примерно такое же положение, вот я и назвал ее.

– Все равно миссис Инглторп могла оставить все ей. Завещание, написанное в тот день...

Мой друг так энергично закрутил головой, что я осекся.

– Нет, Гастингс, у меня есть маленькая идея по поводу этого завещания. Уверяю вас, оно было не в пользу мисс Говард.

Я положился на своего друга, хотя не понимал, откуда у него такая уверенность.

– Что же, – вздохнул я. – Оставим мисс Говард. Сказать по правде, я и подозревать-то ее начал благодаря вам. Помните, что вы сказали по поводу ее показаний на дознании?

– Ну и что же? – удивленно посмотрел на меня Пуаро.

– Не помните? Когда я сказал, что ее и Джона Кавендиша подозревать не в чем?

– Ах да!

Пуаро немного смешался, но быстро обрел свою обычную невозмутимость.

– Кстати, Гастингс, мне нужна ваша помощь.

– В чем?

– Когда вы окажетесь наедине с Лоренсом Кавендишем, скажите, что я просил передать ему следующее: «Найдите еще одну кофейную чашку, и все образуется». Ни слова меньше, ни слова больше.

– Найдите еще одну кофейную чашку, и все образуется? – переспросил я удивленно.

– Совершенно верно.

– Что это означает?

– А это уж догадайтесь сами. Вы знаете все факты. Итак, Гастингс, просто скажите ему эти слова и посмотрите, как он прореагирует.

– Хорошо, я скажу, хотя и не понимаю, что это значит.

Тем временем мы приехали в Тэдминстер, и Пуаро остановился около здания с вывеской «Химическая лаборатория».

Мой друг быстро выскочил из автомобиля и вошел в лабораторию. Через несколько минут он возвратился.

– Все в порядке, Гастингс.

– Что вы там делали?

– Оставил им кое-что для анализа.

Я был весьма заинтригован.

– А вы не можете сказать, что именно?

– Остатки какао, которое мы обнаружили в спальне.

– Но результат этого анализа уже известен! – воскликнул я удивленно. – Доктор Бауэрстайн собственноручно сделал его, и, помните, вы сами смеялись над предположением, что там может быть стрихнин.

– Да, анализ сделан именно Бауэрстайном, – тихо проговорил Пуаро.

– Так в чем же дело?

– Гастингс, мне бы хотелось повторить его.

Пуаро замолчал, и мне больше не удалось вытянуть из него ни слова. Честно говоря, я терялся в догадках, зачем понадобился еще один анализ. Но, как бы то ни было, я верил в интуицию своего друга, хотя совсем недавно мне казалось, что Пуаро уже не тот, но теперь, когда невиновность Инглторпа блестяще подтвердилась, он снова стал для меня непререкаемым авторитетом.

На следующий день состоялись похороны миссис Инглторп.

В понедельник, когда я спустился к завтраку, Джон отвел меня в сторону и сообщил, что Альфред Инглторп после завтрака уезжает в «Стайлитиз Армз», где будет жить, пока не примет решения относительно своих дальнейших планов.

– Сказать по правде, Гастингс, это большое облегчение для всех, – добавил Джон. – Присутствие Инглторпа в доме очень тяготило нас и раньше, когда он подозревался в убийстве, теперь же, как ни странно, оно стало просто невыносимо – нам стыдно взглянуть Альфреду в глаза. Конечно, все улики были против него, и нас трудно упрекнуть в предвзятости, однако Инглторп оказался невиновен, и теперь мы должны были как-то загладить свою вину. Это стало настоящей пыткой для всех обитателей дома, поскольку и сейчас особо теплых чувств к Альфреду никто не испытывал. Словом, чертовски затруднительное положение. Я рад, что у него хватило такта уехать отсюда. Хорошо, что хоть усадьба нам досталась. Мне даже представить страшно, что этот тип мог стать хозяином Стайлз! Хватит с него маминых денег!

– А у тебя хватит средств на содержание усадьбы?

– Надеюсь. Похороны, конечно, влетят в копеечку, но все-таки мне причитается половина отцовского состояния, да и Лоренс пока собирается жить здесь, так что я могу рассчитывать на его долю. Сначала, правда, придется вести хозяйство очень экономно, ведь я тебе уже говорил, что мои личные финансовые дела находятся в плачевном состоянии. Но нас ждут, пойдем, Гастингс.

Весть об отъезде Инглторпа так всех обрадовала, что завтрак получился самым приятным и непринужденным за все время после смерти миссис Инглторп. Синтия вновь обрела свое юное очарование, и все мы, за исключением Лоренса, который был по-прежнему мрачен, предавались радужным мечтам о будущем.

Газеты тем временем оживленно обсуждали ход расследования.

Кричащие заголовки, подробные биографии всех без исключения обитателей усадьбы, самые невероятные предположения. Как водится, поползли слухи, что полиция уже напала на след убийцы. На фронте наступило временное затишье, и газеты, казалось, целиком переключились на обсуждение «Загадочного происшествия в Стайлз», мы неожиданно оказались в центре внимания, что было очень тягостно для братьев Кавендиш.

Толпы репортеров, которым было запрещено входить в дом, шныряли вокруг усадьбы, пытаясь сфотографировать какого-нибудь зазевавшегося обитателя Стайлз.

Все это, конечно, осложняло наше существование, тем более что детективы из Скотленд-Ярда тоже не сидели на месте – они постоянно что-то осматривали, допрашивали свидетелей и ходили с чрезвычайно загадочным видом. Но напали ли они на след убийцы или нет – этого мы так и не смогли узнать.

После завтрака ко мне подошла с таинственным видом Доркас и взволнованным голосом сказала, что хочет кое-что сообщить.

– Слушаю вас, Доркас.

– Сэр, я вот по какому делу. Вы сегодня увидите бельгийского джентльмена?

Я утвердительно кивнул.

– Так вот, помните, он спрашивал, у кого есть зеленое платье?

– Конечно помню! Неужели вы нашли его?!

– Нельзя сказать нашла, сэр. Просто я вспомнила про «театральный сундук», как его называют молодые джентльмены. – Джон и Лоренс так и остались для Доркас «молодыми джентльменами». – Он на чердаке, сэр. Большой сундук, набитый старой одеждой, карнавальными костюмами и всякой всячиной. Мне вдруг подумалось, что там может быть и зеленое платье. Так что, если вы скажете бельгийскому джентльмену...

– Обязательно скажу, Доркас, – пообещал я.

– Большое спасибо, сэр. Он очень приятный джентльмен, сэр. Не чета детективам из Лондона, которые всюду суют нос и пристают с расспросами. Обычно я не хочу иметь дел с иностранцами, но в газетах пишут, что вроде бы эти храбрые бельгийцы не такие, как большинство иностранцев, и к тому же он очень вежливый господин.

Милая Доркас! Я смотрел на ее открытое честное лицо и с грустью думал, что в старые времена такую горничную можно было встретить в любом доме, теперь же, увы, их почти не осталось.

Я решил срочно разыскать Пуаро и отправился к нему в «Листвейз», но на полпути встретил его самого, он как раз шел в усадьбу. Я рассказал ему о предположении Доркас.

– Славная Доркас! – воскликнул Пуаро. – Какая она умница! Может быть, этот сундук преподнесет нам сюрприз. Надо взглянуть, что там находится.

Когда мы зашли в дом, в прихожей никого не было, и мы сразу отправились на чердак. Там действительно стоял старинный, обитый медными гвоздями сундук, до краев наполненный ворохом одежды.

Пуаро начал аккуратно выкладывать его содержимое на пол. Среди прочего мы увидели два зеленых платья, но моего друга не устроил их цвет. Неторопливо, словно уверовав в безрезультатность наших поисков, Пуаро продолжал рыться в сундуке. Неожиданно он воскликнул:

– А это что такое? Взгляните, Гастингс!

На дне сундука лежала огромная черная борода!

– Вот это да! – проговорил Пуаро, рассматривая свою находку. – К тому же она совсем новая.

Немного подумав, он положил бороду обратно в сундук, снова наполнил его старьем, валявшимся на полу, и мы быстро спустились вниз.

Мой друг сразу направился в кладовку, где мы увидели Доркас, чистящую столовое серебро.

Пуаро поприветствовал ее с галльской вежливостью, затем сказал:

– Мы просмотрели сундук, Доркас. Я очень обязан вам за то, что вы вспомнили о нем. Действительно, великолепная коллекция. Можно узнать, часто ли ею пользуются?

– Сейчас не так уж часто, сэр, хотя время от времени молодые джентльмены устраивают костюмерные вечера. Иногда очень смешные, сэр. Мистер Лоренс просто чудесен. Такой забавный! Никогда не забуду, как он был персидским шахом – кажется, так он сказал – в общем, королем с Востока. Ходил с большим картонным ножом в руке. «Учтите, Доркас, – говорит, – вам придется быть очень почтительной. Вот мой остро отточенный ятаган, который вмиг отрубит вам голову, если вы впадете в немилость!» Мисс Синтия была, как бишь ее, апаш, кажется, – что-то вроде французского головореза. Ну и вид у нее был! Никогда бы не подумала, что симпатичная юная леди может превратиться в такую негодницу. Никто бы не узнал ее.

– Да, я представляю, как это было весело, – сказал Пуаро. – Кстати, когда мистер Лоренс наряжался персидским шахом, он использовал бороду, которую мы нашли в сундуке?

– Конечно, у него была борода, – смеясь ответила Доркас. – Уж мне-то ее не знать! Ведь, чтобы ее сделать, мистер Лоренс взял у меня два мотка черной пряжи. Клянусь вам, сэр, она издали выглядела точь-в-точь как настоящая. Но я не знала, что в сундуке есть еще одна борода. Она там, видимо, недавно. Вот рыжий парик я помню, а про бороду так в первый раз слышу. Обычно они разрисовывали лицо жженой пробкой, хотя отмывать ее морока. Мисс Синтия как-то нарядилась негром, так мы потом ее еле-еле отмыли.

Когда мы вышли в холл, Пуаро задумчиво произнес:

– Итак, Доркас ничего не знает про бороду.

– Вы думаете, это и есть та самая? – спросил я с надеждой.

Пуаро кивнул.

– Уверен. Вы заметили, что ее подравнивали ножницами?

– Нет.

– А я вот заметил. Она выглядела точь-в-точь как борода мистера Инглторпа. Я даже нашел на дне сундука несколько остриженных волосков. Да, Гастингс, это очень затейливое дело.

– Интересно, кто же ее положил в сундук?

– Человек с хорошей головой, – сухо ответил Пуаро. – Он выбрал единственное место в доме, где ее присутствие никого не удивит. Да, он умен. Но мы будем еще умнее. Мы должны вести себя так, чтобы он даже не подумал, что мы умнее.

Я согласился.

– И здесь, mon ami, я полагаюсь на вашу помощь.

Я был польщен и воспрянул духом. Временами мне казалось, что Пуаро меня недооценивает.

– Да, – задумчиво добавил Пуаро, глядя мне в глаза, – ваша помощь будет просто неоценима.

Я снисходительно улыбнулся, но следующие слова моего друга оказались не столь приятными.

– Гастингс, мне нужен помощник из тех, кто живет в усадьбе.

– Но разве я вам не помогаю?

– Помогаете, но мне этого недостаточно.

Увидев, что я обижен его словами, Пуаро поспешно добавил:

– Вы меня не поняли. Все знают, что мы работаем вместе, а мне нужен человек, чья помощь оставалась бы тайной.

– А, понятно! Может быть, Джон?

– Нет, не подходит.

– Да, пожалуй, он не слишком сообразителен.

– Смотрите, Гастингс, сюда направляется мисс Говард. Она как нельзя лучше подходит для нашей цели. Правда, Иви зла на меня за то, что я снял подозрения с мистера Инглторпа, но все же попробуем.

Пуаро попросил мисс Говард уделить ему несколько минут, на что она ответила более чем сдержанным кивком.

Мы зашли в небольшую комнату, и Пуаро плотно закрыл дверь.

– Ну, мосье Пуаро, выкладывайте, что там у вас, – нетерпеливо сказала мисс Говард. – Только быстро, я очень занята.

– Мадемуазель, помните, я как-то обратился к вам за помощью?

– Помню. Я ответила, что с удовольствием помогу вам – повесить Альфреда Инглторпа.

– Да-да. – Пуаро внимательно посмотрел на Иви. – Мисс Говард, я хотел бы задать вам один вопрос. Очень прошу вас ответить на него откровенно.

– Не имею привычки лгать.

– Я знаю. Тогда скажите, вы до сих пор уверены, что миссис Инглторп была отравлена своим мужем?

– Что вы имеете в виду? – резко спросила она. – Не думайте, что ваши бойкие объяснения собьют меня с толку. Согласна, он не покупал стрихнин в аптеке. Ну и что? Значит, вымочил липкую ленту, как я сразу сказала.

– Это мышьяк, а не стрихнин, – мягко возразил Пуаро.

– Какая разница? Мышьяком отравили бедную Эмили или стрихнином? Я уверена: убийца – он, и меня не интересует, как он убил ее.

– Хорошо, – спокойно промолвил Пуаро, – если вы уверены в этом, я задам вопрос по-другому. В глубине души вы верите, что миссис Инглторп отравил ее муж?

– Боже! – воскликнула мисс Говард. – Не я ли вам всегда говорила, что он отъявленный негодяй? Не я ли говорила, что он прикончит Эмили прямо в кровати? Я его ненавидела с самого начала.

– То-то и оно. Это как раз подтверждает одну мою идейку, – сказал Пуаро.

– Какую идейку?

– Мисс Говард, вы помните разговор, происходящий в день приезда Гастингса в Стайлз? По его словам, вы бросили фразу, которая меня очень заинтересовала. Я имею в виду утверждение, что вы бы наверняка почувствовали, кто это сделал, даже без всяких улик.

– Не отрекаюсь от своих слов. Хотя вы, наверное, считаете их пустой болтовней.

– Отнюдь нет, мисс Говард.

– Почему же вы не доверяете моей интуиции в отношении Альфреда Инглторпа?

– Да потому, что интуиция подсказывает вам совсем другое имя.

– Что?!

– Вы искренне хотите верить, что Инглторп убийца. Вы знаете, что он способен на преступление. Но интуиция подсказывает вам, что Альфред невиновен. Более того, вы уверены, что... мне продолжать?

Удивленно глядя на Пуаро, мисс Говард кивнула.

– Сказать, почему вы так ненавидите мистера Инглторпа? Потому что вы пытаетесь поверить в то, во что хотите верить. Но у вас на уме совсем другое имя, и от этого никуда не деться.

– Нет, нет, нет! – воскликнула мисс Говард, заламывая руки. – Замолчите! Ни слова больше! Этого не может быть! Сама не знаю, как я могла даже подумать такое! Боже, какой ужас!

– Значит, я прав? – спросил Пуаро.

– Да, но как вы догадались? В этом есть что-то сверхъестественное! Нет, не может быть! Подобное предположение слишком чудовищно! Убийцей должен быть Альфред Инглторп!

Пуаро покачал головой.

– Не спрашивайте меня ни о чем, – продолжала мисс Говард. – Мне даже самой себе страшно признаться в подобной мысли. Господи, наверное, я схожу с ума!

Пуаро удовлетворенно кивнул.

– Я не стану спрашивать вас. Мне достаточно знать, что моя догадка была верна. И я... у меня тоже есть интуиция. Мы с вами думаем одинаково.

– Даже не просите меня помочь вам. Я и пальцем не пошевелю, чтобы... – Она запнулась.

– Вы поможете мне против вашего желания. Я ни о чем вас не прошу, но вы будете моим союзником. Вы сделаете то, что мне от вас требуется.

– Что же?

– Вы будете следить!

Ивлин Говард кивнула.

– Да, я не могу не следить. Я постоянно слежу – надеясь увериться, что ошибаюсь.

– Если мы ошибаемся, тем лучше, – сказал Пуаро. – Я первый буду рад. А если мы правы? Если мы правы, мисс Говард, тогда на чьей вы стороне?

– Не знаю.

– И все-таки?

– В таком случае надо будет замять дело.

– Но это не в нашей власти.

– Но ведь сама Эмили...

Она снова запнулась.

– Мисс Говард, – мрачно промолвил Пуаро, – я не узнаю вас.

Иви гордо вскинула голову и сказала тихим, но уверенным голосом:

– Я сама себя не узнаю, точнее, не узнавала. А теперь перед вами прежняя Ивлин Говард. – Она еще выше подняла голову. – А Ивлин Говард всегда на стороне закона! Чего бы это ни стоило!

С этими словами она вышла из комнаты.

– Иметь такого союзника – большая удача, – произнес Пуаро, глядя вслед удаляющейся Иви. – Она очень умна и при этом способна испытывать нормальные человеческие чувства. Уверяю вас, Гастингс, это редкое сочетание!

Я промолчал.

– Странная все-таки вещь – интуиция, – продолжал Пуаро, – и отмахнуться от нее нельзя, и объяснить невозможно.

– Видимо, вы с мисс Говард прекрасно понимали друг друга, – холодно заметил я, – но не мешало бы и меня ввести в курс дела. Я так и не понял, о ком шла речь.

– Mon ami, неужели?

– Да, скажите же наконец, кого вы имели в виду?

Несколько секунд Пуаро внимательно смотрел мне в глаза, затем отрицательно покачал головой.

– Не могу.

– Да почему же, Пуаро?

– Если секрет знают больше, чем двое, это уже не секрет.

– Я считаю вопиющей несправедливостью скрывать от меня какие-то факты.

– Я ничего от вас не скрываю. Вам известно столько же, сколько мне. Можете делать свои собственные выводы. Главное – сопоставить факты.

– Но я бы хотел услышать и ваши соображения.

Пуаро снова внимательно взглянул на меня и покачал головой.

– Гастингс, – грустно сказал мой друг, – к сожалению, у вас нет интуиции.

– Но ведь только что вы требовали от меня лишь сообразительности.

– Трудно представить себе одно без другого.

Последняя фраза показалась мне настолько бестактной, что я даже не потрудился на нее ответить. Но про себя подумал, что если я сделаю важные и интересные открытия – в чем нет сомнений – буду нем как рыба, сообщу Пуаро лишь конечный результат.

Бывают моменты, когда просто необходимо доказать себе, что ты прав.

9

ДОКТОР БАУЭРСТАЙН

Мне все никак не удавалось передать Лоренсу послание Пуаро. Но вот, проходя как-то по лужайке возле дома, я увидел Лоренса, державшего в руках облезлый молоток для игры в крокет. Он бесцельно бил по еще более облезлым шарам. Я подумал, что удобнее случая мне не предоставится, и вообще побаивался, что Пуаро, чего доброго, освободит меня от этой миссии. Не совсем понимая смысл слов, которые мне надлежало передать, я тешил себя надеждой, что их значение станет понятным из ответа Лоренса, а также из его реакции на еще несколько вопросов, которые я тщательно подготовил по собственной инициативе. Я решил не мешкать и, тщательно обдумав предстоящий разговор, я подошел к Лоренсу.

– А ведь я тебя ищу, – произнес я нарочито беспечно.

– Правда? В чем дело?

– Пуаро кое-что просил тебе передать.

– Да?

– Он просил выбрать момент, когда мы будем одни, – сказал я, многозначительно понизив голос и украдкой наблюдая за выражением его лица. Я наслаждался своим умением создавать нужную атмосферу для разговора.

– И что же? – с обычным умным видом спросил Лоренс.

Интересно, догадывается ли он, о чем я собираюсь сказать?

– Пуаро просил передать следующее, – произнес я почти шепотом. – Найди еще одну кофейную чашку, и все образуется.

– Что?! Какую еще чашку?

Лоренс уставился на меня в неподдельном изумлении.

– Неужели ты сам не понимаешь?

– Конечно нет. А ты?

Я покачал головой.

– О какой кофейной чашке идет речь?

– Честно говоря, не знаю.

– Пусть лучше твой друг поговорит с Доркас или с другими служанками. Это их дело – следить за посудой. Я чашками не интересуюсь! Знаю только, что у нас есть другой старинный кофейный сервиз, которым никогда не пользуются. Если бы ты его видел, Гастингс! Настоящая вустерская работа! Ты любишь старинные вещи?

Я снова покачал головой.

– О, ты многого себя лишаешь! Нет ничего приятней, чем держать в руках старинную фарфоровую чашку. Даже смотреть на нее – наслаждение!

– И все-таки, что мне сказать Пуаро?

– Передай ему, что я не имею ни малейшего понятия, о чем он говорит.

– Хорошо, я так и скажу.

Попрощавшись, я пошел в сторону дома, как вдруг Лоренс окликнул меня:

– Подожди, Гастингс! Повтори, пожалуйста, еще конец фразы. Нет, лучше даже всю целиком.

– Найди еще одну кофейную чашку, и все образуется. Ты по-прежнему не понимаешь, о чем идет речь? – спросил я со скорбью в голосе.

Лоренс пожал плечами.

– Нет, но очень хотел бы понять.

Из дома раздался звук гонга, возвещающего приближение обеда, и мы с Лоренсом отправились в усадьбу. Пуаро, которого Джон пригласил остаться на обед, уже сидел за столом.

Во время застольной беседы все старательно избегали упоминания о недавней трагедии.

Мы обсуждали ход военных действий и прочие нейтральные темы. Но когда Доркас, подав сыр и бисквит, вышла из комнаты, Пуаро внезапно обратился к миссис Кавендиш:

– Простите, мадам, что напоминаю вам о неприятном, но у меня появилась маленькая идейка, – «маленькие идейки» Пуаро стали притчей во языцех, – и мне хотелось бы задать пару вопросов.

– Мне? Что ж, извольте.

– Благодарю, мадам. Меня интересует следующее: вы утверждаете, что дверь из комнаты мадемуазель Синтии, ведущая в комнату миссис Инглторп, была заперта, не так ли?

– Конечно, – удивленно проговорила Мэри Кавендиш. – Я так и сказала на дознании.

– Я имею в виду, – пояснил Пуаро, – что она была на задвижке, не просто заперта?

– А, вот вы о чем. Не знаю. Я сказала «заперта» в том смысле, что не могла открыть ее. И потом, кажется, все двери были закрыты на задвижку.

– Так вы не можете точно сказать, на ключ или на задвижку.

– Не могу.

– А сами вы, войдя в комнату миссис Инглторп, не заметили, как она была заперта?

– Нет. Я не посмотрела.

– Я посмотрел, – вступил в разговор Лоренс. – Она была заперта на задвижку.

– Этот вопрос выяснили, – мрачно пробормотал Пуаро.

Я не мог не порадоваться тому, что хоть одна из его «идеек» пошла прахом.

После обеда Пуаро попросил меня проводить его до дома.

Я согласился не слишком охотно.

– Вы злитесь на меня? – спросил он, когда мы достигли парка.

– Нисколько, – сухо отозвался я.

– Вот и хорошо. А то я очень боялся, что ненароком вас обидел.

Я ожидал услышать не только это, ведь холодная сдержанность моего ответа была совершенно очевидной. Но дружелюбие и искренность его слов сделали свое дело, и мое раздражение вскоре прошло.

– Я передал Лоренсу то, что вы просили.

– И что он сказал? Наверное, был очень удивлен?

– Да. Я уверен, что он даже не понял, о чем идет речь. – Я ожидал, что Пуаро будет разочарован, но он, напротив, очень обрадовался моим словам и сказал, что надеялся именно на такую реакцию Лоренса.

Гордость не позволяла мне задавать никаких вопросов, а Пуаро тем временем переключился на другую тему.

– Почему мадемуазель Синтия отсутствовала сегодня за обедом?

– Она в госпитале. С сегодняшнего дня мисс Мердок снова работает.

– Какое трудолюбие. А какая красавица! Мадемуазель Синтия словно сошла с одной из тех картин, которые я видел в Италии. Кстати, мне бы хотелось посмотреть ее госпиталь. Как вы думаете, это удобно?

– Уверен, что она обрадуется вашему приходу. Вы получите большое удовольствие, это очень интересное место.

– Мисс Синтия ездит в госпиталь ежедневно?

– Нет, по средам она отдыхает, а по субботам успевает приехать сюда на обед. Остальные дни Синтия полностью проводит в госпитале.

– Постараюсь не забыть ее расписание. Да, Гастингс, женщинам сейчас приходится много работать. Между прочим, она производит впечатление очень умной девушки, как вы считаете?

– Безусловно, к тому же мисс Мердок пришлось сдать довольно сложный экзамен.

– Конечно, ведь у нее очень ответственная работа. Наверное, в госпитале много сильнодействующих ядов?

– Конечно, я их даже видел. Они хранятся в маленьком шкафчике. Синтии и ее коллегам приходится быть очень осторожными, и каждый раз, выходя из кабинета, она забирает ключ от шкафчика с собой.

– Этот шкафчик стоит возле окна?

– Нет, у противоположной стены, а что?

– Да ничего, просто интересно.

Мы подошли к коттеджу «Листвейз».

– Зайдете? – спросил Пуаро.

– Нет, уже поздно. К тому же я хочу возвратиться другой дорогой, через лес, а она немного длиннее.

Стайлз окружали удивительно красивые леса. После широких аллей парка так приятно было неспешно шагать по узкой лесной дорожке, прислушиваясь к шороху деревьев и тихому щебетанью птиц. Пройдя немного, я сел отдохнуть под старым буком. В эти минуты все люди казались мне добрыми и праведными. Я даже простил Пуаро его глупое секретничанье. В душе моей воцарился покой. Я зевнул.

Я вспомнил о преступлении, и оно показалось мне нереальным и далеким.

Я снова зевнул.

Возможно, подумал я, никакого преступления не произошло. Конечно, это был всего лишь дурной сон. Правда заключалась в том, что Лоренс убил Альфреда Инглторпа крокетным молотком. Ну, и зачем Джону поднимать столько шума и кричать: «Говорю тебе, я не потерплю этого!»

Я вздрогнул и проснулся.

И тут же понял, что оказался в весьма неловком положении. Футах в двенадцати от меня лицом друг к другу стояли Джон и Мэри Кавендиш и явно ссорились. Столь же явно они не подозревали о моем присутствии. Прежде чем я успел пошевелиться и заговорить, Джон повторил слова, разбудившие меня:

– Говорю тебе, Мэри, я не потерплю этого.

– А есть ли у тебя хоть малейшее право осуждать меня, – спокойно ответила миссис Кавендиш.

– Мэри, начнутся сплетни! Маму только в субботу похоронили, а ты уже разгуливаешь под ручку с этим типом.

Она пожала плечами.

– Ну, если тебя беспокоят только сплетни, тогда все в порядке!

– Нет, ты меня не поняла. Я сыт по горло этим типом. К тому же он польский еврей!

– Примесь еврейской крови еще не самая плохая вещь. Во всяком случае, это лучше, чем чистая кровь, текущая в жилах породистых англосаксов и делающая их, – она посмотрела на Джона, – вялыми и бесстрастными тупицами.

Глаза Мэри сверкали, но голос был ледяным. Джон густо покраснел.

– Мэри!

– Да? – отозвалась она тем же тоном.

В его голосе уже не слышалось просящих ноток.

– Насколько я понял, ты и дальше собираешься встречаться с Бауэрстайном вопреки моей настойчивой просьбе?

– Если захочу.

– Ты идешь против меня?

– Нет. Просто я считаю, что ты не имеешь права критиковать мои поступки. Разве у тебя нет знакомых, против которых я бы возражала?

Джон отступил назад, кровь медленно отливала от его лица.

– О чем ты говоришь? – неуверенно проговорил он.

– Вот видишь, – спокойно сказала Мэри. – Ты и сам понимаешь, что у тебя нет права указывать мне, кого выбирать в друзья!

Джон умоляюще взглянул на жену.

– Нет права? Мэри, неужели наша... – Голос его задрожал, и он попытался притянуть ее к себе. – Мэри!

Мне показалось, что на мгновение в ее глазах появилась какая-то нерешительность. Лицо миссис Кавендиш смягчилось, но она резко отстранилась от Джона.

– Нет!

Она повернулась и хотела уйти, но Джон схватил ее за руку.

– Мэри, неужели ты любишь этого... Бауэрстайна?

Миссис Кавендиш не ответила, и странным было выражение ее лица. Вечная молодость и древняя, как сама земля, мудрость сияли в этой тайной улыбке, загадочной, как у египетского сфинкса.

Она высвободила руку и, надменно бросив через плечо: «Возможно», – быстро зашагала прочь.

Потрясенный, Джон не мог сдвинуться с места.

Я сделал неосторожный шаг, и под ногой хрустнула ветка. Джон резко обернулся. К счастью, он подумал, что я просто проходил мимо.

– Привет, Гастингс! Ну что, ты проводил своего забавного приятеля? Чудной он какой-то! Неужели коротышка и правда знает толк в своем деле?

– Он считался одним из лучших детективов Бельгии.

– Ладно, будем надеяться, что это действительно так. Как, однако, все отвратительно.

– А в чем дело?

– И ты еще спрашиваешь? Зверское убийство мамы! Полицейские из Скотленд-Ярда, шныряющие по усадьбе, словно голодные крысы! Куда ни зайди – они тут как тут. А эти пошлые заголовки газет! Я бы повесил этих чертовых журналистов. Сегодня утром у ворот усадьбы собралась целая толпа зевак. Для них это вроде бесплатного музея мадам Тюссо. И ты считаешь, что ничего не случилось?

– Успокойся, Джон, так не может продолжаться вечно.

– Мы сойдем с ума раньше, чем закончится следствие!

– Ты слишком сгущаешь краски.

– Легко тебе говорить! Еще бы, тебя не осаждает стадо орущих журналистов. На тебя не пялится каждый болван на улице. Но и это не самое страшное! Гастингс, тебе не приходило в голову, что вопрос, кто это сделал, стал для меня настоящим кошмаром? Я все пытаюсь убедить себя, что произошел несчастный случай, поскольку... поскольку теперь, когда Инглторп вне подозрений, получается, что преступник – один из нас. Да, от таких мыслей можно и правда сойти с ума! Выходит, что в доме живет убийца, если только...

И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Да, все сходится! Становятся понятными действия Пуаро и его загадочные намеки. Как же я не догадался раньше! Но зато теперь я смогу рассеять эту гнетущую атмосферу подозрительности.

– Нет, Джон, среди нас нет убийцы!

– Я тоже надеюсь на это. Но кто тогда убийца?

– А ты не догадываешься?

– Нет.

Я опасливо огляделся вокруг и тихо, но торжественно провозгласил:

– Доктор Бауэрстайн.

– Это невозможно!

– Я бы не сказал.

– Но на кой черт ему понадобилась смерть моей мамы?

– Не знаю, – честно признался я, – Пуаро тоже его подозревает.

– Пуаро? Неужели? Но ты откуда знаешь?

Я рассказал Джону, как взволновало Пуаро известие, что доктор Бауэрстайн приходил в усадьбу в тот роковой вечер.

– К тому же, – добавил я, – он дважды повторил: «Это меняет все дело». Ты сам подумай – Инглторп утверждает, что оставил чашку в холле. Как раз в этот момент туда заходил Бауэрстайн. Проходя мимо, он мог незаметно подсыпать в кофе яд.

– Но это очень рискованно.

– Но возможно!

– А откуда он мог узнать, что это мамина чашка? Нет, Гастингс, тут концы с концами не сходятся.

Но я не собирался сдаваться:

– Да, я немного увлекся. Зато теперь мне все ясно. Слушай.

И я рассказал Джону о том, как Пуаро решил сделать повторный анализ какао.

– Ничего не понимаю, – перебил меня Джон. – Бауэрстайн ведь уже сделал этот анализ!

– В том-то и дело! Я сам сообразил это только сейчас. Неужели ты не понимаешь? Если Бауэрстайн убийца, то для него было проще простого подменить отравленное какао обычным и отправить его на экспертизу. Теперь понятно, почему там не обнаружили яд. И главное, никому и в голову не придет заподозрить в чем-то Бауэрстайна – никому, кроме Пуаро!

Лишь сейчас я оценил в полной мере проницательность своего друга! Однако Джон, кажется, все еще сомневался.

– Но ведь он утверждал, что какао не может замаскировать вкус стрихнина!

– И ты ему веришь? К тому же наверняка можно как-то смягчить горечь яда. Бауэрстайн в этом деле собаку съел: как-никак – крупнейший токсиколог!

– Крупнейший кто? Повтори, пожалуйста.

– Он досконально знает все, что связано с ядами, – пояснил я Джону. – Видимо, Бауэрстайн нашел способ, позволяющий сделать стрихнин безвкусным. Вдруг вообще не было никакого стрихнина? Он мог использовать какой-нибудь редкий яд, вызывающий похожие симптомы.

– Допустим, ты прав, только как он подсыпал яд, если какао, насколько мне известно, все время находилось наверху?

Я пожал плечами и вдруг... вдруг с ужасом понял все! В эту секунду у меня было только одно желание – чтобы Джон подольше оставался в неведении. Стараясь не показать виду, я внимательно посмотрел на него. Джон что-то напряженно обдумывал, и я вздохнул с облегчением – похоже, он не догадывался о том, в чем я уже не сомневался: Бауэрстайн имел сообщника!

Нет, этого не может быть! Не верю, что такая очаровательная женщина, как миссис Кавендиш, способна убить человека! Впрочем, история знает немало подобных примеров. Внезапно я вспомнил тот первый разговор с Мэри в день моего приезда. Она утверждала, что яд – это оружие женщин. А как объяснить ее волнение во вторник вечером? Может быть, миссис Инглторп узнала о связи Мэри с Бауэрстайном и собиралась рассказать об этом Джону? Неужели миссис Кавендиш выбрала такой страшный способ, чтобы заставить ее замолчать?

Я вспомнил загадочный разговор между Пуаро и мисс Говард. Так, значит, они имели в виду Мэри! Вот, оказывается, во что не хотела поверить Ивлин! Да, все сходится. Неудивительно, что Ивлин предложила замять дело. Теперь стала понятной и ее последняя фраза: «Но ведь сама Эмили...», действительно, миссис Инглторп сама предпочла смерть позору, который угрожал ее семье.

Голос Джона отвлек меня от этих мыслей.

– Есть еще одно обстоятельство, доказывающее, что ты ошибаешься.

– Какое? – спросил я, обрадовавшись, что он уводит разговор в сторону от злополучного какао.

– Зачем Бауэрстайн потребовал провести вскрытие? Ведь Вилкинс не сомневался, что мама умерла от сердечного приступа. Непонятно, с какой стати Бауэрстайн стал бы впутываться в это дело?

– Не знаю, – проговорил я неуверенно, – возможно, чтобы обезопасить себя в дальнейшем. Он же понимал, что поползут разные слухи, и Министерство внутренних дел все равно могло потребовать провести вскрытие. В этом случае Бауэрстайн оказался бы в очень затруднительном положении, поскольку трудно поверить, что специалист его уровня мог спутать отравление стрихнином с сердечным приступом.

– Пускай ты прав, но я, хоть убей, не понимаю, зачем ему понадобилась смерть моей матери.

Я вздрогнул – только бы он не догадался!

– Я могу и ошибаться, поэтому очень прошу тебя, Джон, чтобы наш разговор остался в тайне.

– Можешь не беспокоиться.

Тем временем мы подошли к усадьбе. Поблизости раздались голоса, и я увидел, что под старым платаном, как и в день моего приезда, был накрыт чай.

Я подсел к Синтии, уже вернувшейся с работы, и сказал, что Пуаро хотел бы побывать у нее в госпитале.

– Буду очень рада. Надо договориться, чтобы он приехал к чаю. Мне очень нравится ваш друг, он такой забавный! Представляете, на днях заставил меня снять брошку и затем сам ее приколол, утверждая, что она была приколота не совсем ровно.

Я рассмеялся.

– Это на него похоже!

– Да, человек он своеобразный.

Несколько минут мы сидели молча, затем Синтия, украдкой взглянув на миссис Кавендиш, сказала шепотом:

– Мистер Гастингс, после чая я хотела бы поговорить с вами наедине.

Ее взгляд в сторону Мэри вселил в меня подозрение, что эти две женщины, похоже, недолюбливали друг друга. «Печально, – подумал я, – неизвестно, что ждет Синтию в будущем. Ведь миссис Инглторп не оставила ей ни пенни. Надеюсь, Джон и Мэри предложат девушке остаться в Стайлз, по крайней мере до конца войны. Джон очень привязан к Синтии, и, думаю, ему будет нелегко с ней расстаться».

Джон, выходивший куда-то из комнаты, снова появился в дверях. Его лицо было непривычно сердитым.

– Чертовы полицейские! – сказал он возмущенно. – Всю усадьбу вверх дном перевернули, в каждую комнату сунули нос – и все безрезультатно! Так больше продолжаться не может. Сколько еще они собираются болтаться по нашему дому? Нет, хватит, я хочу серьезно поговорить с Джеппом.

– С этим Джеппом и говорить-то противно, – буркнула мисс Говард.

Лоренс высказал мысль, что полицейские, возможно, создают видимость бурной деятельности, не зная, что делать дальше.

Мэри не проронила ни слова.

После чая я пригласил Синтию на прогулку, и мы отправились в ближайшую рощу.

– Мисс Мердок, кажется, вы хотели мне что-то сказать.

Синтия тяжело вздохнула. Она опустилась на траву, сняла шляпку, и упавшие ей на плечи каштановые волосы зазолотились в лучах заходящего солнца.

– Мистер Гастингс, вы такой умный, такой добрый, мне просто необходимо поговорить с вами.

«До чего же она хороша, – подумал я восхищенно, – даже лучше, чем Мэри, которая, кстати, никогда не говорила мне таких слов».

– Синтия, дорогая, я весь внимание.

– Мистер Гастингс, мне нужен ваш совет.

– Относительно чего?

– Относительно моего будущего. Понимаете, тетя Эмили всегда говорила, что обо мне здесь будут заботиться. То ли она забыла свои слова, то ли смерть произошла слишком внезапно, но я снова оказалась без гроша в кармане. Не знаю, что и делать. Может быть, надо немедленно уехать отсюда, как вы думаете?

– Что вы, Синтия, я уверен, что никто не желает вашего отъезда!

Несколько секунд она молча рвала травинки, но потом все же произнесла:

– Этого желает миссис Кавендиш. Она ненавидит меня!

– Ненавидит?! Вас?!

Синтия кивнула.

– Да. Не знаю почему, но терпеть меня не может, да и он тоже.

– Вот тут вы ошибаетесь, Джон к вам очень привязан.

– Джон? Я имела в виду Лоренса. Не стоит, конечно, придавать этому такое большое значение, но все-таки обидно, когда тебя не любят.

– Но, Синтия, милая, вы ошибаетесь, здесь вас очень любят. Возьмем, к примеру, Джона или мисс Говард.

Синтия мрачно кивнула.

– Да, Джон любит меня. Что касается Иви, то и она, несмотря на свои грубоватые манеры, не обидит даже муху. Зато Лоренс разговаривает со мной сквозь зубы, а Мэри вообще едва сдерживается, когда я рядом. Вот Иви ей действительно нужна, только посмотрите, как она умоляет мисс Говард остаться. А я кому нужна?

Девушка разразилась рыданиями. Я вдруг почувствовал какое-то новое, дотоле незнакомое чувство. Не знаю, что произошло, возможно, меня ослепило ее прекрасное юное лицо и радость разговора с человеком, который ни в коей мере не может быть причастным к убийству, а возможно, я просто почувствовал жалость к этому прелестному беззащитному существу, словом, неожиданно для самого себя я наклонился к девушке и прошептал:

– Синтия, выходите за меня замуж.

Мои слова подействовали как прекрасное успокоительное – мисс Мердок тотчас перестала плакать и резко выпалила:

– Не болтайте ерунду!

Я даже опешил.

– Мисс Мердок, я не болтаю ерунду, а прошу оказать мне честь и стать моей женой.

К моему огромному удивлению, мисс Мердок расхохоталась и обозвала меня глупышкой.

– Мистер Гастингс, вы очень добры, но такие предложения не делают из жалости.

– Но я вовсе не из жалости...

– Перестаньте, вы совсем этого не хотите, и я – тоже.

– Мое предложение было совершенно искренним, что же в нем смешного, – обиделся я.

– Не сердитесь, когда-нибудь вы встретите девушку, которая примет его с благодарностью. А теперь прощайте.

Синтия побежала в сторону дома. Весь разговор оставил у меня довольно неприятный осадок. Вот что значит слоняться без дела! Я решил немедленно отправиться в деревню и посмотреть, что делает Бауэрстайн. За этим типом нужно присматривать. Но, чтобы не вызвать подозрений, надо вести себя очень осмотрительно – не зря же Пуаро так ценит мою осторожность!

В окне дома, где жил Бауэрстайн, была выставлена табличка «Сдаются комнаты». Я постучал, и дверь открыла хозяйка.

– Добрый день, – любезно начал я. – Доктор Бауэрстайн дома?

Она уставилась на меня.

– Вы что, не слышали?

– О чем?

– О нем.

– А что о нем можно услышать?

– Его забрали в полицию.

– В полицию! – ахнул я. – Вы хотите сказать, его арестовали?

– Да, и...

Не дослушав, я бросился искать Пуаро.

10

АРЕСТ

Пуаро не оказалось дома. Старый бельгиец, открывший дверь, сказал, что мой друг, видимо, уехал в Лондон.

Я был ошеломлен. Надо же выбрать настолько неподходящий момент для отъезда! И к чему такая срочность? А может быть, Пуаро уже давно решил съездить в Лондон, но ничего не говорил об этом?

Испытывая некоторую досаду, я отправился восвояси. Без Пуаро я был не слишком в себе уверен. Неужели он предвидел арест Бауэрстайна? А не он ли сам его устроил? Эти вопросы не давали мне покоя. Что же делать? Рассказать об аресте обитателям «Стайлз» или не стоит? Втайне меня тяготила мысль о Мэри. Каково ей будет узнать об этом? Сама она наверняка не причастна к убийству – иначе что-нибудь да выдало ее, об этом бы уже говорила вся деревня...

Завтра сообщение об аресте появится в газетах, поэтому скрывать этот факт от Мэри бессмысленно. Однако что-то останавливало меня, как жаль, что я не могу посоветоваться с Пуаро! Что заставило его так неожиданно уехать?

Приходилось признать, что его острый ум вовсе не ослаб с годами, а стал еще изощренней. Самому мне и в голову бы не пришло подозревать Бауэрстайна. Нет, положительно, мой друг обладает редким умом.

Поразмыслив, я решил откровенно поговорить с Джоном. Пусть он сам решает, сообщать об аресте своим домочадцам или нет.

Услышав эту новость, Джон даже присвистнул от удивления.

– Вот тебе и Скотленд-Ярд! Так, значит, ты был прав, Бауэрстайн – убийца. А ведь я тебе сначала не поверил!

– И зря! Я же говорил, что все улики против него. Ладно, давай лучше решим, стоит ли говорить об аресте или подождем до завтра, когда об этом сообщат газеты.

– Думаю, торопиться не стоит. Лучше подождать.

Однако, открыв на следующий день газету, я, к своему великому удивлению, не обнаружил ни строчки об аресте доктора. Маленькая заметка из ставшей уже постоянной рубрики «Отравление в Стайлз» не содержала ничего нового. Может быть, Джепп решил пока держать все в тайне? Наверное, он собирается арестовать еще кого-то.

После завтрака я собрался пойти в деревню и разузнать, не вернулся ли Пуаро, как вдруг услышал знакомый голос:

– Bonjour, mon ami![32]

Я схватил своего друга за руку и, не говоря ни слова, потащил в соседнюю комнату.

– Пуаро, наконец-то! Я не мог дождаться, когда вы вернетесь. Не волнуйтесь, кроме Джона, никто ничего не знает.

– Друг мой, о чем вы говорите?

– Естественно, об аресте Бауэрстайна!

– Так его все-таки арестовали?

– А вы не знали?

– Понятия не имел.

Немного подумав, он добавил:

– Впрочем, ничего удивительного, до побережья здесь всего четыре мили.

– До побережья? – переспросил я удивленно.

– Конечно. Неужели вы не поняли, что произошло?

– Пуаро, видимо, я сегодня туго соображаю. Какая связь между побережьем и смертью миссис Инглторп?

– Никакой. Но вы говорили о Бауэрстайне, а не о миссис Инглторп!

– Ну и что? Раз его арестовали в связи с убийством...

– Как?! Он арестован по подозрению в убийстве? – удивился Пуаро.

– Да.

– Не может быть, это чистый абсурд. Кто вам об этом сказал?

– Честно говоря, никто, но сам факт его ареста доказывает...

– ...Доказывает, что Бауэрстайн арестован за шпионаж.

– За шпионаж?! Не за отравление!

– Если старина Джепп считает доктора убийцей, значит, он просто выжил из ума.

– Странно. Я был уверен, что и вы так думаете.

Пуаро соболезнующе посмотрел на меня, но промолчал.

– Вы хотите сказать, что Бауэрстайн – шпион? – пробормотал я, еще не привыкнув к этой странной мысли.

Пуаро кивнул.

– Неужели вы не догадывались об этом?

– Нет.

– Вас не удивляло, что известный лондонский врач вдруг уезжает в крошечную деревушку и заводит обыкновение бродить по округе ночью?

– Нет, – признался я. – Я не думал об этом.

– Он, конечно, родился в Германии, – задумчиво сказал Пуаро, – хотя столько лет проработал в этой стране, что его давно считают англичанином. Он получил подданство лет пятнадцать назад. Очень умный человек – немец по рождению, а вообще-то еврей.

– Негодяй! – воскликнул я, возмущенный.

– Отнюдь. Наоборот – патриот. Подумайте, что он теряет. Я восхищаюсь им.

Но я не мог, как Пуаро, относиться к этому философски.

– И с таким человеком миссис Кавендиш ходила на прогулки! – возмущенно вскричал я.

– Да. Я бы сказал, для него она оказалась очень полезным компаньоном, – заметил Пуаро. – Люди сплетничали об их совместных прогулках и меньше обращали внимания на странные привычки доктора.

– Значит, по-вашему, он не любил ее? – тут же спросил я, проявляя чересчур горячий интерес.

– Это, конечно, я не могу сказать, но... хотите знать мое личное мнение, Гастингс?

– Да.

– Ну так вот: миссис Кавендиш не любит и никогда не любила доктора Бауэрстайна!

– Вы и правда так считаете? – Я не мог скрыть своей радости.

– Уверен. Знаете, почему?

– Почему?

– Она любит другого человека.

В груди моей приятно защемило. Нет, я вовсе не самонадеян, особенно в отношении женщин. Но, припомнив некоторые знаки внимания, о них и говорить не стоит, но все же вдруг...

Мои сладостные раздумья были прерваны появлением мисс Говард. Увидев, что в комнате никого, кроме нас, нет, она подошла к Пуаро и протянула ему потрепанный листок оберточной бумаги.

– Нашла на платяном шкафу, – в обычной своей телеграфной манере сообщила она и, не добавив ни слова, вышла из комнаты.

Пуаро развернул листок и удовлетворенно улыбнулся.

– Посмотрите-ка, Гастингс, что нам принесли. И помогите мне разобраться в инициалах – я не могу понять, «Д» это или «Л».

Я подошел ближе. Листок был небольшим, судя по слою пыли, он долго где-то валялся. Внимание Пуаро привлек штемпель – Парксон – известная фирма по производству театрального реквизита. Что касается адреса – Эссекс, Стайлз-Сент-Мэри, Кавендиш, то буква, стоящая перед фамилией, была действительно написана неразборчиво.

– Это либо «Т», либо «Л», но точно не «Д».

– Я думаю, что «Л», – сказал Пуаро.

– Это важная улика?

– В общем да. Она подтверждает мои догадки. Предполагая его существование, я попросил мисс Говард поискать его, и, как видите, ей удалось его найти.

– Но что она имела в виду, сказав «на платяном шкафу»?

– Она имела в виду, – быстро ответил Пуаро, – что нашла его на платяном шкафу.

– Странное место для оберточной бумаги, – заметил я.

– Почему же. Самое подходящее место для оберточной бумаги и картонных коробок. Я всегда хранил их на шкафу. Очень красиво смотрится, если аккуратно разложить.

– Пуаро, – спросил я, – вы пришли к какому-нибудь выводу относительно того, как было совершено преступление.

– Да, кажется, я знаю.

– А!

– К сожалению, у меня нет доказательств, разве что...

Неожиданно он схватил меня за руку и потащил в холл, перейдя от волнения на французский:

– Mademoiselle Dorcas, Mademoiselle Dorcas, un moment, s'il vous plâit![33]

Опешившая Доркас выскочила из буфетной.

– Моя милая Доркас, у меня есть одна идейка... одна идейка... будет замечательно, если она окажется верной! Скажите, Доркас, в понедельник, – не во вторник, а в понедельник, – за день до трагедии, звонок миссис Инглторп не испортился?

Доркас удивилась.

– Да, сэр, так оно и было, не знаю, кто сказал вам. Верно, мышь перегрызла проводок. Во вторник утром пришел мастер и починил его.

Радостно воскликнув, Пуаро вернулся в малую гостиную.

– Видите, не нужно никаких доказательств – достаточно догадки. Но человек слаб, хочется получить подтверждение, что ты на верном пути. Ах, мой друг, я как воспрянувший гигант. Я бегаю! Я прыгаю!

И он действительно принялся носиться по газону под окном.

– Что делает ваш замечательный друг? – раздался голос за моей спиной, и, повернувшись, я увидел Мэри Кавендиш. Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. – Что случилось?

– Даже не знаю, что вам сказать. Он задал Доркас какой-то вопрос насчет звонка и был так доволен ответом, что начал с криком носиться по газону.

Мэри рассмеялась.

– Как забавно! Он вышел за ворота. Сегодня, наверно, уже не вернется?

– Трудно сказать. Его действия абсолютно непредсказуемы. Невозможно догадаться, что он будет делать дальше.

– Он сумасшедший, мистер Гастингс?

– Честно говоря, не знаю. Иногда мне кажется, что он совершенно свихнулся, но, чем безумнее он себя ведет, тем более оправданным оказывается потом его безумство.

– Понятно.

Несмотря на ее смех, Мэри была задумчива и печальна.

«И все-таки, – подумал я, – надо поговорить с ней о будущем Синтии».

Я очень осторожно завел разговор о девушке, но не успел произнести и двух фраз, как Мэри перебила меня:

– Вы прекрасный адвокат, мистер Гастингс, но зачем попусту растрачивать свой талант? Поверьте, я прекрасно отношусь к Синтии и конечно же позабочусь о ее будущем.

Я начал сбивчиво оправдываться, пусть она только не думает... Но она снова прервала меня и то, что я услышал, заставило меня вмиг забыть о Синтии.

– Мистер Гастингс, как вы думаете, мы с Джоном счастливы вместе?

Я смог лишь пробормотать, что это личное дело супругов и постороннему не пристало обсуждать подобные темы.

– Да, это наше личное дело, но вам я все-таки скажу: мистер Гастингс, мы несчастливы друг с другом!

Я промолчал, чувствуя, что это только начало.

– Вы же ничего не знаете обо мне – ни откуда я родом, ни кем была до того, как вышла за Джона. Вам я могу исповедаться, ведь вы очень добры.

Признаться, я не слишком стремился оказаться в роли отца исповедника. Во-первых, я помнил, чем закончилась исповедь Синтии. Во-вторых, в исповедники обычно выбираются люди весьма зрелого возраста, а я был слишком молод для этой роли.

– Мой отец – англичанин, а мать – русская.

– А, теперь понятно...

– Что понятно? – резко спросила Мэри.

– Понятно, почему во всем вашем облике чувствуется что-то нездешнее, что-то отстраненное и необычное.

– Мать считалась красавицей. Я ее не помню – она умерла, когда я была совсем ребенком. За ее смертью скрывалась какая-то трагедия. По словам отца, мама по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного. Отец тяжело переживал ее смерть. Через некоторое время он поступил на дипломатическую службу, и мы начали разъезжать по свету. К двадцати трем годам я, кажется, побывала везде, где только можно. Такая жизнь казалась мне восхитительной.

Откинув голову, она улыбалась, целиком погрузившись в воспоминания о счастливой юности.

– Но неожиданно умер отец, почти ничего не оставив мне в наследство. Мне пришлось поселиться у своей престарелой тетки в Йоркшире. Естественно, после стольких лет, проведенных с отцом, жизнь в сельской глуши казалась ужасной – унылая монотонность тамошнего существования просто сводила меня с ума.

Она замолчала и уже сдержанней продолжила:

– И вот в это время я встретила Джона. Конечно, с точки зрения тетушки, о лучшей партии нельзя было и мечтать. Но я думала не о деньгах – единственное, чего мне хотелось, – это выбраться поскорее из сельской глуши, из соседских сплетен и ворчания тетушки.

Я решил воздержаться от комментариев.

– Поймите меня правильно, – продолжала Мэри, – я откровенно призналась Джону, что он мне нравится, очень нравится, но это, конечно, не любовь. Я сказала, что потом, возможно, смогу его полюбить, но тогда он был мне просто симпатичен, и только. Однако Джон посчитал, что этого достаточно, и сделал мне предложение.

Чуть нахмурившись, она долго молчала, видимо, снова погрузившись в прошлое.

– Кажется, да нет, я уверена, что поначалу он меня очень любил. Но мы с Джоном слишком разные. Вскоре после свадьбы наступило охлаждение, а затем я ему и вовсе надоела. Говорить об этом неприятно, мистер Гастингс, но я хочу быть с вами полностью откровенной. К тому же сейчас мне это безразлично – все уже позади.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что покидаю Стайлз навсегда.

– Вы с Джоном купили другой дом?

– Нет, Джон, наверное, останется здесь, но я скоро уеду.

– Вы хотите его оставить?

– Да.

– Но почему?

После долгого молчания Мэри ответила:

– Потому что для меня дороже всего... свобода.

Мне вдруг представились широкие просторы, нехоженые леса и неоткрытые земли... та свобода, которая нужна такому человеку, как Мэри. На миг мне приоткрылась суть этой женщины – непокорное создание, гордая птица, угодившая в клетку. Тихое рыдание вырвалось из ее груди:

– Стайлз – это тюрьма, ненавистная мне тюрьма.

– Я понимаю, но, Мэри, вам следует хорошенько все обдумать.

– Обдумать? – В ее голосе прозвучала насмешка над моим благоразумием.

И тут у меня вырвалось:

– Вам известно, что доктор Бауэрстайн арестован?

Лицо Мэри стало холодным и непроницаемым.

– Джон заботливо сообщил мне об этом сегодня утром.

– Ну, и какого вы мнения? – глупо спросил я.

– О чем?

– Об аресте.

– Какого я могу быть мнения? Он, судя по всему, немецкий шпион; так сказал Джону садовник.

Мэри говорила совершенно спокойно. Неужели арест Бауэрстайна ее нисколько не волнует?

Она взглянула на цветочную вазу.

– Цветы уже совсем завяли. Надо срезать новые. Я, пожалуй, пойду. Благодарю вас, Гастингс.

И, еле заметно кивнув на прощание, она вышла в сад.

Да, наверное, Мэри безразлична к судьбе Бауэрстайна. Ни одна женщина не сумеет так умело скрывать свои чувства!

На следующее утро ни Пуаро, ни полицейские в усадьбе не появлялись. Зато к обеду разрешилась загадка последнего из четырех писем, отправленных миссис Инглторп в тот роковой вечер. Не сумев в свое время определить адресата, мы решили не ломать над этим голову – рано или поздно все прояснится само собой. Так и случилось. Почтальон принес письмо, отправленное французской музыкальной фирмой. В нем говорилось, что чек миссис Инглторп получен, но, к сожалению, нужные ей ноты русских народных песен разыскать не удалось. Итак, наши надежды на то, что четвертое письмо поможет пролить свет на убийство, оказались напрасными.

Перед чаем я решил прогуляться до «Листвейз» и сообщить Пуаро про письмо, но, увы, он, по словам привратника, снова уехал.

– Опять в Лондон?

– Нет, мосье, на этот раз в Тэдминстер. Сказал, что хочет навестить какую-то леди. Она там в госпитале работает.

– Вот болван! – не сдержался я. – Я же говорил ему, что по средам Синтия не работает. Ладно, когда мосье Пуаро вернется, скажите, что его ожидают утром в Стайлз.

– Хорошо, мосье, я передам.

Но на следующий день Пуаро так и не появился. Я начал сердиться. Не вздумал ли он подшутить над нами.

После обеда Лоренс отвел меня в сторону и спросил, не собираюсь ли я навестить своего друга.

– Нет, – сухо сказал я, – если Пуаро захочет, он и сам может сюда прийти.

– А-а... – Лоренс выглядел каким-то неуверенным. Его явная нервозность меня заинтриговала.

– А что случилось? Если дело серьезное, я, так и быть, схожу в «Листвейз».

– Ничего серьезного. Просто, если увидишь мосье Пуаро, передай ему, – Лоренс снизил голос до шепота, – что я нашел еще одну кофейную чашку.

Сказать по правде, я уже давно забыл про «послание» Пуаро, и слова Лоренса подстегнули мое любопытство.

Лоренс ничего мне больше не сказал, и я, умерив гордость, снова отправился в «Листвейз».

На этот раз мне радостно сообщили, что Пуаро у себя.

Мой друг сидел за столом, обхватив голову руками. Увидев меня, он вскочил.

– Что случилось? Вы не заболели? – спросил я с тревогой.

– Нет, все в порядке. Просто передо мной возникла одна важная дилемма.

– Брать преступника или оставить его на воле? – решился пошутить я.

К моему изумлению, он кивнул с абсолютно серьезным видом.

– М-да, как сказано у вашего гениального Шекспира: «Сказать иль не сказать – вот в чем вопрос».

Я был настолько ошарашен, что даже не поправил моего друга.

– Пуаро, вы шутите!

– Нет, Гастингс, речь идет о вещи, к которой я всегда относился серьезно.

– А именно?

– Я говорю о счастье женщины!

Я не знал, что и сказать.

– Пришло время действовать, – продолжал он, – а я не знаю, имею ли на это право. Игра слишком рискованна. Но я, Эркюль Пуаро, все же не побоюсь риска. – Он постучал себя по гордо выпяченной груди.

Он снова погрузился в свои мысли, и я подумал, что теперь уже можно рассказать о разговоре с Лоренсом.

– Так он все-таки нашел еще одну чашку?! – торжествующе воскликнул Пуаро. – А этот ваш Лоренс оказался умнее, чем я предполагал.

Я был невысокого мнения об умственных способностях Лоренса, но, дав себе зарок никогда больше не спорить со своим другом, не стал возражать.

– Пуаро, как же вы забыли, что Синтия в среду не работает?

– Верно, дырявая моя голова! Хорошо еще, что коллега мадемуазель Синтии сжалилась надо мной и любезно показала мне все, что меня интересовало.

– Но вы должны как-нибудь снова съездить в госпиталь. Синтия мечтает напоить вас чаем! Кстати, чуть не забыл, сегодня выяснилось, кому миссис Инглторп отправила четвертое письмо.

Я рассказал про письмо из Франции.

– Жаль, – грустно произнес мой друг, – я возлагал на него определенные надежды. А впрочем, так даже лучше – мы распутаем этот клубок изнутри. Если пошевелить маленькими серыми клеточками, то можно решить любую головоломку, не правда ли, Гастингс? Между прочим, что вам известно об отпечатках пальцев?

– Только то, что они у всех разные.

– Правильно!

Вынув из бюро несколько фотографий, Пуаро разложил их на столе.

– Вот, Гастингс: номер один, номер два и номер три. Что вы скажете об этих фотографиях?

Я внимательно изучил все три фотоснимка.

– Во-первых, изображения сильно увеличены. Номер один, похоже, отпечатки большого и указательного пальцев мужчины. Отпечатки номер два принадлежат женщине – они гораздо меньше. Что касается третьего снимка, – я пригляделся внимательней, – то на нем видно множество отпечатков, но эти чуть поодаль, кажется, такие же, как и на первом снимке.

– Вы уверены?

– Да, отпечатки совершенно одинаковые.

Пуаро удовлетворенно кивнул и снова спрятал фотографии в бюро.

– Наверное, вы опять откажетесь объяснить мне, в чем дело.

– Почему же, друг мой? Отпечатки на первой фотографии принадлежат мосье Лоренсу, на второй – мадемуазель Синтии, хотя это не важно, они нужны только для сравнения. Что касается третьей фотографии, то здесь дело серьезней, легче рассказать сказку о Джеке, который построил дом, чем объяснить, что тут изображено.

Пуаро на мгновение задумался.

– Как вы верно заметили, изображения сильно увеличены, причем третья фотография вышла менее четкой, чем первые две. Я не буду объяснять, как получены снимки, – это довольно сложный процесс. Достаточно того, что они перед вами. Остается только сказать, с какого предмета сняты эти отпечатки.

– Пуаро, я сгораю от любопытства.

– Гастингс, – торжественно провозгласил Пуаро, – отпечатки под номером три обнаружены на бутылочке с ядом, которая хранится в шкафу в госпитале Красного Креста в Тэдминстере!

– Господи, как на склянке с ядом оказались отпечатки пальцев Лоренса? Он ведь даже не подходил к шкафу.

– Гастингс, он подходил!

– Вы ошибаетесь, Пуаро, мы все время были вместе.

– Это вы ошибаетесь, Гастингс. Если вы все время были вместе, зачем же мисс Синтия звала его, когда вы с ней вышли на балкон?

– Да, верно. Но все равно, Лоренс был один всего несколько мгновений.

– Этого оказалось вполне достаточно.

– Для чего?

– Для того, чтобы удовлетворить любопытство человека, изучавшего когда-то медицину.

Наши глаза встретились. Пуаро снова улыбнулся. Он встал и, подойдя к окну, стал что-то весело насвистывать.

– Пуаро, так что же было в склянке?

– Гидрохлорид стрихнина, – ответил мой друг, все так же насвистывая.

– Боже, – произнес я почти шепотом, но без удивления: я предчувствовал этот ответ.

– Учтите, Гастингс, что гидрохлорид стрихнина применяется крайне редко. Обычно используется другой раствор. Вот почему отпечатки пальцев Лоренса сохранились до сих пор – он был последним, кто держал в руках склянку.

– Как вы смогли сделать эту фотографию?

– Я вышел на балкон и якобы случайно обронил шляпу. Несмотря на мои возражения, коллега мисс Синтии сама спустилась за ней вниз, ибо в этот час в госпиталь уже не пускают посторонних.

– Так вы знали, что искать?

– Нет. Просто из вашего рассказа следовало, что мосье Лоренс мог взять яд. И это предположение следовало либо подтвердить, либо опровергнуть.

– Пуаро, вы не обманете меня своим беспечным тоном. Обнаружена чрезвычайно важная улика!

– Возможно. Но есть одна вещь, которая меня действительно поражает. Думаю, и вас тоже.

– Какая?

– Что-то часто в этом доме встречается стрихнин. Вам не кажется, Гастингс? Стрихнин содержался в лекарстве миссис Инглторп. Стрихнин купил человек, выдававший себя за Инглторпа. И вот теперь снова – на склянке со стрихнином обнаружены отпечатки пальцев мосье Лоренса. Тут какая-то путаница, друг мой, а я терпеть этого не могу.

Дверь отворилась, и появившийся на пороге бельгиец сказал, что Гастингса внизу дожидается какая-то дама.

– Дама? – Я вскочил. Пуаро поспешил за мной по узкой лестнице. В дверях стояла Мэри Кавендиш.

– Я навещала одну старушку в деревне, – сказала она, – и решила зайти за мистером Гастингсом – вместе возвращаться веселее. Лоренс сказал мне, что он у вас, мосье Пуаро.

– Жаль, мадам, – воскликнул мой друг, – а я-то надеялся, что вы оказали мне честь своим визитом!

– Не знала, что это такая честь! – улыбнувшись, сказала Мэри. – Обещаю оказать ее в ближайшие дни, мосье Пуаро, если вы меня пригласите.

– Буду счастлив, мадам. И помните – если вам захочется исповедаться (Мэри вздрогнула), то «отец Пуаро» всегда к вашим услугам!

Миссис Кавендиш внимательно посмотрела в глаза Пуаро, словно пытаясь постигнуть истинный смысл услышанных слов, затем спросила:

– Мосье Пуаро, может, вы тоже пойдете с нами в усадьбу?

– С удовольствием, мадам.

По дороге Мэри все время что-то рассказывала, шутила и старалась казаться совершенно беззаботной. Однако я заметил, что ее смущают пристальные взгляды Пуаро.

Погода изменилась, задул по-осеннему резкий ветер. Мэри вздрогнула и застегнула доверху свою спортивную куртку. Ветер мрачно шелестел листьями, и казалось, что это вздыхает какой-то невидимый гигант.

Мы подошли к парадной двери и тут же поняли, что произошло что-то ужасное.

Доркас, плача и ломая руки, выбежала нам навстречу. Я заметил столпившихся поодаль слуг, внимательно следящих за нами.

– О, мэм, о, мэм! Не знаю, как и сказать...

– В чем дело, Доркас? – нетерпеливо спросил я. – Говорите же.

– Всё эти проклятые детективы. Они арестовали его – арестовали мистера Кавендиша!

– Лоренса? – выдохнул я.

Доркас смотрела недоумевающе.

– Нет, сэр. Не мистера Лоренса – мистера Джона.

За моей спиной раздалось восклицание, и Мэри Кавендиш, оступившись, нечаянно оперлась на меня. Повернувшись, чтобы поддержать ее, я увидел спокойный и торжествующий взгляд Пуаро.

11

СУД

Суд над Джоном Кавендишем по обвинению в убийстве его матери состоялся через два месяца.

Не стану подробно описывать недели, прошедшие до суда, скажу только, что Мэри Кавендиш завоевала мою искреннюю симпатию и восхищение. Она безоговорочно приняла сторону своего мужа, с гневом отвергая малейшие обвинения в его адрес, она боролась за него не жалея сил.

Когда я поделился с Пуаро своим восхищением насчет ее преданности, он сказал:

– Да, Гастингс, миссис Кавендиш как раз из тех друзей, которые познаются в беде. Случилось несчастье, и она забыла о гордости, о ревности...

– О ревности?

– Конечно. Разве вы не заметили, что миссис Кавендиш ужасно ревнива? Но теперь, когда над Джоном нависла опасность, она думает только об одном – как его спасти.

Мой друг говорил с таким чувством, что я невольно вспомнил его колебания – «сказать иль не сказать», когда на карту поставлено «счастье женщины». Слава богу, что теперь решение примут другие!

– Пуаро, мне даже сейчас не верится, что Джон – убийца, я почти не сомневался, что преступник – Лоренс.

Пуаро улыбнулся.

– Я знаю, друг мой.

– Как же так?! Джон, мой старый друг Джон, и вдруг – убийца!

– Каждый убийца – чей-то друг, – глубокомысленно изрек Пуаро. – Но мы не должны смешивать разум и чувства.

– Но вы могли хотя бы намекнуть, что мой друг Джон...

– Я не делал этого как раз потому, mon ami, что Джон ваш старый друг.

Я смутился, вспомнив, как доверчиво рассказывал Джону о подозрениях Пуаро. Ведь я был уверен, что речь шла о Бауэрстайне. Кстати, на суде его оправдали – доктор очень ловко сумел доказать несостоятельность обвинений в шпионаже, – но карьера его, безусловно, рухнула.

– Пуаро, неужели Джона признают виновным?

– Нет, друг мой, я почти уверен, что его оправдают.

– Но почему?

– Я же постоянно твержу вам, что улик против него пока нет. Одно дело – не сомневаться в виновности преступника, совсем другое – доказать это на суде. Здесь-то и заключается основная трудность. Кстати, я могу кое-что и доказать, но в цепочке не хватает последнего звена, и, пока оно не отыщется, увы, Гастингс, меня никто не будет слушать.

Он печально вздохнул.

– Пуаро, когда вы начали подозревать Джона?

– А вы разве вообще не допускали мысли, что он убийца?

– Нет, конечно.

– Даже после услышанного вами разговора между миссис Инглторп и Мэри? Даже после, мягко говоря, неоткровенного выступления Мэри на дознании?

– Я не придавал этому большого значения.

– Неужели вы не думали, что, если ссора, подслушанная Доркас, происходила не между миссис Инглторп и ее мужем – а он это начисто отрицает, – значит, в комнате находился один из братьев Кавендишей? Допустим, там был Лоренс. Как тогда объяснить поведение Мэри Кавендиш? Если же допустить, что там находился Джон, то все становится на свои места.

– Вы хотите сказать, что ссора происходила между миссис Инглторп и Джоном?

– Конечно.

– И вы это знали?

– Разумеется. Как иначе можно объяснить поведение миссис Кавендиш?

– Но тем не менее вы уверены, что его оправдают!

– Несомненно оправдают! Во время предварительного судебного разбирательства мы услышим только речь прокурора. Адвокат наверняка посоветует Джону повременить со своей защитой до суда – когда на руках козырный туз, выкладывать его следует в последнюю очередь! Кстати, Гастингс, мне нельзя появляться на судебном разбирательстве.

– Почему?

– Потому что официально я не имею никакого отношения к следствию. Пока в цепочке доказательств отсутствует последнее звено, я должен оставаться в тени. Пусть миссис Кавендиш думает, что я на стороне Джона.

– Пуаро, это нечестная игра! – воскликнул я негодующе.

– Мы имеем дело с очень хитрым и изворотливым противником. В средствах он не стесняется, поэтому и нам надо сделать все, чтобы преступник не ускользнул из рук правосудия. Пускай все лавры – пока! – достанутся Джеппу, а я тем временем доведу дело до конца. Если меня и вызовут для дачи показаний, – Пуаро улыбнулся, – то я выступлю как свидетель защиты.

Мне показалось, что я ослышался!

– Я хочу быть объективным, – пояснил Пуаро, – и поэтому отклоню один из пунктов обвинения.

– Какой?

– По поводу сожженного завещания. Джон здесь ни при чем.

Пуаро оказался настоящим пророком. Боюсь утомить читателя скучными деталями и скажу лишь, что во время предварительного разбирательства Джон не произнес ни слова, и дело передали в суд.

Сентябрь застал нас в Лондоне. Мэри сняла дом в Кенсингтоне, Пуаро тоже поселился поблизости, и я имел возможность часто их видеть, поскольку устроился на работу в том же районе – в Министерство обороны.

Чем меньше времени оставалось до начала суда, тем сильнее нервничал Пуаро. Он все не мог разыскать «последнее звено». В глубине души я этому даже радовался, так как не представлял, что будет делать Мэри, если Джона признают виновным.

Пятнадцатого сентября Джон предстал перед судом в Олд Бейли по обвинению в «преднамеренном убийстве Эмили Агнес Инглторп» и наотрез отказался признать себя виновным. Его защищал знаменитый адвокат Эрнест Хевивезер.

Первым взял слово прокурор Филипс. Убийство, сказал он, было преднамеренным и хладнокровным. Ни больше ни меньше, как отравление любящей и доверчивой мачехи пасынком, которому она заменяла мать. С самого детства она поддерживала его. Они с женой жили в Стайлз-Корт в роскошных условиях, окруженные заботой и вниманием щедрой благодетельницы.

Он намеревается представить свидетелей – они докажут, что заключенный, расточитель и мот, погряз в финансовых проблемах, да еще и завязал интрижку с некоей миссис Рейкс, женой соседского фермера. Узнав об этом, его мачеха в день смерти бросила обвинение ему в лицо, и разразилась ссора, часть которой была услышана. Днем раньше заключенный купил стрихнин в деревенской аптеке, предварительно переодевшись, чтобы тем самым бросить подозрение на другого человека, а именно, мужа миссис Инглторп, к которому испытывал ревность. К счастью для мистера Инглторпа, у него оказалось безупречное алиби.

Семнадцатого июля, сразу после ссоры с подсудимым, миссис Инглторп составила новое завещание. Обуглившиеся остатки этого документа были на следующее утро найдены в камине, но можно с уверенностью утверждать, что завещание было в пользу мистера Инглторпа. Существует завещание, составленное накануне свадьбы, где покойная объявляла его же своим наследником, но подсудимый (мистер Филипс многозначительно поднял палец) ничего не знал об этом. Трудно сказать, что заставило миссис Инглторп составить новое завещание, в то время как предыдущее еще оставалось в силе. Возможно, она просто забыла о нем или, что более вероятно, считала, что после замужества оно стало недействительным. Женщины, тем более в таком возрасте, не слишком хорошо разбираются в юридических тонкостях.

За год до этого она составляла еще одно завещание – на этот раз в пользу подсудимого.

Свидетели утверждают, продолжал мистер Филипс, что именно подсудимый отнес кофе наверх в тот злополучный вечер. Ночью он пробрался в спальню матери и уничтожил завещание, составленное накануне, после чего – по мысли подсудимого – вступало в силу завещание в его пользу. Арест последовал после того, как инспектор Джепп, наш замечательный коллега, обнаружил в комнате мистера Кавендиша флакон со стрихнином, который был продан в аптеке человеку, выдававшему себя за мистера Инглторпа. Теперь пусть присяжные сами решат, требуются ли еще какие-нибудь доказательства вины этого человека.

И, тонко намекнув присяжным, насколько невероятно, чтобы они пришли к иному заключению, мистер Филипс уселся и вытер лоб.

Поначалу свидетелями обвинения выступали те, кто уже давал показания на дознании.

Первым вызвали доктора Бауэрстайна.

Все знали, что сэр Хевивезер никогда не церемонится со свидетелями, выступающими против его подзащитных. Вот и на этот раз он задал всего два вопроса – но каким тоном!

– Доктор Бауэрстайн, если не ошибаюсь, стрихнин действует очень быстро?

– Да.

– Тем не менее вы не можете объяснить, почему смерть наступила только утром?

– Не могу.

– Спасибо.

Мистеру Мейсу был предъявлен флакон с ядом, найденный в комнате Джона, и он подтвердил, что продал его мистеру Инглторпу. При допросе он сознался, что знал мистера Инглторпа только в лицо, но никогда не разговаривал с ним. Перекрестному допросу его не подвергли.

Выступивший затем мистер Инглторп утверждал, что не покупал яд и тем более не ссорился со своей женой. Несколько свидетелей подтвердили его показания.

Садовники рассказали, как подписались под завещанием. Затем выступила Доркас.

Верная своим хозяевам, она категорически отрицала, что из-за двери доносился голос Джона. Напротив, она могла поклясться – хозяйка разговаривала со своим мужем Альфредом Инглторпом.

Услышав это, Джон чуть заметно улыбнулся. Он-то знал, что зря старается верная Доркас – защита не будет отрицать его разговор с матерью. Миссис Кавендиш не стали вызывать для обвинения ее собственного мужа.

Слово взял мистер Филипс.

– Скажите, в июле на имя мистера Лоренса Кавендиша приходила бандероль из фирмы Парксон?

– Не помню, сэр. Может, и приходила, но мистер Лоренс в июле часто уезжал из усадьбы.

– Если бы бандероль пришла в его отсутствие, что бы с ней сделали?

– Ее бы оставили в комнате мистера Лоренса либо отправили вслед за ним.

– А что бы сделали с бандеролью вы?

– Я? Наверное, положила бы на стол в холле. Только это не мое дело, за почтой следит мисс Говард.

Ивлин как раз выступала вслед за Доркас. Ее спросили, помнит ли она о бандероли на имя Лоренса.

– Может, и была какая-то. Много почты приходит. Всего не упомнишь.

– Значит, вы не знаете, послали бандероль мистеру Лоренсу в Уэльс или оставили в его комнате?

– В Уэльс ничего не посылали. Я бы запомнила.

– Предположим, пришла посылка, адресованная мистеру Лоренсу Кавендишу, и исчезла. Вы бы заметили ее отсутствие?

– Вряд ли. Подумала бы, что кто-то распорядился ею.

– Кажется, мисс Говард, вы нашли этот лист оберточной бумаги? – Он продемонстрировал потрепанный пыльный лист, который мы с Пуаро осматривали в малой гостиной в Стайлз.

– Да, я.

– Как получилось, что вы искали его?

– Меня попросил об этом бельгийский детектив, приглашенный для расследования.

– Где вы его обнаружили?

– На платяном шкафу.

– В комнате подсудимого?

– Да, кажется.

– Вы сами его там обнаружили?

– Да.

– Тогда вы должны все помнить точно.

– Да, в комнате подсудимого.

– Так-то лучше.

Служащий фирмы Парксон подтвердил, что от мистера Лоренса Кавендиша приходил чек и письмо, в котором он просил выслать ему накладную черную бороду, что и было сделано 29 июня. К сожалению, письмо не сохранилось, но есть соответствующая запись в регистрационном журнале.

Поднялась массивная фигура сэра Эрнеста Хевивезера.

– Откуда было послано письмо?

– Из Стайлз-Корт.

– Тот же адрес, по которому вы послали посылку?

– Да.

– Письмо пришло оттуда?

– Да.

Хевивезер, как хищная птица, набросился на него:

– Откуда вы знаете?

– Я... я не понимаю.

– Откуда вы знаете, что письмо пришло из Стайлз-Корт? Вы посмотрели на штемпель?

– Нет... но...

– А, вы не посмотрели на штемпель! И тем не менее уверенно заявляете, что оно пришло из Стайлз, тогда как на штемпеле могло стоять что угодно?

– Д-да.

– Другими словами, письмо, даже написанное на маркированной бумаге, могло прийти откуда угодно? Из Уэльса, например?

Свидетель подтвердил такую возможность, и сэр Эрнест закончил допрос.

Затем была вызвана служанка Элизабет Веллс. По ее словам, уже лежа в кровати, она вспомнила, что закрыла входную дверь на засов, а не на ключ, как просил мистер Инглторп. Спускаясь вниз по лестнице, она услышала шум в западном крыле здания. Мисс Веллс прошла по коридору и увидела мистера Джона Кавендиша, стоящего у двери в комнату миссис Инглторп.

Сэру Эрнесту понадобилось всего несколько минут, чтобы совершенно запутать бедную служанку. Казалось, она была готова отречься от своих показаний, лишь бы не отвечать на вопросы этого ужасного человека!

Последней в тот день выступала Энни. Она сказала, что еще накануне воскового пятна на полу в спальне не было, и подтвердила, что видела, как Джон взял кофе и отправился наверх.

По дороге домой Мэри Кавендиш гневно ругала обвинителя:

– Какой мерзкий человечишко! Прямо сетями опутал беднягу Джона! Как он искажал каждую мелочь, перетолковывая все как ему удобно!

– Ничего, – попытался я успокоить Мэри, – завтра будет иначе. Джона несомненно оправдают.

Миссис Кавендиш о чем-то задумалась и вдруг тихо сказала:

– Но в таком случае... нет, нет, это не Лоренс... не может быть!

Но я и сам был озадачен и, улучив минутку наедине с Пуаро, спросил его, куда, по его мнению, клонит сэр Эрнест?

– А! – одобрительно сказал Пуаро. – Умный человек сэр Эрнест.

– Вы полагаете, он считает Лоренса виновным?

– Я не думаю, что он так считает. Его это совершенно не заботит. Он пытается сбить присяжных с толку, разделить их во мнениях, чтобы они не знали, какой из братьев виновен. Он намерен показать, что против Лоренса не меньше улик, чем против Джона, – и, думаю, у него это должно получиться.

На следующий день первым давал показания инспектор Джепп.

– На основании полученной информации, – деловито начал Джепп, – мною и инспектором Саммерхеем был произведен обыск в комнате подсудимого. В комоде под кипой нижнего белья мы обнаружили две улики. Во-первых, позолоченное пенсне, похожее на пенсне мистера Инглторпа. Во-вторых, флакон с ядом.

Это был тот самый пузырек с белым порошком, о котором говорил аптекарь: «из синего стекла, с наклейкой «Стрихнин гидрохлорид. Яд».

Далее мистер Джепп рассказал еще об одной находке, сделанной в комнате миссис Инглторп. Он показал полоску промокательной бумаги, на которой с помощью зеркала легко можно было прочесть: «...все, чем я обладаю, завещается моему любимому мужу Альфреду Ингл...»

– Отпечаток совсем свежий, – заявил Джепп, – поэтому теперь мы точно знаем, что и в последнем завещании наследником объявлялся мистер Инглторп. У меня все.

Мистер Хевивезер сразу бросился в атаку:

– Когда производился обыск в комнате подсудимого?

– Во вторник, двадцать четвертого июля.

– То есть через неделю после убийства?

– Да.

– Ящик комода, в котором найдены пенсне и флакон, был заперт?

– Нет.

– А вам не кажется странным, что убийца держит компрометирующие улики у себя в комнате, да еще в незапертом ящике?

– Возможно, он их засунул туда в спешке. Наверное, ящик был выдвинут.

– Но ведь прошла целая неделя. Как вы думаете, этого времени достаточно, чтобы уничтожить улики?

– Возможно.

– Что значит «возможно»? Да или нет?

– Да.

– Белье, под которым лежали предметы, было тонким или плотным?

– Скорее плотным.

– Другими словами, это было зимнее белье. Заключенный вряд ли станет открывать этот ящик, так?

– Возможно.

– Будьте любезны отвечать на мои вопросы. Станет ли заключенный в самую жару открывать ящик с зимним бельем? Да или нет?

– Нет.

– В этом случае вам не кажется вероятным, что данные предметы могли быть положены туда кем-то другим без ведома заключенного?

– Нет, не кажется.

– Но это возможно?

– Да.

– Все.

Выступавшие вслед за Джеппом свидетели подтвердили финансовые трудности, которые испытывал Джон, а также то, что у него давний роман с миссис Рейкс. Бедная Мэри, с ее-то гордостью выслушивать такое!

Выходит, мисс Говард была права! Просто в своем озлоблении против Инглторпа она посчитала, что миссис Рейкс встречается с ним, а не с Джоном.

И вот наконец судья вызвал Лоренса Кавендиша. Тот тихо, но решительно заявил, что никакого письма в фирму Парксон не посылал и, более того, двадцать девятого июня находился в Уэльсе.

Сэр Эрнест Хевивезер не собирался упускать инициативу.

– Итак, мистер Кавендиш, вы отрицаете, что заказывали накладную бороду в фирме Парксон?

– Да.

– Хорошо. Тогда скажите, если что-то случится с вашим братом, кто станет владельцем поместья Стайлз-Корт?

Лоренс покраснел, услышав столь бестактный вопрос. Даже судья пробормотал что-то неодобрительное, однако Хевивезер продолжал настаивать:

– Потрудитесь, пожалуйста, ответить на мой вопрос.

– Владельцем Стайлз-Корт, видимо, стану я.

– А почему «видимо»? Детей у вашего брата нет, следовательно, вы – единственный наследник.

– Выходит, что так.

Мистер Хевивезер злобно усмехнулся.

– Замечательно. Кроме усадьбы, к вам в этом случае переходит весьма крупная сумма.

– Помилуйте, сэр Эрнест, – воскликнул судья, – все это не имеет никакого отношения к делу!

Однако Хевивезер продолжал наседать на Лоренса.

– Во вторник, семнадцатого июля, вместе с одним из своих друзей вы посещали госпиталь Красного Креста в Тэдминстере, не так ли?

– Да.

– Оставшись на несколько секунд один в комнате, вы открывали шкаф, в котором хранились яды. Так?

– Не помню. Возможно.

– А точнее?

– Да, кажется, открывал.

– И одна из бутылочек в особенности привлекла ваше внимание.

– Нет, я сразу закрыл шкаф.

– Осторожно, мистер Кавендиш, – ваши показания фиксируются. Я имею в виду склянку с гидрохлоридом стрихнина.

Лоренс страшно побледнел.

– Нет, нет, я не трогал стрихнин.

– Тогда почему на этой склянке обнаружены отпечатки ваших пальцев?

Лоренс вздрогнул и, немного помедлив, тихо произнес:

– Да, теперь вспомнил. Действительно, я держал в руках бутылочку со стрихнином.

– Я тоже так думаю! А зачем вы отливали ее содержимое?

– Неправда! Я ничего не отливал!

– Тогда зачем же вы сняли с полки именно эту бутылочку?

– Я получил медицинское образование, и, естественно, меня интересуют различные медикаменты.

– Ах вот как! Вы находите интерес к ядам вполне естественным? Однако, чтобы удовлетворить свое «естественное» любопытство, вы дожидались, пока все выйдут из комнаты!

– Это случайное совпадение. Если бы кто-то и находился в комнате, я все равно открыл бы шкаф.

– И все же, когда вы держали в руках стрихнин, в комнате никого не было!

– Да говорю же вам...

– Мистер Лоренс, – перебил его Хевивезер, – все утро вы находились в обществе своих друзей. Лишь на пару минут вы остались один в комнате, и как раз в этот момент вы решили удовлетворить свое естественное любопытство. Какое милое совпадение!

Лоренс стоял словно оглушенный.

– Я... я...

– Мистер Кавендиш, у меня больше нет вопросов!

Показания Лоренса вызвали большое оживление в зале. Присутствующие, в основном дамы, начали живо обсуждать услышанное, и вскоре судья пригрозил, что если шум не прекратится, то суд будет продолжен при закрытых дверях.

Вслед за Лоренсом судья вызвал экспертов-графологов. По их словам, подпись Альфреда Инглторпа в аптечном журнале, несомненно, сделана не Джоном. Но при перекрестном допросе они признали, что заключенный мог сам ловко изменить почерк.

Речь сэра Эрнеста Хевивезера, открывающая защиту, была краткой, но чрезвычайно выразительной.

– Никогда еще, – патетически заявил сэр Эрнест, – я не сталкивался со столь необоснованным обвинением в убийстве! Факты, якобы свидетельствующие против моего подзащитного, оказались либо случайными совпадениями, либо плодом фантазии некоторых свидетелей. Давайте беспристрастно обсудим все, что нам известно. Стрихнин нашли в ящике комода в комнате мистера Кавендиша. Ящик был открыт, и нет никаких доказательств, что именно обвиняемый положил туда яд. Просто кому-то понадобилось, чтобы в убийстве обвинили мистера Кавендиша, и этот человек ловко подбросил яд в его комнату.

Далее, прокурор ничем не подкрепил свое утверждение, что мой подзащитный заказывал бороду в фирме Парксон.

Что касается своего скандала с миссис Инглторп, то подсудимый и не думает его отрицать. Однако значение этого скандала, равно как и финансовые затруднения мистера Кавендиша, сильно преувеличено.

– Мой многоопытный коллега, – продолжал сэр Эрнест, кивнув в сторону мистера Филипса, – заявляет: если бы подсудимый был невиновен, то он бы уже на предварительном следствии признал, что в ссоре участвовал не мистер Инглторп, а он сам. Но вспомним, как было дело. Возвратившись во вторник вечером домой, мистер Кавендиш узнает, что днем случился скандал между супругами Инглторп. Поэтому он до последнего момента считал, что в этот день произошли две ссоры – ему и в голову не пришло, что кто-то мог спутать его голос с голосом Инглторпа.

Прокурор утверждает, что в понедельник, шестнадцатого июля, подсудимый под видом мистера Инглторпа купил в аптеке стрихнин. На самом же деле мистер Кавендиш находился в уединенном местечке, называемом Марстонз-Спинни, куда был вызван анонимным письмом, угрожающим сообщить его жене некоторые сведения, если он не выполнит определенные условия. Заключенный направился в указанное место и, напрасно прождав там полчаса, вернулся домой. К сожалению, он никого не встретил по дороге и не может поэтому подтвердить свои слова. Однако записка у подсудимого сохранилась, и суд сможет с ней ознакомиться.

– Что касается обвинения, – продолжал мистер Хевивезер, – что подсудимый сжег завещание, то оно просто абсурдно. Мистер Кавендиш хорошо знает законы (ведь он заседал в свое время в местном суде), потому он понимал, что завещание, составленное за год до описываемых событий, после замужества миссис Инглторп потеряло силу. Я вызову свидетелей, которые расскажут, кто уничтожил завещание, и, возможно, это придаст совершенно иной аспект делу.

Заканчивая свое выступление, сэр Эрнест заявил, что имеющиеся улики свидетельствуют не только против его подзащитного: скажем, роль мистера Лоренса в этом деле выглядит более чем подозрительно.

Слово предоставили Джону.

Он очень складно и убедительно (хотя и не без помощи сэра Эрнеста!) рассказал, как все произошло. Анонимная записка, показанная присяжным, а также готовность, с которой Джон признал свою ссору с матерью и свои финансовые затруднения, произвели большое впечатление на присяжных.

– Теперь я хочу сделать заявление, – сказал Джон. – Я категорически возражаю против обвинений, выдвинутых сэром Эрнестом против моего брата. Убежден, что Лоренс совершенно невиновен.

Сэр Эрнест только улыбнулся, заметив, что протест Джона произвел хорошее впечатление на присяжных.

Потом начался перекрестный допрос.

– Подсудимый, – обратился к Джону мистер Филипс, – я не понимаю, как вы сразу не догадались, что служанка перепутала ваш голос с голосом мистера Инглторпа? Это очень странно!

– Не вижу здесь ничего странного. Мне сказали, что днем произошел скандал между мамой и мистером Инглторпом. Почему же я должен был в этом усомниться?

– Но когда служанка Доркас в своих показаниях процитировала несколько фраз, вы не могли их не вспомнить!

– Как видите – мог.

– В таком случае у вас на удивление короткая память.

– Просто мы оба были рассержены и наговорили друг другу лишнего. Я не обратил внимания на слова, сказанные сгоряча.

Недоверчивое фырканье мистера Филипса было вершиной прокурорского искусства. Он перешел к письму.

– Вы очень кстати предъявили анонимное письмо. Скажите, почерк вам знаком?

– Нет.

– А вам не кажется, что почерк подозрительно напоминает ваш собственный, чуть-чуть, впрочем, измененный?

– Нет, не кажется!

– А я утверждаю, что вы сами написали эту записку.

– Я?! Для чего?

– Чтобы иметь неопровержимое алиби! Вы назначили самому себе свидание в уединенном месте, а для большей убедительности написали эту записку.

– Это неправда.

– Нет, но почему, скажите на милость, я должен верить, что в тот вечер вы находились в каком-то сомнительном месте, а не покупали стрихнин под видом Инглторпа.

– Но я не покупал стрихнин!

– А я утверждаю, что покупали, нацепив бороду и напялив темный костюм!

– Это ложь!

– Тогда я предоставляю присяжным самим сделать выводы – почерк, которым написана эта записка, поразительно напоминает ваш!

С видом человека, исполнившего свой долг, но не понятого, мистер Филипс возвратился на место, и судья объявил, что следующее заседание состоится в понедельник.

Я взглянул на Пуаро. Он выглядел крайне расстроенным.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Mon ami, дело приняло неожиданный оборот. Все очень плохо.

Но меня эти слова обрадовали, значит, есть еще надежда, что Джона оправдают.

В Стайлз мой друг отказался от чая.

– Спасибо, мадам, пойду к себе.

Я проводил Пуаро до дома, и он предложил зайти. Настроение моего друга нисколько не улучшилось. Тяжело вздохнув, он взял с письменного стола колоду карт и, к моему великому удивлению, начал строить карточный домик.

Заметив мое недоумение, Пуаро сказал:

– Не беспокойтесь, друг мой, я еще не впадаю в детство! Просто нет лучшего способа успокоиться. Четкость движений влечет за собой четкость мысли, а она мне сейчас нужна, как никогда.

– В чем же проблема? – спросил я.

Сильно стукнув по столу, Пуаро разрушил тщательно воздвигнутое сооружение.

– Я могу построить карточные домики в семь этажей высотой, но я не могу, – щелчок по картам, – найти, – еще щелчок, – последнее звено, о котором говорил вам.

Я не знал, что сказать, и промолчал.

Пуаро начал строить новый домик, приговаривая:

– Одна карта, и еще – сверху – главное, рассчитать как следует!

Я наблюдал, как растет этаж за этажом. Точность необыкновенная, ни одного неверного движения.

Я не мог сдержать восхищения.

– Какая четкость! Кажется, я лишь однажды видел, как у вас дрожат руки.

– Наверное, в тот момент я очень волновался.

– Волновался – не то слово. Помните, как вы разозлились, когда увидели, что у лилового портфеля взломан замок? Подойдя к камину, вы стали выравнивать безделушки, и я заметил, как сильно дрожат ваши руки. Однако...

Внезапно мой друг издал странный стон и, закрыв лицо руками, откинулся в кресле, снова разрушив карточный домик.

– Что случилось, Пуаро? Вам плохо?

– Гастингс! Гастингс! Кажется, я все понял!

Я облегченно вздохнул.

– Что, очередная «идейка»?

– Друг мой, на этот раз не идейка, а грандиозная идея! Потрясающая! Спасибо, Гастингс.

– За что?

– Этой идеей я обязан вам.

Внезапно обняв, он жарко поцеловал меня в обе щеки и, прежде чем я оправился от изумления, выскочил из комнаты.

В этот момент вошла Мэри Кавендиш.

– Что случилось с вашим другом? Он подбежал ко мне с криком: «Где гараж?» – но прежде чем я успела ответить, он выскочил на улицу.

Мы подошли к окну. Пуаро без шляпы, со съехавшим набок галстуком, бежал по улице.

– Его остановит первый же полицейский.

Мы с Мэри озадаченно переглянулись.

– Не понимаю, что случилось!

Я пожал плечами.

– Не знаю! Он строил карточный домик, вдруг подскочил как ужаленный и выбежал из комнаты.

– Надеюсь, к обеду он вернется.

Однако ни к обеду, ни к ужину Пуаро не появился.

12

ПОСЛЕДНЕЕ ЗВЕНО

Внезапный отъезд Пуаро всех заинтриговал.

Все утро следующего дня я тщетно прождал своего друга и начал было уже беспокоиться, когда, около трех часов, с улицы послышался звук подъезжающего автомобиля.

Я подошел к окну и увидел, что в машине сидели Пуаро и Джепп с Саммерхеем. Мой друг излучал блаженное самодовольство. Завидев миссис Кавендиш, он выскочил из автомобиля и обратился к ней с изысканным поклоном:

– Мадам, позвольте мне собрать всех в гостиной.

Мэри грустно улыбнулась.

– Мосье Пуаро, вам предоставлена carte blanche[34]. Поступайте как считаете нужным.

– Благодарю, мадам, вы очень любезны.

Когда я вошел в гостиную, он уже расставил стулья и деловито пересчитывал пришедших.

– Так. Мисс Говард – здесь. Мадемуазель Синтия – здесь. Мосье Лоренс. Доркас. Энни. Bien! Сейчас придет мистер Инглторп – я послал ему записку, – и можно начинать.

– Если здесь снова появится этот человек, – воскликнула мисс Говард, – я буду вынуждена уйти.

– Мисс Говард, – взмолился Пуаро, – очень прошу вас – останьтесь.

Иви нехотя села на место. Через несколько минут вошел Альфред Инглторп, и Пуаро торжественно обратился к собравшимся:

– Дамы, господа! Как вы знаете, мистер Джон Кавендиш попросил меня помочь в поисках убийцы его матери.

Я сразу осмотрел комнату покойной, которая до моего прихода была заперта, и там обнаружил три улики. Первая – кусочек зеленой материи на засове двери, ведущей в комнату мисс Мердок. Вторая – свежее пятно на ковре, возле окна. Третья – пустая коробка из-под бромида, который принимала покойная.

Кусочек материи я передал полиции, но на него не обратили большого внимания и даже не поняли, что он был оторван от зеленого нарукавника.

Последние слова Пуаро вызвали большое оживление среди присутствующих.

– Из всех обитателей дома, – продолжал мой друг, – рабочие нарукавники есть только у миссис Кавендиш, которая ежедневно работает на ферме. Поэтому можно смело утверждать, что миссис Кавендиш ночью заходила в комнату миссис Инглторп, причем через дверь, ведущую в комнату мисс Мердок.

– Но эта дверь была заперта изнутри на задвижку, – воскликнул я.

– К моему приходу дверь действительно была закрыта на засов. Но это не означает, что она была закрыта и ночью. В суматохе, которая продолжалась до полудня, миссис Кавендиш вполне могла сама закрыть эту дверь.

Далее, из выступления миссис Кавендиш на дознании я заключил, что она что-то скрывает. Скажем, она утверждала, что слышала, как упал столик в комнате миссис Инглторп. Чтобы проверить ее слова, я попросил своего друга мосье Гастингса встать в коридоре возле комнаты миссис Кавендиш. Вместе с полицейскими я отправился в комнату миссис Инглторп и во время обыска случайно опрокинул столик. Как и следовало ожидать, мой друг не слышал ни звука. Теперь я уже почти не сомневался, что в тот момент, когда подняли тревогу, миссис Кавендиш находилась не в своей комнате (как было сказано в ее показаниях!), а в комнате миссис Инглторп.

Я взглянул на Мэри. Ее лицо покрывала смертельная бледность, но она мужественно улыбалась.

– Теперь попробуем восстановить ход событий. Миссис Кавендиш находится в комнате своей свекрови. Она пытается найти какой-то документ. Вдруг миссис Инглторп просыпается, издает жуткий хрип и начинает биться в конвульсиях. Она пытается дотянуться до звонка и случайно переворачивает столик. Миссис Кавендиш вздрагивает, роняет свечу, и воск разливается по ковру. Она поднимает свечу, быстро перебегает в комнату мисс Мердок и оттуда в коридор. Но там уже слышен топот бегущей прислуги. Что делать? Она спешит обратно в комнату мисс Мердок и начинает будить девушку. Из коридора слышны крики. Все пытаются проникнуть в комнату миссис Инглторп, и отсутствия миссис Кавендиш никто не замечает. Почему-то никто не видел ее выходящей из другого крыла.

Пуаро взглянул на Мэри.

– Пока все верно, мадам?

Мэри кивнула.

– Да, совершенно верно. Я бы и сама уже давно все рассказала, если бы была уверена, что это облегчит положение моего мужа. Но мне показалось, что мой рассказ не докажет ни его вину, ни его невиновность.

– В каком-то случае, да, мадам. Но он помог бы мне избежать недоразумений и увидеть другие факты в верном освещении.

– Завещание! – вскричал Лоренс. – Так это ты сожгла завещание, Мэри?

Она покачала головой, и Пуаро покачал головой тоже.

– Нет, – возразил он. – Только один человек мог сжечь завещание – сама миссис Инглторп.

– Но постойте! Она сама только накануне его составила, – вырвалось у меня.

Пуаро улыбнулся.

– Тем не менее, mon ami, так оно и было. Иначе вы не сможете объяснить, почему в жаркий день миссис Инглторп просила разжечь камин у себя в комнате.

Действительно, подумал я, как же это никому не пришло в голову раньше?

– Температура в тот день была двадцать семь градусов в тени. Камин в такую жару ни к чему. Значит, его разожгли, чтобы сжечь то, что нельзя уничтожить иначе. Поскольку в усадьбе строго соблюдался режим экономии и прислуга не давала пропасть ни одному клочку исписанной бумаги, то завещание оставалось только сжечь. Узнав о том, что зажигали камин, я сразу понял: нужно было уничтожить что-то важное, возможно, что завещание. Поэтому обугленный обрывок не был для меня неожиданностью. Конечно, тогда я еще не знал, что сожженное завещание было составлено лишь несколькими часами ранее. Более того, когда все это выяснилось, я ошибочно связал уничтожение завещания со ссорой, которую слышала Доркас, и посчитал, что завещание составлено еще до скандала. Однако выяснились дополнительные подробности, и я понял, что ошибался. Пришлось заново сопоставлять все факты. Итак, в четыре часа Доркас слышит, как разгневанная миссис Инглторп кричит, что не побоится скандала между мужем и женой, даже если он станет достоянием гласности. А вдруг эти слова были адресованы не ее мужу, а мистеру Джону Кавендишу? Через час, то есть около пяти, она говорит почти то же самое, но уже в иной ситуации. Она признается Доркас, что не знает, как поступить, поскольку боится скандала между мужем и женой. В четыре часа миссис Инглторп хотя и была разгневана, но вполне владела собой. В пять часов она выглядела совершенно подавленной и опустошенной.

Я предположил, что речь шла о двух разных скандалах, причем скандал, о котором говорилось в пять часов, касался лично миссис Инглторп.

Давайте теперь проследим, как развивались события. В четыре часа миссис Инглторп ссорится со своим сыном и угрожает рассказать обо всем миссис Кавендиш, которая, кстати, слышала большую часть их разговора.

В четыре тридцать, после обсуждения, в каких случаях завещания теряют силу, миссис Инглторп составляет новое – в пользу своего мужа. Оба садовника ставят под ними свои подписи. В пять часов Доркас застает хозяйку совершенно убитой. В руках у нее листок бумаги – то, что Доркас называла «письмом», – и она приказывает разжечь камин. Таким образом, примерно между половиной пятого и пятью произошло что-то из ряда вон выходящее. Миссис Инглторп потрясена и решает сжечь только что написанное завещание.

Что же случилось? Как известно, в эти полчаса в будуар никто не входил, и нам остается только строить догадки. Но, кажется, я знаю, что произошло.

Установлено, что в письменном столе миссис Инглторп не было почтовых марок, ведь чуть позже она просила Доркас принести ей несколько штук. Миссис Инглторп решает поискать марки в бюро своего мужа. Бюро закрыто, но один из ее ключей подходит (я проверял это), и миссис Инглторп открывает крышку. В поисках марок она находит то, что совершенно не предназначалось для ее глаз. Я говорю о листке, который она держала в руке, разговаривая с Доркас. Однако миссис Кавендиш считала, что «письмо», которое свекровь упорно отказывалась ей показать, являлось письменным доказательством неверности Джона. Ей хотелось прочесть «письмо», но миссис Инглторп уверяла Мэри – нисколько при этом не покривив душой, – что «письмо» не имеет никакого отношения к ее мужу. Однако миссис Кавендиш была уверена, что миссис Инглторп просто защищает своего сына. Мэри – женщина очень решительная, и, несмотря на внешнее безразличие, ужасно ревнивая. Она хочет во что бы то ни стало завладеть «письмом». К тому же ей помог случай: она находит потерянный утром ключ от лилового портфеля, в котором, как ей известно, свекровь хранит важные документы.

Лишь ослепленная ревностью женщина способна на шаг, который предприняла миссис Кавендиш. Вечером она незаметно открывает засов двери, ведущей из комнаты мисс Мердок в комнату миссис Инглторп. Видимо, она смазывает петли, поскольку дверь на следующий день открывалась совершенно бесшумно. Миссис Кавендиш считает, что безопаснее всего проникнуть в комнату свекрови под утро, так как прислуга не обратит внимания на шаги – миссис Инглторп всегда вставала в это время, чтобы разогреть какао.

Итак, она одевается так, словно идет на ферму, и тихо проходит через комнату мисс Мердок.

– Но я бы наверняка проснулась от этого, – перебила моего друга Синтия.

– Поэтому вас и усыпили.

– Усыпили?

– Да, мадемуазель.

Пуаро выдержал эффектную паузу и вновь обратился к присутствующим:

– Вы помните, мисс Мердок крепко спала, несмотря на страшный шум в соседней комнате. Этому было два объяснения: либо она притворялась спящей (во что я не верил), либо сон был вызван каким-то сильнодействующим средством.

Я тщательно осмотрел кофейные чашки, поскольку именно миссис Кавендиш наливала кофе для мисс Мердок. Однако химический анализ содержимого всех чашек ничего не дал. Я тщательно сосчитал чашки. Шестеро человек пили кофе, чашек тоже шесть. Я уже собирался признать ошибочность своей гипотезы, как вдруг выяснилось, что кофе пили не шесть, а семь человек, ведь вечером приходил доктор Бауэрстайн! Значит, одна чашка все-таки исчезла! Слуги ничего не заметили: Энни накрыла на семь персон; она не знала, что Инглторп не пьет кофе, Доркас утром нашла – как обычно – шесть чашек, вернее, пять, ведь шестую нашли в комнате миссис Инглторп – разбитой. Я не сомневался, что пропала именно чашка мисс Мердок, поскольку во всех чашках был обнаружен сахар, а мадемуазель Синтия никогда не пьет сладкий кофе. В это время Энни вспоминает, что, когда она несла какао наверх, на подносе была рассыпана соль. Я решил сделать химический анализ какао.

– Но зачем, – удивленно спросил Лоренс, – ведь анализ какао уже сделал Бауэрстайн?

– В первый раз в какао искали стрихнин. Я же проверил какао на содержание снотворного.

– Снотворного?

– Да, и моя догадка подтвердилась, – миссис Кавендиш действительно добавила сильнодействующее, но безвредное снотворное в чашку мисс Мердок и миссис Инглторп. Можно представить, что испытала Мэри, когда у нее на глазах в страшных мучениях скончалась свекровь, и все начали говорить об отравлении. Видимо, она решила, что подсыпала слишком большую дозу снотворного и, таким образом, ответственна за эту смерть.

В панике она бежит вниз и бросает чашку и блюдце мисс Мердок в большую вазу, где их впоследствии обнаружил мосье Лоренс.

Остатки какао она тронуть не решилась, поскольку в комнате покойной находилось слишком много народу. Вскоре выяснилось, что смерть наступила в результате отравления стрихнином, и миссис Кавендиш немного успокоилась.

Теперь ясно, почему смерть наступила только утром – сильная доза снотворного отсрочила действие яда.

Мэри взглянула на Пуаро, лицо ее чуть порозовело.

– Мосье, вы совершенно правы, те мгновения, когда у меня на глазах билась в конвульсиях миссис Инглторп, были на самом деле ужасны. Поражаюсь, как вы сумели обо всем этом догадаться. Теперь я понимаю смысл...

– ...моего предложения исповедаться? Но вы так и не захотели довериться «отцу Пуаро»!

– Так значит, – сказал Лоренс, – какао со снотворным, выпитое после отравленного кофе, отсрочило действие яда?

– Верно, но был ли он отравлен: ведь миссис Инглторп к этому кофе не прикасалась.

– Что?!

– Помните, – продолжал Пуаро, довольный произведенным эффектом, – пятно на ковре в комнате покойной? Оно выглядело совсем свежим, еще чувствовался запах кофе. Рядом валялись мелкие фарфоровые осколки. За несколько минут до того, как я его обнаружил, произошел любопытный эпизод. Я положил свой чемоданчик на стол у окна. Не успел я опомниться, как столик накренился, и мои инструменты упали на пол, причем именно в то место, где находилось пятно. Уверен, что то же самое произошло и у миссис Инглторп, когда она поставила чашку на этот злополучный стол.

О дальнейшем можно только догадаться. Скорее всего, она подняла разбитую чашку и поставила ее возле кровати. Но миссис Инглторп хотела пить, поэтому она разогрела какао, хотя обычно делала это гораздо позже. И вот теперь мы подошли к самому главному. Мы выяснили, что кофе миссис Инглторп не пила, а в какао стрихнина не было, однако следствием установлено, что стрихнин в ее организм попал как раз в это время – от семи до девяти вечера.

Значит, миссис Инглторп выпила еще что-то, что, с одной стороны, обладало достаточно резким вкусом, способным замаскировать горечь яда, а с другой – выглядело настолько безобидным, что никому и в голову не пришло искать там яд.

Надеюсь, вы уже догадались – я говорю о тонике, который миссис Инглторп принимала каждый вечер.

– Иными словами, – переспросил я удивленно, – вы утверждаете, что убийца подсыпал стрихнин в тоник?

– Друг мой, подсыпать ничего не требовалось. Стрихнин содержался в самой микстуре. Сейчас вам все станет ясно. Вот что написано в рецептурном справочнике госпиталя Красного Креста.

Пуаро достал небольшой листок и прочел следующее:

«Следующий состав получает все более широкое распространение:

сульфат стрихнина... 1 грамм,

поташ бромида......... 3/5 грамма,

вода........................... 5/8 грамма.

В течение нескольких часов в нем происходит выпадение большей части солей стрихнина в осадок благодаря неразбавленному бромиду. Одна леди в Англии скончалась, приняв эту микстуру: выделившийся стрихнин собрался на дне и она выпила его почти весь с последней дозой».

– В микстуре, прописанной доктором Вилкинсом, бромида, конечно, не содержалось. Но, как вы помните, в комнате покойной найдена пустая коробка из-под бромида. Достаточно добавить два таких порошка в микстуру, и весь стрихнин осядет на дно бутылки. Как вы вскоре узнаете, человек, обычно наливавший лекарство миссис Инглторп, старался не взбалтывать бутылочку, чтобы не растворять собравшийся осадок. В ходе расследования я обнаружил несколько фактов, указывающих, что убийство первоначально было намечено на вечер понедельника. В понедельник кто-то сломал звонок в комнате миссис Инглторп, в понедельник мадемуазель Синтия не ночевала дома, и миссис Инглторп оставалась одна в правом крыле дома. Ее призывы о помощи никто бы не услышал. Однако миссис Инглторп торопилась на концерт и в спешке забыла принять микстуру. На следующий день она обедала у миссис Ролстон и поэтому приняла последнюю – смертельную! – дозу лекарства только вечером, то есть на двадцать четыре часа позже, чем рассчитывал убийца. Именно благодаря этой задержке в моих руках оказалась самая важная улика, ставшая последним звеном в цепи доказательств.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Все глаза были устремлены на Пуаро. Он вынул три бумажные полоски.

– Mes amis[35], перед вами письмо, написанное рукой убийцы. Будь оно чуть подробней, миссис Инглторп осталась бы жива.

Мой друг соединил полоски и, неторопливо откашлявшись, прочел:

«Милая Ивлин!

Не волнуйся, все в порядке. То, что мы наметили на вчера, случится сегодня. Представляешь, как мы заживем, когда старуха подохнет! Не беспокойся, меня никто не заподозрит. Твоя идея с бромидом просто гениальна! Я буду предельно осторожен, ведь любой неверный шаг...»

– На этом, друзья мои, письмо обрывается, однако его авторство не вызывает сомнений. Все мы прекрасно знаем почерк мистера...

Страшный крик потряс комнату:

– Подлец! Как ты это нашел?

С грохотом опрокинулся стул. Пуаро проворно отскочил в сторону, и нападавший рухнул на пол.

– Дамы, господа, – торжественно провозгласил Пуаро, – разрешите представить вам убийцу – мистера Альфреда Инглторпа.

13

ПУАРО ОБЪЯСНЯЕТ

– Ну, Пуаро, ну, старый злодей, и вы называли меня своим другом? Выходит, все это время вы морочили мне голову?

Разговор происходил в библиотеке на втором этаже поместья. Инглторп и мисс Говард уже несколько дней находились под следствием. Джон и Мэри помирились, улеглись первые волнения, и я наконец заполучил Пуаро и мог удовлетворить свое любопытство.

Пуаро ответил не сразу. Наконец он вздохнул и сказал:

– Mon ami, я не обманывал вас. Просто иногда я позволял вам обманывать самого себя.

– Но зачем?

– Как бы вам объяснить? Понимаете, Гастингс, вы настолько благородны и искренни, настолько не привыкли кривить душой и притворяться, что, расскажи я о своих подозрениях, вы при первой же встрече с Инглторпом невольно выдали бы свои чувства. Инглторп – хитрая лисица, он сразу бы почуял неладное и в ту же ночь улизнул из Англии.

– Мне кажется, я умею держать язык за зубами!

– Друг мой, не обижайтесь. Без вашей помощи я бы никогда не раскрыл это преступление.

– И все-таки можно было хотя бы намекнуть.

– Я это делал, Гастингс, и не один раз! Но вы не обращали внимания на мои намеки. Разве я вам когда-нибудь говорил, что считаю убийцей Джона Кавендиша? Наоборот, я предупреждал, что его оправдают.

– Да, но...

– А разве после суда я не сказал, что самое трудное – не поймать преступника, а доказать его вину? Неужели вы не поняли, что я говорил о двух разных людях?

– Нет, не понял.

– А разве еще в самом начале я не говорил вам, что попытаюсь всеми силами предотвратить арест Инглторпа сейчас? Но вы не обратили внимания и на эти слова.

– Неужели вы подозревали Инглторпа с самого начала?

– Конечно. От смерти миссис Инглторп выигрывали многие, но больше всех – ее муж. Это и следовало взять за основу. В первый день, отправляясь с вами в Стайлз, еще не зная, как было совершено преступление, но зная мистера Инглторпа, я не сомневался, что его трудно будет на чем-нибудь поймать.

Мне сразу стало ясно, что завещание сожгла миссис Инглторп. Здесь вам не в чем меня упрекнуть – я несколько раз повторял, что камин в такой жаркий день разожгли неспроста.

– Ладно, – проговорил я нетерпеливо, – рассказывайте дальше.

– Так вот, вскоре я начал сомневаться в виновности Инглторпа. Слишком уж много было против него улик.

– А когда вы снова стали его подозревать?

– Когда заметил одну странную вещь – Инглторп всеми силами старался, чтобы его арестовали. А вскоре мои подозрения переросли в уверенность, ведь выяснилось, что у миссис Рейкс был роман с Джоном, а не с Инглторпом.

– А при чем тут миссис Рейкс?

– Гастингс, подумайте сами. Допустим, у Инглторпа действительно был с ней роман. В таком случае его молчание было бы вполне понятным, но коль скоро это не так, значит, поведение Альфреда на дознании объяснялось другими причинами. Помните, он утверждал, что боялся скандала? Однако никакой скандал на самом деле ему не грозил. Следовательно, Инглторп зачем-то хотел быть арестованным, а значит, моя задача была не допустить ареста.

– Но почему он добивался собственного ареста?

– Только потому, mon ami, что он хорошо знает законы вашей страны. Человек, оправданный на суде, не может быть вторично судим за это же преступление! Инглторп понимал, что в любом случае его заподозрят в убийстве. Поэтому он подготавливает множество улик, чтобы укрепить эти подозрения и поскорее предстать перед судом. А на суде он предъявит неопровержимое алиби, и его оправдают!

– Пуаро, я совсем запутался. Откуда у Инглторпа взялось неопровержимое алиби, если он покупал в аптеке стрихнин?

Пуаро удивленно взглянул на меня.

– Друг мой, неужели вы до сих пор ничего не поняли? Инглторп и не думал покупать стрихнин. В аптеку приходила мисс Говард.

– Мисс Говард?

– А кто же еще? Для нее было совсем несложно загримироваться под Инглторпа. Мисс Говард женщина высокая, широкоплечая, с низким мужеподобным голосом. К тому же Инглторп ее родственник, и между ними есть определенное сходство, особенно в походке и манере держаться. Надо отдать им должное, Гастингс, идея была великолепной.

– А каким образом бромид попал в микстуру?

– Сейчас объясню. Видимо, весь план преступления, вплоть до мельчайших подробностей, разработала мисс Говард. Она прекрасно разбирается в фармакологии – отец Ивлин был доктором, и, по-видимому, она помогала ему в приготовлении лекарств. Во время подготовки к экзамену мисс Мердок приносила домой рецептурный справочник. Наверное, Ивлин взяла его полистать и случайно вычитала, что бромид имеет свойство осаждать стрихнин. Какая удача – миссис Инглторп как раз принимает бромид и микстуру, содержащую стрихнин! Остается только подсыпать две-три дозы порошка в микстуру!

Все очень просто, к тому же никакого риска. Трагедия произойдет только спустя две недели. Если кто-то и заметит мисс Говард с бутылочкой в руке, к этому времени все забудется. А чтобы окончательно избежать подозрений, надо затеять ссору с миссис Инглторп и с видом поруганной добродетели уехать из усадьбы. Блестящий план, не правда ли, Гастингс? Если бы они только им и ограничились, преступление могло бы остаться нераскрытым. Но нет, они решили еще чем-нибудь подстраховаться – и перестарались.

Пуаро прикурил, затянулся, впившись взглядом в потолок, и продолжал:

– Эта парочка хотела, чтобы в покупке стрихнина обвинили Джона Кавендиша. Вспомните, почерк человека, расписавшегося в аптечном журнале, очень напоминал почерк Джона.

Они знали, что в понедельник миссис Инглторп должна принять последнюю дозу микстуры. Поэтому в понедельник, около шести, Инглторп намеренно прогуливается подальше от деревни, и его видят несколько человек. Мисс Говард заранее распускает слух, что у него роман с миссис Рейкс, чтобы впоследствии Инглторп мог объяснить свое молчание по поводу этой прогулки. Итак, пока Альфред совершает вечерний моцион, мисс Говард в костюме Инглторпа покупает стрихнин якобы для собаки и подписывается в журнале, имитируя почерк Джона. Но трюк не сработает, если мистер Кавендиш сможет предъявить алиби. Поэтому Ивлин пишет (снова почерком Джона!) записку, и мистер Кавендиш послушно отправляется в уединенное место. Свидетелей, видевших его там, нет, следовательно, в алиби Джона никто не поверит!

До этого момента все идет по плану. Мисс Говард в тот же вечер уезжает в Миддлингем, а Инглторп спокойно возвращается домой. Теперь он абсолютно вне подозрений. Ведь стрихнин, купленный для того, чтобы подставить Джона, находится у мисс Говард. И тут происходит осечка: в тот вечер миссис Инглторп не принимает лекарство. Сломанный звонок, отсутствие мисс Мердок (которое Инглторп ловко организовал через свою жену) – все оказалось напрасным! Инглторп нервничает... и совершает ошибку! Он хочет предупредить свою сообщницу, что, мол, все идет по плану и нечего волноваться, и, воспользовавшись отсутствием жены, пишет письмо в Миддлингем. Неожиданно появляется миссис Инглторп. Он спешно прячет записку в бюро и закрывает его на ключ. В комнате оставаться опасно – вдруг миссис Инглторп что-нибудь у него попросит, придется открыть бюро, и она может заметить записку. Поэтому он отправляется на прогулку. Ему и в голову не приходит, что миссис Инглторп может открыть бюро собственным ключом и натолкнуться на письмо.

Однако именно это и происходит.

Миссис Инглторп узнает, что ее муж и мисс Говард замышляют убийство, но не знает, с какой стороны ждать опасность, конечно, упомянутые в письме бромиды ни о чем ей не говорят. Решив пока ничего не сообщать мужу, она сжигает только что составленное завещание и пишет нотариусу, чтобы тот завтра приехал в Стайлз. Записку она оставляет у себя.

– Так, значит, ее муж взломал замок лилового портфеля, чтобы извлечь оттуда записку?

– Да, и раз Инглторп шел на такой риск, значит, понимал важность этой, по сути дела единственной, улики.

– Но почему же он не уничтожил письмо?

– Потому что боялся держать его при себе.

– Вот бы и уничтожил его сразу!

– Не все так просто. У него имелось всего пять минут, как раз перед нашим приходом, ведь до этого Энни мыла лестницу и могла заметить, что кто-то прошел в правое крыло здания. Представьте, как Инглторп дрожащими руками пробует различные ключи, наконец один подходит, и он вбегает в комнату. Но портфель заперт! Если он взломает замок, то тем самым выдаст свой приход. Однако выбора нет – письмо оставлять нельзя.

Инглторп ломает замок перочинным ножиком и лихорадочно перебирает бумаги. Вот и письмо! Но куда его деть? Оставлять при себе нельзя, если заметят, что он выходит из комнаты покойной, его могут обыскать. Наверное, в этот момент снизу доносятся голоса Джона и Веллса, поднимающихся по лестнице. В распоряжении Альфреда всего несколько секунд. Куда же девать это чертово письмо?! В корзину? Нельзя, ее содержимое наверняка проверят! Сжечь? Нет времени. Он растерянно озирается по сторонам и видит... как вы думаете, что, mon ami?

Я пожал плечами.

– Он видит вазу с бумажными жгутами, стоящую на каминной полке. В мгновение ока Инглторп разрывает письмо и, скрутив поплотнее три тонкие полоски, бросает их в вазу.

От удивления я не мог вымолвить ни слова.

– Никому не придет в голову, – продолжал Пуаро, – искать улики в вазе, стоящей на самом виду. При первом же удобном случае он сюда возвратится и уничтожит эту единственную улику.

– Неужели письмо все время находилось в вазе?

– Да, мой друг, именно там я и отыскал «недостающее звено». И это место подсказали мне вы.

– Я?

– Представьте себе – да! Помните, вы говорили, как я трясущимися руками выравнивал безделушки на каминной полке?

– Помню, но при чем тут...

– Гастингс, я вдруг вспомнил, что, когда мы в то утро заходили в комнату, я тоже машинально выравнивал эти безделушки. Но через некоторое время мне пришлось их снова поправлять. Значит, кто-то их трогал!

– Так вот почему вы как угорелый выскочили из комнаты и помчались в Стайлз!

– Совершенно верно, главное было не опоздать.

– Но я все равно не понимаю, почему Инглторп не уничтожил письмо. Возможностей у него было предостаточно.

– Ошибаетесь, друг мой. Я позаботился, чтобы он не смог этого сделать.

– Но каким образом?

– Помните, как я бегал по дому и рассказывал каждому встречному о пропаже документа?

– Да, я вас еще упрекнул за это.

– И напрасно. Я понимал, что убийца (не важно, Инглторп или кто-то другой) спрятал украденный документ. После того как я рассказал о пропаже, у меня появилась дюжина добросовестных помощников. Инглторпа и так подозревал весь дом, теперь же с него вообще не спускали глаз, он даже близко не мог подойти к комнате покойной. Альфреду ничего не оставалось, как уехать из Стайлз, так и не уничтожив злополучное письмо.

– Но почему это не сделала мисс Говард?

– Мисс Говард? Да она и не подозревала о существовании письма. За Инглторпом постоянно следили, к тому же они разыгрывали взаимную ненависть, поэтому уединиться для разговора было очень рискованно. Инглторп надеялся, что сможет в конце концов сам уничтожить письмо. Но я не спускал с него глаз, и Альфред решил не рисковать. Ведь несколько недель в вазу никто не заглядывал, вряд ли заглянут и впредь.

– Понятно. А когда вы начали подозревать мисс Говард?

– Когда понял, что она лгала на дознании. Помните, она говорила о письме, полученном от миссис Инглторп?

– Да. Но в чем состоит ее ложь?

– А вспомните, как выглядело письмо.

– Ничего особенного я не заметил. Письмо как письмо.

– Не совсем, друг мой. Как известно, почерк у миссис Инглторп был очень размашистый, и она оставляла большие промежутки между словами. Однако дата на письме – «17 июля» – выглядела несколько иначе. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Честно говоря, нет.

– Гастингс, письмо было отправлено седьмого июля, то есть на следующий день после отъезда Ивлин, а мисс Говард поставила перед семеркой единицу.

– Но зачем?

– Я тоже задавал себе этот вопрос. Зачем мисс Говард понадобилось подделывать дату? Может быть, она не хотела показывать настоящее письмо от семнадцатого июля? Но по какой причине? И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Помните, я говорил, что надо остерегаться людей, которые скрывают правду?

– Да, но вы же сами указывали на две причины, по которым мисс Говард не может быть убийцей.

– Гастингс, я тоже долгое время не мог в это поверить, пока не вспомнил, что мисс Говард – троюродная сестра Инглторпа. И что, если она не убийца, а сообщница убийцы? Если предположить, что преступников двое, то становится понятной ее бешеная ненависть к Инглторпу: под ней Ивлин скрывала совсем иные чувства! Думаю, их роман начался задолго до приезда Инглторпа в Стайлз. Тогда же в голове у мисс Говард созрел коварный план: Инглторп женится на богатой, но недалекой хозяйке поместья, глупая старуха делает его своим наследником, затем ей помогают отправиться на тот свет, а влюбленная парочка отправляется на континент, где до конца своих дней ведет безбедное существование.

Казалось, все было предусмотрено. Пока Инглторп отмалчивался на дознании, она возвращается из Миддлингема с полным набором улик против Джона Кавендиша. Никто за ней не следит, и мисс Говард спокойно подкидывает стрихнин и пенсне в комнату Джона, затем кладет черную бороду на дно сундука, справедливо полагая, что рано или поздно эти улики будут обнаружены.

– Не понимаю, почему они решили сделать своей жертвой Джона? По-моему, было бы гораздо легче все свалить на Лоренса.

– Правильно, но так получилось, что подозревать стали именно Джона Кавендиша. Поэтому нашей парочке выбирать не пришлось.

– Но именно Лоренс вел себя очень странно.

– Кстати, вы поняли причину его необычного поведения?

– Нет.

– Все очень просто: Лоренс был уверен, что убийца – мадемуазель Синтия.

– Синтия? Что вы говорите?!

– Да, да, Гастингс, именно Синтия. Я тоже ее сначала подозревал, и даже спрашивал Веллса, не могла ли миссис Инглторп объявить наследником не члена своей семьи. А вспомните, кто приготовил порошки бромида? А ее появление в мужском костюме на маскараде! Тут было над чем призадуматься, Гастингс!

– Пуаро, мне решительно надоели ваши шутки!

– Я вовсе не шучу. Помните, как, стоя у кровати умирающей миссис Инглторп, Лоренс страшно побледнел?

– Да, он не мог оторвать взгляд от чего-то.

– Совершенно верно, Лоренс заметил, что дверь в комнату мадемуазель Синтии не была закрыта на засов!

– Но ведь на дознании он утверждал обратное.

– Это и показалось мне подозрительным. Как выяснилось, мосье Лоренс просто выгораживал мисс Мердок.

– Но зачем?

– Потому что он в нее влюблен.

Я рассмеялся.

– Вот здесь вы ошибаетесь. Я знаю точно, что Лоренс не любит Синтию, более того, он ее старательно избегает.

– Кто вам сказал, mon ami?

– Сама мисс Мердок.

– La pauvre petite[36], она была сильно расстроена?

– Напротив, Синтия сказала, что это ее не волнует.

– Друг мой, вы плохо знаете женщин. Можете быть уверены, что и она влюблена в Лоренса.

– Неужели?

– Странно, что вы не заметили этого сами. Каждый раз, когда мисс Мердок разговаривала с его братом, на лице Лоренса появлялась кислая мина. Он сам себя убедил, что Синтия влюблена в Джона. Увидев незапертую дверь, мосье Лоренс заподозрил самое худшее. Миссис Инглторп была явно отравлена, а ведь именно Синтия накануне провожала ее наверх. Чтобы предотвратить анализ остатков кофе, он наступает на чашку каблуком и позже, на дознании, пытается убедить присяжных, что никакого отравления не было.

– А о какой кофейной чашке говорилось в вашем «послании»?

– Я не сомневался, что чашку спрятала миссис Кавендиш. Но для Лоренса слова «все будет в порядке» означали – если он найдет пропавшую чашку, то тем самым избавит от подозрений свою возлюбленную. Кстати, так и произошло.

– Пуаро, еще один вопрос. Что означали предсмертные слова миссис Инглторп?

– Совершенно очевидно, что, собрав последние силы, она назвала имя убийцы.

– Господи, Пуаро, по-моему, вы можете объяснить решительно все! Ладно, надо поскорее забыть эту ужасную историю. Кажется, Мэри и Джон это уже сделали. Я рад, что они помирились.

– Не без моей помощи!

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что, если бы не было суда над Джоном, они бы уже давно разошлись. Я не сомневался, что Джон Кавендиш еще любит свою жену, а также, что и она любит его. Но они слишком отдалились друг от друга, друг друга не поняв. Вспомните, Гастингс, когда Мэри выходила за Джона, она его не любила, и он это знал. Он весьма щепетильный человек и не хотел навязывать себя. По мере того, как он отдалялся от нее, ее любовь росла. Но они оба – горды, и гордость стала преградой между ними. Он завязал интрижку с миссис Рейкс, она решила ответить мужу тем же и сделала вид, что увлечена доктором Бауэрстайном. Помните, в день ареста Джона я сказал вам, что в моих руках счастье женщины?

– Да, теперь я понял.

– Ох, Гастингс, ничего вы не поняли! Мне ничего не стоило доказать невиновность мистера Кавендиша. Но я решил, что только суд, то есть смертельная опасность, нависшая над Джоном, заставит их забыть о гордости, ревности и взаимных обидах. Так и произошло.

– Так вы могли избавить Джона от допроса?

Я взглянул на Пуаро. Воистину надо обладать самонадеянностью моего друга, чтобы позволить судить человека за убийство матери лишь для того, чтобы помирить его с женой!

Пуаро улыбнулся.

– Наверное, вы меня осуждаете, mon ami? Напрасно, я не сомневался, что все кончится хорошо. Друг мой, на свете нет ничего прекрасней семейного счастья, ради него стоит пойти на риск.

Я вспомнил, как несколько дней назад сидел рядом с Мэри, пытаясь хоть немного ее подбодрить. На миссис Кавендиш не было лица, бледная, изможденная, она сидела, откинувшись в кресле, и вздрагивала при каждом звуке. Вдруг в комнату вошел Пуаро со словами:

– Не волнуйтесь, мадам, я вернул вам вашего мужа.

В дверях появился Джон.

Выходя, я оглянулся. Они обнимали друг друга, не в силах произнести ни звука, но их глаза были красноречивее любых слов.

Я вздохнул.

– Пуаро, наверное, вы правы – на свете нет ничего дороже счастья влюбленных.

В дверь постучали, и в комнату вошла Синтия.

– Можно на минутку?

– Конечно, Синтия, заходите.

– Я только хотела сказать... – Синтия запнулась и покраснела, – что я вас очень люблю!

Она быстро поцеловала сначала меня, потом Пуаро и выбежала из комнаты.

– Что это означало? – проговорил я удивленно. (Конечно, приятно, когда тебя целует такая девушка, как Синтия, но зачем же это делать в присутствии Пуаро?)

– Видимо, мисс Мердок поняла, – спокойно проговорил мой друг, – что мосье Лоренс относится к ней несколько лучше, чем она предполагала.

Но ведь только что...

В этот момент мимо открытой двери прошел Лоренс.

– Мосье Лоренс! – закричал Пуаро. – Мосье Лоренс! Мне кажется, вас можно поздравить?

Лоренс покраснел и промямлил что-то невразумительное.

Воистину, влюбленный мужчина представляет из себя жалкое зрелище! Зато Синтия была очаровательна. Я тяжело вздохнул.

– Что с вами, mon ami?

– Да так, ничего... Просто в этом доме живут две прекрасные женщины...

– И обе влюблены, но не в вас! Ничего, Гастингс, уверен, что и на вашей улице будет праздник!

УБИЙСТВО НА ПОЛЕ ДЛЯ ГОЛЬФА

Посвящается моему мужу,

любителю детективных историй,

которому я обязана многими

полезными советами и критикой.

1

ПОПУТЧИЦА

Есть один старый анекдот о молодом писателе, который, желая привлечь внимание редакторов, начал свой рассказ оригинальной фразой:

«Черт побери!» – вскричала герцогиня».

Как ни странно, мой рассказ начинается так же. Только дама, произнесшая эту фразу, не была герцогиней!

Шли первые дни июня. Я закончил дела в Париже и возвращался утренним поездом в Лондон, где проживал в одной квартире с моим старым другом, бывшим бельгийским детективом, Эркюлем Пуаро.

«Кале-экспресс» был необычно пуст – фактически со мной в купе находился еще только один пассажир. Мой отъезд из отеля был несколько поспешным, и я занимался проверкой вещей, когда поезд тронулся. До этого момента я лишь мельком заметил свою попутчицу, но она внезапно напомнила о своем существовании самым неожиданным образом. Вскочив с места, она опустила оконную раму и высунула голову наружу, но тут же убрала, громко воскликнув: «Черт побери!»

Ну, мои взгляды старомодны. Я считаю, что женщина должна быть женственной. У меня не хватает терпения смотреть на современных неврастеничных девиц, которые танцуют с утра до вечера, курят, как паровозные трубы, и употребляют слова, которые заставили бы покраснеть торговку рыбой из Биллингсгейта!

Слегка нахмурясь, я поднял глаза на хорошенькое, задорное личико, над которым красовалась щегольская красная шляпка, выбивались длинные черные локоны. Я подумал, что ей немногим больше семнадцати лет.

Она встретила мой взгляд нисколько не смутившись и сделала выразительную гримасу.

– Боже мой, добрый господин возмущен нашим поведением! – произнесла она, обращаясь как бы к публике. – Я прошу извинения за свои выражения! Это, конечно, неженственно, но, честное слово, у меня есть достаточно причин для этого! Знаете ли вы, что я разминулась со своей единственной сестрой?

– Неужели? – ответил я вежливо. – Какое несчастье!

– Он осуждает! – воскликнула девица. – Он осуждает и мою сестру, что совершенно несправедливо, так как он даже не видел ее!

Я открыл было рот, но она опередила меня.

– Ничего больше не говорите! Меня никто не любит! Я удаляюсь в леса и буду питаться червями! Я убита!

Она спряталась за большим журналом французских комиксов. Через минуту-две я заметил ее глаза, которые потихоньку рассматривали меня поверх журнала. Я невольно улыбнулся. Она тут же отбросила журнал и весело рассмеялась.

– Я знала, что вы не такой уж болван, каким кажетесь, – произнесла она.

Ее смех был таким заразительным, что я не мог не рассмеяться сам, хотя мне едва ли могло понравиться слово «болван». Поведение девушки безусловно было как раз таким, которого я терпеть не мог, но это не значило, что я должен был представлять себя в смешном свете. Я решил проявлять снисходительность. В конце концов, она действительно была хорошенькой!

– Ну вот! Теперь мы друзья! – объявила шалунья. – Признайтесь, что вы сожалеете об отсутствии моей сестры.

– Я в отчаянии...

– Вот какой вы паинька! – перебила попутчица.

– Дайте мне договорить. Я хотел добавить, что, несмотря на отчаяние, я вполне могу примириться с ее отсутствием, – и я слегка поклонился.

Самая непостижимая из всех девиц нахмурилась.

– Прекратите. Я предпочитаю открытое неодобрение. Ведь ваше лицо говорит: «Она не нашего круга». И тут-то вы правы, хотя, учтите, в наши дни это довольно трудно определить. Не всякий сможет отличить сейчас даму полусвета от герцогини. Ну вот, мне кажется, я опять вас шокирую! Вас, наверное, раскопали в какой-нибудь глуши? Мне-то все равно, но обществу еще могут пригодиться несколько таких, как вы. Я просто ненавижу нахалов. Они меня выводят из себя.

Она выразительно потрясла головой.

– Как же вы выглядите, когда сердитесь? – спросил я, улыбаясь.

– Нормальным чертенком! Мне становится все равно, что я говорю или делаю! Я однажды чуть не убила парня! Ей-богу. Но он заслужил, между прочим. Во мне итальянская кровь. Я когда-нибудь попаду в беду из-за этого.

– Ну, тогда уж не сердитесь хоть на меня, – произнес я умоляюще.

– Не буду. Вы мне нравитесь, понравились сразу, как я увидела вас. Но вы смотрели так осуждающе, что я никак не могла предположить, что мы подружимся.

– Считайте, что мы подружились. Расскажите о себе.

– Я актриса. Нет, не такая, как вы думаете – завтраки в отеле «Савой», усыпана драгоценностями, фото в каждой газете с указанием, какой крем предпочитаю для лица. Я кувыркаюсь на подмостках с шести лет.

– Простите, как это? – спросил я удивленно.

– Разве вы не видели детей-акробатов?

– О, теперь понимаю.

– Я родилась в Америке, но большую часть жизни провела в Англии. У нас сейчас новый номер...

– У кого?

– У моей сестры и у меня. Номер состоит из пения, танцев и акробатики. Он производит впечатление. Мы надеемся подзаработать.

Моя новая знакомая наклонилась вперед и принялась пространно объяснять свой номер. При этом большинство употребляемых ею терминов было для меня совершенно непонятно. И все же я почувствовал, что она мне интересна. Она казалась и ребенком, и женщиной. Хотя, по ее словам, она была стреляный воробей и могла постоять за себя, все же было что-то наивно-бесхитростное в ее одностороннем подходе к жизни и чистосердечном намерении «выбиться в люди». Ее вожделенный взгляд в будущее не был лишен очарования, и мне приятно было видеть ее миловидное личико, разгоряченное рассказом.

Мы проехали Амьен. Это название невольно пробудило во мне воспоминания. Моя попутчица, казалось, интуитивно поняла, о чем я задумался.

– Вы думаете о войне?

Я кивнул.

– Я полагаю, вы воевали?

– Да. Был ранен и получил инвалидность, потом кое-что делал для армии. А сейчас я нечто вроде личного секретаря у одного члена парламента.

– Ой! Это, наверное, очень ответственная работа?

– Совсем нет. Фактически делать почти нечего. Обычно я управляюсь со всеми делами за пару часов. Работа эта даже скучная. Честно говоря, я не знаю, что бы стал делать, если бы у меня не было хобби.

– Не признавайтесь, если вы собираете жуков!

– Нет. У меня очень интересный товарищ, с которым я живу в одной квартире. Он бельгиец, работает в Лондоне как частный детектив, и дела его идут необыкновенно успешно. Он на самом деле замечательный человек. Вновь и вновь он одерживает победу там, где официальные чины полиции терпят неудачу.

Моя попутчица слушала, широко раскрыв глаза.

– Как же это интересно, правда? Я обожаю преступления. Я смотрю все детективные фильмы. А когда бывает сообщение об убийстве, я просто проглатываю газеты.

– Вы помните дело об убийстве в поместье Стайлз? – спросил я.

– Дайте мне подумать... Это про старую даму, которую отравили? Где-то в Эссексе?

Я кивнул.

– Это было первое крупное дело Пуаро. Несомненно, если бы не он, убийца остался бы безнаказанным. Это была замечательная работа по расследованию.

Я коротко обрисовал дело, закончив его описанием победной и неожиданной развязки. Девушка слушала, как зачарованная. Фактически мы были так поглощены разговором, что не заметили, как поезд прибыл в Кале.

– Боже мой! – воскликнула спутница. – Где моя пудреница?

Девица принялась щедро пудриться, потом намазала губы помадой, обозревая полученный эффект в маленькое зеркальце. Она одобрительно улыбнулась и убрала его вместе с карманным несессером в сумочку.

– Теперь лучше! Следить за своей наружностью – такая волынка! Но если девушка себя уважает, она не должна распускаться.

Я подозвал двоих носильщиков, и мы вышли на перрон. Спутница протянула мне руку.

– Прощайте, я обещаю, что буду следить за своими выражениями в будущем.

– Но разве вы не позволите мне помочь вам сесть на пароход?

– Может быть, мне не надо будет садиться на пароход. Я должна сначала найти свою сестру. Но я благодарна вам все равно.

– И все же мы должны снова встретиться, не правда ли? Я... – я заколебался. – Я хочу познакомиться с вашей сестрой.

Мы оба рассмеялись.

– Мило с вашей стороны. Я передам ей это. Но, мне кажется, нам не стоит встречаться, хоть вы и хорошо отнеслись ко мне во время нашей поездки, несмотря на то, что я нагрубила вам. Но то, что было написано на вашем лице в самом начале, абсолютно верно. Я не вашего поля ягода. А это приводит к беде, я-то достаточно хорошо это знаю.

Ее лицо изменилось. На мгновение вся беспечная веселость исчезла с него. Оно стало взрослым.

– Итак, прощайте, – заключила она более мягким тоном.

– Неужели вы даже не скажете мне свое имя? – вскричал я, когда она повернулась, чтобы уйти.

Девушка оглянулась через плечо. На ее щеке играла ямочка. Она была словно прелестная картина Грёза.

– Синдерелла, – произнесла она и весело засмеялась.

Признаться, я мало верил в то, что мне придется встретиться с Синдереллой снова.

2

ОБРАЩЕНИЕ ЗА ПОМОЩЬЮ

На следующий день ровно в 9:05 утра я вошел в нашу общую столовую, намереваясь позавтракать.

Мой друг Пуаро, будучи, как всегда, пунктуальным, только что начал очищать скорлупу со второго яйца.

Увидев меня, он просиял.

– Вы хорошо спали? Вы пришли в себя после столь ужасной переправы? Удивительно, что вы появились почти вовремя к столу в это утро. Pardon[37], но ваш галстук сбился. Разрешите мне его поправить.

Я уже описывал Эркюля Пуаро в других записках. Необыкновенный человек! Рост 5 футов 4 дюйма, голова яйцевидной формы слегка наклонена набок, глаза, загорающиеся зеленым огнем в минуты волнения или гнева, жесткие военные усы и колоссальное чувство собственного достоинства! Пуаро очень аккуратен и всегда щегольски одет. У него врожденная страсть к порядку любого рода. Если он увидит у кого-нибудь криво приколотое украшение, пылинку или беспорядок в одежде, то будет мучиться до тех пор, пока не исправит. «Порядок» и «логика» – его боги. Он питает нескрываемое презрение к таким вещественным доказательствам, как следы ног или папиросный пепел, и утверждает, что в отрыве от других улик они никогда не помогут детективу разоблачить преступника. Распутав сложное дело, Пуаро может радоваться, как ребенок, при этом любит постучать пальцем по своей яйцевидной голове и поучительно произнести: «Настоящая работа происходит там. Решают все маленькие серые клеточки, запомните это, mon ami!»

Я занял свое место за столом и в ответ на приветствие Пуаро вскользь заметил, что часовая поездка по морю от Кале до Дувра вряд ли может быть квалифицирована как «ужасная».

Пуаро замахал чайной ложкой, выразительно опровергая мое замечание.

– Несомненно! Если в течение часа человек испытывает самые ужасные ощущения и эмоции, это значит, что он прожил много часов! Весьма образно сказал один из ваших английских поэтов, что время исчисляется не часами, а ударами сердца.

– Мне кажется, что Браунинг имел в виду все-таки нечто более романтическое, чем морская болезнь.

– Это потому, что он был англичанином. О, вы – англичане! У нас все иначе.

Неожиданно он замер и драматическим жестом указал на тостер.

– Вот, например, ну уж это слишком! – воскликнул он.

– Что случилось?

– Этот ломтик. Вы заметили его или нет? – Он выхватил удививший его кусочек хлеба из тостера и протянул мне для обозрения.

– Разве он квадратный? Нет. Треугольный? Снова нет. Может быть, круглый? Нет. Имеет ли он хоть какую-нибудь форму, приятную для глаз? Где здесь симметрия? Отсутствует.

– Этот ломтик отрезан от круглой булки, Пуаро, – пояснил я спокойно.

Пуаро бросил на меня презрительный взгляд.

– Как сообразителен мой друг Гастингс! – произнес он саркастически. – Понимаете вы или нет, что я запрещаю подавать такой хлеб. Это бесформенная булка, кое-как слепленная, которую ни один пекарь не должен иметь права выпекать!

Я попытался переменить тему разговора, указав на принесенную им почту.

– Пришло ли что-нибудь интересное?

Пуаро неудовлетворенно покачал головой.

– Я еще не просматривал письма, но ничего интересного в наши дни не поступает. Великих преступников, у которых были свои методы, более не существует. Дела, которыми я занимался последнее время, сверхбанальны. Честное слово, я дошел до того, что разыскиваю потерявшихся домашних собачек для великосветских дам! Последним преступлением, которое представляло хоть какой-то интерес, было то маленькое запутанное дело с бриллиантом Ярдли. А было оно сколько месяцев назад, мой друг?

Он горестно покачал головой.

– Не унывайте, Пуаро, счастье вам улыбнется. Распечатывайте ваши письма. Кто знает, может быть, на горизонте маячит великое дело.

Пуаро улыбнулся и, взяв аккуратный ножичек для вскрытия конвертов, разрезал несколько из них, лежавших возле него на столе.

– Счет. Еще один счет. Это значит, что я становлюсь транжиром в мои преклонные годы. А это записка от Джеппа.

– Да? – Я навострил уши. Инспектор Скотланд-Ярда Джепп неоднократно подключал нас к интересным делам.

– Он всего-навсего благодарит меня за небольшой совет по делу Абериствита, направивший его на верный путь. Я рад был ему помочь.

– А в каких выражениях он вас благодарит? – полюбопытствовал я, хорошо зная Джеппа.

– Он любезно пишет, что я еще парень что надо для своего возраста и что он был рад возможности подключить меня к этому делу.

Это было так типично для Джеппа, что я не удержался и улыбнулся. Пуаро продолжал спокойно читать корреспонденцию.

– Предложение прочитать лекцию нашим местным бойскаутам. Графиня Форфанок будет благодарна, если я посещу ее. Без сомнения, пропала еще одна комнатная собачка! И теперь последнее письмо... Ах!

Я насторожился, услышав это восклицание. Пуаро внимательно читал. Через минуту он швырнул листок мне.

– Это выходит за рамки обычного, mon ami. Прочтите сами.

Письмо было написано на бумаге иностранного образца, твердым, характерным почерком:

Вилла «Женевьева»

Мерлинвиль-сю-Мер

Франция

«Уважаемый сэр!

Я нуждаюсь в услугах детектива, но по причинам, которые сообщу позднее, не хочу обращаться официально в полицию. Я слышал о вас от разных людей, и все говорили, что вы не только безусловно талантливый человек, но и умеете хранить секреты. Я не хочу доверять подробности дела почте, но из-за тайны, которую знаю, моя жизнь каждый день подвергается смертельной опасности. Убежден, что опасность серьезна, и поэтому умоляю не терять времени и переправиться во Францию. Я пошлю автомобиль в Кале, как только вы протелеграфируете о прибытии. Буду крайне обязан, если вы откажетесь от всех дел, которые сейчас ведете, и посвятите себя полностью моим интересам. Готов заплатить любую необходимую сумму за ваши услуги. Я буду в них нуждаться в течение значительного отрезка времени, поскольку, быть может, вам придется поехать в Сантьяго, где я жил несколько лет. Повторяю, я готов заплатить любую сумму, которую вы назовете.

Заверяю вас еще раз, что вопрос не терпит отлагательства.

Уважающий вас

П.Т.Рено».

Ниже подписи была поспешно нацарапана почти неразборчивая фраза:

«Бога ради, приезжайте!»

Я вернул письмо Пуаро, сердце мое забились сильнее.

– Наконец-то! – воскликнул я. – Здесь есть что-то явно необыкновенное.

– Да, в самом деле, – произнес Пуаро монотонно.

– Вы, конечно, поедете, – продолжал я.

Пуаро кивнул, глубоко задумавшись. Наконец, он очнулся и взглянул на часы. Его лицо было очень серьезным.

– Заметьте, мой друг, мы не можем терять времени. Континентальный экспресс отходит от станции Виктория в 11 часов. Но не волнуйтесь. Мы еще можем уделить десять минут на совещание. Вы поедете со мной, n'est-ce pas?[38]

– Хотел бы...

– Вы же сами говорили, что не потребуетесь шефу еще несколько недель.

– О, в этом полный порядок. Меня расхолаживают намеки мистера Рено, что это личное дело.

– Не торопитесь с выводами. Кстати, его имя мне кажется знакомым.

– Есть известный южноамериканский миллионер. Его фамилия Рено, хотя, я думаю, что он англичанин. Я не знаю только, одно ли это лицо.

– Не исключено, что это именно он, если учесть упоминание Сантьяго. Сантьяго находится в Чили, а Чили – в Южной Америке. Ах, мы продвигаемся вперед отлично.

– Бог мой, Пуаро, – сказал я с возрастающим волнением, – здесь пахнет большими деньгами. Если нам повезет, мы сделаем себе состояние!

– Не стоит быть таким оптимистом, мой друг. Богатый человек не так легко расстается со своими деньгами. Я видел однажды, как известный миллионер выгнал из трамвая всех пассажиров, чтобы найти оброненные им полпенса.

Я кивнул в знак согласия.

– Во всяком случае, – продолжал Пуаро, – здесь меня привлекают не деньги. Приятно иметь carte blanche для ведения расследования, ну и неплохо быть уверенными, что мы не теряем времени даром. Но меня заинтересовало нечто странное в этом деле. Вы заметили постскриптум? Какое он произвел на вас впечатление?

Подумав, я ответил:

– Ясно, что он писал, пытаясь сдерживаться, но под конец не выдержал и под влиянием чувств нацарапал эти четыре отчаянных слова.

Пуаро отрицательно покачал головой.

– Вы ошибаетесь. Разве вы не видите, что в то время как подпись сделана черными чернилами, постскриптум – совсем бледными?

– Ну и что? – спросил я с удивлением.

– Mon Dieu, mon ami, пошевелите немножко мозгами! Разве не очевидно? Мистер Рено написал письмо, не промокая его, и тщательно перечитал содержание. Затем не под влиянием мгновенного чувства, а намеренно добавил эти последние слова и промокнул их.

– Но зачем он их написал?

– Parbleu![39] Да затем, чтобы это произвело на меня такое же впечатление, какое произвело на вас.

– Не понимаю...

– Короче говоря, чтобы заручиться моим приездом! Он перечитал письмо и остался им недоволен. Оно недостаточно сильно написано!

Пуаро помолчал и затем добавил мягко, при этом его глаза засветились зеленым светом, что всегда говорило о душевном беспокойстве.

– Итак, mon ami, поскольку постскриптум был добавлен не под влиянием мгновенного чувства, а сознательно и хладнокровно, безотлагательность этого дела совершенно очевидна и мы должны приехать к Рено как можно скорее.

– Мерлинвиль, – прошептал я задумчиво. – Мне кажется, я слышал о нем.

Пуаро кивнул.

– Это тихое местечко, но шикарное! Оно находится приблизительно на полдороги между Болоньей и Кале. Ездить туда модно. Богатые англичане, ищущие тишину, любят его. У мистера Рено есть в Англии дом, я полагаю.

– Да, в Ратланд-Гейтс, насколько я помню. А также большое поместье в сельской местности, где-то в Хартфордшире. Но я, право, знаю о Рено очень мало: он почти не занимается общественными делами. Я думаю, что у него в Сити крупные капиталовложения и что он провел большую часть своей жизни в Чили и Аргентине.

– Ну, подробности мы услышим от него самого. Давайте пойдем укладываться. Захватим по небольшому чемоданчику, а затем доедем на такси до вокзала Виктория.

– А как же графиня? – спросил я с улыбкой.

– Не стоит обращать внимания! Ее дело, безусловно, неинтересно.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что иначе она бы приехала сама, а не написала. Женщины не умеют ждать, запомните это, Гастингс.

В одиннадцать часов мы отбыли со станции Виктория в Дувр. Перед отъездом Пуаро отправил телеграмму Рено, сообщив время нашего прибытия в Кале.

– Я удивлен, что вы не разорились на покупку нескольких бутылок с лекарством от морской болезни, Пуаро, – заметил я с ехидством, вспоминая наш разговор за завтраком.

Мой друг, с беспокойством следивший за погодой, посмотрел на меня укоризненно.

– Неужели вы забыли прекрасный метод, предложенный Лавержье? Его систему я всегда применяю. Надо балансировать в такт качке, если вы помните, поворачивая голову слегка направо, вдыхая и выдыхая, при этом считая до шести между каждым вздохом.

– Х-м-м, – усмехнулся я. – Вы чересчур устанете, балансируя и считая до шести, когда доберетесь до Сантьяго.

– Quelle idée![40] Не думаете ли вы, что я поеду в Сантьяго?

– Мистер Рено сделал такое предположение в своем письме.

– Он не знал о методах Эркюля Пуаро. Я не мечусь туда и сюда, совершая путешествия и изнуряя себя. Моя работа производится внутри – здесь, – и он выразительно постучал себя по лбу.

Как обычно, этот жест разбудил во мне спорщика.

– Все это очень хорошо, Пуаро, но мне кажется, что вы впадаете в крайность, презирая некоторые улики. Отпечаток пальца иногда приводил к аресту и опознанию убийцы.

– И, без сомнения, привел на виселицу не одного невинного человека, – заметил Пуаро сухо.

– Но изучение отпечатков пальцев, следов ног, различных видов почвы и других улик является очень важным!

– Несомненно, я никогда и не считал иначе. Наблюдательный человек, грамотный эксперт, безусловно, полезны! Но такие, как Эркюль Пуаро, выше экспертов! Эксперты собирают факты, а роль детектива – разгадать преступление методом логической дедукции, правильно восстановить цепь событий, увязав их с уликами. Но превыше всего – понять психологию преступника. Вы охотились когда-нибудь на лисицу?

– Ну, охотился в прошлом, – сказал я, несколько удивленный внезапной переменой темы. – А что?

– Сейчас поясню. Вы использовали собак при охоте на лису?

– Гончих, – уточнил я мягко. – Да, конечно.

– Но при этом, – Пуаро погрозил мне пальцем, – вы не слезали с лошади, и не бежали по следу, уткнувшись носом в землю, и не кричали «гав, гав»?

Невольно я громко рассмеялся. Пуаро закивал с видом удовлетворения.

– Вот так. Вы предоставляете черновую работу гончим. Вместе с этим требуете, чтобы я, Эркюль Пуаро, выставлял себя в смешном виде, разлегшись на траве, возможно мокрой, с целью выявления вероятных отпечатков ног. Вспомните тайну Плимутского экспресса. Добрый Джепп отправился проверять железнодорожный путь. Когда он вернулся, я, не выходя из своей квартиры, смог точно описать то, что он нашел.

– Значит, вы считаете, что Джепп даром потратил время.

– Нисколько, так как найденные им улики подтвердили мою версию. Но я бы потратил зря время, если б туда поехал. То же самое происходит и с экспертами. Вспомните дело Кавендишей. Во время допроса, который вел прокурор, была установлена идентичность почерков, а защита цеплялась за показания, указывающие на несовпадения. Все это делалось на строго юридической основе. А результат? Тот, который мы знали с самого начала, то есть, что сличаемый почерк был очень похож на почерк Джона Кавендиша. И перед логическим мышлением встает вопрос: «Почему?» Потому ли, что это действительно его почерк? Или кто-то хотел внушить нам это? Я ответил, mon ami, и ответил правильно.

Вот так эффектно Пуаро заставил меня замолчать, хотя и не убедил, и откинулся на спинку кресла с довольным видом.

Я хорошо знал, что на борту парохода лучше не расстраивать моего друга, и отошел. Во время поездки погода была роскошной, море гладкое, как зеркало. Поэтому я не был удивлен, услышав, что метод Лавержье еще раз оправдал свою репутацию, когда во время высадки в Кале улыбающийся Пуаро подошел ко мне. Но здесь нас ждало разочарование: автомобиль не приехал встретить нас.

Пуаро высказал предположение, что его телеграмма задержалась в пути.

– Поскольку у нас есть carte blanche, мы наймем машину, – произнес он не унывая.

Через несколько минут мы выехали в направлении Мерлинвиля. Нас со скрипом покачивало в самой старой развалине из всех автомобилей, предлагавшихся когда-либо для найма.

Мое настроение было прекрасным.

– Какой дивный воздух! – воскликнул я. – Это путешествие обещает быть приятным.

– Для вас – да. А мне предстоит поработать. О прелестях поездки поговорим в конце нашего путешествия.

– Ба! – продолжал я жизнерадостно. – Вы все раскроете, обеспечите безопасность мистеру Рено, выследите злодеев, и все закончится в сиянии славы!

– Вы оптимистичны, мой друг.

– Да, я абсолютно уверен в успехе. Разве не вы являетесь непревзойденным Эркюлем Пуаро?

Но мой друг не попался на эту удочку. Он наблюдал за мной с серьезным видом.

– У вас настроение, которое шотландцы называют «фей», Гастингс. Оно предшествует катастрофе.

– Чепуха. Жаль, что вы не разделяете моих чувств.

– Напротив, я чувствую страх.

– Чего же вы боитесь?

– Я не знаю. Но у меня предчувствие какой-то беды.

Он говорил так серьезно, что я непроизвольно поддался его настроению.

– У меня такое ощущение, – сказал он медленно, – что это будет сложное дело, длинная, темная история, которую нелегко будет распутать.

Я бы продолжил расспросы, но в этот момент мы подъехали к Мерлинвилю и притормозили, чтобы спросить у прохожего дорогу к вилле «Женевьева».

– Все прямо, мосье, через город. Вилла «Женевьева» находится приблизительно в полумиле за городом. Вы ее не проедете. Большая вилла, с видом на море, – ответил он.

Мы поблагодарили и двинулись дальше, оставив городок позади. Вскоре дорожная развилка вынудила нас остановиться вторично. В нашу сторону брел крестьянин. Мы подождали его. Неподалеку около дороги стоял крошечный полуразрушенный домик. Его невозможно было принять за разыскиваемую виллу. Пока мы ждали, калитка у домика распахнулась, и из нее вышла молодая девушка.

Крестьянин поравнялся с нами и на расспросы шофера ответил:

– Вилла «Женевьева»? Всего несколько шагов по этой дороге, затем направо, мосье. Вы бы ее уже увидели, если бы не поворот дороги.

Шофер кивнул, и машина двинулась дальше. Я смотрел как зачарованный на девушку, которая, положив руку на калитку, наблюдала за нами. Я поклонник красоты, и здесь была такая красавица, мимо которой никто бы не прошел равнодушно. Высокая, стройная, словно молодая богиня, с золотыми длинными волосами, блестевшими на солнце. Я бы мог поклясться, что она была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо видел. Когда мы стали удаляться по проселочной дороге, я невольно оглянулся.

– Клянусь Юпитером, Пуаро, – воскликнул я, – вам стоит обратить внимание на эту молодую богиню!

Пуаро поднял брови.

– Ça commence![41] – пробормотал он. – Вы уже нашли богиню!

– А разве я не прав, черт возьми?

– Возможно, но я не заметил в ней ничего божественного.

– Не может быть, чтобы вы не заметили!

– Mon ami, двое людей редко видят одно и то же. Вы, например, увидели богиню. А я... – он помедлил.

– Что?

– Я увидел только девушку с тревожными глазами, – сказал Пуаро серьезно.

В этот момент мы подъехали к большим зеленым воротам и у нас одновременно вырвалось восклицание. Возле ворот стоял дюжий полицейский. Он поднял руку, преграждая нам дорогу.

– Проезд запрещен, мосье!

– Но мы бы хотели видеть мосье Рено, – заявил я. – У нас назначена встреча. Ведь это его вилла?

– Да, мосье, но...

Пуаро наклонился вперед.

– Но что?..

– Мосье Рено убит сегодня утром.

3

НА ВИЛЛЕ «ЖЕНЕВЬЕВА»

В одно мгновение Пуаро выскочил из машины, его глаза сверкали от возбуждения. Он схватил полицейского за плечо.

– Что вы такое говорите? Убит? Когда? Как?

Полицейский нахмурился.

– Я понимаю. – Пуаро раздумывал с минуту. – Комиссар полиции безусловно в доме?

– Да, мосье.

Пуаро достал визитную карточку и нацарапал на ней несколько слов.

– Вот! Будьте так добры, позаботьтесь, чтобы это немедленно передали комиссару.

Полицейский взял карточку, внимательно рассмотрел, затем нажал на воротах кнопку звонка. Через несколько секунд появился второй полицейский, которому он передал просьбу Пуаро. Прошло еще некоторое время, прежде чем показался низенький толстячок с огромными усами. Он поспешно семенил к воротам. Полицейский отсалютовал ему и отступил в сторону.

– Мой дорогой мосье Пуаро, – вскричал пришедший, – я рад вас видеть! Ваш приезд – просто удача!

Лицо Пуаро просветлело.

– Мосье Бекс! Вот это действительно радость. – Он повернулся ко мне. – А это мой английский друг капитан Гастингс – мосье Люсьен Бекс.

Комиссар и я церемонно раскланялись, затем Бекс вновь повернулся к Пуаро.

– Боже мой, я не виделся с ним с той истории в Остенде. Я слышал, что вы расстались с полицией?

– Да. У меня теперь частная контора в Лондоне.

– И вы говорите, что можете предоставить информацию, которая, возможно, нам поможет?

– Не исключено. Вы знаете, что меня сюда вызвали?

– Нет. Кто же вас вызвал?

– Покойник. Похоже, что он знал о готовившемся покушении на его жизнь. К сожалению, он обратился ко мне слишком поздно.

– Черт побери! – воскликнул француз. – Выходит, что он предвидел свое собственное убийство? Это значительно меняет наши предположения! Но давайте зайдем в дом.

Он распахнул калитку, и мы двинулись по направлению к дому. Бекс продолжал говорить:

– Наш следователь мосье Оте должен немедленно все это зафиксировать. Он только что закончил осмотр места преступления и готовится к опросу свидетелей. Милейший человек. Он вам понравится. Очень доброжелательный. Оригинален в своих методах и суждениях.

– Когда было совершено преступление?

– Тело обнаружили сегодня утром около 9 часов. Показания мадам Рено и заключение докторов указывают, что смерть, очевидно, наступила около 2 часов ночи. Входите, прошу вас.

Мы подошли к парадному входу на виллу. В холле сидел еще один полицейский. Он поднялся, увидев комиссара.

– Где сейчас мосье Оте? – спросил комиссар.

– В гостиной, мосье.

Комиссар Бекс открыл дверь, находившуюся в холле слева, и мы прошли в гостиную. Оте и его секретарь сидели у большого круглого стола. Они оторвались от бумаг, когда мы вошли. Комиссар представил нас и объяснил причину нашего появления. Следователь Оте был высоким худощавым мужчиной с проницательными темными глазами и аккуратно подстриженной седой бородой, которую он по привычке гладил, когда говорил. У камина стоял пожилой человек, слегка сутулый, которого представили нам как доктора Дюрана.

– Очень странно, – заметил Оте, когда комиссар закончил свой рассказ. – У вас письмо с собой, мосье?

Пуаро протянул письмо, и следователь прочел его.

– М-да. Он говорит о тайне. Какая жалость, что он не написал подробнее. Мы вам очень обязаны, мосье Пуаро. Я надеюсь, что вы удостоите нас своей помощью в расследовании этого дела. Или вы намерены вернуться в Лондон?

– Господин следователь, я предпочитаю остаться. Я не сумел прибыть вовремя, чтобы предотвратить смерть моего клиента, но я считаю своим долгом отыскать убийцу.

Следователь поклонился.

– Ваши чувства делают вам честь. К тому же, безусловно, мадам Рено захочет воспользоваться вашими услугами. Мы ожидаем с минуты на минуту мосье Жиро из полицейского управления в Париже, и я уверен, что вы поможете друг другу в расследовании. А пока, я надеюсь, вы не откажетесь присутствовать при опросе свидетелей? Едва ли мне надо говорить, что, если вам потребуется хоть какая-нибудь помощь, она будет предоставлена немедленно.

– Благодарю вас, мосье. Вы понимаете, что в данный момент я нахожусь в абсолютном неведении. Я не знаю ровным счетом ничего.

Оте кивнул комиссару, и тот рассказал:

– Сегодня утром старая служанка Франсуаза, спустившись вниз, чтобы начать уборку, увидела входную дверь открытой настежь. Испугавшись, что в доме могли побывать грабители, она заглянула в гостиную. Но, увидев, что серебро на месте, успокоилась и больше об этом не думала, решив, что, очевидно, ее хозяин поднялся рано и вышел прогуляться.

– Извините, мосье, что я вас прерываю, но была ли у него такая привычка?

– Нет, не было, но у старухи Франсуазы укоренилось общеизвестное представление об англичанах: они все сумасшедшие и в любой момент могут совершать самые непонятные поступки! Когда горничная вошла к мадам Рено, чтобы, как всегда, разбудить ее, то, к своему ужасу, увидела ее связанной, с заткнутым ртом. В это же время было обнаружено уже остывшее тело мосье Рено – он был убит ударом ножа в спину.

– Где?

– Вот это-то и есть одна из наиболее удивительных особенностей происшествия, мосье Пуаро. Он лежал лицом вниз в свежевырытой яме.

– Что?

– Да. Яма была свежевырытой – всего в нескольких ярдах от границы участка виллы.

– И сколько времени он был мертв?

На этот вопрос ответил доктор Дюран.

– Я осмотрел тело сегодня в десять часов утра. Смерть, должно быть, наступила по крайней мере за семь или, возможно, за десять часов до этого.

– М-да, отсюда вытекает, что убийство совершено между полночью и тремя часами утра.

– Совершенно верно. Показания мадам Рено также подтверждают, что убийство произошло после двух часов ночи. Смерть, видимо, была мгновенной и, естественно, насильственной, ибо такой удар нельзя нанести себе самому.

Пуаро кивнул, и комиссар продолжал:

– Перепуганные слуги поспешно освободили мадам Рено от веревок, которыми она была связана. Она ужасно слаба, почти без сознания от страха и боли, причиняемой путами. Мадам Рено показала, что двое мужчин в масках вошли ночью в спальню, заткнули рот, связали ее и насильно увели мужа. Слуги в это время спали. Когда трагическая весть стала известна мадам Рено, она тут же впала в тяжелое нервное состояние. Доктор Дюран немедленно прописал ей снотворное, и мы до сих пор не могли ее подробно допросить. Но, безусловно, она проснется более спокойной и сможет перенести напряжение, связанное с дознанием.

Комиссар помедлил.

– А кто еще проживает в доме, мосье?

– Старая служанка Франсуаза, которая жила много лет у предыдущих владельцев виллы «Женевьева», затем две молодые горничные – сестры Дениза и Леони Олард. Они родом из Мерлинвиля, из вполне приличной семьи. Еще есть шофер, которого мосье Рено привез с собой из Англии, но он сейчас в отпуске. И, наконец, мадам Рено и ее сын Жак Рено. Он сейчас тоже в отъезде.

Пуаро наклонил голову. Следователь Оте позвал:

– Маршо!

Появился полицейский.

– Приведите эту женщину, Франсуазу.

Полицейский козырнул и исчез. Через пару минут он вернулся, сопровождая испуганную Франсуазу.

– Вас зовут Франсуаза Аррише?

– Да, мосье.

– Вы давно служите на вилле «Женевьева»?

– Одиннадцать лет жила у мадам графини. Затем, когда она продала виллу этой весной, я согласилась остаться с английским милордом Рено. Никогда бы я не подумала...

Следователь оборвал ее:

– Несомненно, несомненно. А теперь, Франсуаза, по поводу этой входной двери. Кому полагалось запирать ее на ночь?

– Мне, мосье. Я всегда делала это сама.

– А прошлым вечером?

– Я заперла ее, как обычно.

– Вы в этом уверены?

– Клянусь всеми святыми, мосье.

– В котором часу это было?

– Как обычно, в половину одиннадцатого, мосье.

– А что делали в это время остальные обитатели виллы, они уже легли спать?

– Мадам удалилась в спальню немного раньше. Дениза и Леони поднялись вместе со мной. Мосье был в своем кабинете.

– Тогда, если кто-нибудь и отпер дверь позднее, то это должен был быть сам мосье Рено?

Франсуаза пожала широкими плечами.

– Зачем бы ему это делать? Ведь грабители и убийцы так и шныряют вокруг! Что вы! Мосье не был дураком. Разве когда он выпускал cette dame[42]...

Следователь резко прервал ее:

– Cette dame? Кого вы имеете в виду?

– А как же, ту даму, которая пришла к нему вечером.

– Так в тот вечер его посетила дама?

– Ну, конечно, мосье. Она приходила много вечеров и до этого.

– А кто она? Вы ее знаете?

На лице женщины появилось довольно хитрое выражение.

– Откуда мне знать, кто она? – проворчала старуха. – Я ее не впускала вчера вечером.

– Ага! – взревел следователь, стукнув кулаком по столу. – Перестаньте шутить с полицией! Я требую, чтобы вы немедленно назвали мне имя женщины, которая навещала мосье Рено по вечерам.

– Полиция, полиция, – ворчала Франсуаза. – Никогда я не думала, что буду иметь дело с полицией. Но я прекрасно знаю, кто это был. Это была мадам Дюбрей.

Комиссар вскрикнул и подался вперед, не скрывая изумления.

– Мадам Дюбрей с виллы «Маргерит», что находится ниже по дороге?

– Я это и сказала, мосье. О, она хороша, чертовски соблазнительна! – Старуха скорчила презрительную гримасу.

– Мадам Дюбрей! – прошептал комиссар. – Немыслимо!

– Все вы одинаковы, – проворчала Франсуаза. – Говорю правду, а они уж и про дело забыли.

– Отнюдь, – сказал следователь, оправдываясь. – Мы удивились, вот и все. Значит, мадам Дюбрей и мосье Рено были... – он деликатно замолчал. – А? Это была, безусловно, интимная связь?

– Откуда мне знать? А что бы вы подумали? Мосье был очень богатым английским милордом, а мадам Дюбрей, она бедная, живет так скромно со своей дочерью, но одеваются обе шикарно. Уж наверняка мадам Дюбрей – женщина с прошлым! Она уже не молодая, но будьте уверены! Я сама видела, как мужчины оборачиваются ей вслед, когда она идет по улице. Кроме того, последнее время у нее появились деньжонки, весь город об этом знает. Они перестали экономить на мелочах. – И Франсуаза покачала головой в знак непоколебимой уверенности в правоте своих слов.

Оте задумчиво гладил бороду.

– А мадам Рено? – спросил он, наконец. – Как она воспринимала эту «дружбу»?

Франсуаза пожала плечами.

– Она всегда была такой дружелюбной, такой вежливой. Внешне казалось, что она ничего не подозревает. Но все же, я думаю, это было не так, ведь сердце не обманешь, мосье! День за днем я наблюдала, как мадам худеет и бледнеет. Она была уже не такой, какой приехала сюда месяц назад. Мосье тоже изменился. У него были свои заботы. Он словно свихнулся... Да и что удивляться, когда роман велся в такой манере? Ни сдержанности, ни осмотрительности. Английский стиль, без сомнения!

Я возмущенно заерзал на стуле, но следователь продолжал задавать вопросы, будто не замечая выпадов Франсуазы.

– Значит, мосье Рено сам выпустил из дома мадам Дюбрей?

– Да, мосье. Я слышала, как они вышли из кабинета и подошли к входной двери. Мосье попрощался и закрыл за ней дверь.

– В котором часу это было?

– Около двадцати пяти минут одиннадцатого, мосье.

– А когда мосье Рено пошел спать?

– Я слышала, как он поднялся в спальню минут десять спустя после того, как мы улеглись. Лестница у нас скрипит так, что слышно каждого, кто идет вверх или вниз.

– И это все? Вы не слышали никаких звуков или шума в течение ночи?

– Абсолютно ничего, мосье.

– Кто из слуг спустился утром первым?

– Я спустилась, мосье. И сразу увидела, что дверь открыта настежь.

– Как насчет окон на нижнем этаже? Были ли они все закрыты?

– Абсолютно все. Нигде ничего подозрительного.

– Хорошо, Франсуаза, вы можете идти.

Старуха зашаркала к двери. На пороге она оглянулась.

– Я хочу сказать, мосье. Эта мадам Дюбрей темная личность! О да, женщины понимают друг друга. Она скверная, помяните мое слово! – И, глубокомысленно качая головой, Франсуаза вышла из комнаты.

– Леони Олард, – позвал следователь.

Леони появилась, утопая в слезах, и была на грани истерики. Но следователь Оте живо с ней справился. Показания Леони сводились в основном к тому, как она обнаружила хозяйку с кляпом во рту, связанную по рукам и ногам. Она, как и Франсуаза, ночью ничего не слышала.

Ее сестра Дениза на допросе тоже всплакнула. Она подтвердила, что ее хозяин в последнее время очень изменился.

– День ото дня он становился все более и более мрачным. Мосье Рено очень мало ел, был все время подавленным.

Но у Денизы была своя собственная версия.

– Без сомнения, мафия напала на его след! – утверждала она. – Двое мужчин в масках, кто же еще это мог быть? Мафия – ужасная организация!

– Это, конечно, возможно, – сказал спокойно следователь. – А теперь, моя девочка, скажите, это вы впустили мадам Дюбрей в дом вчера вечером?

– Не вчера вечером, мосье, а накануне вечером.

– Но Франсуаза только что сказала нам, что мадам Дюбрей была здесь вчера вечером?

– Нет, мосье. Какая-то дама действительно приходила к мосье Рено вчера вечером, но это была не мадам Дюбрей.

Удивленный следователь засомневался, но девушка стояла на своем. Она прекрасно знает мадам Дюбрей по внешности. А эта дама хотя тоже была брюнеткой, но ниже ростом и гораздо моложе. Ничто не могло заставить Денизу изменить свои показания.

– Видели ли вы эту даму когда-нибудь раньше?

– Никогда, мосье, – и затем девушка добавила застенчиво: – Но я думаю, что она была англичанкой.

– Англичанкой?

– Да, мосье. Ее французский язык, когда она спросила про мосье Рено, был вполне приличным, но слышался акцент. По нему ведь всегда можно узнать иностранца, не правда ли? Кроме того, когда они выходили из кабинета, то говорили по-английски.

– А вы слышали, о чем они говорили? Могли вы понять содержание их беседы? Это меня очень интересует.

– Я? Я очень хорошо говорю по-английски, – сказала Дениза с гордостью. – Та дама болтала слишком быстро, поэтому я не могла уловить все, что она сказала, но слышала последние слова мосье Рено, когда он открывал дверь. Дама приостановилась в дверях, а он повторил вполголоса: «Да-а, да-а. Но, ради бога, теперь уходите!»

– «Да, да, но, ради бога, теперь уходите!» – повторил следователь, записывая фразу.

Он отпустил Денизу и после минутного размышления вновь позвал Франсуазу. Ей он задал вопрос, уверена ли она, что вчера вечером к мосье Рено приходила мадам Дюбрей? Но старуха настаивала на своем, утверждая, что это, без сомнения, была она. Дениза якобы хочет представить себя в радужном свете, вот и все! Для этого она и состряпала эту прекрасную историю о даме-незнакомке. С той же целью демонстрировала и знание английского языка! Возможно, мосье никогда и не говорил этой фразы по-английски, а даже если он ее и сказал, это ничего не подтверждает, так как мадам Дюбрей прекрасно говорит по-английски. И вообще в доме был принят английский язык.

– Видите ли, Жак, сын мосье, часто находился здесь у родителей, а по-французски он говорит очень плохо. Поэтому во время его приездов говорили по-английски, – пояснила Франсуаза.

Следователь кивнул головой, затем он осведомился о шофере и узнал, что только вчера мосье Рено объявил шоферу Мастерсу, что в ближайшее время машина вряд ли понадобится и что Мастерс может взять отпуск.

Морщинки, признак озадаченности, начали собираться меж бровей Пуаро.

– Что такое? – прошептал я.

Он нетерпеливо шагнул вперед и спросил:

– Извините меня, мосье Бекс, но, несомненно, мосье Рено мог водить машину сам?

Комиссар взглянул на Франсуазу, и старуха быстро ответила:

– Нет, мосье не водил машину.

Морщинки на лбу Пуаро углубились. Мне надоело молчать, и я вмешался:

– Мне бы хотелось, чтобы вы объяснили, что вас беспокоит.

– Неужели вы не понимаете? В своем письме мосье Рено говорит, что пошлет машину за мной в Кале.

– Может быть, он хотел нанять автомобиль? – предположил я.

– Без сомнения, так оно и есть. Но зачем нанимать автомобиль, когда есть свой собственный? И почему именно вчера надо было отослать шофера отдыхать, неожиданно, в спешном порядке? Не было ли это сделано потому, что по какой-то причине мосье Рено хотел убрать его до нашего приезда?

4

ПИСЬМО С ПОДПИСЬЮ «БЕЛЛА»

Франсуаза вышла из комнаты. Следователь задумчиво барабанил пальцами по столу.

– Мосье Бекс, – сказал он наконец, – у нас получаются абсолютно разноречивые показания: кому мы должны верить. – Франсуазе или Денизе?

– Денизе, – сказал комиссар решительно. – Ведь это она впустила посетительницу. Франсуаза стара, упряма и, что совершенно очевидно, не любит мадам Дюбрей. Кроме того, мы располагаем сведениями, что мосье Рено был в связи с другой женщиной.

– Послушайте! – вскричал мосье Оте. – Мы забыли сообщить мосье Пуаро об этом. – Он порылся в бумагах на столе и передал одну из них моему другу. – Это письмо, мосье Пуаро, мы обнаружили в кармане пальто убитого.

Пуаро взял письмо и развернул его. Оно представляло собой потертый листок. На нем неуверенным почерком было написано по-английски:

«Мой драгоценный!

Почему ты так давно не пишешь? Ты все еще любишь меня, не правда ли? Твои письма последнее время так изменились, стали холодными и странными, а сейчас это продолжительное молчание... Я стала бояться. Что, если ты разлюбишь меня? Но это невозможно – какая я дурочка – всегда что-то выдумываю. А если ты действительно разлюбил меня, я не знаю, что сделаю, может, убью себя! Я не смогу жить без тебя. Иногда мне кажется, что между нами встала другая женщина. Пусть она побережется! И ты тоже! Я скорее убью тебя, чем дам ей завладеть тобой!

Но что это я, пишу несусветную чушь, ты меня любишь, и я тебя люблю. Да, люблю, люблю, люблю тебя!

Боготворящая тебя

«Белла».

Ни адреса, ни даты на письме не было. Пуаро протянул его обратно с серьезным лицом.

– И каковы ваши предположения, господин следователь?

Оте пожал плечами.

– Очевидно, мосье Рено был как-то связан с этой англичанкой – Беллой. Он приезжает сюда, встречает мадам Дюбрей и затевает с ней флирт. Его чувства к Белле остывают, и она тут же начинает что-то подозревать. В этом письме содержится явная угроза. Мосье Пуаро, на первый взгляд дело кажется наипростейшим. Ревность! Тот факт, что мосье Рено был убит ударом в спину, ясно говорит о том, что это преступление было совершено женщиной.

Пуаро кивнул.

– Удар в спину – да, но не вырытая яма! Ведь это трудоемкая, тяжелая работа. Нет, не женщина копала эту могилу, мосье. Это дело рук мужчины.

Комиссар возбужденно воскликнул:

– Да, да, вы правы! Мы об этом не подумали.

– Как я уже говорил, – продолжал Оте, – на первый взгляд, преступление кажется простым, но появление неизвестных в масках и письмо мосье Рено, полученное вами, усложняет дело. Здесь мы имеем совершенно различные обстоятельства без какой-либо связи между ними. Что касается письма, написанного вам, не думаете ли вы, что оно в какой-то мере связано с этой «Беллой» и ее угрозами?

Пуаро покачал головой.

– Едва ли. Такой человек, как мосье Рено, который вел жизнь полную приключений в разных частях света, не стал бы просить защиты от женщины.

Следователь выразительно закивал головой.

– Совпадает с моим мнением. Теперь мы должны найти объяснение этому письму...

– Объяснение в Сантьяго, – заключил комиссар. – Я немедленно пошлю телеграмму в полицию этого города с просьбой прислать полные данные о жизни убитого: его любовных историях, деловых занятиях, друзьях и врагах. Будет странно, если после этого у нас не окажется улик против таинственного убийцы.

Комиссар посмотрел вокруг в поисках знаков одобрения.

– Отлично, – сказал Пуаро.

– Его жена, быть может, тоже сможет указать нам правильное направление, – добавил следователь.

– Вы больше не нашли писем от этой Беллы среди вещей мосье Рено? – спросил Пуаро.

– Нет. Конечно, первым долгом мы просмотрели все его личные документы в кабинете. Однако мы не нашли ничего интересного. Все оказалось в полном порядке, разные деловые бумаги. Единственно, что было из ряда вон выходящим, так это его завещание. Вот оно.

Пуаро просмотрел документ.

– Так. А вот тысяча фунтов, завещанные мистеру Стонору. Кто он, между прочим?

– Секретарь мосье Рено. Он живет в Англии, но приезжал сюда пару раз.

– А все остальное остается его любимой жене Элоизе. Юридически все оформлено правильно. Заверено двумя свидетелями – служанками Денизой и Франсуазой. Ничего необычного в этом нет. – Пуаро вернул завещание следователю.

– Может быть, – начал Бекс, – вы не заметили...

– Дату? – засветился улыбкой Пуаро. – Ну конечно, заметил. Две недели назад. Возможно, она указывает на время, когда мосье Рено впервые почувствовал опасность. Многие богатые люди умирают, не оставив завещания, так как не думают о возможности близкой кончины. Однако текст завещания говорит о большой привязанности и любви мосье к супруге, несмотря на любовные интриги.

– Так-то оно так, – произнес Оте с сомнением в голосе. – Но все это несколько несправедливо по отношению к сыну, поскольку делает его полностью зависимым от матери. Если она вновь выйдет замуж и ее второй муж будет иметь на нее влияние, этот юноша, возможно, не получит ни одного пенни из денег отца.

Пуаро пожал плечами.

– Человек – самоуверенное существо. Мосье Рено, возможно, считал, что его супруга больше никогда не выйдет замуж. Что же касается сына, то, пожалуй, было мудро оставить деньги в руках его матери. Общеизвестно, что сыновья богатых людей бывают необузданными транжирами.

– Может быть, это и так, как вы говорите. А теперь, мосье Пуаро, вы, наверное, хотите посетить место преступления. К сожалению, тело уже перенесено, но все было сфотографировано во всех возможных ракурсах, и снимки поступят в ваше распоряжение, как только будут готовы.

– Благодарю, мосье, за вашу любезность.

Комиссар поднялся.

– Пойдемте со мной, господа.

Он открыл дверь, церемонно поклонился Пуаро, пропуская его вперед. Пуаро с не меньшей вежливостью отступил и поклонился комиссару.

Наконец они вышли в холл.

– Это кабинет? – спросил Пуаро, кивнув в сторону двери, обитой кожей.

– Да, вы хотели бы осмотреть его? – спросил комиссар, распахивая дверь и входя. Все последовали за ним.

Комната, которую Рено выбрал для своих нужд, была мала, но обставлена с большим вкусом и комфортом. Удобный письменный стол с многочисленными отделениями для бумаг размещался напротив двери у окна. Два больших, обитых кожей кресла были повернуты к камину, между ними стоял маленький круглый столик, заваленный последними выпусками книг и журналов. Полки с книгами в дорогих переплетах покрывали две стены, а у третьей находился темный дубовый буфет, украшенный искусной резьбой. Светло-зеленые шторы гармонировали с ковром того же тона.

Пуаро постоял немного, затем сделал шаг вперед, провел слегка ладонью по спинкам кожаных кресел, взял журнал со столика и осторожно провел пальцем по поверхности дубового буфета. Его лицо выразило полное одобрение.

– Никакой пыли? – спросил я, улыбаясь.

– Ни единой пылинки, mon ami! Но на этот раз, возможно, к сожалению!

Его острый, подобный птичьему, взгляд перебегал с предмета на предмет.

– Ах! – произнес он внезапно с облегчением в голосе. – Коврик перед камином сдвинут в сторону. – Пуаро наклонился, чтобы поправить его.

Внезапно с его губ сорвалось восклицание, и он выпрямился, держа в руке небольшой клочок бумаги.

– Во Франции, как... э, как и в Англии, – заметил он, – прислуга забывает подметать под коврами.

Бекс взял у него из рук находку, а я подошел поближе, чтобы рассмотреть ее.

– Вы узнаете это, а, Гастингс?

Я отрицательно покачал головой. И все же этот характерный розовый цвет бумаги показался мне знакомым. Сообразительность комиссара была быстрее моей.

– Обрывок чека, – воскликнул он.

Обрывок был приблизительно в два квадратных дюйма, и на нем чернилами было написано слово «Дювин».

– Bien, – сказал Бекс. – Этот чек был выписан на имя Дювина или подписан им.

– Впервые, если я не ошибаюсь, – сказал Пуаро, – мы видим почерк мосье Рено.

Это было тут же проверено путем сравнения с памятным завещанием, взятым с письменного стола.

– Боже мой, – прошептал комиссар с убитым видом, – я в самом деле не могу себе представить, как я проглядел этот злополучный чек.

Пуаро рассмеялся.

– Отсюда мораль, – всегда заглядывай под коврики! Мой друг Гастингс, находящийся здесь, скажет вам, что видеть любой предмет, стоящий криво, для меня сущая пытка! Как только я увидел, что коврик перед камином лежит криво, я сказал себе: «Стоп! Он зацепился за ножку кресла, когда его отодвигали. Возможно, под ним что-нибудь есть, что проглядела старенькая Франсуаза».

– Франсуаза?

– Или Дениза, или Леони. Та из них, которая убирала эту комнату. Поскольку здесь совершенно нет пыли, комнату, очевидно, убрали сегодня утром. Я могу восстановить происшедшее следующим образом. Возможно, вчера вечером мосье Рено выписал чек на имя некоего Дювина. Впоследствии этот чек был разорван и клочки его разбросаны по полу. Сегодня утром...

Тут Бекс раздраженно прервал его, дернув за шнур звонка.

Франсуаза тотчас явилась на зов. Да, на полу было очень много обрывков бумаги. Что она с ними сделала? Бросила их в печку, конечно! Что же еще?

Жестом, выражающим отчаяние, Бекс выпроводил ее. Затем его лицо просветлело, он подбежал к письменному столу. Через минуту он уже листал чековую книжку покойного. Затем он повторил свой жест отчаяния. Последний корешок в чековой книжке был не заполнен.

– Мужайтесь! – вскричал Пуаро, похлопывая его по спине. – Без сомнения, мадам Рено сможет рассказать нам все, касающееся таинственной личности по имени Дювин.

Лицо комиссара просветлело.

– Это верно. Давайте продолжим.

Когда мы собирались покинуть комнату, Пуаро произнес улыбаясь:

– Мне кажется, мосье Рено здесь принимал свою гостью вчера вечером.

– Как вы догадались? – спросил комиссар, насторожившись.

– А вот по этому.

И Пуаро поднял двумя пальцами со спинки кожаного кресла длинный черный женский волос.

Мы вышли через заднюю дверь и направились к небольшому сарайчику, прилегавшему к стене дома. Комиссар достал из кармана ключ и отпер сарай.

– Тело находится здесь. Мы его перенесли с места преступления как раз перед вашим приездом, как только фотографы закончили свою работу.

Он открыл дверь, и мы вошли внутрь. Убитый лежал на земле, – покрытый простыней. Комиссар Бекс быстрым жестом сдернул простыню. Рено оказался человеком среднего роста, сухощавым и хилым, судя по фигуре. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, его темные волосы обильно расцвечивала седина. Он был гладко выбрит, с длинным, тонким, похожим на клюв птицы, носом и довольно близко расположенными глазами. Кожа казалась бронзовой от загара, как у всех людей, проведших большую часть жизни под небом тропиков. Губы приоткрылись, и виднелись сжатые зубы. Выражение крайнего изумления и ужаса застыло на посиневшем лице.

– По его лицу видно, что удар в спину нанесли неожиданно, – заметил Пуаро.

Очень осторожно он перевернул мертвеца спиной кверху. Там между лопаток на светло-сером плаще проступило темное круглое пятно. В середине его ткань была прорезана. Пуаро внимательно исследовал тело.

– А где вы обнаружили оружие, которым совершено преступление?

– Оно было оставлено в ране.

Комиссар снял с полки большой стеклянный кувшин. В нем находился предмет, более похожий на нож для разрезания бумаги, чем на что-либо еще. Я рассмотрел черную ручку и узкое блестящее лезвие. Нож весь был не длиннее десяти дюймов. Пуаро осторожно попробовал острие ножа кончиком пальца.

– Ах, черт возьми! Какое острое! Премилое, простое орудие убийства!

– К несчастью, мы не нашли на нем никаких следов отпечатков пальцев, – заметил Бекс с сожалением. – Должно быть, убийца орудовал в перчатках.

– Конечно, в перчатках, – сказал Пуаро презрительно. – Даже в Сантьяго преступники достаточно осведомлены на этот счет. Все равно меня очень интересует тот факт, что вы не нашли отпечатков пальцев. Ведь это же так просто оставить отпечатки пальцев не убийцы, а кого-нибудь другого! И сделать полицию счастливой! – Он покачал головой. – У меня есть большие опасения, что наш преступник или не профессионал, или у него было мало времени. Ну, мы посмотрим.

Пуаро повернул тело в прежнее положение.

– Я вижу, что на убитом под плащом только нижнее белье, – заметил он.

– Да, следователь считает это довольно любопытным фактом.

В этот момент раздался стук. Бекс подошел к двери и открыл ее. За дверью стояла Франсуаза. С нескрываемым любопытством она пыталась заглянуть внутрь.

– Ну, что еще? – спросил Бекс нетерпеливо.

– Мадам послала сказать, что ей гораздо лучше и она готова принять господина следователя.

– Хорошо, – сказал Бекс быстро. – Уведомьте об этом мосье Оте и скажите мадам, что мы сейчас придем.

Пуаро помедлил немного, глядя в сторону мертвого тела. На мгновение я подумал, что он хочет обратиться к нему с клятвой «не знать ни сна, ни отдыха, пока не обнаружит убийцу». Но, когда Пуаро заговорил, его слова оказались банальными и прозвучали до смешного неуместно:

– Мосье Рено носил слишком длинный плащ.

5

РАССКАЗ МАДАМ РЕНО

Следователь Оте уже ждал нас в холле, и мы все направились наверх. Франсуаза шагала впереди, показывая дорогу. Пуаро шел зигзагами, что приводило меня в замешательство, пока он, прикрыв рот ладонью, не шепнул мне:

– Ничего удивительного, что слуги слышали, как мосье Рено поднимался по лестнице, этот скрип может разбудить и мертвого.

Наверху от лестничной площадки тянулся узкий коридор с дверями по обе стороны.

– Комнаты слуг, – пояснил Бекс.

Мы двинулись в конец коридора, Франсуаза постучала в последнюю дверь справа.

Слабый голос пригласил нас войти, и мы оказались в большой солнечной комнате, из окна которой на расстоянии с четверть мили было видно, голубое, сверкающее море.

На кровати, опершись на подушки, лежала бледная женщина. Она была уже в возрасте, ее когда-то темные волосы почти полностью посеребрила седина, но во взгляде чувствовалась внутренняя сила. Сразу было видно, что это энергичная женщина. Она поздоровалась с нами, с достоинством наклонив голову.

– Прошу садиться, мосье.

Мы сели перед кроватью, секретарь следователя устроился за круглым столом.

– Надеюсь, мадам, – начал Оте, – вас не слишком затруднит рассказ о событиях прошлой ночи?

– Совсем нет, мосье. Я знаю цену времени, когда речь идет о том, чтобы поймать и наказать подлых убийц.

– Очень хорошо, мадам. Я думаю, что вы меньше устанете, если я буду задавать вопросы, а вы ограничитесь ответами. В котором часу вы легли спать вчера вечером?

– В половине десятого, мосье. Я устала вчера за день.

– А ваш муж?

– По-моему, часом позже.

– Не показалось ли вам, что он чем-то обеспокоен или расстроен?

– Нет, не больше, чем обычно.

– Что произошло потом?

– Мы спали. Я проснулась, когда чья-то рука зажала мне рот. Я хотела крикнуть, но мне не удалось. В комнате было двое мужчин. Оба в масках.

– Можете ли вы что-нибудь сказать об их внешности, мадам?

– Один высокий, с длинной черной бородой, другой низкий и полный. У него борода рыжеватая. Шляпы у обоих были надвинуты на глаза.

– Хм, – задумчиво сказал следователь, – мне кажется, что здесь слишком много бород.

– Вы думаете, они были фальшивыми?

– Да, мадам. Но продолжайте ваш рассказ.

– Меня держал низкий мужчина. Он засунул мне в рот салфетку, а потом связал веревкой по рукам и ногам. Его сообщник тем временем стоял наклонившись над мужем. Он схватил с туалетного столика мой нож для разрезания бумаги и приставил его острым концом прямо к сердцу мужа. Потом они заставили мужа встать и пройти вместе с ними в соседнюю комнату – гардеробную. От ужаса я была на грани обморока и все же изо всех сил прислушивалась к тому, что там происходит.

Но они говорили слишком тихо, я ничего не смогла разобрать. Я расслышала только, что разговор велся на ломаном испанском языке, на котором говорят в некоторых местах Южной Америки. Видимо, они что-то требовали от мужа и очень злились. Вскоре их голоса стали громче. По-моему, говорил высокий. «Ты знаешь, что мы хотим? – сказал он. – Секретные бумаги! Где они?» Я не знаю, что ответил мой муж, но другой ожесточенно крикнул: «Ты лжешь! Мы знаем, они у тебя. Где ключи?»

Тут я услышала звук выдвигаемых ящиков. На стене в гардеробной у мужа находится сейф, в котором он всегда держал довольно много денег. Леони говорит, что сейф был ограблен, но, очевидно, они не нашли того, что искали, потому что затем я услышала, как высокий с ругательствами приказал мужу одеться. По-моему, вскоре их насторожил какой-то шум в доме, и они втолкнули мужа в мою комнату полураздетым.

– Pardon, – прервал Пуаро, – так значит, из гардеробной нет другого выхода?

– Нет, мосье, только в мою комнату. Они очень торопились увести мужа, низкий тянул его спереди за одежду, а высокий подталкивал сзади, держа в руке кинжал. Поль попытался вырваться и подойти ко мне. На его лице был страх. Он обернулся к бандитам: «Я должен поговорить с ней», – сказал он. Потом, подойдя к постели, он проговорил: «Все в порядке, Элоиза, не бойся. Я вернусь к утру». Но хотя он старался говорить спокойно, я видела в его глазах ужас. Потом они вытолкали его за дверь, высокий при этом произнес: «Помни, один звук – и ты будешь мертв».

– После этого, – продолжала мадам Рено, – я, должно быть, потеряла сознание. Придя в себя, я увидела Леони, которая растирала мне кисти рук и вливала в рот бренди.

– Мадам Рено, – проговорил следователь, – имеете ли вы представление о том, что искали убийцы?

– Никакого, мосье.

– Знали ли вы, что ваш муж чего-то боится?

– Да. Я видела, что он изменился.

– Как давно?

Мадам Рено задумалась.

– Пожалуй, дней десять.

– Не раньше?

– Возможно, но я заметила это недавно.

– Задавали ли вы мужу вопросы о причине его страха?

– Однажды. Но он уклонился от ответа. Тем не менее я уверена, что он ужасно волновался. Но так как он, по-видимому, пытался скрыть это от меня, я старалась делать вид, что ничего не замечаю.

– Знали ли вы, что он обратился за помощью к детективу?

– Детективу? – удивленно воскликнула мадам Рено.

– Да, к этому господину – мосье Эркюлю Пуаро. – Пуаро поклонился. – Он прибыл сегодня по вызову вашего мужа.

И, достав из кармана письмо мосье Рено, он подал его мадам Рено.

Она прочла его явно с искренним удивлением.

– Я ничего об этом не знала. Видимо, он полностью сознавал опасность...

– Теперь, мадам, я попрошу вас быть откровенной. Не было ли при жизни вашего мужа в Южной Америке какого-нибудь случая, который мог бы пролить свет на убийство?

Мадам Рено глубоко задумалась, потом отрицательно покачала головой.

– Я ничего не могу вспомнить. Конечно, у моего мужа было много врагов, людей, над которыми он взял верх, но я не могу вспомнить ничего определенного. Я не говорю, что такого случая не было, только я о нем не знаю.

Следователь неторопливо погладил бороду.

– Вы можете уточнить время преступления?

– Да, отчетливо помню, что часы на камине пробили два раза. – Она кивнула на массивные часы с восьмидневным заводом, стоявшие посередине каминной полки.

Пуаро встал и внимательно их осмотрел. Удовлетворенный, он кивнул и вернулся на свое место.

– Что это? – воскликнул вдруг комиссар Бекс наклоняясь. – Кажется, ручные часы, их, несомненно, уронили с туалетного столика убийцы. Они разбились вдребезги. Думали ли преступники, что часы могут стать уликой против них?

Он принялся осторожно собирать кусочки разбитого стекла. Вдруг на его лице появилось выражение изумления.

– Mon Dieu! – вскричал он, рассматривая часы.

– Что такое?

– Стрелки показывают семь часов!

– Любопытно! – проворчал следователь, подходя к комиссару.

Часы заинтересовали и Пуаро. Он взял их у растерянного комиссара, поднес к уху и улыбнулся.

– Да, стекло разбито, но часы ходят.

Все рассмеялись. Не улыбался лишь следователь, он с озадаченным видом сказал:

– Но сейчас, конечно, не семь часов?

– Нет, – учтиво согласился Пуаро, – сейчас несколько минут шестого. Наверное, часы всегда спешили, мадам?

Мадам Рено озадаченно нахмурилась.

– Они спешат немного, – подтвердила она, – но никогда не уходили вперед на столько.

Следователь сделал жест, означавший, что вопрос о часах исчерпан, и задал следующий вопрос:

– Мадам, сегодня утром входная дверь в дом была найдена распахнутой. Почти наверняка убийцы воспользовались ею, однако она не взломана. Можете ли вы предложить какое-нибудь объяснение?

– Возможно, мой муж выходил перед сном на прогулку и забыл закрыть ее, когда вернулся.

– Могло ли это случиться?

– Конечно. Мой муж был рассеяннейшим человеком.

Говоря это, она снова нахмурилась, как будто воспоминание об этой черте покойного доставляло ей боль.

– Думаю, мы можем заключить, – неожиданно заметил комиссар, – что, поскольку преступники настаивали на том, чтобы мосье Рено оделся, место, куда они его повели, находилось довольно далеко от дома. А там и были спрятаны «секретные бумаги».

Следователь кивнул.

– Далеко, но не очень, так как он говорил, что вернется к утру.

– Когда от станции в Мерлинвиле отходит последний поезд? – спросил Пуаро.

– На запад – в 11:50, на восток – в 12:17, но, возможно, у них была машина.

– Конечно, – согласился Пуаро, вид у него был довольно удрученный.

– Ну и что? Машина поможет нам обнаружить преступников, – сказал следователь. – Автомобиль с двумя иностранцами мог быть замечен. Вариант с поездом тоже надо серьезно проверить, мосье Бекс.

Он на мгновение улыбнулся, а затем обратился к мадам Рено.

– У меня есть еще один вопрос. Знаете ли вы кого-нибудь по имени Дювин?

– Дювин? – задумчиво повторила она. – Нет, не могу припомнить.

– И вы никогда не слышали, чтобы ваш муж упоминал это имя?

– Никогда.

– Знаете ли вы кого-нибудь по имени Белла?

Задавая этот вопрос, он пристально наблюдал за мадам Рено, стараясь обнаружить на ее лице признаки смятения или замешательства, но она лишь покачала головой. Следователь продолжал:

– Знаете ли вы, что вчера вечером у вашего мужа был посетитель?

Теперь он увидел легкую краску на щеках мадам Рено, но она спокойно ответила:

– Нет. Кто это был?

– Женщина.

– В самом деле?

Но следователь не стал задерживаться на этом вопросе. Вряд ли мадам Дюбрей имела какое-нибудь отношение к убийству, а ему не хотелось травмировать мадам Рено больше, чем того требовала необходимость.

Он вопросительно посмотрел на комиссара, и тот кивнул в знак согласия перейти к другим вопросам. Следователь встал, пересек комнату и вернулся со стеклянным кувшином, который мы видели в сарайчике. Он достал из него нож, которым было совершено убийство.

– Мадам, – произнес он мягко, – узнаете ли вы это?

Она тихо вскрикнула.

– Да, это мой нож.

Тут она увидела окрашенное кровью лезвие и отпрянула, ее глаза расширились от ужаса.

– Это... кровь?

– Да, мадам. Ваш муж был убит этим предметом.

Следователь быстро спрятал нож.

– Вы абсолютно уверены, что это тот самый нож, который лежал на вашем туалетном столике прошлой ночью?

– О да. Это подарок моего сына. Во время войны он был в авиации. – В ее голосе звучала материнская гордость. – Нож сделан из авиационной стали и подарен мне сыном в память о его службе в армии.

– Я понимаю, мадам. Тогда возникает еще один вопрос. Где сейчас ваш сын? Необходимо немедленно послать ему телеграмму.

– Жак? Он на пути в Буэнос-Айрес.

– Что?

– Да. Мой муж дал ему вчера телеграмму. До этого он послал его по делу в Париж, но вчера выяснилось, что сыну надо без отлагательств ехать в Южную Америку. Прошлой ночью из Шербура в Буэнос-Айрес отплывал пароход, и муж уведомил сына телеграммой о необходимости уехать с этим пароходом.

– Знаете ли вы что-нибудь о деле в Буэнос-Айресе?

– Нет, мосье, я ничего об этом не знаю, но Буэнос-Айрес не был конечной точкой путешествия. Оттуда он должен был ехать в Сантьяго.

В один голос следователь и комиссар воскликнули:

– Сантьяго! Опять Сантьяго!

В тот момент, когда все мы были удивлены упоминанием Сантьяго, Пуаро подошел к мадам Рено. Во время разговора он стоял у окна, полностью погруженный в свои мысли, и вряд ли внимательно следил за происходящим. С поклоном он остановился около кровати.

– Pardon, мадам, позвольте мне осмотреть ваши руки.

Мадам Рено, хотя и немного удивленная, протянула ему руки. Вокруг ее кистей были глубокие красные полосы, оставленные веревкой.

Мне показалось, что огонек волнения исчез из его глаз, когда он закончил осмотр.

– Должно быть, вам было очень больно? – грустно спросил он.

Следователь взволнованно перебил его:

– Надо немедленно связаться по радио с молодым мосье Рено. Необходимо узнать все, что он может рассказать о своем путешествии в Сантьяго. – Он запнулся. – Если бы мосье Жак был здесь, нам не пришлось бы причинять вам столько страданий, мадам.

– Вы имеете в виду опознание тела моего мужа? – тихо спросила мадам Рено.

Следователь кивнул головой.

– Я сильная женщина, мосье. Я вынесу все, что от меня потребуется. Я готова это сделать сейчас же.

– О, завтра тоже будет еще не поздно. Уверяю вас...

– Я предпочитаю покончить с этим сразу.

На ее лице отразилось душевное горе.

– Доктор, будьте добры, дайте мне руку.

Доктор поспешил к ней и накинул плащ на плечи. Все медленно спустились вниз. Комиссар Бекс вышел вперед, чтобы открыть дверь в сарайчик. Минуты через две мадам Рено показалась в дверном проеме. Она была очень бледна, но решительна. Прежде чем взглянуть на тело, она подняла руку к лицу.

– Минуту, мосье, сейчас я соберусь с духом.

Мадам Рено опустила руку и посмотрела на мертвого.

И тут удивительное самообладание, так помогавшее следствию, оставило ее.

– Поль! – закричала она. – Мой муж! О боже!

И, качнувшись вперед, она без сознания упала на землю.

В то же мгновение Пуаро оказался около нее. Он приподнял веко, пощупал пульс. Когда убедился, что она в самом деле в обмороке, отошел в сторону. Схватив меня за руку, он прошептал:

– Мой друг, я полнейший дурак! Если когда и звучали любовь и горе в голосе женщины, я их сейчас слышал. Моя идея была ошибочна. Eh bien![43] Начну сначала.

6

МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Доктор и следователь Оте понесли бездыханную женщину в дом. Комиссар смотрел им вслед, качая головой.

– Pauvre femme[44], – пробормотал он себе под нос. – Удар слишком силен. К сожалению, ничем нельзя ей помочь. Теперь, мосье Пуаро, давайте пройдем на место преступления.

– Как вам угодно, мосье Бекс.

Мы вернулись в дом и вышли на улицу через парадную дверь. Проходя по дому, Пуаро посмотрел на лестницу и недовольным голосом произнес:

– Мне не верится, что слуги ничего не слышали. Когда трое людей спускаются по этой лестнице, скрип может разбудить даже мертвого!

– Вы забыли, что это было среди ночи. Все крепко спали.

Но Пуаро раздраженно ворчал, не желая согласиться с этим объяснением. На повороте аллеи он остановился и посмотрел на дом.

– Прежде всего, что побудило преступников войти в дом через парадную дверь? Ведь было маловероятно, что это удастся. Скорее они должны были бы попробовать взломать окно.

– Но все окна на первом этаже были заперты железными ставнями, – возразил комиссар.

Пуаро указал на второй этаж.

– Это окно спальни, где мы только что были, не так ли? Посмотрите: забраться туда по этому дереву – сущие пустяки.

– Возможно, – согласился комиссар. – Но они не могли этого сделать, не оставив следов на клумбе.

Я почувствовал справедливость его слов. По обе стороны ступенек, ведущих к парадной двери, находились большие овальные клумбы с алой геранью. Дерево, о котором шла речь, росло на краю одной из клумб, и к нему невозможно было подобраться не наступив на нее.

– Видите ли, – продолжал комиссар, – вследствие сухой погоды и на тропинках, и на аллее не осталось никаких следов, но совсем другое дело рыхлая земля на клумбах.

Пуаро подошел к клумбе и стал внимательно изучать ее. Как и говорил Бекс, земля на клумбе была ровной. Нигде не виднелось никаких углублений.

Как будто бы удовлетворенный, Пуаро кивнул, и мы пошли прочь. Но вдруг он устремился к другой клумбе и стал ее осматривать.

– Мосье Бекс! – позвал он. – Посмотрите. Здесь много следов.

Комиссар присоединился к нему и улыбнулся.

– Дорогой мосье Пуаро, без сомнения, это следы сапог садовника. Во всяком случае, это не имеет никакого значения, так как с этой стороны нет дерева, а следовательно, и никакой возможности забраться на верхний этаж.

– Верно, – сказал Пуаро сухо – по-видимому, его самолюбие было задето. – Так вы считаете, что эти отпечатки не имеют никакого значения?

– Ни малейшего.

И тут, к моему полному удивлению, Пуаро произнес следующие слова:

– Я с вами не согласен. У меня есть маленькая надежда, что эти следы – самое важное из того, что мы сегодня видели.

Мосье Бекс ничего не сказал, только пожал плечами. Он был слишком учтив, чтобы спорить с известным пожилым детективом.

– Продолжим? – спросил он.

– Конечно. Я могу заняться следами позже, – бодро ответил Пуаро.

Вместо того, чтобы идти по аллее прямо к воротам, Бекс свернул на одну из тропинок, которые расходились по парку. Она вела вверх по отлогому склону, огибая дом справа, и была обсажена каким-то кустарником. Неожиданно мы очутились на маленькой площадке, откуда открывался вид на море. Здесь находилась скамеечка и неподалеку от нее довольно ветхий навес. Немного дальше проходила граница виллы «Женевьева» – ровная линия низкого кустарника. Бекс пролез через него, и мы очутились на широкой открытой площадке. Я огляделся, увиденное изумило меня.

– Да это же поле для игры в гольф! – воскликнул я.

Бекс кивнул.

– Оно еще не доделано, – пояснил он, – его предполагалось открыть в следующем месяце. Утром один из рабочих здесь и обнаружил тело мосье Рено.

У меня перехватило дыхание. Слева от меня виднелась узкая яма. Около нее лицом вниз лежал человек. Сердце мое екнуло, и на мгновение в голову пришла дикая мысль, что трагедия повторилась. Но комиссар рассеял мои страхи, двинувшись вперед. Он громко и раздраженно произнес:

– И чем только занимаются полицейские? У них ведь есть строгий приказ никого сюда не пускать без соответствующих документов.

Человек, лежавший на земле, повернул голову.

– Но у меня они есть, – сказал он и медленно поднялся.

– Дорогой мосье Жиро! – воскликнул комиссар. – Я и не знал, что вы уже приехали. Следователь ждет вас с огромным нетерпением.

Имя известного детектива из Парижской сыскной полиции я слышал неоднократно, и с интересом посмотрел на него. Это был человек высокого роста, примерно тридцати лет от роду, с каштановыми волосами и усами и военной выправкой. В его поведении проскальзывала надменность, указывающая на то, что он полностью осознавал собственную значимость. Бекс познакомил нас, представив Пуаро первым. В глазах детектива появился огонек интереса.

– Я слышал о вас, мосье Пуаро, – сказал он. – Раньше вы были заметной фигурой. Но теперь другие методы.

– Однако преступления мало изменились, – мягко заметил Пуаро.

Я сразу понял, что Жиро настроен враждебно. Его приводила в негодование мысль, что Пуаро тоже занимается этим делом, и я чувствовал, что если Жиро и нападет на след, то скорее всего скроет это от нас.

– Следователь... – начал было Бекс. Но Жиро грубо его прервал:

– Плевал я на следователя! Важно все осмотреть, пока светло. Через полчаса здесь уже нельзя будет работать. Я все знаю об этом деле. Мои помощники в доме будут трудиться до утра. Но если мы найдем ключ к разгадке преступления, то только здесь. Это полицейские затоптали площадку? Я думал, что в наше время они лучше знают свое дело.

– Конечно, они его знают. Следы, на которые вы жалуетесь, оставлены рабочими, обнаружившими тело.

Жиро презрительно хмыкнул.

– Я нашел следы там, где все трое пробирались через кусты. Но преступники были хитры. Остались только отпечатки ботинок мосье Рено в середине, а по бокам все следы тщательно уничтожены. Правда, вряд ли можно было что-нибудь разглядеть на этой твердой земле, но они решили не рисковать.

– Вы ищете непосредственные улики? – спросил Пуаро.

Жиро пристально посмотрел на него.

– Разумеется.

Легкая улыбка появилась на губах старого детектива. Казалось, он хотел заговорить, но сдержался, наклонившись к лежавшей лопате.

– Несомненно, ею копали могилу, – сказал Жиро. – Но тут не за что зацепиться. Лопата принадлежит мосье Рено, а на человеке, который ею пользовался ночью, были перчатки. Вот они – он указал ногой на лежащие на земле испачканные глиной перчатки. – И они тоже принадлежат Рено или его садовнику. Уверяю вас, эти люди все продумали, не желая рисковать. Человек был заколот своим собственным ножом и положен в могилу, вырытую его же лопатой. Они старались не оставить никаких следов. Но я разоблачу их! Всегда остаются какие-нибудь улики, и я их найду.

Пуаро заинтересовался коротким сероватым куском свинцовой трубы, который валялся рядом с лопатой. Он осторожно тронул его пальцем.

– А это тоже принадлежит убитому? – спросил он, и мне показалось, что в его голосе прозвучала легкая ирония.

Жиро пожал плечами, показывая, что он не знает этого и знать не хочет.

– Этот предмет мог валяться здесь всегда. Во всяком случае, он меня не интересует.

– А мне, напротив, он кажется очень любопытным, – вкрадчиво сказал Пуаро.

Я догадался, что он просто хочет позлить парижского детектива, и если так, то это удалось. Жиро резко отвернулся, буркнув, что не может тратить время впустую. Он нагнулся и снова принялся тщательно исследовать землю.

Видимо, в это время какая-то мысль неожиданно возникла у Пуаро, он перешагнул кустарник и попробовал открыть дверь сарайчика, стоявшего у границы виллы.

– Он заперт, – сказал через плечо Жиро, – там садовник держит всякий хлам. Лопата взята не оттуда, а из сарая для инструментов около дома.

– Великолепно, – восторженно прошептал мне комиссар. – Он здесь не более получаса, а уже все знает! Что за человек! Несомненно, Жиро – величайший детектив современности.

Хотя я всем сердцем невзлюбил Жиро, все же в глубине души был поражен. Этот человек излучал деловитость. Я не мог не чувствовать, что Пуаро до сих пор ничем не отличился, и это меня раздражало. Казалось, он все время занимается пустыми и глупыми вещами, не имеющими никакого отношения к делу. Тут Пуаро неуверенным тоном спросил:

– Мосье Бекс, будьте добры, скажите, что означает эта белая линия вокруг ямы? Это сделано полицией?

– Нет, мосье Пуаро, это связано с гольфом. Линия показывает, что здесь будет сооружаться бункер.

– Бункер? – Пуаро повернулся ко мне. – Это яма с песком и насыпью с одной стороны, не так ли?

Я подтвердил.

– Мосье Рено, без сомнения, играл в гольф?

– Да, он был хорошим игроком. Работа здесь двигалась именно благодаря ему, его большим пожертвованиям. Он даже участвовал в составлении проекта.

Пуаро задумчиво кивнул. Потом заметил:

– Преступники выбрали не слишком удачное место, чтобы спрятать тело. Они должны были понимать, что его обнаружат сразу, как только начнутся работы.

– Совершенно верно, – победно воскликнул Жиро. – Это доказывает, что преступники были не знакомы с местностью. Это отличная косвенная улика.

– Да, – неуверенно сказал Пуаро, – тот, кто знает местность, не станет прятать здесь тело, если только он не хочет, чтобы его обнаружили. А это совершенно нелепо, не так ли?

Жиро даже не потрудился ответить.

– Да, – разочарованным голосом продолжал Пуаро. – Да, несомненно, нелепо!

7

ТАИНСТВЕННАЯ МАДАМ ДОБРЕЙЛЬ

Когда мы направились обратно к дому, комиссар Бекс извинился и покинул нас, объяснив, что должен немедленно сообщить следователю о прибытии Жиро. Вслед за ним Пуаро объявил, что увидел все, что хотел, и намерен удалиться, чему Жиро явно обрадовался. Покидая поле для гольфа, мы бросили прощальный взгляд на Жиро. Он ползал на четвереньках, продолжая поиски улик с такой тщательностью, что я не мог им не восхищаться. Пуаро угадал мои мысли, потому что, как только мы остались одни, он заметил с иронией:

– Наконец-то вы увидели настоящего детектива, который привел вас в восхищение: человек-ищейка! Не так ли, мой друг?

– Во всяком случае, он занимается делом! – сухо сказал я. – Если там что-нибудь есть, он найдет. В то время как вы...

– Eh bien! Я тоже кое-что нашел! Например, кусок свинцовой трубы.

– Чепуха, Пуаро. Вы хорошо знаете, что это не относится к делу. Я имел в виду прямые улики, как, например, следы ног, которые безошибочно приведут нас к убийцам.

– Mon ami, улика длиной в два фута не менее ценна, чем улика в два миллиметра. Только романтики считают, что все важные улики бывают крохотных размеров. Что касается свинцовой трубы, то вы говорите, что она не имеет отношения к преступлению, потому что так сказал Жиро. Но он мог ошибаться, и я готов доказать это. Но оставим эту тему. Пусть Жиро занимается своими поисками, а я – своими догадками. Дело выглядит довольно простым. И все же... и все же, mon ami, я недоволен. И знаете, почему? Из-за того, что ручные часы спешат на два часа. И, кроме того, есть всякие мелочи, которые не вписываются в общую картину. Например, если целью убийства была месть, почему они не убили его спящим и не покончили с этим делом разом?

– Им были нужны «секретные бумаги», – напомнил я ему.

С недовольным видом Пуаро стряхнул с рукава пылинку.

– Ну и где же эти «секретные бумаги»? Возможно, довольно далеко, так как они приказали ему одеться. И все же он найден убитым поблизости, на расстоянии слышимости выстрела от дома. И опять же нож оказался под рукой по чистой случайности.

Нахмурившись, он замолчал, а потом продолжал:

– Почему слуги ничего не слышали? Им дали снотворное? Был ли у них соучастник, и не он ли позаботился о том, чтобы парадная дверь была открыта? Интересно...

Он резко остановился. Мы подошли к аллее рядом с домом. Внезапно Пуаро повернулся ко мне.

– Мой друг, я должен вас удивить и обрадовать! Я принял близко к сердцу ваши упреки! Мы будем изучать отпечатки обуви.

– Где?

– Там, на правой клумбе. Мосье Бекс говорит, что это следы садовника. Посмотрим, так ли это. Глядите, он движется сюда с тележкой.

В самом деле, какой-то старик с садовой тележкой, нагруженной саженцами, пересекал аллею. Пуаро позвал его, и он, оставив тележку, направился к нам прихрамывая.

– Мы что, будем брать у него отпечатки сапог, чтобы сравнить с теми следами? – пошутил я. Но моя вера в Пуаро стала немного оживать. Если он считает важными отпечатки сапог на правой клумбе, возможно, в них и кроется ключ к разгадке.

– Именно, – сказал Пуаро.

– Но не покажется ли ему это странным?

– Он и не догадается.

Мы не могли продолжать разговор, так как старик уже приблизился.

– Вам что-нибудь нужно, мосье?

– Да. Вы уже давно работаете здесь садовником, не так ли?

– Двадцать четыре года, мосье.

– И как вас зовут?

– Огюст, мосье.

– Меня восхитила эта роскошная герань. Она великолепна. Давно ли она посажена?

– Довольно давно. Но, конечно, чтобы содержать клумбы в порядке, надо не только аккуратно срезать отцветшую герань, надо время от времени сажать новые растения и удалять увядшие.

– Вчера вы посадили несколько новых растений, не так ли? Те, в середине, и еще на другой клумбе.

– Мосье очень наблюдателен. Нужно, чтобы прошел день или два, чтобы они прижились. Да, вчера вечером я посадил на каждой клумбе по десять новых растений. Мосье, конечно, знает, что растения нельзя сажать при жарком солнце. – Огюст был очарован вниманием Пуаро и не прочь поболтать.

– Вон там я вижу прекрасный экземпляр, – показал Пуаро. – Не могли бы вы срезать его для меня?

– Ну, конечно, мосье. – Старик шагнул на клумбу и осторожно срезал растение, которым восхищался Пуаро.

Пуаро рассыпался в благодарностях, и Огюст ушел к своей тележке.

– Видите? – сказал с улыбкой Пуаро, указывая на углубление, оставленное сапогом садовника. – Все довольно просто.

– Я не догадался...

– Что сапоги оставляют отпечатки? Вы недостаточно пользуетесь своими серыми клеточками. Ну что вы скажете об этом отпечатке?

Я внимательно осмотрел клумбу.

– Все следы оставлены одним и тем же сапогом, – сказал я после внимательного осмотра.

– Вы так думаете? Eh bien! Я согласен с вами, – сказал Пуаро.

Казалось, что ему это более не интересно и что он уже думает о чем-то другом.

– Во всяком случае, – заметил я, – в вашем улье теперь на одну пчелу меньше.

– Mon Dieu! Что за выражение! Что оно означает?

– Я хотел сказать, что теперь вы забудете об этих отпечатках.

К моему удивлению, Пуаро покачал головой.

– Нет-нет, mon ami. Наконец-то я на верном пути. Я все еще в потемках, но, как я уже намекал Бексу, отпечатки сапог – самое важное и интересное в этом деле. Не удивлюсь, если бедный Жиро не обратил на них никакого внимания.

В этот момент открылась парадная дверь, и Оте с комиссаром спустились по ступенькам.

– О, мосье Пуаро, а мы шли за вами, – сказал следователь. – Становится уже темно, а мне хотелось бы еще зайти в гости к мадам Дюбрей. Без сомнения, смерть мосье Рено ее очень огорчит. Но, может быть, мы узнаем у нее о какой-нибудь подробности. Эти «секретные бумаги», которые Рено не доверил своей жене, возможно, спрятаны у женщины, любовь к которой так зачаровала его. Мы знаем слабости наших самсонов, не так ли?

Больше никто ничего не сказал, и мы двинулись под гору. Пуаро со следователем шагали впереди, а мы с комиссаром шли следом.

– Без сомнения, рассказ Франсуазы в основном верен, – доверительно заметил он. – Я навел справки. За последние шесть недель, то есть со времени приезда мосье Рено в Мерлинвиль, мадам Дюбрей вносила на свой счет в банке большие суммы денег. Всего она внесла двести тысяч франков!

– Боже, – произнес я, подсчитав, – это около четырех тысяч фунтов!

– Именно. Да, вне сомнения, он был безумно влюблен. Но посмотрим, доверил ли он ей свои «секретные бумаги». Следователь надеется, но я не разделяю его оптимизма.

Разговаривая, мы шли по переулку к развилке дороги, где утром останавливался наш автомобиль. И только теперь до меня дошло, что домик, откуда выходила та красивая девушка, и был виллой «Маргерит», где жила таинственная мадам Дюбрей.

– Она живет здесь много лет, – сказал комиссар, кивая головой в сторону дома, – очень тихо, очень скромно. Кажется, у нее нет ни друзей, ни родственников, только знакомства, которые она завязала в Мерлинвиле. Она никогда не рассказывает ни о прошлом, ни о своем муже. Никто даже не знает, жив он или мертв. Вы поняли, она окружена тайной.

Я кивнул, испытывая все больший интерес:

– А... дочь? – осмелился спросить я.

– По-настоящему красивая девушка, скромная, искренняя. Чувствуешь к ней жалость, потому что она, вероятно, ничего не знает о прошлом родителей. Но человека, который захочет попросить ее руки, это обязательно будет интересовать, и тогда... – комиссар выразительно пожал плечами.

– Но это не ее вина! – воскликнул я, чувствуя, как во мне закипает негодование.

– Да, но женились бы вы на ней? Всякий мужчина щепетилен в отношении предков своей жены.

Наш спор прервался, так как мы подошли к двери. Мосье Оте позвонил. Прошло несколько минут, затем послышался звук шагов, и дверь открылась. На пороге появилась моя утренняя богиня. Увидев нас, она мертвенно побледнела, ее глаза расширились от мрачных предчувствий. Не было сомнений, она испугалась!

– Мадемуазель Дюбрей, – сказал Оте, снимая шляпу с головы, – нам бесконечно жаль беспокоить вас, но требования закона... вы понимаете? Передайте мой поклон вашей матушке. Не будет ли она так любезна уделить нам несколько минут для беседы?

Мгновение девушка стояла без движения. Ее левая рука была прижата к груди, будто хотела успокоить внезапное и болезненное биение сердца. Но она овладела собой и сказала тихим голосом:

– Я пойду спрошу. Пожалуйста, подождите.

Она пошла в комнату, находившуюся слева от холла, и мы услышали ее приглушенный шепот. Затем другой голос похожего тембра, в мягкости которого чувствовалась немного более жесткая интонация, произнес:

– Ну разумеется. Попроси их войти.

В следующую минуту мы оказались лицом к лицу с таинственной мадам Дюбрей.

Она была значительно ниже дочери, более полная, но с такой же грациозной фигурой. Темные волосы, причесанные на прямой пробор, придавали мадам Дюбрей сходство с мадонной. Голубые глаза и длинные ресницы. Хотя она была уже не молодой, ей удалось сохранить очарование, не зависящее от возраста.

– Вы желали видеть меня, мосье? – спросила она.

– Да, мадам. – Оте кашлянул, прочищая горло. – Я расследую дело о смерти мосье Рено. Конечно, вы об этом слышали?

Она молча наклонила голову. Выражение ее лица при этом не изменилось.

– Мы пришли спросить, не можете ли вы... э... пролить свет на обстоятельства дела?

– Я? – в ее голосе прозвучало удивление.

– Да, мадам. У нас есть основание предполагать, что вы регулярно посещали покойного на его вилле по вечерам. Это так?

– У вас нет права задавать мне такие вопросы.

– Мадам, я расследую убийство.

– Ну и что? Я не имею к убийству никакого отношения.

– Мадам, в настоящий момент мы этого и не утверждаем. Но вы хорошо знали покойного. Не говорил ли он вам доверительно, что ему угрожает опасность?

– Никогда.

– Не упоминал ли он о своей жизни в Сантьяго и о врагах, которые у него там могли остаться?

– Нет.

– Можете ли вы оказать нам хоть какую-нибудь помощь?

– Боюсь, что нет. Я вообще не понимаю, почему вы пришли ко мне. Неужели его жена не может рассказать вам то, что вы хотите? – в ее голосе прозвучала тонкая ирония.

– Мадам Рено рассказала нам все, что могла.

– А... – произнесла протяжно мадам Дюбрей. – Интересно...

– Что вас интересует, мадам?

– Ничего.

Следователь посмотрел на нее. Он осознавал, что сражается с сильным противником.

– Вы настаиваете на своем заявлении, что мосье Рено ничего вам не сообщал?

– Почему вам кажется вероятным, что он мог бы что-то мне сообщить?

– Потому, мадам, – сказал мосье Оте с рассчитанной жестокостью, – что мужчина говорит любовнице то, что он не всегда говорит жене.

– О! – она вскочила. В ее глазах сверкал огонь. – Мосье, вы оскорбляете меня! Да еще в присутствии моей дочери! Я ничего не могу вам сказать. Будьте добры, покиньте мой дом!

Победа, несомненно, осталась за ней. Словно пристыженные школьники, мы покинули виллу «Маргерит». Следователь что-то зло бормотал себе под нос. Пуаро, казалось, погрузился в раздумья. Вдруг он встрепенулся и спросил у Оте, нет ли поблизости отеля.

– В этой части города есть небольшая гостиница – отель «Дю Бан». Она находится в нескольких сотнях ярдов вниз по дороге. Не исключено, что там можно почерпнуть полезную информацию для расследования. Полагаю, мы увидимся завтра утром?

– Спасибо, мосье Оте.

Мы расстались с взаимными любезностями. Я и Пуаро направились в Мерлинвиль, а остальные возвратились на виллу «Женевьева».

– Французская полицейская система великолепна, – сказал Пуаро, глядя им вслед. – Просто удивительно, какой информацией они располагают о каждом, они знают все до банальных подробностей. Хотя мосье Рено жил здесь только шесть недель, они прекрасно знакомы со всеми его вкусами и привычками, в одну минуту они могут сообщить о материальном положении мадам Дюбрей и о том, какие суммы она вносила в последнее время на банковский счет! Без сомнения, ведение досье – великое дело. Но что это? – Он резко повернулся.

По дороге за нами бежала стройная девушка. Это была Марта Дюбрей.

– Прошу прощения, – задыхаясь, крикнула она, подбегая к нам. – Я... я не должна была этого делать, я знаю. Не говорите ничего моей матери. Но верно ли, что перед смертью мосье Рено обратился к детективу и что это – вы?

– Да, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро. – Все совершенно верно. Но как вы об этом узнали?

– Франсуаза сказала нашей служанке Амели, – покраснев, объяснила Марта.

Пуаро поджал губы.

– Секретность немыслима в таких делах. Но это не имеет значения. Итак, мадемуазель, что же вы хотите узнать?

Девушка колебалась. Казалось, она очень хотела что-то спросить, но боялась.

– Подозревают ли... кого-нибудь?

Пуаро пристально посмотрел на нее и уклончиво ответил:

– Конечно, подозревают, мадемуазель.

– Да, я знаю, но кого-нибудь определенного?

– Почему вас это интересует?

Казалось, девушка была испугана своим вопросом. Сразу же мне на ум пришли произнесенные раньше слова Пуаро: «Девушка с тревожными глазами».

– Мосье Рено всегда был очень добр ко мне, – наконец ответила она. – Естественно, что меня это интересует.

– Понимаю, – сказал Пуаро. – Итак, мадемуазель, подозрение падает на двух людей.

– На двух?

Я бы мог поклясться, что в ее голосе послышалось облегчение.

– Их имена неизвестны, но предполагают, что они чилийцы из Сантьяго. Теперь, мадемуазель, вы видите, что значит быть молодой и красивой! Я выдал вам профессиональную тайну!

Девушка весело засмеялась и побежала прочь, напоминая юную амазонку. Я пристально смотрел ей вслед.

– Mon ami, – с мягкой иронией сказал Пуаро, – неужели мы останемся прикованными к этому месту только потому, что вы увидели молодую красивую женщину и у вас закружилась голова?

Я засмеялся и извинился.

– Но она действительно красива, Пуаро. Любому извинительно потерять из-за нее покой.

К моему удивлению, Пуаро очень серьезно покачал головой.

– Эх, mon ami, не увлекайтесь Мартой Дюбрей. Эта девушка не для вас! Поверьте старому Пуаро!

– Но почему?! – воскликнул я. – Комиссар уверял меня, что она так же добра, как и красива! Сама добродетель!

– У многих тягчайших преступников, которых я знал, были лица ангелов, – поучительно заметил Пуаро. – Патологические наклонности легко могут сочетаться с лицом мадонны.

– Пуаро, – ужаснувшись, прошипел я, – неужели вы подозреваете этого невинного ребенка?

– Та-та-та! Не надо волноваться! Я не говорил, что подозреваю ее. Но вы должны признать, что ее волнение и интерес к этому делу довольно необычны.

– На этот раз я вижу дальше, чем вы, – возразил я. – Она волнуется не за себя, а за мать.

– Мой друг, – сказал Пуаро, – как всегда, вы ничего не видите. Мадам Дюбрей может прекрасно о себе позаботиться, ее дочери нечего волноваться. Я сознаюсь, что немножко дразнил вас, но повторяю искренний совет: не увлекайтесь этой девушкой. Она не для вас! Я, Эркюль Пуаро, знаю это! Sacré! Если бы только я мог вспомнить, где видел это лицо?

– Какое лицо? – удивленно спросил я. – Дочери?

– Нет. Матери.

Заметив мое удивление, он многозначительно кивнул.

– Ну да – именно так. Это было давно, когда я еще служил в бельгийской полиции. Я никогда не видел эту женщину, но я видел ее фотографию и в связи с каким-то делом. По-моему...

– Да?

– Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, это было дело об убийстве.

8

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Мы рано собрались на вилле на следующее утро. На этот раз полицейский у ворот не преградил нам дорогу. Наоборот, он вежливо отсалютовал, и мы прошли к дому. Горничная Леони как раз спускалась вниз по лестнице и, оказалось, была не прочь немного поболтать.

Пуаро осведомился о здоровье мадам Рено.

Леони покачала головой.

– Она ужасно расстроена, la pauvre dame![45] Она ничего не ест – просто ничего! И бледна как привидение. Сердце разрывается, как посмотришь на нее. Я бы не стала так убиваться по человеку, который обманывал меня с другой женщиной!

Пуаро сочувственно кивнул.

– То, что вы говорите, весьма справедливо, но что поделаешь? Сердце любящей женщины прощает нанесенные ему удары. Но все же, я уверен, у них были в последние несколько месяцев многочисленные сцены, полные взаимных упреков!

Леони снова покачала головой.

– Никогда, мосье. Никогда я не слыхала, чтобы мадам высказала протест или хотя бы упрек! У нее терпение и характер ангела, совершенно противоположный характеру мужа.

– Значит, мосье Рено не обладал ангельским характером?

– Далеко нет. Когда он сердился, весь дом знал об этом. В тот день, когда он поссорился с мосье Жаком, – боже мой, их можно было слышать на базарной площади, так громко они кричали!

– В самом деле? – спросил Пуаро. – А когда была эта ссора?

– О, это случилось как раз перед отъездом мосье Жака в Париж. Он чуть не опоздал на поезд. Он вышел из библиотеки и схватил свой чемодан, стоявший в холле. Поскольку автомобиль был в ремонте, ему пришлось бежать на станцию. Я вытирала пыль в гостиной и видела, как он прошел мимо, лицо у него было белое-белое, а на щеках красные пятна. Ах, уж и зол он был!

Леони явно наслаждалась своим рассказом.

– А спор у них о чем шел?

– Этого-то я и не знаю, – призналась Леони. – Правда, они кричали, но их голоса были такими громкими и говорили они так быстро, что их мог бы понять только человек, хорошо владеющий английским. Но хозяин... он был как грозовая туча весь тот день! Все ему не нравилось.

Звук закрываемой двери наверху оборвал поток слов Леони.

– А Франсуаза-то меня ждет! – воскликнула она, вспомнив о своих обязанностях. – Эта старушенция всегда ругается.

– Одну минуту, мадемуазель! Где сейчас следователь?

– Они все пошли посмотреть на автомобиль в гараже. Господин комиссар думает, что им могли воспользоваться в ночь убийства.

– Quelle idée? – прошептал Пуаро, когда девушка исчезла.

– Вы хотите пойти и присоединиться к ним?

– Нет, я подожду их возвращения в гостиной. В такое жаркое утро там, надеюсь, прохладно.

Спокойствие Пуаро было для меня не совсем понятным.

– Если вы не возражаете... – начал я и замолчал.

– Нисколько. Вы хотите заняться расследованием самостоятельно, да?

– Ну, мне бы хотелось взглянуть на Жиро, если он где-нибудь здесь, и узнать, что он придумал.

– Человек-ищейка, – прошептал Пуаро, откидываясь назад в удобное кресло и закрывая глаза. – Пожалуйста, мой друг. Всего доброго.

Я не спеша вышел из парадного входа и повернул вверх по дорожке, по которой мы шли вчера. Действительно было жарко. Я решил самостоятельно осмотреть место преступления. Однако я не прошел прямо к нему, а свернул в кусты, с тем, чтобы выйти на поле для гольфа правее ярдов на сто или даже подальше. Если Жиро там, мне хотелось бы понаблюдать за его приемами издали, прежде чем он обнаружит мое присутствие. Но кусты здесь были гораздо гуще, и я с большим трудом пролез через них. Наконец я выбрался на поле для гольфа, но так неожиданно и энергично, что налетел на молодую даму, которая стояла спиной к зарослям.

Нет ничего удивительного в том, что она приглушенно вскрикнула, я тоже издал восклицание изумления, поскольку это была моя попутчица с поезда – Синдерелла!

Удивление было взаимным.

– Вы! – воскликнули мы одновременно.

Молодая особа пришла в себя первой.

– Здрасте, я ваша тетя! – воскликнула она. – Что вы здесь делаете?

– Если на то пошло, то что вы здесь делаете? – отпарировал я.

– Когда я видела вас в последний раз позавчера, вы трусили домой, в Англию, как паинька-мальчик. Вам что, дали сезонный билет для поездок туда и обратно вместо члена вашего парламента?

Я сделал вид, что не услышал конца фразы.

– Кстати, как поживает ваша сестра? – спросил я.

И был вознагражден белозубой улыбкой.

– Как любезно с вашей стороны спросить о ней! С сестрой все в порядке, благодарю вас.

– Она здесь, с вами?

– Сестра осталась в городе, – ответила девушка с достоинством.

– Я не верю, что у вас есть сестра, – засмеялся я. – Если она у вас даже и есть, то ее зовут Сатаной!

– А вы помните мое имя? – спросила она с улыбкой.

– Синдерелла. Но вы теперь скажете мне свое настоящее имя, не правда ли?

Она отрицательно покачала головой с лукавым видом.

– Даже не скажете, зачем вы здесь находитесь?

– Я полагаю, что вы слыхали о людях «на отдыхе».

– На дорогом французском морском курорте?

– Можно и тут устроиться дешево, если знаешь, куда обратиться.

Я пристально посмотрел на нее:

– И все же у вас не было намерения ехать сюда, когда я встретил вас два дня назад.

– У всех бывают такие странности, – сказала Синдерелла напыщенно. – Ну теперь я рассказала достаточно. Маленькие мальчики не должны быть слишком любопытными. Вы все еще мне не сказали, что вы здесь делаете. Небось, притащили с собой члена парламента порезвиться на пляже.

Я покачал головой.

– Не отгадали. Помните, я говорил, что мой давний друг детектив?

– Да.

– И, возможно, вы слышали о преступлении, совершенном здесь, на вилле «Женевьева»?

Она уставилась на меня. Грудь ее вздымалась, а глаза сделались большими и круглыми.

– Вы хотите сказать, что участвуете в расследовании?

Я кивнул. Не было никакого сомнения, что я удивил Синдереллу. Ее чувства, когда она смотрела на меня, были слишком уж очевидны. В течение нескольких секунд она молчала. Потом воскликнула:

– Вот это интересно! Понесите меня туда на ручках. Я хочу видеть эти ужасы.

– Что вы хотите сказать?

– То, что говорю. Господи, разве я не рассказывала вам, что души не чаю в преступлениях? Как вы думаете, почему я подвергаю опасности свои щиколотки, шагая в туфлях на высоких каблуках по этой глине? Я ведь рыскаю здесь уже несколько часов. Пыталась проникнуть в дом через парадный вход, так эта старая растяпа – французский жандарм и слушать не захотел. Я думаю, что Елена Прекрасная, Клеопатра и Мария Стюарт – все в одном лице – не достигли бы с ним никаких результатов! Мне действительно ужасно повезло, что я встретила вас. Пойдемте, покажите мне все как полагается.

– Но постойте, подождите минутку, я не могу этого сделать. Никого внутрь не пускают.

– А разве вы и ваш друг не шишки?

Мне не хотелось сразу признаваться в своей малозначимости, и я спросил полушутя:

– А почему вы проявляете к этому делу такой большой интерес? И что конкретно вы хотели бы увидеть?

– О, абсолютно все! Место, где произошло убийство, оружие, мертвое тело, отпечатки пальцев и другие интересные вещи. Мне никогда раньше не случалось попадать в гущу событий, связанных с убийством. Этих впечатлений мне хватит на всю жизнь.

Такая кровожадность вызвала у меня легкий приступ тошноты. Я читал о толпах женщин, которые осаждают здания судов, когда судят какого-нибудь несчастного за преступление, наказуемое смертной казнью. Иногда я спрашивал себя, какими же должны быть эти женщины? Теперь я знаю. Они все похожи на Синдереллу: молодые, охваченные жаждой нездоровых впечатлений, сенсаций, добытых любой ценой, потерявшие всякую скромность и благородные чувства. Это странное увлечение заинтересовало меня против собственной воли. И все же в глубине души я сохранял первое впечатление: хорошенькое личико, а за ним кровожадные мысли!

– Бросьте задаваться, – неожиданно сказала девица. – И не напускайте на себя важность. Когда вас приглашали на эту работу, разве вы отворачивали нос в сторону и заявляли, что не хотите быть замешаны в это грязное дело?

– Да, но...

– А если бы вы были здесь на отдыхе, разве вы не стали бы интересоваться местными происшествиями, как я? Конечно, стали бы.

– Я – мужчина, а вы – женщина.

– Женщина в вашем представлении – это некто прыгающий на стул и вопящий при виде мыши? У вас доисторические понятия. Но вы все-таки проводите меня и покажете все, не правда ли? Это может иметь для меня большое значение.

– Каким образом?

– Они не допускают сюда репортеров. И я могла бы урвать большой куш в одной из газет. Вы же знаете, как хорошо они платят за сенсационные сведения.

Я колебался. Она сунула маленькую теплую ручку в мою руку.

– Очень прошу, ну будьте добры.

Я капитулировал. В глубине души я чувствовал, что с удовольствием возьму на себя роль гида. В конце концов, меня совершенно не касалась моральная позиция девушки. Я немного нервничал по поводу того, как отнесется к этому следователь, но я подбодрял себя, думая, что ничего плохого выйти не может.

Сначала мы направились к месту, где был обнаружен труп. Там был поставлен полицейский, который вежливо отдал мне честь. Он видел меня накануне и ничего не спросил о моей спутнице. Вероятно, он принял ее за служебное лицо. Я объяснил Синдерелле, как было обнаружено тело. Она слушала внимательно, иногда задавая разумные вопросы. Затем мы направились в сторону виллы. Я продвигался довольно осторожно, поскольку, откровенно говоря, мне совсем не хотелось кого-нибудь встретить. Я провел девушку сквозь зеленую изгородь позади дома к сарайчику. Но тут я вспомнил, что вчера вечером, после того, как комиссар Бекс запер дверь, он оставил ключ у полицейского Маршо «на случай, если ключ потребуется Жиро, пока мы будем заняты в доме». Я подумал, что скорее всего детектив из Сюрте[46], после того, как он воспользовался ключом, вернул его снова Маршо. Оставив девушку за зеленой изгородью, я вошел в дом. Маршо стоял на посту возле дверей в гостиную. Оттуда доносились приглушенные голоса.

– Мосье нужен следователь Оте? Он в гостиной вновь допрашивает Франсуазу.

– Нет, – сказал я поспешно, – он мне не нужен. Но мне бы очень хотелось получить ключ от сарайчика, если это не противоречит правилам.

– Ну, конечно, мосье. – Он протянул мне ключ. – Вот он. Мосье следователь приказал, чтобы вам была оказана всевозможная помощь. Вы вернете мне его, когда покончите там с делами, вот и все.

– Конечно.

Я был приятно поражен, что в глазах Маршо, по крайней мере, я был такого же высокого ранга, как и Пуаро. Девушка ждала меня. Она вскрикнула от восторга, увидев в моей руке ключ.

– Так вы его достали все-таки?

– А как же, – ответил я спокойно. – Все равно вы знаете, что я делаю это в нарушение инструкции.

– Вы оказались просто душкой, и я не забуду этого. Пошли. Они не увидят нас из дома, нет?

– Подождите минутку, – сказал я, сдерживая ее. – Я не буду вам препятствовать, если вы действительно хотите туда войти. Но необходимо ли это? Вы видели место убийства, парк, виллу и слышали все подробности дела. Разве этого не достаточно для вас? Смотреть на мертвого будет страшно, и, знаете ли, неприятно.

Мгновение она смотрела на меня с выражением, которого я не мог толком понять. Затем рассмеялась.

– Мне нужны ужасы, – заявила она. – Пошли.

Мы молча подошли к двери сарайчика. Я открыл замок, и мы вошли внутрь. Я подошел к мертвому телу и легонько потянул простыню, как это делал Бекс вчера днем. Короткий, приглушенный крик сорвался с губ девушки. Я повернулся и увидел на ее лице ужас, все ее игривое, хорошее настроение моментально испарилось.

Она не послушалась моего совета и теперь была наказана. Но я чувствовал себя безжалостным. Пусть она пройдет через этот ужас, к которому так стремилась. Я осторожно повернул труп лицом вниз.

– Видите, – пояснил я, – его убили ударом в спину.

Она проговорила почти беззвучно.

– Чем его ударили?

Я кивнул в сторону стеклянного кувшина.

– Вон тем ножом.

Внезапно девушка покачнулась и рухнула на пол. Я бросился ей на помощь.

– У вас закружилась голова? Давайте выйдем отсюда. Это зрелище не для вас.

– Воды, – прошептала она. – Скорей воды.

Я оставил ее и бросился в дом. К счастью, никого из слуг поблизости не было. Я смог схватить стакан с водой и добавить туда несколько капель бренди из карманной фляжки. Девушка лежала там же, где я ее оставил. Несколько глотков воды с бренди привели ее в чувство удивительно быстро.

– Уведите меня отсюда, о, быстрее, быстрее! – простонала она дрожа.

Взяв Синдереллу под руку, я вывел ее на воздух. Она глубоко дышала.

– Теперь лучше. О, это было ужасно! Зачем вы только пустили меня туда?

Ее слова прозвучали так по-женски, что я не мог удержаться от улыбки. В глубине души я был доволен, что Синдерелле стало плохо. Это доказало, что она не такая уж толстокожая, как я думал. Ведь она чуть постарше ребенка, и ее любопытство, по всей вероятности, было ребячеством.

– Я делал все, стараясь остановить вас, вы знаете, – сказал я мягко.

– Думаю, что да. Ну, прощайте.

– Постойте-ка, вы не должны идти совершенно одна. Вы слишком слабы. Я настоятельно прошу разрешить мне проводить вас обратно в Мерлинвиль.

– Чепуха. Я себя уже прекрасно чувствую.

– А вдруг вы опять упадете в обморок? Нет-нет, я пойду с вами.

Но от этого предложения Синдерелла начала весьма энергично отказываться. В конце концов, она уступила. Мне было разрешено проводить ее до окраины городка. Мы повторили наш путь мимо места убийства и, сделав небольшой крюк, вышли на дорогу. На окраине, где начинались первые лавчонки, она остановилась и протянула руку.

– Прощайте, огромное спасибо за проводы.

– Вы уверены, что теперь хорошо себя чувствуете?

– Вполне, благодарю вас. Я надеюсь, у вас не будет неприятностей, что вы мне все показали?

Я успокоил ее.

– Ну, прощайте.

– До свидания, – поправил я. – Если вы квартируетесь здесь, то мы должны встретиться с вами снова.

Она подарила мне сверкающую улыбку.

– Пусть будет по-вашему. До свидания.

– Подождите секунду, вы не сказали мне свой адрес!

– О, я остановилась в отеле «Дю Фар». Отель маленький, но вполне приличный. Приходите повидаться со мной завтра.

– Обязательно приду, – сказал я, возможно, с излишней интимной интонацией.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а затем повернулся и направился к вилле. Я вспомнил, что не запер дверь сарайчика. К счастью, никто не заметил моей оплошности. Повернув ключ, я вынул его из замка и вернул Маршо. Возвращая ключ, я внезапно подумал, что, хотя Синдерелла и сообщила мне свой адрес, я все еще не знаю ее настоящего имени.

9

ЖИРО НАХОДИТ УЛИКИ

В гостиной я увидел следователя, который с деловым видом допрашивал старого садовника Огюста. Пуаро находился рядом. Оба приветствовали меня вежливыми поклонами и дружелюбными улыбками. Я тихонько опустился в кресло. Оте показал себя придирчивым и мелочным до крайности, но это не помогло ему добыть какие-либо важные факты.

Огюст признал, что садовые перчатки принадлежат ему. Он всегда надевает их, когда обрабатывает кусты ядовитой примулы. Но вот когда последний раз надевал их, не мог припомнить. Конечно, он их не хватился. Где они хранились? То в одном месте, то в другом. Лопата обычно стояла в маленьком сарайчике для садовых инструментов. Был ли он заперт? Конечно, его запирали. А где хранился ключ? Parbleu, он был чаще всего в двери! В сарайчике не было ничего ценного, что можно украсть. Кто же мог ожидать шайку бандитов и убийц? Во времена мадам графини – прежней хозяйки – такого никогда не случалось. Оте махнул рукой и закрыл папку. Старик понял, что допрос окончен, и с ворчанием пошел к выходу. Помня непонятный интерес Пуаро к следам на клумбе, я внимательно следил за Огюстом, когда он давал показания. Либо он не имел никакого отношения к преступлению, либо был отличным актером. Внезапно, как раз когда он приблизился к двери, меня осенила идея.

– Pardon, мосье Оте, – воскликнул я, – не разрешите ли задать один вопрос?

– Безусловно, мосье.

Я повернулся к Огюсту.

– Где вы храните свои садовые сапоги?

– Sac à papier![47] – проворчал старик. – У себя на ногах. Где же еще?

– А где они лежат ночью?

– Под моей кроватью.

– А кто их чистит?

– Никто. А зачем их чистить? Что я, молодой франт и хожу гулять на набережную? По воскресеньям я надеваю праздничные сапоги, а в другое время... – Он пожал плечами.

Обескураженный, я покачал головой.

– Ну и ну, – сказал следователь. – Мы не очень-то продвинулись вперед. Безусловно, нас задерживает отсутствие телеграфного ответа из Сантьяго. Кто-нибудь видел Жиро? Вот уж действительно кому недостает вежливости! Мне бы очень хотелось послать за ним и...

– Вам не придется далеко посылать, господин следователь.

Спокойный голос заставил всех вздрогнуть. Жиро стоял в саду и смотрел на нас через открытое окно.

Не торопясь он перешагнул подоконник и оказался у стола.

– Вот и я, господин следователь, к вашим услугам. Примите мои извинения по поводу запоздалого появления.

– Ничего, ничего, – пробормотал следователь, заметно смутившись.

– Конечно, я всего-навсего детектив, – продолжал Жиро. – Я ничего не смыслю в допросах. Но если бы я вел допрос, то постарался сделать это без открытого окна. Любой прохожий может легко подслушать все, что здесь происходит... Это между прочим.

Оте покраснел от злости. Было очевидно, что взаимной любви между следователем и детективом не предвидится. Они начали ссориться друг с другом с самого начала. Возможно, это было предрешено, ибо Жиро считал всех следователей дураками, а для Оте, относящемуся к своему служебному положению с уважением, небрежная манера парижского детектива не могла не быть оскорбительной.

– Eh bien, мосье Жиро, – сказал следователь довольно резко. – Без сомнения, вы время зря не теряли и принесли нам список злоумышленников! И теперь можете точно указать место, где они сейчас находятся!

Не обращая внимания на иронию, Жиро ответил:

– По крайней мере я знаю, откуда они взялись.

– Что вы сказали?

Жиро вынул из кармана два небольших предмета и положил их на стол. Мы столпились вокруг. Предметы были самые обыкновенные: окурок папиросы и незажженная спичка. Детектив резко повернулся к Пуаро.

– Что вы здесь видите? – спросил он.

В его тоне было что-то почти грубое. Я вспыхнул, но Пуаро остался спокойным. Он пожал плечами.

– Окурок папиросы и спичку.

– А о чем это вам говорит?

Пуаро развел руками.

– Это мне не говорит ни о чем.

– А! – сказал Жиро с удовлетворением в голосе. – Вы не изучили эти предметы. Спичка не обычная, по крайней мере в этой стране. К счастью, она не была зажжена. Я бы не смог опознать ее в противном случае. Очевидно, один из бандитов выбросил окурок папиросы и закурил вторично, уронив при этом одну спичку из коробка...

– А где же другая спичка? – спросил Пуаро.

– Какая спичка?

– Да та, которой он зажег папиросу. Вы тоже нашли ее?

– Нет.

– Быть может, вы не слишком тщательно искали?

– Не слишком тщательно искал? – на мгновение показалось, что детектив взорвется от гнева, но усилием воли он сдержал себя. – Я вижу, вы любите пошутить, мосье Пуаро. Но, во всяком случае, есть спичка или нет, окурка будет достаточно. Эта папироса из Южной Америки с гильзой из лакричной бумаги.

Пуаро поклонился. Заговорил комиссар:

– Окурок папиросы и спичка могли принадлежать и мосье Рено. Вспомните, он вернулся из Южной Америки только два года назад.

– Нет! – ответил его оппонент уверенно. – Я уже осмотрел все вещи мосье Рено. Папиросы, которые он курил, и спички, которыми он пользовался, совершенно другие.

– Вам не кажется странным, – сказал Пуаро, – что эти незнакомцы появились без оружия, перчаток и лопаты и так удачно нашли все эти предметы?

Жиро снисходительно улыбнулся.

– Безусловно, это странно. И без моей версии присутствия сообщника в доме необъяснимо.

– Ага! – воскликнул Оте. – Сообщник. Сообщник в доме!

– Или вне его, – сказал Жиро со странной улыбкой.

– Но ведь кто-то должен был их впустить? Мы не можем поверить, что они нашли дверь открытой благодаря невероятной удаче.

– D'accord[48], господин следователь. Дверь им открыли, но ее так же легко было открыть снаружи, как и изнутри, если у кого-то имелся ключ от дома.

– Но у кого есть такой ключ?

Жиро пожал плечами.

– Что касается ключа, то вряд ли тот, у кого он есть, признается. Но ключ мог быть у нескольких человек. У мосье Жака Рено, например. Действительно он находится на пути в Южную Америку, но он мог потерять свой ключ или у него могли его украсть. Потом, у нас есть садовник. Он много лет здесь служит. У одной из молодых служанок может быть возлюбленный. Снять оттиск с ключа и изготовить по нему новый ключ очень просто. Возможностей много. Есть еще одна персона, которая, насколько я могу судить, наверняка обладает таким ключом.

– Кто же это?

– Мадам Дюбрей, – сказал детектив сухо.

– Э-э! – произнес следователь. При этом лицо его сразу вытянулось. – Так вы тоже слыхали об этом, не так ли?

– Я слышу все, – пробасил Жиро самодовольно.

– Но есть одно обстоятельство, о котором, клянусь, вы не слыхали – сказал Оте, довольный тем, что может показать свою осведомленность, и не спеша рассказал о таинственном посетителе прошлой ночью, о чеке, выписанном на имя Дювина, и, наконец, протянул Жиро письмо, подписанное «Белла».

Жиро слушал молча, внимательно рассмотрел письмо и затем протянул его обратно.

– Все это очень интересно, господин следователь, но моя версия остается без изменений.

– А в чем состоит ваша версия?

– Я предпочитаю о ней сейчас не говорить. Вспомните, я ведь только начал вести расследование.

– Скажите мне, мосье Жиро, – сказал Пуаро неожиданно, – ваша версия допускает, что дверь могла быть открыта, но не объясняет, почему она была оставлена открытой. Когда убийцы уходили, разве не было бы для них естественным закрыть за собой дверь? Если бы полицейский случайно подошел к дому, как это порой делается, чтобы проверить, все ли в порядке, они могли быть обнаружены и схвачены на месте.

– Допустили ошибку. Я согласен с вами, они просто забыли об этом.

И тут, к моему изумлению, Пуаро произнес почти те же слова, которые он сказал Бексу вчера вечером:

– Но я не согласен с вами. Дверь была оставлена открытой или преднамеренно, или по необходимости, и любая версия, которая не признает этого факта, обречена на неудачу.

Мы все смотрели на него с чувством большого недоумения. Казалось бы, просчет в оценке вещественных доказательств – окурка и спички – должен был унизить Пуаро. Но он сидел перед нами довольный собой, как никогда, и не моргнув глазом читал нотацию великому Жиро.

Детектив крутил ус, насмешливо разглядывая моего друга.

– Вы со мной не согласны, ну что же. Тогда ответьте, что вас особенно поражает в этом деле? Мне хотелось бы знать ваше мнение.

– Есть одно обстоятельство, которое обращает на себя внимание особо. Скажите, мосье Жиро, вам ничего не кажется знакомым в этом деле? Оно вам ни о чем не напоминает?

– Я не могу сказать сразу. Хотя, мне кажется, что нет.

– Вы ошибаетесь, – сказал Пуаро спокойно. – Почти точно такое же преступление было совершено раньше.

– Когда? И где?

– Ах, этого, к сожалению, я не могу припомнить в данный момент, но я вспомню. Я надеялся, что вы сможете мне помочь.

Жиро скептически хмыкнул.

– Было много судебных дел, в которых фигурировали преступники в масках! Я не могу помнить все подробности, касающиеся их. Все преступления напоминают друг друга более или менее.

– Но есть такой факт, как индивидуальный почерк. – Пуаро лекторским тоном обратился к нам всем сразу. – Я говорю вам сейчас о психологии преступления. Мосье Жиро очень хорошо знает, что у каждого преступника имеется свой особый метод и что полиция, когда ее приглашают расследовать дело, скажем, об ограблении, всегда может довольно точно определить личность правонарушителя по методу, которым совершено преступление. Джепп сказал бы вам то же самое, Гастингс. Человек – существо неоригинальное. Он неоригинален в рамках закона, в своей повседневной личной жизни, но он равным образом неоригинален и в нарушении закона. Если он совершит преступление однажды, то и все другие преступления, совершенные им, будут походить на первое. Английский убийца, который избавлялся от своих жен, топя их в ванной, являл собой как раз такой пример. Если бы он изменял свои методы, то, возможно, избежал бы ареста по сегодняшний день. Но он стал жертвой стереотипного мышления, полагая, что один раз удалось – удастся и другой, и поплатился за отсутствие оригинальности.

– Ну, а в чем смысл этой пространной тирады? – насмешливо произнес Жиро.

– Смысл в том, что, когда перед вами два преступления, абсолютно схожих по плану и исполнению, можно предположить, что они плоды одного и того же ума. И я ищу этот ум, мосье Жиро, и я найду его. В этом кроется ключ к разгадке, психологической разгадке. Вы, может быть, знаете абсолютно все о папиросках и спичечных головках, мосье Жиро, а я, Эркюль Пуаро, знаю, как мыслит человек! – И мой друг выразительно постучал себя по лбу.

Но на Жиро эта речь не произвела никакого впечатления.

– Я хочу сообщить вам еще об одном факте, который, может, не был доведен до вашего сведения, – продолжал Пуаро. – Наручные часы мадам Рено в день после трагедии «убежали» на два часа. Быть может, вас это заинтересует.

Жиро уставился на Пуаро.

– Может быть, они всегда спешили?

– Мадам Рено утверждает, что да.

– Ну, тогда все в порядке.

– Тем не менее два часа – это многовато, – сказал Пуаро негромко. – Потом у нас есть еще история со следами на клумбе.

Он кивнул в сторону открытого окна. Жиро сделал два поспешных шага к окну и выглянул наружу.

– Здесь, на этой клумбе?

– Да.

– Но я не вижу никаких следов.

– Там их и нет, – сказал Пуаро, поправляя небольшую стопку книг на столе.

На мгновение дикая ярость исказила черты Жиро.

Он сделал два шага в сторону своего мучителя, но в этот момент дверь гостиной отворилась и Маршо объявил:

– Мосье Стонор, секретарь, только что прибыл из Англии. Он может войти?

10

ГАБРИЭЛЬ СТОНОР

Мужчина, вошедший в комнату, являл собой поразительную личность. Очень высокий, атлетического сложения, с бронзовыми от загара лицом и шеей, он высился над всеми собравшимися. Даже Жиро казался ничтожным в его присутствии. Позднее я узнал, что Габриэль Стонор был совершенно необычным человеком. Англичанин по происхождению, он объехал почти весь свет. Охотился на диких зверей в Африке, занимался фермерством в Калифорнии, торговал на островах Южных морей. Был секретарем у одного железнодорожного магната в Нью-Йорке и кочевал целый год по пустыне с каким-то арабским племенем.

Его взгляд безошибочно остановился на Оте.

– Вы – следователь, который ведет дело? Рад познакомиться. Какое ужасное происшествие. Как себя чувствует мадам Рено? Это для нее страшный удар.

– Ужасно, ужасно, – ответил Оте. – Разрешите мне представить вам мосье Бекса – нашего комиссара полиции. Это мосье Жиро из Сюрте. А этот джентльмен – мосье Эркюль Пуаро. Мосье Рено послал за ним, но он приехал слишком поздно, чтобы предотвратить трагедию. Друг мосье Пуаро – капитан Гастингс.

Стонор посмотрел на Пуаро с интересом.

– Он за вами послал?

– Так вы не знали, что мосье Рено собирался пригласить детектива? – вмешался Бекс.

– Нет, не знал. Но это меня нисколько не удивляет.

– Почему же?

– Потому что старик перепугался. Я не знаю, в чем там было дело. Он не посвящал меня в свои секреты. У нас были другие отношения. Но испуган он был очень сильно.

– М-да, – протянул Оте. – И у вас нет никакой догадки по поводу причины страха?

– Именно так, сэр.

– Извините меня, мосье Стонор, но мы должны начать с небольших формальностей. Как вас зовут?

– Габриэль Стонор.

– Как давно вы стали секретарем мосье Рено?

– Около двух лет назад, когда он впервые приехал в Южную Америку. Нас свел один общий знакомый, и Рено предложил мне этот пост. Кстати, он был очень хорошим хозяином.

– Рассказывал ли он вам о своей жизни в Южной Америке?

– Да, довольно много.

– Не знаете ли вы, бывал ли он когда-нибудь в Сантьяго?

– Я полагаю, несколько раз.

– Не упоминал ли он о каком-либо особом происшествии в тех краях, которое могло послужить поводом для мести ему?

– Никогда.

– Не говорил ли он о какой-нибудь тайне, которую узнал, пребывая там?

– Нет.

– Говорил ли он вообще когда-нибудь о тайне?

– Насколько я помню, нет. Но, несмотря на все это что-то таинственное в нем было. Я никогда не слышал, например, чтобы он рассказывал о своем детстве или о каком-либо эпизоде из жизни до его прибытия в Южную Америку. Он был французом канадского происхождения, так я думаю, но я никогда не слыхал, чтобы он говорил о своей жизни в Канаде. Он был очень скрытным.

– Итак, по вашим словам, у него не было врагов и вы не можете помочь нам в разгадке тайны, из-за которой его могли убить?

– Так оно и есть.

– Мосье Стонор, слышали ли вы когда-нибудь фамилию Дювин? Если да, то в каких отношениях он был с мосье Рено?

– Дювин, Дювин... – Стонор повторил эту фамилию несколько раз задумчиво. – По всей вероятности, не слышал. И все-таки она мне кажется знакомой.

– Знаете ли вы даму, знакомую мосье Рено, по имени Белла?

Стонор снова отрицательно покачал головой.

– Белла Дювин? Это ее полное имя? Странно? Я уверен, что слышал его. Но в настоящий момент не могу припомнить, в какой связи.

Следователь кашлянул.

– Вы понимаете, мосье Стонор, дело серьезное. Здесь нельзя ничего утаивать. Вы, возможно, стараетесь щадить чувства мадам Рено, к которой, как я понимаю, испытываете глубокое уважение и сострадание. Но вы можете таким образом оказать ей медвежью услугу... – Тут Оте стушевался и, приложив руку к груди, продолжил: – Ну, короче, здесь не должно быть никакой скрытности.

Стонор уставился на него, постепенно уясняя, что от него хотят.

– Я не совсем понимаю вас, – начал он мягко. – При чем тут мадам Рено? У меня действительно огромное уважение и симпатии к ней. Это во всех отношениях порядочная женщина. Но я не вполне понимаю, каким образом моя скрытность может отразиться на ней.

– Ну, например, если окажется, что эта Белла Дювин была для ее мужа не просто другом, а чем-то большим...

– Ах! – воскликнул Стонор. – Теперь я вас понимаю. Но я готов поставить свой последний доллар на то, что вы ошибаетесь. Старик никогда и взгляда не кинул на какую-нибудь юбку. Он просто обожал свою собственную жену. Они были самой любящей парой, какую я когда-либо знал.

Оте слегка покачал головой.

– Мосье Стонор, у нас имеется неоспоримое подтверждение – любовное письмо Беллы к мосье Рено, обвиняющее его в том, что он охладел к ней. Более того, у нас есть еще одно доказательство того, что у мосье Рено была любовная связь с француженкой – некой мадам Дюбрей, снимающей соседнюю виллу. И это человек, который, согласно вашему заявлению, никогда на юбки не глядел!

Глаза секретаря сузились.

– Подождите, мосье следователь, вы находитесь на ложном пути. Я прекрасно знал Поля Рено. То, что вы сейчас говорите, абсолютно невозможно. Здесь должно быть какое-то другое объяснение.

Следователь пожал плечами.

– Какое другое объяснение здесь может быть?

– Что заставляет вас думать, что это была любовная история?

– У мадам Дюбрей была привычка посещать его здесь вечерами. Кроме того, с тех пор, как мосье Рено приехал на виллу «Женевьева», мадам Дюбрей внесла в банк наличными четыре тысячи английских фунтов.

– Я думаю, что так могло быть, – сказал Стонор спокойно. – Я перевел мосье Рено эти деньги по его просьбе. Но они были не для любовных интриг.

– Э! Mon Dieu! А для чего же тогда?

– Шантаж, – резко сказал Стонор, ударяя рукой по столу. – Вот для чего.

– Ах, вот так идея! – вскричал следователь, потрясенный услышанным.

– Шантаж, – повторил Стонор. – Старику пустили кровь и довольно лихо. Четыре тысячи за пару месяцев. Вот это да! Я говорил вам, что Рено окружала тайна. Очевидно, эта мадам Дюбрей знала о ней достаточно, чтобы завернуть гайки.

– Это возможно! – воскликнул следователь взволнованно. – Определенно это возможно.

– Возможно? – загремел Стонор. – Это – точно! Скажите мне, спрашивали ли вы мадам Рено об этой вашей выдумке с любовной историей?

– Нет, мосье. Нам не хотелось причинять ей беспокойство.

– Беспокойство? Да вы что? Она бы рассмеялась вам в лицо. Уверяю вас, они были самой дружной супружеской парой, какие только я знал.

– Это напомнило мне другой момент, – сказал Оте. – Посвящал ли вас мосье Рено в свои планы в отношении завещания?

– Я знаю о завещании все, так как возил его адвокату после того, как Рено его написал. Я могу назвать вам его юристов, если вы хотите посмотреть завещание. Оно находится у них. Оно совсем простое. Половина – жене пожизненно, другая половина – его сыну. Мне помнится, что он оставил и мне тысячу. Затем указал несколько лиц, которым ничего не завещается.

– Когда было составлено это завещание?

– О, приблизительно полтора года назад.

– Очень ли вас удивит, мосье Стонор, если мы вам скажем, что мосье Рено написал новое завещание менее чем две недели назад?

Стонор был явно удивлен.

– Я не имею об этом ни малейшего представления. Каково же оно.

– Все это огромное состояние оставлено безоговорочно жене. Сын даже не упоминается.

Стонор протяжно свистнул.

– Я бы сказал, что это довольно жестоко по отношению к парнишке. Конечно, мать обожает его, но для окружающего мира это выглядит как недостаток доверия со стороны отца и будет ударом по гордости. Однако это еще раз подтверждает, что Рено и его жена были в самых лучших отношениях.

– Вполне возможно, – сказал Оте. – Нам придется пересмотреть некоторые свои догадки. Мы, конечно, телеграфировали в Сантьяго и ждем ответа с минуты на минуту. По всей вероятности, это внесет ясность. С другой стороны, если ваше предположение о шантаже окажется правильным, мадам Дюбрей должна будет дать нам ценную информацию.

Пуаро, молчавший до сих пор, спросил:

– Мосье Стонор, шофер Мастерс давно служит у мосье Рено?

– Больше года.

– Не знаете ли вы, был он когда-либо в Южной Америке?

– Я совершенно уверен, что не был. До того, как стать шофером у мосье Рено, он много лет служил в Глостершире у людей, которых я хорошо знаю.

– Значит, вы можете поручиться за него как за человека вне всяких подозрений?

– Совершенно верно.

Пуаро казался несколько расстроенным. Между тем следователь вызвал Маршо.

– Передайте мое почтение мадам Рено и скажите, что я хотел бы побеседовать с ней несколько минут. Попросите ее не беспокоиться. Я поговорю с ней наверху.

Маршо козырнул и исчез.

Мы ждали несколько минут, а затем, к нашему удивлению, дверь отворилась, и мадам Рено, смертельно бледная, вошла в комнату.

Следователь Оте пододвинул ей стул, бормоча извинения, за что она поблагодарила его улыбкой. Стонор взял ее руку и долго держал, выражая этим свое сочувствие. Говорить он не мог. Мадам Рено повернулась к Оте.

– Вы хотели о чем-то спросить меня, господин следователь?

– С вашего позволения, мадам. Известно, что ваш муж был французским канадцем по происхождению. Можете ли вы рассказать что-нибудь о его юности или семье?

Она покачала головой.

– Мой муж всегда был очень скрытным в отношении своего прошлого, мосье. Мне кажется, у него было тяжелое детство, так как он не любил говорить о тех временах. Наша жизнь протекала исключительно в настоящем и будущем.

– Не было ли в его прошлом какой-нибудь тайны?

Мадам Рено чуть улыбнулась и покачала головой.

– Ничего такого романтичного не было, уверяю вас, мосье следователь.

Оте тоже улыбнулся.

– Право, мы не должны впадать в мелодраматический тон. Но есть еще кое-что... – он заколебался.

Стонор прервал его поспешно.

– У них в голове возникла сверхъестественная идея, мадам Рено. Они не больше и не меньше вообразили, что мосье Рено завел роман с мадам Дюбрей, которая, кажется, живет по соседству.

Щеки мадам Рено залились алой краской. Она вскинула голову, потом закусила губу, лицо ее дрожало. Стонор смотрел на нее, пораженный, но комиссар Бекс наклонился вперед и осторожно спросил:

– Мы не хотели бы причинять вам боль, мадам, но были ли у вас основания думать, что мадам Дюбрей была любовницей вашего мужа?

С мучительным рыданием мадам Рено закрыла лицо руками. Ее плечи судорожно вздрагивали. Наконец, она подняла голову и произнесла разбитым голосом:

– Она могла ею быть.

Никогда за всю жизнь я не видел такого неописуемого удивления, какое выражало лицо Стонора. Он был абсолютно ошеломлен.

11

ЖАК РЕНО

Трудно сказать, как бы дальше развивался разговор, потому что в эту минуту дверь резко распахнулась и в комнату широкими шагами вошел высокий молодой мужчина.

В первое мгновение у меня мелькнула несуразная мысль, что мертвый ожил. Потом я разглядел у бесцеремонно ворвавшегося к нам человека темные волосы, не тронутые сединой. В действительности это был довольно интересный юноша. Он бросился прямо к мадам Рено, не обращая внимания на присутствующих.

– Мама!

– Жак! – она обняла его. – Дорогой мой! Но почему ты здесь? Ты же должен был отплыть из Шербура на «Анзоре» два дня назад? – Потом, внезапно вспомнив о присутствующих, она с чувством собственного достоинства обернулась: – Мой сын, мосье.

– Очень приятно, – сказал Оте, отвечая на поклон юноши. – Значит, вы не отплыли на «Анзоре»?

– Нет, мосье. Отплытие «Анзоры» было отложено на двадцать четыре часа из-за неполадок в двигателе. Я должен был отплыть прошедшей ночью вместо предыдущей, но, случайно купив вечернюю газету, я увидел сообщения об ужасной трагедии, которая нас постигла. – Его голос прервался, и в глазах появились слезы. – Бедный отец, бедный отец.

Уставившись на него как во сне, мадам Рено повторила:

– Так ты не отплыл? – И затем с жестом безграничной усталости она будто себе самой прошептала: – В конце концов, теперь это не имеет значения.

– Садитесь, мосье Рено, прошу вас, – сказал Оте, указывая на стул. – Я глубоко вам сочувствую. Должно быть, это ужасный удар – узнать обо всем так, как узнали вы. Однако, видимо, к лучшему, что вам не пришлось отплыть. Я надеюсь, что вы сможете сообщить нам именно то, что поможет прояснить тайну.

– Я в вашем распоряжении, мосье. Задавайте какие угодно вопросы.

– Прежде всего, эта поездка совершалась, по-видимому, по просьбе вашего отца?

– Совершенно верно, мосье. Я получил телеграмму, в которой отец просил меня без отлагательств отправиться в Буэнос-Айрес, оттуда через Анды в Вальпараисо и дальше в Сантьяго.

– Так. И какова же цель этой поездки?

– Не имею никакого представления.

– Неужели?

– Да. Посмотрите, вот телеграмма.

Следователь взял ее и громко прочитал:

– «Отправляйся немедленно Шербур, садись «Анзору», отплывающую сегодня Буэнос-Айрес. Конечный пункт Сантьяго. Дальнейшие инструкции ждут тебя Буэнос-Айресе. Не опоздай. Дело крайней важности. Рено». А раньше вы не разговаривали об этом?

Жак Рено покачал головой.

– Нет. Конечно, я знал, что мой отец долго жил в Южной Америке и у него есть капиталовложения. Но раньше он никогда не предлагал мне поехать туда.

– Вы, конечно много раз бывали в Южной Америке, мосье Рено?

– Я был там еще ребенком. Учился в Англии и потом проводил в этой стране большую часть свободного времени. Поэтому в действительности я знаю о Южной Америке гораздо меньше, чем это можно было бы предположить. Видите ли, война началась, когда мне было семнадцать.

– Вы служили в английских летных частях?

– Да, мосье.

Оте кивнул и продолжил допрос, задавая уже хорошо известные нам вопросы. В ответ Жак Рено совершенно определенно заявил, что он ничего не знает о врагах, которые могли появиться у отца в Сантьяго или где-нибудь еще в Южной Америке, что за последнее время он не заметил никаких изменений в поведении отца и что он никогда не слышал, чтобы тот упоминал о каких-то «секретных бумагах». Он считал, что поездка в Южную Америку была обусловлена причиной чисто делового характера.

Когда следователь Оте на минуту замолчал, раздался спокойный голос Жиро:

– Со своей стороны, я бы тоже хотел задать несколько вопросов, господин следователь.

– Разумеется, мосье Жиро, – холодно произнес следователь.

Жиро подвинул свой стул поближе к столу.

– Вы были в хороших отношениях с вашим отцом, мосье Рено?

– Конечно, – с гордостью ответил юноша.

– Вы положительно это утверждаете?

– Да.

– У вас не было никаких споров?

Жак пожал плечами, невольно смутившись.

– У всех людей иногда возникают разногласия во мнениях.

– Именно, именно. Но если кто-нибудь стал бы утверждать, что в день вашего отъезда в Париж у вас с отцом была жестокая ссора, то он бы, без сомнения, солгал?

Я не мог не восхититься изобретательностью Жиро. Его хвастовство: «Я знаю все» – не было пустым. Жак Рено был явно смущен вопросом.

– Мы... мы поспорили, – признался он.

– Так, значит, был спор! А в ходе спора вы произнесли фразу: «Когда ты умрешь, я смогу делать что захочу»?

– Может быть, – пробормотал Жак, – не помню.

– Сказал ли ваш отец в ответ на это: «Но я еще не умер!» – на что вы ответили: «Я бы этого хотел!»?

Юноша не ответил. Его руки нервно перебирали предметы, лежавшие на столе.

– Пожалуйста, мосье Рено, я должен попросить вас ответить, – резко сказал Жиро.

Потеряв самообладание, юноша сделал неосторожный жест и смахнул на пол костяной нож для разрезания бумаги.

– Какое это имеет значение?! – воскликнул он. – Вы и так все знаете. Да, у нас с отцом действительно произошла ссора. Должен признаться, что говорил все это. Я был так зол, что даже не могу вспомнить, что я говорил! Я был в бешенстве, в этот момент я чуть было не убил его. Делайте свои выводы! – Весь красный от возбуждения, Жак откинулся на спинку стула.

Жиро улыбнулся, потом, немного отодвинув стул, сказал:

– Это все. Мосье Оте, вы, без сомнения, хотите продолжить допрос?

– О да, именно так, – сказал Оте. – И какова была причина вашей ссоры?

– Я отказываюсь отвечать.

Оте выпрямился.

– Мосье Рено, с законом нельзя шутить! – загремел его голос. – Какова была причина ссоры?

Молодой Рено продолжал молчать. Он сидел злой и мрачный. Но спокойно и невозмутимо прозвучал другой голос, голос Эркюля Пуаро:

– Если хотите, я сообщу вам это, мосье.

– Вы знаете?

– Разумеется, я знаю. Предметом ссоры была Марта Дюбрей.

Испуганный Рено вскочил. Следователь подался вперед.

– Это так, мосье?

Жак кивнул.

– Да, – произнес он. – Я люблю мадемуазель Дюбрей и хочу жениться на ней. Когда я сообщил об этом отцу, он пришел в ярость. Конечно, я не мог слушать, как он оскорблял девушку, которую я люблю, и тоже вышел из себя.

Оте посмотрел на мадам Рено.

– Вы знали об этой... привязанности сына, мадам?

– Я боялась этого, – просто ответила она.

– Мама! – закричал юноша. – И ты тоже! Марта так же добра, как и красива. Что ты имеешь против нее?

– Я ничего не имею против мадемуазель Дюбрей. Но я предпочла бы, чтобы ты женился на англичанке, а если и на француженке, то не на такой, у которой мать с сомнительным прошлым!

В ее голосе явно звучала затаенная враждебность к старшей Дюбрей, и мне стало вполне понятно, что, когда она узнала о влюбленности ее единственного сына в дочь соперницы, это явилось для нее тяжелым ударом.

Мадам Рено продолжала, обращаясь к следователю:

– Возможно, мне следовало бы поговорить об этом с мужем, но я надеялась, что это только юношеский флирт, который кончится быстрее, если не обращать на него внимания. Теперь я виню себя за молчание, но мой муж, как я вам говорила, казался таким взволнованным и измученным, не похожим на самого себя, что я старалась вообще не беспокоить его.

Оте кивнул и спросил Жака:

– Когда вы сообщили отцу о ваших намерениях, относительно мадемуазель Дюбрей, был он удивлен?

– Для него это явилось полной неожиданностью. Он безапелляционно приказал мне выбросить эту мысль из головы. Он поклялся, что никогда не даст согласия на наш брак. Я был уязвлен и хотел знать, что он имеет против мадемуазель Дюбрей. Отец не мог дать удовлетворительного объяснения. Он лишь ограничился какими-то намеками на тайну, окружавшую жизнь матери и дочери. Я ответил, что женюсь на Марте, а не на ее происхождении, но он начал кричать на меня и отказался дальше обсуждать этот вопрос. Я должен был забыть эту девушку. Несправедливость и произвол взбесили меня, особенно потому, что он сам был необычайно любезен с мадемуазель и мадам Дюбрей и постоянно предлагал пригласить их к нам. Я вышел из себя, и мы всерьез поссорились. Отец напомнил мне, что я полностью завишу от него, и, должно быть, в ответ на это я сказал, что смогу поступать как захочу после его смерти...

Пуаро прервал Жака неожиданным вопросом:

– Значит, вы знали о содержании завещания вашего отца?

– Я знал, что он оставил мне половину состояния, другую половину отдал под опеку моей матери, она перейдет ко мне после ее смерти, – ответил юноша.

– Продолжайте рассказ, – попросил следователь.

– После этого мы в бешенстве кричали друг на друга до тех пор, пока я не сообразил, что могу опоздать на парижский поезд. Времени оставалось мало, и мне пришлось бежать на станцию. Я все еще был вне себя. Но, удаляясь от дома, я постепенно успокаивался. Потом написал Марте обо всем, что произошло. Ее ответ утешил меня еще больше. Она писала, что мы должны проявлять твердость и настойчивость и тогда любое сопротивление будет сломлено. Нужно испытать временем наши чувства друг к другу, и, когда мои родители поймут, что это не легкое увлечение с моей стороны, они, без сомнения, смягчатся. Конечно, я не сообщил ей подробно о главном возражении отца против нашего брака. Постепенно я понял, что упрямством ничего не добьюсь.

– Чтобы покончить еще с одним вопросом, скажите, знакомо ли вам имя Дювин, мосье Рено?

– Дювин? – повторил Жак. – Дювин? – Он медленно наклонился и поднял нож для разрезания бумаги, который перед этим уронил со стола. Когда он поднял голову, его взгляд встретился с внимательным взглядом Жиро. – Дювин? Нет, не знаю.

– Не прочтете ли вы это письмо, мосье Рено? И скажите, имеете ли вы представление, что за особа писала вашему отцу?

Жак Рено взял письмо и прочел его от начала до конца. На его лице появилась краска.

– Моему отцу? – волнение и негодование в его голосе были очевидны.

– Да, мы нашли письмо в кармане его пальто.

– А... – он запнулся, скользнув взглядом в сторону матери.

Следователь понял, что Жак щадит ее, и спросил:

– Можете вы высказать предположение об авторе?

– Не имею ни малейшего представления.

Оте вздохнул.

– Крайне таинственное дело. Ну хорошо, мы можем оставить вопрос о письме. Итак, на чем мы остановились? О, орудие убийства! Боюсь, это может причинить вам боль, мосье Рено. Насколько я знаю, это был ваш подарок матери.

Жак Рено подался вперед. Его лицо, покрасневшее во время чтения письма, стало мертвенно бледным.

– Вы хотите сказать, что именно самодельным ножом из авиационного металла был... убит мой отец? Но это невозможно! Безделушкой для вскрытия конвертов!

– Увы, мосье Рено, совершенно верно! Боюсь, что это идеальное оружие. Острое и удобное в обращении.

– Где он? Могу я его видеть? Он все еще... в теле?

– О нет, он вынут. Вы хотели бы видеть его? Чтобы быть уверенным? Возможно, это было бы хорошо, хотя мадам уже опознала его. Все же... мосье Бекс, можно вас побеспокоить?

– Разумеется. Я немедленно схожу за ним.

– Не будет ли лучше, если мосье Рено сам пойдет в сарай? – вкрадчиво предложил Жиро. – Без сомнения, ему необходимо увидеть тело отца.

Вздрогнув, юноша сделал отрицательный жест, и следователь, всегда склонный перечить Жиро, когда это только возможно, ответил:

– Нет, не сейчас. Мы прибегнем к любезности мосье Бекса, он принесет его сюда.

Комиссар вышел из комнаты. Стонор подошел к Жаку и стиснул его руку. Пуаро, уже успевший встать, поправлял слегка покосившиеся подсвечники. Следователь уже в который раз читал таинственное любовное письмо, отчаянно цепляясь за свою первую версию убийства на почве ревности.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вбежал комиссар.

– Господин следователь! Господин следователь!

– Да, да. Что случилось?

– Нож! Его там нет!

– Как нет?

– Пропал. Исчез. Стеклянный кувшин, в котором он лежал, пуст!

– Что?! – вскричал я. – Это невозможно. Ведь только сегодня утром я видел... – Слова замерли у меня на языке.

Я привлек внимание всех присутствующих.

– Да, я видел нож там сегодня утром, – медленно сказал я. – Точнее, полтора часа назад.

– Значит, вы ходили в сарай? Где вы взяли ключ?

– Я попросил его у полицейского.

– И вы пошли туда? Зачем?

Я заколебался, но, в конце концов, решил, что лучше все выложить начистоту.

– Мосье Оте, – начал я. – Я совершил серьезный проступок, за который должен просить у вас снисхождения.

– Eh bien! Продолжайте, мосье.

– Дело в том, – сказал я, желая быть где угодно, только не здесь, – что я встретил знакомую молодую леди. Она выразила горячее желание увидеть все, что можно, и я... ну, короче, я взял ключ и показал ей тело.

– О! – возмущенно вскричал следователь. – То, что вы совершили, – это серьезный проступок, капитан Гастингс! Вообще, это против всех правил. Вы не должны были позволять себе подобную глупость.

– Я знаю, – кротко произнес я. – Ничто сказанное вами не будет слишком суровым, мосье.

– Вы не приглашали эту леди сюда?

– Конечно, нет. Я встретил ее совершенно случайно. Она англичанка и проездом остановилась в Мерлинвиле, хотя я и не знал об этом до нашей неожиданной встречи.

– Хорошо, хорошо, – сказал, смягчаясь, следователь. – Это нарушение всех порядков, но леди, без сомнения, молода и красива, n'est-ce pas? Что значит быть молодой! O jeunesse, jeunesse![49] – И он сентиментально вздохнул.

Но комиссар, менее романтичный, вернулся к вопросу:

– Но разве вы не заперли дверь, когда уходили?

– Именно в этом дело, – медленно сказал я. – Именно за это я так ужасно укоряю себя. У моей знакомой был расстроенный вид. Она была на грани обморока. Я принес ей бренди с водой, а потом настоял на том, чтобы проводить ее в город. Разволновавшись, я забыл запереть дверь. Я сделал это только вернувшись на виллу.

– Тогда сарай был не заперт по меньшей мере двадцать минут... – медленно произнес комиссар и замолчал.

– Именно, – подтвердил я.

– Двадцать минут, – задумчиво повторил комиссар.

– Прискорбно, – с возвратившейся суровостью заключил Оте. – Неслыханно.

Вдруг зазвучал новый голос:

– Вы находите, что это прискорбно? – спросил Жиро.

– Разумеется.

– Eh bien! А я нахожу это восхитительным, – невозмутимо сказал Жиро.

Появление неожиданного союзника сбило меня с толку.

– Восхитительным, мосье Жиро? – переспросил следователь, осторожно изучая его краем глаза.

– Вот именно.

– Но почему?

– Потому что теперь мы знаем, что убийца или сообщник убийцы час назад находился около виллы. Будет странно, если, зная это, мы не схватим его в скором времени. – В его голосе прозвучала угроза. Жиро продолжал: – Он многим рисковал, чтобы овладеть ножом. Возможно, он боялся, что будут найдены отпечатки пальцев.

Пуаро обернулся к Бексу.

– Вы, кажется, говорили, что отпечатков не было?

Жиро пожал плечами.

– Возможно, нож был недостаточно тщательно осмотрен?

Пуаро посмотрел на него.

– Вы не правы, мосье Жиро. На убийце были перчатки. Он должен был быть уверен.

– Я не говорю, что это был сам убийца. Это мог быть его сообщник, который не знал об этом.

Помощник следователя собрал бумаги со стола. Оте обратился к нам:

– Наша работа на сегодня окончена. Мосье Рено, при желании вы можете ознакомиться с вашими показаниями. Я намеренно проводил следствие, насколько это возможно, в неофициальной обстановке. Мои методы называют оригинальными. Я утверждаю, что такими методами можно многого достичь. Дело теперь находится в умелых руках прославленного мосье Жиро. Без сомнения, он отличится. В самом деле, удивительно, что убийцы еще не в его руках! Мадам, разрешите мне еще раз выразить вам сердечное сочувствие, счастливо оставаться, мосье. – И в сопровождении помощника и комиссара он удалился.

Пуаро вытащил большую луковицу своих часов и посмотрел на нее.

– Давайте вернемся в отель и пообедаем, мой друг, – сказал он. – И вы подробно расскажете мне о ваших утренних неблагоразумных поступках. Никто на нас не смотрит. Мы можем уйти не прощаясь.

Мы тихо вышли из комнаты. Следователь только что отъехал на своей машине. Я уже собирался спуститься по ступенькам, как меня остановил голос Пуаро.

– Минутку, мой друг. – Он проворно достал из кармана рулетку и с серьезным видом начал измерять пальто, висевшее в холле. Раньше этого пальто я здесь не видел и догадался, что оно принадлежит мосье Стонору или Жаку Рено.

Потом, напевая что-то себе под нос, Пуаро положил рулетку обратно в карман и последовал за мной на свежий воздух.

12

ПУАРО ПРОЛИВАЕТ СВЕТ НА НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ

– Зачем вы измерили пальто? – с нескрываемым любопытством спросил я, когда мы шли неторопливым шагом по раскаленной дороге.

– Parbleu! Чтобы узнать, какой оно длины, – невозмутимо ответил Пуаро.

Я был рассержен. Неисправимая привычка Пуаро делать тайну из ничего всегда раздражала меня. Я замолчал и предался ходу собственных мыслей. Мне вспомнились слова мадам Рено, обращенные к сыну: «Так ты не отплыл? – сказала она, а потом добавила: – В конце концов, теперь это не имеет значения».

Что она имела в виду? Возможно, она знает больше, чем мы предполагаем? Она утверждает, что ей ничего не известно о таинственном поручении, которое доверил сыну ее муж. Но на самом деле так ли она несведуща, как притворяется? Не могла ли она пролить свет на тайну, если бы захотела, и не было ли ее молчание частью тщательно продуманного и подготовленного плана?

Чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что прав. Мадам Рено знала больше, чем рассказала. Ее выдало удивление при виде сына. Я был убежден, что она знает если не убийц, то, по крайней мере, мотивы убийства. Но какие-то очень веские соображения заставляют ее молчать.

– Вы так глубоко задумались, мой друг, – заметил Пуаро, прерывая мои размышления. – Что это вас так заинтриговало?

Я рассказал о своих выводах, хотя и предполагал, что Пуаро может посмеяться над моими подозрениями. К моему удивлению, он задумчиво кивнул.

– Вы совершенно правы, Гастингс. С самого начала я был уверен, что она что-то скрывает. Сначала я подозревал, что она если не инсценировала, то по крайней мере потворствовала преступлению.

– Вы подозревали ее? – воскликнул я.

– Ну разумеется. Фактически она получает огромную выгоду от нового завещания. Она – единственная, кому оно выгодно. Поэтому с самого начала я обратил на нее особое внимание. Вы, может быть, заметили, что при первой возможности я осмотрел кисти ее рук. Мне хотелось убедиться, не сама ли она засунула себе в рот кляп и связала себя. Но, увы, я сразу же увидел, что веревки были так туго затянуты, что врезались в тело. Это исключало возможность совершения ею преступления в одиночку. Но все еще оставалась возможность, что она потворствовала преступлению или подстрекала к нему и у нее был сообщник. Более того, ее рассказ был мне необычайно знаком: мужчины в масках, которых она не могла узнать, упоминание о «секретных бумагах» – все это я слышал или читал раньше. Еще одна маленькая деталь подкрепила мое убеждение, что она не говорит правды. Наручные часы, Гастингс, наручные часы!

Снова наручные часы! Пуаро с любопытством разглядывал меня.

– Вы чувствуете, mon ami? Вы понимаете?

– Нет, – раздраженно ответил я, – не чувствую и не понимаю. У вас всегда эти запутанные загадки, которые вы не желаете объяснять. Вам всегда нравится до последней минуты что-то скрывать.

– Не злитесь, мой друг, – с улыбкой сказал Пуаро. – Если хотите, я объясню. Но ни слова Жиро, c'est entendu?[50] Он обращается со мной как с выжившим из ума стариком. Но посмотрим! Для пользы дела я дал ему совет. Если он не воспользуется им, это его дело.

Я заверил Пуаро, что он может положиться на мое молчание.

– C'est bien![51] Тогда давайте пользоваться нашими серыми клеточками! Скажите, мой друг, когда, по-вашему, произошла трагедия?

– Как когда? В два часа или что-то около этого, – удивленно ответил я. – Помните, мадам Рено сказала, что слышала два удара часов, когда эти люди еще находились в комнате.

– Именно. И на основании этого вы, следователь, Бекс и все остальные без дальнейших расспросов определили время преступления. Но я, Эркюль Пуаро, говорю, что мадам Рено лжет. Преступление произошло по крайней мере двумя часами раньше.

– Но врачи...

– Они объявили после обследования тела, что смерть наступила от семи до десяти часов назад. Mon ami, по каким-то причинам убийцам было крайне необходимо создать впечатление, что преступление произошло позже, чем на самом деле. Вы читали о разбитых вдребезги часах и будильниках, фиксирующих точное время преступления? Чтобы время было определено не только на основании показаний мадам Рено, кто-то передвинул стрелки наручных часов на два часа и изо всех сил ударил их об пол. Но, как это часто бывает, он не достиг цели. Стекло разбилось, а механизм часов не пострадал. Со стороны убийц это было самым опрометчивым шагом. Потому что он дает основание предположить, во-первых, что мадам Рено лжет и, во-вторых, что преступникам было необходимо изменить время преступления.

– Но какие могут быть для этого причины?

– О, в этом все дело, вся тайна. Пока что я не могу этого объяснить. Мне пришла в голову только одна мысль, которая может иметь к этому отношение.

– И что это за мысль?

– Последний поезд отходит из Мерлинвиля в семнадцать минут первого.

Медленно я начал догадываться.

– Значит, если преступление произошло двумя часами позже, любой уехавший на этом поезде обладает безукоризненным алиби!

– Прекрасно, Гастингс! Вы попали в точку!

Я вскочил.

– Мы должны навести справки на станции! Наверняка они заметили двух иностранцев, уехавших на этом поезде! Мы должны сейчас же пойти туда!

– Вы так думаете, Гастингс?

– Конечно. Пойдемте же.

Пуаро охладил мой пыл, прикоснувшись к моей руке.

– Пожалуйста, идите, если хотите, mon ami, но не вздумайте там говорить о приметах двух иностранцев... О-ля-ля, неужели вы верите вздору о людях в масках и всей этой истории?

Его слова привели меня в такое замешательство, что я просто не знал, что ответить. А он неторопливо продолжал:

– Вы слышали, я сказал Жиро, что все детали преступления мне знакомы? Так вот, из этого вытекает следующее: либо человек, совершивший первое преступление, совершил и это, либо в памяти убийцы подсознательно осталось сообщение о громком процессе, что и подсказало ему план преступления. Я определенно смогу сказать это, когда... – он замолчал.

Я обдумывал все сказанное Пуаро.

– Но письмо мосье Рено? В нем ясно упоминается о тайне и о Сантьяго!

– Несомненно, в жизни мосье Рено есть тайна, в этом не может быть сомнений. С другой стороны, слово «Сантьяго», по-моему, утка, которая постоянно встречается на пути, чтобы сбить нас со следа. Возможно, оно было использовано и для того, чтобы направить подозрения мосье Рено подальше отсюда. О, будьте уверены, Гастингс, опасность, угрожавшая ему, находилась не в Сантьяго, она была поблизости, во Франции.

Пуаро говорил так серьезно, с такой уверенностью, что не мог не убедить меня. Но я попытался возразить в последний раз:

– А спичка и окурок, найденные около тела? Как быть с ними?

Лицо Пуаро осветило истинное наслаждение.

– Оставлены! Намеренно подброшены для Жиро и ему подобных! О, Жиро хитер, он умеет добиваться своего. Как и хорошая охотничья собака. Он так доволен собой! Часами он ползает на животе. «Посмотрите, что я нашел», – говорит он. А потом опять: «Что вы здесь видите?» Что касается меня, я с полной искренностью отвечаю: «Ничего». А Жиро, великий Жиро, он смеется, он думает про себя: «О, он идиот, этот старик!» Но мы еще посмотрим...

Тут мои мысли обратились к главному факту.

– Тогда зачем вся эта история с людьми в масках?

– Выдумана, чтобы всех сбить с толку.

– Что же произошло на самом деле?

Пуаро пожал плечами.

– Это может сказать один человек – мадам Рено. Но она не скажет. Угрозы и мольбы не тронут ее. Она замечательная женщина, Гастингс. Как только я увидел ее, то понял, что мне пришлось встретиться с женщиной необычного характера. Сначала, как я вам сказал, я был склонен подозревать, что она замешана в убийстве. Впоследствии я переменил мнение.

– Что вас заставило это сделать?

– Ее искреннее горе при виде тела мужа. Я могу поклясться, что в ее крике звучала настоящая мука.

– Да, – задумчиво согласился я, – здесь нельзя ошибиться.

– Прошу прощения, мой друг, ошибиться всегда можно. Посмотрите на великую актрису, разве то, как она изображает горе, не увлекает вас и не поражает своей реальностью? Нет, как бы ни сильны были мои убеждения и вера, прежде чем я позволил себе сделать выводы, мне нужны были веские доказательства. Великий преступник может быть великим актером. Моя уверенность в этом деле основана не на эмоциях, а на неопровержимом факте, что мадам Рено действительно упала в обморок. Я заглянул ей под веко и пощупал пульс. Там не было обмана: обморок был настоящим. Поэтому я убедился, что ее горе искреннее, а не притворное. Кроме того, маленькая дополнительная, но интересная подробность: мадам Рено не обязательно было демонстрировать безудержное горе. У нее уже был обморок, когда она узнала о смерти мужа, и не было никакой необходимости изображать это второй раз при виде тела. Нет, мадам Рено не была убийцей своего мужа. Но почему она лгала? Она лгала о наручных часах, она лгала о людях в масках, она солгала еще кое о чем. Скажите, Гастингс, как вы объясните, что дверь была открыта?

– Ну, – несколько смутившись, сказал я, – полагаю, что это оплошность. Они забыли закрыть ее.

Пуаро покачал головой и вздохнул.

– Это объяснение Жиро. Оно меня не устраивает. Открытая дверь имеет значение, которое в настоящий момент трудно определить. Я уверен в одном: они ушли не через дверь. Они выбрались через окно.

– Что?

– Именно.

– Но на клумбе внизу не было следов.

– Не было, но они должны были быть. Послушайте, Гастингс. Садовник Огюст, как вы слышали, засадил клумбы за день до убийства. На одной осталось множество следов больших сапог, на другой – ни одного! Вы понимаете? Кто-то сюда приходил, чтобы уничтожить следы, и заровнял поверхность клумбы граблями.

– Но где они взяли грабли?

– Там же, где они взяли лопату и садовые перчатки, – нетерпеливо сказал Пуаро. – Это же элементарно.

– А что заставляет вас думать, что они выбрались этим путем? Более вероятно, что они забрались через окно, а выбрались через дверь.

– Конечно, это возможно. И все же я почти уверен, что они выбрались через окно.

– По-моему, вы ошибаетесь.

– Может быть, mon ami.

Я задумался о новых фактах, которые открылись мне благодаря заключениям Пуаро. Я вспомнил, как удивили меня таинственные упоминания Пуаро о клумбе и наручных часах. Его замечания казались тогда такими бессмысленными, а теперь я понял, как замечательно, при помощи мельчайших деталей, он разгадал многое в тайне, окружающей это дело. Я засвидетельствовал своему другу запоздалое почтение.

– Между тем, – с сожалением сказал я, – хотя мы знаем гораздо больше, чем раньше, мы не приблизились к разгадке того, кто убил мосье Рено.

– Да, – бодро сказал Пуаро. – В сущности, мы сейчас гораздо дальше от разгадки.

Казалось, этот факт доставляет Пуаро странное удовлетворение. Я в изумлении уставился на него. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

Вдруг догадка сверкнула в моей голове.

– Пуаро! Мадам Рено! Теперь я понимаю. Должно быть, она кого-то защищает.

По спокойствию, с которым Пуаро воспринял мое замечание, я понял, что эта мысль уже пришла ему в голову.

– Да, – задумчиво сказал он. – Защищает или покрывает кого-то. Одно из двух.

Затем, когда мы пришли в отель, он жестом попросил меня молчать.

13

ДЕВУШКА С ТРЕВОЖНЫМИ ГЛАЗАМИ

Мы обедали с отменным аппетитом. Некоторое время ели молча, затем Пуаро с издевкой сказал:

– Между прочим, мы совсем забыли о ваших неблагоразумных поступках. Не расскажете ли вы о них?

Я почувствовал, что краснею.

– О, это вы про сегодняшнее утро? – мне страшно хотелось уйти от этого разговора.

Но такие номера с Пуаро не проходят. Поблескивая глазами, он за несколько минут вытянул из меня всю историю.

– Вот как! Крайне романтичная история. А как зовут эту очаровательную леди?

Мне пришлось признаться, что я не знаю.

– Еще романтичнее. Сначала случайная rencontre[52] в поезде из Парижа, затем здесь. Похоже на любовь с первого взгляда.

– Перестаньте издеваться, Пуаро.

– Вчера это была мадемуазель Дюбрей, сегодня это мадемуазель... Синдерелла! Несомненно, Гастингс, у вас сердце турка! Вам надо завести гарем! – Пуаро улыбался.

– Не нахожу ничего смешного. Мадемуазель Дюбрей очень красивая девушка, и я бесконечно восхищен ею. Я этого не скрываю. Та, другая – ничего особенного, не думаю, что когда-нибудь встречу ее еще.

– Вы не намерены снова увидеть эту леди?

В его последних словах прозвучал неподдельный интерес, и я заметил, что он проницательно взглянул на меня. Я вспомнил вывеску: «Отель «Дю Фар», написанную большими огненными буквами, и как она сказала: «Заходите ко мне», и как я поспешно пообещал: «Приду обязательно».

Стараясь принять беззаботный вид, я ответил:

– Она приглашала меня зайти, но я, конечно, не пойду.

– Почему, «конечно»?

– Ну, мне не хочется.

– Вы сказали, что мадемуазель Синдерелла остановилась в отеле «Англетер», не так ли?

– Нет, в отеле «Дю Фар».

– Ах да, я забыл.

У меня возникло сомнение. Определенно, я ничего не говорил Пуаро про отель. Я взглянул на него и успокоился. Он резал хлеб на аккуратные маленькие квадратики и был полностью поглощен этим занятием. Должно быть, ему показалось, что я говорил, где остановилась девушка.

Мы выпили кофе на веранде, глядя на море. Пуаро выкурил одну из своих крошечных сигарет, потом достал из кармана часы.

– Поезд в Париж отходит в 2:25, – заметил он. – Мне пора идти.

– В Париж? – воскликнул я.

– Я так и сказал, mon ami.

– Вы едете в Париж? Но почему?

Он очень серьезно ответил:

– Искать убийцу мосье Рено.

– Вы думаете, он в Париже?

– Я совершенно уверен, что нет. Тем не менее я должен искать его там. Вы не понимаете, но в свое время я все объясню. Поверьте мне, поездка в Париж необходима. Я уезжаю ненадолго. Скорее всего, вернусь завтра. Не предлагаю сопровождать меня. Оставайтесь здесь и наблюдайте за Жиро. Кроме того, поддерживайте знакомство с мосье Рено-сыном.

– Да, – сказал я. – Разрешите спросить, как вы узнали об интимных отношениях Жака с Мартой?

– Mon ami, я знаю человеческую натуру. Сведите вместе юношу вроде молодого Рено и красивую девушку вроде мадемуазель Марты, и интимные чувства неизбежны. Потом, ссора с отцом! Она могла быть только из-за денег или женщины, судя по тому, как Леони описала гнев юноши. Я предположил последнее. И оказался прав.

– Вы сразу заподозрили, что она любит молодого Рено?

Пуаро улыбнулся.

– Во всяком случае, я видел ее тревожные глаза. С тех пор мадемуазель Дюбрей для меня – девушка с тревожными глазами.

Серьезность тона Пуаро давала основание предположить, что он прочел в глазах девушки еще что-то.

– Что вы имеете в виду, Пуаро?

– Мне кажется, мой друг, что скоро мы это узнаем. Но я должен идти.

– Я провожу вас, – сказал я, вставая.

– Вы не сделаете ничего подобного. Я запрещаю.

Он был так категоричен, что я с удивлением уставился на него. Он выразительно кивнул.

– Вы меня правильно поняли, mon ami. До свидания.

Когда Пуаро ушел, мне стало скучно. Я направился на пляж и стал разглядывать купающихся, не чувствуя в себе достаточно энергии последовать их примеру. Я представил, что среди них в каком-нибудь удивительном костюме веселится Синдерелла, но ее не было видно. Я бесцельно побрел по песку вдоль берега. Невольно пришла мысль, что, в конце концов, приличия требуют, чтобы я навестил девушку. Этим история и окончится. А если я совсем не пойду, она вполне может навестить меня на вилле.

Поразмыслив таким образом, я оставил пляж и направился в город. Вскоре я нашел отель «Дю Фар». Это было довольно скромное заведение. Крайне неловко не знать имени леди, к которой идешь, и, чтобы не попасть в глупое положение, я решил зайти и осмотреться. Возможно, я увижу ее в холле.

Я вошел, но ее нигде не было. Я подождал, сколько позволило мое терпение. Потом отвел в сторону консьержа и сунул ему пять франков.

– Я хочу видеть одну леди, которая здесь остановилась. Молодую англичанку маленького роста с темными волосами. Я точно не помню ее имени.

Мужчина отрицательно покачал головой, подавив усмешку.

– У нас нет такой леди.

– Но леди сказала мне, что она остановилась здесь.

– Мосье, должно быть, ошибся или, скорее, ошиблась леди, потому что только что о ней справлялся еще один джентльмен.

– Что вы говорите? – удивленно воскликнул я.

– Да-да, мосье. Джентльмен, который описал ее точно так же.

– Как он выглядел?

– Он был маленького роста, хорошо одет, чисто выбрит, с жесткими усами, голова у него была странной формы, глаза зеленые.

Пуаро! Так вот почему он не разрешил мне проводить его до станции! Какая дерзость! Я был бы благодарен, если бы он не совался в мои дела. Неужели он думает, что за мной надо присматривать? Поблагодарив консьержа, я в растерянности ушел, все еще разозленный на моего дотошного друга.

Но где же эта леди? Я умерил свой гнев и попытался разобраться. По-видимому, она по ошибке назвала не тот отель. Но потом другая мысль пришла мне в голову. Была ли это ошибка? Может быть она намеренно скрыла свое имя и дала неверный адрес? Чем больше я думал, тем больше убеждался, что моя последняя догадка верна. По каким-то причинам Синдерелла не хотела, чтобы наше знакомство переросло в дружбу. И хотя полчаса назад я думал точно так же, мне не нравилась перемена ролей. Все это происшествие глубоко меня расстроило, и в крайне плохом настроении я пошел к вилле «Женевьева». Я не вошел в дом, а направился по тропинке к маленькой скамейке около сарая и угрюмо уселся там.

Мои мысли нарушили голоса, раздававшиеся поблизости. Мгновенно я понял, что они доносятся из сада виллы «Маргерит» и быстро приближаются. Заговорил женский голос, и я узнал Марту Дюбрей.

– Chéri[53], – произнесла она, – неужели это правда? Неужели кончились все наши беды?

– Ты это знаешь, Марта, – ответил Жак Рено. – Теперь нас ничто не разлучит, любимая. Устранено последнее препятствие нашему браку. Ничто не может отнять тебя у меня.

– Ничто? – прошептала девушка. – О, Жак, Жак, я боюсь.

Я решил уйти, не желая подслушивать тайны влюбленных. Поднявшись, я увидел их сквозь изгородь. Они стояли неподалеку лицом ко мне. Рука Жака обнимала девушку, он смотрел ей в глаза. Они были прекрасной парой: хорошо сложенный юноша с темными волосами и молодая белокурая богиня. Стоя так, они казались созданными друг для друга, счастливые, несмотря на ужасную трагедию, омрачившую их молодые жизни.

Но лицо девушки было тревожным, и, кажется, Жак Рено понял это, так как он прижал ее к себе и спросил:

– Но чего ты боишься, дорогая? Чего теперь бояться.

И тут я увидел ее взгляд, тревожный взгляд, о котором говорил Пуаро. Марта прошептала ответ, но я угадал смысл слов:

– Я боюсь за тебя.

Я не расслышал, что сказал на это Жак, так как мое внимание было отвлечено необычным явлением. В изгороди из зеленых кустов появился куст с пожелтевшими листьями, что было по меньшей мере странным в начале лета. Я шагнул к нему, чтобы получше рассмотреть, но при моем приближении куст поспешно отодвинулся, и я увидел палец, приложенный к губам. Это был Жиро.

Он потащил меня в тень и держал там до тех пор, пока голоса не затихли.

– Что вы здесь делали? – спросил я.

– То же самое, что и вы: слушал.

– Но я делал это не нарочно!

– А! – сказал Жиро. – А я нарочно.

Как всегда, я им восхищался, в то же время испытывая неприязнь. Он презрительно осмотрел меня с головы до ног.

– Ваше появление здесь не помогло делу. Из-за вас я не услышал что-то очень важное. А куда вы дели вашего допотопного старика?

– Мосье Пуаро уехал в Париж, – холодно ответил я.

Жиро пренебрежительно щелкнул пальцами.

– Так он уехал в Париж! Ну, это хорошо. Чем дольше он там останется, тем лучше. Но что он ожидает там найти?

Мне послышалась в его вопросе легкая тревога.

– Этого я не могу вам сказать, – спокойно ответил я.

Жиро кинул пронзительный взгляд на меня.

– Возможно, у него достаточно ума не говорить этого вам, – грубо заметил он. – До свидания. Я занят. – И с этими словами он повернулся ко мне спиной и бесцеремонно удалился.

Казалось, все замерло на вилле «Женевьева». Очевидно, Жиро не искал моего общества, и после увиденного мне было совершенно ясно, что я не нужен и Жаку Рено.

Я вернулся в город, с наслаждением искупался и пошел обратно в отель. Я рано лег спать, гадая, не принесет ли завтрашний день интересные новости.

Наутро я был совершенно не подготовлен к тому, что произошло. Я ел в буфете свой завтрак, когда официант, поговорив с кем-то за дверью, вернулся в видимом возбуждении. Минуту он колебался, нервно перебирая салфетку, а потом выпалил:

– Мосье извинит меня, но имеет ли он отношение событиям на вилле «Женевьева».

– Да, – нетерпеливо ответил я. – А что?

– Значит, мосье не слышал новость?

– Какую новость?

– Сегодня ночью там совершено еще одно убийство!

– Что?

Оставив завтрак, я схватил шляпу и побежал изо всех сил. Второе убийство, а Пуаро отсутствует. Какое несчастье. Но кого убили?

Я влетел в ворота. Кучка слуг стояли на дороге, разговаривая и жестикулируя. Я схватил за руку Франсуазу.

– Что случилось?

– О, мосье, мосье! Еще одна смерть. Это ужасно. Над этим домом висит проклятие. Да-да, я уверена, проклятие. Надо послать за господином кюре, чтобы он принес святую воду. Ни одной ночи не останусь под этой крышей. Может быть, следующая очередь моя, кто знает?

Она перекрестилась.

– Да, – воскликнул я, – но кто убит?

– Откуда мне знать? Мужчина, незнакомый. Его нашли вон там, в сарае, меньше чем в сотне ярдов от того места, где был найден наш бедный мосье. И это не все. Он заколот, заколот в сердце тем же самым ножом!

14

ВТОРОЕ МЕРТВОЕ ТЕЛО

Без промедления я повернулся и побежал по тропинке к сараю. Караульные посторонились, пропуская меня, и, сдерживая волнение, я устремился внутрь.

Свет в сарае был тусклый. Это была наспех сделанная деревянная постройка для хранения старых горшков и инструментов. На пороге я остановился, пораженный открывшимся зрелищем.

Жиро стоял на четвереньках с карманным фонарем в руках и изучал каждый дюйм земли. Нахмурившись, он посмотрел на меня, потом его лицо немного расслабилось, выразив что-то вроде добродушного презрения.

– Вот он, – сказал Жиро, осветив фонарем дальний угол.

Я пересек сарай.

Мертвый лежал на спине. Это был среднего роста смуглый человек, вероятно, ему было не более пятидесяти лет. На нем был синий костюм хорошего покроя, возможно сшитый дорогим портным, но не новый. Лицо мертвого было искажено ужасными конвульсиями, и слева, прямо над сердцем, торчала черная блестящая рукоятка ножа. Я его узнал. Это был тот же самый нож, который я видел в стеклянном кувшине вчера утром.

– С минуты на минуту я жду врача, – объяснил Жиро. – Хотя едва ли он нужен. В причине смерти этого человека нет сомнений. Он заколот в сердце, и смерть, должно быть, наступила мгновенно.

– Когда это произошло? Вчера вечером?

Жиро покачал головой.

– Едва ли. Я не медицинский эксперт, но этот человек мертв гораздо больше двенадцати часов. Когда, вы говорите, видели нож в последний раз?

– Вчера около десяти часов утра.

– Тогда я склонен думать, что преступление совершено вскоре после этого.

– Но мимо этого сарая постоянно ходили люди.

Жиро захихикал.

– Вы делаете удивительные успехи! Кто вам сказал, что он был убит в этом сарае?

– Ну, – я почувствовал раздражение, – я... я это предположил.

– Вы явно незаурядный детектив! Посмотрите на мертвого. Разве так падает человек, заколотый в сердце? Ноги аккуратно сложены, а руки прижаты к бокам. И разве может человек лежать на спине и ждать, когда его заколют, не пытаясь даже защищаться? Это нелепо, не так ли? Но посмотрите сюда, – он направил фонарь на землю. Я увидел на мягком грунте многочисленные вмятины. – Его притащили сюда двое уже после смерти. Их следы не видны на твердой почве снаружи, и они были достаточно осторожны, уничтожив их здесь. Но мне все же удалось установить, что одна из них – женщина.

– Женщина?

– Да.

– Но как вы это узнали, если следы уничтожены?

– Как ни старались убийцы уничтожить свои следы, отпечатки каблучков женских туфель все же кое-где остались. А вот другое доказательство.

Наклонившись вперед, он что-то снял с рукоятки ножа и протянул мне. Это был длинный черный женский волос, похожий на тот, который Пуаро обнаружил на спинке кресла в библиотеке.

С легкой ироничной улыбкой Жиро снова обмотал его вокруг ножа.

– Насколько возможно, мы оставили все как было, – объяснил он. – Это доставит удовольствие следователю. Заметили ли вы еще что-нибудь интересное?

Я был вынужден отрицательно покачать головой.

– Посмотрите на руки убитого.

Я посмотрел. Обломанные бесцветные ногти и грубая кожа ни о чем мне не говорили. Я взглянул на Жиро вопросительно.

– Это руки явно не джентльмена, – пояснил он. – А одет он, напротив, как обеспеченный человек. Странно, не так ли?

– Очень странно, – согласился я.

– На его одежде нет меток. О чем это говорит? О том, что этот человек пытался выдать себя за кого-то другого. Почему? Боялся ли он чего-то? Пытался ли бежать? Пока мы этого не знаем, но нам ясно одно: он так же сильно желал скрыть свою личность, как мы – опознать ее.

Жиро снова посмотрел на тело.

– Как и раньше, на ручке ножа нет отпечатков пальцев. Убийца опять был в перчатках.

– Значит, вы думаете, что убийца в обоих случаях один и тот же? – с нетерпением спросил я.

Жиро стал непроницаемым.

– Неважно, что я думаю. Увидим. Маршо!

В двери появился полицейский.

– Почему до сих пор нет мадам Рено? Я послал за ней четверть часа назад.

– Она уже идет, с ней сын.

– Хорошо. Но они нужны мне порознь.

Маршо отдал честь и через минуту появился с мадам Рено.

С коротким поклоном Жиро двинулся ей навстречу.

– Сюда, мадам. – Он повел ее в угол сарая, а потом, неожиданно отойдя в сторону, спросил: – Вот убитый человек. Вы его знаете?

Глаза Жиро словно буравчики сверлили лицо мадам Рено. Он старался прочитать ее мысли, не пропустить ни одного движения.

Но мадам Рено оставалась совершенно спокойной, даже слишком спокойной, как мне показалось. Она смотрела на труп без всякого интереса, не проявляя признаков волнения.

– Я никогда в жизни не видела этого человека, – сказала она.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена.

– Вы не узнаете в нем одного из напавших на вас?

– Нет, – мне показалось, она на мгновение заколебалась. – Не думаю. У тех были бороды, правда, следователь думает, что фальшивые, но все равно нет. – Чувствовалось, что мадам Рено приняла определенное решение. – Я уверена, что ни один из тех двух не был похож на него.

– Благодарю, мадам. Это все.

Мадам Рено вышла из сарая с высоко поднятой головой, солнце сверкало в серебряных нитях ее волос.

Жак Рено тоже не смог опознать труп и вел себя при допросе совершенно естественно.

Жиро тихонько хмыкнул. Трудно сказать, доволен он был или огорчен. Он обратился к Маршо.

– Другая дама тоже здесь?

– Да, мосье.

– Тогда приведите ее.

«Другой» оказалась мадам Дюбрей. Она была возмущена и явно демонстрировала свое негодование.

– Я возражаю, мосье! Это насилие! Какое отношение я могу иметь ко всему этому?

– Мадам, – сухо сказал Жиро, – я расследую не одно, а два убийства. Насколько я знаю, вы могли совершить оба.

– Как вы смеете? – крикнула она. – Как вы смеете оскорблять меня? Это низко!

– Низко? А что вы скажете об этом? – Жиро снял с ножа волос и протянул ей. – Видите ли вы это, мадам? – он подошел к ней вплотную. – Разрешите посмотреть, не похож ли он на ваши?

Вскрикнув, мадам, Дюбрей отпрянула назад, губы ее побелели.

– Это не мой волос, клянусь. Я ничего не знаю о преступлении, вернее об обоих преступлениях. Каждый, кто на меня наговаривает, лжет! О боже, что мне делать?

– Успокойтесь, мадам, – холодно прервал ее Жиро. – Никто вас пока ни в чем не обвиняет. Но вы хорошо сделаете, если постараетесь правдиво отвечать на мои вопросы.

– На какие угодно, мосье.

– Посмотрите на мертвого. Не видели ли вы его раньше?

Слабый румянец снова появился на ее лице. Подойдя поближе, мадам Дюбрей посмотрела на жертву с явным любопытством. Потом покачала головой.

– Я его не знаю.

Сомневаться в искренности мадам Дюбрей было невозможно, слова ее прозвучали так естественно. Кивком головы Жиро отпустил ее.

– Вы ее отпускаете? – тихо спросил я. – Разумно ли это? Наверняка этот черный волос с ее головы.

– Не надо учить меня моему делу, – отрезал Жиро. – Она под наблюдением. Пока у меня нет желания арестовывать ее.

Потом, нахмурившись, пристально посмотрел на тело.

– Как, по-вашему, убитый похож на испанца? – неожиданно спросил он.

Я внимательно посмотрел на труп.

– Нет, мне определенно кажется, что этот человек – француз.

Жиро глубокомысленно произнес:

– По-моему, тоже.

Он постоял минуту, потом резким жестом отодвинул меня в сторону, и, встав на четвереньки, снова принялся исследовать грунт в сарае. Жиро был великолепен. Ничто не ускользнуло от его внимания. Дюйм за дюймом, он обследовал землю, переворачивая цветочные горшки, роясь в старых мешках. Он заинтересовался узлом около двери, в нем оказались лишь потрепанный пиджак и брюки. Жиро с ругательствами отбросил их. Две пары старых перчаток показались ему подозрительными, но, в конце концов, он покачал головой и отложил их в сторону. Потом он вернулся к горшкам, методично переворачивал их один за другим. Все перерыв, он поднялся на ноги и задумчиво покачал головой. Казалось, он был сбит с толку, поставлен в тупик.

В это время снаружи донесся шум, и через минуту на пороге появились наш старый друг следователь, его помощник и комиссар Бекс. Последним вошел врач.

– Это ни на что не похоже, мосье Жиро! – воскликнул следователь Оте. – Еще одно преступление! Видно, мы не докопались своевременно до глубинных причин этого дела. Должно быть, здесь какая-то страшная тайна. Кто пал жертвой на этот раз?

– Никто не может этого сказать, мосье. Его не опознали.

– Где тело? – спросил врач.

Жиро немного отодвинулся в сторону.

– Здесь, в углу. Как видите, он заколот в сердце. Ножом, который украли вчера утром. Мне кажется, убийство последовало сразу за кражей ножа, но слово за вами. Вы можете свободно брать нож в руки, на нем нет отпечатков пальцев.

Врач опустился на колени около покойника, а Жиро повернулся к следователю.

– Ну и задачка, верно? Но я решу ее.

– Так, значит, никто не может опознать труп? – размышляя, процедил следователь. – Может ли это быть один из убийц? Они могли поссориться друг с другом.

Жиро покачал головой.

– Этот человек – француз, могу в этом поклясться...

В это мгновение их прервал врач, сидевший на корточках, с растерянным выражением лица.

– Вы говорите, он убит вчера утром?

– Я определяю время убийства в соответствии с временем кражи ножа, – объяснил Жиро. – Конечно, его могли убить позднее.

– Позднее? Чепуха! Этот человек мертв по меньшей мере сорок восемь часов, а возможно, и дольше.

В полном изумлении мы уставились друг на друга.

15

ФОТОГРАФИИ

Слова доктора были столь неожиданными, что невольно ошеломили всех. Мы смотрели на мертвого человека, заколотого тем самым ножом, украденным всего двадцать четыре часа назад. А доктор Дюран продолжал утверждать, что этот человек мертв по крайней мере уже сорок восемь часов! Все это было невероятно.

Не успели мы прийти в себя после удивительного заявления доктора, как мне принесли телеграмму. Разорвав конверт, я увидел, что она от Пуаро. Он сообщал, что возвращается поездом, прибывающим в Мерлинвиль в 12:28.

Я взглянул на часы и увидел, что времени у меня остается в обрез, чтобы не спеша добраться до станции и встретить Пуаро. Мне хотелось немедленно информировать его о новых поразительных событиях на вилле.

Очевидно, рассуждал я, Пуаро без труда нашел в Париже то, что хотел. Это подтверждается его быстрым возвращением. Я не мог представить, как он воспримет новости, о которых я ему доложу.

Поезд запаздывал, и я стал прохаживаться по перрону взад и вперед без всякой цели. Неожиданно в голову пришла мысль, что я мог бы скоротать время, пытаясь узнать, кто уехал из Мерлинвиля последним поездом в тот вечер, когда произошла трагедия.

Я подошел к старшему носильщику, выглядевшему добродушным человеком, и без труда завел разговор на интересующую меня тему.

– Это позор, что полиция допускает, чтобы такие бандиты разгуливали безнаказанными, – заявил он горячо.

Я намекнул, что есть предположение, будто они уехали из Мерлинвиля поездом в полночь. Но носильщик решительно отверг это. Он бы заметил двух иностранцев, он в этом уверен. Этим поездом уехало всего человек двадцать, и он не мог бы их не заметить.

Не знаю почему, мне пришла в голову идея спросить носильщика о Жаке Рено. Может быть, это произошло из-за тревоги, звучавшей в словах Марты Дюбрей, которые я подслушал.

Короче говоря, я внезапно спросил:

– А молодой Рено не уезжал с тем поездом?

– О нет, мосье. Приехать и уехать через полчаса – это же смешно!

Я уставился на носильщика, не уловив смысла слов. Потом до меня дошло.

– Вы сказали, что мосье Жак Рено прибыл в Мерлинвиль в тот вечер? – спросил я с волнением.

– Ну конечно, мосье. С последним поездом, прибывающим в 11:40.

Моя голова закружилась. Так вот в чем была причина мучительной тревоги Марты! Жак Рено был в Мерлинвиле в ночь убийства! Но почему он об этом умолчал? Почему сказал, что был в это время в Шербуре? Вспоминая его открытое, мальчишеское лицо, я просто не мог заставить себя поверить, что он имеет какое-нибудь отношение к преступлению. И все же, почему он умолчал о таком важном факте? Одно было ясно: Марта знала об этом. Отсюда ее беспокойство и нетерпеливый вопрос к Пуаро – подозревают ли кого-нибудь.

Мои размышления были прерваны прибытием поезда, и через минуту я уже приветствовал Пуаро. Старикан сиял, улыбался лучезарной улыбкой, был громогласен, и, забыв о моей английской сдержанности, тепло обнял меня прямо на платформе.

– Mon cher ami[54], я преуспел, и преуспел чудесно!

– В самом деле? Рад слышать. А вы знаете о последних новостях здесь?

– С чего вы взяли, что я могу знать все на свете? Значит, у вас события тоже развивались? Храбрый Жиро, он произвел арест? Или, возможно, несколько арестов? Но я сделаю так, что он будет глупо выглядеть. Куда вы меня тянете, мой друг? Разве мы не идем в отель? Мне необходимо заняться усами, они плачевно обвисли от жары во время путешествия. К тому же я не сомневаюсь, что мой плащ покрыт пылью. А мой галстук! Я должен его заменить...

Я прервал его безудержное словоизлияние:

– Мой дорогой Пуаро, оставьте все это. Мы должны немедленно отправиться на виллу. Там совершено еще одно убийство!

Я часто бывал разочарован, когда воображал, что сообщаю важные новости своему другу. Он или уже знал их, или отбрасывал как не относящиеся к делу. В последнем случае события обычно подтверждали его правоту. Но сейчас я не мог пожаловаться на полученный эффект. Никогда я еще не видел человека более ошеломленного. Его челюсть отвалилась. Игривость как рукой сняло. Он уставился на меня с открытым ртом.

– Что вы такое говорите? Еще одно убийство? Ах, тогда я был не прав. Я оскандалился. Жиро может потешаться надо мной, у него есть для этого все основания!

– Значит, вы этого не ожидали?

– Да ни за что на свете! Это подрывает мою теорию, это губит ее, это... ах, нет! – Он остановился как вкопанный и стукнул себя по лбу. – Невозможно. Я не мог ошибиться! Факты, отобранные методически и расставленные в правильном порядке, дают только одно объяснение. Я должен быть прав! Я прав!

– Но тогда...

Он прервал меня.

– Подождите, друг мой, я должен быть прав, поэтому новое убийство невозможно, если только, если только, постойте, я умоляю вас. Не говорите ни слова...

Он помолчал немного, затем заговорил в своей обычной манере – тихим, вкрадчивым голосом:

– Жертва – мужчина среднего возраста. Его тело было найдено в запертом сарайчике возле места преступления, и он был мертв по крайней мере уже сорок восемь часов. И весьма возможно, что его закололи таким же образом, как мосье Рено, хотя не обязательно, чтобы удар был нанесен в спину.

Теперь настала моя очередь раскрыть рот, и я раскрыл его. За все время, что я знал Пуаро, он никогда еще не выдавал таких чудес. Поэтому у меня в душе промелькнула тень сомнения.

– Пуаро, – воскликнул я, – вы меня разыгрываете! Вы уже слышали обо всем этом.

Он укоризненно посмотрел на меня своим честным взглядом.

– Неужели я на это способен? Я заверяю вас, что абсолютно ничего не слышал. Вы же видели, какой удар нанесли мне ваши новости!

– Но как вы могли все это узнать?

– Так я прав? Я это вычислил. Маленькие серые клеточки, мой друг, маленькие серые клеточки! Они мне рассказали. Только так, а не иначе могла произойти вторая смерть. А теперь расскажите мне все. Если мы свернем здесь налево, мы пересечем поле для гольфа и дойдем до виллы «Женевьева» гораздо быстрее.

Пока мы шли указанным Пуаро путем, я пересказал все, что знал. Пуаро внимательно слушал.

– Вы говорите, что нож был оставлен в ране? Любопытно. А вы уверены, что это был тот самый нож?

– Абсолютно уверен. Второй такой сделать невозможно.

– На свете нет ничего невозможного. Ножей могло быть и два.

Я поднял брови.

– Но это, безусловно, в высшей степени неправдоподобно. Трудно сделать два совершенно одинаковых ножа.

– Вы говорите, как всегда, не подумав, Гастингс. В некоторых случаях два идентичных вида оружия просто невероятны. Но не в данном случае. Ведь оружие является сувениром, сделанным по заказу Жака Рено. Естественно предположить, что он заказал не один нож. Весьма возможно, у него был и другой, для собственного пользования.

– Но никто не упоминал этого.

Тон Пуаро стал лекторским.

– Мой друг, проводя расследование по такому делу, нельзя базироваться только на тех фактах, которые упоминались. Нет причин упоминать многие вещи, которые могут быть важными, и равным образом есть причины, чтобы не упоминать их. Вы можете сделать выбор из этих двух предпосылок.

Я замолчал. Его слова убедили меня, несмотря на наличие собственного мнения. Через несколько минут мы подошли к сарайчику. Наши друзья были все еще там. Обменявшись приветствиями, Пуаро приступил к осмотру.

Я вспомнил, как это делал Жиро, и теперь с особым интересом наблюдал за Пуаро. Он бросил лишь беглый взгляд на обстановку. Единственное, что он осмотрел внимательно – рваный пиджак и брюки, валявшиеся около двери. Ехидная улыбка появилась на губах Жиро, и, как будто заметив ее, Пуаро бросил тряпки на пол.

– Старая одежда садовника? – спросил он.

– Так точно, – ответил Жиро.

Пуаро опустился на колени возле мертвого тела. Быстро, но методично двигались его пальцы. Он обследовал материал, из которого был сшит костюм, и удостоверился, что на нем нет меток. Самым тщательным образом он осмотрел ботинки, а также грязные, поломанные ногти на руках трупа. Задержавшись на осмотре ногтей, он спросил Жиро:

– Вы видели их?

– Да, я их видел, – ответил он. При этом его лицо оставалось непроницаемым.

Внезапно Пуаро застыл на месте.

– Доктор Дюран!

– Да? – подошел доктор.

– У него на губах пена. Вы заметили это?

– Должен признаться, что не заметил.

– Но вы видите это теперь?

– О, конечно.

Пуаро снова спросил Жиро:

– Вы, безусловно, заметили?

Жиро не ответил. Пуаро продолжал осмотр. Нож был вынут из раны и положен в стеклянный кувшин, стоявший возле мертвого тела. Пуаро осмотрел нож, затем пристально – рану. Когда он поднял глаза, в них было волнение, и они блеснули зеленым светом, так хорошо мне знакомым.

– Какая-то странная рана! Она не кровоточила. На платье нет пятен. Лезвие ножа слегка обесцвечено, только и всего. Что вы думаете об этом, господин доктор?

– Я могу только сказать, что она весьма анормальна.

– Ничего здесь анормального нет. Все очень просто. Его ударили ножом после того, как он умер. – И, сдержав возгласы окружающих движением руки, Пуаро повернулся к Жиро: – Мосье Жиро согласен со мной, не так ли?

Каково бы ни было на самом деле мнение Жиро, он согласился не моргнув глазом. Спокойно и несколько пренебрежительно он произнес:

– Конечно, я согласен.

Снова раздались восклицания удивления и интереса.

– Но какой смысл?! – воскликнул Оте. – Ударить ножом человека после того, как он умер! Варварство! Неслыханно! Непримиримая ненависть, быть может?

– Нет, господин следователь, – сказал Пуаро. – Я могу себе представить, что все это было проделано совершенно хладнокровно, чтобы произвести определенное впечатление.

– Какое впечатление?

– Впечатление, которое было почти достигнуто, – ответил Пуаро тоном оракула.

Комиссар Бекс не понял:

– Так как же был убит этот человек?

– Он не был убит, он умер. Он умер, мосье следователь, если я не ошибаюсь, от припадка эпилепсии!

Это заявление Пуаро вновь вызвало значительное оживление. Доктор Дюран снова опустился на колени и повторно произвел тщательный осмотр. Наконец, он встал.

– Итак, доктор?

– Мосье Пуаро, я склоняюсь к тому, что вы правы. Я шел по ложному пути. Неопровержимый факт, что этот человек был заколот ножом, отвлек мое внимание от других признаков.

Пуаро стал героем дня. Следователь и комиссар Бекс рассыпались в благодарностях. Пуаро элегантно им откланялся и, сославшись на голод и усталость после дороги, сообщил о намерении отправиться в отель. Когда мы уже собирались покинуть сарайчик, к нам подошел Жиро.

– Еще одна улика, мосье Пуаро, – сказал он своим басистым, надменным голосом, – этот женский волос был обвернут вокруг ручки ножа.

– Женский волос?! – воскликнул Пуаро. – Интересно, какой же женщине он принадлежал?

– Меня это тоже интересует, – пробурчал Жиро уходя.

– Он очень хитрый и скрытный, этот Жиро, – сказал Пуаро задумчиво, когда мы приближались к отелю. – Мне хотелось бы знать, почему он хочет направить меня по ложному пути. Женский волос, х-м!

Мы хорошо позавтракали, но я заметил, что Пуаро несколько расстроен и рассеян. После завтрака мы поднялись в гостиную. Там я стал просить его рассказать о таинственной поездке в Париж.

– С удовольствием, мой друг. Я ездил в Париж, чтобы найти это.

Он вынул из кармана небольшую выцветшую газетную вырезку. На ней была фотография женщины. Он протянул мне вырезку. Я вскрикнул от изумления.

– Узнали это лицо, мой друг?

Я кивнул. Хотя фотографию сделали много лет назад и прическа у женщины была совершенно иной, сходство было безошибочным.

– Мадам Дюбрей! – воскликнул я.

– Не совсем точно, мой друг. Она тогда носила другое имя. Это портрет пресловутой мадам Берольди!

Мадам Берольди! В одно мгновение я вспомнил громкий процесс по делу об убийстве, вызвавший интерес во всем мире.

Дело Берольди.

16

ДЕЛО БЕРОЛЬДИ

Примерно двадцать лет назад Арнольд Берольди уроженец Лиона, прибыл в Париж в сопровождении хорошенькой жены и маленькой дочери, совсем еще малютки. Берольди, располневший пожилой мужчина, любящий наслаждаться жизнью, преданный своей очаровательной жене и не преуспевший ни в какой области, был младшим компаньоном в фирме, торговавшей вином. Фирма была небольшой, и, хотя дела ее шли хорошо, особенных доходов младшему компаньону она не приносила. У семейства Берольди была маленькая квартирка, и жили они поначалу очень непритязательно.

Несмотря на скромное положение коммерсанта Берольди, его супруга быстро пробилась в высшие круги парижского общества. Молодая и хорошенькая, одаренная обаятельной манерой поведения, мадам Берольди тут же возбудила всеобщий интерес, особенно когда начал распространяться слух о некой интересной тайне, окружавшей ее рождение. Говорили, что она незаконная дочь русского великого князя. Другие уверяли, что она дочь австрийского эрцгерцога и что брак был законным, хоть и неравным. Но все рассказы сходились на том, что рождение Жанны Берольди окружено какой-то тайной. Когда к ней приставали с вопросами любопытные, мадам Берольди не опровергала слухи. Наоборот, она давала понять, что, хотя ее уста вынуждены молчать, все эти слухи имеют под собой основание. Близким друзьям она «открывалась» несколько больше, рассказывая о политических интригах, государственных бумагах и неведомых опасностях, которые якобы ей угрожают. При этом она вскользь упоминала о своем предстоящем посредничестве в продаже драгоценностей из царской казны.

Среди друзей и знакомых семейства Берольди был молодой адвокат Жорж Конно. Скоро стало ясно, что привлекательная Жанна полностью завладела его сердцем. Мадам Берольди поощряла ухаживания молодого человека, но никогда не забывала подчеркнуть свою преданность немолодому мужу. Тем не менее злые языки уверяли, что молодой Конно был ее любовником, и к тому же не единственным.

Когда семья Берольди прожила в Париже около трех месяцев, на сцене появился еще один персонаж. Это был Хирам П.Трапп, уроженец Соединенных Штатов, очень богатый человек. Его представили очаровательной и таинственной мадам Берольди, и он быстро пал жертвой ее прелестей. Его влюбленность была явной, хотя он и старался скрыть это.

Примерно в это же время мадам Берольди стала «более откровенной» в своих высказываниях. Нескольким друзьям она доверительно сообщила, что очень беспокоится за мужа. Его якобы вовлекли в большую политическую игру, доверив на хранение какие-то ценные бумаги, которые содержат «тайну», важную для всей Европы. За этими бумагами охотятся. Поэтому мадам Берольди будто бы совсем потеряла покой и стала нервной. Особенно ее пугали связи мужа с опасными парижскими революционерами.

Беда разразилась 28 ноября. Женщина, которая приходила ежедневно убирать и готовить для семьи Берольди, была удивлена, найдя дверь квартиры распахнутой настежь. Услышав слабые стоны из спальни, она вбежала туда. Ее глазам предстала ужасная картина. Мадам Берольди лежала на полу, связанная по рукам и ногам, испуская слабые стоны, так как ей удалось освободить свой рот от кляпа. На постели в луже крови лежал Берольди с ножом в сердце.

Рассказ мадам Берольди был довольно простым. Неожиданно пробудившись, она увидела двух мужчин склонившихся над ней. Она не успела закричать, как они связали ее и заткнули рот. Затем стали требовать важную «тайну» у мосье Берольди.

Но неустрашимый виноторговец наотрез отказался удовлетворить их просьбу. Разозленный отказом, один из злодеев ударил его ножом в сердце. Взятыми у мертвого ключами они открыли сейф, стоявший в углу, и унесли с собой массу бумаг. Оба мужчины были с густыми бородами и в масках. Но мадам Берольди заявила определенно, что это были русские.

Дело вызвало огромную сенсацию. Его называли «Русская тайна». Время шло, а таинственные бородачи так и не были найдены. И как раз тогда, когда интерес публики к этому делу начал спадать, произошли удивительные события. Мадам Берольди арестовали, и ей было предъявлено обвинение в убийстве мужа.

Судебный процесс вызвал всеобщий интерес. Молодость и красота обвиняемой, ее таинственное происхождение сделали процесс громким. Публика резко разделилась на «за» и «против» обвиняемой. Но ее сторонники получили несколько тяжелых ударов: романтическое прошлое мадам Берольди, ее аристократическая кровь и таинственные интриги оказались плодами ее воображения.

Было доказано, что родители Жанны Берольди были весьма уважаемыми и скромными людьми, торговцами фруктов в окрестностях Лиона. А русский великий князь, дворцовые интриги, политические заговоры и другие мифы – порождение ее собственной фантазии. Было также доказано, что Жанна взяла значительную сумму денег у доверчивых людей, клюнувших на выдумку о «драгоценностях из царской казны». А вышеуказанные драгоценности оказались всего-навсего подделкой из глины. Вся история ее жизни была безжалостно обнажена. Поводом к убийству послужил Хирам П.Трапп, за которого Жанна решила выйти замуж. Богатый американец пытался уйти в сторону, но на жестком перекрестном допросе был вынужден признать, что любит эту даму и, если бы она была свободной, сделал бы ей предложение. Жанна Берольди пыталась оправдаться, ссылаясь на платонический характер отношений с Траппом, но это лишь усугубило ее положение. Было доказано, что она, не имея возможности стать любовницей американца, из-за простой, честной натуры этого человека, придумала чудовищный план избавления от пожилого, ничем не замечательного мужа.

На протяжении всего процесса мадам Берольди сохраняла полное самообладание и выдержку. Ее показания никогда не менялись. Она упорно заявляла, что происходит из аристократической семьи и что ее обменяли на дочку продавца фруктов еще в раннем возрасте. И хотя все эти заявления были абсурдными и совершенно недоказанными, многие люди безоговорочно верили в их правдивость.

Но прокурор был неумолим. Он доказал, что «русские» в масках были мифом, а преступление совершено самой мадам Берольди и ее любовником Жоржем Конно. После этого был выдан ордер на арест Конно, но он благоразумно и своевременно исчез. Экспертиза установила, что веревки, которыми связали мадам Берольди, были плохо затянуты и она легко могла освободиться.

В конце процесса прокурор получил письмо, опущенное в Париже. Оно было от Жоржа Конно. Не сообщая своего места пребывания, он полностью признался в совершении преступления. Конно заявлял, что действительно совершил убийство по подстрекательству мадам Берольди. Преступление было задумано сообща. Поверив, что муж мадам Берольди плохо обращался с ней, и доведенный до безумия любовной страстью, Конно нанес роковой удар, который должен был освободить любимую женщину от ненавистных уз. Конно был уверен, что и она его безумно любит. Сейчас же, когда он узнал о Хираме П.Траппе, понял, что женщина, которую он любил, предала его! Не ради него она хотела стать свободной, а ради того, чтобы выйти замуж за богача. Она сделала его своим орудием. А теперь, прозрев и пылая ревностью, он решил рассказать в письме все начистоту, чтобы отомстить за измену.

И тогда мадам Берольди доказала, что она необыкновенная женщина. Без колебаний она отказалась от своей прежней линии защиты и признала, что легенду о «русских» бородачах придумала, что настоящим убийцей является Жорж Конно. Ослепленный любовью, он совершил это преступление, пригрозив, что, если она не будет молчать, он ужасно отомстит. Запуганная угрозами, она молчала. Кроме того, она якобы боялась сказать правду потому, что ее могли заподозрить в соучастии. Но она будто бы твердо решила не иметь ничего общего с убийцей своего мужа. За это Конно и отомстил ей, написав обвинительное письмо. Она торжественно поклялась, что не участвовала в подготовке преступления. Просто она проснулась в ту памятную ночь и увидела Жоржа Конно с окровавленным ножом в руке.

Судьи заколебались, понимая, что вряд ли можно полностью доверять рассказу мадам Берольди. Но эта женщина, чьим сказкам о дворцовых интригах так легко поддавались окружающие, обладала удивительным искусством заставлять себе верить. Ее обращение к присяжным было образцом этого искусства. С лицом залитым слезами она говорила о своем ребенке, о женской чести, о желании сохранить свою репутацию незапятнанной ради ребенка. Она признала, что, поскольку Жорж Конно был ее любовником, она, быть может, является морально ответственной за это преступление, но лишь перед богом, более ни перед кем! Она знала, что совершила тяжелый проступок, не изобличив Конно перед судом, но, сказала она убитым голосом, такую вещь не смогла бы сделать ни одна женщина. Она его любила! Могла ли она вопреки этому великому чувству послать его на гильотину? Она во многом виновата, но не в ужасном преступлении, в котором ее пытаются обвинить.

Как бы то ни было, ее обаяние и ловкость одержали победу. После процесса о мадам Берольди больше никто ничего не слыхал. Взяв с собой ребенка, она покинула Париж, чтобы начать новую жизнь.

17

МЫ ПРОДОЛЖАЕМ РАССЛЕДОВАНИЕ

Я полностью пересказал дело Берольди. Конечно, я не мог припомнить все детали. Тем не менее я воспроизвел его довольно последовательно. В свое время оно привлекло большой интерес общественности и было подробно описано в английских газетах, благодаря чему мне и стало об этом известно.

На мгновение мне показалось, что все теперь стало ясным. Признаюсь, я очень импульсивен. Пуаро осуждает меня за привычку делать поспешные выводы. Но, пожалуй, в данном случае можно простить.

Меня сразу поразило чудесное открытие Пуаро.

– Пуаро! – воскликнул я. – Поздравляю вас. Теперь я все понимаю.

– Если это действительно так, то я должен поздравить вас, mon ami. Поскольку, как правило, вы не отличаетесь быстрой сообразительностью, не так ли?

Я почувствовал легкое раздражение.

– Ну, довольно, не сыпьте соль на больные раны. Вы были так чертовски таинственны все это время с вашими намеками, что любой на моем месте не смог бы догадаться, что вы имели в виду.

Пуаро закурил миниатюрную сигарету со своей обычной неторопливостью. Потом он взглянул на меня.

– Ну, раз уж вы все поняли теперь, mon ami, то поделитесь со мной тем, что вы поняли?

– Как что? То, что мадам Дюбрей-Берольди убила Рено. Схожесть обоих преступлений доказывает это вне всякого сомнения.

– Значит, вы считаете, что мадам Берольди была ошибочно оправдана? Что фактически она была виновна в подстрекательстве к убийству своего мужа?

Я широко раскрыл глаза.

– Ну конечно! А вы разве так не считаете?

Пуаро прошелся по комнате, поправил стул и затем задумчиво сказал:

– Да, я тоже такого мнения. Но никакого «конечно» здесь быть не может, друг мой. Говоря юридическим языком, мадам Берольди невиновна.

– Невиновна в том преступлении, быть может. Но не в этом.

Пуаро сел, задумчиво глядя на меня.

– Так это твердое ваше мнение, Гастингс, что мадам Дюбрей убила Рено?

– Да.

– Но почему?

Он бросил мне этот вопрос с такой неожиданностью, что я был обескуражен.

– Как почему? – начал заикаться я. – Да потому, что... – тут я запнулся.

Пуаро закивал головой.

– Вот видите. Вы сразу наткнулись на подводный камень. Зачем было мадам Дюбрей убивать Рено? Мы не можем найти даже тени побуждения. Его смерть никакой выгоды ей не принесла. Если рассматривать ее как любовницу или шантажистку, то она осталась в проигрыше. Убийств без причин не бывает. Первое преступление было другого рода. Там привлекал богатый жених, который хотел занять место мужа.

– Деньги, не всегда являются единственным побуждением к убийству, – запротестовал я.

– Верно, – спокойно согласился Пуаро. – Существует много причин для совершения преступления. Например, убийство, продиктованное страстью, или убийство как результат навязчивой идеи, которая предполагает какую-нибудь форму психического расстройства у убийцы. Мания убийства и религиозный фанатизм относятся к этому же классу. Мы можем их вычеркнуть в данном случае.

– А как насчет преступления на почве любви? Вы тоже его вычеркиваете? Если мадам Дюбрей была любовницей Рено, если она обнаружила, что его привязанность ослабевает, или если ее ревность была возбуждена каким-либо иным обстоятельством, разве она не могла ударить его ножом в минуту гнева?

Пуаро покачал головой.

– Если – я говорю «если», заметьте, – мадам Дюбрей была любовницей Рено, у него не было времени устать от нее. И в любом случае вы ошибаетесь в отношении ее характера. Это женщина, способная симулировать эмоциональный стресс. Она великолепная актриса. Но, если на нее посмотреть повнимательнее, ее жизненный путь не был усыпан цветами. Всю жизнь она была вынуждена оставаться осторожной и расчетливой в своих эмоциях и действиях. Она замыслила убийство мужа не для того, чтобы соединиться со своим молодым любовником. Богатый американец, которого, возможно, она и в грош не ставила, был ее целью. Если она совершила то преступление по расчету, то и другое способна совершить только ради выгоды. А тут не было выгоды. Кроме того, как вы объясните выкопанную могилу? Ведь это была работа мужчины.

– У нее мог быть сообщник, – сделал я предположение, не желая расставаться со своей идеей.

– Я перехожу к другому возражению. Вы говорили о схожести этих двух преступлений. В чем же эта схожесть заключается?

Я уставился на него в изумлении.

– Как же так, Пуаро, вы же сами подметили это. История с бородатыми мужчинами в масках, тайна, государственные бумаги!

Пуаро слегка улыбнулся.

– Не возмущайтесь так, прошу вас. Я ничего не отвергаю. Схожесть неизбежно связывает оба дела. А теперь вспомните одно любопытное обстоятельство. Ведь не мадам Дюбрей рассказала нам эту историю. Ее рассказала мадам Рено. Так что же, она в союзе с мадам Дюбрей?

– Просто не верится, – сказал я медленно. – Но если это так, мадам Рено должна быть самой искусной актрисой, когда-либо известной миру.

– Та-та-та, – произнес Пуаро нетерпеливо. – Снова у вас чувства, а не логика. Когда умной преступнице требуется стать ловкой актрисой, она обычно успешно играет свою роль. Но тут несколько другое дело. Я тоже не верю, что мадам Рено находится в союзе с мадам Дюбрей, в силу нескольких причин, которые я уже перечислил. Поэтому давайте отбросим такую возможность и приблизимся к истине, которая, как всегда, очень любопытна и интересна.

– Пуаро, – вскричал я, – что еще вы знаете?!

– Mon ami, вы должны делать свои собственные выводы. Вы имеете доступ к фактам! Напрягите свои серые клеточки. Рассуждайте не как Жиро, а как Пуаро.

– Но вы уверены?

– Мой друг, кое в чем я был глупцом. Но наконец я многое ясно вижу.

– Вам известно все?

– Я обнаружил то, что мосье Рено хотел, чтобы я нашел.

– И вы уже знаете убийцу?

– Я знаю одного убийцу.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что здесь не одно преступление, а два. Первое я раскрыл, во втором, признаюсь, я еще не уверен.

– Но, мне помнится, вы сказали, что человек в сарайчике умер естественной смертью?

– Та-та-та! – Пуаро снова употребил свое любимое восклицание, выражающее нетерпение. – Вы все еще не понимаете. Преступление может быть без убийцы, но для этих двух преступлений необходимо иметь два мертвых тела.

Эти слова так поразили меня отсутствием здравого смысла, что я взглянул на Пуаро с некоторым беспокойством. Но он казался абсолютно нормальным. Внезапно он поднялся и подошел к окну.

– А вот и он, – сказал Пуаро.

– Кто?

– Жак Рено. Я послал ему записку на виллу и попросил прийти сюда.

Это изменило направление моих мыслей, и я спросил Пуаро, знал ли он, что Жак Рено был в Мерлинвиле в ночь, когда было совершено преступление. Я надеялся застать своего проницательного друга врасплох, но, как обычно, он был в курсе дел. Пуаро, оказывается, тоже справлялся об этом на станции.

– Вы не думаете... – начал я и остановился. – Ах, нет, это было бы слишком ужасно!

Пуаро взглянул на меня вопросительно, но я ничего больше не сказал. Мне просто пришло в голову, что в деле прямо и косвенно замешаны семь женщин: мадам Рено, мадам Дюбрей и ее дочь, таинственная посетительница и три служанки, а мужчина был только один, за исключением старого Огюста, которого едва ли стоит брать в расчет. И это был Жак Рено... А могилу мог вырыть только мужчина!

У меня не хватило времени, чтобы развить дальше эту ужасную мысль, так как Жак Рено вошел в комнату.

Пуаро приветствовал его с деловым видом.

– Присаживайтесь, мосье. Я крайне сожалею, что мне приходится беспокоить вас. Но вы, может быть, понимаете, что атмосфера на вилле не слишком благоприятна для меня? Мосье Жиро и я не сходимся во взглядах. Он не слишком-то вежлив со мной, а я, как вы понимаете, не хочу, чтобы он воспользовался теми маленькими открытиями, которые я могу сделать.

– Безусловно, мосье Пуаро, – сказал юноша. – Этот парень Жиро – сварливый грубиян, и я был бы рад увидеть его побежденным.

– Тогда могу ли я попросить вас о небольшой услуге?

– Конечно.

– Я попрошу вас пройти на станцию и проехать на поезде до Аббалака. Спросите там в камере хранения, не оставляли ли двое иностранцев чемодан в ночь убийства. Станция эта маленькая, и служащие наверняка запомнят такой случай.

– Хорошо, – сказал явно заинтригованный юноша, готовый действовать немедленно.

– Я и мой друг, к сожалению, будем заняты в другом месте, – объяснил Пуаро. – Поезд через четверть часа, и я попросил бы вас не возвращаться на виллу, так как не хочу, чтобы Жиро знал о моем поручении.

– Я пойду прямо на станцию.

Он встал, но Пуаро остановил его.

– Один момент, мосье Рено, у меня есть маленький вопрос, который мучает меня. Почему вы не сказали мосье Оте сегодня утром, что были в Мерлинвиле в ночь, когда было совершено преступление?

Лицо Жака Рено стало багровым. С усилием он овладел собой.

– Вы ошиблись. Я был в Шербуре, о чем и сказал следователю сегодня утром.

Пуаро пристально посмотрел на Жака, глаза его сузились.

– Но эту мою досадную ошибку разделяют служащие железнодорожной станции. Они говорят, что вы приехали поездом в 11:40.

Минуту Жак Рено молчал, потом заговорил глухим голосом:

– А даже если я был здесь? Я полагаю, вы не собираетесь обвинить меня в убийстве моего отца? – спросил он вызывающе.

– Я бы хотел, чтобы вы объяснили причину вашего возвращения сюда.

– Это довольно просто. Я приехал, чтобы повидаться со своей невестой – мадемуазель Дюбрей. Мне предстояло длительное путешествие, и я не знал, когда смогу вернуться. Я хотел увидеть ее перед отъездом, чтобы заверить в моей неизменной преданности.

– И вы действительно видели ее? – Взгляд Пуаро не отрывался от лица юноши.

Значительная пауза предшествовала ответу Жака. Потом он сказал:

– Да.

– А после?

– Обнаружив, что я опоздал на последний поезд, пошел пешком до Сен-Бове, где нанял в гараже машину, чтобы вернуться в Шербур.

– Сен-Бове? Это пятнадцать километров отсюда. Длинная прогулка, мосье Рено!

– Я... мне хотелось пройтись.

Пуаро наклонил голову, как бы давая понять, что он принимает это объяснение. Жак Рено взял шляпу и трость и покинул нас. Мгновенно Пуаро вскочил на ноги.

– Быстро, Гастингс. Мы пойдем за ним.

Соблюдая приличное расстояние между нами и Жаком, мы проследовали по улицам Мерлинвиля. Только когда Пуаро убедился, что Жак повернул к станции, мы остановились.

– Все в порядке. Он попался на удочку. Он поедет в Аббалак и будет спрашивать о мифическом чемодане, оставленном мифическими иностранцами. Да, mon ami, все это было моей небольшой выдумкой.

– Вы хотели на время от него избавиться? – воскликнул я.

– Ваша проницательность на этот раз удивительна. Гастингс! А теперь мы пойдем на виллу «Женевьева».

18

ЖИРО ДЕЙСТВУЕТ

– Между прочим, Пуаро, – сказал я, когда мы шагали по раскаленной пыльной дороге, – я имею на вас зуб. Не сомневаюсь, что вы желали мне только добра, но, честное слово, не понимаю, с какой целью вы заходили в отель «Дю Фар», не предупредив меня?

Пуаро бросил на меня быстрый взгляд.

– А откуда вы знаете, что я там был? – спросил он.

Наступило неловкое молчание, и я почувствовал, что щеки мои заливаются краской.

– Я случайно заглянул туда, проходя мимо, – объяснил я с максимальным достоинством, на какое был способен.

Я ждал насмешки от Пуаро и был крайне удивлен, когда он только покачал головой с необычной для него серьезностью.

– Если я чем-либо оскорбил ваши чувства, умоляю простить меня. Но, поверьте, я делаю все возможное, чтобы скорее распутать дело.

– Мне это ясно, – сказал я, пристыженный его извинением. – Знаю, что вы принимаете мои неудачи близко к сердцу. Но я могу прекрасно позаботиться о себе сам.

Казалось, Пуаро хотел еще что-то сказать, но сдержался.

Когда мы пришли на виллу, Пуаро направился к сараю, где было обнаружено второе мертвое тело. Однако он не вошел внутрь, а двинулся к скамье в нескольких ярдах от сарая, о которой я говорил ранее Пуаро, задумчиво посмотрел на нее, а затем осторожно измерил шагами расстояние до кустарника на границе между виллой «Женевьева» и виллой «Маргерит». При этом он все время кивал головой. Постояв у живой изгороди, он раздвинул кусты рукой.

– Если нам повезет, – шепнул он мне через плечо, – мадемуазель Марта может оказаться в саду. Мне хочется поговорить с ней, но я предпочел бы не делать официального визита на виллу «Маргерит». Кажется, все в порядке, вон и она. Мадемуазель! Ш-ш! Можно вас на одну минутку, пожалуйста.

Я встал рядом с Пуаро, когда Марта Дюбрей с удивленным видом подбежала к живой изгороди.

– Одно словечко, мадемуазель, если это можно?

Марта молча кивнула головой, в ее глазах были тревога и страх.

– Мадемуазель, помните ли вы, как бежали за мной по дороге в тот день, когда я посетил ваш дом вместе со следователем? Вы спросили тогда, подозреваю ли я кого-нибудь в этом преступлении?

– А вы ответили, что подозреваются два чилийца.

Она поправила волосы и прижала левую руку к груди.

– Не хотите ли задать этот вопрос снова, мадемуазель?

– Что вы хотите этим сказать?

– А вот что. Если бы вы снова задали этот вопрос, я бы дал вам другой ответ. Кое-кто подозревается, но не чилиец.

– Кто же? – Ее полуоткрытые губы еле произнесли эти слова.

– Мосье Жак Рено.

– Что? – воскликнула она. – Жак? Невозможно. Кто смеет подозревать его?

– Жиро!

– Жиро! – Лицо девушки стало серым. – Я боюсь этого человека. Он злой... Он... Он... – Она внезапно умолкла. По решительному лицу Марты было видно, что она собиралась с силами. В этот момент я понял, что она будет бороться. Пуаро тоже внимательно следил за ней.

– Вы знаете, конечно, что Жак был здесь в ночь убийства? – спросил Пуаро.

– Да, – ответила она не раздумывая. – Он говорил мне.

– Очень плохо, что он утаил этот факт, – сказал Пуаро серьезно.

– Да, да, – поспешно согласилась девушка. – Но мы не должны тратить время на сожаления. Мы должны как-то спасти его. Он не виновен. Но это ему не поможет в борьбе с Жиро, которому нужна известность. Ему сейчас необходимо кого-то арестовать, и этим кто-то будет Жак.

– Факты против него, – продолжал Пуаро. – Вы понимаете это?

Она смотрела ему прямо в лицо и ответила:

– Я не ребенок, мосье. Я могу быть храброй и смотреть фактам в лицо. Он невиновен, и мы должны спасти его.

Она говорила с какой-то отчаянной энергией, затем нахмурившись, замолчала, погрузившись в свои мысли.

– Мадемуазель, – прервал молчание Пуаро, пристально смотря на нее, – а нет ли у вас чего-нибудь такого, о чем вы умалчиваете и что хотели бы рассказать нам?

Она кивнула с недоуменным видом.

– Да, кое-что, но едва ли вы поверите мне, это кажется таким абсурдным.

– Во всяком случае, расскажите нам, мадемуазель.

– Так вот. Мосье Жиро искал человека, который мог опознать труп, лежащий вон там. – Она кивнула головой в сторону сарая. – Он вызывал многих, в том числе пригласил и меня. Я не смогла опознать убитого человека. По крайней мере, не смогла в тот момент. Но с тех пор все думала...

– И что же?

– Это кажется таким странным, и все же я почти уверена. Я вам расскажу по порядку. Утром того дня, когда мосье Рено был убит, я гуляла здесь в саду и вдруг услышала мужские голоса. Я раздвинула кусты и выглянула. Двое мужчин ссорились. Одним из них был мосье Рено, а другим – бродяга, отвратительное существо в отрепьях. Он то жаловался, то угрожал. Я поняла, что он просит денег. Но в этот момент maman[55] позвала меня, и я ушла. Вот и все. Но теперь я почти уверена, что бродяга и мертвый человек в сарае – одно и то же лицо.

Пуаро воскликнул:

– Но почему вы не рассказали об этом Жиро, мадемуазель?

– Потому, что сначала я только подумала, что его лицо мне слегка знакомо. Ведь он был одет по-другому и явно принадлежал к неимущему классу. Но скажите, мосье Пуаро, разве не могло так быть, что этот бродяга напал на мосье Рено и убил его, затем забрал его одежду и деньги?

– Это интересная идея, мадемуазель, – медленно проговорил Пуаро. – Правда, она оставляет многое необъяснимым, но это безусловно идея. Я подумаю над ней.

Со стороны дома кто-то позвал Марту.

– Maman, – прошептала она. – Я должна идти. – И она исчезла среди деревьев.

– Пойдемте, – сказал Пуаро и, взяв меня под руку, повел в сторону виллы.

– Что вы думаете на самом деле? – спросил я с любопытством. – Правдив ли этот рассказ или девушка выдумала его, чтобы отвести подозрение от своего дружка?

– Странный рассказ, – ответил Пуаро. – Но я верю в его абсолютную правдивость. Неосознанно мадемуазель Марта сказала нам правду и относительно Жака Рено. Вы заметили его колебание, когда я спросил, виделся ли он с Мартой Дюбрей в ночь преступления? Он помолчал и только затем сказал: «Да». Я заподозрил его во лжи. Мне было необходимо повидаться с мадемуазель Мартой прежде, чем он предупредит ее. Три маленьких слова сообщили мне информацию, в которой я нуждался. Когда я спросил ее, знает ли она, что Жак Рено был здесь той ночью, она ответила: «Он говорил мне». А теперь, Гастингс, интересно узнать, что же делал здесь Жак Рено в тот богатый событиями вечер и если он не виделся с мадемуазель Мартой, то с кем же он встречался?

– Честное слово, Пуаро, – вскричал я, возмущенный, – неужели вы верите, что такой юноша мог убить собственного отца?!

– Mon ami, – ласково произнес Пуаро, – вы продолжаете витать в облаках. Я видел матерей, которые убивали своих маленьких детей ради получения страховки! После этого можно поверить во что угодно.

– А повод?

– Деньги, конечно. Вспомните, ведь Жак Рено был уверен, что ему достанется половина состояния отца после смерти последнего.

– Но бродяга. Какова его роль?

Пуаро пожал плечами.

– Жиро, вероятно, скажет, что он был соучастником, помогавшим молодому Рено совершить преступление, которого тот убрал впоследствии как свидетеля.

– А волос на ручке кинжала? Ведь там был женский волос!

– О-о... – простонал Пуаро улыбаясь. – С этим Жиро может не согласиться. Судя по его заявлению, это вовсе не женский волос. Жиро может это утверждать, поскольку в наши дни многие юноши носят прически, похожие на женские.

– И вы тоже верите, что там был не женский волос?

– Вовсе нет, – ответил Пуаро со странной улыбкой. – Просто я знаю, что это волос женщины, и более того, знаю, какой женщины!

– Мадам Дюбрей! – воскликнул я с уверенностью.

– Возможно, – сказал Пуаро, глядя на меня насмешливо.

Но я не разрешил себе взорваться.

– Что же мы будем делать теперь? – спросил я, когда мы вошли в холл виллы «Женевьева».

– Мне бы хотелось осмотреть вещи Жака Рено. Вот почему мне пришлось избавиться от него на несколько часов.

– А разве Жиро не осмотрел их ранее? – удивился я.

– Конечно, осмотрел. Он строит свое обвинение, как бобер плотину, – с убийственным усердием. Но, по всей вероятности, он не искал те предметы, которые интересны мне. Он бы не оценил их важности, даже если бы они попались ему на глаза. Давайте начнем.

Аккуратно, не торопясь Пуаро открывал ящик за ящиком и тщательно осматривал их содержимое, затем точно в том же порядке укладывал все обратно. Это была исключительно скучная и неинтересная процедура. Пуаро копался в воротничках, пижамах и носках. Шум автомашины заставил меня подойти к окну. Я немедленно закричал:

– Пуаро! Подъехал автомобиль! В нем Жиро, Жак Рено и двое жандармов!

– Sacré tonnerre![56] – проворчал Пуаро. – Это животное под названием Жиро не могло подождать! Я не успеваю проверить последний ящик надлежащим образом. Давайте поскорей.

Без всяких церемоний он вытряхнул вещи из ящика на пол. В нем были в основном галстуки и носовые платки. Внезапно, с торжествующим криком Пуаро схватил маленький квадрат картона, видимо, фотографию. Сунув ее в карман, он запихал вещи в ящик как попало и, схватив меня за руку, потащил из комнаты вниз по лестнице. В холле стоял Жиро, рассматривая арестованного.

– Добрый день, мосье Жиро, – заулыбался Пуаро. – Что у вас здесь такое?

Жиро кивнул головой в сторону Жака.

– Он пытался удрать, но я разгадал это. Он арестован по подозрению в убийстве своего отца Поля Рено.

Пуаро резко повернулся к юноше, лицо которого было пепельно-бледным. Он стоял, вяло прислонившись к косяку двери.

– Что вы скажете на это, молодой человек?

Жак Рено уставился на Пуаро с холодным безразличием.

– Ничего, – произнес он.

19

Я ПОЛЬЗУЮСЬ СВОИМИ СЕРЫМИ КЛЕТОЧКАМИ

Я был поражен. До последнего мгновения я не мог заставить себя поверить в виновность Жака Рено. Когда Пуаро задал ему вопрос, я ждал гневного отрицания вины. Но теперь, видя, как он, бледный и безвольный, стоит, прислонившись к стене, и слыша, как вместо оправдания с его губ срывается безразличное «ничего», я больше не сомневался.

Пуаро тем временем повернулся к Жиро.

– Какие у вас основания для ареста?

– Неужели вы думаете, что я вам их сейчас представлю?

– Да, в порядке любезности.

Жиро с презрением посмотрел на Пуаро. Он колебался между желанием грубо отказать и удовольствием восторжествовать над противником.

– Я полагаю, вы думаете, что я ошибся? – усмехнулся он.

– Я бы не удивился, – ответил Пуаро с легким коварством.

Лицо Жиро потемнело.

– Eh bien! Пройдемте со мной, вы убедитесь сами.

Он распахнул дверь гостиной, и мы прошли внутрь, оставив Жака Рено под присмотром двух жандармов.

– Теперь, мосье Пуаро, – с сарказмом сказал Жиро, кладя шляпу на стол, – я угощу вас небольшой лекцией о сыскной работе. Я покажу, как работаем мы, современные детективы.

– Отлично! – ответил Пуаро, приготавливаясь слушать. – А я покажу вам, как замечательно умеет слушать Старая Гвардия. – И он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Но тут же на минуту приоткрыл их, чтобы добавить: – Не бойтесь, не усну. Я буду слушать с предельным вниманием.

– Так вот, – начал Жиро, – я быстро разобрался во всей этой чилийской чепухе. В деле были замешаны два человека, но это были не таинственные иностранцы! Все это обман.

– Пока что все очень логично, мой дорогой Жиро, – пробормотал Пуаро. – Особенно после их хитрой выдумки со спичкой и окурком.

Жиро свирепо посмотрел на него и продолжал:

– В деле должен быть выявлен мужчина, который вырыл могилу и в результате преступления получает выгоду. Таким мужчиной может быть только один человек. Мы знаем о ссоре Жака Рено с отцом и о его угрозах. Отсюда вытекает мотив преступления. Теперь о средствах. Жак Рено в ту ночь был в Мерлинвиле. Он утаил этот факт, что превратило подозрение в уверенность. Потом мы нашли вторую жертву, заколотую тем же ножом. Мы знаем из рассказа капитана Гастингса, когда украли нож. Я перебрал всех, живущих в этом доме, и только Жак Рено, прибывший из Шербура, мог его взять.

Пуаро прервал его.

– Вы не правы. Есть еще один человек, который мог взять нож.

– Вы имеете в виду мосье Стонора? Он подъехал к парадной двери в автомобиле, привезшем его прямо из Кале. О, поверьте мне, я учел все. А Жак Рено прибыл поездом. Между моментом, когда он появился в доме, и прибытием поезда прошел час. Без сомнения, он видел, как капитан Гастингс и его знакомая выходили из сарая, проскользнул туда и взял нож, а потом заколол своего сообщника в сарае...

– Который уже был мертв!

Жиро пожал плечами.

– Возможно, он этого не заметил. Он мог решить, что тот спит. Без сомнения, у них была встреча. Во всяком случае, он знал, что второе убийство сильно запутает дело. Что и произошло.

– Но это не смогло обмануть мосье Жиро, – пробормотал Пуаро.

– Вы насмехаетесь надо мной! Но я приведу вам последнее, неопровержимое доказательство. Рассказ мадам Рено выдуман – ложь с начала до конца. Мы верим, что она любила мужа. И все же она лгала, чтобы скрыть убийцу. Ради кого лжет женщина! Иногда – ради себя, обычно ради мужчины, которого она любит, всегда – ради детей. Последнее – неопровержимое доказательство. С ним ничего не поделаешь.

Жиро, раскрасневшийся и торжествующий, замолк. Пуаро непрерывно смотрел на него прищуренными глазами.

– Таковы мои доказательства, – закончил Жиро. – Что вы можете об этом сказать?

– Вы не приняли в расчет одну вещь.

– Какую?

– Жак Рено был, по-видимому, хорошо знаком с планировкой поля для игры в гольф. Он знал, что тело будет обнаружено сразу же, как только начнут копать бункер.

Жиро громко расхохотался.

– То, что вы говорите, абсурдно! Жак Рено именно хотел, чтобы нашли тело! Пока тело не найдено, нельзя констатировать смерть и вступить во владение наследством.

Я увидел, как зеленые искорки сверкнули в глазах Пуаро. Он поднялся.

– Но тогда зачем его хоронить? – очень мягко спросил он. – Подумайте, Жиро. Если в интересах Жака Рено было, чтобы тело нашли безотлагательно, зачем вообще рыть могилу?

Вопрос оказался неожиданным, и Жиро не ответил. Он лишь пожал плечами, как бы показывая, что это неважно.

Пуаро направился к двери. Я последовал за ним.

– Вы не приняли в расчет еще одну вещь, – бросил он на ходу.

– Какую еще?

– Кусок свинцовой трубы, – произнес Пуаро серьезным тоном и вышел из комнаты.

Жак Рено все еще стоял в холле с бледным тупым лицом, но, когда мы вышли из салона, он вздрогнул и пристально посмотрел на нас. В тот же момент на лестнице раздался звук легких шагов. Это спускалась мадам Рено. При виде сына, стоящего между двумя блюстителями закона, она остановилась, с ужасом в глазах.

– Жак! – задыхаясь, прокричала она. – Жак, что это значит?

Отрешенным взглядом он посмотрел на нее и произнес:

– Они арестовали меня, мама.

– Что?

Мадам Рено пронзительно вскрикнула и, прежде чем кто-нибудь успел подхватить ее, покачнулась и тяжело рухнула на лестницу. Мы подбежали к ней и принялись поднимать. Пуаро заговорил первым:

– Она сильно разбила голову об угол ступеньки. И, мне кажется, получила легкое сотрясение мозга. Если Жиро захочет снять с нее показания, ему придется подождать. Возможно, она будет без сознания не меньше недели.

Дениза и Франсуаза подхватили свою хозяйку. Оставив ее на их попечение, Пуаро покинул дом. Он шел с озабоченным видом, опустив голову. Некоторое время я не произносил ни слова, но наконец осмелился задать ему вопрос:

– Значит, вы верите, несмотря ни на что, что Жак Рено невиновен?

Пуаро ответил не сразу. После долгой паузы он произнес:

– Не знаю, Гастингс. Такая вероятность есть. Конечно, Жиро совершенно не прав, от начала и до конца. Если Жак Рено и виновен, то это никак не связано с доводами Жиро. Самая тяжкая улика против него известна только мне.

– Какая же? – удивленно спросил я.

– Если вы пошевелите своими серыми клеточками и посмотрите на дело так же внимательно, как я, то догадаетесь сами, мой друг.

Это был, как я их называю, один из раздражающих меня ответов Пуаро.

Не дожидаясь, когда я начну оправдываться, он продолжал:

– Давайте пойдем к морю, сядем там на берегу и проанализируем это дело. Вы узнаете все, что знаю я. Но я бы предпочел, чтобы вы добрались до правды своими силами, чтобы мне не надо было вести вас за ручку.

Мы устроились на выбранном Пуаро холме, поросшем травой, с которого открывался чудесный вид на море.

– Думайте, мой друг, – ободряюще сказал Пуаро. – Приведите в порядок мысли. Будьте методичны. Будьте последовательны. В этом секрет успеха.

Я постарался подчиниться ему, перебирая в уме все детали дела. И вдруг вздрогнул – в моем мозгу возникла догадка потрясающей яркости. Закрыв глаза, я стал сосредоточенно анализировать подробности дела.

– Я вижу, mon ami, вам пришла в голову какая-то светлая мысль! – раздался у моего уха дружелюбный голос Пуаро. – Превосходно, мы делаем успехи.

Вынув трубку изо рта и сияя радостной улыбкой, я воскликнул:

– Пуаро, мне кажется, мы оба были крайне небрежны с деталями дела. Я говорю «мы», хотя было бы правильнее сказать «я». Но вы должны понести наказание за свою врожденную скрытность. Так что я снова повторяю: мы были крайне небрежны. Существует некто, о ком мы забыли.

– И кто же это? – блестя глазами, поинтересовался Пуаро.

– Жорж Конно!

20

ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ

Пуаро вскочил и поцеловал меня в щеку.

– Enfin![57] Вы догадались! И совершенно самостоятельно. Великолепно! Продолжайте рассуждать. Вы на правильном пути. Мы допустили большую ошибку, позабыв о Жорже Конно.

Я был так польщен похвалами этого маленького человечка, что не мог вымолвить ни слова. Но затем собрался с мыслями и продолжал:

– Жорж Конно исчез двадцать лет назад, но у нас нет причин думать, что он мертв.

– Никоим образом, – согласился Пуаро. – Продолжайте.

– Следовательно, надо полагать, что он жив.

– Совершенно верно.

– Или что он был жив до недавнего времени.

– Вы мыслите все лучше.

– Предположим, – продолжал я с возрастающим энтузиазмом, – что в последние годы он впал в нищету. Стал преступником, бандитом, бродягой или кем-нибудь в этом роде. Случайно он оказывается в Мерлинвиле и встречает женщину, которую никогда не переставал любить.

– Берегитесь сентиментальности, Гастингс, – предостерег Пуаро.

– «Где любовь, там и ненависть», – произнес я запомнившиеся откуда-то строчки. – Во всяком случае, Жорж Конно узнает ее под вымышленным именем. Но у нее новый любовник, богач Рено. Угасшие страсти вновь закипают в Конно, и он ссорится с Рено, подстерегает его, когда тот навещает любовницу, и убивает ударом ножа в спину. Потом, испугавшись, содеянного, начинает рыть могилу. Можно допустить, что тут мадам Дюбрей вышла навстречу своему давнишнему любовнику. Между нею и Конно происходит ужасная сцена. Он тащит ее в сарай, но внезапно падает в припадке эпилепсии и умирает. В это время появляется Жак Рено. Мадам Дюбрей рассказывает ему все и объясняет, какие жуткие последствия возникнут для ее дочери, если снова всплывет их скандальное прошлое. Убийца его отца мертв, но им надо спрятать концы в воду. Мадам Дюбрей предлагает легенду с бородачами. Жак Рено соглашается и идет домой посоветоваться с матерью. Та принимает их план и разрешает засунуть себе в рот кляп и связать себя. Итак, Пуаро, что вы об этом думаете? – Я откинулся назад, гордясь своими успешными догадками. Пуаро задумчиво посмотрел на меня.

– Думаю, вам следует писать для кинематографа, mon ami, – наконец, прокомментировал он.

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что хороший фильм получится из истории, которую вы мне здесь изложили. Но она совершенно не похожа на то, что произошло на самом деле.

– Признаю, я мог не учесть всех деталей, но...

– Я бы сказал, вы удивительным образом умудряетесь вообще не обращать на них никакого внимания. Что вы скажете об одежде убитых? Или вы полагаете, что, заколов свою жертву, Конно снял с нее костюм и надел его сам, потом воткнул нож в рану?

– Я не понимаю, какое это имеет значение, – довольно самоуверенно заявил я. – Он мог получить одежду и деньги с помощью угроз раньше, у мадам Дюбрей.

– Угроз? Хм... Вы всерьез выдвигаете это предположение?

– Разумеется. Он мог пригрозить, что откроет семье Рено ее настоящее имя, что может положить конец всем надеждам на замужество дочери.

– Вы ошибаетесь, Гастингс. Он не мог ее шантажировать, потому что кнут был в ее руке. Вспомните, что Жорж Конно все еще разыскивается за убийство. Одно ее слово – и ему угрожает гильотина.

Я был вынужден с некоторой неохотой признать правоту слов друга.

– Ваша версия, – ядовито заметил я, – без сомнения, учитывает все детали.

– Моя версия – это истина, – спокойно сказал Пуаро. – А истина всегда верна. В своем построении вы сделали одну ошибку. Вы позволили воображению сбить вас с пути полуночными таинственными свиданиями и страстными любовными сценами. Но в расследовании преступления мы не должны основываться на банальности. Представить вам мои догадки?

– О, пожалуйста, доставьте мне такое удовольствие.

Пуаро выпрямился и сказал, энергично жестикулируя, чтобы подчеркнуть логичность мыслей:

– Начну так же, как и вы, с забытого персонажа – Жоржа Конно. Итак, легенда о «русских бородачах», рассказанная в суде мадам Берольди, по общему признанию, была выдумкой. Если она не была замешана в преступлении, то с какой стати ей надо было сочинять эту легенду? Правильнее предположить, что она все же была соучастницей. В этом случае легенда могла быть придумана ею или Жоржем Конно.

В деле, которое мы расследуем, снова фигурирует та же сказка о бородачах. Но я вам уже говорил, что мадам Дюбрей не заинтересована в смерти Рено, поэтому маловероятно, чтобы она подбросила эту сказку. Следовательно, нам остается предположить, что план нового преступления зародился в голове Жоржа Конно. Таким образом, Жорж Конно задумал преступление, а мадам Рено стала его сообщницей. Она на первом плане, а за ней скрыта фигура, чье настоящее имя нам теперь известно.

Давайте еще раз проанализируем дело Рено с самого начала, располагая все важные события в хронологическом порядке. У вас есть записная книжка и карандаш? Хорошо. Ну, какое событие вы запишите самым первым?

– Письмо к вам?

– Это первое, что мы узнали. Но это неподходящее начало для дела. Я бы сказал, что первое событие, имеющее значение, это та перемена в поведении Рено, которая произошла вскоре после его приезда в Мерлинвиль и которая подтверждается несколькими свидетелями. При этом мы должны учесть его дружбу с мадам Дюбрей и заплаченные ей большие суммы денег. Отсюда мы можем перейти прямо к 23 мая.

Пуаро помолчал, откашлялся и сделал мне знак записывать:

«23 мая. Рено ссорится с сыном из-за желания последнего жениться на Марте Дюбрей. Сын уезжает в Париж.

24 мая. Рено изменяет завещание, целиком оставляя право распоряжаться состоянием жене.

7 июня. Ссора с бродягой в саду, засвидетельствованная Мартой Дюбрей.

Письмо, написанное Эркюлю Пуаро, умоляющее о помощи.

Телеграмма, посланная Жаку Рено, приказывающая ему отправиться на «Анзоре» в Буэнос-Айрес.

Шофер Мастерс получил выходной и был отослан.

Визит к Рено какой-то леди вечером. Провожая ее, он говорит: «Да, да, но сейчас, ради бога, идите...»

Пуаро замолчал.

– Итак, Гастингс, рассмотрите последовательно все факты, внимательно их обдумайте, каждый в отдельности и в общей связи, и посмотрите, не увидите ли вы это дело в новом свете.

Я добросовестно постарался выполнить то, что он сказал. Через минуту-две я довольно неуверенно начал:

– Что касается первого пункта, то вопрос, видимо, в том, что послужило причиной резкой перемены поведения Рено: шантаж или увлечение мадам Дюбрей?

– Определенно шантаж. Вы слышали, что сказал Стонор относительно его характера и привычек.

– Мадам Рено не подтверждает эту точку зрения, – возразил я.

– Мы уже видели, что на свидетельство мадам Рено нельзя полагаться никоим образом. В этом вопросе мы должны доверять Стонору.

– И все же, если Рено был в интимной связи с женщиной по имени Белла, то нет ничего невозможного и неестественного в том, что у него могла быть и любовь с мадам Дюбрей.

– Согласен, Гастингс, ничего неестественного. Но так ли это?

– Письмо, Пуаро. Вы забываете о письме.

– Нет, не забываю. Но почему вы думаете, что письмо адресовано Рено?

– Но ведь оно найдено в его кармане и... и...

– И все, – прервал меня Пуаро. – В письме не упоминается никакого имени, показывающего, кому оно адресовано. Мы предположили, что оно принадлежит покойному, потому что оно было в кармане его плаща. Но, mon ami, что-то в этом плаще показалось мне необычным. Я измерил его и сказал, что он слишком длинен. Это замечание должно было натолкнуть вас на мысль.

– Я думал, что вы говорите просто так, – признался я.

– Что за странная идея! Позднее вы наблюдали, как я измеряю плащ Жака Рено. Так вот, плащ Жака Рено оказался слишком коротким. Сопоставьте эти два факта с третьим, а именно, что во время отъезда в Париж Жак Рено выбежал из дома в спешке, и сделайте ваш вывод!

– Я начинаю догадываться, – медленно сказал я. – Письмо было написано Жаку Рено, а не отцу. В спешке и волнении он перепутал плащи.

Пуаро кивнул.

– Précisément![58] Мы можем вернуться к этому вопросу позже. На данный момент довольствуемся допущением, что письмо не имеет никакого отношения к мосье Рено-отцу, и перейдем к следующему в хронологическом порядке событию.

– «23 мая, – прочел я. – Рено ссорится с сыном из-за желания последнего жениться на Марте Дюбрей. Сын уезжает в Париж». Не вижу, что можно из этого извлечь. Изменение завещания тоже кажется вполне последовательным. Это прямой результат ссоры.

– Наши мнения совпадают, mon ami, по крайней мере в отношении причины. Но что вы скажете об истинном мотиве, лежащем в основе этого действия Рено-отца?

Я открыл глаза от удивления.

– Конечно, злоба на сына.

– И все же он писал ему в Париж теплые письма.

– Так говорит Жак Рено, но он не может их предъявить.

– Хорошо, давайте оставим это.

– Теперь мы переходим ко дню трагедии. Вы поместили события утра в определенном порядке. Есть ли у вас какое-нибудь объяснение?

– Я удостоверился, что письмо ко мне было отправлено в то же время, что и телеграмма Жаку. Мастерсу было сказано, что он может взять выходной вскоре после этого. По моему мнению, ссора с бродягой предшествовала этим событиям.

– Я не думаю, что вы можете это утверждать, не уточнив обстоятельств у мадемуазель Дюбрей.

– В этом нет необходимости. Я уверен. И если вы не понимаете этого, то вы не понимаете ничего, Гастингс!

С минуту я смотрел на него с обидой.

– Конечно! Я идиот. Если бродяга – это Жорж Конно, то именно после бурной беседы с ним Рено почувствовал опасность. Он отослал шофера Мастерса, потому что подозревал, что тот подкуплен, дал телеграмму сыну и послал за вами.

Слабая улыбка появилась на губах Пуаро.

– Вам не кажется странным, что Рено употребляет в письме точно те же выражения, что и мадам Рено позже использовала в своих показаниях? Если упоминание о Сантьяго обман, зачем ему говорить об этом и, более того, посылать туда сына?

– Признаю это загадочным, но, может быть, позже мы найдем какое-нибудь объяснение. Теперь мы подходим к вечеру посещения мосье Рено таинственной леди. Признаюсь, что если ею в самом деле была не мадам Дюбрей, как утверждает Франсуаза, то это ставит меня в тупик.

Пуаро покачал головой.

– Мой друг, где блуждают ваши мысли? Вспомните клочок чека и тот факт, что имя «Белла Дювин» знакомо Стонору. Я думаю, можно считать, что Белла Дювин – полное имя неизвестного корреспондента Жака и что именно она посетила виллу «Женевьева» в ту ночь. Намеревалась ли она увидеть Жака или с самого начала думала обратиться к его отцу, мы не знаем, но, я думаю, мы можем предположить, что произошло следующее. Она предъявила требования на Жака, возможно, показала письма, которые он ей писал, и отец попытался откупиться от нее, выписав чек. Белла с возмущением разорвала его. Ее письмо полно искренней любви, и ее, видимо, глубоко обидели предложенные деньги. В конце концов, Рено избавился от нее, и здесь особое значение имеют слова, которые он произнес.

– «Да, да, но сейчас, ради бога, идите», – подсказал я. – По моему мнению, в них содержится небольшая раздраженность, но и только.

– Этого достаточно. Рено нервничал. Он хотел, чтобы девушка скорее ушла. Почему? Не потому, что беседа была неприятной, а потому, что он торопился, его подпирало время...

– Но почему же? – озадаченно спросил я.

– Почему? Давайте попробуем разгадать это вместе. Вспомните о наручных часах. Они были кем-то переведены на два часа вперед. Это лишний раз показывает, что время играло очень важную роль в данном преступлении. Итак, Белла Дювин уходит в половине одиннадцатого. Тут мы непосредственно приближаемся к самой драме, которая, по моему мнению, разыгралась где-то до двенадцати часов. Это вытекает из сопоставления показаний мадам Рено и свидетельства наручных часов. Мы рассмотрели все события, предшествовавшие убийству. Но есть еще одно, которое осталось неучтенным, – это смерть бродяги. По свидетельству врача, осмотревшего труп, он уже был мертв по меньшей мере сорок восемь часов и максимум шестьдесят два часа. На основании этого и тех фактов, которые мы обсуждали, я делаю вывод, что бродяга умер утром 7 июня.

Ошеломленный, я уставился на Пуаро.

– Ничего не понимаю. Как вы вычислили это?

– Потому что только так может быть логически объяснена последовательность событий. Mon ami, я провел вас по пути шаг за шагом. Неужели вы не видите сейчас того, что так ослепительно ясно?

– Мой дорогой Пуаро, я не вижу ничего ослепительного. Я в самом деле думал, что начинаю что-то понимать, но теперь я опять безнадежно в тумане. Ради бога, скажите мне, кто убил Рено?

– Этого я пока сам точно не знаю.

– Но вы сказали, что вам все ослепительно ясно!

– Мы не понимаем друг друга. Не забывайте, что мы расследуем два преступления, в первом из которых у нас есть мертвое тело. Ну-ну, не сердитесь! Я все объясню. Мы еще забыли про свежевырытую яму на поле для гольфа. Но прежде рассмотрим три момента, когда Рено обнаруживает определенную перемену в высказываниях и поведении. В первый раз это случается сразу после его прибытия в Мерлинвиль, во второй – после ссоры с сыном, в третий – утром 7 июня. Теперь о причинах. Мы можем приписать первую встречу с мадам Дюбрей. Вторая косвенно связана с ней, так как касается женитьбы сына Рено и ее дочери. Третья причина от нас скрыта. Мы должны ее логически вывести. Теперь, mon ami, разрешите задать вопрос: кто, по-вашему, задумал преступление?

– Жорж Конно, – неуверенно сказал я, робко глядя на Пуаро.

– Совершенно верно. Вспомните аксиому Жиро: женщина может лгать ради себя, ради мужчины, которого она любит, и ради ребенка. Так как мы убедились, что именно Жорж Конно продиктовал мадам Рено легенду о бородачах, и так как Жорж Конно это не Жак Рено, мы исключаем третий вариант. Итак, мы вынуждены предположить второе – мадам Рено лгала ради мужчины, которого она любит, другими словами, ради Жоржа Конно. Вы согласны?

– Да, – признал я. – Это кажется достаточно логичным.

– Bien! Мадам Рено любит Жоржа Конно. Кто же тогда Жорж Конно?

– Бродяга.

– Есть ли у нас какое-нибудь свидетельство, что мадам Рено любит бродягу?

– Нет, но...

– Очень хорошо. Не цепляйтесь за теории, которые не подкреплены фактами. Вместо этого спросите себя, кого же мадам Рено любила.

Запутавшись, я покачал головой.

– Боже мой, вы отлично знаете. Кого мадам Рено любила так крепко, что когда увидела его мертвое тело, то упала в обморок?

Я растерянно смотрел на Пуаро.

– Своего мужа? – выдохнул я.

Пуаро кивнул.

– Своего мужа, или Жоржа Конно, называйте его как хотите.

– Но это невозможно.

– Почему невозможно? Разве мы только не установили, что мадам Дюбрей могла шантажировать только Жоржа Конно?

– Да, но...

– И разве она не достаточно эффективно шантажировала Рено?

– Это совершенно справедливо, но...

– И разве не факт, что мы ничего не знаем о юности и воспитании мосье Рено? И что он внезапно появляется на сцене как франкоканадец как раз двадцать два года назад?

– Все это так, – более твердо сказал я, – но мне кажется, что вы упустили из виду одну бросающуюся в глаза деталь.

– Какую, мой друг?

– Ну как же, мы установили, что Жорж Конно задумал данное преступление. Это приводит нас к смехотворному утверждению, что он задумал свое убийство!

– Так вот, mon ami, – спокойно произнес Пуаро, – именно это он и сделал!

21

ЭРКЮЛЬ ПУАРО ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ

Размеренным тоном Пуаро начал объяснять:

– Вам кажется странным, mon ami, что человеку пришлось спланировать собственную смерть. Настолько странным, что вы предпочитаете принять истину за фантастику и вновь обратиться к истории убийства из ревности, которая фактически в десять раз более несбыточна. Да, Рено запланировал собственную смерть, но тут есть одна маленькая деталь, которую, возможно, вы не уловили: он не собирался умирать.

Я покачал головой в недоумении.

– Нет-нет, в самом деле, все это более чем просто, – продолжал Пуаро добродушно. – Поскольку для преступления, которое задумал Рено, убийца не требовался, как я вам уже говорил, было нужно только мертвое тело. Давайте восстановим события, но теперь под другим углом зрения.

Жорж Конно бежит от правосудия в Канаду. Здесь под чужим именем женится. В конце концов, приобретает огромное состояние в Южной Америке. Но у него возникает ностальгия – тоска по родине. Прошло двадцать лет, его наружность значительно изменилась. Кроме того, он стал теперь занимать такое высокое положение, что вряд ли кто-нибудь мог связать его имя с именем бежавшего от правосудия много лет назад преступника. Он был уверен, что может совершенно спокойно вернуться. Конно избирает своим основным местом проживания Англию. Затем решается провести летний сезон во Франции. И злой случай, та высшая справедливость, которая вершит людские судьбы и не дает никому избежать кары за содеянное, приводит его в Мерлинвиль. И здесь на его пути встречается единственное во всей Франции лицо, которое может опознать его... Конечно, эта встреча открыла мадам Дюбрей доступ к деньгам Рено. И она моментально воспользовалась этим. Рено оказался полностью в ее власти.

Но тут случается неизбежное. Жак Рено влюбляется в красивую девушку, которую видит почти ежедневно. Он решает жениться на ней. Его отец возмущен. Он готов любой ценой предотвратить женитьбу сына на дочери этой злодейки. Жак Рено ничего не знает о прошлом отца, но мадам Рено знает все. Она женщина с сильным характером и страстно предана мужу. Они совещаются. Рено видит только один путь к спасению – «смерть». Его должны счесть умершим, и он может начать жить под другим именем, в другой стране, а мадам Рено, сыграв роль вдовы, через некоторое время сможет присоединиться к нему. Важно, чтобы контроль над деньгами остался в ее руках, и Рено изменяет завещание. Как они собирались добыть мертвое тело, я не знаю: похитить труп у студентов, изучающих анатомию, изуродовать его до неузнаваемости или что-нибудь в этом роде, но, когда они составляли планы, подвернулся случай, сыгравший им на руку. Грязный, буйный, бранящийся бродяга проник в их сад. Рено старается выпроводить его, как вдруг бродяга падает на землю в припадке эпилепсии и умирает. Мосье Рено зовет жену. Вдвоем они перетаскивают мертвеца в сарайчик. Мы знаем, что этот случай произошел как раз возле него. Супруги Рено понимают, какая прекрасная возможность представилась им. Бродяга лицом нисколько не похож на Рено, но у него такая же фигура. Этого достаточно.

Я представляю, как они сидели там на скамье, где их не могли подслушать домашние, и строили планы. Мгновенно у них возникла идея. Опознавание должно быть сделано только на основании показаний мадам Рено. Жак Рено и шофер, который служил у Рено два года, должны быть удалены. Французские служанки вряд ли осмелятся подойти близко к телу. Но в любом случае Рено намерен принять меры, чтобы обмануть любого, кто не обращает внимания на мелочи. Мастерс был отослан. Жаку послали телеграмму, причем Буэнос-Айрес был выбран для того, чтобы придать правдоподобность всей истории, на которой Рено решил базироваться. Он слышал обо мне как о некоем неопределенном пожилом детективе, и он посылает мне свой призыв о помощи, зная, что, когда я приеду и представлю это письмо, оно произведет колоссальное впечатление на следователя, что, впрочем, и произошло.

Они одевают тело бродяги в костюм Рено, а рваную куртку и брюки оставляют за дверью в сарае, не решаясь отнести их в дом. Затем, чтобы сделать правдоподобнее рассказ мадам Рено, они вонзают нож из авиационного металла в сердце бродяги. В ближайшую ночь Рено должен был связать жену, заткнуть ей рот, а затем, взяв лопату, закопать тело в том самом месте на поле для гольфа, где, как он знает, будет сооружен бункер. Важно, чтобы тело было вскоре найдено. Мадам Дюбрей не должна иметь никаких подозрений. После, закопав тело, Рено облачится в лохмотья бродяги и побредет к станции, откуда незамеченным он уедет поездом в 12:10. Поскольку преступление предположительно произойдет на два часа позже, никакого подозрения он на себя навлечь не может.

Теперь вам будет понятно его раздражение, вызванное несвоевременным визитом девушки Беллы. Каждая минута задержки была гибелью для его планов. Все же он отделывается от нее довольно быстро. Теперь за дело! Он оставляет входную дверь слегка открытой, чтобы создать впечатление, что злодеи ушли этим путем. Затем крепко связывает мадам Рено, исправляя ошибку двадцатилетней давности, когда слабо завязанная веревка навлекла подозрение на его соучастницу. Затыкает ей рот и покидает, заранее снабдив рассказом, в основном тем же самым, который он выдумал раньше, подтверждая тем бессознательное сопротивление ума оригинальности. Ночь была прохладной, и он набросил плащ поверх нижнего белья, рассчитывая бросить его в могилу вместе с мертвецом. Рено вылезает в окно, спускается по дереву, тщательно заравнивает клумбу и этим самым создает вполне определенные улики против себя. Он выходит на пустое поле для гольфа, начинает копать, и тогда...

– Что?

– И тогда, – повторил Пуаро мрачно, – правосудие, которого он так долго избегал, настигает его. Неизвестная рука наносит ему удар в спину... А теперь, Гастингс, вы поймете, что я имел в виду, когда говорил о двух преступлениях. Первое преступление раскрыто. Это преступление, которое Рено в своей самоуверенности просил нас расследовать. Здесь он сделал величайшую ошибку! Он недооценил Эркюля Пуаро. Но за этим преступлением кроется более сложная задача – найти убийцу Рено. И решить ее будет очень трудно, поскольку убийца, мудро рассудив, удовлетворился тем, что воспользовался приготовлениями самого Рено. Это запутанная и таинственная история, которую надо распутать. Такой молодой работник, как Жиро, который нисколько не полагается на психологию, почти наверняка потерпит поражение.

– Вы удивительны, Пуаро, – сказал я с восхищением. – Абсолютно удивительны. Ни один человек на земле, кроме вас, не смог бы разгадать все это!

Я думаю, что моя похвала понравилась ему. Первый раз в жизни он выглядел почти сконфуженным.

– Ах, теперь вы больше не презираете бедного старенького папу Пуаро? Вы возвращаете мне свое уважение, которое в последнее время питали к человеку-ищейке?

Прозвище, которое он дал Жиро, неизменно заставляло меня улыбаться.

– Несомненно. Вы так красиво победили его.

– Бедняга Жиро, – сказал Пуаро с искренним сочувствием. – Конечно, нельзя его ошибки относить за счет глупости. Ему не повезло пару раз. Темный волос, обвитый вокруг рукоятки ножа, например. Он ввел его в заблуждение.

– Сказать по правде, Пуаро, – признался я, – даже теперь не понимаю, чей же это был волос?

– Мадам Рено, конечно. С ее волосом Жиро и не повезло. Ее волосы до убийства мужа были темные с проседью, а потом почти совершенно поседели. Поэтому на рукоятке ножа мог оказаться ее и седой волос – и тогда никоим образом Жиро не смог бы внушить себе, что волос с головы Жака Рено! Это все звенья одной цепи. Факты должны всегда соответствовать разгадке! Разве не нашел Жиро следы двух человек в сарае, мужчины и женщины? И как это вписывается в его «разгадку» преступления? Я вам скажу: никак не вписывается, и поэтому мы о них больше не услышим! Я спрашиваю нас: разве это логическая манера работы? Великий Жиро! Великий Жиро – всего-навсего игрушечный надувной шарик, раздутый своей собственной важностью. Но Эркюль Пуаро, которого он презирает, будет той маленькой булавочкой, которая проткнет этот раздутый шар, вот увидите. – И он сделал выразительный жест. Затем, успокоившись, продолжал:

– Без сомнения, когда мадам Рено придет в себя, она заговорит. Возможность, что ее сына могут обвинить в убийстве, никогда не приходила ей в голову. Да и как могло это быть, когда она верила, что он благополучно плывет по морю на борту «Анзоры»? Вот это женщина, Гастингс! Какая сила, какое самообладание! Она сделала только одну ошибку. Когда он неожиданно вернулся, у нее вырвалось: «Это не имеет значения теперь». И никто не заметил, никто не оценил значения этих слов. Какую ужасную роль она должна была разыгрывать, бедная женщина. Вообразите ее потрясение, когда она идет опознавать мертвое тело и, вместо того что она ожидает, видит безжизненное тело мужа, который, как она думала, находится уже за много миль отсюда. Ничего удивительного, что она потеряла сознание! Но с той минуты, несмотря на свое горе и отчаяние, как уверенно она играла свою роль и какое страдание испытывала при этом! Она не может сказать ни слова, чтобы направить нас по следам настоящих убийц. Ради своего сына она должна молчать, чтобы никто не узнал, что Поль Рено был Жоржем Конно, преступником. Окончательным и наиболее жестоким ударом было ее публичное признание, что мадам Дюбрей была любовницей ее мужа, поскольку один намек на шантаж мог оказаться роковым для ее тайны. Как умно она разделалась со следователем, когда он спросил ее, была ли какая-нибудь тайна в прошлом у ее мужа. «Ничего особенно романтического, я уверена, господин следователь!» Это было прекрасно, снисходительный тон, намек на грустную насмешку. Моментально следователь Оте почувствовал себя глупым и мелодраматичным. Да, замечательная женщина! Хотя она любила преступника, она делала это с благородством!

Пуаро погрузился в размышления.

– Еще один вопрос. Пуаро, зачем был нужен кусок свинцовой трубы?

– Чтобы изуродовать лицо бродяги до неузнаваемости. Эта первая находка и направила меня по правильному пути. А этот кретин Жиро ползал вдоль и поперек в поисках спичек! Разве я не говорил вам, что улика длиной в два фута ничуть не хуже улики в два дюйма?

– Ну, Жиро запоет теперь другим голосом, – заметил я поспешно, чтобы увести разговор от моих собственных промахов.

– Вряд ли! Если он получит улику путем неправильной методологии, он и не подумает испытывать угрызений совести.

– Но, несомненно... – я умолк, заметив, что Пуаро задумался.

– Вы видите, Гастингс, что мы должны теперь начать все сначала. Кто убил Поля Рено? Некто, кто был возле виллы как раз около двенадцати часов той ночи; некто, кому смерть Поля Рено принесет выгоду. Эти предпосылки подходят Жаку Рено чересчур хорошо. Не обязательно, чтобы преступление было им задумано заранее. И затем нож...

– Конечно, – сказал я, – нож, который мы обнаружили в груди бродяги, принадлежал мадам Рено. Но тогда их было два.

– Безусловно, и, поскольку они были одинаковыми, можно предположить, что они оба принадлежали Жаку Рено. Но это меня не так уж беспокоит. У меня по этому поводу есть небольшая идейка. Нет, самое серьезное обвинение, падающее на Жака, – психологическое, – наследственность, mon ami, наследственность! Яблочко от яблоньки недалеко падает. Жак Рено как-никак сын Жоржа Конно.

Тон Пуаро был печальным и серьезным, и его настроение передалось мне.

– А что это за маленькая идейка, которую вы только что упомянули? – спросил я.

Вместо ответа Пуаро посмотрел на свои часы-луковку и затем сказал:

– В котором часу отплывает пароход дневного рейса из Кале?

– Около пяти, мне кажется.

– Это вполне подходит. Мы как раз успеем.

– Так мы едем в Англию?

– Да, мой друг.

– Зачем?

– Разыскать возможного свидетеля.

– Кого?

С довольно странной улыбкой на лице Пуаро ответил:

– Мисс Беллу Дювин.

– Но как вы ее разыщите, что вы о ней знаете?

– Знать я о ней ничего не знаю, но догадываюсь о многом. Мы можем с уверенностью сказать, что ее зовут Белла Дювин, и, поскольку это имя показалось смутно знакомым мистеру Стонору явно не в связи с семьей Рено, весьма возможно, что она имеет отношение к театру. Жак Рено – молодой человек с большими деньгами, ему двадцать лет. Я уверен, что театр был пристанищем его первой любви. Об этом же говорит и попытка мосье Рено отделаться от девушки денежным чеком. Я думаю, что я ее обязательно разыщу, особенно с помощью этого.

И он достал фотографию, которую изъял в комнате Жака Рено. «С любовью от Беллы» было написано на ней наискосок в углу, но не это привлекло мое внимание. Сходство с оригиналом было не первоклассным, но все же оно было. Меня охватил холод, как будто неизъяснимая беда обрушилась на меня.

Это было лицо Синдереллы.

22

Я ВСТРЕЧАЮ ЛЮБОВЬ

Мгновение или два я сидел не шевелясь, словно меня заморозили. Фотография застыла в моей руке. Затем, собрав все мужество, чтобы казаться спокойным, я протянул ее обратно. Одновременно я кинул быстрый взгляд на Пуаро. Заметил ли он что-либо? Но, к моему облегчению, он, казалось, не обращал на меня внимания. Мое необычное поведение, видимо, осталось им незамеченным.

Он поспешно поднялся на ноги.

– Мы не можем терять времени. Мы должны отправиться в путь как можно скорее. Погода благоприятствует, море будет спокойным.

В суете отъезда у меня не было времени для размышлений, но, ступив на палубу и убедившись, что Пуаро не обращает на меня внимания – он, как всегда, применял на практике свой любимый метод Лавержье, – я принялся хладнокровно анализировать факты. Как много знал Пуаро? Понял ли он, что моя знакомая в поезде и Белла Дювин – одно и то же лицо? Зачем он ходил в отель «Дю Фар»? Может быть, беспокоился обо мне, как я и думал? Или же я ошибся, и он предпринял этот визит совсем с другой целью?

В любом случае, почему он стремится найти эту девушку? Думал ли он, что она видела, как Жак Рено совершил преступление? Или же он заподозрил ее саму, что совершенно невозможно. У девушки не было злобы против старшего Рено, не было какой-либо причины желать ему смерти. Что привело ее на место убийства? Я тщательно перебрал все факты. Она, должно быть, сошла с поезда в Кале, где я с ней простился в тот день. Неудивительно, что я не смог найти ее на пароходе. Если бы она пообедала в Кале и затем села на поезд в сторону Мерлинвиля, она бы достигла виллы «Женевьева» как раз к тому времени, о котором говорила Франсуаза. Что она делала, когда вышла из дома, сразу после десяти? Можно предположить, что отправилась в отель или вернулась в Кале. А затем? Преступление было совершено в ночь на вторник. В четверг утром она снова была в Мерлинвиле. Уезжала ли она вообще из Франции? Я очень сомневался в этом. Что ее удерживало здесь? Надежда увидеть Жака Рено? Я сказал ей, как в то время мы сами думали, что он был в открытом море на пути в Буэнос-Айрес. Возможно, она знала, что «Анзора» не отплыла. Но, чтобы знать это, она должна была увидеться с Жаком. Не за этим ли гнался сейчас Пуаро? Не встретился ли Жак Рено, вернувшись, чтобы увидеть Марту Дюбрей, лицом к лицу с Беллой Дювин, которую бессердечно бросил?

Передо мной забрезжил свет. Если так было на самом деле, у Жака может быть алиби, в котором он нуждается. И все же при таких обстоятельствах его молчание было труднообъяснимо. Почему бы ему не рассказать все смело? Боялся ли он, что его прежний роман дойдет до ушей Марты Дюбрей? Я отрицательно покачал головой. Его увлечение Беллой Дювин, по всей вероятности, было кратковременным и несерьезным. Я цинично подумал, что вряд ли бы сын миллионера получил из-за этого отказ от Марты Дюбрей – французской девчонки без гроша за душой, которая к тому же безумно его полюбила.

Проанализировав все, я нашел эту историю запутанной и неясной. Мне было крайне неприятно участвовать с Пуаро в охоте за девушкой, но я не видел никакой возможности избежать этого, не открыв ему всего. А этого по некоторой причине я ни за что не хотел делать.

В Дувре Пуаро сошел с парохода бодрым и улыбающимся. Наше дальнейшее путешествие до Лондона прошло без всяких событий. Мы прибыли после девяти, и я предполагал, что мы поедем на нашу квартиру и ничего не будем предпринимать до утра. Но у Пуаро были другие планы.

– Мы не должны терять времени, mon ami, – отрезал он.

Я не вполне понимал ход его рассуждений и прямо спросил, как он собирается искать девушку.

– Вы помните Джозефа Ааронса, театрального агента? Нет. Я как-то помог ему разобраться в маленьком вопросе, касавшемся японского борца. Это было короткое, но приятное знакомство. Я как-нибудь расскажу вам о нем. Ааронс, без сомнения, направит нас туда, где мы сможем обнаружить то, что ищем.

Было уже за полночь, когда мы разыскали мистера Ааронса. Он приветствовал Пуаро и заверил, что будет рад услужить нам.

– На свете есть мало такого, чего бы я не знал об актерской профессии, – заявил он с добродушной улыбкой.

– Eh bien, мистер Ааронс, я хочу отыскать молодую девушку по имени Белла Дювин.

– Белла Дювин. Я знаю это имя, но сразу не могу вспомнить, кто она. Какой у нее жанр?

– Этого я не знаю, но вот ее фотография.

Минуту мистер Ааронс изучал фотографию, затем его лицо просияло.

– Вспомнил! – он стукнул себя по бедру. – Крошки Дульчибелла, клянусь богом!

– Крошки Дульчибелла?

– Конечно. Они сестры. Акробатки, танцовщицы и певицы. Дают очень милое небольшое представление. Мне помнится, они сейчас выступают где-то в провинции, если не уехали отдыхать. Хорошо знаю, что последние две-три недели сестры были в Париже.

– Можете ли вы уточнить их теперешнее местонахождение?

– Проще пареной репы. Идите домой, а я пришлю вам эти сведения завтра утром.

Получив обещание, мы покинули мистера Ааронса. Он сдержал свое слово. На следующий день около одиннадцати часов мы получили краткую записку:

«Сестры Дульчибелла выступают в передвижном театре Ковентри. Желаю удачи».

Без лишних проволочек мы отправились в Ковентри. Пуаро не стал наводить никаких справок в театре, а удовлетворился покупкой двух кресел в партере на вечернюю программу варьете.

Представление было невыразимо скучным и утомительным. Правда, может быть, мое настроение делало его таким. Семейство японцев балансировало на канате с опасностью для жизни, какие-то светские на вид мужчины в слегка заплесневелых фраках и с изысканно прилизанными волосами болтали всякую чушь и безукоризненно танцевали, толстая примадонна пела на очень высоких нотах, едва доступных для человеческого голоса, а комический имитатор пытался изобразить мистера Джорджа Роби и оскандалился.

Наконец, объявили номер: «Крошки Дульчибелла». Сердце у меня учащенно забилось. Вот и они: одна с льняными волосами, другая с темными, одинакового роста, в коротеньких пышных юбочках и огромных бантах. Сестры выглядели как пара крайне пикантных детей. Они начали петь. Их голоса казались свежими и звучными, несколько высокими, но приятными.

Это было очень милое маленькое представление. Они изящно танцевали и сделали несколько замысловатых акробатических фигур. В их песенках содержалось множество шуток на злобу дня. Когда занавес опустился, раздались заслуженные аплодисменты. Несомненно, Крошки Дульчибелла имели успех.

Внезапно я почувствовал себя неважно. Мне необходимо было выбраться на свежий воздух. Я предложил Пуаро уйти.

– Конечно, идите, mon ami. Мне программа нравится, и я побуду здесь до конца. Разыщу вас после представления.

От театра до отеля было всего несколько шагов. Я поднялся в гостиную, заказал виски с содовой и сидел, потягивая эту смесь, задумчиво глядя в пустой камин. Я слышал, как отворилась дверь, но не повернул головы, полагая, что вошел Пуаро. Затем какое-то шестое чувство подняло меня на ноги, и я обернулся. На пороге стояла Синдерелла. Она заговорила запинаясь, дыхание ее было порывистым.

– Я видела вас в партере. Вас и вашего друга. Когда вы пошли к выходу, я тоже вышла на улицу и последовала за вами. Почему вы здесь, в Ковентри? Что вы делали в театре? А мужчина, который был с вами, он – детектив?

Она растерянно стояла передо мной. Накидка, которую она набросила поверх театрального наряда, сползла с ее плеч. Я видел, как белы ее щеки под румянами, и слышал страх в голосе. И в этот момент я понял, почему Пуаро ее искал, чего она боялась, и понял, наконец, свое собственное сердце.

– Да, – сказал я нежно.

– Он ищет меня? – почти прошептала она.

И тогда, так как я ответил утвердительно, она рухнула на пол возле большого кресла и разразилась отчаянными, горькими рыданиями.

Я опустился на колени возле нее, обнял и убрал с лица прядь волос.

– Не плачь, крошка, не плачь, ради бога. Ты здесь в безопасности. Я позабочусь о тебе. Не плачь, дорогая. Я знаю все.

– О нет, вы не знаете.

– Думаю, что знаю. – И через минуту, когда ее рыдания стали затихать, я спросил: – Это ты взяла нож?

– Да.

– Вот почему ты хотела, чтобы я показал тебе все вокруг! Ты притворилась, что упала в обморок?

Она кивнула. Странная мысль пришла мне на ум. Я внезапно почувствовал радость оттого, что ее поведение объяснялось какой-то другой причиной, а не праздным и кровожадным любопытством, в котором я обвинил ее тогда. Как самоотверженно она сыграла свою роль в тот день, хотя внутри ее терзали страх и волнение.

– Зачем ты взяла нож? – спросил я через некоторое время.

Она ответила просто, как ребенок:

– Я боялась, что на нем могли быть отпечатки пальцев.

– Но разве ты не помнишь, что на тебе были перчатки?

Она покачала головой как бы в удивлении, а потом медленно сказала:

– Вы хотите выдать меня... полиции?

– Боже мой, конечно, нет!

Ее взгляд, честный и открытый, впился в мое лицо, затем она спросила тихим голосом с затаенным испугом.

– А почему бы и нет?

Это было странное место и странное время для признания в любви, и, видит бог, я никогда не воображал, что любовь может прийти ко мне так неожиданно. Но я ответил просто и естественно:

– Потому что я люблю тебя, Синдерелла.

Она наклонила голову, как будто стыдясь, и пролепетала упавшим голосом:

– Вы не можете... Вы не можете... ведь вы не знаете... – И вслед за этим, как бы овладела собой, она повернулась лицом ко мне и спросила:

– Что же вы тогда знаете?

– Я знаю, что в ту ночь вы приходили, чтобы встретиться с отцом Рено. Он предложил вам чек, который вы с презрением разорвали. Потом вы ушли из дома... – Я остановился.

– Продолжайте, что дальше?

– Я не уверен, знали ли вы, что Жак Рено приедет той ночью, или вы просто остались, надеясь на случай, что увидите его, но вы действительно остались ждать, неподалеку. Возможно, вы просто чувствовали себя несчастной и бродили без цели, но, во всяком случае, около двенадцати ночи вы все еще были поблизости, и вы увидели человека на поле для гольфа...

Я снова остановился. Трагедия представилась мне в тот миг, когда Синдерелла вошла в комнату, но сейчас она возникла у меня перед глазами еще более убедительно. Я отчетливо видел оригинальный покров плаща Жака и вспомнил то поразительное сходство, которое на мгновение заставило меня поверить, что мертвец воскрес из мертвых, когда его сын ворвался в гостиную, где мы держали совет.

– Продолжайте, – повторила девушка решительно.

– Я представляю, что он стоял спиной к вам, но вы узнали его или думали, что узнали. Его походка и манера держать себя были вам известны так же, как и покрой его плаща. – Я помедлил. – В поезде вы говорили, что у вас в жилах течет итальянская кровь и что вы однажды чуть не попали в беду из-за нее. Вы угрожали в одном из писем Жаку Рено. Когда вы увидели его там, ваш гнев и ревность свели вас с ума, и вы нанесли удар! Я ни на минуту не верю, что вы хотели убить человека. Но вы его все-таки убили, Синдерелла.

– Вы правы... Вы правы... эта картина возникает у меня перед глазами, когда вы говорите. – Вдруг она резко повернулась ко мне. – И вы любите меня? Зная все это, как вы можете меня любить?

– Не знаю, – ответил я устало. – Думаю, в любви так и бывает, с ней ничего нельзя поделать. Я борюсь с ней с самого первого дня, как увидел вас. Но любовь оказалась сильнее меня.

И тогда неожиданно, отчаяние вновь овладело ею, она бросилась на пол и страшно разрыдалась.

– О, я не могу! – кричала она. – Я не знаю, что мне делать! Я не знаю, куда мне броситься! О, пожалейте меня, пожалейте меня, хоть кто-нибудь, и скажите, что делать!

Снова я опустился возле нее на колени, успокаивая, как только мог:

– Не бойтесь меня, Белла! Ради бога, не бойтесь! Я люблю вас, правда люблю, и ничего не хочу взамен. Только разрешите мне помочь вам. Продолжайте его любить, если хотите, но разрешите мне помочь вам, так как он не может этого сделать.

От моих слов Синдерелла как будто окаменела. Она подняла голову, отняла руки от лица и смотрела на меня неподвижным взглядом.

– Вы так думаете? – прошептала она. – Вы думаете, что я люблю Жака Рено?

Затем, полусмеясь-полуплача, она бросилась мне на шею и прижалась милым мокрым личиком к моей щеке.

– Но не так, как люблю вас, – прошептала она.

Ее губы скользнули по моей щеке, встретились с моими губами и осыпали градом поцелуев, невообразимо нежных и горячих. Неистовость их... неожиданность... я не забуду никогда, до конца своей жизни!

Шорох у двери заставил нас обернуться. Там стоял Пуаро и смотрел удивленно.

Одним прыжком я очутился около него и прижал ему руки по бокам.

– Скорее, – крикнул я девушке. – Бегите отсюда как можно быстрее. Я его удержу.

Взглянув на меня, она бросилась из комнаты. Я держал Пуаро железной хваткой.

– Mon ami, – заметил Пуаро, – у вас очень хорошо это получается. Сильный мужчина сжимает меня в своих руках, и я становлюсь беспомощным, как ребенок. Но все это очень неудобно и слегка смешно. Давайте присядем и успокоимся.

– Так вы не будете преследовать ее?

– Mon Dieu, нет! Что я – Жиро? Отпустите меня, мой друг.

Не спуская с него глаз, я отпустил его. Он опустился в кресло, осторожно ощупывая руки.

– Вы становитесь сильным, как бык, если вас разозлить, Гастингс. Вы думаете, что поступили хорошо со своим старым другом? Я показываю вам фотографию девушки, вы узнаете ее, но не говорите ни слова.

– Не было необходимости что-либо говорить, если вы поняли, что я узнал ее, – сказал я с некоторой горечью. Так Пуаро об этом все время знал! Я не обманул его ни на мгновение.

– Та-та! Вы ведь не представляли, что я это знал. И теперь вы помогаете этой девушке скрыться, после того как мы нашли ее с таким трудом! Ну ладно, все это сводится к одному – собираетесь ли вы работать со мной или против меня, Гастингс?

Минуту или две я не отвечал. Разрыв с моим старым другом причинил бы мне большую боль. И все же я должен был определенно выступать против него. Простит ли он меня когда-нибудь? – задавал я себе вопрос. До настоящего момента он был странно спокоен, но я знал, какое удивительное у него самообладание.

– Пуаро, – сказал я. – Простите меня. Я признаюсь, что вел себя по отношению к вам во всей этой истории очень плохо. Но бывают моменты, когда у человека нет выбора. И в будущем я должен буду придерживаться своей собственной линии.

Пуаро несколько раз кивнул головой.

– Понимаю, – сказал он. Насмешливый огонек окончательно потух в его глазах, и он с искренностью и добротой, которые удивили меня, произнес:

– Это-то самое, мой друг, не правда ли? Пришла любовь, не так, как вы воображали, – хвастливо-задорная, в ярких перьях, а грустная, с кровоточащими ступнями. Ну-ну, я предупреждал вас. Когда я понял, что эта девушка могла взять нож, я предупредил вас. Может быть, вы помните. Но и тогда было уже слишком поздно. Скажите мне, как много вы знаете?

Я встретился с ним взглядом не моргнув.

– Что бы вы ни рассказали мне, Пуаро, я не удивлюсь. Поймите это. Но на случай, если вы вздумаете возобновить поиски мисс Дювин, я хочу, чтобы вы хорошо запомнили одну вещь. Если вы думаете, что она замешана в преступлении или была той таинственной дамой, которая посетила Рено в ту ночь, вы ошибаетесь. Я ехал с ней в поезде из Франции в тот день и расстался на вокзале Виктория вечером, так что для нее было совершенно немыслимо находиться в это время в Мерлинвиле.

– Ах! – Пуаро глядел на меня задумчиво. – И вы поклянетесь, что все это было именно так, в зале суда?

– Безусловно поклянусь.

Пуаро встал и поклонился.

– Mon ami! Vive l'amour![59] Она может творить чудеса. То, что вы придумали, определенно гениально. Это побеждает даже Эркюля Пуаро!

23

НОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

После таких стрессов, которые я только что описал, неизбежно наступает усталость. Вечером я рано лег спать, чувствуя себя победителем, но, проснувшись утром, понял, что еще далеко не во всем разобрался. Правда, я не нашел ни одного слабого места в том алиби, которое я так неожиданно придумал. Мне надо было только твердо держаться своей легенды, и тогда я не видел возможности обвинения Беллы. Между нами не было никакой старой дружбы, которую могли бы раскопать и из-за которой меня можно было бы заподозрить в даче ложных показаний. Я мог доказать, что фактически видел девушку всего три раза. Одним словом, я был доволен своей идеей. Даже сам Пуаро, услышав ее, признал себя побежденным.

Но тут я осознал необходимость соблюдать осторожность. Могло быть, что мой маленький друг признал свое поражение в минуту растерянности. Но я слишком уважал его талант, чтобы вообразить, что он останется доволен таким положением. Я был весьма скромного мнения о своих умственных способностях в тех случаях, когда приходилось мериться силами с Пуаро. Он не мог так легко смириться с поражением. Меня тревожило, что он постарается взять реванш, притом таким образом и в такой момент, когда я меньше всего буду этого ожидать.

Мы встретились за завтраком на следующее утро, как будто ничего не случилось. Пуаро был в хорошем настроении, и все же мне показалось, что я заметил легкую сдержанность в его манерах, что было необычным. После завтрака я объявил о намерении пойти прогуляться. В глазах Пуаро мелькнул коварный огонек.

– Если вы нуждаетесь в информации, то вам не надо чересчур утруждать себя. Я могу рассказать вам все, что вы хотите знать. Сестры Дульчибелла расторгли контракт и уехали из Ковентри в неизвестном направлении.

– Это действительно так, Пуаро?

– Можете мне поверить, Гастингс. Я навел справки сегодня утром. В конце концов, чего еще вы ожидали?

Откровенно говоря, ничего больше и не приходилось ожидать при таких обстоятельствах. Синдерелла воспользовалась небольшим отрезком времени, который я ей смог предоставить и, конечно, не теряя ни минуты, ускользнула от рук преследователя. Это было как раз то, чего я хотел. Однако тут присутствовали и отрицательные моменты.

У меня прервался контакт с Синдереллой в то время, когда ей было совершенно необходимо знать, как я решил ее защищать. Конечно, она могла попытаться послать мне весточку тем или иным путем, но я на это мало надеялся. Она великолепно знает, какому риску подвергнется, если ее записку перехватит Пуаро и вновь устремится по ее следам. Было ясно, что лучше всего ей бесследно исчезнуть на некоторое время.

Но что же замышляет Пуаро? Я внимательно посмотрел на него. С абсолютно невинным видом он задумчиво смотрел в пространство. Он выглядел слишком безмятежным и ленивым, чтобы я в это поверил. Я изучил его повадки и знал, что чем невиннее он выглядит, тем опаснее он на самом деле. Его спокойствие встревожило меня. Заметив мой обеспокоенный взгляд, он приветливо улыбнулся.

– Вы заинтригованы, Гастингс? Вас волнует, почему я не пускаюсь в преследование?

– Ну... нечто в этом роде.

– Это как раз то, что сделали бы вы на моем месте. Я понимаю. Но я не из тех, кому нравится бегать вдоль и поперек страны, разыскивая иголку в стоге сена, как вы, англичане, говорите. Нет, пусть мадемуазель Белла Дювин скрывается. Без сомнения, я смогу ее найти, когда наступит время. А до тех пор я согласен ждать.

Я смотрел на него недоверчиво. Пытался ли он сбить меня с толку? Я испытывал неприятное ощущение, что даже теперь он был хозяином положения. Чувство благодушия постепенно начало угасать во мне. Я устроил побег девушки и придумал блестящий план, как спасти ее от последствий необдуманного поступка. Но это не создавало внутреннего спокойствия. Абсолютное бездействие Пуаро пробуждало тысячу неприятных предчувствий.

– Я полагаю, Пуаро, – сказал я безразличным тоном, – что не должен спрашивать о ваших планах? Я утратил на это право.

– Нисколько. В них нет ничего секретного. Мы возвращаемся во Францию без промедления.

– Мы?

– Так точно – мы! Вы прекрасно знаете, что не можете разрешить себе упустить из вида папу Пуаро. Разве это не так, мой друг? Но, если хотите, пожалуйста, оставайтесь в Англии.

Я затряс головой. Он попал в точку. Я не мог позволить себе потерять его из виду. Хотя я и не ожидал, что он будет со мной откровенным после того, что произошло. Я все же смогу следить за его действиями. Единственная опасность, которая грозила Белле, заключалась в Пуаро. Жиро и французская полиция не знали о ее существовании. Любой ценой я должен был держаться вблизи Пуаро.

Он внимательно наблюдал за мной, пока эти соображения мелькали у меня в голове, и удовлетворенно кивнул.

– Я прав, не так ли? Вы, конечно, можете следить за мной, изменив внешность каким-нибудь нелепым образом. Например, привязав фальшивую бороду, которая скорее всего никого не обманет. Поэтому я предпочитаю путешествовать вместе. Меня очень расстроит, если над вами кто-либо будет потешаться.

– Очень хорошо. Но, я полагаю, будет честным с моей стороны предупредить вас...

– Знаю, знаю все. Вы – мой враг! Ну что ж, будьте моим врагом. Это меня нисколько не беспокоит.

– До тех пор, пока все будет честно и справедливо, я ничего не имею против.

– Вы переполнены английской страстью к честной игре. Теперь, когда ваша совесть успокоена, давайте поскорей отправимся в путь. Мы не можем терять времени. Наше пребывание в Англии было коротким, но успешным. Я узнал то, что хотел узнать.

Он произнес это вскользь, но мне почудилась скрытая угроза в его словах.

– Все же... – начал я и запнулся.

– Все же... Вы хотели сказать, что, безусловно, довольны той ролью, которую играете. Ну что ж, а я займусь Жаком Рено.

Жак Рено! Это имя заставило меня вздрогнуть. Я совершенно забыл, что он сидит в тюрьме с перспективой гильотины, нависшей над ним! Я увидел свою роль в более зловещем свете. Я мог спасти Беллу – да, но при этом я обрекал невинного человека на смерть.

Я с ужасом отогнал от себя эту мысль. Такого не должно случиться. Его оправдают. Конечно, же, его оправдают! Но леденящий душу страх вновь обуял меня. А вдруг он не будет оправдан? Смогу ли я жить с таким пятном на совести?! Неужели все будет сведено к этому в конце концов? Надо выбирать... Белла или Жак? Сердце подсказывало мне, что я должен любой ценой спасти девушку, которую люблю. Но мог ли эту цену заплатить кто-то другой?

Что бы сказала сама девушка? Я вспомнил, что ни одним словом не обмолвился ей об аресте Жака Рено. Вероятно, она до настоящего времени находится в полном неведении относительно того, что ее прежний возлюбленный находится в тюрьме и ему предъявлено обвинение в ужасном преступлении, которого он не совершал... Узнав об этом, как бы она поступила? Позволила бы она, чтобы ее жизнь спасли за счет его жизни? Безусловно, она не должна ничего делать необдуманно. Жак Рено может быть и вероятнее всего будет оправдан без какого-либо вмешательства с ее стороны. Если так, то это хорошо. Но если его не оправдают? На этот ужасный вопрос ответа не было. Синдерелле же не будет грозить высшая мера наказания. Причины ее преступления совсем другого рода. Она могла бы сослаться на ревность и крайнее раздражение, ее молодость и обаяние во многом могли бы помочь. Тот факт, что из-за трагической ошибки понес наказание Рено-старший, а не его сын, не изменит состава преступления. Но в любом случае, каким бы мягким ни был приговор суда, он будет означать длительный срок тюремного заключения.

Несомненно, Беллу нужно защитить, и в то же время Жак Рено должен быть спасен. Как все это сделать, я не имел ясного представления. Оставалось положиться на Пуаро. Он знает, что делать, что бы ни случилось, он сумеет спасти невинного. Он найдет какой-либо предлог. Возможно, это будет трудно, но он с этим как-нибудь справится.

Так я успокаивал себя, но в глубине сердца оставался леденящий ужас.

24

«СПАСИТЕ ЕГО!»

Мы вернулись из Англии вечерним пароходом, и на следующее утро были уже в Сен-Омере, где находился в заключении Жак Рено. Не теряя времени, Пуаро посетил следователя Оте. Поскольку Пуаро не возражал относительно моего присутствия, я составил ему компанию.

После разных формальностей и расспросов нас провели в кабинет следователя. Он сердечно приветствовал нас.

– Мне говорили, что вы вернулись в Англию, мосье Пуаро. Я рад узнать, что это не так.

– Я действительно ездил туда, мосье Оте, но это был только мимолетный визит. Второстепенный вопрос, но такой, что его стоило выяснить.

– И действительно стоило?..

Пуаро пожал плечами. Следователь кивнул вздыхая.

– Боюсь, что мы должны согласиться с версией Жиро. Эта скотина безобразно себя ведет, но он, несомненно, умен. Мало шансов на то, что он в чем-нибудь ошибается.

– Думаете, что не ошибается?

Теперь настала очередь следователя пожать плечами.

– А что, вы пришли к какому-либо другому заключению?

– Если говорить откровенно, господин следователь, мне кажется, что в версии Жиро много неясных мотивов.

– Например?

Но из Пуаро трудно было что-либо вытянуть.

– Я их еще не успел конкретизировать, – протянул он. – Мои замечания носят общий характер. Мне нравится этот молодой человек, и я не могу поверить, что он виновен в таком ужасном преступлении. Кстати, что он сам говорит по этому поводу?

Следователь нахмурился.

– Я не могу его понять. Такое впечатление, что он совершенно не может защищаться. Больших трудов стоило заставить его отвечать на вопросы. Он ограничивается общим отрицанием своей виновности, а что касается всего остального, то прячется за упрямым молчанием. Я снова буду допрашивать его завтра. Может быть, вы захотите присутствовать при этом?

Мы охотно приняли приглашение.

– Печальная история, – сказал следователь со вздохом. – Я глубоко сочувствую мадам Рено.

– Как ее здоровье?

– Она еще не пришла в себя. Это своего рода милосердие, бедная женщина от многого избавлена. Доктора говорят, что опасности нет, но, когда она придет в себя, ей будет необходим максимальный покой. Насколько я понимаю, в ее теперешнем состоянии виновато не только падение, но и душевная травма. Будет ужасно, если она сойдет с ума. Но я этому нисколько не удивлюсь... – Оте откинулся назад, покачивая головой и делая унылое выражение лица, чем хотел подчеркнуть, как мрачно представляет себе перспективы дела.

Наконец, он вернулся к действительности и, спохватившись, проворчал:

– Ах, да! У меня есть для вас письмо, мосье Пуаро. Одну минутку, куда же я его положил?

Он принялся копаться в бумагах. Наконец, нашел послание и передал Пуаро.

– Оно было вложено в конверт с моим адресом, видимо, чтобы я направил его вам, – объяснил он. – Но, так как вы не оставили адреса, я не мог этого сделать.

Пуаро рассматривал письмо с любопытством. Адрес на нем был написан размашистым, косым, незнакомым почерком, но писала его явно женщина. Пуаро не стал читать письмо. Он положил его в карман и встал.

– До завтра, мосье следователь. Большое спасибо за вашу любезность.

– Я всегда к вашим услугам. Эти молодые детективы школы Жиро все одинаковы – грубые, самоуверенные парни. Они не понимают, что следователь с моим... э... опытом непременно обладает некой проницательностью, своего рода чутьем. Наконец, вежливость, свойственная старой школе, более мне по вкусу. Поэтому, мой дорогой друг, распоряжайтесь мной как вам будет угодно. Мы кое-что знаем, вы и я... э?

И, искренне смеясь, очарованный собой, Оте распрощался с нами. К сожалению, я должен отметить, что первой фразой Пуаро, обращенной ко мне, когда мы шли по коридору, была:

– Самовлюбленный старый идиот этот следователь! Своей глупостью он вызывает жалость!

Выходя из здания, мы столкнулись лицом к лицу с Жиро, который выглядел щеголем.

– Мосье Пуаро! – крикнул он небрежно. – Так вы вернулись из Англии?

– Как видите, – сказал Пуаро.

– Конец дела теперь не так уж далек!

– Я согласен с вами, мосье Жиро.

Пуаро отвечал сдержанно. Его удрученный вид, казалось, радовал Жиро.

– Это самый бесхарактерный из всех известных мне преступников. Ни малейшей идеи, как себя защитить. Что-то необыкновенное!

– Настолько необыкновенное, что заставляет задуматься, не так ли? – резюмировал Пуаро мягким голосом.

Но Жиро его не слушал. Он вертел трость с самодовольным видом.

– Всего доброго, мосье Пуаро. Я рад, что вы наконец убедились в виновности молодого Рено.

– Pardon, но я полагаю обратное – Жак Рено невиновен.

Жиро минуту выглядел изумленным, потом расхохотался, постучал выразительно пальцем по лбу и отрывисто произнес:

– Toqué![60]

Пуаро с достоинством выпрямился. Опасный огонек зажегся в его глазах.

– Мосье Жиро, на протяжении всего этого дела ваша манера обращения со мной была намеренно оскорбительной! Вас следует проучить. Я готов побиться об заклад на 500 франков, что отыщу убийцу мосье Рено раньше, чем это сделаете вы. Согласны?

Жиро беспомощно поглядел на него и вновь пробормотал:

– Toqué!

– Ну, давайте, – настаивал Пуаро, – согласны?

– Мне неохота брать у вас деньги.

– Пусть вас это не беспокоит, вы их не получите.

– Ну ладно, согласен! Вы говорите, что моя манера обращения с вами оскорбительна. Но ваша манера тоже вызывала у меня раздражение порой.

– Я польщен тем, что слышу, – сказал Пуаро. – Желаю вам доброго утра, мосье Жиро. Пойдемте, Гастингс.

Я не сказал ни слова, пока мы шли по улице. У меня было тяжело на сердце. Пуаро объявил о своих намерениях слишком категорично. Я сомневался более чем когда-либо в своих силах спасти Беллу от наказания. Эта неожиданная стычка с Жиро разозлила Пуаро и пробудила его пыл.

Неожиданно я почувствовал у себя на плече чью-то руку. Обернувшись, я увидел Габриэля Стонора. Мы остановились и поздоровались. Стонор предложил проводить нас до отеля.

– А что вы здесь делаете, мистер Стонор? – спросил Пуаро.

– Человек не должен оставлять в беде своих друзей, – сухо ответил он. – Особенно когда их несправедливо обвиняют.

– Так вы не верите, что Жак Рено совершил это преступление? – спросил я нетерпеливо.

– Конечно, нет. Я знаю этого юношу. Признаюсь, что в этом деле были один или два момента, которые совершенно ошеломили меня, но тем не менее, несмотря на его глупое поведение, я никогда не поверю, что Жак Рено может быть убийцей.

Я расположился душой к секретарю. Его слова как будто сняли тайную тяжесть с моего сердца.

– Я не сомневаюсь, что многие разделяют ваши чувства! – воскликнул я. – Ведь улик фактически против него до смешного мало. Я считаю, что его оправдают. В этом нет никакого сомнения.

Но Стонор отреагировал на мои слова иначе, чем мне хотелось.

– Я бы много дал, чтобы разделить ваш оптимизм, – сказал он печально. Затем, повернувшись к Пуаро, спросил: – А каково ваше мнение, мосье?

– Я думаю, что дела Жака принимают плохой оборот, – ответил Пуаро спокойно.

– Вы верите, что он виновен? – резко спросил Стонор.

– Нет. Но боюсь, что ему будет трудно доказать свою невиновность.

– Он ведет себя более чем странно, – пробормотал Стонор. – Конечно, я понимаю, что дело гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Жиро неосведомлен, поскольку он здесь впервые, но вся эта история действительно чертовски странная. И уж если на то пошло, словами делу не поможешь. Мадам Рено хочет что-то скрыть, и я буду следовать ее примеру. Это ее спектакль, а я слишком уважаю ее, поэтому не намерен совать палки в колеса, но я никак не могу разобраться в поведении Жака. Что бы с ним ни произошло, он должен защищаться.

– Виновность Жака – чепуха! – вскричал я, вмешиваясь в разговор. – Во-первых, нож... – Я запнулся, не зная, как встретит Пуаро мои откровения, и продолжал, более осторожно подбирая слова: – Мы знаем, что у Жака Рено не было при себе ножа в тот вечер, и мадам Рено может подтвердить это.

– Правильно, – сказал Стонор. – Когда она придет в себя, то, безусловно, скажет это и многое другое. Ну, а теперь я должен вас оставить.

– Один момент, – окликнул Пуаро Стонора. – Сможете ли вы послать мне весточку, как только мадам Рено придет в себя?

– Безусловно. Пришлю незамедлительно, – прокричал он через плечо и зашагал в сторону виллы «Женевьева».

– Довод, касающийся ножа, будет убедительным и в суде, – заметил я, когда мы поднимались по лестнице. – Я не мог говорить откровенно в присутствии Стонора.

– Вы совершенно правильно поступили. В сложившейся ситуации мы должны попридержать наши сведения насколько возможно. Но ваш довод об отсутствии ножа у Жака Рено вряд ли ему поможет. Вы заметили, что сегодня утром я отлучался на час, прежде чем мы выехали из Лондона?

– Да.

– Я разыскивал фирму, в которой Жак Рено заказывал свои сувениры. Это было не очень трудно. В общем, Гастингс, они сделали по его заказу не два ножа, как мы думали, а три.

– Да ну! Что же из этого следует?

– А то, что, после того, как он подарил один нож матери, а второй – Белле Дювин, у него оставался третий, для его собственных надобностей. И я боюсь, Гастингс, что теперь нам ничто не поможет спасти его от гильотины.

– Но это немыслимо! – воскликнул я, пораженный.

Мой друг грустно покачал головой.

– Спасите его! – простонал я.

Пуаро укоризненно посмотрел на меня.

– А не сделали ли вы это невозможным, mon ami?

– Придумайте что-нибудь, – пробормотал я.

– Проклятие! Вы требуете от меня чудес. Не говорите ничего больше. Давайте вместо этого посмотрим, что в письме.

Пуаро достал конверт из внутреннего кармана пиджака и извлек из него небольшую записку.

Его лицо сморщилось, пока он читал, затем он протянул тоненький листок мне.

– Есть и другие женщины в мире, которые страдают, Гастингс.

Почерк был неразборчивым. Чувствовалось, что записка была написана в минуту большого волнения.

«Дорогой мосье Пуаро!

Если это письмо дойдет до вас, умоляю прийти на помощь. У меня нет никого, к кому бы я могла обратиться, а Жака надо спасти любой ценой. Я на коленях умоляю вас помочь.

Марта Дюбрей».

Взволнованный, я вернул записку.

– Вы поедете?

– Немедленно. Давайте возьмем автомобиль.

Через полчаса мы были на вилле «Маргерит». Марта встретила нас у двери и повела Пуаро в дом, сжимая его руку в своих руках.

– Как вы добры! Я была в отчаянии, не зная, что делать. Они даже не позволяют мне видеться с ним в тюрьме. Правда ли, что он не отрицает, что совершил преступление? Но это безумие. Невозможно, чтобы он это сделал! Я не поверю этому никогда!

– Я тоже не верю этому, мадемуазель, – сказал Пуаро ласково.

– Тогда почему же он молчит? Я не понимаю.

– Возможно, он кого-нибудь прикрывает, – сказал Пуаро, наблюдая за ней.

Марта нахмурилась.

– Кого-то прикрывает? Вы имеете в виду его мать? Я подозревала ее с самого начала. Кто наследует все это огромное состояние. Она. Легко носить вдовий траур и лицемерить. Говорят, что, когда его арестовали, она свалилась вот так. – Марта сделала драматический жест. – И, несомненно, мистер Стонор, секретарь, помог ей. Их водой не разольешь, этих двух. Правда, она старше его, но мужчины неразборчивы, когда женщина богата!

В ее тоне было раздражение.

– Стонор находился в это время в Англии, – заметил я.

– Это он так говорит.

– Мадемуазель, – сказал Пуаро спокойно, – если мы будем работать вместе, вы и я, между нами должна быть полная откровенность. Прежде всего я задам вам вопрос.

– Да, мосье?

– Знаете ли вы настоящую фамилию своей матери?

Марта смотрела на него минуту, потом ее голова упала на скрещенные руки, и она разразилась рыданиями.

– Ну-ну, – сказал Пуаро, похлопывая ее по плечу. – Успокойтесь, малютка, я вижу, что вы знаете. Теперь второй вопрос. Знаете ли вы, кто такой был мосье Рено?

– Мосье Рено? – она подняла голову и посмотрела на него с удивлением.

– Я вижу, что этого вы не знаете. А теперь выслушайте меня внимательно.

Шаг за шагом он проследил все дело, как сделал это в тот день, когда мы уезжали в Англию. Марта слушала как зачарованная. Когда Пуаро закончил, она глубоко вздохнула и театрально произнесла:

– Вы удивительны, великолепны! Вы – величайший детектив в мире!

Быстрым движением Марта соскользнула со стула и опустилась перед Пуаро на колени:

– Спасите Жака, мосье! – вскричала она. – Я люблю его. О, спасите его, спасите, спасите его!

25

НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА

На следующее утро мы присутствовали при допросе Жака Рено. Несмотря на то, что времени прошло немного, молодой узник страшно изменился. Я был поражен его видом. Осунувшийся, с темными кругами вокруг глаз, он выглядел измученным и подавленным, как человек, который тщетно пытался уснуть в течение нескольких ночей.

Арестованный и его адвокат мэтр Гросье сели. Устрашающего вида страж с роскошной саблей встал у двери. Стенографист занял свое место. Допрос начался.

– Рено, – начал следователь, – отрицаете ли вы, что находились в Мерлинвиле в ночь, когда было совершено преступление?

Жак ответил не сразу, а когда заговорил, то его нерешительность было больно видеть:

– Я... я... говорил вам, что был в Шербуре.

Мэтр Гросье нахмурился и вздохнул. Я сразу понял, что Жак Рено упрямо гнул свою линию, приводя адвоката в отчаяние.

Следователь резко повернулся.

– Введите свидетелей с вокзала.

Через одну-две минуты дверь отворилась и вошел мужчина, в котором я сразу узнал служащего Мерлинвильской станции.

– Вы дежурили в ночь на седьмое июня?

– Да мосье.

– Вы присутствовали при прибытии поезда в 11:40?

– Да, мосье.

– Посмотрите на арестованного. Признаете ли вы в нем одного из пассажиров, сошедших с этого поезда?

– Да, мосье следователь.

– Вы не ошибаетесь?

– Нет, мосье. Я хорошо знаю мосье Жака Рено.

– Вы не могли спутать дату?

– Нет, мосье, потому что как раз на следующее утро, восьмого июня, мы услыхали об убийстве.

Ввели еще одного железнодорожного служащего, который подтвердил показания предыдущего. Следователь взглянул на Жака Рено.

– Эти люди моментально вас опознали. Что вы можете сказать?

– Ничего.

Оте переглянулся со стенографистом, когда тот записал ответ.

– Рено, – продолжал следователь, – узнаете ли вы это?

Он взял какой-то предмет со стола и протянул его арестованному.

Я с содроганием узнал нож из авиационного металла.

– Простите! – воскликнул мэтр Гросье. – Я должен переговорить со своим клиентом, прежде чем он ответит на этот вопрос.

Но Жак Рено совершенно не считался с чувствами несчастного Гросье. Он отстранил его и спокойно ответил:

– Конечно, узнаю. Это сувенир, который я подарил матери.

– А есть ли дубликат у этого ножа?

Мэтр Гросье снова попробовал вмешаться, но Жак перебил его.

– Насколько я знаю, нет. Я сам изготовил его.

Даже следователь открыл рот от изумления, услышав такой смелый ответ. Казалось, что Жак торопится навстречу своей судьбе. Я понимал, конечно, как важно было для него скрыть ради Беллы то, что есть еще один нож, дубликат первого. До тех пор, пока речь шла об одном ноже, подозрение вряд ли могло пасть на Беллу, у которой находился второй нож. Жак благородно скрывал девушку, которую когда-то любил, но какой ценой! Мне стало ясно, сколь тяжелую задачу я возложил на Пуаро. Не так-то легко будет добиться помилования Жака Рено, не сказав всей правды. Оте снова заговорил:

– Мадам Рено сказала нам, что в ночь преступления нож лежал на ее туалетном столике. Но мадам Рено – мать. Безусловно, вы будете поражены, Рено, но я считаю весьма вероятным, что ваша мать ошиблась, и что вы, возможно, по неосторожности, взяли его с собой в Париж. Без сомнения, вы мне будете возражать.

Я увидел, как напряглись руки юноши, скованные наручниками. Пот выступил у него на лбу, когда с большим усилием он прервал Оте хриплым голосом:

– Я не буду вам противоречить. Это возможно.

Момент был ошеломляющим. Мэтр Гросье вскочил протестуя:

– Мой клиент перенес значительное нервное потрясение. Я прошу записать, что его нельзя считать ответственным за то, что он говорит.

Следователь сердито прервал его. На мгновение показалось, что он сам усомнился в словах обвиняемого. Жак Рено явно переигрывал. Следователь подался вперед и пытливо посмотрел на арестованного.

– Вполне ли вы понимаете, Рено, что на основании ваших ответов мне ничего не остается, как предать вас суду?

Бледное лицо Жака вспыхнуло. Но он не отвел взгляда.

– Мосье Оте, клянусь, что я не убивал своего отца.

Но краткое мгновение, когда следователь сомневался, прошло. Он засмеялся коротким, неприятным смешком.

– Без сомнения, без сомнения... они всегда невиновны, наши арестанты. Вы сами себя осудили. Вы не предлагаете никакой линии защиты, у вас нет алиби... одни заверения, которые не обманут и ребенка. Вы убили вашего отца, Рено, жестоко и подло, ради денег, которые, как вы думали, перейдут к вам после его смерти. Ваша мать стала соучастницей после преступления. Без сомнения, ввиду того, что ее поступок был продиктован материнским сердцем, суд может оказать ей снисхождение, чего нельзя ожидать в вашем случае. И совершенно справедливо! Ваше преступление ужасно, оно вызывает отвращение у бога и людей! – Оте наслаждался своим красноречием. – Вы убили, и вы должны понести кару за содеянное. Я обращаюсь к вам не как человек, а как правосудие, извечное Правосудие, которое...

Речь Оте, к большой его досаде, была прервана шумом в коридоре. Дверь распахнулась.

– Господин следователь, господин следователь, – служитель заикался от волнения, – там дама, которая заявляет... которая говорит...

– Кто там и что говорит?! – воскликнул следователь. – Это абсолютно недопустимо. Я запрещаю, я запрещаю входить сюда посторонним!

Но маленькая стройная фигурка оттолкнула полицейского от двери. В комнату ворвалась женщина, одетая во все черное, с длинной вуалью, скрывавшей лицо.

Я ощутил острую боль в сердце. Она все-таки пришла! Все мои усилия оказались напрасными. И все же я не мог не восхищаться храбростью, которая заставила ее сделать этот шаг так решительно.

Женщина подняла вуаль, и я чуть не задохнулся. Несмотря на то, что сестры были похожи друг на друга как две горошины, это была не Синдерелла. Сейчас, когда я увидел эту девушку без светлого парика, в котором она выступала на сцене, я узнал в ней ту, что была на фотографии, взятой у Жака Рено.

– Вы мосье Оте? Вы ведете расследование? – спросила она запыхавшись.

– Да, и я запрещаю...

– Меня зовут Белла Дювин. Я признаюсь в убийстве мосье Рено.

26

Я ПОЛУЧАЮ ПИСЬМО

«Мой друг!

Вы уже будете знать все, когда получите это письмо. Никакими уговорами я не смогла поколебать Беллу. Она ушла, чтобы отдать себя в руки правосудия... Я устала бороться.

Теперь вы знаете, что я обманывала вас. Вы доверяли мне, а я платила ложью. Возможно, моя попытка оправдаться покажется вам бессмысленной, но мне хотелось бы, прежде чем я навсегда уйду из вашей жизни, просто рассказать, как все это получилось. Если бы только я могла надеяться, что вы простите меня, мне стало бы легче жить на свете! Я сделала это не для себя, вот единственное оправдание, которое могу выдвинуть в свою защиту.

Начну с того дня, когда мы встретились с вами в поезде. Я волновалась из-за Беллы. Она с ума сходила по Жаку Рено. Сестра готова была стелиться ковром ему под ноги. А когда он стал писать ей реже, началось что-то ужасное. Она вбила себе в голову, что он влюбился в другую девушку... и, как потом оказалось, была совершенно права. Сестра задумала поехать на виллу Рено в Мерлинвиль и попытаться встретиться с Жаком. Она знала, что я была против, и незаметно ускользнула. В Кале я обнаружила, что ее нет в поезде, и решила не ехать без нее в Англию. У меня было предчувствие, что может случиться нечто ужасное, если я не предотвращу этого.

Я встретила следующий поезд из Парижа. Моя сестра находилась там, полная решимости немедленно ехать в Мерлинвиль. Я спорила с ней как только могла, но ничего не добилась. Она была возбуждена и упорствовала. Ну, я умыла руки. Я сделала все, что могла! День клонился к вечеру. Я отправилась в отель, а Белла – в Мерлинвиль. Меня не оставляло чувство, которое в книгах называют «неотвратимой бедой».

Наступил следующий день, Беллы все не было. Мы условились встретиться в отеле, но она не пришла. Целый день я ее ждала и все больше и больше волновалась. А потом вышли вечерние газеты с ужасной новостью.

Мне стало страшно. Я представила себе, как Белла встретилась с отцом Жака и рассказала ему о себе и о Жаке, а он оскорбил ее или что-нибудь в этом роде. Мы обе очень вспыльчивые, поэтому я не исключала самого худшего.

Затем выплыла версия об этих иностранцах в масках, и я начала успокаиваться. Но меня все еще беспокоил тот факт, что Белла не появлялась в отеле.

На следующее утро я настолько разнервничалась, что просто была вынуждена поехать и посмотреть сама, что там делается. И первым делом наткнулась на вас. Вы это уже знаете. Когда я увидела мертвеца, так похожего на Жака, у меня снова возникли худшие опасения. К тому же в стеклянном кувшине я увидела точно такой же нож для разрезания бумаги, какой Жак подарил Белле. Я могла побиться об заклад, что на нем были отпечатки ее пальцев. Я не в силах объяснить вам ужасное чувство беспомощности, которое охватило меня в тот момент. Только одно мне было ясно – я должна завладеть этим ножом и немедленно скрыться. Я притворилась, что упала в обморок, и, пока вы отсутствовали, отыскивая мне воду, схватила нож и спрятала его.

Я сказала вам, что остановилась в отеле «Дю Фар», но на самом деле отправилась прямиком в Кале, а затем в Англию с первым пароходом. Когда мы были на середине канала, я выбросила проклятый нож в море и сразу почувствовала, что могу снова дышать.

Белла уже была в Лондоне в нашей норке. Она выглядела словно привидение. Я сказала, что сделала, и что она может не волноваться. Сестра уставилась на меня, а потом начала смеяться... смеяться... смеяться. Было жутко слушать этот смех. Я решила, что лучше всего нам заняться делами. Если же она все время будет думать о содеянном, то сойдет с ума. К счастью, почти тут же мы получили приглашение выступать.

А потом я увидела вас и вашего друга в зале для публики. Я пришла в отчаяние. Вы должны были что-то подозревать, иначе не стали бы выслеживать. Я должна была узнать, в чем дело, и направилась за вами. И тут, прежде чем я успела догнать вас, сказать хоть единое слово, до меня дошло, что вы подозреваете меня, а не Беллу. Или, по крайней мере, что вы принимаете меня за Беллу, поскольку я стащила нож.

Я бы хотела, дорогой, чтобы вы могли заглянуть в мою душу в тот момент. Вы бы, возможно, меня простили. Я была так напугана, мои мысли путались, отчаяние охватило меня. Ясно было одно: вы попытаетесь спасти меня. Я не знала, захотите ли вы спасать Беллу. Весьма вероятно, что нет, думалось мне, ведь речь шла о двух разных людях. А я не могла рисковать. Мы с Беллой близнецы. Я должна была сделать для нее все. И потому продолжала лгать. Я чувствовала себя мерзкой и чувствую такой до сих пор. Вот и все. Мне следовало бы довериться вам раньше, но если бы я так поступила...

Как только в газетах появилось известие, что Жак Рено арестован, Белла не захотела ждать.

Я очень устала... Не могу больше писать...».

Далее шло зачеркнутое слово «Синдерелла», а ниже него «Дульси Дювин».

Это было наспех написанное, испачканное кляксами послание, но я берегу его по сей день.

Пуаро видел, как я читал письмо. Листы падали у меня из рук. Дочитав, я взглянул на него и спросил:

– Вы знали все время, что это была... другая?

– Да, мой друг.

– Почему же вы не сказали?

– Поначалу я не мог себе представить, что вы могли допустить такую ошибку. Вы же видели фотографию. Сестры очень похожи, но все же различимы.

– А светлые волосы?

– Это парик, надетый для создания пикантного контраста на сцене. Вполне можно допустить, что близнецы могут быть одна светлой, а другая темной.

– Почему вы не сказали мне об этом в тот вечер в отеле в Ковентри?

– Вы были довольно несдержанны в своих действиях, mon ami, – сухо сказал Пуаро. – Вы не предоставили мне такой возможности.

– Ну, а после?

– Ах, после! Ну, начать с того, что я был обижен на вас за недостаточную веру в меня. А потом мне хотелось увидеть, как ваши чувства будут проходить проверку временем. На самом ли деле это любовь или лишь мимолетная вспышка? Но я не собирался, оставлять вас долго в неведении по поводу вашей ошибки.

Я кивнул. Он говорил со мной так ласково, что я не мог таить на него обиду. Я взглянул на упавшие листы письма. Неожиданно я поднял их с пола и протянул ему.

– Прочтите это, – сказал я. – Мне хочется, чтобы вы прочли.

Он прочитал письмо молча, потом взглянул на меня.

– Что вас волнует, Гастингс?

Спокойный и серьезный тон Пуаро был для меня неожиданным. Привычка высмеивать мои слабости, недостатки как будто совершенно оставила его. Но я спросил о том, что меня мучило.

– Она не говорит... не говорит... ну, что любит или нет!

Пуаро повертел листы в руках.

– По-моему, вы ошибаетесь, Гастингс.

– Где же это написано?! – воскликнул я, нетерпеливо подавшись вперед.

Пуаро улыбнулся.

– Она говорит вам об этом в каждой строчке письма, mon ami.

– Но где я ее найду? На письме нет обратного адреса. Только французская марка – и все.

– Не волнуйтесь так. Предоставьте поиски папе Пуаро. Я найду ее в первые же свободные пять минут.

27

РАССКАЗ ЖАКА РЕНО

– Поздравляю, мосье Жак, – сказал Пуаро, крепко пожимая руку юноше.

Младший Рено зашел к нам в отель, как только его освободили, собираясь после этого отправиться в Мерлинвиль к Марте и матери. Его сопровождал Стонор, здоровый вид которого контрастировал с изнуренным видом юноши. Было видно, что Жак находится на грани нервного расстройства. Он печально улыбнулся Пуаро и тихим голосом сказал:

– Я шел на все, чтобы защитить ее, а теперь ей ничто не поможет.

– Едва ли можно было ожидать, что порядочная девушка, захочет спастись ценой вашей жизни, – сухо заметил Стонор. – Она была обязана прийти с повинной, узнав, что вам угрожает гильотина.

– Клянусь честью, что и вам угрожало бы то же самое! – хитро подмигивая, заметил Пуаро. – На вашей совести была бы смерть от бешенства мэтра Гросье, если бы вы продолжали молчать.

– Мой адвокат порядочный осел, – сказал Жак. – Он ужасно злил меня. Я не мог полностью ему довериться. Но что теперь будет с Беллой?

– Если бы я был на вашем месте, – искренне сказал Пуаро, – я бы не очень расстраивался. Французские суды очень снисходительны к юности, красоте и убийству из ревности. Умный юрист устроит громкий процесс со смягчающими вину обстоятельствами. Но для вас будет мало приятного...

– Мне теперь все равно. Видите ли, мосье Пуаро, некоторым образом я действительно чувствую, что виноват в смерти отца. Если бы не я и не мои запутанные отношения с этой девушкой, он был бы сегодня жив и здоров. И потом моя проклятая небрежность, из-за которой я взял чужое пальто. Я не могу не чувствовать себя ответственным за убийство. Это всегда будет преследовать меня!

– Нет-нет, – успокаивающе сказал я.

– Конечно, мне страшно подумать, что Белла убила моего отца, – продолжал Жак. – Но я постыдно вел себя с ней. После того, как я встретил Марту и влюбился, я должен был написать ей и честно во всем признаться. Но меня приводила в ужас мысль о скандале и о том, что это дойдет до Марты. Она могла вообразить больше того, что было... Ну, словом, я вел себя как трус и надеялся, что все уладится само собой. Я просто плыл по течению, не понимая, что привожу бедняжку в отчаяние. Если бы она в самом деле зарезала меня, как собиралась, я бы получил по заслугам. Она всегда была порядочным человеком. Ее приход с повинной лишний раз подтверждает это. Поэтому я был готов понести расплату сполна.

Минуту или две он молчал, а потом заговорил со смущением:

– Мне не дает покоя вопрос: зачем папаша разгуливал в нижнем белье и моем плаще ночью? Видимо, он только что улизнул от тех иностранцев... И, должно быть, мать ошиблась, что было два часа, когда они пришли. Или... или это была фальсификация? Я хочу сказать, не думала ли моя мать... не могла же она подумать... что... что одним из них был я?

Пуаро успокоил его:

– Нет-нет, мосье Жак. Не беспокойтесь по этому поводу. Что касается остального, на днях я всем все объясню. Это довольно любопытно. Но не расскажете ли вы нам, что случилось с вами в тот ужасный вечер?

– Я вам уже говорил, что приехал из Шербура, чтобы увидеться с Мартой перед тем, как отправиться на другой конец света. Поезд был поздний, и я решил пройти самым коротким путем – через поле для гольфа. Оттуда я мог легко попасть в сад виллы «Маргерит». Я уже почти дошел, но вдруг...

Он замолчал, нервно теребя пуговицу.

– Что же было потом?

– Я услышал какой-то страшный крик. Он был не громким, словно кто-то задыхался в припадке. Я испугался. С минуту стоял не шевелясь. Потом осторожно обошел кусты. В слабом лунном свете я увидел вырытую яму и лежавшего рядом вниз лицом человека, в спине которого напротив сердца торчал нож. А потом... потом... я увидел ее. Она смотрела на меня, будто увидела приведение. Должно быть, так она и подумала. Ее лицо казалось застывшим от ужаса. Затем она вскрикнула, повернулась и побежала. Я ужасно растерялся и в темноте не опознал убитого.

Он замолк, стараясь овладеть своими чувствами.

– Что дальше? – мягко спросил Пуаро.

– У меня эта сцена словно в тумане. Помню, что, ошеломленный, я некоторое время стоял как вкопанный. Потом понял, что мне лучше как можно скорее уйти от того места. Мне не пришло в голову, что меня могут подозревать, но я боялся, что мне придется давать показания против Беллы. Я пошел в Сен-Бове, как вам уже говорили, и оттуда на автомобиле вернулся в Шербур.

В дверь постучали. Вошел посыльный и вручил Стонору телеграмму. Прочитав ее, Стонор встал.

– Мадам Рено пришла в сознание, – сказал он.

– О! – Пуаро засуетился. – Давайте сразу же отправимся в Мерлинвиль!

Мы выехали тут же, не откладывая. Стонор по просьбе Жака согласился остаться и сделать все что можно для Беллы Дювин. Пуаро, Жак Рено и я сели в машину Рено.

Поездка заняла немногим более сорока минут. Когда мы проезжали мимо дверей виллы «Маргерит», Жак Рено бросил на Пуаро умоляющий взгляд.

– Как это будет выглядеть, если вы приедете к мамаше без меня и сообщите ей первым новость о моем освобождении?

– А вы пока лично сообщите об этом мадемуазель Марте, – поблескивая глазами и улыбаясь, произнес Пуаро. – Что же, бегите, я только что сам собирался вам это предложить.

Не заставив себя долго ждать, Жак остановил автомобиль, выпрыгнул из него и побежал по тропинке к парадной двери. Мы поехали дальше, к вилле «Женевьева».

– Пуаро, – сказал я, – вы помните, как мы прибыли сюда в тот первый день? И были встречены новостью об убийстве мосье Рено?

– О да, конечно, помню. И это было не так давно. Но сколько всего случилось с тех пор, особенно с вами, mon ami!

– Да, в самом деле, – вздохнул я, краснея.

– Вы снова уловили в моих глазах только интимный смысл, Гастингс. Но я имел в виду не только это. Будем надеяться, что к мадемуазель Белле правосудие отнесется снисходительно. Да Жак Рено и не может жениться на обеих сразу! Я намекал на ваши блуждания в лабиринтах дела. И не мудрено. Это очень хитро задуманное преступление, которым должен заниматься не один детектив. Сценарий, задуманный Жоржем Конно, в самом деле совершенен, но исполнение... – о нет! Человек, убитый случайно в порыве девичьей ревности... Ну, в самом деле, где здесь хитрый план или логика?

Я расхохотался над странностями мышления Пуаро. В это время открылась дверь и появилась Франсуаза.

Пуаро объяснил ей, что должен немедленно видеть мадам Рено, и старушка проводила его наверх. Я остался в гостиной. Через некоторое время Пуаро вернулся. Он выглядел необычно серьезным.

– Ну и дела, Гастингс! Черт побери! Впереди бури!

– Что вы имеете в виду? – воскликнул я.

– Немыслимо, – задумчиво произнес Пуаро, – но у женщин семь пятниц на неделе.

– Идут Жак и Марта Дюбрей, – воскликнул я, выглянув в окно.

Пуаро выскочил из комнаты и встретил молодую пару на крыльце.

– Не ходите к ней. Лучше не надо. Ваша мамаша очень расстроена.

– Я знаю, – сказал Жак. – Но я должен с ней повидаться.

– Нет-нет, уверяю вас. Сейчас лучше не надо...

– Но Марта и я...

– В любом случае не берите с собой мадемуазель. Идите, если это так уж необходимо, но на вашем месте будет разумнее взять меня в провожатые.

Голос, раздавшийся с лестницы, заставил нас всех вздрогнуть.

– Благодарю вас за услуги, мосье Пуаро, но я хочу немедленно выразить свою волю.

Мы удивленно обернулись. По лестнице, опираясь на руку Леони, спускалась мадам Рено, голова ее была все еще забинтована. Служанка умоляла хозяйку вернуться в постель.

– Мадам убьет себя. Это противоречит всем рекомендациям врача.

Но мадам Рено продолжала спускаться.

– Мама! – крикнул Жак, бросившись ей навстречу. Но она жестом остановила его.

– Я тебе не мать! Ты мне не сын. С этого дня и часа я отрекаюсь от тебя.

– Мама! – повторил ошеломленный юноша.

Мгновение казалось, что мать колеблется, тронутая болью в его голосе. Пуаро взмахнул рукой, как бы одобряя примирение. Но мадам Рено уже снова овладела собой.

– На тебе кровь отца. Ты морально виновен в его смерти. Из-за этой девушки ты не повиновался отцу, а бессердечным обращением с другой девушкой толкнул ее на преступление. Прочь из моего дома. Завтра я предприму необходимые шаги, чтобы ты никогда не притронулся ни к пенсу из его денег. Как хочешь пробивай себе путь, женись на девушке, которая является дочерью заклятого врага твоего отца!

И медленно, с мукой на лице, она стала подниматься наверх.

Мы все были ошеломлены, совершенно не ожидая такой сцены. Жак Рено, измученный всем пережитым, покачнулся и чуть не упал. Мы с Пуаро подхватили его.

– Он переутомлен, – шепнул Марте Пуаро. – Куда мы можем его отправить?

– Конечно, к нам! На виллу «Маргерит». Мы будем ухаживать за ним, мама и я. Мой бедный Жак!

Мы отвезли юношу на виллу, где он в полубессознательном состоянии рухнул на стул. Пуаро потрогал лоб и ладони Жака.

– У него жар. Долгое напряжение начинает сказываться. И теперь ко всему еще этот удар. Отправьте его в кровать, а мы с Гастингсом вызовем врача.

Вскоре появился врач. Осмотрев больного, он высказал предположение, что у него просто последствия нервного напряжения. При соблюдении полного покоя и тишины юноша может выздороветь к завтрашнему дню, но, если его волновать, болезнь может прогрессировать. Желательно, чтобы кто-нибудь постоянно дежурил около него.

Предусмотрев все необходимое, мы оставили Жака на попечение Марты и ее матери и выехали в город. Обычное время нашего обеда уже прошло, и мы оба умирали с голода. Первый же ресторан, куда мы пришли, утолил наши муки замечательным омлетом, за которым последовал не менее замечательный антрекот.

– А теперь о месте ночевки, – сказал Пуаро, когда прием пищи был завершен черным кофе. – Попробуем устроиться в нашем старом отеле «Дю Бан»?

Без дальнейших проволочек мы направили туда наши стопы. Портье приветствовал нас и сказал, что у них есть два хороших номера с видом на море. Затем Пуаро задал ему вопрос, который удивил меня:

– Приехала ли из Англии мисс Робинсон?

– Да, мосье, она в маленьком салоне.

– Пуаро, – воскликнул я, идя рядом с ним по коридору, – кто такая мисс Робинсон?

Пуаро осветил меня добродушной улыбкой.

– Это подходящий объект для вашей женитьбы, Гастингс.

– Но я...

– Идите же! – сказал Пуаро, дружески подталкивая меня через порог. – Вы думаете, мне хочется кричать во все горло фамилию Дювин в Мерлинвиле?

В салоне нас в самом деле ждала Синдерелла. Я взял ее руку и сжал в своих. Мои глаза выразили остальное. Пуаро прокашлялся.

– Mes enfants[61], – сказал он, – в данный момент у нас нет времени для чувств. Впереди работа. Мадемуазель, вы привезли то, что я просил?

В ответ Синдерелла достала из сумки какой-то предмет, завернутый в бумагу, и молча подала Пуаро. Он развернул. Я вздрогнул – это был нож из авиационной стали, который, как я думал, она выбросила в море. Удивительно, насколько неохотно женщины уничтожают компрометирующие их предметы и документы!

– Très bien, mon enfant[62], – сказал Пуаро. – Я вами доволен. Теперь идите и отдохните. Нам с Гастингсом надо поработать. Вы увидите его завтра.

– Куда вы идете? – спросила девушка, сделав большие глаза.

– Вы все узнаете завтра.

– Нет уж, куда бы вы ни шли, я с вами.

– Но, мадемуазель...

– Я иду с вами.

Поняв, что спорить бесполезно, Пуаро сдался.

– Хорошо, мадемуазель. Но это не будет развлечением. По всей вероятности, не будет и опасных приключений.

Девушка не ответила.

Через двадцать минут мы вышли. Было уже совсем темно. Стоял душный, гнетущий вечер. Пуаро повел нас из города в направлении виллы «Женевьева». Дойдя до виллы «Маргерит», он остановился.

– Я хотел бы убедиться, что с Жаком Рено все в порядке. Пойдемте со мной, Гастингс. Мадемуазель, вероятно, останется на улице. Мадам Дюбрей может сказать что-нибудь оскорбительное в ее адрес.

Мы открыли ворота и зашагали по тропинке. Когда мы приблизились к дому, я обратил внимание Пуаро на окно на втором этаже. Там на шторе отчетливо вырисовывался профиль Марты Дюбрей.

– Да... – протянул Пуаро. – Я думаю, что это комната, где мы найдем Жака Рено.

Дверь нам открыла мадам Дюбрей. Она объяснила, что Жак находится почти в том же состоянии, и предложила убедиться в этом самим. Мадам Дюбрей повела нас наверх в спальню. Марта сидела за столом у лампы и вышивала. Увидев нас, она приложила палец к губам.

Жак Рено спал тревожным, болезненным сном, его голова металась по подушке, лицо пылало.

– Врач придет еще раз? – шепотом спросил Пуаро.

– Если мы за ним пошлем. Жак спит, что очень важно. Maman сварила для него успокаивающий отвар.

Марта снова села у окна за вышивку, когда мы выходили из комнаты. Мадам Дюбрей проводила нас вниз по лестнице. Зная прошлое мадам Дюбрей, я с нескрываемым интересом, рассматривал ее. Она стояла с опущенными глазами, с той же едва заметной загадочной улыбкой на губах, что и при первой встрече. И вдруг я испугался, как пугаются красивой ядовитой змеи.

– Надеюсь, мы не оторвали вас от дел, мадам? – вежливо сказал Пуаро, когда она открыла нам дверь на улицу.

– Совсем нет, мосье.

– Кстати, – сказал Пуаро, как будто его осенила запоздалая мысль, – не было сегодня в Мерлинвиле мосье Стонора?

Хорошо зная Пуаро, я понял, что этот вопрос он задал с целью оправдать наш визит и рассеять подозрение матери и дочери.

Мадам Дюбрей совершенно спокойно ответила:

– Нет, насколько я знаю.

– Он не беседовал с мадам Рено?

– Как я могу это знать, мосье?

– Вы правы, – сказал Пуаро. – Я подумал, что вы могли видеть, как он приходил или уходил, вот и все. Доброй ночи, мадам.

– Почему... – начал я.

– Никаких «почему», Гастингс. Сейчас не время.

Мы вернулись к Синдерелле и быстро пошли в сторону виллы «Женевьева». Один раз Пуаро оглянулся и бросил пристальный взгляд на светящееся окно и видневшийся в нем профиль Марты, склонившейся над вышиванием.

– Во всяком случае, его охраняют, – пробормотал он.

Добравшись до виллы «Женевьева», мы спрятались за кустами, слева от парадной двери, откуда хорошо был виден дом, – в то время как мы сами были полностью, скрыты. Контуры виллы едва различались в темноте, без сомнения, ее обитатели спали. Мы находились напротив окна спальни мадам Рено, которое было открыто. Мне показалось, что Пуаро не сводит с него глаз.

– Что вы собираетесь делать? – шепнул я.

– Наблюдать.

– Но...

– Я не уверен, что что-нибудь произойдет в ближайший час или два, но...

Его слова прервал протяжный, полный отчаяния крик:

– Помогите!

В комнате на втором этаже, справа от парадной двери, зажегся свет. Крик доносился оттуда. Мы успели заметить, как на шторе мелькнула тень двух борющихся людей.

– Mille tonnerres! – вскричал Пуаро. – Должно быть, она сменила комнату.

Подбежав к парадной двери, он принялся неистово колотить кулаками. Потом бросился к дереву, росшему на клумбе, и с ловкостью кошки вскарабкался на второй этаж.

Я последовал за ним. Мы спрыгнули в открытое окно. Оглянувшись, я увидел, как Синдерелла проворно следовала за нами, перебираясь с сучка на сучок.

– Осторожнее! – воскликнул я.

– Позаботьтесь о своей бабушке, – смеясь, произнесла она. – Для меня это детская забава.

Пуаро первым пронесся через пустую спальню и попытался открыть дверь в коридор.

– Заперто и закрыто на засов с другой стороны, – прорычал он. – Надо немедленно взломать эту дверь.

Крики о помощи заметно слабели. Я увидел в глазах Пуаро отчаяние. Мы с ним навалились на дверь.

В это время раздался спокойный и бесстрашный голос Синдереллы:

– Вы опоздаете. Я знаю, что делать.

И, прежде чем я успел остановить ее, она прыгнула в темноту. Я подбежал к окну и выглянул. К своему ужасу, я увидел, что она висит, держась руками за крышу, и постепенно продвигается в сторону освещенного окна.

– Боже мой! Она убьется! – крикнул я.

– Вы забыли, что она профессиональная акробатка, Гастингс. Божественное провидение заставило ее сегодня вечером пойти с нами. Только молите бога, чтобы она поспела вовремя.

В ночной темноте раздался крик, полный ужаса, когда девушка, открыв окно, спрыгнула в комнату. Затем донесся звонкий голос Синдереллы:

– Спокойно, не шевелитесь. Вы попались, мои руки крепки как сталь.

В тот же момент Франсуаза осторожно открыла дверь нашей тюрьмы. Пуаро без церемоний отстранил ее и ринулся по коридору к дальней двери, у которой уже столпились служанки.

– Она заперта изнутри, мосье.

За дверью что-то глухо стукнуло. Через минуту ключ изнутри повернулся, и дверь медленно открылась. Синдерелла, очень бледная, сделала нам знак войти.

– Она в безопасности? – спросил Пуаро.

– Да, я успела вовремя. У нее уже не было сил.

Мадам Рено полусидела в кровати и судорожно глотала воздух.

– Чуть не задушила меня, – с трудом прошептала она.

Девушка что-то подобрала с пола и подала Пуаро. Это была свернутая лестница из шелкового шнура, очень тонкого, но достаточно прочного.

– Средство для побега, – сказал Пуаро. – Через окно, пока мы будем колотись в дверь. А где же ее владелец?

Девушка немного отстранилась и показала в угол. Там на полу виднелось тело, лицо которого прикрывала простыня, упавшая с кровати мадам Рено.

– Мертва?

Она кивнула.

– Думаю да. Должно быть, ударилась головой о каминную решетку.

– Но кто это? – воскликнул я.

– Убийца Рено, Гастингс. И потенциальный убийца мадам Рено.

Ничего не понимая, я опустился на колени и, приподняв простыню, увидел красивое мертвое лицо Марты Дюбрей!

28

КОНЕЦ ПОЕЗДКИ

Дальнейшие события той ночи перепутались в моей памяти. Помню, что Пуаро был глух ко всем моим вопросам. Он темпераментно отчитывал Франсуазу, что она не предупредила его о перемене спальни мадам Рено.

Я схватил Пуаро за плечо, решив таким образом привлечь его внимание и заставить выслушать меня.

– Но вы должны были знать, куда мадам переехала, – защищал я Франсуазу. – Вы же разговаривали с ней днем.

Пуаро соблаговолил заметить меня на короткое время.

– Днем ее временно выкатили на софе в среднюю комнату, – объяснил он.

– Но, мосье! – воскликнула Франсуаза. – Мадам переменила комнату почти сразу после убийства мужа. Воспоминания были слишком печальны!

– Но тогда почему вы не сказали об этом мне? – закричал Пуаро, ударяя ладонью по столу и доводя себя до первоклассного гнева. – Я спрашиваю вас, почему мне не сказали? Вы – выжившая из ума старуха! И Леони, и Дениза не лучше! Вы все – троица идиотов! Ваша тупость чуть не привела к смерти вашей хозяйки. Если бы не это мужественное дитя...

Пуаро внезапно умолк и, устремившись через комнату к девушке, склонившейся над мадам Рено, с галльским темпераментом поцеловал ее, вызвав у меня легкую ревность.

Из состояния умственной сумятицы я был выведен отрывистым распоряжением Пуаро немедленно сходить за врачом для мадам Рено, а затем вызвать полицию. И, чтобы сделать мою обиду полной, он добавил:

– Вряд ли вам стоит возвращаться сюда. Я буду слишком занят, чтобы уделять вам внимание, а из мадемуазель я сделаю сиделку.

Я удалился, стараясь сохранить достоинство. Выполнив поручение, я вернулся в отель. Все происшедшее не укладывалось у меня в голове. События этой ночи казались мне фантастическими и невероятными. Никто не хотел отвечать на мои вопросы. Казалось, их никто не слышал. Злой и совершенно измученный, я бросился на кровать и крепко заснул.

Проснувшись, я увидел, что солнечный свет льется в открытое окно, а аккуратный и улыбающийся Пуаро сидит на моей кровати.

– Наконец вы проснулись! Но вы удивительный соня, Гастингс! Вы знаете, что уже почти одиннадцать часов?

Я застонал и приложил руку ко лбу.

– Должно быть, мне приснился сон, – сказал я. – Да, мне действительно приснилось, что мы нашли в комнате мадам Рено тело Марты Дюбрей и что она будто бы убила мосье Рено.

– Вам это не приснилось. Это чистая правда.

– Но ведь Белла Дювин убила мосье Рено?

– Ах нет, Гастингс, она не убивала! Белла сказала «да», чтобы спасти от гильотины человека, которого она любит.

– Да ну?

– Вспомните рассказ Жака Рено. Они одновременно подошли к месту преступления, и каждый принял другого за убийцу. Девушка в ужасе посмотрела на него и с криком бросилась прочь. Но когда она услышала, что он уличен в преступлении, она не могла этого вынести и решила спасти его от верной смерти, жертвуя собой.

Пуаро откинулся на спинку стула и привычно сложил кончики пальцев.

– Казалось бы, все прояснилось, но на душе у меня осталась какая-то неудовлетворенность, – продолжал он, глубоко вздохнув. – Все время возникало подозрение, что мы имеем дело с хладнокровно продуманным преступлением, совершенным кем-то, кто очень хитро использовал собственные планы Рено, чтобы сбить полицию со следа. Великие преступники, о которых, если вы помните, я однажды вам рассказывал, поступают в высшей степени просто.

Я кивнул.

– Это натолкнуло меня на мысль, что преступнику были полностью известны планы Рено. Отсюда прямая дорога к мадам Рено, – она, безусловно, их знала. Но она не могла быть убийцей, хотя бы потому, что искренне любила Рено. Был ли еще кто-нибудь, кто мог знать о них? Да. Из собственных уст Марты Дюбрей мы слышали признание, что она подслушала ссору Рено и бродяги. Если она могла подслушать это, то почему она не могла подслушать и все остальное, особенно если учесть, что мосье и мадам Рено были столь опрометчивы, что обсуждали свои планы сидя на скамейке. Вспомните, как легко вы подслушали оттуда разговор Марты и Жака Рено.

– Но какая причина могла быть у Марты для убийства мосье Рено? – заспорил я.

– Какая причина? Деньги! Рено был миллионером. После его смерти половина огромного состояния перешла бы к сыну – по крайней мере, так думали Марта и Жак. Давайте проанализируем события с точки зрения Марты Дюбрей.

Марта подслушивает разговор между Рено и его женой. До сих пор Рено был источником приличного дохода для матери и дочери Дюбрей, но теперь он намеревается выпутаться из сети. Вероятно, первой ее мыслью было – воспрепятствовать побегу. Но на месте этой мысли мгновенно возникает более смелая, которая не ужасает дочь Джин Берольди! Ведь Рено был непреклонным противником женитьбы Жака на ней. Если Жак пойдет наперекор воле отца, он будет нищим. Но мадемуазель Марта мечтает совсем не об этом. В самом деле, я сомневаюсь, что она хоть капельку любила Жака Рено. Она могла симулировать чувства, но в действительности у нее был такой же холодный, расчетливый ум, как и у ее матери. Я также сомневаюсь, что она была уверена в своей власти над чувствами юноши. Она увлекла и пленила Жака, но если бы он оказался вдали от нее, чего, как мы знаем, добивался отец, она могла бы его потерять. Но если Рено умрет и Жак унаследует половину его миллионов, можно сразу играть свадьбу. Одним махом она получает огромные богатства, а не нищенские тысячи, которые вымогались из старшего Рено до сих пор. Ее острый ум понимает простоту затеи. Все очень легко. Рено продумал обстоятельства «своей смерти», ей только нужно появиться в нужный момент и превратить фарс в страшную реальность. И тут я наткнулся на второе доказательство, которое безошибочно привело меня к Марте Дюбрей, – это нож. Жак сделал три ножа. Один он подарил матери, другой – Белле Дювин. Кому же он мог отдать третий? Разве не могло быть вероятным, что третий он преподнес Марте Дюбрей?

Итак, подведем итоги. Против Марты Дюбрей свидетельствовали четыре факта:

1. Марта Дюбрей могла подслушать планы Рено.

2. Марта Дюбрей была прямо заинтересована в смерти Рено.

3. Марта Дюбрей была дочерью пресловутой мадам Берольди, которая, по моему убеждению, была убийцей своего мужа, хотя фактически нанес удар Жорж Конно.

4. Марта Дюбрей была единственным человеком, который, помимо Жака Рено, мог владеть третьим ножом.

Пуаро замолчал и прокашлялся.

– Конечно, я знал о существовании другой девушки, Беллы Дювин. Я допускал, что Рено убила она. Но это предположение не привлекало, потому что, как я уже говорил вам, Гастингс, такой эксперт, как я, любит встречать достойного противника. Все же преступления приходится принимать такими, какие они есть, а не такими, какими нам хотелось бы их видеть. Не выглядело правдоподобным, что Белла Дювин могла бродить в окрестностях виллы «Женевьева» с подарочным ножом в руке. Конечно, у нее могла возникнуть мысль о мести Жаку Рено. И когда она сама пришла и призналась в убийстве, казалось, что все кончено. И все же... я не был доволен, mon ami. Я не был доволен...

Я снова тщательно проанализировал дело и пришел к тем же выводам, что и раньше. Если убийца не Белла Дювин, то единственным, кто мог совершить преступление, была Марта Дюбрей. Но у меня не было против нее ни одного доказательства!

И тогда вы показали мне письмо мадемуазель Дульси. Я увидел в нем возможность выяснить все раз и навсегда. Первый нож был украден Дульси Дювин и выброшен в море – так как она думала, что он принадлежит сестре. Но если это был нож не сестры, а тот, который Жак подарил Марте Дюбрей, тогда должен был сохраниться нож Беллы Дювин. Я не сказал вам ни слова, Гастингс, – не было времени для романтики. Но я разыскал мадемуазель Дульси, рассказал ей, что считал необходимым, и дал задание поискать нож среди вещей сестры. Представьте мой восторг, когда она, согласно моим наставлениям, разыскала меня как мисс Робинсон и преподнесла драгоценный подарок.

Тем временем я предпринял шаги, чтобы заставить мадемуазель Марту пойти в открытую. Согласно моим указаниям, мадам Рено публично отвергла сына и объявила о своем намерении сделать утром завещание, которое лишит его возможности воспользоваться даже частью отцовского состояния. Это был отчаянный, но необходимый шаг, и мадам Рено была полностью подготовлена к риску. Но, к несчастью, она и не подумала упомянуть, что сменила спальню. Полагаю, она считала само собой разумеющимся, что я знаю это. Все произошло так, как я думал. Марта Дюбрей сделала последнюю смелую попытку ради миллионов Рено и потерпела неудачу!

– Что мне совершенно непонятно, – сказал я, – так это как она могла попасть в дом так, что мы ее не заметили. Это кажется настоящим чудом. Мы оставили ее на вилле «Маргерит» и пошли прямо к вилле «Женевьева». И все же она нас опередила!

– Она ни минуты не сидела дома. Она выскользнула через черный ход виллы «Маргерит», когда мы разговаривали с ее матерью в холле. Тут, как говорят американцы, она и «обскакала» Эркюля Пуаро!

– Но тень на шторе? Мы ее видели с дороги.

– Боже мой, когда мы вышли и посмотрели на окна, мадам Дюбрей уже успела добежать наверх и занять место Марты.

– Мадам Дюбрей?

– Да, их профили исключительно похожи, а по тени на шторе не определишь, что одна из них старая, другая молодая, одна темноволосая, другая белокурая! Даже я не заподозрил этого – трижды болван! Я думал, что у нас есть время, что она попытается попасть на виллу гораздо позднее. Она хорошо соображала, эта красивая мадемуазель Марта.

– И ее целью было убить мадам Рено?

– Да. Тогда все состояние перешло бы к сыну. И все было бы представлено как самоубийство, mon ami! На полу около тела Марты Дюбрей я нашел подушечку, бутылочку хлороформа и шприц для подкожных впрыскиваний. Сначала хлороформ, потом, когда жертва потеряет сознание, укол иглы. К утру запах хлороформа исчез бы, а шприц лежал бы там, куда выпал из руки мадам Рено. Что бы сказал на это замечательный мосье Оте? «Бедная женщина! Что я вам говорил! Шок от радости, даже он оказался ей не по силам! Разве я не говорил, что не удивлюсь, если мадам потеряет разум. В общем, это крайне трагичное дело, дело Рено!»

Однако, Гастингс, все произошло не совсем так, как задумала мадемуазель Марта. Прежде всего мадам Рено не спала и ждала ее. Началась борьба. Но мадам Рено была еще ужасно слаба. У Марты Дюбрей остался последний шанс. С мыслью о самоубийстве покончено. Но если она, своими сильными руками заставит замолчать мадам Рено, убежит по шелковой лестнице, пока мы еще колотим в дверь, и вернется на виллу «Маргерит» раньше нас, будет трудно доказать ее вину. И все-таки она потерпела полное поражение, и не от Эркюля Пуаро, а от маленькой акробатки.

Я задумался над историей, рассказанной Пуаро.

– Когда вы начали подозревать Марту Дюбрей, Пуаро? Когда она сказала нам, что подслушала ссору в саду?

Пуаро улыбнулся.

– Мой друг, вы помните, как мы впервые приехали в Мерлинвиль? У ворот виллы «Маргерит» стояла красивая девушка. Вы спросили меня, не заметил ли я юную богиню, а я ответил, что видел только девушку с тревожными глазами. Именно так я думал о Марте Дюбрей с самого начала. Девушка с тревожными глазами! Почему она тревожилась? Не из-за Жака Рено, потому что тогда она еще не знала, что накануне вечером он был в Мерлинвиле.

– Кстати, – воскликнул я, – как Жак Рено?

– Гораздо лучше. Он все еще на вилле «Маргерит». Но мадам Дюбрей исчезла. Полиция разыскивает ее.

– Была ли она в сговоре с дочерью, как вы думаете?

– Мы никогда этого не узнаем. Мадам – женщина, которая умеет хранить свои секреты. И я очень сильно сомневаюсь, что полиция когда-нибудь найдет ее.

– Жаку Рено все сказали?

– Нет еще.

– Для него это будет страшный удар.

– Конечно. И все же, Гастингс, я не уверен, что его сердце было так уж серьезно задето? До сих пор мы смотрели на Беллу Дювин как на временное увлечение, а на Марту Дюбрей как на девушку, которую он серьезно любил. Но я думаю, что если мы поменяем местами имена, то будем ближе к правде. Марта Дюбрей была очень красива. Она решила очаровать Жака и преуспела, но вспомните, что он готов был пойти на гильотину, чтобы спасти Беллу. Я думаю, что когда он узнает правду, то ужаснется, будет испытывать отвращение к Марте, и его мимолетная любовь увянет.

– А что с Жиро?

– У него нервный припадок! Он вынужден вернуться в Париж.

Мы оба улыбнулись.

Все произошло так, как предсказывал Пуаро. Вскоре доктор объявил, что Жак Рено достаточно окреп, чтобы услышать правду, и Пуаро рассказал ему все. Удар был в самом деле ужасен. Но Жак справился с ним гораздо лучше, чем я мог предположить. Любовь матери помогла ему пережить эти трудные дни. Теперь мать и сын стали неразлучны.

Затем произошло еще одно разоблачение. Пуаро сказал мадам Рено, что знает ее тайну и считает, что Жак должен знать о прошлом своего отца.

– Скрывать правду всегда нехорошо, мадам! Будьте мужественной и скажите ему все.

С тяжелым сердцем мадам Рено согласилась с этим. Таким образом, Жак узнал, что отец, которого он любил, скрывался от правосудия. Конечно, Жака это очень огорчило, но Пуаро быстро его успокоил:

– Не волнуйтесь, мосье Жак. Я отнюдь не обязан доверять эту тайну полиции. Я нахожусь здесь по приглашению вашего отца. Правосудие все равно его настигло, и никому нет дела до того, что он и Жорж Конно – одно лицо.

Конечно, были в деле моменты, которые так и остались загадкой для полиции, но Пуаро был так убедителен, что постепенно все приняли его версии.

Вскоре после нашего возвращения в Лондон я заметил, что камин Пуаро украсился великолепной бронзовой ищейкой.

В ответ на мой вопрошающий взгляд Пуаро сказал:

– Я получил свои пятьсот франков и приобрел этот отличный сувенир. Я дал ему имя Жиро!

Вскоре к нам с решительным видом зашел Жак Рено.

– Мосье Пуаро, я пришел попрощаться. Завтра мы отплываем в Южную Америку. У моего отца там большие капиталовложения. Мне хочется подальше уехать от этих грустных мест.

– С кем вы едете, мосье Жак?

– Со мной едет мать и Стонор, который будет моим секретарем. Ему нравятся отдаленные части света.

– А больше никто не едет с вами?

Жак покраснел.

– Вы говорите о...

– О девушке, которая любит вас так крепко, что хотела отдать за вас жизнь.

– Как я могу просить ее? – пробормотал юноша. – После всего, что случилось, могу ли я пойти к ней и... Что я могу ей сказать!

– Женщины... у них необыкновенный талант понимать все с одного слова.

– Да, но... я был таким легкомысленным!

– Все мы бываем такими время от времени, – философски произнес Пуаро.

Лицо Жака помрачнело.

– Но не у всех такие отцы, какой был у меня. Пойдет ли за меня кто-нибудь замуж, если узнает это?

– Вы сын «такого отца», говорите. Гастингс подтвердит, что я верю в наследственность...

– Ну, тогда...

– Подождите. Я знаю женщину, храбрую и терпеливую, способную на большую любовь, великое самопожертвование...

Жак поднял голову, глаза его стали добрыми.

– Моя мама!

– Да. Вы такой же сын вашей матери, как и вашего отца. Так идите к мадемуазель Белле. Расскажите ей все. Ничего не утаивайте и послушайте, что она скажет!

Жак смотрел нерешительно.

– Идите к ней уже не как мальчик, а как мужчина, которого в прошлом гнула судьба, но который глядит с надеждой в будущее, веря в новую и удивительную жизнь. Попросите ее разделить с вами эту жизнь. Ведь ваша любовь друг к другу была испытана смертью и не дрогнула. Вы оба были готовы отдать свои жизни друг за друга.

Теперь, наверное, читателя интересует, как обстоят дела с капитаном Артуром Гастингсом, скромным летописцем этих событий?

Ходят слухи, что он присоединился к семье Рено на ранчо за океаном, но для заключения рассказа ему необходимо вернуться к одному утру в саду виллы «Женевьева».

– Я не могу называть тебя Беллой, – сказал я, – поскольку это имя твоей сестры. А Дульси кажется таким незнакомым. Так что быть тебе Синдереллой. Синдерелла вышла замуж за принца, помнишь? Я не принц, но...

Она прервала меня.

– Синдерелла предупредила принца, что вряд ли сможет стать принцессой, ведь она была всего лишь маленькой служанкой.

– А теперь очередь принца прервать разговор, – вставил я. – Знаешь ли, что он ей ответил?

– Нет?

– «Черт побери!» – сказал принц и поцеловал девушку».

И я подкрепил свои слова действием.

ПУАРО ВЕДЁТ СЛЕДСТВИЕ

Часть 1

ТАЙНА «ЗВЕЗДЫ ЗАПАДА»

I

Я стоял у окна в кабинете Пуаро и лениво поглядывал вниз, на улицу.

– Странно, – вдруг вырвалось у меня, будто в ответ на собственные мысли.

– Что странно, mon ami? – из глубины своего удобного кресла невозмутимо переспросил Пуаро.

– Представьте себе, Пуаро, сейчас вон там, внизу, появилась очаровательная молодая дама. Шикарно, по последней моде, одета – модная шляпа, роскошные меха. Идет медленно, внимательно разглядывая номера домов вдоль улицы. Судя по всему, она даже не подозревает о том, что за ней следят четверо: трое мужчин и женщина средних лет. Ага, вот к ним присоединился и пятый – мальчишка-рассыльный, который указывает в ее сторону, отчаянно жестикулируя. Что за драма разыгрывается перед нашими глазами? Может, эта леди на самом деле воровка, а эти трое – детективы, рассчитывающие поймать ее с поличным? Или же наоборот – перед нами шайка негодяев, решивших напасть на невинную жертву? Хотелось бы знать, что думает по этому поводу знаменитый сыщик?

– А знаменитый сыщик, mon ami, как всегда, предпочитает выбрать наиболее простой и верный способ решить эту загадку. Иначе говоря, встанет и посмотрит сам. – И мой друг присоединился ко мне у окна.

Через мгновение до меня донесся его смешок.

– Как всегда, вам мешает ваш неисправимый романтизм! Эта леди – мисс Мэри Марвелл, кинозвезда. А преследует ее не шайка кровожадных злодеев, а всего лишь кучка поклонников, узнавших ее в толпе. И, между прочим, мой дорогой Гастингс, уверяю вас, ей это известно ничуть не хуже, чем мне!

Я рассмеялся:

– Так вот как все просто! Но в этом нет ни малейшей вашей заслуги, Пуаро. Признайтесь, вы просто ее узнали!

– En vérité![63] Кстати, а сколько раз вам приходилось видеть на экране Мэри Марвелл?

Я задумался.

– Ну... думаю, не меньше дюжины.

– А мне всего лишь однажды! И тем не менее я ее узнал, а вы – нет!

– Так ведь в жизни она выглядит совсем по-другому, – сделал я попытку оправдаться.

– Черт возьми! Конечно, по-другому! – возмутился Пуаро. – А вы что же, рассчитывали, что она станет разгуливать по лондонским улицам в ковбойской шляпе на голове или босиком и в кудряшках, как ирландская пастушка?! Перестаньте забивать себе голову всякой ерундой! Вспомните-ка случай с той танцовщицей, Валери Сенклер!

Слегка раздраженный, я пожал плечами.

– Не стоит так расстраиваться, mon ami, – попытался утешить меня Пуаро, – не всем же дано быть такими, как Эркюль Пуаро. Уж кому это знать, как не мне!

– Вы по-прежнему самый самовлюбленный человек из всех, кого я знаю! – невольно смеясь, вскричал я, одновременно и раздосадованный, и восхищенный.

– Ну так что с того? Любой гений прекрасно знает себе цену, разве не так? И все окружающие тоже. И отдают ему должное. Если не ошибаюсь, к ним принадлежит и мисс Мэри Марвелл.

– Что?!

– Вне всякого сомнения! Кстати, она идет сюда!

– Почему вы так решили?

– Все очень просто. Эту улицу аристократической ведь не назовешь, правда, mon ami? Здесь нет ни приемной модного врача, ни модного дантиста! И модного магазина тоже нет! Зато здесь живет модный детектив! Да, да, мой друг, это правда – я вошел в моду! Последний крик моды! Только послушайте, о чем нынче разговаривают дамы. Вот одна из них шепчет другой: «Правда?! Вы потеряли свой золотой футляр для карандаша?! Но тогда обязательно обратитесь к тому маленькому бельгийцу! Он великолепен! Это все говорят! Он просто прелесть!» И они обращаются! Толпами, mon ami! И с самыми идиотскими проблемами! – В приемной раздался звон колокольчика. – Что я вам говорил? Это мисс Марвелл.

К немалой моей досаде, Пуаро, как обычно, оказался прав. Мгновение спустя прославленная американская кинозвезда появилась в его кабинете, и мы встали, чтобы приветствовать ее.

Вне всякого сомнения, Мэри Марвелл была в те дни одной из богинь киноэкрана. Вместе со своим мужем, тоже актером, Грегори Б.Рольфом, она приехала в Англию совсем недавно. Они поженились всего около года назад, в Штатах, и впервые пересекли океан. Встречали их восторженно. Буквально все готовы были сходить с ума по Мэри Марвелл – и по ее изумительным нарядам, роскошным мехам, редкостным драгоценностям, но более всего публику завораживал один уникальный бриллиант, который назывался, словно под стать хозяйке, «Звезда Запада». Об этом камне ходило немало легенд, правда и вымысел смешались воедино. Точно было известно лишь одно – что застрахован он был на огромную сумму в пятьдесят тысяч долларов.

Все это с быстротой молнии промелькнуло в моей голове, пока я вместе с Пуаро почтительно здоровался с нашей клиенткой.

Тоненькая и изящная, хрупкая, как танагрская статуэтка, она была прекрасна. Широко распахнутые наивные синие глаза делали ее похожей на ребенка.

Пуаро галантно предложил ей стул. Она уселась и немедля приступила к делу.

– Должно быть, вы сочтете меня глупой, мосье Пуаро, но прошлым вечером лорд Кроншоу рассказывал мне, как вы были великолепны, когда раскрыли тайну гибели его племянника. И я тут же решила, что мне крайне необходимо посоветоваться с вами. Не исключено, что все это не стоит и выеденного яйца... просто глупый розыгрыш, во всяком случае, так считает Грегори, но я перепугана до смерти!

Она смолкла, пытаясь перевести дыхание. Пуаро ободряюще улыбнулся:

– Прошу вас, продолжайте, мадам. Видите ли, пока что я ничего не понимаю.

– Все дело в этих письмах. – Открыв сумочку, мисс Марвелл извлекла из нее три конверта и вручила их Пуаро.

Мой друг с самым заинтересованным видом поднес их к глазам.

– Дешевая бумага... имя и адрес напечатаны очень аккуратно. Давайте посмотрим, что там внутри. – Он извлек содержимое одного из конвертов.

Сгорая от нетерпения, я подошел к нему и заглянул через плечо. В письме было всего несколько строк, напечатанных так же тщательно и аккуратно, как и адрес на конвертах. Там было сказано примерно следующее:

«Большой бриллиант, левый глаз бога, должен вернуться на то место, откуда пришел».

Второе предупреждение составлено почти в тех же самых выражениях. Зато третье послание звучало куда более зловеще:

«Вас предупреждали. Вы не послушались. Теперь бриллиант заберут у вас. В полнолуние оба бриллианта, и левый и правый глаз бога, вернутся на свои места. Так предначертано свыше. Это знак судьбы».

– Первое письмо я приняла просто за чью-то глупую шутку, – объяснила мисс Марвелл. – Когда же вскоре доставили второе, мне уже стало не по себе. Третье поступило только вчера, и вот тогда-то мне впервые пришло в голову, что дело это может оказаться гораздо серьезнее, чем представляется на первый взгляд.

– Насколько я понимаю, все письма вы получили не по почте?

– Да. Все их доставили... доставил... какой-то китаец. Вот это-то меня больше всего и напугало!

– Почему?

– Потому что именно в китайском квартале Сан-Франциско Грегори и купил мне этот бриллиант. Случилось это почти три года назад.

– Вижу, мадам, вы верите в то, что ваш бриллиант и в самом деле является...

– «Звездой Запада», – закончила вместо него мисс Марвелл. – Так оно и есть. К тому же Грегори вдруг вспомнил, что с этим камнем была связана какая-то давняя история, но разузнать подробнее ему так и не удалось. Тот, кто продал ему камень, говорил он, казалось, был перепуган насмерть и думал только о том, как бы поскорее сбыть его с рук. Поэтому-то и запросил едва лишь десятую долю его настоящей цены. Грег преподнес бриллиант мне... Это был его свадебный подарок.

Пуаро задумчиво кивнул:

– Звучит словно романтическая легенда, не правда ли? И все же... кто знает? Прошу вас, дорогой Гастингс, передайте мне мой карманный календарь.

Я выполнил его просьбу.

– Так-так, – проворчал Пуаро, перелистывая страницы, – когда у нас полнолуние? А, в следующую пятницу, то есть через три дня. Eh bien, мадам, вы спрашивали у меня совета – я даю вам его. Может быть, вся эта история – не более чем чей-то глупый розыгрыш... но, может быть, и нет! Поэтому я предлагаю вам оставить ваш бриллиант до пятницы у меня. Здесь он будет в безопасности. А уже после этого мы сможем предпринять необходимые шаги.

Легкое облачко пробежало по лицу актрисы.

– Боюсь, это невозможно, – твердо возразила она.

– Он ведь у вас с собой, не так ли? – Прищурившись, Пуаро не сводил с нее внимательных глаз.

Поколебавшись немного, мисс Марвелл неохотно потянула за висевшую у нее на шее длинную цепочку, и что-то тяжелое скользнуло ей в ладонь. Потом подалась вперед и разжала кулак. На ладони у нее, в изящной оправе из платины, лежал огромный камень, сияющий загадочным светом, точно полночная звезда.

Пуаро со свистом втянул в себя воздух.

– Épatant![64] – восхищенно пробормотал он. – Вы позволите, мадам? – Осторожно взяв бриллиант в руки, он принялся внимательно его разглядывать, потом с легким поклоном вернул хозяйке. – Великолепный камень – без единого изъяна! Ах, это поистине поразительно... И вы носите его с собой, просто так?

– Нет, нет, на самом деле, мосье Пуаро, я очень осторожна. Обычно он заперт в моей шкатулочке с драгоценностями, которую я держу в сейфе отеля. Может, вы знаете, мы остановились в «Магнифисент». А сегодня я надела его просто для того, чтобы показать вам.

– Вы ведь оставите его у меня, не так ли? Послушаетесь совета папы Пуаро?

– Видите ли, мосье Пуаро, не все так просто. Дело в том, что в пятницу мы отправляемся в Ярдли-Чейз. Лорд и леди Ярдли пригласили нас погостить у них несколько дней.

При этих словах в мозгу у меня вдруг что-то будто щелкнуло... какие-то неясные воспоминания всплыли в самых отдаленных уголках памяти. Сплетни... или... что это было? Несколько лет назад лорд и леди Ярдли побывали в Штатах, и стоустая молва моментально разнесла по свету весть о том, что его светлость славно повеселился там в компании некоторых весьма легкомысленных дам. Однако было и что-то еще... какие-то сплетни, связывавшие имя леди Ярдли с известным киноактером из Калифорнии. Тут меня осенило – ну конечно, это был не кто иной, как Грегори Б.Рольф!

– Раскрою вам маленькую тайну, мосье Пуаро, – продолжала мисс Марвелл. – У нас с лордом Ярдли существует нечто вроде делового соглашения. Дело в том, что мы с Грегом ведем переговоры относительно нашего будущего фильма – есть возможность снять его прямо там, в родовом поместье.

– В Ярдли-Чейз? – крайне заинтригованный, воскликнул я. – Ну и ну! Ведь это же одно из самых известных мест в Англии!

Мисс Марвелл кивнула:

– Да, мне кажется, кто-то говорил, что это самый настоящий старинный феодальный замок. Но его светлость намерен получить за это хороший куш. Поэтому-то пока нет полной уверенности, состоится ли сделка, но мы с Грегом всегда старались совместить приятное с полезным.

– Но... прошу прощения за дерзость, мадам... неужели вы не можете отправиться в Ярдли-Чейз без своего бриллианта?

Неприятный, угрюмый взгляд, которым наградила его мисс Марвелл, состарил ее сразу на несколько лет. Ее детское очарование вмиг рассеялось как дым.

– Нет. Я хочу, чтобы он был при мне.

– Конечно, – на меня словно снизошло озарение, – коллекция великолепных драгоценностей лордов Ярдли широко известна. Вероятно, среди них есть и большой бриллиант?

– Да, это так, – коротко ответила мисс Марвелл.

– А, вот оно что! – едва слышно пробормотал Пуаро себе под нос, так что услышал его один я. И потом прибавил уже громче, в свойственной ему особой манере (сам Пуаро называет это психологической атакой, я же считаю, что это не более чем стремление поразить собеседника): – Тогда, вне всякого сомнения, вы уже знакомы с леди Ярдли? Или, может, она – знакомая вашего мужа?

– Грегори встречался с ней три года назад, когда она была в Штатах, – коротко объяснила мисс Марвелл, потом, поколебавшись немного, с некоторым вызовом спросила: – Вы читаете «Светские сплетни»?

Мы с Пуаро со стыдом были вынуждены признаться, что, увы, никогда.

– Я спрашиваю только потому, что на этой неделе в последнем номере появилась одна статья... посвященная самым известным драгоценностям. Что самое забавное... – Она внезапно замолчала на полуслове.

Поднявшись, я направился к письменному столу, стоявшему в задней части кабинета, и скоро вернулся с указанной газетой. Мисс Марвелл, забрав ее у меня, поспешно отыскала статью и стала читать вслух:

«...Среди других известных бриллиантов особое место занимает «Звезда Востока», владельцем которого является семейство Ярдли. Предок нынешнего лорда Ярдли когда-то давно привез его из Китая. Говорят, что с этим камнем была связана некая таинственная легенда. По старинному преданию, когда-то он был правым глазом храмового божества. Другой бриллиант, точно такой же по форме и размерам, был его левым глазом. Предание гласит, что другой бриллиант был похищен примерно в то же самое время. «Один глаз попадет на Восток, другой – на Запад, пока не встретятся снова. И тогда оба они с торжеством вернутся к богу». Конечно, все это – не более чем забавное совпадение, но дело в том, что в настоящее время действительно существует бриллиант, в точности соответствующий описанию. Он называется «Звезда Запада» и принадлежит знаменитой американской кинодиве мисс Мэри Марвелл. Небезынтересно было бы сравнить два этих великолепных бриллианта».

– Épatant! – воскликнул Пуаро. – Вне всякого сомнения, выдумка чистейшей воды. – Он повернулся к Мэри Марвелл: – Стало быть, вы ничуть не боитесь, мадам? Вас не терзает предчувствие чего-то ужасного? Похоже, вы не суеверны, нет? А что, если, предположим, когда вы будете знакомить двух этих сиамских близнецов, вдруг... вдруг как из-под земли появится таинственный китаец и похитит их, чтобы увезти в Китай?

Сказано это было в шутливой форме, но я почувствовал, что в глубине души мой друг говорит совершенно серьезно.

– Нисколько не сомневаюсь, что бриллиант леди Ярдли, как бы велик он ни был, не мог бы сравниться с моим, – фыркнула мисс Марвелл, – но, как бы то ни было, я хочу взглянуть на него.

Я так и не узнал, что хотел сказать Пуаро, потому что в эту самую минуту дверь распахнулась, и в комнату ворвался ошеломительно красивый мужчина. Весь он, от вьющихся черных волос до кончиков модных кожаных туфель, был прямо-таки героем романа, воплощением девичьих грез.

– Я предупреждал, что зайду за тобой, Мэри, – сказал Грегори Рольф, – и вот я здесь! Ну и каково же мнение мосье Пуаро относительно нашей маленькой загадки? Чей-то нелепый розыгрыш, как я и думал?

Пуаро улыбнулся рослому актеру. Рядом они производили довольно забавное впечатление.

– Розыгрыш это или нет, – сухо ответил он, – но я посоветовал вашей супруге, мистер Рольф, не брать с собой в пятницу бриллиант в Ярдли-Чейз.

– Вот тут я с вами совершенно согласен, сэр. И с самого начала так и сказал Мэри. Но поди ж ты! Она и слышать ничего не хочет! Моя жена – женщина до мозга костей. Держу пари, она просто не в силах смириться с мыслью, что кто-то другой может затмить ее по части побрякушек.

– Что за глупости, Грегори! – резко одернула мужа Мэри Марвелл; гневный румянец залил ее щеки.

Пуаро пожал плечами:

– Мадам, вы хотели получить совет – я вам его дал. Больше я ничем не могу вам помочь.

Он с поклоном проводил их обоих до дверей.

– О-ля-ля! – промурлыкал он, вернувшись в кабинет. – Эти женщины – вечно с ними одни истории! Заботливый муж рвет волосы на голове – все напрасно. Однако тактичным его не назовешь. Отнюдь нет.

Я поделился с ним своими воспоминаниями, и Пуаро энергично закивал:

– Так я и думал. И все-таки во всем этом есть нечто странное... весьма странное и любопытное. С вашего разрешения, mon ami, я пойду подышу свежим воздухом. Прошу вас, дождитесь меня. Я ненадолго.

Удобно устроившись в кресле, я задремал. Меня разбудил стук в дверь. Она распахнулась, и показалась голова нашей домохозяйки.

– Еще одна леди к мосье Пуаро, сэр. Я сказала ей, что он вышел, но она заявила, что подождет, потому как, дескать, приехала издалека.

– О, проводите ее сюда, миссис Мерчисон. Может, я смогу ей помочь.

Через пару минут посетительница вошла в комнату. Я мгновенно узнал ее, и сердце у меня екнуло. Портреты леди Ярдли слишком часто мелькали на страницах светской хроники, чтобы она могла рассчитывать остаться неузнанной.

– Прошу вас, садитесь, леди Ярдли. – Я придвинул ей стул. – Мой друг Пуаро вышел, но я точно знаю, что он скоро вернется.

Поблагодарив, она села. Леди Ярдли была женщиной совсем другого типа, чем мисс Мэри Марвелл, – высокая, темноволосая. На гордом бледном лице выделялись лучистые глаза. Только чуть заметная складочка у губ говорила о том, что ее гложет какая-то тайная печаль.

У меня вдруг возникло непреодолимое желание показать, на что я способен. А почему бы и нет? В присутствии Пуаро я, само собой разумеется, сразу терялся... часто бывал не на высоте. И все же я нисколько не сомневался, что и сам обладаю недюжинными способностями к дедуктивному методу. Повинуясь безотчетному импульсу, я сразу взял быка за рога.

– Леди Ярдли, – начал я, – мне известно, зачем вы пришли сюда. Думаю, вы получили несколько писем угрожающего содержания, и все они касаются вашего бриллианта.

Вне всякого сомнения, стрела попала в цель. Кровь сразу же отхлынула от ее лица, и оно стало пепельно-бледным. Рот испуганно приоткрылся.

– Вы знаете? – выдохнула она. – Но откуда?

Я улыбнулся:

– Просто рассуждаю логически. Если мисс Марвелл тоже получала письма с подобными угрозами...

– Мисс Марвелл? Так она была здесь?

– Она только что ушла. Да, как я уже говорил, если она, как обладательница одного из двух огромных бриллиантов-близнецов, получила несколько угрожающих писем, вам, как владелице другого, скорее всего, также поступили такие же. Видите, как все просто? Стало быть, я прав? Вы тоже получали эти таинственные послания?

Какое-то мгновение она колебалась, будто сомневаясь, может ли она довериться мне, потом молча склонила голову, и на губах ее мелькнула слабая улыбка.

– Это правда, – призналась она наконец.

– А ваши письма... тоже были доставлены китайцем?

– Нет, они поступили по почте. Но, скажите мне, ради бога, неужели мисс Марвелл пришлось пройти через то же самое?

Я рассказал ей обо всем, что случилось этим утром. Леди Ярдли слушала затаив дыхание.

– Все сходится. Мои письма почти слово в слово повторяют те, что получила она. Да, верно, они пришли по почте, но... они пропитаны каким-то странным запахом... будто благовонные палочки... Это сразу навело меня на мысль о Востоке. Но что все это значит?

Я покачал головой:

– Это-то нам и предстоит выяснить. Скажите, письма у вас с собой? Может, удастся определить что-то по почтовому штемпелю.

– К сожалению, я их уничтожила. Понимаете, в то время я воспринимала все это как чью-то дурную шутку. Неужели можно предположить, что шайка китайцев пытается похитить оба знаменитых бриллианта? Просто невероятно! В это невозможно поверить.

Мы снова и снова перебирали все известные факты, но так и не смогли продвинуться ни на шаг в разгадке тайны. Наконец леди Ярдли поднялась:

– Думаю, мне не стоит дальше ждать мосье Пуаро. Вы ему обо всем расскажете, хорошо? Большое вам спасибо, мистер...

Она замялась, протягивая мне руку, и вопросительно глянула на меня.

– Капитан Гастингс.

– Ах да, конечно. Как это глупо с моей стороны! Вы ведь знакомый Кавендишей, да? Это Мэри Кавендиш и направила меня к мосье Пуаро.

Когда мой друг вернулся домой, я имел удовольствие поведать ему о том, какой оборот приняли события во время его отсутствия. По тому резкому тону, с которым он задал мне несколько вопросов, я не мог не догадаться, что он досадует на то, что пропустил самое интересное. Почему-то у меня возникло подозрение, что мой старый друг просто ревновал. У него уже вошло в привычку добродушно подтрунивать над моей недогадливостью, так что сейчас, полагаю, он был слегка раздражен оттого, что не нашел к чему придраться. Втайне я был страшно горд собой, хотя и старался держать свои чувства при себе из страха еще больше расстроить Пуаро. К тому же, если не считать этой его маленькой слабости, в глубине души я всегда был нежно привязан к моему другу.

– Bien, – бросил он наконец. На лице его застыло странное выражение. – Итак, события развиваются. Прошу вас, передайте мне Книгу пэров... Да, да, вон она, на самом верху книжной полки. – Он зашелестел страницами. – Ага, вот он: Ярдли, десятый виконт, сражался в Южной Африке... это не важно... женат в 1907 году на достопочтенной Мод Стоппертон, четвертой дочери третьего барона Коттерила... хм, хм... имеет двух дочерей, рождения 1908, 1910... Клубы... резиденции... это почти ничего нам не говорит... Ладно, завтра утром будем иметь честь познакомиться с этим милордом!

– Что?

– Да. Я послал ему телеграмму.

– Но я считал, что вы, так сказать, умыли руки!

– Я не собираюсь действовать в интересах мисс Марвелл, поскольку она отказалась последовать моему совету. То, что я задумал, я делаю ради самого себя – самого Эркюля Пуаро! А кроме того, я любопытен, мой друг.

– И вы вот так просто пошли и дали телеграмму лорду Ярдли с просьбой приехать, чтобы удовлетворить ваше любопытство, Пуаро? Не думаю, что ему это понравится.

– Au contraire[65], он будет чрезвычайно мне благодарен, тем более если я помогу ему сохранить его фамильный бриллиант.

– Так вы и вправду верите, что его могут похитить? – с тревогой спросил я.

– Более чем вероятно, – добродушно кивнул Пуаро. – Все факты указывают на это.

– Но как...

Одним мановением руки Пуаро остановил мои нетерпеливые вопросы.

– Не сейчас, умоляю. Не стоит так переутомляться. И взгляните на Книгу пэров – как вы ее поставили?! Разве вы не видите, что самые большие книги стоят на верхней полке, под ними – книги поменьше и так далее. Только так и образуется порядок, метод, о чем я неоднократно говорил вам, Гастингс...

– Да, да, разумеется, – поспешно согласился я и поставил упомянутый том на полагающееся ему место.

II

Лорд Ярдли, к моему удивлению, оказался веселым, громкоголосым, с румяным лицом и настолько добродушным и обаятельным, что, проникшись к нему искренней симпатией, вы попросту переставали замечать, что его интеллект значительно уступает его очарованию.

– Это что-то удивительное, мосье Пуаро... Сколько ни ломаю голову, ничего не могу понять. Похоже, кто-то посылает моей жене эти дурацкие письма, а теперь вот выясняется, что такие же получала и мисс Марвелл. Что все это значит, хотел бы я знать?

Пуаро вручил ему экземпляр «Светских сплетен».

– Во-первых, milord, объясните мне такую вещь: насколько, по-вашему, эти факты соответствуют действительности?

Пэр взял протянутую ему газету. По мере того как он читал, лицо его все больше багровело от бешенства.

– Чушь собачья! – взорвался он. – Не было никакой романтической легенды, связанной с этим бриллиантом. Да и вообще, насколько я знаю, его вывезли не из Китая, а из Индии. При чем тут вообще Китай, можете мне объяснить?!

– И однако камень этот известен как «Звезда Востока».

– Ну так и что с того? – возмутился он.

На губах Пуаро мелькнула тонкая улыбка, но он предпочел уклониться от ответа.

– Прошу вас только об одном, milord, – доверьтесь мне. Если вы не станете ничего от меня скрывать, будем надеяться, мне удастся предотвратить нависшую над вами беду.

– Так вы думаете... вы считаете, что за этими бреднями действительно кто-то стоит?

– Вы согласны слушаться меня?

– Да, конечно, но я не понимаю...

– Bien! Тогда позвольте я задам вам несколько вопросов. Меня интересует эта идея со съемками в Ярдли-Чейз. Скажите, существует ли уже некая договоренность между вами и мистером Рольфом?

– Ах, так он вам уже рассказал? Нет, окончательно еще ничего не решено. – Было заметно, что он колеблется, лицо лорда Ярдли, и без того багровое, потемнело еще больше. – Ладно, будем говорить начистоту. Многие годы, мосье Пуаро, я вел себя как последний идиот... и теперь я по уши в долгах. Но я дал себе слово, что с этим будет покончено. К тому же я безумно люблю своих девочек. Вот я и решил привести дела в порядок, чтобы иметь возможность по-прежнему жить на старом месте. Грегори Рольф предлагает мне неплохие деньги... вполне достаточно, чтобы снова стать на ноги. Но сама затея мне не по душе. При одной мысли о том, что вся эта толпа примется шататься по Ярдли-Чейз... Но что поделать, возможно, у меня не останется другого выбора, кроме... – Он запнулся и умолк на полуслове.

Пуаро бросил на него острый взгляд:

– Иначе говоря, вам в голову пришла мысль о том, что возможен и другой вариант? Позвольте, я попробую угадать? Вы подумали о том, что можно продать «Звезду Востока»?

Лорд Ярдли неохотно кивнул:

– Так оно и есть. Жаль, конечно. Камень передавался в нашей семье из поколения в поколение, но, к счастью, не является частью майората. Однако, скажу я вам, найти покупателя на такой бриллиант будет не так уж просто. Я слышал, что Хоффберг из Хаттон-Гарден поговаривал о том, что хочет приобрести нечто подобное, но... деньги нужны мне срочно, так что, если камень не удастся продать быстро, мне конец.

– Позвольте еще только один вопрос: а леди Ярдли... какой вариант предпочитает она?

– О, жена категорически против того, чтобы лишиться бриллианта. Вы же знаете, каковы женщины. Кино – это их бог, суета киношников ее не смущает.

– Понимаю, – кивнул Пуаро. Он замолчал, видимо, целиком погрузившись в собственные мысли, потом вдруг, будто очнувшись, поспешно вскочил на ноги: – Вы возвращаетесь в Ярдли-Чейз немедленно? Bien! Никому ни слова... никому, вы понимаете меня? Ждите нас сегодня же вечером. Мы приедем после пяти.

– Согласен, но...

– Советую делать, как я говорю.

Совершенно сбитый с толку, ошеломленный пэр вышел из комнаты.

III

Было уже полшестого, когда мы с Пуаро приехали в Ярдли-Чейз. Преисполненный чувства собственного достоинства дворецкий провел нас в залу, обшитую старинными деревянными панелями. В камине ярко пылали огромные поленья. Нашим взорам представилось очаровательное зрелище: леди Ярдли и две ее дочери. Темноволосая голова матери горделиво возвышалась над двумя прелестными белокурыми головками. Стоя у камина, лорд Ярдли с улыбкой наблюдал за ними.

– Мосье Пуаро и капитан Гастингс, – провозгласил дворецкий.

При этих словах леди Ярдли резко вскинула голову. Сам лорд Ярдли, растерянно заглядывая в глаза Пуаро, неуверенно шагнул нам навстречу. Но маленький бельгиец оказался на высоте:

– Мои глубочайшие извинения! Я приехал по поводу расследования дела мисс Марвелл. Ведь она должна прибыть к вам в пятницу, не так ли? Именно поэтому я и решил явиться немного раньше – убедиться, что все в порядке и здесь ей ничего не угрожает. Ах да, я еще хотел узнать у леди Ярдли, не сохранились ли у нее случайно конверты от тех писем с угрозами, которые она получала.

Леди Ярдли с сожалением покачала головой:

– Боюсь, что нет. Конечно, это глупо... но, видите ли, мне и в голову не приходило принимать подобную ерунду всерьез.

– Вы останетесь на ночь? – полюбопытствовал лорд Ярдли.

– Ах, milord, мне бы не хотелось причинять вам неудобства. Мы оставили вещи в гостинице.

– Ничего страшного. – Лорд Ярдли явно почувствовал под ногами твердую почву. – Мы за ними пошлем. Нет, нет, уверяю вас, никакого беспокойства.

Пуаро быстро позволил себя уговорить и, усевшись рядом с леди Ярдли, принялся знакомиться с детьми. Прошло совсем немного времени, как они уже стали друзьями. А еще через несколько минут все вместе весело играли на полу, причем умудрились втянуть в игру и меня.

– Vous êtes bonne mère[66], – галантно склонившись к ее руке, сказал Пуаро, когда строгая бонна увела расшалившихся детей.

Леди Ярдли поправила растрепавшиеся волосы.

– Я их обожаю, – с легкой дрожью в голосе сказала она.

– А они – вас, и я понимаю почему. – Пуаро снова поклонился.

Прозвучал гонг к переодеванию, и мы поднялись каждый в свою комнату. В это время в залу с серебряным подносом в руках, на котором лежала телеграмма, вошел дворецкий. С поклоном он передал ее лорду Ярдли. Коротко извинившись, тот распечатал ее и поспешно пробежал глазами. По мере того как он читал, лицо его становилось все более жестким.

С коротким возгласом он передал телеграмму жене. Потом покосился на моего друга:

– Одну минутку, мосье Пуаро. Думаю, вам тоже следует об этом знать. Это от Хоффберга. Он пишет, что нашел покупателя на бриллиант... Какой-то американец завтра отправляется к себе в Штаты. Сегодня вечером от него приедет человек, чтобы оценить камень. Клянусь богом, если сегодня все решится... – Горло у него перехватило от волнения, и он замолчал на полуслове.

Леди Ярдли отвернулась. В руке у нее по-прежнему была телеграмма.

– Надеюсь, тебе удастся продать его, Джордж, – едва слышно проговорила она. – Жаль... ведь он так долго принадлежал вашему роду. – Она немного помолчала, по-видимому надеясь, что он что-то скажет. Но лорд Ярдли молчал, и лицо ее потемнело. Леди Ярдли решительно пожала плечами: – Что ж, пойду переоденусь. Полагаю, мне следует постараться, чтобы «показать товар лицом»? – Повернувшись к Пуаро, она слегка поморщилась. – Это самое уродливое ожерелье, которое только можно себе представить! Джордж сто раз обещал отдать его переделать, да так и не собрался. – С этими словами она повернулась и вышла из комнаты.

Через полчаса мы все трое в ожидании леди Ярдли собрались в просторной гостиной. Наступило время обеда. Прошло еще несколько минут.

Вдруг послышался легкий шорох, и в дверном проеме, как картина в раме, возникла леди Ярдли – ошеломляюще красивая в своем сверкающем длинном белом платье. Положив руку на грудь, на которой сверкало ожерелье, она смотрела на нас.

– Жертва перед вами! – весело воскликнула она. Ее веселость показалась мне наигранной. – Подождите, я сейчас включу люстру, и вы своими глазами увидите самое уродливое ожерелье в Англии.

Выключатель был в коридоре как раз возле двери. Она протянула к нему руку, и тут произошло невероятное. Неожиданно, без всякого предупреждения, свет погас, дверь с шумом захлопнулась, и из-за нее послышался долгий душераздирающий женский крик.

– Боже милостивый! – воскликнул лорд Ярдли. – Это же голос Мод! Что случилось?!

Спотыкаясь в темноте, как слепые, и чуть не сталкиваясь лбами, мы гурьбой ринулись к двери. Прошло несколько минут, прежде чем мы смогли ее открыть. Что за ужасное зрелище представилось нашему взору! Леди Ярдли, лишившись чувств, лежала на мраморном полу, на ее белой шее в том месте, где только что ослепительно сверкали бриллианты, сейчас темнел багровый рубец.

Мы кинулись к ней, содрогаясь от страха при мысли, что наша помощь опоздала, и в этот момент она открыла глаза.

– Китаец, – превозмогая боль, прошептала она, – китаец... там, в боковую дверь...

Лорд Ярдли с проклятием вскочил на ноги. Я последовал за ним. Сердце мое стучало, как молот. Снова проклятый китаец! Та боковая дверь, о которой говорила леди Ярдли, находилась за углом в самом конце коридора, не более чем в нескольких ярдах от того места, где разыгралась трагедия. Нам хватило нескольких секунд, чтобы добежать до нее. Из груди у меня вырвался крик. Там, прямо у порога, сверкающей нитью протянулось ожерелье – скорее всего вор, в панике удирая, попросту обронил его. И тут я снова вскрикнул. Рядом хрипло простонал лорд Ярдли. В самом центре ожерелья зияла большая дыра. «Звезда Востока» исчезла!

– Теперь все ясно, – выдохнул я, – действовали не обычные воры. Бриллиант – вот за чем они охотились!

– Но как им удалось проникнуть внутрь?

– Через эту дверь.

– Да ведь она всегда заперта!

– Только не теперь. Взгляните сами. – С этими словами я толкнул дверь, и она легко открылась.

Вдруг что-то на земле привлекло мое внимание. Наклонившись, я поднял с пола небольшой лоскуток – кусочек шелковой ткани. Вышивку, украшавшую его, спутать было невозможно – это был китайский шелк.

– Видимо, в спешке зацепился за что-то, – объяснил я. – Пошли, надо торопиться. Он не мог далеко уйти.

Увы, все наши усилия оказались тщетны. Вокруг было темно, как в преисподней. И, пользуясь этим, вор легко ускользнул от погони. В конце концов мы были вынуждены вернуться. Лорд Ярдли сразу же послал за полицией.

Леди Ярдли, возле которой суетился Пуаро, разбиравшийся в подобных ситуациях лучше любой женщины, к этому времени уже достаточно пришла в себя, чтобы поведать нам подробности.

– Я как раз собиралась включить большую люстру, – объяснила она, – когда тот человек вдруг бросился на меня из темноты. Схватившись за ожерелье, он дернул за него с такой силой, что я рухнула на землю. И в ту же секунду заметила, как он исчез за дверью. И все же... мне кажется, это был китаец. У него была коса и шелковая рубашка, украшенная вышивкой. – Вздрогнув, она замолчала.

На пороге выросла внушительная фигура дворецкого. Склонившись к уху лорда Ярдли, он негромко прошептал:

– Там посыльный от мистера Хоффберга, милорд. Он говорит, вы его ждете.

– Боже милостивый! – Совершенно потрясенный, пэр застыл на месте. – Боюсь, я должен с ним поговорить. Нет, не здесь, Миллингс. Проводите его в библиотеку.

Я отвел Пуаро в сторону:

– Послушайте, дружище, не кажется ли вам, что будет лучше поскорее вернуться в Лондон?

– Вы так считаете, Гастингс? А почему?

– Ну... – я осторожно кашлянул, – все ведь сложилось на диво неудачно, как вам кажется? Я хочу сказать, вы взяли с лорда Ярдли обещание довериться вам, поклялись, что все закончится благополучно, – и вдруг бриллиант похищают у вас из-под самого носа!

– Да, увы, это так, – уныло подтвердил Пуаро. – Что ж, надо признаться, этот случай вряд ли можно отнести к числу триумфов!

Эта его манера толковать события чуть было не заставила меня улыбнуться, но я продолжал настаивать на своем.

– Итак, раз уж вы (прошу прощения, дружище, если я вас обидел!) столь блистательно провалили дело, не кажется ли вам, что пришло время удалиться? Во всяком случае, для нас обоих сейчас это самый подходящий выход.

– А обед?! Изысканный, великолепный обед, которым нас собирался угостить лорд Ярдли?

– Господи, что еще за обед?! – раздраженно проворчал я.

Пуаро в молитвенном ужасе воздел руки к небу:

– Mon Dieu, что за страна! Относиться к гастрономическим изыскам с преступным равнодушием!

– Есть еще одна причина, по которой нам следует как можно скорее вернуться в Лондон.

– Что еще за причина?

– Второй бриллиант, – напомнил я, понизив голос до шепота, – тот, что принадлежит мисс Марвелл.

– Ну и что с ним?

– Господи, да как же вы не понимаете?! – Такая недогадливость, столь необычная для Пуаро, вывела меня из себя. И куда подевался его всегдашний острый ум? – То, что сегодня случилось здесь, может повториться там.

– Tiens![67] – отступив на шаг, воскликнул Пуаро. Взгляд его был полон неподдельного восхищения. – Ваша проницательность заслуживает всяческой похвалы, мой друг! Заметьте, сам я об этом не подумал! Но у нас, к счастью, еще много времени. Ведь полнолуние наступит только в пятницу.

Я с сомнением покачал головой. Эта история с полнолунием не внушала мне особого доверия. Однако я заупрямился и уговорил-таки Пуаро – мы тут же уехали, оставив лорду Ярдли письмо с извинениями и объяснениями.

Я считал, что нам следует немедленно отправиться в «Магнифисент» и дать знать мисс Марвелл о том, что произошло, но Пуаро решительно восстал против этого. В конце концов он убедил меня, что можно подождать до утра. Поспорив немного, я неохотно сдался.

А утром вдруг, к моему изумлению, выяснилось, что у Пуаро пропало всякое желание выходить из дому. Признаюсь, я начал даже подозревать, что, допустив ошибку в самом начале, он потихоньку стал искать предлог, чтобы уклониться от этого дела вообще. Но в ответ на мои обвинения Пуаро с невероятным упрямством заявил, что все подробности происшествия в Ярдли-Чейз напечатаны во всех утренних газетах, и уж к этому времени чета Рольф знает о случившемся ровно столько же, сколько могла услышать от нас обоих. Как ни печально, но мне пришлось сдаться.

Дальнейшие события только подтвердили самые худшие мои опасения. Около двух часов зазвонил телефон. Трубку взял Пуаро. Некоторое время он молча слушал. Потом, коротко бросив: «Хорошо, я буду», – повесил трубку и повернулся ко мне.

– Итак, что вы об этом думаете, mon ami? – с пристыженным и в то же время ошарашенным видом спросил он. – Бриллиант мисс Марвелл похищен!

– Что?! – вскочив на ноги, воскликнул я. – Что вы теперь скажете об этом пресловутом полнолунии?

Пуаро сокрушенно развел руками.

– Когда это случилось?

– Я так понимаю, сегодня утром.

Я уныло покачал головой:

– Если бы вы только послушались меня! Теперь вы видите, что я был прав.

– Похоже, что так, mon ami, – осторожно сказал Пуаро.

И пока мы на всех парах неслись в такси к отелю «Магнифисент», я пытался сообразить, как все произошло.

– Да, вся эта затея с полнолунием была неплохо задумана. Теперь я понимаю – им хотелось, чтобы мы ничего не опасались до самой пятницы. Тогда бы у них были развязаны руки. Жаль, что вы этого не поняли.

– Ваша правда, – добродушно согласился Пуаро. Казалось, уныние его развеялось как дым, и всегдашняя беззаботность опять вернулась к нему. – Но ни один человек в мире не способен предусмотреть все!

Мне внезапно стало его жаль. Ведь он так не любил проигрывать!

– Не огорчайтесь, – примирительно сказал я. – В другой раз повезет.

Стоило нам только переступить порог отеля, как нас сразу же провели в кабинет управляющего. Там же был и Грегори Рольф, и с ним – двое детективов из Скотленд-Ярда. За столом напротив сидел бледный как полотно клерк.

Увидев нас, Рольф кивнул.

– Мы тут стараемся разобраться, что к чему, – объяснил он. – Знаете, это просто невероятно! У этого человека железные нервы!

Рассказ о том, как это случилось, занял всего несколько минут. Мистер Рольф вышел из отеля в 11:15. А в 11:30 в отеле появился человек, похожий на него как две капли воды, направился к столу клерка и потребовал шкатулку с драгоценностями, которая лежала в гостиничном сейфе. Получив ее, он небрежно расписался на квитанции и при этом беззаботно заметил, что подпись не совсем похожа, потому как он, дескать, ушиб руку, выходя из такси. Клерк улыбнулся в ответ, предупредительно заметив, что не видит особой разницы. Псевдо-Рольф расхохотался: «Ну, в таком случае не записывайте меня в грабители, ладно? – небрежно бросил он. – Я уже получил несколько угрожающих писем от каких-то китайцев. Забавно, не правда ли, если учесть, что и сам я немного смахиваю на китаезу – и все из-за разреза глаз».

– Я посмотрел на него, – запинаясь, пробормотал клерк, – и тут же понял, что он имеет в виду. Глаза у него были приподняты к вискам, как у азиатов. Странно, никогда раньше этого не замечал.

– Дьявольщина, приятель! – прогремел Грегори Рольф, нависая над испуганным человечком. – Я что, по-твоему, похож на косоглазого? Ну-ка, взгляни еще раз!

Тот поднял на актера глаза, и челюсть у него отвалилась.

– Нет, сэр, – пролепетал он, – нет, ничего подобного!

И в самом деле, в ясных карих глазах, которые так открыто смотрели сейчас на нас, не было решительно ничего восточного. Детектив из Скотленд-Ярда деликатно кашлянул:

– Старый трюк, сэр. Ох и хладнокровный же, негодяй! Понял, что глаза могут его выдать, поэтому решил взять быка за рога и рассеять все подозрения. Должно быть, крутился возле отеля, высматривал, пока вы выйдете, сэр, а потом выждал четверть часа и провернул все за минуты, когда вы уже были далеко.

– А футляр с драгоценностями? – спросил я.

– Валялся в коридоре отеля. Взяли только одну вещь – «Звезду Запада».

Мы уставились друг на друга – вся эта история казалась какой-то чудовищно, гротескно неправдоподобной.

Пуаро с живостью вскочил на ноги:

– Боюсь, до сих пор от меня было не так уж много пользы, – с сожалением проговорил он. – Можно ли мне повидать мадам?

– Боюсь, она до сих пор не пришла в себя, – мрачно объяснил Рольф.

– Тогда можно вас на два слова, мосье?

– Конечно.

Через пару минут Пуаро вернулся.

– Ну, друг мой, – бодро воскликнул он, – а теперь на почту. Мне надо отправить телеграмму.

– Кому?

– Лорду Ярдли. – Он остановил мои дальнейшие расспросы, взяв меня под руку. – Идемте, идемте, mon ami. Знаю, что вы думаете по поводу этого дела. Сам Пуаро совершил неожиданную ошибку. Уж вы на моем месте не оплошали бы! Пусть так. А теперь давайте на некоторое время забудем об этом печальном инциденте и спокойно пообедаем.

Было уже около четырех, когда мы наконец вернулись в квартиру Пуаро. Какой-то мужчина, сидевший в кресле у окна, встал при нашем появлении. Это был лорд Ярдли. Его осунувшееся лицо без слов говорило о том, насколько он раздавлен случившимся.

– Я получил вашу телеграмму и тотчас же приехал. Послушайте, я связался с Хоффбергом. Так вот, они и знать не знают о том человеке, который приезжал вчера в Ярдли-Чейз якобы по их поручению. И о телеграмме тоже. Вам не кажется, что...

Пуаро порывисто сжал его руку:

– Тысяча извинений! Это я послал телеграмму. И того человека нанял тоже я!

– Вы?! Но для чего? Зачем? – запинаясь, пролепетал растерянный пэр.

– Хотел обострить ситуацию, – коротко объяснил Пуаро.

– Обострить?! О мой бог! – простонал лорд Ярдли.

– И мне это удалось, – жизнерадостно заявил Пуаро. – А теперь, milord, благодаря моей блестящей идее я имею удовольствие вернуть вам вот это! – И театральным жестом он протянул пэру на раскрытой ладони какой-то сверкающий предмет. Это был огромный бриллиант.

– «Звезда Востока», – ахнул лорд Ярдли. – Но как же... Ничего не понимаю...

– Неужели? – удивился Пуаро. – Впрочем, это не так уж важно. Поверьте, было совершенно необходимо, чтобы бриллиант украли. Я поклялся, что он вернется к вам, а не в моих привычках нарушать данное мной слово. А теперь вы должны позволить мне сохранить при себе эту маленькую тайну. Прошу вас передать уверения в моем нижайшем почтении леди Ярдли, и скажите, что для меня огромная честь вернуть ей этот камень. Прекрасная погода сегодня, не так ли? Всего доброго, milord.

Улыбаясь и непрерывно болтая, маленький бельгиец проводил совершенно сбитого с толку лорда Ярдли до дверей. Вернулся же он, довольно потирая руки.

– Пуаро, – возопил я, – мне кажется, я сошел с ума!

– Ну что вы, mon ami, просто у вас, как обычно, туман в голове.

– Как вам удалось вернуть бриллиант?

– Его любезно отдал мне мистер Рольф.

– Рольф?!

– Именно! Письма с угрозами, китаец, статья в «Светских сплетнях» – все это порождения изобретательного ума мистера Рольфа. Два огромных бриллианта, похожих как две капли воды... Бог мой, они никогда не существовали! Был только один бриллиант, друг мой! Много лет он находился в коллекции лордов Ярдли, но в течение последних трех лет им владел мистер Рольф. Нынче утром он украл бриллиант с помощью нехитрой уловки – умело подправив гримом форму глаз. Ах, надо непременно посмотреть его в кино – он настоящий артист!

– Но для чего ему красть свой собственный бриллиант? – пораженный, спросил я.

– Для того было много причин. Начнем с того, что леди Ярдли понемногу начинала терять терпение.

– Леди Ярдли?!

– Помните ее поездку в Калифорнию? Тогда она чувствовала себя очень одинокой. Супруг ее развлекался где-то на стороне. А мистер Рольф... что ж, он красив, обаятелен, а кроме того, ему присущ эдакий романтический флер. На самом же деле, между нами говоря, он весьма и весьма расчетлив, этот господин. Сначала он вскружил ей голову, а потом принялся шантажировать ее! Прошлым вечером я припер ее к стенке, и бедная леди во всем призналась. Клялась и божилась, что может упрекнуть себя разве что в излишней неосторожности, и, знаете, Гастингс, я ей верю. Но у Рольфа, вне всякого сомнения, сохранились ее письма, которые при желании можно было бы истолковать совсем иначе. Впереди маячила угроза скандального развода, вполне возможно, и разлуки с детьми, и бедняжка готова была сделать все, что он от нее потребует. Своих денег у нее нет и никогда не было. Поэтому ей поневоле пришлось отдать ему бриллиант и заменить его похожим стразом. Помните, меня еще поразило совпадение с датой появления на сцене «Звезды Запада»? Итак, все вроде бы улажено. И тут лорд Ярдли принимает решение уладить свои дела и остепениться. И в первую очередь он решает продать бриллиант. А это значит, что подмена будет обнаружена. Отбросив сомнения, леди Ярдли пишет письмо Рольфу, который как раз приехал в Англию. Он успокаивает ее, пообещав обо всем позаботиться... и готовится к двойному ограблению. Таким образом, ему удается утихомирить леди, которая в противном случае могла признаться во всем мужу – такой оборот событий, как вы понимаете, никак не устраивал нашего шантажиста. Ведь он рассчитывал получить пятьдесят тысяч страховки (ага, вы об этом забыли!), к тому же у него оставался бриллиант. И тут вмешался я! Приходит телеграмма с сообщением, что вечером в Ярдли-Чейз приедет эксперт по драгоценным камням. Леди Ярдли, как я это и предвидел, тут же имитирует ограбление. И кстати, проделывает это мастерски! Но Эркюля Пуаро не проведешь! Как же все происходит на самом деле? Леди гасит свет, колотит в дверь, затем срывает с шеи ожерелье и бросает его в коридор, а сама в это время вопит во весь голос! Конечно, к тому времени она уже позаботилась у себя в комнате извлечь поддельный бриллиант из оправы.

– Позвольте, мы же своими глазами видели у нее на шее ожерелье! – запротестовал я.

– Прошу прощения, друг мой. Помните, она придерживала его рукой? Ее ладонь закрывала то место, где прежде был бриллиант. А подбросить заранее в коридор кусочек вышитого шелка было просто детской игрой! И как только Рольф прочел об ограблении в газетах, он тут же разыграл свой собственный маленький спектакль.

– А что вы ему сказали? – сгорая от любопытства, спросил я.

– Сказал, что леди Ярдли во всем призналась мужу, что он поручил мне забрать у него камень и что если он не вернет его немедленно, то лорд Ярдли поднимет на ноги всю полицию. Ну, и еще кое-что, что пришло мне в голову. Поверьте, он был словно воск в моих руках!

Я немного подумал.

– По-моему, это немного несправедливо по отношению к Мэри Марвелл. Она-то ведь лишилась бриллианта не по своей вине!

– Подумаешь, – бессердечно заявил Пуаро, – зато получила великолепную рекламу, к тому же бесплатно. А это все, что ее волнует. Все они такие, актрисы! А вот другая... как они несхожи! Чудесная мать и к тому же восхитительная женщина!

– Да, – неохотно согласился я, поскольку наши с Пуаро вкусы в отношении женщин никогда не совпадали. – Я так понимаю, все эти угрожающие письма леди Ярдли писал тот же Рольф?

– Вовсе нет, – живо возразил Пуаро. – Она пришла ко мне по рекомендации Мэри Кавендиш... пришла за помощью, надеясь получить совет, как выйти из трудной ситуации. И тут из ваших уст услышала о Мэри Марвелл, которую считала своей соперницей. Узнав, что та побывала у нас, миледи моментально изменила планы, весьма ловко воспользовавшись теми сведениями, которые ей любезно предоставили вы, друг мой. Всего несколько осторожных вопросов – и мне стало ясно, что именно вы завели разговор о письмах, а вовсе не она! Вы ей предоставили великолепный шанс. И она им воспользовалась.

– Я этому не верю! – задетый за живое, вскричал я.

– Да, да, mon ami, это так. Жаль, что психология – не ваш конек. Она сказала вам, что сожгла письма? О-ля-ля, да никогда женщина не уничтожит письмо, если сможет обойтись без этого! Даже если этого требует простое благоразумие!

– Все это чудесно, – проговорил я, потихоньку закипая, – но вы сделали из меня форменного осла! И дурачили меня от начала и до конца! Конечно, очень мило, что вы наконец соизволили все мне объяснить! Но даже моему долготерпению есть предел!

– Вы были так горды собой, друг мой! И у меня просто не хватило мужества развеять ваши иллюзии.

– Это нечестно! На этот раз, Пуаро, вы зашли слишком далеко!

– Mon Dieu! Сколько шума из-за такой ерунды!

– Нет, баста, я сыт по горло!

Хлопнув дверью, я гордо удалился. Пуаро выставил меня полнейшим ничтожеством! Я решил, что хороший урок ему не повредит. Придется ему немного помучиться, прежде чем я прощу его. Надо же, благодаря ему я вел себя как тупой самоуверенный идиот!

Часть 2

ТРАГЕДИЯ В МАРСДОН-МАНОР

Мне пришлось уехать на несколько дней из города. А когда я вернулся, то, к своему удивлению, обнаружил Пуаро поспешно собирающим свой небольшой саквояж.

– А, вот и вы, Гастингс! Как удачно! А я уж, признаться, боялся, что вы опоздаете и не сможете составить мне компанию.

– Стало быть, вы уезжаете по делу?

– Да. Хотя, увы, вынужден признаться, на первый взгляд оно не обещает ничего из ряда вон выходящего. Страховая компания «Нозерн юнион» пригласила меня расследовать смерть мистера Мальтраверса. Недели две назад он застраховал у них свою жизнь на весьма солидную сумму – пятьдесят тысяч фунтов.

– Вот как? – Во мне проснулось любопытство.

– В полиции уверены, что это типичный случай самоубийства. Между тем, по условиям страховки, она аннулируется, если клиент в течение года после заключения договора кончает с собой. Как водится, мистера Мальтраверса обследовал доктор из страховой компании. И хотя клиент был уже в довольно солидном возрасте, здоровьем все же отличался отменным. Однако в минувшую среду, то есть позавчера, тело мистера Мальтраверса обнаружили в его доме в Марсдон-Манор, что в Эссексе. Причиной смерти пока считают какое-то внутреннее кровотечение. В самом этом случае не было бы ничего примечательного, но ходят упорные слухи, что финансовые дела мистера Мальтраверса в последнее время были в плачевном состоянии. Больше того, эксперты «Нозерн юнион» в один голос утверждают, что покойный джентльмен был на грани банкротства. А это уже в корне меняет ситуацию. У Мальтраверса прелестная молоденькая жена. Есть подозрение, что он, собрав по крохам все, что у него еще оставалось, чтобы оплатить первый взнос, застраховал свою жизнь в пользу жены, после чего покончил с собой. Такие случаи нередки. Во всяком случае, директор «Нозерн юнион» и мой хороший приятель Альфред Райт попросил меня заняться расследованием этого дела. Правда, я сразу предупредил его, чтобы они там особенно не надеялись. Если бы причиной смерти считали сердечную недостаточность, тогда еще можно было бы рассчитывать что-нибудь раскопать. Диагноз «сердечная недостаточность» обычно свидетельствует о том, что глубокоуважаемый эскулап попросту не смог или же не сумел установить истинную причину смерти. Но вот внутреннее кровотечение... тут, как бы это сказать, все ясно как божий день. И все же мне придется провести небольшое расследование. Даю вам пять минут, чтобы собраться, Гастингс, потом ловим такси и спешим на Ливерпуль-стрит.

Не прошло и часа, как мы с Пуаро, сойдя с поезда, оказались на маленькой станции под названием Марсдон-Лиг. Порасспрашивав на станции, мы вскоре выяснили, что до Марсдон-Манор не больше мили. Пуаро решил прогуляться пешком, и мы неторопливо зашагали по главной улице.

– С чего начнем? – полюбопытствовал я.

– Вначале я намерен поговорить с врачом, выдавшим свидетельство о смерти. Здесь, в Марсдон-Лиг, есть только один доктор, я проверил, – доктор Ральф Бернардд. Ага, вот, кажется, и его дом.

Интересующий нас дом представлял собой нечто вроде комфортабельного коттеджа. Стоял он недалеко от дороги. Медная дощечка на воротах извещала о том, что дом принадлежит доктору. Толкнув калитку, мы направились по дорожке к крыльцу и вскоре уже звонили в дверь.

Судьба была к нам благосклонна – мы появились вовремя. У доктора как раз был приемный день, но, к счастью, к нашему появлению в прихожей не было ни единого пациента. Доктор Бернард – немолодой высокий широкоплечий мужчина – слегка сутулился. Взгляд у него был рассеянный, немного отсутствующий. Впрочем, впечатление он производил вполне приятное.

Представившись, Пуаро сообщил о цели нашего визита, добавив, что администрация «Нозерн юнион» твердо намерена и впредь как можно тщательнее расследовать таинственные случаи вроде этого.

– Конечно, конечно, – рассеянно проговорил доктор Бернард. – Поскольку покойный был человеком весьма состоятельным, жизнь его, я полагаю, тоже была застрахована на весьма приличную сумму.

– Так вы считаете, что покойный был состоятельным человеком, доктор?

Доктор слегка опешил:

– А разве нет? Насколько я знаю, у него имелось две машины. Да и Марсдон-Манор – довольно большое имение. Чтобы содержать его, нужны приличные деньги. Хотя, помнится, купил он его довольно дешево.

– Насколько я понимаю, в последнее время с деньгами у него было туго, – перебил Пуаро. Прищурившись, он внимательно разглядывал доктора.

Тот, словно в ответ, печально покачал головой:

– Да что вы говорите? Вот как, значит... Жаль, очень жаль. Счастье, значит, что он успел застраховать свою жизнь. Жене его, можно сказать, повезло. Прелестная женщина, просто очаровательная. И совсем молодая, бедняжка! Несчастная девочка – она буквально раздавлена. Сплошной комок нервов. Да и неудивительно – ведь она пережила такое горе! Конечно, я старался помочь ей по мере сил, но потрясение было слишком тяжелым, джентльмены!

– Вы часто навещали мистера Мальтраверса?

– Мой дорогой сэр, если честно, то никогда.

– Как?!

– Насколько я понял, мистер Мальтраверс был ревностным последователем учения «Христианская наука»... Точно не знаю, но что-то вроде этого.

– Понятно. Но ведь вы обследовали тело.

– Само собой. Меня вызвал один из младших садовников.

– И причина смерти была ясна?

– Абсолютно. Ни малейших сомнений, джентльмены. Кровь на губах была, но немного, значит, кровотечение было внутренним.

– Когда вы пришли, он лежал в том же положении, как и в момент смерти?

– Да, до тела не дотрагивались. Его нашли на самом краю небольшой рощицы. Возле него лежало небольшое охотничье ружье. Скорее всего, отправился пострелять грачей. Тут все и случилось. Кровотечение, надо полагать, произошло неожиданно. Вероятнее всего, острый приступ гастрита.

– А застрелить его случайно не могли?

– Мой дорогой сэр! – Доктор был явно шокирован.

– Прошу прощения, – смиренно извинился Пуаро, – но если меня не подводит память, то совсем недавно мы расследовали один случай... убийство, а доктор выдал свидетельство о смерти от разрыва сердца. И это когда у покойника в голове была дырка от пули величиной со сливу! Хорошо, местный констебль не постеснялся – обратил на это внимание горе-врача!

– Уверяю вас, на теле мистера Мальтраверса не было никаких следов от пули, – проворчал доктор Бернард, обиженно поджав губы. – А теперь, джентльмены, если у вас все...

Мы поняли намек:

– Нет, нет. Тысяча извинений за причиненное неудобство, и большое спасибо вам, доктор, что любезно согласились ответить на наши вопросы. А кстати, вы не собираетесь проводить вскрытие?

– Конечно, нет, – возмущенно нахохлился доктор. Мне показалось, что его вот-вот хватит удар. – Случай совершенно ясный. В таких обстоятельствах не вижу никаких оснований ранить чувства близких и родных покойного.

Повернувшись к нам спиной, доктор шумно захлопнул дверь перед самым нашим носом.

– Ну, что вы думаете о докторе Бернарде, Гастингс? – осведомился Пуаро, пока мы с ним неторопливо шагали по дороге в направлении Марсдон-Манор.

– Напыщенный старый осел.

– Именно так! Ваше тонкое понимание человеческих характеров, друг мой, всегда приводит меня в восторг! Как верно, как точно подмечено! Да вы знаток человеческих душ, Гастингс! – Я подозрительно покосился на него, но Пуаро, похоже, и не думал подтрунивать надо мной. Лицо его было совершенно серьезно. Подмигнув мне, он игриво добавил: – Естественно, не в тех случаях, когда речь идет о прелестной женщине! – И я заметил, что в глазах его сверкнул насмешливый огонек.

Я смерил его ледяным взглядом и гордо промолчал.

Добравшись до Марсдон-Манор, мы постучали. Дверь открыла средних лет горничная. Пуаро передал ей свою визитную карточку и рекомендательное письмо из «Нозерн юнион» для миссис Мальтраверс. Прошло минут десять, когда дверь снова отворилась, и тоненькая женская фигурка в черных шелках робко переступила порог.

– Мосье Пуаро? – дрожащим голосом пролепетала она.

– Мадам! – Пуаро галантно вскочил и торопливо поспешил к ней. – Тысяча извинений, мадам! Я в отчаянии! Не могу найти слов, чтобы передать, как мне неловко тревожить вас в подобных печальных обстоятельствах... Но что делать? Увы, необходимость... суровый долг, так сказать.

Миссис Мальтраверс позволила ему усадить ее в кресло. Глаза ее покраснели и опухли от слез, но даже это не могло испортить ее красоты. На вид она была совсем молода, лет двадцати семи – двадцати восьми, и прелестна, как видение: огромные синие глаза и очаровательный капризный ротик.

– Это, наверное, как-то связано со страховкой покойного мужа, не так ли? Но неужели так уж необходимо беспокоить меня именно сейчас, так скоро после?..

– Мужайтесь, дорогая мадам! Мужайтесь! Видите ли, ваш покойный супруг застраховал свою жизнь на довольно крупную сумму, а в таких случаях компания непременно проводит свое собственное расследование, дабы не оставалось никаких неясностей. Просто чтобы уточнить некоторые детали. Вы можете смело рассчитывать на то, что я сделаю все возможное, чтобы избавить вас от ненужных волнений! А теперь прошу меня извинить, но не расскажете ли вы мне вкратце, что произошло в Марсдон-Манор в тот печальный день – в прошлую среду?

– Я как раз переодевалась к чаю, когда постучала горничная... Один из садовников прибежал и сказал... сказал, что только что обнаружил...

Голос ее предательски дрогнул, и она замолчала. Пуаро сочувственно сжал ее руку:

– Понимаю. Что ж, этого достаточно. А утром в этот день вы видели своего мужа?

– Только перед ланчем. Я ходила в деревню, на почту, купить марки, а он отправился в лес поохотиться.

– Пострелять грачей, да?

– Да, по-моему. Он обычно брал с собой охотничье ружье. Я слышала выстрелы, когда шла по дороге.

– А где сейчас это ружье?

– Думаю, в холле.

Она вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с охотничьим ружьем. Вдова протянула его Пуаро. Он внимательно осмотрел его.

– Насколько я понимаю, из него стреляли дважды, – произнес он и вернул ей ружье. – А теперь, мадам, могу ли я видеть... – Он тактично замялся.

– Горничная проводит вас, – печально склонив голову, прошептала она.

Вызванная звонком горничная повела Пуаро наверх. Я предпочел остаться возле этой прелестной, раздавленной горем женщины. Воцарилось неловкое молчание. Я не знал, как поступить: то ли молча изображать сострадание, то ли попытаться заговорить с ней. В конце концов я произнес несколько ничего не значащих фраз. Она рассеянно ответила, но было заметно, что мысли ее далеко. А вскоре к нам присоединился Пуаро.

– Благодарю вас за проявленную любезность, мадам. Думаю, больше нет никакой необходимости тревожить вас из-за этого прискорбного дела. А кстати, вам что-нибудь известно о состоянии финансов вашего покойного мужа?

Она покачала головой:

– Почти ничего. Я практически не разбираюсь в таких вещах.

– Понимаю. Так, значит, вы не в состоянии объяснить, почему он вдруг решил застраховать свою жизнь? Ведь раньше, насколько мне известно, он ничего подобного не делал?

– Видите ли, мы ведь всего год как поженились. А что касается его желания застраховать свою жизнь, то всему виной, по-моему, навязчивая идея мужа, что ему не суждено прожить долго. Его преследовало сильное предчувствие скорой смерти. Насколько я знаю, однажды у него уже было внутреннее кровотечение, и он не сомневался, что следующее станет для него роковым. Я старалась, как могла, развеять эти мрачные мысли, но, увы, без малейшего успеха. Ах, бедненький, предчувствие не обмануло его!

Ничего не видя сквозь пелену слез, она распрощалась с нами. Мы вышли из дома и зашагали по дорожке. Пуаро сделал выразительный жест:

– Ну что ж, вот и все! Теперь в Лондон, друг мой. Похоже, съездили мы напрасно. Мышеловка оказалась пустой, мышки здесь нет. И все же...

– И все же?

– Легкое сомнение, вот и все! Вы ничего не заметили? Совсем ничего? Крохотное несоответствие, вот и все. Впрочем, жизнь полна таких несоответствий. Вне всякого сомнения, этот человек не самоубийца – рот его полон крови, а ни один яд не оказывает такого действия. Нет, нет, следует смириться с тем, что здесь все ясно и определенно. Ни малейшей зацепки. Стоп, а это кто такой?

Навстречу нам по дорожке, ведущей к дому, быстро шел высокий молодой человек. Проходя мимо, он не удостоил нас даже взглядом. Однако я не мог не отметить, что он достаточно хорош собой, с бронзовым от загара лицом, говорившим о том, что человек провел немало времени в странах с более жарким климатом, нежели у нас. Садовник, сгребавший невдалеке сухие листья, поднял голову и окинул его долгим взглядом, прежде чем вернуться к своему занятию. Пуаро поспешно двинулся к нему:

– Прошу прощения, не скажете ли, кто этот джентльмен? Вы его знаете?

– Не припомню, как его зовут, сэр... хотя имя-то его, сдается мне, я слышал. На прошлой неделе он гостил здесь, в доме. В минувший вторник, кажется.

– Быстро, Гастингс. Идем за ним.

Мы повернули и поспешно зашагали за удаляющимся мужчиной. Достаточно было одного короткого взгляда, чтобы заметить на веранде грациозную, затянутую в черное фигурку. Преследуемый свернул к дому, и мы за ним, что дало нам возможность незаметно стать свидетелями их встречи.

Миссис Мальтраверс, заметив его, казалось, вросла в землю. Краска бросилась ей в лицо.

– Вы! – растерянно выдохнула она. – Господи, а я-то считала, что вы уже давно в море... на пути в Восточную Африку!

– Я получил от моих адвокатов сведения, которые заставили меня изменить планы! – воскликнул молодой человек. – В Шотландии неожиданно умер мой престарелый дядюшка и оставил мне небольшое состояние. При таких печальных обстоятельствах я решил, что лучше будет остаться. И вдруг я прочел в газетах о том, что случилось... и подумал, что, может быть, я чем-то могу вам помочь. Возможно, вам нужен совет... или просто кто-то, кто бы мог позаботиться обо всем...

В этот момент оба заметили наше присутствие. Пуаро шагнул вперед и, рассыпаясь в извинениях, объяснил, что он, дескать, оставил в холле свою трость. Миссис Мальтраверс, как мне показалось, крайне неохотно представила нас своему знакомому:

– Мосье Пуаро – капитан Блэк.

Завязался разговор, и через пару минут Пуаро незаметно удалось выяснить, что капитан остановился в гостинице «Анкор». Спустя некоторое время нашлась и забытая в холле трость, что меня, признаться, нисколько не удивило; Пуаро снова рассыпался в извинениях, и мы ушли.

Пуаро заставил меня почти бегом бежать до самой деревни. Там мы прямиком направились в гостиницу «Анкор».

– Тут мы и побудем, пока не вернется наш друг капитан Блэк, – отдуваясь, объяснил сыщик. – Вы заметили, Гастингс, что я несколько раз упомянул о нашем намерении непременно вернуться в Лондон как можно быстрее? Возможно, вы приняли мои слова за чистую монету. Однако нет... А кстати, вы обратили внимание, как изменилось лицо миссис Мальтраверс, когда она увидела молодого Блэка? Она была ошеломлена, словно увидела призрак. А он... что ж, он без ума от нее, это видно с первого взгляда! Вам так не кажется? И он был здесь во вторник вечером – как раз накануне того дня, когда скончался мистер Мальтраверс. Вот так-то, Гастингс. Надо бы поинтересоваться, что он тут делал, этот капитан Блэк.

Где-то через полчаса мы увидели, как намеченная жертва приближается к гостинице. Пуаро спустился ему навстречу. Обменявшись приветствиями, он провел его в нашу комнату.

– Я рассказал капитану Блэку о том, что привело нас сюда, – начал он. – Надеюсь, вы понимаете, monsieur le capitaine[68], что мне крайне важно выяснить, в каком настроении был мистер Мальтраверс незадолго до кончины, о чем он думал, может, что-то его тревожило. И так далее. И вместе с тем мне не хотелось бы лишний раз огорчать миссис Мальтраверс своими вопросами. Тем более сейчас, когда она в таком состоянии. И вот по счастливой случайности здесь оказались вы! Как это удачно! Вне всякого сомнения, вы могли бы дать нам весьма ценную информацию.

– Буду рад помочь всем, чем смогу, – ответил молодой офицер, – однако боюсь вас огорчить, мосье. Дело в том, что я не заметил ничего особенного. Видите ли, хотя Мальтраверс был старым приятелем моих родителей, сам я знал его не слишком хорошо.

– Вы приехали сюда...

– Во вторник вечером. Переночевал у них, а в город вернулся рано утром в среду, поскольку мой корабль должен был отплыть из Тилбери около двенадцати. Но я получил кое-какие известия, которые заставили меня резко изменить свои планы. Впрочем, думаю, вы слышали, как я рассказывал об этом миссис Мальтраверс.

– Насколько я понимаю, вы собирались вернуться в Восточную Африку?

– Да. Я осел там сразу после войны. Грандиозная страна!

– Вполне с вами согласен. Хорошо, вернемся к тому, что произошло. Скажите, о чем шел разговор во вторник за обедом?

– О господи, я и не помню. Да, в общем, ни о чем таком особенном, обычная болтовня. Мальтраверс расспрашивал меня о родителях, потом мы поспорили с ним о германских репарациях... Да, миссис Мальтраверс много расспрашивала меня о Восточной Африке. Я рассказал пару случаев из тамошней жизни... Вот, кажется, и все. Да, все.

– Что ж, благодарю вас.

Пуаро на некоторое время погрузился в задумчивое молчание. Видно, в голову ему пришла какая-то идея, потому что он вдруг мягко сказал, обращаясь к капитану:

– С вашего позволения, капитан, мне бы хотелось провести маленький эксперимент. Вы сейчас рассказали нам о том, что сохранила об этих событиях ваша память. Но мне бы хотелось выяснить, что кроется в вашем подсознании.

– Психоанализ, да? – подмигнул капитан, но мне показалось, что в голосе его слышится беспокойство.

– О нет-нет, – поспешил разуверить его Пуаро, – все будет очень просто. Я говорю вам слово, вы в ответ – другое и так далее. Любое слово, какое придет вам в голову, договорились? Вы меня поняли? Итак, начнем?

– Ладно, – медленно проговорил Блэк, однако в лице его мне почудилось смущение.

– Записывайте, прошу вас, Гастингс, – велел Пуаро. Потом вытащил из кармана свои огромные старинные серебряные часы в виде луковицы и положил их на стол перед собой. – Ну что ж, все готово. Итак, начнем. День.

На мгновение наступила тишина. Потом Блэк бросил в ответ:

– Ночь.

Пуаро продолжал, с каждым разом все быстрее.

– Имя, – сказал он.

– Место.

– Бернард.

– Шоу.

– Вторник.

– Обед.

– Путешествие.

– Корабль.

– Страна.

– Уганда.

– История.

– Львы.

– Охотничье ружье.

– Ферма.

– Выстрел.

– Самоубийство.

– Слон.

– Бивень.

– Деньги.

– Адвокаты.

– Благодарю вас, капитан Блэк. Скажите, не могли бы вы уделить мне еще несколько минуток, скажем, где-то через полчаса?

– Да, разумеется. – Удивленно вскинув брови, молодой офицер бросил на него озадаченный взгляд и вышел из комнаты.

– А теперь, Гастингс, – сказал Пуаро, ласково улыбнувшись мне, как только дверь за ним закрылась, – теперь вы видите все так же ясно, как и я, не так ли?

– Понятия не имею, о чем это вы?

– Неужели этот перечень слов ничего вам не говорит?

Я еще раз внимательно прочитал его от начала до конца, но был вынужден бессильно развести руками.

– Ну что ж, сейчас я вам все объясню. Сначала Блэк отвечал нормально, не слишком быстро, но и не задумываясь и не делая пауз, так что мы можем смело делать вывод о том, что он не чувствовал себя виноватым и ему нечего было скрывать. «День» и «ночь», «место» и «имя» – вполне обычные ассоциации. Тогда я подбросил ему имя Бернард, чтобы проверить, не виделся ли он случайно с нашим добрым эскулапом. Но, как выяснилось, нет. Итак, пойдем дальше. На мое слово «вторник» он тут же, не задумываясь, отвечает «обед», но на слова «путешествие» и «страна» следует соответственно «корабль» и «Уганда», что ясно указывает на то, что нашего друга в настоящее время волнует плавание, в которое он собирался отправиться, а вовсе не поездка, которая привела его сюда. «История» наводит его на мысль о тех историях со львами, которыми он, вне всякого сомнения, потчевал своих собеседников за обедом. Далее я говорю «охотничье ружье» и вдруг слышу в ответ совсем неожиданное – «ферма»! Когда я говорю «выстрел», он, не задумываясь, отвечает «самоубийство». По-моему, ассоциация довольно-таки прозрачная. Какой-то человек, которого он знал, покончил с собой выстрелом из ружья на какой-то ферме. И не забывайте, что в подсознании у него все те истории, которые он рассказывал за обедом. Думаю, вы будете правы, если согласитесь со мной, что нам с вами следует попросить капитана Блэка подняться сюда и повторить нам историю о самоубийстве, которую он рассказывал в тот самый вторник за обедом в Марсдон-Манор.

Похоже, капитан Блэк живо заинтересовался нашим предложением.

– Да, да, я рассказывал об этом. Теперь я ясно вспомнил. Один парень застрелился на ферме – сунул в рот ствол охотничьего ружья и пальнул, так что пуля попала в мозг. Доктора тамошние чуть было с ума не сошли, ничего не могли понять – не было ни единого следа, ничего, только немного крови на губах. Но что...

– Вы хотите спросить, что общего у этой истории с трагедией, что произошла в Марсдон-Манор? Стало быть, вы не знаете, что, когда мистера Мальтраверса нашли, рядом валялось охотничье ружье?

– Вы хотите сказать, что мой рассказ навел его на мысль... О боже, какой ужас!

– Не стоит упрекать себя – все равно это случилось бы, не так, значит, иначе. Ну что ж, хорошо. А сейчас мне надо позвонить в Лондон.

Разговор по телефону занял столько времени, что я уже начал терять терпение. Видимо, речь шла о чем-то серьезном, потому как вернулся Пуаро глубоко погруженный в собственные мысли. Всю вторую половину дня он провел в одиночестве. Только часов в семь, словно очнувшись от спячки, вдруг засуетился и в конце концов объявил, что откладывать, дескать, больше нечего – надо сообщить результаты расследования молодой вдове. К тому времени, надо признаться, мое сочувствие целиком и полностью было на ее стороне. Подумать только! Остаться без гроша, да еще зная при этом, что самый близкий человек на свете убил себя ради того, чтобы обеспечить ей безбедное существование, – тяжкая ноша для любой женщины! Правда, в глубине души я лелеял неясную надежду, что, может быть, молодому Блэку удастся хоть немного утешить ее в горе. Говорят, время лечит, и со временем, когда печаль ее пройдет, его любовь сможет вернуть ее к жизни. А то, что он влюблен в нее по уши, и слепому было видно.

Разговор с леди оказался мучительным. Поначалу она вообще отказывалась поверить тому, что рассказал Пуаро. Когда же ему наконец с трудом удалось ее убедить, зарыдала так, что у меня просто сердце разрывалось. Проведенный по нашей просьбе осмотр тела подтвердил самые худшие подозрения, больше того – превратил их в уверенность. Конечно, Пуаро не меньше, чем я, жалел бедняжку, но что он мог сделать? Ведь он работал на страховую компанию, и руки у него были связаны. Уже стоя на пороге и собираясь уходить, он – как всегда, неожиданно – вновь поразил меня.

– Мадам, – мягко произнес он, обращаясь к миссис Мальтраверс, – не стоит так горевать! Кому, как не вам, знать, что смерти как таковой нет и наши близкие всегда рядом с нами!

– Что вы хотите сказать? – растерянно забормотала вдова с круглыми от удивления глазами.

– Разве вы никогда не участвовали в спиритических сеансах? Как странно! Знаете, я готов поклясться, что из вас, мадам, мог бы получиться великолепный медиум!

– Да, да, я уже не раз это слышала. Но неужели такой человек, как вы, мосье, верит в спиритизм?!

– Эх, мадам, за свою жизнь я, поверьте, видел немало странного! А кстати, знаете ли, что говорят о вашем доме в деревне? Что он проклят!

Вдова грустно кивнула. В эту самую минуту постучала горничная и объявила, что обед подан.

– Может быть, вы останетесь и пообедаете со мной?

Мы с удовольствием приняли ее приглашение, и мне показалось, что наше присутствие помогло ей немного отвлечься от тяжкого горя.

Мы как раз покончили с супом, когда вдруг за дверью раздался пронзительный крик и грохот чего-то тяжелого, а вслед за ним – звон разбитого стекла. Мы вскочили на ноги. В дверях появилась горничная. Шатаясь, она держалась за сердце.

– Какой-то человек... он стоял в коридоре!

Пуаро, оттолкнув ее, выбежал из комнаты. Вернулся он быстро.

– Там никого нет.

– Никого нет, сэр? – слабым голосом переспросила горничная. – О боже, я перепугалась до смерти!

– Но почему?

Голос ее упал до едва слышного шепота:

– Мне показалось... я решила, что это покойный хозяин... точь-в-точь он!

Я увидел, как миссис Мальтраверс вздрогнула и побледнела до синевы. И тут мне пришла в голову ужасная мысль – я вдруг вспомнил старое поверье, что самоубийцы не могут спокойно лежать в своих могилах. Скорее всего, она тоже подумала об этом, потому что со стоном ухватилась за руку Пуаро:

– Господи, вы слышите?! Стук в окно! Три раза... Боже мой, три раза! Это он! Он всегда так стучал, когда возвращался домой!

– Ива, – вскричал я, – это ветки ивы стучат в окно!

Но в комнате уже воцарилась атмосфера страха, будто ледяное дыхание потустороннего мира коснулось нас всех. Горничная нервно вздрагивала и то и дело озиралась по сторонам. Когда обед подошел к концу и мы встали из-за стола, миссис Мальтраверс стала умолять Пуаро не уезжать. Судя по всему, при мысли о том, что она останется одна в этом доме, бедняжка перепугалась до смерти. Пуаро охотно согласился остаться. Мы сидели в маленькой гостиной. Ветер стал сильнее. Он выл и стонал за окном, точно неприкаянная душа грешника, и от этого все чувствовали себя еще более неуютно. Дважды дверь в гостиную, где мы сидели, с протяжным скрипом вдруг открывалась сама по себе, и каждый раз миссис Мальтраверс, вздрогнув, прижималась ко мне, будто в поисках защиты.

– О боже, эта дверь! Опять! Нет, это невыносимо! – наконец сердито вскричал Пуаро. Подойдя к двери, он с силой захлопнул ее и повернул ключ в замке. – Ну вот, я ее запер!

– Не надо! – пролепетала вдова. – Ведь если она сейчас откроется...

И тут случилось невероятное – не успела она это сказать, как запертая на замок дверь медленно отворилась. С того места, где я сидел, не было видно, что кроется за ней, но вдова и Пуаро сидели к ней лицом. Тишину вдруг разорвал душераздирающий вопль, и я увидел, как пепельно-серое лицо миссис Мальтраверс обратилось к Пуаро.

– Вы видите его? Видите... вон он!

Он удивленно воззрился на нее. Судя по всему, Пуаро ничего не видел. Потом медленно покачал головой.

– Я вижу его... это мой муж! Как же вы его не видите?!

– Мадам, я не вижу ровным счетом ничего. Вы, наверное... хм... немного не в себе...

– Нет, нет! Просто я... Боже милосердный!

Вдруг свет во всем доме замигал и погас, как гаснет задутая ветром свеча. И в кромешной тьме я услышал три громких стука в дверь. Рядом со мной тряслась и всхлипывала миссис Мальтраверс.

И вдруг... я увидел это!

Мужчина, которого я сам, собственными глазами, еще недавно видел мертвым на постели, сейчас стоял перед нами – зловещая темная фигура, окутанная облаком призрачного света. На губах его была видна запекшаяся кровь! Медленно подняв правую руку, призрак протянул ее вперед, будто желая указать на кого-то. И вдруг из нее вырвался пучок ослепительного света. Он скользнул по мне, потом выхватил из темноты лицо Пуаро и упал на миссис Мальтраверс. Ее перекошенное от ужаса, мертвенно-бледное лицо будто плавало в темноте! Никогда этого не забуду! Но, кроме лица, я внезапно заметил и кое-что еще!

– Господи, Пуаро! – завопил я. – Вы только посмотрите на ее руку! На правую руку! Она вся в крови!

Обезумевшая от ужаса миссис Мальтраверс глянула на свою руку, и у нее подкосились ноги. С душераздирающим воплем она рухнула на пол.

– Кровь! – истерически рыдала она. – Да, да, это кровь! Это я убила его! Я! Я! Он показывал мне, как это можно сделать, и тогда я положила палец на спусковой крючок и нажала. Спасите меня... спасите... от него! Он вернулся за мной!

Раздался какой-то жуткий булькающий звук, и она наконец замолчала.

– Свет, – коротко бросил Пуаро.

И свет, точно по волшебству, тут же загорелся.

– Вот так-то, – сказал он. – Вы все слышали, Гастингс? А вы, Эверетт? Ах да, кстати, друг мой, познакомьтесь с мистером Эвереттом – рекомендую, весьма талантливый актер. Этим вечером я звонил по телефону именно ему. Как вам понравился его грим? На редкость удачно, верно? Вылитый мертвец! А крошечный карманный фонарик в руке, да еще вкупе с этим светящимся ореолом... Даже я готов был признать его за восставшего из могилы! Нет, нет, Гастингс, на вашем месте я бы не стал трогать ее за руку, особенно за правую! Красная краска так ужасно пачкается! Если вы помните, когда внезапно погас свет, я взял ее за руку. Да, кстати, мне бы не хотелось пропустить вечерний поезд. Да и наш друг инспектор Джепп, наверное, совсем замерз под окном. Какая ужасная ночь! Но он тоже сыграл свою роль – исправно стучал в окно!

– Видите ли, – продолжал Пуаро, пока мы с ним сквозь дождь и ветер быстро шагали к станции, – во всем этом было что-то неестественное. Доктор, который осматривал тело после смерти, считал, что покойный исповедовал «Христианскую науку». Но кто мог сказать ему об этом, кроме самой миссис Мальтраверс? Нам же она наговорила, что муж в последнее время находился в подавленном состоянии, грустил, жаловался на страхи и предчувствие скорой смерти. Странно, верно? А вот вам и еще одна странность – помните, как ее поразило неожиданное появление молодого капитана Блэка? И последнее. Конечно, я понимаю, такой удар, как смерть мужа, да еще внезапная, могут выбить из колеи любую женщину. Но так грубо изобразить синяки под глазами – это уж слишком! Держу пари, вы этого не заметили, Гастингс! Нет? Впрочем, как всегда!

Итак, как же все это произошло, спросите вы? Первоначально у меня было две версии: либо рассказ молодого Блэка за обедом подсказал мистеру Мальтраверсу идеальный способ совершить самоубийство таким образом, чтобы его смерть сочли естественной, либо... либо третье лицо, также присутствовавшее за обедом, – его жена, мгновенно сообразила, что Блэк дал ей в руки столь же идеальный способ избавиться от мужа. Постепенно я стал склоняться ко второму варианту. Чтобы застрелиться таким способом, ему пришлось бы нажать на спуск большим пальцем ноги – по крайней мере, другой возможности я не вижу. А если бы несчастного Мальтраверса обнаружили без одного ботинка, нам бы наверняка об этом рассказали. Уж такая-то деталь не могла бы остаться незамеченной, поверьте, друг мой!

Итак, как я уже вам сказал, постепенно я пришел к мысли, что перед нами не самоубийство, а убийство. Но, увы, у меня не было ни малейшей зацепки, ничего, чем бы я мог это доказать! Вот таким образом у меня и созрел план того маленького представления, которое мы разыграли сегодня вечером.

– И все-таки даже теперь я не понимаю, как ей это удалось, – удивился я.

– Давайте вернемся к самому началу. Перед нами бессердечная, холодная, эгоистичная женщина, которой до смерти надоел пожилой и без памяти влюбленный в нее муж. Кроме того, ей стало известно, что дела его пришли в упадок и бедняга на пороге финансового краха. Тогда она уговаривает его застраховать свою жизнь на крупную сумму. Как только это происходит, ум ее начинает шнырять в поисках выхода. Ей надо избавиться от него, но как? И тут ей на помощь приходит случай – молодой офицер рассказывает о довольно необычном случае. На следующий же день, когда, по ее расчетам, monsieur le capitaine уже в море, она уговаривает мужа пойти прогуляться в лес и заодно пострелять грачей. И мимоходом заводит разговор о минувшем вечере. «Какую странную историю рассказал капитан! – скорее всего, говорит она. – Неужели можно застрелиться таким невероятным способом? Не покажешь ли мне, как это делается, а то я что-то не понимаю?» Бедный простофиля – он соглашается! И подписывает себе смертный приговор! Она делает к нему шаг, кладет палец на спусковой крючок, да еще, верно, улыбается ему. «А теперь, сэр, – вкрадчиво говорит она, – предположим, я за него потяну?»

И тогда... помяните мое слово, Гастингс... именно это она и делает!

Часть 3

ЗАГАДКА ДЕШЁВОЙ КВАРТИРЫ

I

До сих пор все загадочные случаи, которые расследовал Пуаро и в которых вместе с моим другом участвовал и я, как правило, начинались одинаково – происходило что-то чрезвычайное: убийство или крупное ограбление. К делу привлекали Пуаро. Он пускал в ход свой великолепный логический ум и блестяще справлялся с разгадкой даже самой хитроумной интриги. Но в истории, о которой я хочу рассказать сейчас, все было по-другому. Цепь загадочных происшествий вела от казавшихся вначале самыми тривиальными событий, которые лишь по чистой случайности привлекли внимание Пуаро, к зловещему финалу, которым и завершилось это поистине необычайное расследование.

В тот вечер я был приглашен в гости к моему старому другу Джеральду Паркеру. Кроме хозяина с хозяйкой и меня самого, было еще человек шесть, и разговор, как это случалось всегда, если в нем участвовал Паркер, в конце концов обратился к тому вопросу, который был для него больной темой, – к поиску в Лондоне дешевой квартиры. Аренда дома или квартиры – это было для моего друга чем-то вроде хобби. С самого конца войны он сменил по меньшей мере дюжину различных квартир и студий. Не успевал он устроиться и обжиться на новом месте, как совершенно неожиданно вдруг пускался на поиски нового пристанища, так что чемоданы и коробки в его доме вечно стояли нераспакованными. За всеми его переездами с квартиры на квартиру каждый раз, как правило, стояла возможность хоть что-то да выгадать на этом, поскольку человек он был на диво практичный. И все-таки двигала им не болезненная страсть к экономии, а, скорее всего, чисто ребяческая слабость – любовь к перемене мест, которой он не мог противостоять. Вот и на этот раз мы битый час в почтительном молчании внимали Паркеру, который снова оседлал своего любимого конька. Наконец он выдохся, и настала наша очередь. Языки заработали вовсю. Похоже, каждый из нас внес свою лепту. Последней настала очередь миссис Робинсон. Это была очаровательная новобрачная, она пришла к Паркерам вместе с мужем. Раньше мне не доводилось встречаться с этой парой, поскольку Паркер познакомился с Робинсоном совсем недавно.

– Если уж говорить о квартирах, – начала она, – то кому повезло, так это нам! Вы, наверное, уже слышали об этом, мистер Паркер? Мы наконец-то нашли жилище! В Монтегю-Мэншенс.

– Ну что ж, – кивнул Паркер, – я слышал, что квартиры там что надо. Но цены!..

– Да, да, но к нашей это не относится. Наша – до неприличия дешевая. Восемьдесят фунтов в год, представляете?!

– Но... но позвольте! Монтегю-Мэншенс ведь в Найтсбридже, если не ошибаюсь, – возбудился Паркер, – огромный, роскошный дом! Самый настоящий дворец! Или вы имеете в виду его тезку – какую-то захудалую берлогу в трущобах на другом конце Лондона?

– Нет, нет, это тот самый, в Найтсбридже! Вот то-то и удивительно, правда? Просто какое-то счастье!

– Счастье – не то слово! Самое настоящее чудо! Может, тут что-то кроется? Ага, понимаю – должно быть, страховка больше обычного!

– Нет, не больше!

– Нет?! О господи, прими мою душу! – завистливо простонал Паркер.

– Но нам пришлось заплатить за мебель, – продолжала миссис Робинсон.

– Ага! – торжествующе воскликнул Паркер. – Что я говорил? Я нюхом чуял, что здесь что-то нечисто!

– Всего пятьдесят фунтов. А мебель просто очарование!

– Сдаюсь, – поднял руки Паркер. – Хозяева, должно быть, либо полные идиоты, либо сумасшедшие филантропы, раз сдают свою квартиру забесплатно!

На лице миссис Робинсон появилось легкое сомнение. Видимо, слова Паркера встревожили ее. Меж изящно изогнутых бровей на лбу у нее залегла морщинка.

– Это и в самом деле странно, не так ли? А вы не думаете... а вдруг это... это место имеет дурную славу?! Что, если там водятся привидения!

– Никогда не слыхивал о квартирах, в которых водятся привидения! – решительно объявил Паркер.

– А-а, – протянула миссис Робинсон. По всему было видно, что ее тревога не рассеялась. – Только, знаете, было во всем этом что-то такое... что-то довольно необычное.

– Например? – вмешался я.

– Ого, – воскликнул Паркер, – наш великий сыщик тоже заинтересовался! Вверяю вас в его руки, миссис Робинсон! Наш друг Гастингс – великий специалист по части решения всяких загадок!

Признаться, я не избалован похвалами, поэтому его слова приятно пощекотали мое самолюбие. Я смущенно рассмеялся.

– О, видите ли, капитан Гастингс, я, возможно, преувеличиваю, и во всем этом ничего нет. То есть я хотела сказать, это было не то чтобы странно, а... Короче, пошли мы к агентам по найму, фирма «Стоссер и Пол» (раньше мы не имели с ними дел, потому что они занимаются только квартирами в Мейфэре, а нам они не по карману. А сейчас подумали – какого черта, ведь хуже-то не будет?), ну вот, все, что они нам предлагали, – это квартиры, где арендная плата от четырех с половиной сотен в год или выше. В общем, дело ясное, подумали мы и уже повернулись было, чтобы уйти, как вдруг нам говорят, что есть, дескать, одна квартирка, за которую просят всего восемьдесят, но они не совсем уверены, стоит ли нам ее смотреть. Мы спрашиваем – почему? А они объясняют, что она у них числится уже давно и желающих заполучить ее было уйма, так что, вполне возможно, она уже «уплыла». Их служащий так и сказал – «уплыла»! А известить их, что квартиросъемщики уже въехали, никто не удосужился, наверное, потому как никому ни до чего нет дела. Вот они и продолжают посылать туда людей...

Миссис Робинсон остановилась, чтобы перевести дух, и продолжила свой рассказ:

– Мы сказали, что спасибо, дескать, мы все понимаем, а потому не будете ли столь любезны выписать нам на всякий случай смотровой ордер, как положено – ну, на всякий случай. Схватили на улице такси и помчались туда, потому как, сами понимаете, заранее ведь никогда не знаешь, как обернется дело. Квартира оказалась на третьем этаже. Стоим мы, ждем лифта, и тут вдруг по лестнице нам навстречу сбегает... кто бы вы думали? Элси Фергюсон! Это моя приятельница, капитан Гастингс, ей тоже позарез нужно жилье. «Ой, – восклицает она, – кажется, хоть один-единственный раз я тебя опередила, милочка! Но только что толку? Ее уже сняли!» Ну вот вроде бы и все, но тут Джон и говорит: «Пойдем, все равно посмотрим. Квартира на диво дешевая, может, предложим им больше... или там еще что-нибудь». В общем, конечно, все это не слишком красиво, и неловко мне об этом говорить, но ведь вы понимаете, каково это – в наше-то время искать квартиру! Поневоле пустишься во все тяжкие!

Пришлось уверить Элси, что я все понимаю – в наши дни доведенные до отчаяния несчастные квартиросъемщики и впрямь готовы на все ради того, чтобы иметь крышу над головой. «Кто смел, тот и съел», – добавила я, чтобы успокоить ее. Короче, мы поднялись наверх – и... нет, вы не поверите!.. Квартирка была до сих пор не занята! Горничная показала нам ее, потом отвела нас к хозяйке, и через пять минут – дело в шляпе! Потребовалось только уплатить пятьдесят фунтов за мебель – и въезжать хоть сейчас! На следующий же день мы подписали все бумаги, и пожалуйста! В общем, завтра мы переезжаем! – Миссис Робинсон сделала выразительную паузу и обвела нас торжествующим взглядом.

– А как же миссис Фергюсон? – с любопытством вмешался Паркер. – Ну-ка, посмотрим, Гастингс, как вы это объясните?

– Все очень просто, мой дорогой Ватсон, – с видом превосходства улыбнулся я. – Скорее всего, она просто позвонила не в ту квартиру!

– Ой, капитан Гастингс! – Миссис Робинсон восхищенно захлопала в ладоши. – Как вы замечательно все объяснили!

Мысленно я горько пожалел, что здесь нет Пуаро. Сколько раз за время нашего долгого знакомства мне казалось, что маленький бельгиец недооценивает мои возможности!

II

История, рассказанная нам миссис Робинсон, показалась мне и в самом деле довольно любопытной, так что на следующее же утро я преподнес ее Пуаро в виде забавного анекдота. Он, как мне показалось, заинтересовался. Во всяком случае, засыпал меня вопросами о том, насколько трудно сейчас снять квартиру и какова арендная плата в разных районах города.

– Любопытный случай, – задумчиво протянул он. – Прошу прощения, друг мой, я вас оставлю ненадолго. Пойду прогуляюсь, подышу свежим воздухом.

Когда часом позже он вернулся, глаза его сверкали от едва сдерживаемого возбуждения. Прежде чем заговорить, Пуаро поставил в угол трость, снял шляпу и со своей обычной аккуратностью повесил ее на вешалку.

– Вы, вероятно, заметили, mon ami, что у нас с вами сейчас на руках нет ни одного дела. Так что можем с легким сердцем всецело посвятить себя данному расследованию.

– Что-то не совсем понимаю. О каком расследовании вы говорите?

– О загадке, которую вы мне задали. Хочу полюбопытствовать, что это за фантастически дешевая квартира, которую посчастливилось снять миссис Робинсон.

– Пуаро, вы меня разыгрываете!

– Даже и не думал, друг мой! Кстати, имейте в виду, Гастингс, что средняя арендная плата за такие квартиры – от трехсот пятидесяти фунтов и выше. Это мне сообщили в ближайшем агентстве. И вдруг именно за эту квартиру почему-то просят всего восемьдесят! Почему?

– Может быть, с ней что-то не так, – неуверенно сказал я. – Миссис Робинсон даже предположила, что в ней водятся привидения!

Пуаро даже не попытался скрыть разочарования.

– Хорошо, оставим это. Тогда как вы объясните другой, не менее любопытный факт: ее приятельница, которая только что была там, сообщает, что квартира уже занята. А когда появляются Робинсоны, она вдруг оказывается свободной, и им ее тут же сдают. А, Гастингс?

– Ну, думаю, тут все просто. Скорее всего, та, другая, дама ошиблась квартирой, вот и все. Другого объяснения нет и быть не может.

– Может быть, да, а может быть, и нет, Гастингс. Факт, однако, остается фактом, а факты – упрямая вещь: множество других пар смотрели эту квартиру до четы Робинсонов, и тем не менее, несмотря на всю ее фантастическую дешевизну, когда появились наши молодожены, она все еще не была занята.

– Стало быть, с квартирой в самом деле что-то не то. – Я по-прежнему стоял на своем.

– Однако миссис Робинсон утверждает, что все в порядке. Забавно, не так ли? Скажите, а какое она произвела на вас впечатление, Гастингс? Можно ли верить ее словам?

– Очаровательная женщина!

– Ничуть не сомневаюсь! Не будь она очаровательна, вы были бы в состоянии ответить на мой вопрос. Ладно, тогда попробуйте мне ее описать.

– Ну, она довольно высокая... очень хорошенькая... роскошная грива каштановых волос, знаете, оттенка опавших листьев...

– Как всегда, – подмигнув мне, пробормотал Пуаро, – у вас просто страсть какая-то к рыжеватым шатенкам!

– Голубые глаза, очаровательная фигурка и... ну да, по-моему, все, – промямлил я.

– А что вы скажете о ее муже?

– О, довольно приятный парень. Впрочем, ничего особенного.

– Блондин, брюнет?

– Господи, я даже не обратил внимания... скорее всего, ни то ни се. Говорю же вам – совершенно заурядная личность.

Пуаро кивнул:

– Да, вы правы, таких незаметных, ничем не примечательных людей сотни, если не тысячи. Во всяком случае, должен заметить, что в описания женщин вы, как правило, вкладываете куда больше души. А что вы о Робинсонах вообще знаете? Они давние приятели Паркеров?

– Нет, по-моему, они познакомились совсем недавно. Но послушайте, Пуаро, не думаете же вы, в самом деле...

Пуаро предостерегающе поднял руку:

– Не торопитесь с выводами, mon ami. Разве я не сказал, что я еще ничего не думаю? И вообще, пока я лишь сказал, что случай действительно на редкость любопытный. Но мы с вами, увы, блуждаем во тьме. Ни малейшего проблеска света... кроме разве что имени леди. А кстати, как ее зовут, Гастингс?

– Стелла, – холодно ответил я, – но я не понимаю...

Довольный смешок Пуаро прервал меня на полуслове. Похоже, что-то в моем сообщении крайне его развеселило.

– А Стелла означает «звезда», не так ли? Великолепно!

– Во имя всего святого, о чем вы?

– А звезды порой светят ярко! Voilà! Успокойтесь, Гастингс. И, умоляю вас, не сидите с видом оскорбленного достоинства – это вам не идет! Собирайтесь. Сейчас мы с вами отправимся в Монтегю-Мэншенс и зададим несколько вопросов.

Ничего не поделаешь, я отправился вместе с ним в Мэншенс. Оказалось, это целый квартал прелестных домиков в прекрасном состоянии. На пороге нужного нам дома, греясь на солнышке, нежился швейцар. Именно к нему и обратился Пуаро:

– Прошу прощения, не могли бы вы мне сказать, не в этом ли доме проживают мистер и миссис Робинсон?

Судя по всему, швейцар не любил тратить слов попусту и к тому же не отличался стремлением совать нос в чужие дела. Едва удостоив нас взглядом, он хмуро бросил:

– №4. Третий этаж.

– Благодарю вас. А не скажете ли, давно ли они занимают здесь квартиру?

– Полгода.

Я в изумлении вытаращил на него глаза. Челюсть у меня отвисла. Искоса бросив взгляд на Пуаро, я заметил на его губах торжествующую ухмылку.

– Невозможно! – вскричал я. – Вы, должно быть, ошиблись.

– Полгода.

– Вы уверены? Эта леди, о которой я говорю, – высокая, довольно привлекательная, с прелестными золотисто-каштановыми волосами...

– Она самая, – бросил швейцар. – Въехала на Михайлов день, точно. Как раз шесть месяцев назад.

Похоже, он тут же потерял интерес к разговору и не спеша побрел в холл. Я вслед за Пуаро вышел на улицу.

– Ну так как, Гастингс? – ехидно спросил мой маленький приятель. – Что вы теперь скажете, друг мой? По-прежнему будете утверждать, что красавицы всегда говорят правду?

Я предпочел промолчать.

Прежде чем я успел спросить, что он намерен предпринять и куда мы идем, Пуаро повернулся и зашагал по Бромптон-роуд.

– К агентам по найму, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – У меня вдруг появилось сильнейшее желание подыскать себе квартирку в Монтегю-Мэншенс. Если не ошибаюсь, очень скоро здесь должно произойти нечто крайне интересное.

На этот раз счастье улыбнулось нам. Квартира №8, на пятом этаже, с мебелью, сдавалась за десять гиней в неделю. Пуаро тут же снял ее на месяц. Снова оказавшись на улице, он решительно пресек все мои попытки возмутиться:

– Да ведь я купаюсь в деньгах, Гастингс! Почему я не могу позволить себе эту маленькую прихоть? А кстати, друг мой, есть у вас револьвер?

– Да... где-то есть, – слегка опешив от неожиданности, ответил я. – Неужели вы думаете...

– Что он нам понадобится? Что ж, вполне возможно. Судя по вашему лицу, это вам по душе. Романтика и приключения – ваша стихия, Гастингс!

Утро следующего дня застало нас уже на новом месте. Меблировано наше гнездышко было просто очаровательно. Да и расположение комнат – точь-в-точь как у Робинсонов. Обе квартиры располагались одна над другой, только наша – на два этажа выше.

Следующим днем после нашего переезда было воскресенье. Время уже перевалило за полдень, когда Пуаро, встрепенувшись, вдруг распахнул дверь и сердитым шепотом подозвал меня к себе. Где-то внизу под нами хлопнула дверь.

– Гляньте-ка вниз, Гастингс... туда, в пролет. Это и есть ваши знакомые? Только, умоляю, не высовывайтесь вы так, не то вас заметят!

Я свесился через перила.

– Да, это они, – прошептал я взволнованно.

– Отлично. Давайте немного подождем.

Примерно через полчаса на лестничной площадке появилась крикливо и пестро одетая молодая женщина. Испустив удовлетворенный вздох, Пуаро на цыпочках прокрался обратно в квартиру.

– Чудесно. Сначала ушли хозяин с хозяйкой, а теперь вслед за ними и горничная. Стало быть, квартира сейчас пуста.

– Что вы затеяли? – предчувствуя недоброе, встревожился я.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, Пуаро рысцой поспешил на кухню и дернул за веревку угольного лифта-подъемника.

– Вот так мы и спустимся, словно мешки с мусором, – с самым жизнерадостным видом пояснил он, – и ни одна живая душа нас не заметит! Как это водится у вас в Англии – воскресный концерт, воскресный «выход в свет» и, наконец, сладкий послеобеденный сон после воскресного ростбифа, – все это позволит мне без помех заняться своими делами! Прошу вас, друг мой!

Он без колебаний шагнул на грубо сколоченную деревянную платформу. Помявшись, я последовал за ним, впрочем, без особого энтузиазма.

– Мы что же, собираемся проникнуть в чужую квартиру? – спросил я. Эта затея Пуаро нравилась мне все меньше и меньше.

Нельзя сказать, чтобы ответ Пуаро очень меня обнадежил.

– Ну, скажем так – не сегодня, – буркнул он.

Потянув за веревку, мы медленно опускались все ниже и ниже, пока не оказались на уровне третьего этажа. Я услышал, как с губ Пуаро сорвалось довольное восклицание – деревянная дверца, ведущая в кухню, оказалась не заперта.

– Заметили, Гастингс? И ведь так всегда! Никому и в голову не придет днем запереть на щеколду эти дверцы. А ведь кто угодно может подняться или спуститься – вот как мы с вами, – и никто ничего не заметит! Ночью – да, запирают, хотя, боюсь, твердо ручаться за это тоже нельзя. Впрочем, на этот случай мы с вами предпримем кое-какие меры предосторожности.

С этими словами, к моему глубочайшему удивлению, Пуаро извлек из кармана какие-то инструменты и, не колеблясь ни минуты, приступил к делу. Насколько я мог понять, мой приятель задался целью ослабить болт таким образом, чтобы его легко можно было незаметно извлечь. Вся операция заняла не больше трех минут. Закончив, Пуаро сунул инструменты в карман, и мы, к немалому моему облегчению, вернулись к себе.

III

Утром в понедельник Пуаро спозаранку куда-то ушел. Его не было весь день. Вернулся он только поздно вечером и, проковыляв к креслу, опустился в него со вздохом удовлетворения.

– Гастингс, не хотите ли совершить небольшой экскурс в историю? – поинтересовался он. – Держу пари, то, что я расскажу, как раз в вашем духе. Вы ведь без ума от кино, верно?

– Ну что ж, с удовольствием послушаю, – рассмеялся я. – Только я надеюсь, что все это – подлинные события, а не плод вашей богатой фантазии.

– Нет, нет, все – чистая правда, никакого вымысла. Да и наш с вами приятель, инспектор Джепп из Скотленд-Ярда, может подтвердить каждое мое слово. Тем более что и узнал я эту историю как раз от него. Ну так слушайте, Гастингс. Где-то месяцев шесть назад в США из Государственного департамента украли некие секретные документы, касающиеся обороны побережья. Любое правительство – да хоть бы Япония, к примеру, – с радостью отвалило бы солидный куш за эти бумаги. Подозрения тогда пали на одного молодого человека, Луиджи Валдарно, по происхождению итальянца, он занимал какую-то мелкую должность в Госдепе. Никто бы и не вспомнил о нем, если бы он не исчез в то же время, что и бумаги. Действительно ли он украл документы или нет, навсегда останется тайной, только спустя два дня его нашли в Нью-Йорке, в Ист-Сайде, с пулей в голове. Бумаг при нем не обнаружили. Уже позже стало известно, что Луиджи Валдарно какое-то время встречался с мисс Эльзой Хардт, молоденькой певицей, которая совсем недавно стала выступать с концертами. Жила она в Вашингтоне, снимала квартиру вместе с братом. Собственно говоря, о ее прошлом ничего не известно, и никто ею бы не заинтересовался, если бы она не исчезла так же таинственно, как и Валдарно, причем в то же самое время. У полиции были основания полагать, что она состояла в связи с неким международным шпионом, выполнявшим самые разные гнусные поручения своих хозяев. Американские секретные службы сбились с ног в надежде выследить ее. В то же самое время в поле их зрения попал один японец, живший в Вашингтоне. Теперь уже никто не сомневается, что, когда Эльза Хардт, обнаружив за собой слежку, заметала следы, она кинулась за помощью именно к нему. Две недели назад он спешно выехал в Англию. Следовательно, у нас с вами есть веские основания полагать, что и Эльза Хардт сейчас здесь. – Помолчав немного, Пуаро вдруг неожиданно мягко добавил: – Послушайте описание мисс Хардт. Думаю, Гастингс, это будет вам интересно: рост пять футов семь дюймов, глаза голубые, волосы рыжевато-каштановые, изящное телосложение, нос прямой, особых примет нет.

– Миссис Робинсон, – ахнул я.

– Ну что ж, и такое возможно, конечно, – задумчиво промолвил Пуаро. – Кроме того, я узнал, что какой-то смуглый мужчина, с виду иностранец, только сегодня утром наводил справки о квартире №4. Поэтому, mon ami, я предлагаю вам на этот раз изменить своим привычкам, а именно – пожертвовать возможностью сладко проспать до утра, присоединиться ко мне и провести всю ночь в квартире под нами. Разумеется, прихватив с собой ваш замечательный револьвер!

– Конечно! – с энтузиазмом вскричал я. – Когда отправляемся?

– В полночь. Это так романтично – совсем в вашем духе, Гастингс. И в то же время вполне соответствует нашим планам. Думаю, до этого времени ничего не произойдет.

Итак, ровно в полночь мы осторожно забрались в подъемник и бесшумно спустились на третий этаж. Благодаря ловким рукам Пуаро, заблаговременно позаботившегося обо всем, дверцы, ведущие в кухню, распахнулись перед нами, стоило лишь дотронуться до них, и через минуту мы уже были внутри. Из кладовки мы на цыпочках прокрались в кухню, где и расположились со всеми удобствами – устроившись в креслах напротив открытой настежь входной двери.

– Теперь остается только ждать, – удовлетворенно вздохнул Пуаро, прикрывая глаза.

Что же касается меня, то с моим нетерпеливым характером ждать – настоящая пытка. Больше всего на свете я боялся уснуть. Время, казалось, текло бесконечно. И когда мне показалось, что я просидел в этом кресле никак не меньше суток (а на самом-то деле, как выяснилось позже, прошло всего лишь час с четвертью), вдруг моего слуха коснулся легкий скрежет. Пуаро осторожно тронул меня за руку. Я встал, и мы с ним бесшумно двинулись в сторону прихожей. Звук, который я слышал, явно доносился оттуда. Губы Пуаро прижались к моему уху.

– Он снаружи, за дверью. Пытается взломать замок. Когда я дам знак, но не раньше, прыгайте на него и хватайте, поняли? Только осторожно, у него может оказаться нож.

Вдруг скрежет прекратился, что-то негромко скрипнуло, в коридоре появился маленький кружок света и медленно пополз по полу. Впрочем, он тут же погас, и дверь бесшумно отворилась. Мы с Пуаро, затаив дыхание, прижались к стене. Я услышал чье-то приглушенное сопение, потом слабое дуновение, и неясная тень мелькнула мимо меня. Крошечный фонарик вдруг вспыхнул снова, и в ту же секунду Пуаро прошипел мне в ухо: «Вперед!»

Мы действовали одновременно. Пуаро с быстротой молнии накинул незнакомцу на голову легкий шерстяной платок, лишив его возможности что-либо увидеть, в то время как я заломил ему руки за спину. Все произошло быстро и бесшумно. Пальцы мужчины разжались, и на пол, звякнув, упал небольшой нож. Пуаро сдвинул повязку с его глаз и туго завязал рот, чтобы он не смог издать ни звука, а я извлек свой револьвер и демонстративно повертел у него перед глазами, чтобы негодяй сразу понял, что всякое сопротивление бесполезно. Надо отдать ему должное – он тут же прекратил вырываться. Пуаро, привстав на цыпочки, что-то шепнул ему на ухо. Помедлив немного, тот в ответ кивнул. Махнув рукой на дверь, Пуаро двинулся вперед. Наш пленник все так же молча и покорно последовал за ним, а завершал шествие я с пистолетом в руке. Когда вся наша троица оказалась на улице, Пуаро обернулся ко мне:

– Там за углом ждет такси. Давайте мне пистолет, Гастингс. Думаю, больше он не понадобится.

– А если этот мерзавец попытается сбежать?

– Не попытается.

Через пару минут я вернулся в такси. Шарф, прикрывавший нижнюю часть лица незнакомца, сполз на грудь, и я в удивлении воззрился на него.

– Послушайте, ведь это же не японец! – вытаращив глаза, воскликнул я.

– Наблюдательность всегда была вашей сильной стороной, мой дорогой Гастингс! Ничто не ускользнет от вашего зоркого глаза! Само собой, это не японец. Как вы сами можете убедиться, этот человек – итальянец.

Мы уселись в такси, и Пуаро дал водителю адрес. Насколько я помню, где-то в Сент-Джонс-Вуд. К тому времени в голове у меня все перемешалось. Спрашивать у Пуаро, куда мы едем, мне не хотелось, тем более в присутствии нашего пленника, и я сидел молча, ломая себе голову в тщетной надежде догадаться, что же происходит.

Такси остановилось напротив небольшого домика, стоявшего в стороне от дороги. Припозднившийся прохожий, слегка под хмельком, медленно брел по тротуару и чуть было не повздорил с Пуаро, который имел неосторожность резко сказать ему что-то вполголоса, но что именно, я не расслышал. Мы все трое вышли из машины и поднялись на крыльцо. Пуаро, дернув шнурок висевшего над дверью колокольчика, отступил в сторону. Мы подождали несколько минут – никакого ответа. Пожав плечами, Пуаро попробовал еще раз, потом, нажав кнопку, несколько секунд звонил не переставая.

Вдруг зажегся висевший над крыльцом фонарь. Было слышно, как в двери повернулся ключ, и кто-то осторожно приоткрыл ее.

– Какого дьявола вам тут нужно? – недовольно спросил хриплый мужской голос.

– Мне нужен доктор. Моя жена внезапно заболела. Ей очень плохо.

– Нет здесь никакого доктора.

Мужчина уже приготовился захлопнуть дверь перед самым нашим носом, но Пуаро ловко сунул ногу в щель. К моему глубочайшему изумлению, он вдруг принялся коверкать слова и превратился в совершенную пародию на разъяренного француза.

– Что? Что вы сказали? Как это – нет доктора?! Я вызову полицию! Вы должны идти со мной! Я стану стоять... звонить... стучать... весь ночь!

– Мой дорогой сэр... – Дверь немного приоткрылась. Мужчина в теплом домашнем халате и шлепанцах шагнул на крыльцо с явным намерением утихомирить разбушевавшегося Пуаро, и я заметил, как он тревожно огляделся по сторонам.

– Я позову полиция!

Пуаро с решительным видом спустился с крыльца.

– Нет, нет, не надо! Бога ради, не надо! – испуганно взмолился мужчина и бросился за ним.

Пуаро вдруг ловко отпихнул его в сторону, и тот, не удержавшись, скатился вниз. В следующую минуту мы втроем гурьбой промчались мимо него и, влетев в дом, поспешно заперли за собой дверь.

– Быстро! Сюда, за мной! – скомандовал Пуаро. Бросившись в ближайшую комнату, он поспешно включил свет. – Вы, – он ткнул пальцем в нашего недавнего пленника, – прячьтесь, скорее!

– Си, сеньор! – пробормотал итальянец, торопливо кинувшись к окну, и через мгновение тяжелые бархатные портьеры с мягким шорохом задвинулись, надежно отгородив его от остального мира.

Как раз вовремя. Не успел он затаиться за ними, как в комнату, где мы были, вихрем ворвалась женщина. Высокая, с рыжевато-каштановыми волосами, она была очень хороша собой. Пурпурно-алое кимоно прекрасно обрисовывало ее изящную фигуру.

– Где мой муж? – испуганно вздрогнув, воскликнула она. – Кто вы такие?

Пуаро шагнул вперед и отвесил ей галантный поклон.

– Очень надеюсь, мадам, что супруг ваш не слишком пострадает от холода. Слава богу, я успел заметить, что у него на ногах шлепанцы, да и халат тоже, как мне показалось, достаточно теплый.

– Кто вы?! И что вы все делаете в моем доме?

– Ваша правда, мадам, никто из нас не имел счастья быть вам представленным. Что весьма прискорбно, уверяю вас, особенно если учесть, что один из нас специально прибыл из Нью-Йорка с одной лишь целью – познакомиться с вами.

При этих словах шторы распахнулись и из-за них, как чертик из табакерки, выскочил итальянец. К моему ужасу, я заметил у него в руке мой собственный пистолет, который этот растяпа Пуаро, вне всякого сомнения, обронил в такси.

Женщина, испуганно взвизгнув, повернулась и кинулась к двери, но Пуаро успел заступить ей дорогу.

– Пустите меня! – истошно завопила она. – Он меня убьет!

– Кто из вас, ублюдки, замочил Луиджи Валдарно?! – хрипло прорычал итальянец, судорожно сжимая в огромной лапище пистолет и тыкая им поочередно в каждого из нас. Никто не издал ни звука. Мы едва осмеливались дышать.

– Боже милостивый, Пуаро, какой ужас! Надо как-то ему помешать, не то он всех нас перестреляет! – испуганно крикнул я.

– Вы весьма обяжете меня, Гастингс, если на какое-то время воздержитесь от вскриков и восклицаний. Поверьте, наш приятель не станет ни в кого стрелять без моего разрешения!

– Небось уверены в этом, да? – проворчал итальянец, осклабившись в жуткой усмешке, от которой холод змейкой пополз у меня по спине.

С меня было достаточно. Я прикусил язык, но женщина, вспыхнув, повернулась к Пуаро:

– Что вам от меня нужно?

Пуаро опять склонился в изысканном поклоне:

– Не думаю, что имеет смысл угрожать вам, мадам, – вы ведь и сами это знаете, не так ли? Тем более если ваше имя – Эльза Хардт.

Быстрым движением женщина сбросила на пол огромную игрушку – черного бархатного кота. Под ним оказался телефон.

– Отдерите подкладку, и увидите их. Они там.

– Умно, – с явным одобрением в голосе пробормотал Пуаро. Он отошел от двери. – Что ж, позвольте пожелать вам доброго вечера, мадам. И советую вам исчезнуть, не теряя ни минуты, пока я попридержу вашего приятеля из Нью-Йорка.

– Проклятый осел! – прорычал верзила итальянец.

Все произошло настолько быстро, что я глазом моргнуть не успел. Женщина кинулась бежать. А он, вскинув пистолет, быстрым движением направил его ей в спину и спустил курок в ту самую секунду, когда я навалился на него сзади. Но вместо выстрела раздался лишь безобидный щелчок, а вслед за ним – голос Пуаро, в котором явственно прозвучал мягкий упрек:

– Эх, Гастингс, Гастингс... как это дурно с вашей стороны – никогда не доверять старому другу! Неужели вы могли подумать, что я позволю даже вам бродить по Лондону с заряженным пистолетом в кармане? Да никогда в жизни! Впрочем, это касается и вас, mon ami, – добавил он, обращаясь к огромному итальянцу. Глядя на Пуаро выпученными глазами, тот тяжело и хрипло дышал, словно насмерть загнанная лошадь. А маленький бельгиец продолжал мягко отчитывать его, будто непослушного ребенка: – Неужели вы не понимаете, какую услугу я вам только что оказал? Не понимаете? Жаль. А ведь я только что, можно сказать, избавил вас от петли. Застрели вы ее – и вздернули бы вас за милую душу. Но не печальтесь, друг мой, ваша дама никуда от нас не денется. Дом оцеплен, так что она попадет прямехонько в руки полиции. Какая приятная и успокаивающая мысль, верно? Да, да, теперь можете уйти. Будьте только очень осторожны... очень. Я... Ах, он уже ушел! А мой старый друг Гастингс смотрит на меня взглядом, полным горького упрека! Но ведь это так просто! Неужели вы сами не догадались? С первой минуты это просто бросалось в глаза – из сотен желающих снять эту самую квартиру №4 в Монтегю-Мэншенс почему-то посчастливилось лишь нашим новобрачным Робинсонам. Почему, спросите вы? Почему именно они? Что в них было такого, что выделяло их среди других подобных им пар? Достаточно лишь взглянуть на них. Внешность! Да, конечно, хотя и не только она. Тогда, значит, их фамилия!

– Но что такого необычного в фамилии Робинсон? – изумленно вскричал я. – Она встречается почти повсеместно. Совершенно обычная фамилия.

– А! Абсолютно верно, Гастингс, – вот в этом-то все и дело! Смотрите, как все было. Эльза Хардт со своим мужем или братом, или кто он там был на самом деле, бежит из Нью-Йорка и приезжает в Лондон. Здесь, назвавшись мистером и миссис Робинсон, они снимают квартиру. И вдруг узнают, что члены одного из тайных обществ – назовите их как угодно: мафия, каморра, – к которому принадлежал и покойный Луиджи Валдарно, напали на их след и вот-вот явятся сюда. Что же они делают? План, который пришел им в голову, прост и уже потому гениален. К тому же, учтите, преследователи не знают их в лицо. Это их шанс, и они великолепно смогли воспользоваться им. Первым делом они предлагают эту квартиру по смехотворно низкой цене. Зная, что в Лондоне тысячи и тысячи молодых пар сбиваются с ног в поисках недорогой квартиры, можно не сомневаться, что среди них непременно окажется чета по фамилии Робинсон. А может, и не одна. Так что это только вопрос времени. Любопытства ради как-нибудь на досуге откройте телефонный справочник Лондона и убедитесь сами, сколько в нашей столице людей, которые носят эту фамилию. Так что наша очаровательная рыжеволосая миссис Робинсон рано или поздно должна была появиться. И она приходит и, к своей радости, снимает квартиру. Что же должно было произойти? Смотрите – в Лондоне появляется мститель. Ему известны имя и адрес будущей жертвы. И он наносит удар! Итак, все кончено – месть свершилась! И мисс Эльзе Хардт в который раз счастливо удалось бы спасти свою шкуру! А кстати, Гастингс, вы у меня в долгу, друг мой! И уплатить его можете, лишь представив меня настоящей миссис Робинсон – этому восхитительному созданию! Боже, что подумают наши новобрачные, когда узнают, какой жуткой западней оказалось их уютное гнездышко! Ну а теперь нам с вами пора возвращаться, Гастингс. Ага, если не ошибаюсь, вот и наш приятель Джепп вместе со своими коллегами.

Чья-то властная рука выбила на двери барабанную дробь.

– Но как вам удалось раздобыть этот адрес? – спросил я, вслед за Пуаро выходя из комнаты. – О, конечно, понимаю! Скорее всего, вы просто выследили первую миссис Робинсон, когда она выходила из квартиры!

– Ну, слава богу, Гастингс! Счастлив за вас, милый друг, наконец-то вы решились воспользоваться своими серыми клеточками! А теперь маленький сюрприз для нашего друга Джеппа.

Бесшумно приоткрыв дверь, он высунул в щель голову огромного бархатного кота и душераздирающе замяукал.

Инспектор Скотленд-Ярда, который вместе со своим напарником стоял на крыльце, от неожиданности подскочил на месте.

– Господи, да ведь это Пуаро со своими дурацкими шуточками! – возопил он, когда над кошачьей головой появилась улыбающаяся физиономия Пуаро. – Чем заниматься черт знает чем, лучше бы впустили нас в дом!

– Ну как, вам удалось взять наших друзей?

– Да, все птички попались в клетку. Но, увы, у них при себе ничего нет!

– Понимаю. Ну что ж, входите, попробуйте поискать здесь. Ах да, прежде чем мы с Гастингсом вас покинем, мне бы хотелось прочитать вам маленькую лекцию по истории. А предметом ее будет обычная домашняя кошка и ее привычки.

– Ради всего святого, вы что, совсем спятили?!

– Кошка, – не обращая на него ни малейшего внимания, невозмутимо начал Пуаро, – весьма почиталась еще древними египтянами. До сих пор считается, что если черная кошка перебежала вам дорогу, то впереди вас ждет удача. И вот, мой милый Джепп, сегодня этот кот, так сказать, перешел вам дорогу. И хотя в вашей стране, насколько мне известно, считается не совсем приличным обсуждать вслух все то, что, так сказать, находится внутри каждого из нас, все же я очень советую вам поинтересоваться... хм... потрохами этого животного. Точнее говоря, тем, что находится у него за подкладкой.

Ахнув от неожиданности, второй мужчина, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу рядом с Джеппом, вдруг молниеносно выхватил игрушку из рук ошеломленного Пуаро.

– Ах да, я же забыл вас представить, – спохватился инспектор, – мосье Пуаро, перед вами мистер Берт из США. Служба разведки и контрразведки.

Но американец не слышал его. Умелые пальцы поспешно обшарили мягкую игрушку, и не прошло и нескольких секунд, как он обнаружил то, что искал. От радости язык отказывался ему повиноваться. Какое-то время он мог только тупо таращиться на то, что держал в руках. Наконец он огромным усилием воли взял себя в руки и повернулся к нам.

– Рад познакомиться, – прохрипел мистер Берт.

Часть 4

УБИЙСТВО В ХАНТЕРС-ЛОДЖ

I

– В конце концов, – слабым голосом пробормотал Пуаро, – все возможно... даже то, что на этот раз я и не умру.

Поскольку это замечание исходило от выздоравливающего после тяжелого гриппа, я воспринял его с нескрываемым одобрением. Первым заболел я. Не успел я встать на ноги, как пришел черед Пуаро. Теперь он сидел в постели, обложенный со всех сторон подушками, с головой, замотанной шерстяной шалью, и маленькими глотками потягивал какой-то отвратительный отвар, который я изготовил своими руками по его собственному рецепту. Взгляд Пуаро с нескрываемым удовольствием прошелся по длинному ряду бутылочек с лекарствами, аккуратной шеренгой выстроившихся на каминной полке.

– Да, да, – продолжал мой друг, – скоро я снова стану самим собой, великим Эркюлем Пуаро, грозой преступников! Отметьте для себя, mon ami, что даже «Светские сплетни» уделили мне подобающее место на своих страницах! Немного, правда, но... Где же газета? Ах вот она. Слушайте:

«Преступники, мошенники, пришел ваш час! Веселитесь, ибо Эркюль Пуаро... а он, уж вы мне поверьте, настоящий Геркулес!.. наш любимец, баловень публики, не может сейчас схватить вас за шиворот! А знаете почему? А потому, что он лежит в постели с самым обыкновенным гриппом!»

Я рассмеялся:

– Что ж, поздравляю вас, Пуаро. Вы становитесь одним из столпов общества. И к тому же вам повезло – насколько мне известно, пока вы валялись в постели, вы не упустили ничего интересного.

– Вы правы. Те несколько случаев, от которых я вынужден был отказаться, были пустяковыми. Ничуть о них не жалею.

Дверь приоткрылась, и заглянула наша хозяйка:

– Там внизу джентльмен. Говорит, что должен увидеть вас, мосье Пуаро, или вас, капитан. Похоже, он чем-то очень взволнован, бедный! А выглядит как настоящий джентльмен. Я принесла вам его карточку. – Она протянула мне поднос, на котором лежала визитка.

– Мистер Роджер Хаверинг, – прочитал я.

Пуаро кивком нетерпеливо указал мне на книжную полку. Повинуясь, я послушно достал с нее толстенный том справочника «Кто есть кто» и подал ему. Выхватив его у меня из рук, Пуаро нетерпеливо зашелестел страницами.

– Второй сын пятого барона Виндзора. Женился в 1913-м на Зое, четвертой дочери Вильяма Крабба.

– Хм... – протянул я, – что-то припоминаю... по-моему, это та девушка, что играла в «Фриволити», только в те времена она называла себя Зоя Каррисбрук. Потом, кажется, писали, что она вышла замуж за какого-то молодого человека. Это случилось незадолго до начала войны.

– Тогда, Гастингс, может быть, вам будет интересно спуститься вниз и послушать, что там за проблема у нашего друга? Да, и принесите ему мои извинения, хорошо?

Роджер Хаверинг оказался довольно приятным с виду щеголеватым мужчиной лет сорока. Лицо его, однако, выглядело осунувшимся, и вообще весь вид свидетельствовал о том, что он чем-то сильно встревожен.

– Капитан Гастингс? Насколько я понимаю, вы работаете вместе с мосье Пуаро? Я приехал уговорить его сегодня же отправиться вместе со мной в Дербишир. Это очень важно.

– Боюсь, это невозможно, – ответил я. – Мосье Пуаро нездоров – лежит в постели. У него грипп.

Лицо его потемнело.

– Боже мой, какой неожиданный удар!

– Неужели дело, из-за которого вы приехали к нему, настолько серьезно?

– О господи, ну конечно! Мой дядя, мой единственный и самый лучший друг, прошлой ночью был предательски убит!

– Здесь, в Лондоне?

– Нет, в Дербишире. Я тогда находился в городе. Рано утром получил телеграмму от жены. И сразу же бросился к вам – умолять мосье Пуаро взяться за расследование этого ужасного дела!

Вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль.

– Простите, – сказал я, торопливо вставая с кресла, – я на минутку. Надеюсь, вы извините меня.

Я ринулся наверх и в нескольких словах объяснил Пуаро, в чем дело. Не успел я закончить, как он уже обо всем догадался.

– Понимаю, друг мой. Вы хотите сами туда поехать, не так ли? Что ж, почему бы и нет? Мы столько лет проработали вместе, что вы должны были отлично усвоить мои методы. Единственное, о чем я прошу, – это каждый день посылать мне детальные отчеты обо всем и неукоснительно следовать моим инструкциям, а я буду связываться с вами по телеграфу.

Конечно, я с радостью согласился.

II

Часом позже я уже сидел рядом с мистером Хаверингом в вагоне первого класса Мидландской железной дороги, который стремительно уносил нас от Лондона.

– Прежде всего, капитан Гастингс, вы должны понять, что Хантерс-Лодж, куда мы направляемся и где, собственно, и случилась трагедия, всего-навсего крошечный охотничий домик, затерянный в самом сердце дербиширских болот. Наш собственный дом неподалеку от Ньюмаркета, а на сезон мы обычно возвращаемся в Лондон и снимаем там квартиру. В Хантерс-Лодж постоянно живет экономка. На нее можно положиться – даже в том случае, если нам случается неожиданно нагрянуть туда на уик-энд, в доме есть все необходимое. Ну и конечно, на охотничий сезон мы всегда привозим с собой слуг из Ньюмаркета. Мой дядя, мистер Харрингтон Пейс (может быть, вы знаете, что моя мать была урожденной мисс Пейс из Нью-Йорка), последние три года предпочитал жить с нами. Он никогда не ладил ни с моим отцом, ни со старшим братом. А то, что я в нашей семье тоже играл роль в некотором смысле слова «паршивой овцы», как я подозреваю, только укрепило и без того сильную любовь, которую он всегда питал ко мне. Признаюсь, денег у меня немного, а дядюшка всегда был человеком состоятельным, поэтому все расходы по хозяйству оплачивал он. И хотя, между нами, характер у него не сахар, ужиться с ним было можно. Мы втроем неплохо ладили все эти годы. Но вот дня два назад дядюшка, устав от шумной городской жизни и ее развлечений, предложил уехать в Дербишир, отдохнуть немного. Жена дала телеграмму нашей экономке миссис Миддлтон, и в тот же самый вечер мы уехали в Хантерс-Лодж. Вчера вечером дела призвали меня в Лондон, но моя жена вместе с дядей остались за городом. А сегодня рано утром я получил телеграмму. – И он протянул ее мне:

«Приезжай немедленно дядя Харрингтон убит прошлой ночью постарайся привезти хорошего детектива в любом случае приезжай обязательно

Зоя».

– Стало быть, подробности вам пока неизвестны?

– Нет. Думаю, обстоятельные отчеты будут в вечерних газетах. Ну а полиция, скорее всего, уже на месте.

Было около трех, когда поезд остановился на крошечной станции Элмерс-Дейл. Нас уже ожидала машина. Еще пять миль – и вот перед нами небольшой домик из серого камня, а вокруг – необозримое море торфяных болот.

– Пустынное местечко. – Я поежился. Непонятно почему, но мне вдруг стало не по себе.

Хаверинг угрюмо кивнул:

– Постараюсь избавиться от него как можно скорее. Снова жить здесь... упаси боже!

Открыв калитку, мы медленно побрели по узкой дорожке ко входу в дом, когда вдруг тяжелая дубовая дверь распахнулась и знакомая фигура двинулась нам навстречу.

– Джепп! – ахнул я.

Поприветствовав меня дружелюбной ухмылкой, инспектор Скотленд-Ярда Джепп повернулся к моему спутнику:

– Мистер Хаверинг, я полагаю? Меня прислали из Лондона расследовать это дело. Если не возражаете, я хотел бы побеседовать с вами, сэр.

– Но моя жена...

– Я уже имел удовольствие видеть вашу супругу, сэр... и экономку тоже. Поверьте, это не займет много времени, поскольку я уже успел все здесь осмотреть и мне нужно как можно скорее вернуться в деревню.

– Я пока что и понятия не имею, что здесь...

– Конечно, конечно, – успокаивающе поддакнул Джепп, – надолго я вас не задержу. Всего лишь парочка вопросов – и вы свободны. Кстати, мы с капитаном Гастингсом старые друзья, он пойдет в дом, предупредит ваших домочадцев, что вы вернулись. А между прочим, Гастингс, где же наш коротышка? Неужто вы не захватили его с собой?

– Лежит в постели с гриппом.

– Да ну?! Жаль, очень жаль. И стало быть, вы тут один – ну просто-таки как телега без лошади!

У меня хватило выдержки промолчать. Безропотно проглотив очередную идиотскую шуточку Джеппа, я направился к дому. Пришлось позвонить в дверь, поскольку инспектор умудрился захлопнуть ее за собой. Подождав минуту-другую, я оказался лицом к лицу с немолодой женщиной, одетой во все черное.

– Мистер Хаверинг сейчас будет, – объяснил я. – Его задержал инспектор. Я приехал вместе с ним из Лондона, чтобы принять участие в расследовании. Может быть, вы будете так добры рассказать, что произошло в ту ужасную ночь?

– Входите, сэр, входите. – Она хлопотливо прикрыла за мной дверь, и мы оказались в плохо освещенной прихожей. – Это случилось как раз после обеда, сэр. Я хочу сказать, после обеда пришел тот человек. Он сказал, что хочет, дескать, повидаться с мистером Пейсом. А акцент у него был ну точь-в-точь как у самого мистера Пейса. Я и решила, что не иначе это его приятель, из Америки, значит, вот и провела его в оружейную, а потом побежала доложить мистеру Пейсу, сэр. Правда, он не сказал мне, как его зовут, что было, конечно, немножко странно. Во всяком случае, теперь мне так кажется. Так вот, доложила я, значит, мистеру Пейсу, что его спрашивают, а по лицу его вижу, что чудно ему это. Вроде как не ждал он никого. Все ж встал он и говорит хозяйке: «Извини, Зоя, пойду узнаю, что от меня нужно этому человеку», – ну и спустился, значит, в оружейную, а я вернулась на кухню. И вдруг слышу громкие голоса, будто ссорятся они, значит. Тогда я прокралась на цыпочках в прихожую и слушаю. А тут и хозяйка сверху спустилась – тоже встревожилась, значит. Стоим мы, слушаем, и тут вдруг как грохнет выстрел! Батюшки-светы, и вслед за ним тишина... просто мертвая, сэр! Мы с ней обе побежали в оружейную, дергаем дверь, а она заперта. Решили заглянуть в окно, а оно-то открытое. Смотрим мы – а там на полу, весь в крови и с пулей в голове, мистер Пейс.

– А что же тот человек? Куда он делся?

– Должно быть, выскочил в окно, сэр, не иначе. Еще до того, как мы подоспели.

– Ну а потом?

– Миссис Хаверинг послала меня за полицией. А это пять миль отсюда, сэр. Вот, значит, привела я их, а констебль ихний, так он, сэр, даже на ночь у нас остался. А уже утром, сэр, к ним на подмогу прислали человека из самого Скотленд-Ярда.

– А как выглядел тот человек?

Экономка задумалась:

– Средних лет, сэр, в общем, немолодой. И еще я припоминаю, что у него была черная борода. Одет он был в легкий плащ. Но, кроме того, что говорил он с американским акцентом, мне как-то больше ничего не бросилось в глаза.

– Понимаю. Скажите, не могу ли я переговорить с миссис Хаверинг?

– Она наверху, сэр. Передать ей, что вы хотите ее видеть?

– Будьте так добры. Скажите, что мистер Хаверинг сейчас разговаривает с инспектором Джеппом и что джентльмен, которого он привез из Лондона, очень хочет побеседовать с ней как можно скорее.

– Хорошо, сэр.

Я сгорал от нетерпения немедленно выяснить, что же произошло. У Джеппа передо мной было добрых два часа форы. Но то, что он собирался уехать, вселяло в меня надежду догнать, а может, и обогнать его.

Миссис Хаверинг не заставила себя ждать. Прошло всего несколько минут, как за экономкой захлопнулась дверь, и я услышал легкие шаги на лестнице. Подняв голову, я увидел спускавшуюся ко мне молодую прелестную женщину. Ярко-красный пуловер выгодно подчеркивал изящество ее по-мальчишески стройной фигуры. Темные густые волосы украшала такого же цвета маленькая кожаная шляпка. Даже происшедшая так недавно трагедия была бессильна скрыть брызжущую через край энергию молодости.

Я представился, и она понимающе кивнула в ответ:

– Конечно, я не раз слышала и о вас, и о вашем знаменитом коллеге мосье Пуаро. Вы ведь вместе с ним порой творили настоящие чудеса, не так ли? Как это предусмотрительно со стороны мужа – сразу же обратиться к вам! Вы хотите о чем-то спросить меня? Понимаю, это ведь самый простой и быстрый способ разобраться в том, что произошло в ту кошмарную ночь.

– Спасибо, миссис Хаверинг. Итак, приступим. В котором часу в вашем доме появился тот человек?

– Должно быть, незадолго до того, как пробило девять. Мы только что пообедали и сидели за кофе и сигаретами.

– А ваш муж уже уехал в Лондон?

– Да. Он отправился поездом 6:15.

– Он взял машину или отправился на станцию пешком?

– Видите ли, мы оставили свою машину в городе. Пришлось вызвать такси из Элмерс-Дейл.

– Скажите, как вам показалось, мистер Пейс был в хорошем настроении?

– Вполне. Я бы сказала, совершенно такой же, как всегда.

– А теперь попрошу вас как можно подробнее описать того мужчину.

– Боюсь, тут я вряд ли смогу вам помочь, я-то ведь его не видела. Миссис Миддлтон провела его сразу в оружейную, а потом отправилась доложить дяде о его приезде.

– И что на это сказал ваш дядя?

– Мне показалось, он встревожился, но тут же встал и пошел за ней. Прошло всего минут пять, и я услышала их сердитые голоса. Они говорили очень громко, будто ссорились. Я выбежала в прихожую и чуть было не столкнулась с миссис Миддлтон. И тут прогремел выстрел. Дверь оружейной была заперта на ключ, поэтому нам с ней пришлось обежать дом, и только там мы увидели открытое окно. Конечно, это заняло какое-то время, поэтому убийца, к сожалению, успел убежать. Мой бедный дядя... – голос ее предательски дрогнул, – лежал на полу с простреленной головой! Я тут же послала миссис Миддлтон за полицией. Поверьте, капитан Гастингс, я вела себя очень осторожно: ни к чему не притрагивалась, так что все в комнате осталось точно так же, как было.

Я одобрительно кивнул.

– Не знаете ли, из какого оружия был убит ваш дядя?

– Что ж, об этом нетрудно догадаться, капитан Гастингс. На стене в оружейной висела пара пистолетов, принадлежащих моему мужу. Один из них пропал. Я обратила внимание инспектора на этот факт, и он забрал второй пистолет с собой. Ну а когда удастся извлечь пулю, тогда, думаю, они установят наверняка, из чего стреляли.

– Могу ли я осмотреть оружейную?

– Пожалуйста. Полиция уже там закончила. И тело тоже уже унесли.

Она проводила меня на место трагедии. Как раз в эту минуту в дом вошел Хаверинг. Поспешно пробормотав извинения, жена бросилась к нему. Я понял, что дальнейшее расследование мне предстоит проводить в одиночку.

Что ж, признаюсь честно, результаты оказались обескураживающие. Во всех известных мне детективах сыщик непременно находит хоть какой-нибудь след. Здесь же, сколько я ни старался, мне не удалось обнаружить ничего, что дало бы мне ключ к разгадке, кроме разве что большого пятна крови на ковре в том самом месте, куда, как я понял, и упал убитый. Я обследовал все с величайшей скрупулезностью, даже несколько раз сфотографировал комнату небольшим фотоаппаратом, который предусмотрительно захватил с собой. Столь же тщательно я осмотрел землю под окном, но она оказалась просто-таки утрамбованной невероятным количеством ног, так что в конце концов я смирился с мыслью, что ничего там не найду. Да, похоже, я видел все, что можно. Поэтому я решил не терять времени зря, а отправиться прямиком в Элмерс-Дейл и побеседовать с Джеппом. Конечно, предварительно я зашел попрощаться с хозяевами и уехал на станцию на той же самой машине, которая и привезла нас сюда.

Джеппа я обнаружил в трактире «Мэтлок-Армс». Он собирался осмотреть тело и любезно согласился взять меня с собой. Покойный Харрингтон Пейс оказался невысоким, тощим, чисто выбритым мужчиной – словом, типичным американцем, по крайней мере с виду. Пуля попала ему в затылок. Судя по всему, стреляли с близкого расстояния.

– Отвернулся на минуту, – объяснил Джепп, – а тот схватил пистолет и выстрелил. Тот, что показала миссис Хаверинг, был заряжен, следовательно, и второй тоже. Просто уму непостижимо, что за штучки иной раз выкидывают, казалось бы, умные люди! Нет, подумать только: повесить на стену два заряженных пистолета.

– Ну и что вы думаете об этом деле? – спросил я, когда мы покинули это мрачное заведение.

– От вас скрывать не стану – вначале я заподозрил этого парня, Хаверинга. Да, да, – отмахнулся он, заметив, как я удивленно ахнул, – просто вы не в курсе, что в прошлом у Хаверинга не все чисто. Когда он еще парнишкой учился в Оксфорде, там произошла какая-то темная история – подпись его отца на чеке оказалась поддельной. Естественно, дело замяли. Да и сейчас он по уши в долгах, причем многие из них такого сорта, что узнай о них дядя – ему бы не поздоровилось. Ну и конечно, будьте уверены, что и завещание в его пользу. Короче, я подозревал в первую очередь его, поэтому-то и хотел побеседовать с ним до того, как он встретится с женой. Увы, то, что они рассказывают, совпадает до мельчайших деталей. Пришлось возвращаться на станцию и наводить справки – увы, и там ничего. Все в один голос твердят, что Хаверинг уехал поездом 6:15, а он приходит в Лондон только в 10:40. Сам он утверждает, что прямиком отправился в клуб. Мы, конечно, проверили – так оно и есть. Стало быть, Хаверинг никак не мог переодеться, приклеить бороду, а потом застрелить в девять часов вечера своего дядю!

– Ах да... борода! Ну конечно! А кстати, что вы о ней думаете?

Джепп лукаво подмигнул мне:

– Что-то уж очень быстро она выросла – буквально за те пять миль, что отделяют Элмерс-Дейл от Хантерс-Лодж. К слову, все американцы, кого я знал, были чисто выбриты. Впрочем, убийцу действительно в первую очередь стоит искать среди американских приятелей покойного мистера Пейса. Первым делом я поговорил с экономкой, потом – с ее хозяйкой. Обе говорят одно и то же. Жаль, очень жаль, что миссис Хаверинг не видела этого человека. Она неглупая женщина – наверняка заметила бы хоть что-нибудь, что навело бы нас на его след!

После этого я сел писать подробнейший отчет Пуаро. Однако, прежде чем отправить письмо, мне пришлось распечатать его, чтобы добавить кое-что еще.

Пулю удалось извлечь, и баллистическая экспертиза подтвердила, что она была выпущена из пистолета, идентичного тому, что висел на стене в оружейной. Далее, показания мистера Хаверинга о том, где он был и что делал в ту злополучную ночь, после тщательной проверки подтвердились до мельчайших деталей. Следовательно, у него имелось надежное алиби – он действительно приехал в Лондон вечерним поездом. И наконец, еще одна сенсационная новость! Некий горожанин, живущий в Илинге, в то самое утро торопился на станцию Рейлвей. Чтобы попасть туда, ему надо было пересечь пути. Так вот, тогда-то он и наткнулся на валявшийся на земле сверток в коричневой бумаге. Разумеется, он развернул его, и оказалось, что там пистолет. Перепугавшись, он принес находку в ближайший полицейский участок, и уже к вечеру выяснилось, что это именно тот, который мы ищем, – двойник пистолета, который вручила нам миссис Хаверинг. В обойме не хватало одной пули.

Все это я включил в свой отчет. На следующее утро – я еще не успел позавтракать – мне принесли ответ:

«Конечно же чернобородый мужчина никак не мог быть Хаверингом только вы или Джепп могли вообразить такое пришлите срочно приметы экономки что на ней надето то же самое относится и к миссис Хаверинг и не тратьте зря время фотографируя интерьеры тем более что снимки явно передержаны и никак не тянут на шедевр».

И телеграмма, и стиль Пуаро мне показались не в меру игривыми. Потом мне вдруг пришло в голову, что скорее всего мой больной друг просто завидовал – ведь я сейчас в самой гуще событий, веду расследование вместо него, тогда как сам Пуаро прикован к постели. А что до его требования подробно сообщить, как были одеты обе женщины, так это и вовсе нелепо! Как любому мужчине описать, во что была одета женщина, – поистине сизифов труд, однако с грехом пополам я справился и послал Пуаро ответ.

В одиннадцать прибыла еще одна телеграмма от Пуаро:

«Скажите Джеппу пусть арестуют экономку пока еще не поздно».

Совершенно сбитый с толку, я помчался с телеграммой к Джеппу. Он пробежал ее глазами, и челюсть у него отвисла:

– А котелок у него варит, у нашего друга Пуаро! Что ж, раз он так говорит, стало быть, в этом что-то есть. А ведь я едва обратил внимание на эту особу. Мне и в голову не могло прийти заподозрить ее, не говоря уж о том, чтобы арестовать, однако на всякий случай я приставил к ней «хвост». Что ж, пойдемте, Гастингс, потолкуем с этой дамочкой еще раз.

Однако опасения моего друга сбылись – мы опоздали. Миссис Миддлтон – тихая, немолодая особа, такая с виду незаметная, серенькая и респектабельная, будто бы растаяла в воздухе. Единственное, что нам удалось обнаружить, – это ее сундук. Но в нем не было ничего, кроме женской одежды. Ничего – никакой зацепки, чтобы установить, кто она такая и куда подевалась.

Пришлось отправиться к миссис Хаверинг. Увы, она знала немного.

– Я наняла ее всего недели три назад, когда уволилась миссис Эмери, наша прежняя экономка. Ее прислало к нам агентство миссис Селбурн – оно занимается наймом прислуги. Кстати, весьма уважаемая фирма. Все мои слуги оттуда. Миссис Селбурн направила мне нескольких женщин, но миссис Миддлтон понравилась больше всех – спокойная, симпатичная. К тому же у нее были превосходные рекомендации. Я тут же наняла ее и сообщила в агентство. Просто поверить не могу, что она замешана в этом преступлении. Такая милая, тихая женщина.

Вся эта история казалась совершенно загадочной. Конечно, ни у кого не было ни малейших сомнений в том, что эта неприметная женщина никак не могла застрелить мистера Пейса, поскольку в тот момент, когда прогремел выстрел, находилась в прихожей вместе с миссис Хаверинг, однако все были уверены, что она так или иначе каким-то образом связана с убийством. А иначе с чего бы она так неожиданно исчезла?

Сообщив обо всем Пуаро, я добавил, что готов съездить в Лондон и навести справки в агентстве миссис Селбурн.

Ответ не заставил себя ждать.

«Бесполезно запрашивать агентство почти наверняка они никогда не слышали о ней выясните как она добралась до Хантерс-Лодж когда появилась там впервые».

После телеграммы Пуаро туман еще больше сгустился. Ничего не понимая, я тем не менее послушался. Навести справки о машине было проще простого – их в Элмерс-Дейл можно было по пальцам пересчитать. В единственном гараже стояло два сильно потрепанных «Форда». На станции можно было нанять экипаж. Вот, собственно, и все, и ни один из них в интересующий нас день не ездил в Хантерс-Лодж. Пришлось обратиться к миссис Хаверинг. Она охотно рассказала, что заранее послала новой экономке деньги, вполне достаточные, чтобы приехать в Дербишир, а там нанять машину или экипаж до Хантерс-Лодж. Обычно на станции всегда стоит один из старых «Фордов» – на тот случай, если потребуется кого-то подвезти. Если учитывать тот небезынтересный факт, что и в день убийства никто на станции не заметил появления незнакомца как с бородой, так и без бороды, то поневоле напрашивается вывод, что убийца приехал на собственной машине, которая и ждала неподалеку на случай неожиданного бегства. Остается только предположить, что та же самая машина и привезла нашу таинственную экономку к новому месту службы. Кстати, наведенные в агентстве Селбурн справки только подтвердили мрачные прогнозы Пуаро. Никогда в их списках не было особы по имени Миддлтон. Да, они получили от достопочтенной миссис Хаверинг письмо с просьбой подыскать для нее экономку и даже послали ей на выбор несколько кандидаток. Когда же от нее пришел чек за услуги, к нему была приложена лишь короткая записка. Кого именно она выбрала, они не знали.

Обескураженный, я был вынужден в конце концов возвратиться в Лондон и обнаружил Пуаро в яркой до вульгарности пижаме, уютно устроившегося в кресле у камина. Он явно был рад моему возвращению и приветствовал меня с присущей ему экспансивностью.

– Гастингс, mon ami! Как я рад вас видеть! Ах, как же я скучал без вас! Удачно съездили? Небось набегались на пару со стариной Джеппом? Ну, теперь ваша душенька довольна – всласть наигрались в сыщика?

– Пуаро, – в отчаянии воскликнул я, – это сплошная загадка! Боюсь, тут мы бессильны!

– Да, похоже, что в этом деле нас вряд ли увенчают лаврами.

– Это верно. Дело – до безумия крепкий орешек.

– Ах вот вы о чем! Ну, это меня как раз не пугает. Такие орешки я щелкаю, как настоящая белка! Меня смущает другое. В конце концов, кто убил Харрингтона Пейса, я знаю и так.

– Вы знаете?! Боже, Пуаро, как же вам это удалось?

– Благодаря вашим исчерпывающим отчетам, мой друг, – именно они пролили свет на это дело. Судите сами. Итак, Гастингс, давайте разберем все, что нам известно, с самого начала и по порядку. Мистер Харрингтон Пейс, ныне покойный, был человеком весьма состоятельным. В случае его смерти все должно было перейти к племяннику – это первое. Второе – его племянник к тому времени был в долгу как в шелку, а следовательно, отчаянно нуждался в деньгах. И наконец, третье – этот самый племянник был, что называется, человеком, придерживающимся не самых строгих принципов.

– Но ведь уже доказано, что во время убийства Роджер Хаверинг находился в поезде, возвращаясь в Лондон.

– Совершенно верно. И поскольку точно известно, что уехал он из Элмерс-Дейл поездом 6:15, а мистера Пейса никак не могли убить раньше этого времени, если, разумеется, доктор, проводивший вскрытие, не ошибся в определении времени смерти, а я не думаю, что такое возможно, стало быть, мы можем определенно утверждать, что это не мистер Хаверинг застрелил своего дядю. Но вы, Гастингс, забыли про миссис Хаверинг!

– Позвольте, это невозможно! Абсурд! Когда прогремел выстрел, рядом с ней была экономка!

– Да, да, экономка. Которая исчезла!

– Ее найдут.

– Сомневаюсь, друг мой. Вообще говоря, есть в этой экономке нечто странное... я бы сказал, иллюзорное. Вы не согласны, Гастингс?

– Думаю, она сыграла свою роль, а затем сбежала, как было заранее условлено.

– И какова же была ее роль?

– Ну, скорее всего, сообщницы этого таинственного убийцы – мужчины с черной бородой.

– Нет, нет, вы ошибаетесь! Роль ее была совершенно иной, и вы только что, сами не догадываясь, упомянули об этом. Роль ее состояла в том, чтобы предоставить несокрушимое алиби миссис Хаверинг на то время, когда прозвучал выстрел. Только никто ее не найдет, mon ami, потому что ее попросту не существовало! Как сказал ваш великий Шекспир, «такого человека нет в природе».

– Это сказал Диккенс, – пробормотал я, с трудом скрывая улыбку. – Не понимаю, однако, что вы имеете в виду, Пуаро?

– А то, мой недогадливый друг, что до замужества Зоя Хаверинг была актрисой! Вы с Джеппом видели эту самую экономку в полумраке прихожей, вот она и осталась у вас в памяти некоей расплывчатой фигурой в черном – женщина средних лет, ничем не примечательная, с тихим, невыразительным голосом. А ведь ни вы, ни Джепп, ни даже местный констебль, которого она привела в Хантерс-Лодж, – словом, никто никогда не видел экономку и миссис Хаверинг одновременно! Это была детская игра для такой умной и талантливой женщины, как она. Под предлогом, что нужно доложить хозяйке, она спешила наверх, натягивала яркий пуловер и такую же яркую шляпку, к которой были приколоты каштановые локоны, а сбросив с себя все эти кричащие тряпки, снова становилась серенькой и незаметной экономкой. Еще мгновение – и старый грим смыт. Потом немного краски, наложенной умелой рукой, – и перед вами ослепительная Зоя Хаверинг со своим чистым, звонким голосом. Кто будет особенно разглядывать какую-то экономку? Да и к чему? С убийством ее как будто ничто не связывает. К тому же и у нее есть алиби.

– Но как же пистолет, который нашли в Илинге? Миссис Хаверинг попросту не могла бросить его там.

– Нет, нет, это уже дело рук Роджера Хаверинга, я уверен. И, однако, тут они совершили ошибку. Именно это и навело меня на подозрения. Если человек убивает кого-то в приступе гнева, сорвав со стены случайно попавшийся на глаза пистолет, он постарается избавиться от него как можно скорее и, уж конечно, не повезет с собой в Лондон. Для чего им это понадобилось – стало ясно с самого начала. Преступники хотели запутать следы, привлечь внимание полиции к месту где-нибудь подальше от Дербишира, заставить ее как можно скорее убраться из Хантерс-Лодж. Само собой, пистолет, который подобрали в Илинге, вовсе не тот, из которого был застрелен мистер Пейс. Роджер Хаверинг выстрелил из него, привез его в Лондон, прямо с вокзала отправился к себе в клуб, чтобы его алиби не вызывало ни малейших сомнений, а потом быстро съездил в Илинг и обратно – это заняло не более двадцати минут, – бросил сверток там, где бы его скоро заметили, и вернулся в Лондон. А это очаровательное создание, его жена, преспокойно застрелила мистера Пейса после обеда. Помните, ему выстрелили в затылок? И последний важный штрих – она перезарядила пистолет и вернула его на место. А потом хладнокровно и, надо признать, мастерски разыграла свою маленькую комедию.

– Невероятно! – пробормотал я, потрясенный до глубины души. – И все же...

– И все же это правда. Вне всякого сомнения, друг мой, это чистая правда. Но заставить эту необыкновенную парочку предстать перед судом будет куда труднее. Ну что ж, Джепп постарается сделать все возможное... Кстати, я послал ему подробнейший отчет об этом деле... Боюсь только, Гастингс, что в конце концов полиции придется предоставить их другому, высшему судье – Судьбе или Богу, как вам угодно.

– «Нечестивцы подобны вечнозеленому лавру», – процитировал я.

– До поры до времени, Гастингс, уж вы мне поверьте!

Все произошло именно так, как и предсказывал Пуаро. Джепп, хотя он нисколько не сомневался в правоте Пуаро, так и не смог собрать достаточных улик, чтобы посадить их на скамью подсудимых.

Колоссальное состояние мистера Пейса перешло в руки его убийц. И, однако, возмездие настигло их – спустя некоторое время я случайно прочел в газетах, что достопочтенные мистер и миссис Хаверинг были в числе погибших при авиакатастрофе самолета «Эйр-Франс», и подумал, что справедливость восторжествовала.

Часть 5

КРАЖА В МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ

I

– Бог ты мой, кражи облигаций в наше время стали прямо-таки стихийным бедствием! – заявил я как-то утром, отложив в сторону утреннюю газету. – Пуаро, а не оставить ли нам на время науку расследования и не заняться ли вплотную самим преступлением?

– Ну, mon ami, вы – как это у вас говорят? – напали на золотую жилу. Да вот взять хотя бы последний случай: облигации Либерти стоимостью миллион долларов, посланные Англо-шотландским банком в Нью-Йорк, самым таинственным образом были похищены прямо на борту «Олимпии». Ах, не страдай я mal de mer[69] и если бы еще этот восхитительный метод, который изобрел Лавержье, не занимал столько времени, – мечтательно заметил Пуаро, – ей-богу, я бы не утерпел и непременно отправился бы в плавание на одном из этих громадных лайнеров.

– Ну, еще бы, – с энтузиазмом подхватил я. – Говорят, некоторые из них – настоящие плавучие дворцы: плавательные бассейны, кинозалы, рестораны, теннисные корты, оранжереи с пальмами, – право, порой даже поверить трудно, что ты на борту корабля где-нибудь посреди океана!

– Что касается меня, Гастингс, то я-то как раз всегда точно знаю, что нахожусь на борту корабля, – уныло проворчал Пуаро. – К тому же все эти пустяки, о которых вы говорите с таким восторгом, мне глубоко безразличны. Я думал о другом. Вы только вообразите, сколько гениев путешествует таким образом, оставаясь неузнанными! На борту этих плавучих дворцов, как вы их только что назвали, можно встретить настоящую элиту, сливки преступного мира!

Я расхохотался:

– А я-то гадал, откуда такой энтузиазм! Не иначе как вы мечтаете скрестить шпаги с негодяем, укравшим облигации Либерти?

Разговор был прерван приходом нашей хозяйки.

– Мосье Пуаро, вас хочет видеть какая-то молодая дама. Вот ее визитная карточка.

На карточке была всего одна строчка – мисс Эсме Фаркуар. Пуаро, нырнув под стол, поднял смятый листок бумаги, аккуратно бросил его в корзинку для бумаг и только тогда попросил хозяйку проводить нашу посетительницу в гостиную.

Не прошло и минуты, как одна из самых очаровательных женщин, которых я когда-либо видел, переступила порог нашего холостяцкого жилища. На вид ей было не более двадцати пяти лет. Огромные карие глаза и изящная фигура произвели на меня неизгладимое впечатление. Одета она была на редкость элегантно, а ее манеры – безукоризненны.

– Прошу вас, садитесь, мадемуазель, – сказал Пуаро. – Это мой друг капитан Гастингс, который помогает мне в некоторых незначительных делах.

– Боюсь, что дело, с которым я сегодня пришла к вам, вряд ли можно отнести к числу незначительных, мосье Пуаро, – улыбнулась девушка, мило кивнув мне, прежде чем присесть. – Я почти уверена, что вы о нем уже слышали, – ведь о нем кричат все лондонские газеты. Я имею в виду ограбление на «Олимпии», когда были похищены облигации Либерти. – Должно быть, заметив, как вытянулось от удивления лицо Пуаро, она поспешно продолжила: – Вне всякого сомнения, вы гадаете, какое я имею отношение к делам Англо-шотландского банка. С одной стороны, я для них никто. Но с другой... о, с другой – их проблемы для меня – все! Видите ли, мосье Пуаро, я помолвлена с мистером Филиппом Риджвеем.

– Ага! А мистер Риджвей?..

– Он и отвечал за сохранность облигаций, как раз когда их украли. Конечно, пока что его никто и не думает подозревать, да и вообще его вины тут нет. И все же он ужасно переживает. А насколько мне известно, его дядя во всеуслышание объявил, что Филипп наверняка кому-нибудь проболтался об этих облигациях. Боюсь, все это будет иметь печальные последствия для его карьеры.

– А кто его дядя?

– Мистер Вавасур, один из генеральных директоров Англо-шотландского банка.

– Что ж... понятно. А теперь, мисс Фаркуар, не могли бы вы посвятить меня в подробности этого дела?

– С удовольствием. Как вы, должно быть, знаете, банк намеревался расширить свои кредиты в Америке. Для этой цели решено было переслать в Нью-Йорк облигации Либерти на сумму миллион долларов. Для выполнения этого ответственного поручения мистер Вавасур выбрал своего племянника, который к тому времени уже много лет занимал в банке весьма ответственную должность. К тому же он в курсе всех деталей банковских операций в Нью-Йорке. Вот и решили послать его. «Олимпия» должна была отплыть из Ливерпуля 23-го числа, поэтому облигации передали Филиппу только утром этого же дня. Вручили их ему мистер Вавасур и мистер Шоу – оба генеральных директора Англо-шотландского банка. Облигации пересчитали, положили в конверт и опечатали в его присутствии, а потом уже заперли в саквояж.

– Саквояж с обычным замком?

– Нет, мистер Шоу настоял на том, чтобы изготовили особый замок – его заказали у фирмы Хаббса. Насколько мне известно, Филипп уложил саквояж на дно сундука со своими вещами. Его похитили всего за несколько часов до того, как судно пришвартовалось в Нью-Йорке. Обыскали весь пароход сверху донизу, но безрезультатно. Такое впечатление, что облигации просто растворились в воздухе.

Пуаро скривился:

– Ну, похоже, все-таки не растворились, ибо, насколько мне известно, все они были проданы по частям буквально через полчаса после прибытия «Олимпии»! Что ж, думаю, теперь мне стоит потолковать с самим мистером Риджвеем.

– Я хотела предложить вам позавтракать со мной в ресторане «Чеширский сыр». Филипп тоже придет. Мы договорились встретиться с ним там, только он еще не знает, что я обратилась к вам за помощью.

Мы сразу же согласились, поймали такси и поехали туда.

Мистер Филипп Риджвей был уже там, когда мы вошли. Увидев свою невесту в обществе двоих незнакомых мужчин, он не мог скрыть своего удивления. Это был довольно привлекательный молодой человек, высокий и элегантный. На висках его уже чуть-чуть серебрилась седина, хотя с виду я никак не дал бы ему больше тридцати.

Подбежав к нему, мисс Фаркуар нежно положила руку ему на плечо.

– Прости, что взялась за дело, не посоветовавшись с тобой, Филипп, – воскликнула она. – Позволь представить тебе мосье Эркюля Пуаро, о котором мы оба столько слышали, и его друга капитана Гастингса.

Риджвей был потрясен.

– Конечно, я много слышал о вас, мосье Пуаро, – пожимая нам руки, пробормотал он, – но мне и в голову не могло прийти, что Эсме решится побеспокоить такого выдающегося человека по поводу... свалившегося на меня несчастья.

– Я нисколько не сомневалась, что ты не позволишь мне, Филипп, – опустив глаза, застенчиво объяснила мисс Фаркуар.

– И поэтому ты решила действовать за моей спиной, – сказал он с улыбкой. – Остается только надеяться, что, может быть, хотя бы мосье Пуаро удастся пролить свет на это загадочное дело. Потому что если честно, то у меня самого уже голова идет кругом от волнения... да и, признаюсь, от страха.

И в самом деле, лицо его было бледным и осунувшимся. Глубокие морщины на лбу и темные круги под глазами слишком ясно говорили о том, какой груз лег на плечи этого человека.

– Прежде всего, – задумчиво протянул Пуаро, – предлагаю позавтракать. Заодно и обсудим это дело. Подумаем, что тут можно предпринять. К тому же я бы хотел услышать всю эту историю из уст самого мистера Риджвея.

Нам принесли великолепный, сочный ростбиф и пудинг с почками. Пока мы наслаждались ими, Филипп Риджвей поведал нам о тех событиях, которые повлекли за собой исчезновение облигаций. Его рассказ до мельчайших подробностей совпал с тем, что мы уже услышали от мисс Фаркуар.

Едва он закончил, Пуаро тут же бросился в атаку:

– Мистер Риджвей, а что заставило вас предположить, что облигации украдены?

Молодой человек рассмеялся, но в смехе его чувствовалась горечь.

– Да ведь это просто бросается в глаза, мосье Пуаро. Не мог же я потерять их?! К тому же мой дорожный сундук стоял посреди каюты. Видимо, грабители пытались взломать замок, потому что он был в весь в царапинах и порезах, так что ошибиться я не мог.

– Но, насколько я понял, его все же как-то открыли?

– Видимо, так. Скорее всего, сначала просто пытались взломать, но не смогли. И наконец каким-то образом отперли его.

– Забавно, – вполголоса протянул Пуаро, и глаза его загорелись тем самым зеленым кошачьим огнем, который я слишком хорошо знал. – Очень забавно, друзья мои! Вы только подумайте, какие странные грабители – потратить столько времени, стараясь взломать сундук, и вдруг обнаружить... нет, такое и вообразить себе невозможно... что все это время у них при себе был ключ! А ведь представители Хаббса утверждают, что все их замки уникальны!

– Именно поэтому ключ никоим образом не мог быть у них! Я не расставался с ним ни днем ни ночью!

– Вы в этом уверены?

– Могу поклясться в этом, если хотите. К тому же, если у них был ключ или, положим, его дубликат, стали бы они тратить столько времени, стараясь взломать замок? Ведь тогда они могли бы просто открыть его!

– Ага, вот тут-то и есть самое таинственное место во всей этой истории! Осмелюсь предположить, что если нам и удастся отыскать разгадку, то лишь благодаря этому прелюбопытному факту! Так, так... Ну а теперь, молодой человек, надеюсь, вы не обидитесь на меня, если я задам вам один деликатный вопрос. Сами-то вы уверены, что не могли оставить сундук незапертым?

Достаточно было лишь одного взгляда Риджвея, чтобы Пуаро вмиг рассыпался в извинениях:

– Да, да, конечно, но и такое бывает, уверяю вас! Ну что ж, значит, с этим все. Итак, облигации были похищены из сундука. А потом? Что делает вор потом? Каким образом ему удается сойти на берег, имея при себе облигаций на миллион долларов?

– А! – воскликнул с горечью Риджвей. – То-то и оно! Я уже голову себе сломал, пытаясь понять, как это ему удалось! Как?! Таможенников предупредили, каждого, кто собирался сойти в Нью-Йорке, обыскали с головы до ног!

– А эти облигации, насколько я понимаю, составляли весьма внушительную пачку?

– Ну, еще бы! Их никак не смогли бы спрятать на борту «Олимпии» – тогда бы их наверняка нашли. К тому же их и не было на борту – ведь, насколько мы знаем, все они были распроданы уже через час после того, как «Олимпия» пришвартовалась к берегу, и задолго до того, как пришел ответ на мою телеграмму с номерами и сериями пропавших облигаций. А один из брокеров вообще клянется и божится, что купил некоторую часть еще до того, как корабль вошел в порт! Уму непостижимо! Какое-то колдовство!

– Что ж, это, конечно, мысль... Скажите, а вы случайно не заметили, может, в порту вас обогнало какое-нибудь быстроходное суденышко?

– Обогнал нас только служебный катер. Да и то после того, как обнаружили кражу и все уже были начеку. Такое приходило мне в голову, так что я сам следил, чтобы их не могли передать подобным образом. Боже милостивый, мосье Пуаро, все это сведет меня с ума! Люди уже поговаривают, что я сам украл их!

– Вас, видимо, тоже обыскали, прежде чем пустить на берег, не так ли, друг мой? – мягко спросил Пуаро.

– Да, да, конечно.

Молодой человек ошарашенно уставился на него.

– Вижу, вы не поняли, что я имел в виду, – загадочно улыбнувшись, сказал Пуаро. – Ну что ж, а теперь я бы хотел навести кое-какие справки в банке.

Риджвей вытащил визитную карточку и нацарапал на ней несколько слов.

– Передайте ее моему дяде, и он тотчас же вас примет.

Поблагодарив, Пуаро отвесил галантный поклон мисс Фаркуар, и мы распрощались. Выйдя из ресторана, мы с ним отправились по Треднидл-стрит, туда, где располагался главный офис Англо-шотландского банка. Предъявив визитную карточку Риджвея, мы попали внутрь – в лабиринт конторок и письменных столов, где, словно хлопотливые муравьи, суетились клерки, бегая взад и вперед с деньгами в руках. Один из них провел нас на второй этаж, где были кабинеты обоих генеральных директоров. Нам посчастливилось застать их на месте – это были два весьма важных джентльмена, поседевших на службе в банке. На лице у мистера Вавасура красовалась короткая седая бородка. Мистер Шоу, в отличие от него, был чисто выбрит.

– Как я понимаю, вы частный детектив? – спросил мистер Вавасур. – Что ж, хорошо... хорошо. Правда, мы и так уже сообщили обо всем в Скотленд-Ярд. Этим делом занимается инспектор МакНил. Весьма компетентный человек, насколько мне известно.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – учтиво согласился Пуаро. – С вашего позволения, однако, я бы хотел задать вам несколько вопросов касательно вашего племянника. Меня интересует замок. Кому пришло в голову заказать его у Хаббса?

– Я сам заказывал его, – вмешался мистер Шоу. – Такое важное дело не могло быть доверено обычному служащему. А что до ключей, так один был у мистера Риджвея, а два других – у меня и у моего коллеги.

– И никто из ваших служащих не имел к ним доступа?

Мистер Шоу вопросительно покосился на мистера Вавасура.

– Надеюсь, что не погрешу против правды, если осмелюсь утверждать, что оба ключа хранились в сейфе, куда мы убрали их 23-го числа, – вступил в разговор мистер Вавасур. – К несчастью, мой коллега две недели назад – как раз в день отъезда Филиппа – вдруг неожиданно заболел. Собственно говоря, мистер Шоу только-только поправился.

– Жесточайший бронхит – не шутка для человека моего возраста, – уныло признал мистер Шоу. – Боюсь, однако, что за время моего отсутствия мистеру Вавасуру пришлось нелегко... столько важных дел сразу навалилось, а он остался один. И тут в довершение всего еще и это несчастье!

Пуаро задал еще несколько вопросов. Мне показалось, что его целью было разузнать, насколько на самом деле близки между собой дядя и племянник. Ответы мистера Вавасура были краткими и исчерпывающими. Племянник, по его словам, пользовался в банке доверием, и, насколько ему известно, у молодого человека не было ни долгов, ни каких-либо финансовых затруднений. В прошлом ему не раз приходилось выполнять столь же серьезные и ответственные поручения, и он прекрасно справлялся с ними. Наконец мы откланялись.

– Я разочарован, друг мой, – заявил Пуаро, как только мы с ним оказались на улице.

– Надеялись разузнать больше? Вряд ли. С такими старыми ворчунами обычно трудно разговаривать.

– Да нет, суть не в том, что оба они старые зануды, mon ami. Вы думаете, я рассчитывал увидеть перед собой «проницательного банкира с орлиным взором», как пишут о них в ваших любимых романах? Нет, нет! Просто дело оказалось, на удивление, простым, вот и все!

– Простым?!

– Да! С таким же успехом все это мог придумать и ребенок.

– Так вы знаете, кто украл облигации?

– Знаю.

– Но тогда... что же мы... почему?!

– Умоляю, не надо спешки и напрасных волнений, дорогой мой Гастингс! В настоящее время я не собираюсь ничего предпринимать.

– Как? Почему? Чего вы ждете?

– Возвращения «Олимпии». Насколько мне известно, в следующий вторник она должна прибыть из Нью-Йорка.

– Но если вам известно, кто украл облигации, для чего ждать столько времени? Вор может скрыться!

– Куда-нибудь на острова южных морей, где его нельзя отдать в руки правосудия? Нет, mon ami, боюсь, жизнь на островах – не для таких, как он. Вы хотите знать, почему я выжидаю? Что ж, если для гениев, подобных вашему покорному слуге, тут все ясно как божий день, то ведь другим, не столь щедро одаренным природой, как, к примеру, инспектор МакНил, требуются неопровержимые факты, и только тогда туман в голове у него, возможно, рассеется. Так что с этим приходится считаться, ничего не поделаешь.

– Боже милостивый, Пуаро! Знаете, я бы с радостью отдал все, что имею, лишь бы полюбоваться, как вы хотя бы раз останетесь в дураках. Просто ради того, чтобы немного сбить с вас спесь!

– Ну-ну, не надо так злиться, дорогой Гастингс! По правде говоря, мне порой кажется, что в такие минуты вы готовы перегрызть мне горло. Ах, как это печально! Остается только утешаться тем, что это обычная участь гениев!

Маленький бельгиец горделиво выпятил грудь и испустил столь уморительный вздох, что весь мой гнев тут же улетучился. Я рассмеялся.

Утром во вторник, едва рассвело, мы уже мчались в Ливерпуль в вагоне первого класса. Пуаро был неумолим. Как я его ни просил, он не проронил ни словечка о своих подозрениях. Снизошел только до того, чтобы наигранно удивляться, как это, мол, я сам до всего не додумался. Я счел, что спорить с ним или унижаться – ниже моего достоинства. Пришлось сделать равнодушное лицо, хотя на самом деле я просто разрывался от любопытства.

Как только мы с ним оказались возле причала, у которого пришвартовался огромный трансатлантический лайнер, Пуаро переменился, как по мановению волшебной палочки. Напускное легкомыслие тут же слетело с него, он напоминал собаку, взявшую след. Наши с ним действия заключались в том, что мы расспросили всех четырех стюардов о приятеле Пуаро, который якобы отплыл на «Олимпии» 23-го числа.

– Пожилой джентльмен, в очках. Полный инвалид, все плавание, скорее всего, пролежал в каюте.

Описание это в точности подошло некоему мистеру Вентнору, занимавшему на пароходе каюту C24, смежную с той, в которой плыл мистер Риджвей. Я был страшно заинтригован, хотя мне было невдомек, каким образом Пуаро удалось узнать о существовании этого загадочного мистера Вентнора и о том, как он выглядит.

– Скажите, – наконец не выдержал я, – этот джентльмен, мистер Вентнор, наверное, первым сошел на берег, когда вы прибыли в Нью-Йорк?

Стюард огорченно покачал головой:

– Нет, сэр. Наоборот – он покинул корабль последним.

Я пристыженно замолчал, краем глаза успев заметить насмешливую улыбку на лице Пуаро. Поблагодарив стюарда, он сунул ему в руку банкнот, и мы отправились назад.

– Все это очень хорошо, – продолжал горячиться я, – но его последние слова поставили крест на вашей драгоценной теории! Так что можете улыбаться сколько вашей душе угодно!

– Эх, Гастингс, Гастингс, старый друг! Как всегда, не видите разгадки, даже когда она у вас под самым носом! Напротив, последний ответ стал, можно сказать, краеугольным камнем моей теории.

Я в отчаянии всплеснул руками:

– Сдаюсь!

II

Когда мы уже сидели в поезде, на всех парах мчавшем нас в сторону Лондона, Пуаро вдруг принялся что-то торопливо писать, а потом, сложив листок, сунул его в конверт и тщательно заклеил.

– Это для милейшего инспектора МакНила. По дороге мы занесем его в Скотленд-Ярд, а потом отправимся в ресторан «Рандеву». Я попросил мисс Фаркуар сделать нам честь и отобедать с нами.

– А как же Риджвей?

– А что с ним такое? – Насмешливый огонек зажегся в глазах Пуаро.

– Ну... если вы не думаете... тогда что ж...

– Бессвязная манера излагать свои мысли становится для вас просто-таки дурной привычкой, мой милый Гастингс. В отличие от вас я всегда обо всем думаю. Если Риджвей и в самом деле вор, похитивший облигации, что меня еще недавно ничуть бы не удивило, – что ж, дело было бы впечатляющим, но не слишком сложным. Так, пустячок... если, конечно, подумать.

– Да, боюсь только, что мисс Фаркуар вряд ли согласилась бы с вами.

– Возможно, вы и правы, друг мой. Так что, как видите, все к лучшему. А теперь, Гастингс, давайте вспомним, как развивались события. По вашим глазам, друг мой, видно, что вы прямо-таки сгораете от желания узнать, в чем тут дело. Итак, запертый саквояж с облигациями выкрадывают из запертого сундука, и он пропадает бесследно, по образному сравнению мисс Фаркуар – тает в воздухе, как дым. Но поскольку современная наука не признает таких вещей, можем смело отбросить это предположение. Что же происходит на самом деле? Каждый, кто знал об облигациях, отлично понимал, что их просто невозможно пронести на берег...

– Да, и все же нам известно...

– Говорите за себя, Гастингс! Я исхожу из очевидного: раз это было невозможно, значит, они попали на берег каким-то другим путем. Остаются два варианта: либо их до времени припрятали на борту корабля... либо вышвырнули за борт!

– Привязав к нему что-то вроде поплавка?

– Никакого поплавка не было.

Я вытаращил на него глаза:

– Но... но если облигации выбросили за борт... как же их в то же самое время могли распродавать в Нью-Йорке?!

– Всегда восхищался вашим непревзойденным умением мыслить логически, мой дорогой друг! Раз облигации распродали в Нью-Йорке, отсюда следует, что никто их за борт не бросал. Теперь вы видите, куда это нас привело?

– Туда же, откуда мы начали, – мрачно ответил я.

– Jamais de la vie![70] Если сверток выбросили за борт, а облигации все-таки были пущены в продажу в Нью-Йорке, значит, в свертке ими и не пахло! Вообще кто-нибудь может подтвердить, что они на самом деле там были? Вспомните, друг мой, с той самой минуты, как мистер Риджвей получил его в Лондоне, он ни разу не разворачивал этот самый сверток!

– Верно... но тогда...

Пуаро нетерпеливо оборвал меня на полуслове:

– Позвольте, я закончу. Насколько я могу судить, эти облигации в последний раз появлялись на глазах у людей 23-го числа рано утром. Это было в офисе Англо-шотландского банка. После этого их никто не видел. А в следующий раз они появляются уже в Нью-Йорке через полчаса после прибытия «Олимпии» в порт. А если верить одному свидетелю, которого, к сожалению, никто не слушал, так вообще за полчаса до прибытия «Олимпии»! А что, если предположить, что облигаций вообще не было на корабле? Могли они каким-нибудь другим способом попасть в Нью-Йорк, спросите вы. Да, могли – на «Гигантике». Он вышел из Саутгемптона в тот же самый день, что и «Олимпия», однако ему за скорость передвижения присуждена «Голубая лента Атлантики». Посланные с «Гигантиком», облигации могли попасть в Нью-Йорк за день до того, как «Олимпия» вошла в порт. Итак, дело понемногу проясняется, не так ли? В свертке с облигациями никаких облигаций нет и в помине, а подмена происходит, скорее всего, в конторе Англо-шотландского банка. Для всех троих присутствующих нет ничего проще заранее приготовить дубликат свертка, а потом незаметно подменить им настоящий. И вот, друг мой, похищенные облигации на всех парах плывут в Нью-Йорк, а при них наверняка письмо с инструкциями начать продавать их сразу же, как «Олимпия» войдет в порт. А тот, кто организовал все это, должен был обязательно находиться на борту «Олимпии», чтобы инсценировать ограбление.

– Но почему?

– Потому что, если бы Риджвей, открыв сверток, обнаружил подмену, все подозрения автоматически падали бы на тех, кто работает в Англо-шотландском банке. Нет, тот, кто плывет в соседней с ним каюте, делает свое дело – для вида взламывает замок, чтобы создать иллюзию ограбления, хотя на самом деле он открыл его своим ключом, потом выбрасывает за борт пакет и ждет, пока все сойдут на берег. Естественно, на нем очки, которые скрывают глаза, к тому же, как инвалид, он может носа не высовывать из своей каюты – из страха столкнуться лицом к лицу с Риджвеем. Итак, он сходит с корабля в Нью-Йорке и тут же возвращается в Лондон!

– Но кто... кто этот хитрец?

– Тот, кто имел запасной ключ. Тот, кто заказал замок. Тот, кто вовсе не лежал в постели с жесточайшим бронхитом все последние две недели, – стало быть, это наш «старый брюзга» мистер Шоу! Преступники порой встречаются и на самом верху, мой дорогой друг! А, вот и мадемуазель! У меня для вас хорошие новости! Вы позволите?

И сияющий Пуаро расцеловал удивленную девушку в обе щеки.

Часть 6

МЕСТЬ ФАРАОНА

I

Я всегда считал и буду считать, что одним из самых волнующих и драматических приключений, которые я пережил вместе с Пуаро, было расследование странной серии смертей, которые последовали за открытием и раскопками гробницы египетского фараона Менхер Ра.

Вскоре после нашумевшего открытия, когда лорд Карнарвон вдруг отыскал нетронутую гробницу фараона Тутанхамона, сэр Джон Виллард и мистер Блайбнер из Нью-Йорка начали раскопки вблизи Каира, в окрестностях пирамид Гизы, и неожиданно наткнулись на нетронутые захоронения, до тех пор неизвестные науке. Это открытие вызвало неподдельный интерес во всем мире. Вскоре выяснилось, что это гробница фараона Менхер Ра, одного из тех правителей Восьмой династии, до сих пор почти неизвестных историкам, при которых начался закат Древнего царства. Об этом таинственном периоде и поныне никто почти ничего не знает, и весть о находке захоронения, попав в газеты, тотчас облетела весь мир.

А вслед за этим произошло еще одно событие, которое надолго привлекло внимание публики. Сэр Джон Виллард неожиданно для всех вдруг умер от сердечного приступа.

Газеты, делающие громадные тиражи на такого рода зловещих сенсациях, немедленно воспользовались этим и вытащили на свет божий древние поверья о проклятиях фараонов, которые преследуют незадачливых искателей сокровищ пирамид. Даже всеми забытая мумия какого-то несчастного, давным-давно пылившаяся в Британском музее, вдруг, к полному изумлению администрации, стала чем-то вроде «гвоздя сезона», и толпы желающих валом валили, чтобы поглазеть на нее.

После столь печального события миновало всего две недели, и вдруг весть о новой трагедии поразила всех, словно удар грома, – мистер Блайбнер совершенно неожиданно умер от заражения крови. А спустя еще два дня его племянник, живший в Нью-Йорке, покончил с собой выстрелом из пистолета. «Проклятие Менхер Ра» снова было у всех на устах, а колдовская власть давным-давно исчезнувших с лица земли древних египетских царей стала казаться чем-то грозно-реальным.

В разгар этих событий Пуаро вдруг получил коротенькую записку от леди Виллард, вдовы знаменитого египтолога, – она приглашала его навестить ее в доме на Кенсингтон-сквер, где она проживала в последнее время. Само собой разумеется, я, как всегда, отправился вместе с ним.

Леди Виллард оказалась высокой, изящной женщиной в глубоком трауре. Ее осунувшееся, печальное лицо носило на себе печать недавнего горя.

– Как это мило с вашей стороны – так быстро откликнуться на мою просьбу, мосье Пуаро!

– К вашим услугам, леди Виллард. Вы хотели посоветоваться со мной о чем-то, не так ли?

– Насколько мне известно, вы детектив, притом знаменитый. Но сегодня я решила обратиться к вам за помощью не только как к профессионалу. Видите ли, мне известно, что вы – человек с весьма нетрадиционными взглядами. А кроме того, вы обладаете и воображением, и богатым жизненным опытом. Умоляю вас быть со мной откровенным, мосье Пуаро... Скажите, верите ли вы в... сверхъестественное?

На лице Пуаро отразилось некоторое замешательство. Казалось, он не знал, что ответить. Помедлив немного, он наконец решился:

– Давайте не будем ходить вокруг да около, леди Виллард, хорошо? Ведь вы сегодня попросили меня прийти вовсе не для того, чтобы задать довольно абстрактный вопрос. Скорее всего, тут замешано нечто личное, не так ли? Вероятно, это нечто связано с неожиданной смертью вашего супруга. Или я ошибаюсь?

– Да, вы правы, – призналась она.

– Вы хотели бы, чтобы я расследовал обстоятельства его смерти?

– Я хотела попросить вас разобраться, есть ли хоть крупица правды в том, о чем сейчас все болтают и пишут газеты, и что именно из этой шумихи основано на подлинных фактах. Три смерти, мосье Пуаро, одна за другой. И каждая из них, взятая в отдельности, кажется вполне естественной. Но все три вместе составляют нечто совершенно невозможное. Таких совпадений не бывает. А главное – все случилось, когда не прошло еще и месяца с того дня, как нашли эту проклятую гробницу! Конечно, может быть, бурлящие слухи – обычное суеверие, не больше. А может, и какое-то таинственное проклятие прошлого, месть, посланная с того света в мир живых неизвестным до сих пор современной науке способом. Факты, согласитесь, упрямая вещь, мосье Пуаро, – трое уже умерли! И я боюсь, смертельно боюсь, мосье Пуаро... А вдруг это еще не конец?

– За кого вы боитесь?

– За сына. Когда в Англию пришла весть о смерти моего мужа, я болела. Поэтому вместо меня туда поехал мой сын, в то время как раз вернувшийся из Оксфорда. Он и привез домой... тело. А потом, несмотря на все мои просьбы, вновь вернулся в Египет. Эта страна околдовала его. Мой мальчик заявил, что хочет пойти по стопам отца и завершить его дело. И раскопки гробницы продолжаются. Может быть, вы сочтете меня глупой, истеричной женщиной, мосье Пуаро, но мне страшно. А что, если злобный дух мертвого фараона все еще витает там? Конечно, вы считаете, что я болтаю всякий вздор...

– Нет, нет, леди Виллард, я так не думаю, – поспешно сказал Пуаро. – Если хотите знать, я тоже верю во власть сверхъестественного. Я даже уверен, что это одна из самых могущественных сил, которую знает наш мир.

Я в изумлении воззрился на него. «Что-то никогда раньше не замечал за ним страха перед чем-то сверхъестественным», – озадаченно подумал я. Но маленький бельгиец выглядел таким искренним, таким простодушным, что я промолчал.

– Вы хотите, чтобы я поехал туда и убедил вашего сына вернуться в Англию? Что ж, постараюсь сделать все возможное, чтобы оградить его от беды.

– Если бы это была обычная опасность, я бы так не боялась. А что, если все происходящее действительно связано с потусторонним миром?

– В средневековых книгах, мадам, вы найдете многочисленные описания самых разных способов, которыми в то время боролись с темными чарами, или, как это называлось, с черной магией. Вполне возможно, им было известно куда больше, чем нам, современным, о зловещей науке колдовства. А теперь давайте вернемся к фактам. Думаю, без этого не обойтись. Скажите, леди Виллард, ваш муж всегда был увлеченным египтологом, не так ли?

– Да, с самой юности. И стал одним из крупнейших авторитетов в своей области.

– Но мистер Блайбнер, как я слышал, был всего лишь любителем?

– Да, совершенно верно. Однако он очень богат. Натура искренняя, увлекающаяся – он мог легко загореться любой идеей, и она полностью завладевала его воображением. Моему мужу удалось пробудить в нем жгучий интерес к египтологии. Именно на его средства и была организована экспедиция. И раскопки тоже оплачивал он.

– А его племянник? Вам что-нибудь известно о нем? Он тоже был участником экспедиции?

– Нет, я так не думаю. Честно говоря, мосье Пуаро, я вообще не подозревала о его существовании, пока не прочла в газетах о его смерти. По-моему, они с мистером Блайбнером были не очень-то близки в последнее время. Во всяком случае, он никогда не упоминал о том, что у него есть родственники.

– А кто еще участвовал в экспедиции?

– Ну... там были доктор Тоссвилл – это один из младших сотрудников Британского музея, потом мистер Шнайдер – представитель нью-йоркского музея «Метрополитен», еще один молодой человек – секретарь мистера Блайбнера, он американец. Кто же еще? Ах да, доктор Эймс, он участвует в экспедиции как врач. И конечно, Хасан – преданный слуга моего мужа. Он египтянин.

– А вы не помните случайно фамилию молодого американца, секретаря мистера Блайбнера?

– По-моему, Харпер. Впрочем, не уверена. Насколько я знаю, он прослужил у мистера Блайбнера совсем недолго. Очень милый молодой человек.

– Что ж... благодарю вас, леди Виллард.

– Если я могу чем-нибудь помочь...

– В настоящее время нет. Теперь предоставьте все мне и успокойтесь, умоляю вас. Будьте совершенно уверены – я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы защитить вашего сына.

Прозвучало это, как мне показалось, не слишком обнадеживающе, и я успел заметить, как вздрогнула, отшатнувшись в сторону, леди Виллард, когда эти слова слетели с уст Пуаро. И в то же время одно лишь сознание того, что нашелся человек, который не стал смеяться над ее суеверными страхами, казалось, послужило ей большим утешением.

Со своей стороны, я в жизни бы никогда не подумал, что Пуаро с такой серьезностью относится ко всему сверхъестественному – совершенно, насколько я его знаю, это не увязывалось с его натурой. И по дороге домой я как бы нечаянно завел разговор на эту тему, стараясь осторожно прощупать его. К величайшему моему удивлению, Пуаро был серьезен и мрачен, как никогда.

– Боже мой, Гастингс, ну конечно же, я верю в подобные вещи! Ни в коем случае не стоит недооценивать власть, которую имеет над нами сверхъестественное.

– И что же вы собираетесь предпринять?

– Милый Гастингс, вы всегда такой toujours pratique![71] Ну что ж, начнем с того, что отправим телеграмму в Нью-Йорк, пусть пришлют подробную информацию по поводу самоубийства молодого мистера Блайбнера.

Мы так и сделали. Ответ был получен немедленно. Информация была точной и исчерпывающей. Молодой Руперт Блайбнер, как выяснилось, в последние годы был на мели. Он уехал куда-то на южные острова, жил на то, что присылал ему дядя, а порой перебивался случайными заработками. Потом вернулся в Нью-Йорк, но так и не взялся за ум, продолжая катиться по наклонной плоскости. Наиболее интересным, с моей точки зрения, было то, что ему недавно удалось занять довольно крупную сумму, достаточную для поездки в Египет. «У меня там есть друг, который не в силах мне отказать», – хвастался он направо и налево. Как бы там ни было, планы его, однако, пошли прахом. Вскоре он вернулся обратно в Нью-Йорк, в ярости проклиная на чем свет стоит собственного дядю, который, по его словам, куда больше заботится об истлевших костях давным-давно умерших фараонов, чем о родственной плоти и крови. Он как раз был в Египте, когда скоропостижно скончался сэр Джон Виллард. Вернувшись в Нью-Йорк, молодой Руперт продолжал вести прежнюю жизнь, постепенно опускаясь на самое дно, пока, неожиданно для всех, не покончил жизнь самоубийством, оставив весьма странную записку. В ней было всего несколько фраз, и создавалось впечатление, что писал он ее в приступе раскаяния. В ней он почему-то называл себя «изгоем» и «прокаженным», а посему якобы он не имеет больше права оставаться в живых.

Мрачные мысли заскреблись у меня в голове. Честно говоря, я никогда не верил во всю эту чушь насчет проклятия давным-давно умершего египетского фараона. Мне всегда казалось, что нити преступления тянутся в настоящее. Предположим, что молодой неудачник решил так или иначе избавиться от своего дяди – скорее всего с помощью яда. И вдруг произошла ошибка – по жестокой случайности жертвой пал несчастный сэр Джон Виллард. И вот, терзаемый угрызениями совести и преследуемый мыслями о совершенном им преступлении, молодой человек возвращается в Нью-Йорк. Тут приходит весть о смерти дяди. Осознавая, насколько бессмысленным было совершенное им убийство, и мучимый раскаянием, он принимает решение покончить с собой.

Я тут же выложил свою версию Пуаро, и мне показалось, что она его заинтересовала.

– Что ж, ход ваших мыслей мне понятен, дорогой Гастингс. Только ведь это просто... очень просто. Хотя не исключено, что все так и было. И еще вы, по-моему, забываете о роковом влиянии гробницы.

Я пожал плечами:

– Вы по-прежнему уверены, что в этом что-то есть?

– Настолько, что мы с вами, mon ami, отправляемся в Египет немедленно.

– Что?! – совершенно потрясенный, воскликнул я.

– Нет, нет, я не шучу. – Выражение бесконечной жертвенности разлилось по лицу Пуаро. И тут же тихий, жалобный стон вырвался у него из груди: – О боже! Море! Это ужасное море!

II

Миновала неделя. Под нашими ногами шуршал золотой песок пустыни. Прямо над головой ослепительно сияло жаркое солнце. Пуаро – живое олицетворение отчаяния – вяло тащился за мной следом. Маленький бельгиец терпеть не мог путешествовать. Наше плавание из Марселя, длившееся всего четыре дня, превратилось для него в настоящую пытку. Когда мы пришвартовались в Александрии, он был похож на тень самого себя, даже обычная для него аккуратность и чуть ли не кошачья страсть к чистоте были забыты. Вскоре мы прибыли в Каир и прямиком направились в отель «Мена-Хаус», расположившийся у самого подножия пирамид.

Колдовское очарование древнего Египта вскоре завладело мной. Но не Пуаро. Одетый точь-в-точь так же, как если бы он находился в Лондоне, он постоянно таскал с собой в кармане маленькую одежную щетку и вел нескончаемую войну с пылью, которая то и дело оседала на его костюме.

– А мои ботинки, – стонал он, – нет, вы только взгляните, Гастингс! Мои ботинки, из тончайшей натуральной кожи, всегда такие опрятные и сверкающие на солнце! Боже милостивый, внутри песок, который причиняет нестерпимые мучения, и снаружи тоже – так что глядеть больно! А жара... постоянно эта ужасная жара! От нее мои усы превратились в настоящую мочалку... да, да, мочалку!

– Лучше поглядите-ка на сфинкса, – перебил его я. – Даже я чувствую исходящее от него очарование древней тайны.

Пуаро недовольно покосился на меня.

– Не очень-то у него счастливое выражение лица, – пробурчал он. – Да и чего еще ожидать, когда бедняга только что не тонет в этом чертовом песке! Будь он проклят!

– Да не ворчите, Пуаро. В вашей родной Бельгии тоже песка хватает, – ехидно напомнил я ему, еще не забыв наш отдых в Ноксюр-Мер, в самом сердце «изумительных дюн», как было написано в путеводителе.

– Только не в Брюсселе, – заявил Пуаро, задумчиво глядя на пирамиды. – Что ж, хоть тут не обманули. Все они правильной геометрической формы... но вот эта их шероховатая поверхность! Она просто отвратительна! А пальмы! Терпеть их не могу! Хоть бы посадили их рядами, что ли!

Я безжалостно прервал его жалобы, предложив немедленно отправиться в лагерь археологов. Добираться туда мы должны были на верблюдах. Эти огромные животные, покорно опустившись на колени, ждали, пока мы вскарабкаемся на спину. Верховодила нашим караваном целая ватага одетых в живописные лохмотья мальчишек, возглавляемая словоохотливым переводчиком.

Избавлю читателя от описания того печального зрелища, которое представлял собой Пуаро, с грехом пополам взгромоздившийся на верблюда. Начав со стонов и вздохов, кончил он пронзительными воплями и жалобами в адрес Пресвятой Девы Марии и всех известных ему мучеников. В конце концов он позорно капитулировал – потребовал, чтобы ему позволили спешиться, и продолжил путешествие верхом на крохотном ослике. Впрочем, должен честно признать, что поездка на огромном верблюде – нешуточное испытание для любого новичка. Сам я несколько дней кряхтел от мучительной боли во всем теле.

Но вот трудное путешествие подошло к концу, и мы добрались до того места, где велись раскопки. Дочерна обгоревший на солнце седобородый мужчина в тропическом шлеме и легком белом костюме подошел к нам и поздоровался.

– Мосье Пуаро и капитан Гастингс? Мы получили вашу телеграмму. Прошу прощения, что не смогли встретить вас в Каире. Случилось нечто непредвиденное, и это совершенно расстроило наши планы.

Пуаро побледнел как смерть. Рука его, украдкой потянувшаяся в карман за щеткой, повисла в воздухе.

– Неужели еще одна смерть?! – прохрипел он.

– Увы, да.

– Господи, кто?! Сэр Гай Виллард?

– Нет, нет, капитан Гастингс. Скончался мой американский коллега мистер Шнайдер.

– А причина смерти? – вмешался Пуаро.

– Столбняк.

Я почувствовал, как липкие пальцы страха стиснули мне горло. Казалось, даже воздух вокруг меня был пропитан миазмами зла, невидимыми, но оттого еще более опасными. Вдруг ужасная мысль пришла мне в голову. А что, если следующей жертвой окажусь я сам?

– Mon Dieu, – едва слышно прошептал Пуаро, – ничего не понимаю. Господи, как все это ужасно! Скажите, мосье, нет никаких сомнений в том, что причина его смерти действительно столбняк?

– Насколько я понимаю, ни малейших. Однако, думаю, будет лучше, если вы поговорите с доктором Эймсом. В таких вещах он разбирается лучше меня.

– Ах да, конечно, ведь вы же не врач!

– Моя фамилия Тоссвилл.

Стало быть, это и есть представитель Британского музея, подумал я, один из младших научных сотрудников, как сказала леди Виллард. Во всем его облике сквозило какое-то мрачное упорство. Он был печален и в то же время спокоен и собран, что особенно понравилось мне.

– Пойдемте со мной, – предложил он, – я отведу вас к сэру Гаю Вилларду. Он горит нетерпением познакомиться с вами, поэтому строго-настрого приказал привести вас к нему, как только вы появитесь.

Пройдя через лагерь, мы оказались у входа в большую палатку. Отодвинув полог, доктор Тоссвилл проскользнул внутрь. Мы последовали за ним. Внутри палатки я увидел троих мужчин.

– Прибыли мосье Пуаро и капитан Гастингс, сэр Гай, – объявил Тоссвилл.

Самый младший из троих вскочил на ноги и поспешно двинулся нам навстречу. Во всем его облике была какая-то нервная порывистость, которая вдруг напомнила мне его мать. Он еще не успел обгореть до черноты, как остальные двое, и эта бледность, особенно заметная из-за темных кругов под глазами, делала его гораздо старше его двадцати двух лет. С первого взгляда было очевидно – юноша мужественно пытается нести тяжкий груз забот и тревог, что лег на его плечи.

Он представил нам двоих своих коллег – доктора Эймса, с виду весьма компетентного и уверенного в себе человека лет за тридцать, в темных волосах которого уже начинала кое-где пробиваться ранняя седина, и мистера Харпера, секретаря, довольно приятного долговязого молодого человека, на носу которого, выдавая его национальную принадлежность, красовались неизменные роговые очки.

Обменявшись с нами ничего не значащими фразами, он распрощался и вышел. Доктор Тоссвилл последовал за ним. Мы остались наедине с сэром Гаем и доктором Эймсом.

– Прошу вас, не стесняйтесь, мосье Пуаро, – сказал сэр Гай, – задавайте любые вопросы, какие сочтете нужными. Конечно, все мы тут несколько выбиты из колеи цепью этих страшных смертей, но, поверьте, ничуть не сомневаемся, что все – не более чем совпадение. Хотя и дьявольски странное. Ничем другим это просто не может... не должно быть.

Беспокойство, сквозившее во всем его облике, заметно противоречило его словам. Я видел, что Пуаро внимательно изучает молодого Вилларда.

– Скажите, сэр Гай, эти раскопки много для вас значат?

– Невероятно много, мосье Пуаро! И что бы ни случилось, как бы все ни обернулось, раскопки будут продолжаться, несмотря ни на что. Я прошу вас учитывать это. Что бы ни случилось!

Пуаро, отвернувшись от него, обратился к доктору Эймсу:

– А что вы думаете об этом, доктор?

– Что ж, – неуверенно протянул он, – мне, знаете, тоже как-то не по душе мысль о том, чтобы все бросить и уехать.

Пуаро скорчил одну из своих знаменитых гримас:

– Понятно. Стало быть, выхода нет – придется так или иначе докопаться до правды и выяснить, что же произошло. Тогда к делу. Для начала скажите: когда умер мосье Шнайдер?

– Три дня назад.

– И вы уверены, что причина его смерти – столбняк?

– Абсолютно уверен.

– А не мог он случайно отравиться... стрихнином, например?

– Нет, мосье Пуаро. Догадываюсь, к чему вы клоните. Но, уверяю вас, это был столбняк. Можно сказать, классический случай.

– А вы вводили ему противостолбнячную сыворотку?

– А как вы думаете? – сухо ответил доктор. – Мы сделали все, что в человеческих силах, чтобы спасти его. Увы, это не удалось.

– А сыворотка от столбняка... она была у вас с собой?

– Нет. Нам ее прислали из Каира.

– А были еще случаи столбняка в лагере?

– Нет. Ни единого.

– Скажите, у вас нет никаких сомнений в причине смерти мистера Блайбнера? Не мог он тоже умереть от столбняка?

– Совершенная чушь! Блайбнер поранил большой палец. Скорее всего, в рану попала инфекция, и началось заражение крови. Я понимаю, дилетанту... хм... неспециалисту оба эти случая могут показаться достаточно схожими, но, поверьте мне на слово, это не так.

– Стало быть, у нас на руках четыре смерти: один инфаркт, одно заражение крови, одно самоубийство и столбняк. Ничего общего!

– Совершенно с вами согласен, мосье Пуаро!

– То есть вы уверены, что во всех этих случаях нет ничего, что могло бы хоть как-то связать их между собой?

– Простите, я не совсем вас понимаю. К чему вы клоните?

– Что ж, постараюсь вам объяснить. Эти четверо, которых уже нет в живых, – не могли ли они совершить нечто такое, что оскорбило и потревожило бы дух фараона Менхер Ра?

Доктор ошарашенно уставился на маленького бельгийца:

– Послушайте, что за чушь вы несете, мосье Пуаро?! Не можете же вы на полном серьезе верить во всю эту ерунду, что болтают в газетах о проклятии фараона?

– Абсолютная чепуха! – гневно вмешался сэр Гай.

Пуаро, казалось, и ухом не повел. Только в глазах его загорелся так хорошо мне знакомый зеленый огонь, отчего он сразу стал похож на огромного кота.

– Стало быть, вы в это не верите, да, доктор?

– Нет, сэр, нисколько, – с горячностью объявил тот. – Я, видите ли, человек науки, ученый и верю только в то, что можно объяснить законами природы. А предрассудки, невежество – нет, увольте!

– Ну а разве в Древнем Египте не было науки? – вкрадчиво спросил Пуаро. Скорее всего, он и не ждал ответа. И в самом деле, мне показалось, что от неожиданности доктор Эймс на мгновение лишился дара речи. Пуаро замахал руками: – Нет, нет, не надо, не возражайте. Скажите мне только, а что думают о случившемся ваши рабочие из местных?

– Что ж, – задумчиво произнес доктор Эймс, – если уж мы, белые, в таких обстоятельствах теряем голову, что тут говорить о цветных? Признаюсь, мосье Пуаро, наши рабочие перепуганы до смерти. В лагере потихоньку начинается паника, хотя, видит бог, для этого нет ни малейших оснований.

– Интересно, – ни к кому не обращаясь, протянул Пуаро, но мне показалось, что в голосе его не чувствовалось особой уверенности.

Сэр Гай подался вперед.

– В самом деле, – недоверчиво проговорил он, – не можете же вы и впрямь верить... да что я говорю? Это же полная ахинея! Мосье Пуаро, допускать на секунду, что такое возможно, – значит не знать абсолютно ничего ни о Древнем Египте, ни о египтянах вообще.

Вместо ответа Пуаро вытащил из кармана маленькую потрепанную книжицу – с первого взгляда было понятно, что перед нами старинный манускрипт. Он продемонстрировал ее нам, и я успел прочесть заглавие – «Магия древних египтян и халдеев». Потом, круто повернувшись на каблуках, Пуаро отбросил в сторону полог и вышел из палатки. Доктор в растерянности уставился на меня.

– Господи, что за странная идея?!

Услышав из его уст фразу, которую так часто повторял Пуаро, я чуть было не расхохотался, настолько это было комично.

– Понятия не имею, – признался я. – Держу пари, что Пуаро задумал изгнание бесов, не иначе.

Пришлось идти разыскивать Пуаро. Я обнаружил его беседующим с тем самым худощавым узколицым юношей, который в последнее время служил у Блайбнера секретарем.

– Нет, – говорил между тем мистер Харпер, – я в экспедиции недолго, каких-то шесть месяцев или чуть больше. Да, разумеется, мне известно состояние дел мистера Блайбнера.

– Скажите, а не могли бы вы рассказать мне поподробнее о том времени, когда сюда приезжал его племянник?

– Видите ли, он и был-то здесь всего лишь один день. Симпатичный парень. Я раньше никогда его не встречал, но кое-кто из наших коллег знал его прежде. Эймс, по-моему. И, кажется, Шнайдер. А старик нисколько не обрадовался, когда парень заявился сюда. И минуты не прошло, как они уже поцапались. Кричали на весь лагерь. «Ни цента не получишь! – Это, конечно, вопил старик. – Ни единого цента, пока я жив! Все мои деньги до последнего цента будут завещаны науке. Мое состояние поможет завершить труд всей моей жизни. Я уже сегодня сказал об этом Шнайдеру». Ну и так далее в том же духе. Сразу после этой ссоры молодой Блайбнер укатил обратно в Каир.

– Скажите, в то время он был здоров?

– Кто, старик?

– Нет, я имею в виду молодого человека.

– Знаете, кажется, он действительно раз-другой упоминал о том, что с ним не все в порядке. Но, по-моему, это было не слишком серьезно, иначе бы я запомнил.

– Понятно. Тогда, если позволите, еще один маленький вопрос. А мистер Блайбнер оставил после себя завещание?

– Насколько мне известно, нет.

– Каковы теперь ваши планы, мистер Харпер? Останетесь с экспедицией?

– Нет, сэр. Ни за что. Вот только приведу в порядок дела и тут же укачу обратно в Нью-Йорк. Конечно, можете смеяться надо мной, если хотите, но у меня живот сводит при мысли об этих проклятых фараонах! Стать следующей жертвой этого... как его?.. Менхер Ра? Бр-р! Держу пари, если только я останусь здесь, он и до меня доберется!

Я заметил, что молодой человек утер со лба пот.

Пуаро уже повернулся, чтобы уходить. Потом вдруг обернулся и со странной улыбкой бросил через плечо:

– У Менхер Ра длинные руки! Помните, одну из своих жертв он настиг и в Нью-Йорке!

– Дьявольщина! – рявкнул юноша.

– Н-да, похоже, молодой человек нервничает, – задумчиво протянул Пуаро. – Он на пределе. Да-да, Гастингс, поверьте мне – на пределе.

Я удивленно покосился на него, но непроницаемое выражение, застывшее на лице Пуаро, и загадочная улыбка, игравшая на губах моего друга, ничего мне не сказали. Дождавшись, пока к нам присоединятся сэр Гай Виллард и доктор Тоссвилл, мы попросили показать нам раскопки. Они с радостью согласились сопровождать нас туда. По словам наших хозяев, основные находки уже отослали в Каир, но найденных древних предметов искусства, мебели оставалось еще достаточно, чтобы пробудить в нас живейший интерес. Было очевидно, что молодой баронет чрезвычайно увлечен всем этим, однако в том, как он себя вел, сквозила некоторая тревога, будто бы он явственно ощущал нависшую над ним смертельную угрозу. Наконец мы распрощались и направились в отведенную нам палатку. Здесь нас уже ожидала заранее приготовленная ванна, после чего мы намеревались присоединиться ко всем за ужином. Высокая темная фигура во всем белом легко скользнула в сторону, пропуская нас в палатку. Нас приветствовали изящное движение руки и произнесенное вполголоса мелодичное приглашение на арабском.

Пуаро остановился:

– Вы ведь Хасан, не так ли? Слуга покойного сэра Джона Вилларда?

– Я служил покойному сэру Джону. Теперь я слуга его сына. – Неожиданно шагнув к нам, он, понизив голос до едва слышного шепота, вдруг взволнованно проговорил: – Они сказали, вы очень мудрый и умеете ладить со злыми духами. Уговорите молодого хозяина уехать отсюда. Тут повсюду зло! – И, не дожидаясь ответа, резко повернулся и ушел.

– Зло... зло повсюду, – пробормотал вполголоса Пуаро. – Да, думаю, он прав. Я тоже это чувствую.

Нельзя сказать, что обед прошел весело. В основном все молчали, охотно уступив инициативу доктору Тоссвиллу, а он, воспользовавшись предоставленной ему возможностью, болтал без умолку, рассуждая о Древнем Египте. Когда мы уже собирались отправиться спать, сэр Гай вдруг судорожно вцепился Пуаро в руку, глядя вытаращенными глазами куда-то между палатками. Там, призрачная в свете луны, бесшумно скользила какая-то фигура. Но это был не человек! Мурашки пробежали у меня по спине – я ясно видел собачью голову! Точно такая же фигура уже не раз встречалась мне в рисунках на стенах гробницы.

При виде этого кровь буквально застыла у меня в жилах.

– Mon Dieu! – пробормотал Пуаро, осеняя себя крестом. – Анубис, бог умерших! Его всегда изображали с головой шакала!

– Кто-то решил нас разыграть, – вскочив на ноги, гневно воскликнул доктор Тоссвилл.

– Послушайте, Харпер, оно вошло в вашу палатку! – едва слышно пролепетал сэр Гай. Лицо его покрылось свинцовой бледностью.

– Нет, – покачав головой, перебил Пуаро, – это палатка доктора Эймса.

Доктор удивленно уставился на него, потом, недоверчиво покачав головой, повторил только что сказанное доктором Тоссвиллом:

– Кто-то нас дурачит... Пошли! Сейчас мы его поймаем!

И с этими словами Эймс ринулся вслед за таинственной фигурой. Я, конечно, поспешил за ним, но, сколько мы ни искали, сколько ни заглядывали во все углы, не обнаружили ни единой живой души. Совершенно сбитые с толку, растерянные, мы в конце концов были вынуждены вернуться. И тут же обнаружили, что за время нашего отсутствия Пуаро принял весьма энергичные меры – правда, на свой лад, для обеспечения собственной безопасности. Не обращая ни на кого внимания, он лихорадочно разрисовывал песок вокруг нашей палатки какими-то загадочными иероглифами и значками. Среди этих рисунков я тут же узнал пятиугольник, или пентаграмму, которая повторялась много раз. При этом, следуя своей привычке, Пуаро читал толпившимся вокруг него слушателям нечто вроде импровизированной лекции о ведьмовстве и вообще о магии. Белая магия, по его словам, противостояла черной. При этом он то и дело с загадочным видом ссылался на таинственное Ка и «Книгу мертвых».

Похоже, поведение Пуаро вызвало нескрываемое презрение доктора Тоссвилла. Он отвел меня в сторону, буквально кипя от возмущения.

– Чушь собачья! – гаркнул он. – Полнейший бред! Этот человек – мошенник и шарлатан! Он не знает даже элементарной разницы между верованиями, существовавшими в Древнем Египте, и суевериями, которые пришли к нам из Средних веков. Никогда в жизни мне еще не доводилось слышать такой невероятной смеси невежества и легковерия.

Кое-как успокоив взбудораженного знатока древности, я присоединился к Пуаро в палатке. Мой маленький друг весело посмеивался.

– Теперь мы можем спать спокойно, – радостно объявил он, – хочется хоть немного отдохнуть. Моя голова просто раскалывается от боли. О мой травяной настой, где ты?

И, словно в ответ на его молитвы, полог палатки вдруг распахнулся, и на пороге появился Хасан. В руках у него была чашка с дымящимся настоем, которую он протянул Пуаро. Это оказался отвар ромашки, которую маленький бельгиец просто обожал. Поблагодарив услужливого Хасана и отказавшись от второй чашки, которую он предложил мне (не хватало пить такую бурду), мы отослали его и снова остались одни. Переодевшись ко сну, я какое-то время еще постоял у входа в палатку, наслаждаясь видом бескрайней пустыни.

– Необыкновенные места, – громко заявил я, – и необыкновенная работа. Знаете, я чувствую, что очарование ее захватило и меня. Эта жизнь в пустыне, эта возможность проникнуть в самое сердце древней цивилизации, приподнять завесу тайны... как это восхитительно! Послушайте, Пуаро, неужели вы не чувствуете?..

Ответа не последовало. Немного раздосадованный, я обернулся. И моя тревога тут же сменилась уверенностью в том, что случилось непоправимое, – Пуаро, лежа навзничь поперек тюфяка, корчился в судорогах. Лицо его было страшно искажено гримасой нестерпимой боли. Я бросился к нему, потом вскочил на ноги, выбежал в ночь и стрелой помчался через лагерь к палатке доктора Эймса.

– Доктор! – крикнул я. – Скорее!

– В чем дело? – спросил появившийся на пороге доктор Эймс. На нем не было ничего, кроме пижамы.

– Мой друг... Пуаро... ему плохо! Он умирает! Настой из ромашки... – прохрипел я. – Задержите Хасана. Он не должен ускользнуть из лагеря.

Мгновенно сообразив, в чем дело, доктор стремглав бросился к нашей палатке. Пуаро мы застали в том же плачевном состоянии, в каком я его оставил.

– Невероятно! – воскликнул доктор Эймс. – Похоже на какой-то приступ... Вы можете сказать, что он пил? – Взгляд его упал на пустую чашку из-под отвара. Он взял ее в руки.

– Я не пил его, – послышался вдруг невозмутимый голос Пуаро.

Мы обернулись и застыли от изумления. Пуаро сидел на койке. На лице его сияла улыбка.

– Нет, – мягко повторил он, – я его не пил. Пока мой добрый друг Гастингс восторгался красотой ночи, я воспользовался представившейся мне возможностью и вылил его... только не в горло, а в маленькую надежную бутылочку. И со временем она отправится в химическую лабораторию на анализ. Нет, – воскликнул он, заметив, что доктор сделал быстрое движение, – нет, дорогой доктор! Вы разумный человек, а стало быть, понимаете, что сопротивление бессмысленно. Пока Гастингс бегал по лагерю, разыскивая вас, у меня было достаточно времени, чтобы спрятать ее в надежное место. Быстро, Гастингс, хватайте его!

Признаться, я неправильно понял намерения Пуаро. Испугавшись за своего маленького друга, я бросился к нему на помощь, не разгадав замысел доктора. Однако резкое движение Эймса имело своей целью совсем другое. Он молниеносно бросил что-то в рот, и в воздухе сразу же сильно запахло горьким миндалем. Доктор сделал пару неверных шагов и упал ничком.

– Еще одна жертва, – мрачно произнес Пуаро, – слава богу, последняя. Может быть, так даже лучше. В конце концов, на его руках кровь троих невинных людей.

– Доктор Эймс?! – не веря собственным ушам, воскликнул я. – А я-то думал, вы верите, что тут замешаны сверхъестественные силы!

– Опять вы не поняли меня, Гастингс. Я имел в виду только то, что верю в опасную и темную силу древних суеверий. Смотрите сами – друг за другом скоропостижно умирают несколько человек. В смерти каждого из них в отдельности нет ничего загадочного. Но поскольку все только и говорят, что о разгневанном духе древнего фараона, то вы можете преспокойно зарезать кого угодно при свете дня, и его смерть тоже отнесут на счет вмешательства старинного заклятия – вот как велика власть сверхъестественного над обычной человеческой натурой. Я с самого начала понял, что кто-то пытается на этом сыграть. Скорее всего, эта мысль впервые закралась в голову нашему другу доктору вскоре после смерти сэра Джона Вилларда. Стоило ему умереть – и тут же поползли темные слухи. С мистером Блайбнером все было совсем по-другому. Здоровьем он отличался отменным. Кое-что прояснилось, когда я получил ответ из Нью-Йорка. Для начала вспомните, Гастингс, что молодой Блайбнер утверждал – у него в Египте есть друг, который с радостью поможет ему деньгами. Почему-то все сразу решили, что он имеет в виду дядю. Но тогда, считал я, он бы так и сказал. Нет, судя по словам молодого человека, у него действительно в Египте был друг, причем довольно близкий. И другое. Он выложил кругленькую сумму за билет до Каира. Но дядя отказался дать ему хотя бы пенни. И все же у него достало денег, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Значит, кто-то одолжил ему эти деньги.

– Кто-то... Несколько туманное заявление, не находите? – возразил я.

– Это еще не все, дорогой Гастингс. Вы никогда не замечали, как часто слова, сказанные в переносном смысле, воспринимаются буквально? Да, да, так бывает. Но случается и наоборот. Так, что-то сказанное в буквальном смысле трактуется иносказательно. Смотрите, Гастингс, перед смертью молодой Блайбнер ясно пишет в своем прощальном письме: «Я – прокаженный», но никому и в голову не приходит, что парень пустил себе пулю в лоб просто потому, что решил – на Востоке он имел несчастье действительно заразиться этой страшной болезнью!

– Что? – ахнул я.

– Да, это была смелая мысль дьявольски изобретательного ума. Молодой Блайбнер страдал каким-то неясным кожным заболеванием – ведь он долго жил на островах южных морей, а там это достаточно частое явление. Эймс когда-то был его близким другом. К тому же он известный врач, и Блайбнеру бы и в голову не пришло сомневаться в его словах. Когда я только приехал, в первую очередь мои подозрения пали на Харпера и доктора Эймса. Однако вскоре я пришел к выводу, что не только совершить убийство, но и спрятать концы в воду доктору легче, чем кому-либо еще. К тому же от молодого Харпера я узнал, что Руперт Блайбнер и он были уже давно знакомы. И Руперт, скорее всего, либо написал завещание, либо застраховал свою жизнь в пользу доктора. И тем самым предоставил Эймсу уникальный шанс поправить свои дела. Естественно, для него не представляло никакого труда внести инфекцию в ранку на пальце старого Блайбнера. Прошло совсем немного времени, и его племянник в отчаянии от того, что ему вынесен смертный приговор, пускает себе пулю в лоб. Старый Блайбнер, каковы бы ни были его намерения, умирает, не оставив завещания. Его состояние, весьма внушительное, автоматически переходит к племяннику, а после его смерти – к доктору.

– А как же мистер Шнайдер? Его почему?

– Есть у меня одно предположение, но, боюсь, этого мы никогда уже не узнаем. Вспомните, он ведь также был знаком с молодым Блайбнером. Может, он что-то начал подозревать... а может, доктор решил, что еще одна случайная и вроде бы бессмысленная смерть только сгустит суеверные страхи вокруг их экспедиции. Ах да, любопытный психологический момент, дорогой Гастингс! Убийца, тем более удачливый, старается снова и снова повторить то самое преступление, которое так ловко сошло ему с рук. Это желание растет в нем с непреодолимой силой, преследуя его днем и ночью. И вот отсюда-то мой страх за жизнь молодого Вилларда. Призрачного Анубиса, страшного бога мертвых, сыграл, конечно, Хасан, и сделано это было по моей просьбе. Мне хотелось попробовать напугать доктора. Однако, как оказалось, вмешательства одних лишь сверхъестественных сил для этого явно маловато. К тому же я догадался, что он прекрасно понял разыгранную мною маленькую сценку и нисколько не обманывается относительно моей веры в колдовские чары черной магии и мстительный гнев покойного фараона. Больше того, я понимал, что он постарается обезопасить себя, так что следующей жертвой, скорее всего, должен буду оказаться я сам. Да, да, Гастингс! Полагаю, вы убедились, что, несмотря на проклятое море, несмотря на эту невыносимую жару и мерзкий, отвратительный песок, мои серые клеточки все-таки работают!

Как потом оказалось, Пуаро был совершенно прав, прав абсолютно во всем! В свое время молодой Блайбнер, развлекаясь в шумной компании и будучи основательно пьян, написал нечто вроде шутливого завещания, в котором были такие строки: «Завещаю моему доброму другу доктору Эймсу, который когда-то спас меня, когда я тонул, мой портсигар, который ему так нравился, и все остальное, чем я буду владеть к моменту смерти, хотя, скорее всего, это будет только куча долгов».

Дело доктора Эймса, как вы сами понимаете, постарались поскорее замять, и до сего дня люди со страхом рассказывают о таинственной и страшной смерти тех несчастных, кто осмелился потревожить покой фараона Менхер Ра. И поныне считается, что трагедия экспедиции – неопровержимое доказательство неотвратимости мести древних египетских царей всем тем, кто посягнет на сокровища их гробниц. Впрочем, как объяснил мне Пуаро, это совершенно противоречит всем верованиям и учениям древних египтян.

Часть 7

ПЕРЕПОЛОХ В ОТЕЛЕ «ГРАНД МЕТРОПОЛИТЕН»

I

– Пуаро, – как-то раз объявил я, – думается, перемена обстановки пошла бы вам на пользу.

– Вы так считаете, mon ami?

– Совершенно уверен.

– Вот как? Неужели? – протянул, улыбнувшись, Пуаро. – Стало быть, вы все уже устроили, не так ли?

– Так, значит, вы поедете?

– И куда же вы собираетесь меня увезти?

– В Брайтон. Честно говоря, один мой хороший приятель в Сити шепнул мне на ухо словечко насчет одного очень выгодного дельца, ну... и, одним словом, теперь я богат, как Крез. Эти шальные деньги просто жгут мне руки. Вот я и решил – а неплохо бы провести уик-энд в отеле «Гранд Метрополитен»! Как вы думаете, Пуаро?

– Согласен и с благодарностью принимаю ваше предложение. У вас всегда, друг мой, было доброе сердце – вот и сейчас вы не забываете старика! А доброе сердце, в конце концов, куда важнее всех серых клеточек на свете! Да, да, поверьте мне, Гастингс! Говорит вам не кто иной, как Пуаро, который, увы, сам порой забывает об этом!

Не могу сказать, что подобный комплимент не польстил моему тщеславию. Я уже не раз имел случай отмечать, что Пуаро порой склонен недооценивать присущий мне ум и проницательность. Но радость его по поводу предстоящей поездки была неподдельной, и я решил сменить гнев на милость.

– Итак, все в порядке, договорились, – поспешно сказал я.

В субботу вечером мы с Пуаро уже наслаждались роскошным ужином в зале ресторана «Гранд Метрополитен» среди шумной и оживленной публики. Весь свет, казалось, съехался сюда, в Брайтон! Я был ослеплен. Какие роскошные туалеты, а драгоценности! Право, порой их было столько, что это противоречило не только хорошему вкусу, но и чувству меры... и все же зрелище было потрясающим!

– Вот это да! – пробормотал Пуаро, у которого, по-видимому, также захватило дух. – Ну и ну! Сплошное жулье, не так ли, Гастингс?

– Похоже на то, – отозвался я, – остается, правда, надеяться, что все же не все они из одной колоды.

Пуаро кидал вокруг любопытные взгляды.

– Знаете, Гастингс, глядя на все это сверкающее великолепие драгоценностей, я порой жалею, что посвятил свой ум не совершению преступлений, а поиску преступников! Представляете, как бы мог воспользоваться подобным случаем опытный и искусный вор? Великолепная возможность – притом, можно сказать, сама плывет в руки! Вот, Гастингс, взгляните хотя бы на ту полную даму, что за столиком возле колонны. Да ведь она буквально увешана бриллиантами с головы до ног – точь-в-точь рождественская елка!

Я проследил за его взглядом.

– О, – с удивлением воскликнул я, – да ведь это же миссис Опалсен!

– Вы ее знаете?

– Не очень близко. Насколько я помню, ее муж – весьма удачливый брокер. По-моему, в последнее время он сколотил себе изрядное состояние, нажившись во время последнего нефтяного бума.

Отужинав, мы с Пуаро перебрались в гостиную и тут снова столкнулись с Опалсенами. Я представил им Пуаро, и мы понемногу разговорились. Мало-помалу беседа становилась все более оживленной, и кончилось тем, что кофе мы уже пили все вместе.

Пуаро рассыпался в комплиментах по поводу некоторых великолепных камней, украшавших необъятную грудь дамы, и ее добродушное лицо вспыхнуло от радости.

– Знаете, мосье Пуаро, драгоценности – моя страсть! Я просто без ума от них, честное слово! Эд прекрасно знает эту мою маленькую слабость и, когда дела у него идут неплохо, то и дело покупает мне разные безделушки. Представляете – чуть ли не ежедневно приносит мне что-нибудь новенькое! А вы тоже интересуетесь драгоценными камнями?

– Мне не раз в прежние времена приходилось иметь дело с драгоценностями, мадам. А моя профессия позволяла любоваться самыми известными в мире драгоценными камнями.

И он пустился в воспоминания. Конечно, не называя ни одного имени, заменив их лишь инициалами, Пуаро рассказал восхищенной миссис Опалсен о знаменитой на весь мир краже исторических драгоценностей одного королевского дома, и взволнованная до глубины души дама слушала его затаив дыхание.

– О господи, – вздохнула она, словно ребенок, очнувшийся после волшебной сказки, – ну и чудеса! Просто не верится, ей-богу! А знаете, мосье Пуаро, у меня ведь тоже есть жемчуга, с которыми связана интереснейшая история. Насколько я знаю, они считаются одними из красивейших в мире! Жемчужины эти подобраны с безупречным вкусом, а цвет их просто великолепен. Нет, рассказывать тут бесполезно – вы должны увидеть их собственными глазами. Пойду принесу их!

– О, мадам, – запротестовал Пуаро, – вы слишком любезны! Я не могу воспользоваться вашей добротой. Умоляю вас, не затрудняйте себя!

– Нет-нет, что вы! Я буду счастлива показать их вам.

Пышнотелая дама, отмахнувшись от его возражений, поспешно засеменила к лифту. Муж ее, оторвавшись от беседы со мной, бросил на Пуаро вопросительный взгляд.

– Ваша супруга была так любезна, что настояла на том, чтобы показать нам свое жемчужное ожерелье, – объяснил маленький бельгиец.

– Ах, эти жемчуга! – На устах Опалсена заиграла улыбка удовлетворенного тщеславия. – Что ж, уверяю вас, мосье Пуаро, они и в самом деле достойны того, чтобы на них посмотреть. В свое время я выложил за них кругленькую сумму. Правда, дело того стоило. Уверяю вас, я не прогадал – я в любую минуту могу выручить за них столько же, сколько и заплатил, если не больше. Может, в один прекрасный день и придется пожертвовать ими, если дела пойдут так же, как сейчас. В Сити с наличными деньгами сейчас неважно. А все проклятый налог на сверхприбыль – это он во всем виноват! – И делец пустился в разговор о финансовых операциях, то и дело пересыпая свое повествование множеством технических терминов, которые я лично просто не в силах был понять.

Его разглагольствования прервало появление мальчика-коридорного. Подойдя к Опалсену, он что-то тихо прошептал ему на ухо.

– Э... что такое? Сейчас иду. Она не заболела, надеюсь, нет? Прошу простить меня, джентльмены.

Он поспешно покинул нас. Пуаро, откинувшись на спинку кресла, закурил одну из своих тоненьких русских сигарет. Потом со свойственной ему аккуратностью и методичностью, не спеша выстроил пустые чашки из-под кофе в один ряд и, окинув их взглядом, удовлетворенно улыбнулся.

Шло время. Опалсены все не возвращались.

– Странно, – наконец, не выдержав, заметил я. – Интересно, куда они запропастились?

Пуаро, невозмутимо разглядывая кольца дыма, одно за другим подымавшиеся к потолку, некоторое время молчал. Потом задумчиво произнес:

– Думаю, друг мой, они вряд ли вернутся.

– Но почему?

– Потому, Гастингс, что, скорее всего, случилось нечто непредвиденное.

– Что именно? И с чего вы взяли, будто что-то произошло? – удивленно спросил я.

Пуаро улыбнулся:

– Несколько минут назад управляющий отелем весьма поспешно вышел из своего кабинета и помчался наверх. Судя по его виду, он был явно взволнован. Мальчик-лифтер, забыв обо всем, разговаривает с одним из коридорных. Звонок вызова лифта, если не ошибаюсь, прозвонил уже раза три, но он не обращает на это ни малейшего внимания. А в-третьих, даже официанты distrait[72] – вы только взгляните! – И Пуаро многозначительно покачал головой – дескать, есть же предел всему! – Значит, дело и впрямь нешуточное. Ага, все как я и думал! Смотрите, Гастингс, вот и полиция!

Двое мужчин как раз в эту минуту вошли в холл отеля. Один был в форме, другой – в штатском. Перекинувшись несколькими словами с портье, они поспешно направились к лифту. Прошло еще некоторое время, и тот же мальчик-коридорный вышел из лифта и, оглянувшись по сторонам, торопливо направился в нашу сторону.

– Мистер Опалсен свидетельствует вам свое почтение и спрашивает, не будете ли вы столь любезны, джентльмены, пройти наверх?

Пуаро мгновенно вскочил на ноги. Можно было подумать, что он ожидал чего-то в этом роде. Я, естественно, без колебаний последовал за ним.

Апартаменты, которые занимала чета Опалсенов, были на втором этаже. Постучав в дверь, мальчик-коридорный ушел. Услышав изнутри «Войдите!», мы толкнули дверь и вошли. Странная сцена представилась нашим глазам. Перед нами была явно спальня миссис Опалсен, и в самом ее центре, полулежа в кресле, громко и безудержно рыдала сама хозяйка. Зрелище и впрямь было довольно грустным – потоки слез, струившиеся по ее пухлым щекам, проложили дорожки в густом слое покрывавшей их пудры и стекали вниз, прямо на внушительных размеров грудь. Сам мистер Опалсен, вне себя от гнева, метался взад и вперед, как разъяренный тигр в клетке. Двое полицейских замерли посреди комнаты. Один из них держал наготове блокнот. Возле камина застыла горничная – по ее виду было понятно, что девушка перепугана до смерти. По другую его сторону француженка, скорее всего личная горничная миссис Опалсен, заливалась слезами, в отчаянии заламывая руки. Похоже было, что охватившее ее горе вполне могло бы соперничать с отчаянием хозяйки.

И тут прямо посреди царившего вокруг хаоса появился Пуаро, спокойный и с любезной улыбкой на устах. В ту же минуту с живостью, неожиданной для дамы столь внушительной комплекции, миссис Опалсен выбралась из кресла и кинулась к нему:

– Ну вот и вы, наконец! Эд может говорить все, что ему вздумается, но я... я верю в перст судьбы, мосье Пуаро! Это моя счастливая звезда послала вас в такую минуту! Только вы сможете вернуть мне мои жемчуга! Если уж не сможете вы, значит, не сможет никто!

– Умоляю вас, успокойтесь, мадам! – И Пуаро с очаровательной любезностью похлопал взволнованную даму по руке. – Все будет в порядке, уверяю вас. Доверьтесь Эркюлю Пуаро.

Мистер Опалсен повернулся к одному из полицейских:

– Надеюсь, ни у кого из вас, джентльмены, не будет возражений против того, чтобы я обратился за помощью к этому джентльмену?

– Нет-нет, ни малейших, – очень любезно, хотя и совершенно равнодушно, откликнулся тот. – А теперь, быть может, когда ваша супруга немного успокоилась, она найдет в себе силы рассказать нам все поподробнее?

Миссис Опалсен бросила на Пуаро беспомощный взгляд. Галантно поддерживая ее под руку, он усадил ее обратно в кресло.

– Прошу вас, присядьте, мадам. Успокойтесь и расскажите нам как можно детальнее, что же тут произошло.

Это подействовало. Миссис Опалсен утерла слезы и приступила к рассказу:

– После обеда я поднялась к себе наверх, чтобы достать жемчуга, которые перед этим пообещала показать мосье Пуаро. Горничная и Селестина были, как обычно, в этой комнате.

– Простите, мадам, а что вы подразумеваете под словами «как обычно»?

Миссис Опалсен охотно объяснила:

– Я установила такое правило – никто из служащих отеля не должен входить в эту комнату без Селестины. Горничная убирается здесь по утрам, при этом неотлучно присутствует Селестина, моя личная служанка. Вечером она приходит еще раз, чтобы приготовить постели, – и тоже в ее присутствии. Иначе она в комнату не заходит.

Итак, как я уже сказала, – продолжала миссис Опалсен, – я поднялась наверх. Открыла дверь, подошла к туалетному столику и выдвинула вот этот ящик, – кивком она указала на нижний правый ящик туалетного столика с двумя тумбами, – достала оттуда шкатулку с драгоценностями и отперла ее. Все, казалось, было на месте... Но жемчуга! Они исчезли!

Инспектор поспешно строчил в своем блокноте.

– Когда вы видели их в последний раз? – оторвавшись от этого занятия, спросил он.

– Когда я переодевалась, чтобы спуститься к обеду, они еще были тут.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно! Я помню, как еще гадала, надевать их или нет. В конце концов я отложила их, решив обойтись своими изумрудами. А жемчуг убрала обратно в шкатулку.

– И кто ее запер?

– Я сама. А ключ от шкатулки я всегда ношу при себе – на цепочке у меня на шее. – И с этими словами она продемонстрировала нам шею и ключ на ней.

Инспектор внимательно осмотрел его, пожал плечами:

– Вор вполне мог заказать себе дубликат. Пара пустяков, поверьте, мадам! К тому же замок самый что ни на есть простой. Ладно, оставим это. И что же вы делали после того, как заперли шкатулку?

– Убрала ее обратно в нижний ящик, как всегда. Она всегда там стоит.

– А ящик вы тоже заперли?

– Нет, я никогда этого не делаю. Поскольку здесь всегда безотлучно находится моя горничная, которой запрещено уходить до моего возвращения, в этом нет нужды.

Лицо инспектора помрачнело.

– Правильно ли я понял вас, мадам? Вы утверждаете, что видели драгоценности до того, как спустились к обеду, а с тех пор, по вашим словам, ваша горничная не покидала эту комнату ни на минуту?

И тут, словно весь ужас ситуации, в которой она неожиданно оказалась, вдруг дошел до ее сознания, Селестина пронзительно взвизгнула и, бросившись на шею Пуаро, бессвязно залопотала по-французски.

Слова лились непрерывным потоком. Я едва успевал разбирать. Как это ужасно, несправедливо, вопила она. Подумать, что она, Селестина, могла ограбить свою дорогую хозяйку! Вообразить такое! Недаром всем отлично известно, что в полиции сидят круглые дураки. Но мосье, он француз...

– Бельгиец, мадам, – поправил ее Пуаро, но Селестина, казалось, не обратила на эту тонкость ни малейшего внимания.

...Мосье не сможет остаться в стороне и смотреть, как на нее возводят это ужасное, нелепое, несправедливое обвинение, в то время как эту наглую девчонку отпустят на все четыре стороны. «Я никогда не доверяла ей! – кричала Селестина. – Рыжая, нахальная... прирожденная воровка! Я с самого начала предупреждала, что ей и на грош верить нельзя. И смотрела за ней в оба глаза, когда та шныряла по спальне, делая вид, что приводит в порядок комнату мадам! Пусть эти идиоты полицейские обыщут ее, и, если они не найдут у нее жемчуга мадам, я съем собственную шляпу!» – вызывающе закончила она.

Вся эта тирада была произнесена на быстром и почти неразборчивом французском, но разъяренная Селестина сопровождала свою обвинительную речь столь выразительной жестикуляцией, что в конце концов горничная все-таки догадалась, о чем та толкует. Вдруг лицо ее побагровело от злости.

– Если эта иностранка утверждает, будто я украла драгоценности, то это наглая ложь! – с жаром воскликнула она. – Я и в глаза-то их не видела!

– Обыщите ее, – взвизгнула француженка, – и увидите, что я права!

– Ты – врунья и обманщица, слышишь? – сжав кулаки и наступая на Селестину, завопила вторая горничная. – Сама небось свистнула их, а теперь стараешься повесить всех собак на меня! Да я пробыла в комнате минуты три, а потом вернулась леди. А ты сидела тут неотлучно, будто кошка, караулящая мышь!

Инспектор бросил вопросительный взгляд на Селестину:

– Это правда? Вы, значит, не покидали эту комнату?

– Я и в самом деле не оставляла ее одну, – неохотно призналась француженка, – но дважды за это время выходила в свою комнату... вот через эту дверь. Один раз для того, чтобы принести клубок ниток, а другой – за ножницами. Тогда-то она, наверное, и стащила их.

– Да ты и выходила-то разве что на минуту! – сердито бросила взбешенная горничная. – Шмыгнула туда – и тут же назад. Что ж, пусть полиция меня обыщет! Я буду только рада! Мне нечего бояться.

В эту минуту кто-то постучался в номер. Инспектор приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Он увидел, кто это, и лицо его прояснилось.

– А! – с облегчением воскликнул он. – Слава богу. Я послал за нашей сотрудницей, которая обычно обыскивает женщин, и она как раз пришла! Надеюсь, вы не станете возражать, – обратился он к горничной, – если я попрошу вас пройти в соседнюю комнату вместе с ней?

Он сделал приглашающий жест, и горничная, гордо вскинув голову, вышла за дверь. Женщина-инспектор последовала за ней.

Француженка, жалобно всхлипывая, скорчилась на стуле. Пуаро внимательно разглядывал комнату. Я, как мог, постарался запомнить, что где располагалось, и для верности даже набросал рисунок-схему[73], на котором поместил гардероб, туалетный столик, комод, кровать, комнату горничной, коридор.

– Куда ведет эта дверь? – осведомился Пуаро, кивком указав на дверь возле окна.

– Наверное, в соседний номер, – предположил инспектор. – Впрочем, какая разница, ведь она заперта с этой стороны.

Подойдя к ней, Пуаро несколько раз повернул ручку, отодвинул задвижку и снова подергал дверь.

– Похоже, с той стороны то же самое, – пробормотал он. – Что ж, хорошо. По крайней мере, этот вариант можно исключить.

Он направился к одному окну, потом к другому, тщательно осмотрев их одно за другим.

– И здесь – ничего! Даже балкона нет.

– А даже если бы он и был, – вмешался потерявший терпение инспектор, – не вижу, чем бы это могло нам помочь. Ведь горничная не покидала комнату.

– Это верно, – ничуть не смутившись этой отповедью, сказал Пуаро, – поскольку мадемуазель определенно утверждает, что не уходила из комнаты...

Его речь была прервана появлением горничной в сопровождении женщины-инспектора.

– Ничего, – коротко бросила инспекторша.

– Само собой разумеется, – торжествующе отозвалась горничная, на лице которой застыло оскорбленное выражение. – А этой французской мерзавке должно быть стыдно за то, что она старалась опорочить честное имя бедной девушки!

– Ладно, ладно, девочка, хватит. Ступай! – открыв дверь, примирительно прогудел инспектор и подтолкнул ее к выходу. – Никто тебя не подозревает. Иди, иди, занимайся своим делом.

Горничная неохотно вышла.

– А ее вы не собираетесь обыскать? – бросила она через плечо, ткнув в Селестину пальцем.

– Да, да, конечно, – захлопнув дверь перед ее носом, он повернул в замке ключ.

И вот Селестина, в свою очередь, отправилась в соседнюю комнату в сопровождении женщины-инспектора. Через пару минут они обе вернулись. Выразительный жест инспекторши дал понять, что драгоценности найти не удалось.

Лицо полицейского стало мрачнее тучи.

– Боюсь, мисс, мне придется так или иначе просить вас поехать со мной в участок. – Он повернулся к миссис Опалсен: – Прошу прощения, мадам. Мне очень жаль, но все указывает на то, что тут замешана ваша горничная. И если жемчугов не нашли при ней, вполне возможно, они спрятаны где-то в другом месте.

Селестина издала пронзительный вопль и, вся в слезах, вцепилась мертвой хваткой в руку Пуаро. Мой друг повел себя по меньшей мере странно – склонившись к ее уху, он что-то едва слышно прошептал. Та, вздрогнув, отстранилась и с сомнением заглянула ему в глаза.

– Да, да, дитя мое... уверяю вас, не возражайте – так будет лучше для вас. – Пуаро повернулся к инспектору: – Вы позволите, мосье? Маленький эксперимент... просто чтобы удовлетворить свойственное мне любопытство.

– Смотря что вы имеете в виду, – с сомнением в голосе отозвался полицейский.

Пуаро снова повернулся к заплаканной Селестине:

– Вы сказали нам, что на минутку выходили в свою комнату взять клубок ниток. А не скажете ли, где он лежал?

– На самом верху комода, мосье.

– А ножницы?

– И они тоже.

– Могу ли я попросить вас, мадемуазель, если это вас не затруднит, повторить то же самое для нас еще раз? Вы сидели за шитьем на этом самом месте, не так ли?

Селестина уселась в кресло. Потом, повинуясь едва заметному знаку Пуаро, она встала, быстро прошла в соседнюю комнату, взяла с комода клубок ниток и поспешно вернулась.

Пуаро, вытащив из жилетного кармана серебряные часы-луковицу, внимательно следил за всеми ее действиями, изредка сверяясь со временем.

– Прошу вас, еще раз, мадемуазель.

После второго эксперимента он что-то быстро черкнул в блокноте и сунул часы обратно в карман.

– Благодарю вас, мадемуазель. И вас, мосье... – он с поклоном повернулся к инспектору, – благодарю за вашу любезность.

Похоже, полицейского инспектора весьма позабавила такая изысканная вежливость маленького бельгийца. Женщина-инспектор и полицейский в штатском увели по-прежнему утопавшую в слезах Селестину.

Принеся свои извинения миссис Опалсен, оставшийся инспектор принялся за обыск спальни. Он один за другим выдвигал ящики комода, открывал шкаф, перевернул вверх дном постель и простучал весь пол. Мистер Опалсен с критическим выражением лица наблюдал за его действиями.

– Неужели вы и впрямь рассчитываете найти жемчуга? – наконец не выдержал он.

– Да, сэр. Все указывает на это. Ведь у нее не было времени вынести их из комнаты. То, что ваша супруга сразу обнаружила пропажу жемчугов, спутало все ее планы. Нет, наверняка они где-то здесь. И виновна одна из них... но сомневаюсь, что в этом замешана горничная из отеля.

– Не то что маловероятно, – вставил Пуаро, – это попросту невозможно!

– Что? – Инспектор изумленно уставился на него.

Пуаро лучезарно улыбнулся в ответ:

– Сейчас я вам объясню. Гастингс, мой дорогой друг, возьмите-ка мои часы... только осторожно, умоляю вас. Это фамильная драгоценность! Как вы все видели, я только что засек, сколько времени заняли все передвижения мадемуазель. В первый раз она отсутствовала в комнате двадцать секунд, во второй, когда вернулась за ножницами, – пятнадцать. А теперь следите внимательно за тем, что я буду делать. Мадам, не будете ли вы столь любезны дать мне ключ от шкатулки с драгоценностями? Благодарю вас. Гастингс, друг мой, будьте так добры, скажите слово «Начали!».

– Начали! – повторил я.

С почти невероятной быстротой Пуаро выдвинул один из ящиков туалетного столика, вытащил шкатулку с драгоценностями, молниеносно вставил ключ в замочную скважину, открыл шкатулку, выхватил первую попавшуюся на глаза безделушку, так же быстро захлопнул и запер шкатулку, поставил ее в ящик и одним толчком задвинул его на место. Действовал он с быстротой фокусника и почти бесшумно.

– Ну как, mon ami? – с трудом переводя дух, спросил он.

– Сорок шесть секунд, – отозвался я.

– Видите? – Он с победоносным видом огляделся. – Надеюсь, теперь ни у кого из вас не осталось ни малейших сомнений, что у горничной попросту не хватило бы времени не то чтобы успеть спрятать жемчуга, но даже достать их из шкатулки.

– Н-да... похоже, все указывает на француженку, – с удовлетворенным видом протянул инспектор, возвращаясь к обыску. Покончив со спальней миссис Опалсен, он перешел в смежную комнату – ту самую, которую занимала Селестина.

Я украдкой кинул взгляд на Пуаро и заметил, что между бровями у него залегла недовольная складка. Пуаро озадаченно нахмурился. И вдруг, быстро повернувшись к миссис Опалсен, выпалил:

– А ваши жемчуга... они, вне всякого сомнения, были застрахованы?

Похоже, вопрос сбил ее с толку. Миссис Опалсен на мгновение перестала рыдать, и брови ее поползли вверх.

– Да, – неуверенно протянул Пуаро, – похоже, так оно и есть.

– Но какое это имеет значение? – сквозь слезы пролепетала несчастная дама. – Мне нужны мои жемчуга, а не эта проклятая страховка! Это было настоящее сокровище... чудо! Никакие деньги мне его не заменят!

– Очень вам сочувствую, мадам, – мягко сказал Пуаро. – Право же, мне очень жаль. Для женщины чувства – это все, не так ли? Но мосье, ваш супруг... хотя он, конечно, не обладает столь же тонкой душой, как мадам, несомненно, поймет ваши страдания и постарается как-то... э... возместить...

– О, конечно, конечно, – не очень уверенно произнесла миссис Опалсен, утирая глаза. – И все же...

Торжествующий рев, вырвавшийся из глотки инспектора, не дал ей закончить. Хлопнула дверь, и он, размахивая чем-то над головой, ворвался в комнату.

С не просохшими еще слезами на щеках миссис Опалсен стремглав бросилась к нему и выхватила безделушку из его рук. Радость настолько преобразила ее, что она в мгновение ока превратилась в другую женщину.

– О, мои жемчуга!

Дрожащими руками она прижала их к могучей груди. Мы столпились вокруг нее.

– Где вы их нашли? – тут же спросил Опалсен.

– В постели Селестины. Умно придумано – жемчуга лежали между простыней и матрасом. Должно быть, стащила их и сунула туда, прежде чем вернулась горничная.

– Вы позволите, мадам? – вежливо осведомился Пуаро.

Взяв из ее рук жемчужное ожерелье, он поднес его к глазам, внимательно разглядывая. Потом с галантным поклоном вернул владелице.

– Боюсь, мадам, мне придется вас огорчить, – смущенно произнес полицейский инспектор, – ожерелье пока останется у нас... до выяснения всех обстоятельств этого дела. Я дам вам расписку. И постараюсь вернуть вам, как только расследование будет закончено.

Мистер Опалсен недовольно сдвинул брови:

– Это и в самом деле необходимо?

– Боюсь, что так, сэр. Простая формальность.

– Пускай забирают, Эд! – воскликнула его жена. – Честно говоря, мне так даже будет спокойнее, если я буду знать, что жемчуга у них в руках. При одной мысли о том, что какой-нибудь негодяй может снова стащить их, мне, ей-богу, делается дурно! Ах, мерзкая девчонка! А я, глупая, до последней минуты все никак не могла поверить, что это она!

– Тихо, тихо, дорогая, не стоит так расстраиваться.

Я почувствовал, как чья-то рука тихо тронула меня за плечо. Это был Пуаро.

– Не кажется ли вам, друг мой, что сейчас самое время потихоньку улизнуть? Боюсь, наши услуги здесь больше не нужны.

Однако, прикрыв за собой дверь номера, Пуаро, казалось, заколебался. И вдруг, к большому моему удивлению, с сокрушенным видом покачал головой:

– Нет, погодите... надо осмотреть соседний номер.

Дверь в номер была не заперта, и мы беспрепятственно проникли внутрь. Судя по всему, номер предназначался для двоих, но сейчас здесь никто не жил. Мебель покрывал толстый слой пыли. Мой друг, весьма чувствительный к таким вещам, провел пальцем по поверхности стола возле окна, тяжело вздохнул, заметив, что палец оставил заметную дорожку в пыли, и скорчил выразительную гримасу.

– Уборка оставляет желать много лучшего, – сухо заметил он, поджав губы.

Повернувшись к окну, он принялся задумчиво разглядывать его. Похоже, что-то его глубоко заинтересовало. На время в комнате воцарилась тишина.

– Ну что? – нетерпеливо прервал я его размышления. – Для чего мы здесь, Пуаро? Может быть, расскажете, что у вас на уме?

Пуаро вздрогнул, будто очнулся, и виновато взглянул на меня:

– Je vous demande pardon, mon ami[74]. Просто хотел убедиться, что дверь номера с этой стороны тоже заперта на задвижку.

– Понятно, – сказал я, оглядев дверь, через которую можно было пройти в соседний номер, – итак, она, как видите, заперта.

Пуаро кивнул. Казалось, какая-то мысль по-прежнему не давала ему покоя.

– Да и потом, в любом случае, – продолжал я, – какое это имеет значение? Дело-то все равно закрыто. Жаль, конечно. Хотелось бы мне, чтобы вам в очередной раз представился шанс блеснуть. Но, увы, дело оказалось проще пареной репы. Даже такой осел, как этот инспектор, не мог тут ошибиться.

Пуаро снова кивнул:

– Но дело вовсе не закончено, друг мой. И не будет закончено, пока мы не найдем того, кто на самом деле стащил жемчуга.

– Разве это не дело рук горничной?

– А, собственно, с чего вы взяли?

– Ну, – запинаясь, промямлил я, – ведь их же нашли... в ее собственной постели!

– Та-та-та, – нетерпеливо перебил Пуаро, – какой же это жемчуг!

– Что?!

– Подделка, mon ami. Обыкновенная подделка!

От изумления я лишился дара речи.

Пуаро ослепительно улыбнулся мне:

– Наш добрый друг инспектор вряд ли хорошо разбирается в драгоценных камнях. И то, что он с таким триумфом продемонстрировал нам, не более чем фальшивка!

– Пойдемте! – вскричал я, хватая его за руку и пытаясь увлечь за собой.

– Куда?

– Надо немедленно бежать к Опалсенам!

– Думаю, этого делать не стоит.

– Но эта бедняжка...

– Ну что ж, Гастингс, эта самая бедняжка, как вы ее называете, думаю, будет спать гораздо спокойнее, пребывая в уверенности, что ее драгоценные жемчуга в руках нашей доблестной полиции.

– А вор преспокойно удерет с настоящими жемчугами!

– Ах, мой друг, вы, как всегда, говорите не подумав! А откуда вам, к примеру, знать, что жемчуга, уникальные жемчуга, которые миссис Опалсен накануне столь заботливо уложила в свою шкатулку, уже тогда не были поддельными? И что кража – я имею в виду настоящую кражу – не была совершена гораздо раньше, может быть, месяц назад?

– О боже! – совершенно сбитый с толку, пробормотал я.

– Именно, – лучась удовлетворенной улыбкой, подтвердил Пуаро. – Значит, мы продолжим розыск.

Он направился к двери, постоял немного возле нее как бы в нерешительности, потом вышел в коридор, уверенно прошел в дальний конец, остановившись возле дверей в небольшую клетушку, где горничные и коридорные каждого этажа держали свои хозяйственные принадлежности. Там мы застали небольшое сборище. Горничная, с которой мы недавно имели возможность познакомиться, окруженная группкой взволнованных слушателей, с жаром рассказывала любопытным о тех испытаниях, что выпали на ее долю. Заметив нас, она остановилась на полуслове и вопросительно посмотрела в нашу сторону. Пуаро с обычной для него галантностью отвесил ей изысканный поклон:

– Прошу прощения за беспокойство, мадемуазель. Не будете ли вы столь любезны открыть мне номер, который занимает мистер Опалсен?

Женщина охотно согласилась, и мы вместе с ней направились обратно. Номер, в котором жил мистер Опалсен, был по другую сторону коридора. Дверь его была как раз напротив двери в спальню супруги. Горничная, вытащив из кармана запасной ключ, отперла номер, и мы вошли.

Когда она уже повернулась, чтобы уйти, Пуаро вдруг обратился к ней:

– Одну минуту, мадемуазель. Скажите, вы никогда не видели среди вещей мистера Опалсена вот такую карточку?

Он протянул ей обычную белую визитную карточку – простой прямоугольник из белого картона, на мой взгляд, ничем не примечательную. Горничная, взяв ее в руки, внимательно разглядывала ее, затем покачала головой:

– Нет, сэр. По-моему, нет. Но в комнатах джентльменов обычно чаще бывает коридорный.

– Понимаю. Благодарю вас, мадемуазель.

Пуаро забрал у нее визитку. Горничная поспешно вышла из номера. Пуаро, как мне показалось, явно что-то не давало покоя. Наконец он коротко кивнул, словно в ответ на собственные мысли, и повернулся ко мне:

– Прошу вас, позвоните, Гастингс. Три раза – так обычно вызывают коридорного.

Снедаемый любопытством, я, однако, молча повиновался. А Пуаро, забыв, по-видимому, о моем существовании, опрокинул на пол содержимое корзинки для бумаг и хлопотливо рылся в груде мусора.

Через несколько минут на вызов явился коридорный. Пуаро задал ему тот же самый вопрос, что и горничной, и точно так же дал посмотреть на какую-то карточку. Ответ, увы, был тем же. Коридорный твердо заявил, что не видел ничего похожего среди вещей, принадлежавших мистеру Опалсену. Пуаро вежливо поблагодарил его, и тот удалился, правда, на мой взгляд, довольно неохотно. Судя по выражению его лица, коридорного терзало мучительное любопытство по поводу перевернутой корзинки и разбросанных повсюду бумажек. Скорее всего, он не успел заметить, как Пуаро, запихивая всю эту неопрятного вида кучу мусора обратно в корзинку, с досадой пробормотал себе под нос:

– А ведь жемчуга были застрахованы на большую сумму...

– Пуаро! – пораженный, воскликнул я. – Теперь я понимаю...

– Ничего вы не понимаете, друг мой, – поспешно перебил он меня, – впрочем, как обычно! Это невероятно – и тем не менее так оно и есть! Ну что ж, предлагаю вернуться к себе.

Мы молча направились к своему номеру. Едва успев закрыть за собой дверь, Пуаро вдруг бросился переодеваться, чем совершенно сбил меня с толку.

– Сегодня же вечером возвращаюсь обратно в Лондон, друг мой, – объяснил он. – Это совершенно необходимо.

– Да?

– Абсолютно. Само собой, основная работа мозга уже завершена (ах, эти замечательные серые клеточки, друг мой!), но теперь нужны факты, подтверждающие мою теорию. Я непременно должен их отыскать! И пусть никто не думает, что Эркюля Пуаро можно обмануть!

– Жаль. А я рассчитывал уговорить вас отдохнуть хотя бы несколько дней, – уныло протянул я.

– Не злитесь, mon ami, умоляю вас! Тем более что я рассчитываю на вас. Надеюсь, вы окажете мне одну услугу... так сказать, в честь старой дружбы.

– Конечно, – поспешно ответил я, сразу воспрянув духом; мне вдруг стало стыдно. – Что надо сделать?

– Рукав моего пиджака, того, что я только что снял... не могли бы вы его почистить? Видите, там что-то белое – то ли пудра, то ли мел. Ничуть не сомневаюсь, друг мой, что вы заметили, как я провел пальцем вдоль ящика туалетного столика, не так ли?

– Боюсь, что нет.

– Ай-ай-ай, Гастингс! Вы должны были внимательно следить за тем, что я делаю. Ну да ладно. Вот тогда-то я и перепачкался в этом белом порошке и по рассеянности не заметил, что заодно испачкал и рукав пиджака. Поступок, достойный всяческого сожаления и тем более совершенно не согласующийся с моими принципами.

– Но что это за белый порошок? – перебил его я. Принципы Пуаро нимало меня не занимали. Тем более что я и так их уже основательно изучил.

– Ну-ну, естественно, это не знаменитый яд Борджиа, – игриво подмигнув мне, ответил Пуаро. – Вижу, Гастингс, ваше воображение уже заработало! Боюсь, это всего лишь обычный мелок.

– Мелок?

– Ну да. Тот самый, которым принято натирать края ящиков, чтобы они выдвигались без всякого шума.

Я расхохотался:

– Ах вы, старый греховодник! А я-то бог знает чего только себе не вообразил!

– До свидания, друг мой! Меня уже нет. Я улетаю!

Дверь за ним с шумом захлопнулась. Улыбаясь чуть грустно, чуть умиленно, я снял с вешалки пиджак Пуаро и потянулся за платяной щеткой.

II

На следующее утро, не получив весточки от моего друга, я решил после завтрака немного прогуляться. Встретил кое-кого из старых друзей и пообедал вместе с ними в отеле. Потом, покуривая, мы долго болтали о прежних временах. За разговором время летело незаметно, и, когда я наконец вернулся в «Гранд Метрополитен», было уже больше восьми.

Первое, что я увидел, был Пуаро, еще более щеголеватый и сияющий, чем обычно; он восседал, стиснутый с двух сторон тучными Опалсенами. Лицо его лучилось улыбкой величайшего торжества.

– Mon ami Гастингс! – воскликнул он и с протянутыми руками бросился мне навстречу. – Обнимите меня покрепче, друг мой! Дело благополучно завершено!

К счастью, на этот раз он решил ограничиться лишь крепким рукопожатием. Впрочем, от Пуаро можно было ожидать чего угодно. Я бы, скажем, ничуть не удивился, если бы он при всех бросился мне на шею.

– Стало быть, вы хотите сказать... – неуверенно начал я.

– Все чудесно, говорю я вам! – вмешалась миссис Опалсен. Ее пухлое лицо сияло от счастья. – Разве я не говорила тебе, Эд, что если уж ему не удастся вернуть мои жемчуга, так не удастся никому?

– Говорила, дорогая, говорила. И, как всегда, оказалась права.

Я бросил беспомощный взгляд на Пуаро, и он тут же пришел мне на помощь:

– Что ж, мой дорогой Гастингс, как говорите вы, англичане, все к лучшему. Садитесь поудобнее, и я расскажу вам, как мне удалось благополучно и ко всеобщему удовлетворению распутать это дело.

– Значит, оно закончено?

– Да, конечно, друг мой. Оба арестованы.

– Кто арестован?!

– Горничная и коридорный, parbleu! Так вы, значит, так ничего и не поняли, Гастингс? И не подозревали эту парочку? Даже после того, как я показал вам следы мела?

– Но вы же сами сказали, для чего его используют, – смущенно забормотал я.

– Совершенно верно – для того, чтобы ящик можно было бесшумно выдвинуть или задвинуть. Вот и на этот раз кому-то было очень нужно, чтобы этот ящик скользил взад и вперед без малейшего шума. Но кто это был? Безусловно, горничная. Их план был настолько простым и в то же время гениальным, что догадаться с первого раза было попросту невозможно – даже мне, Эркюлю Пуаро!

А теперь послушайте, как все было задумано. Коридорный спрятался в соседнем номере и терпеливо ждал. Француженка-горничная на минуту выходит из комнаты. И, воспользовавшись ее отсутствием, горничная с быстротой молнии выдвигает нижний ящик туалетного столика, вынимает шкатулку с драгоценностями мадам и, отодвинув задвижку, передает ее в соседний номер, коридорному. А тот уже не торопясь отпирает ее приготовленным дубликатом ключа, о котором он, вне всякого сомнения, позаботился заранее, вынимает жемчуг и дожидается своего часа. И тут Селестина, на их счастье, снова выходит. И – пф-ф! – все тут же повторяется. Через мгновение ящик со шкатулкой вновь стоит на своем обычном месте.

Тут возвращается мадам. Кража обнаружена. Поднимается шум. Горничная требует, чтобы ее обыскали, требует громогласно, с праведным гневом и слезами оскорбленной добродетели. И покидает комнату с высоко поднятой головой. Поддельное ожерелье, которым они заблаговременно обзавелись, уже лежит там, куда они подбросили его еще утром, – в постели Селестины! И тут, вне всякого сомнения, постаралась ловкая горничная! Мастерский ход!

– Но зачем вы ездили в Лондон, Пуаро?

– А вы помните визитную карточку?

– Признаюсь, она поставила меня в тупик... да и до сих пор я все еще не понимаю... я подумал... – Покосившись на мистера Опалсена, я деликатно кашлянул.

Пуаро расхохотался:

– Так и есть! Вы ни о чем не догадались. Как и коридорный, к счастью. Покрытие на этой карточке было обработано специальным составом – для снятия отпечатков пальцев. После этого я отправился прямиком в Скотленд-Ярд, отыскал нашего старого друга инспектора Джеппа и изложил ему все факты. И, как я и предполагал, оказалось, что эта пара отпечатков принадлежат двум хорошо известным полиции ворам, специалистам по кражам драгоценностей, которых разыскивали давным-давно. Джепп вернулся сюда вместе со мной, арестовал эту парочку, и жемчужное ожерелье было найдено у коридорного. Умные мошенники, нечего сказать, но они недооценили мой метод! Разве я не говорил вам, Гастингс, раз сто по крайней мере, что без метода...

– По крайней мере раз сто! – возмущенно перебил его я. – А как же насчет их метода?

– Ах, mon ami, это была гениальная идея – устроиться работать в отеле горничной и коридорным, но нельзя же при этом пренебрегать своими прямыми обязанностями! Они оставили номер неубранным. Поэтому, когда мошенник поставил шкатулку с драгоценностями на маленький столик возле смежной двери, она оставила в пыли весьма характерный след!

– Помню! – вскричал я.

– Правда, сначала я сомневался. Но после этого – о, после этого я был уверен!

– И я получила обратно мой жемчуг, – на манер хора в древнегреческой трагедии отозвалась миссис Опалсен.

На какое-то время воцарилось молчание.

– Что ж, – подумав, заявил я, – пожалуй, пойду поужинаю.

Пуаро предложил составить мне компанию.

– А ведь вся слава в этом деле выпала не вам, – сокрушенно сказал я.

– Ну и что? – беззаботно отмахнулся Пуаро. – Пусть! Славу поделят между собой Джепп и местный инспектор. Но, – и он с довольным видом похлопал себя по карману, – и я не остался внакладе, друг мой. Угадайте, что у меня здесь? Чек – от мистера Опалсена, и на весьма внушительную сумму. Что скажете, друг мой? Жаль, что наш уик-энд прошел не совсем так, как мы рассчитывали. Может быть, вернемся сюда в другой раз – но, чур, платить буду я!

Часть 8

ПОХИЩЕНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

I

Теперь, когда война и все трудности и лишения, неизбежно с ней связанные, отошли в далекое прошлое, думаю, что имею право открыть миру ту выдающуюся роль, которую сыграл мой друг Пуаро в момент национального кризиса. Этот секрет в свое время тщательно охранялся. Ни слова об этом не должно было просочиться в прессу. Но теперь, когда необходимость в строгом соблюдении тайны отпала, я считаю, что было бы только справедливо сделать так, чтобы вся Англия узнала, чем она обязана моему тщеславному маленькому другу, чей могучий интеллект, к счастью, сумел предотвратить грозившую нам всем катастрофу.

Однажды вечером, после обеда, – надеюсь, читатель извинит меня, если я не назову точную дату, достаточно сказать, что это случилось, как раз когда разговоры о сепаратном мире повторялись на все лады всеми, кто ненавидел Англию, – мой друг и я сидели у себя дома. После того как меня по инвалидности уволили из действующей армии, я по собственному желанию пошел служить во вспомогательных частях, и постепенно у меня появилась привычка вечерами заглядывать к Пуаро – погреться у камина и поболтать о тех делах, расследованием которых он занимался в то время.

Тем вечером я, помнится, все пытался вызвать его на разговор о том, что стало сенсацией того знаменательного дня и о чем тогда кричали все газеты, – о попытке покушения на мистера Дэвида МакАдама, премьер-министра Великобритании. Увы, цензура тогда работала на славу. Ни одна статья не ускользнула от ее недремлющего ока. В многочисленных газетных публикациях не было ни единой детали этого страшного дела – ничего, кроме того, что премьер-министр чудом остался жив. Пуля лишь чуть оцарапала ему щеку.

Надо ли говорить, что я был немало возмущен небрежностью нашей полиции, по чьей вине чуть было не свершилось столь вопиющее преступление. Вполне понятно, думал я, что наводнившие Великобританию германские агенты дорого бы дали за то, чтобы покушение удалось. «Неистовый Мак», как окрестили его члены его собственной партии, вел неуклонную и непримиримую борьбу с теми, кто старался, и, признаться, небезуспешно, склонить общественное мнение к мысли о сепаратном мире с Германией.

Он был тогда более чем просто премьер-министр Великобритании – он и был сама Великобритания. Уничтожить его означало бы нанести сокрушительный удар по мощи Британской империи, или, фигурально выражаясь, это значило бы вонзить нож в сердце британского льва.

Помню, Пуаро хлопотал, оттирая крошечной губкой какое-то едва заметное пятнышко на рукаве своего серого костюма. В мире не было второго такого щеголя, как Эркюль Пуаро, – аккуратность и чистота были его божествами. И теперь, погруженный в свое занятие, не замечая, что пары бензина пропитали весь воздух в комнате, он, по-моему, совершенно забыл о моем существовании.

– Одну минутку, мой друг, еще немного – и я весь в вашем распоряжении. Я уже почти закончил. Это ужасное грязное пятно – какой кошмар! – кажется, я наконец справился с ним! Уф-ф! – И он торжествующе взмахнул губкой.

Улыбнувшись, я закурил сигарету.

– Что-нибудь интересное за последнее время? – помолчав немного, осведомился я.

– Да как вам сказать? Помог... как вы их называете, дай бог памяти?... ах да, поденщице отыскать мужа. Трудное дело, скажу я вам. Притом требующее огромного такта. К тому же у меня были кое-какие подозрения на его счет. Представьте, мне казалось, что этот самый муж не слишком обрадуется, когда его найдут. Как бы вы поступили на моем месте? Что касается меня, признаюсь, все мои симпатии были на его стороне. Представьте, беднягу и за человека-то не считали. Вот он и предпочел исчезнуть.

Я рассмеялся.

– Ну наконец-то! Это грязное пятно – его больше нет! Теперь, друг мой, я в вашем распоряжении.

– Я хотел вас спросить: что вы думаете об этом покушении на МакАдама?

– Enfantillages![75] – фыркнул Пуаро. – Кто может принимать такие вещи всерьез? Стрелять из винтовки... пф-ф! Куда это годится? Такие вещи уже отошли в прошлое!

– Но на этот раз он, кажется, едва спасся, – осмелился напомнить я.

Пуаро нетерпеливо покачал головой. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, как вдруг нас неожиданно прервали. В дверь осторожно постучали. Потом она приоткрылась, и в щели показалась голова нашей хозяйки. Через минуту выяснилось, что внизу Пуаро спрашивают два джентльмена.

– Они не сообщили мне, как их зовут, сэр. Но просили передать, что дело чрезвычайно важное.

– Проводите их наверх, – велел Пуаро, осторожно разглаживая складку на своих серых брюках.

Через пару минут двое мужчин появились в дверях нашей комнаты. Сердце мое на мгновение остановилось, а потом вдруг заколотилось как сумасшедшее, когда в одном из них я безошибочно узнал не кого-нибудь, а самого лорда Эстера, знаменитого председателя палаты общин. Его спутник, мистер Бернард Додж, был известен не только мне, но и всей Англии – член военного кабинета, а кроме того, насколько я осведомлен, ближайший друг премьер-министра.

– Мосье Пуаро? – вопросительным тоном протянул лорд Эстер.

Мой друг учтиво поклонился в ответ. Великий человек перевел взгляд на меня, и на его лице появилось сомнение.

– Я пришел по личному делу.

– В присутствии капитана Гастингса вы можете говорить совершенно свободно, – заявил мой друг, кивком предлагая мне остаться. – Его таланты оставляют желать лучшего, это верно. Но за честность его я ручаюсь головой.

Лорд Эстер все еще колебался, когда мистер Додж наконец не выдержал:

– Ах, да бросьте вы, право! Что толку ходить вокруг да около? Насколько я понимаю, скоро уже вся Англия будет знать, в какой дурацкой ситуации мы с вами оказались. Так что ближе к делу! Время дорого!

– Прошу вас, садитесь, джентльмены, – учтиво произнес Пуаро. – Позвольте предложить вам кресло, милорд?

Я заметил, как у лорда Эстера перехватило дыхание.

– Так вы меня знаете?!

Пуаро скромно улыбнулся:

– Конечно. Я же читаю газеты... а там масса фотографий. Как же я мог вас не узнать?

– Мосье Пуаро, сегодня я пришел, чтобы посоветоваться с вами относительно дела чрезвычайной важности. И вынужден просить, чтобы все присутствующие хранили об этом полное молчание.

– Слово Эркюля Пуаро – этого достаточно! – напыщенно заявил мой маленький друг.

– Это касается премьер-министра. Похоже, у нас серьезная проблема.

– Мы пропали! – схватился за голову мистер Додж.

– Стало быть, рана оказалась серьезной? – не выдержал я.

– Какая рана?

– Рана от пули.

– Ах это! – презрительно фыркнул Додж. – Это все уже в прошлом.

– Как уже сказал мой коллега, – продолжил лорд Эстер, – все это уже отошло в прошлое и давно забыто. К счастью, покушение не удалось. Был бы счастлив, если бы мог сказать то же самое о следующей попытке.

– Так, стало быть, была сделана еще одна попытка?

– Да. Хотя на этот раз... как бы это выразиться по-другому. Словом, мосье Пуаро... премьер-министр исчез!

– Что?!

– Его похитили!

– Невозможно! – потрясенный до глубины души, вскричал я.

Пуаро бросил на меня предостерегающий взгляд, который я слишком хорошо знал. Я тут же закрыл рот и скромно устроился в углу.

– Увы, как бы невозможно это ни казалось, тем не менее дела обстоят именно так, – закончил лорд Эстер.

Пуаро поднял глаза на мистера Доджа:

– Вы говорили, мосье, что время сейчас определяет все. Что под этим подразумевается?

Двое мужчин обменялись удивленными взглядами. На этот раз заговорил лорд Эстер:

– Вы слышали, мосье Пуаро, о том, что вскоре должна состояться конференция стран-союзниц?

Мой друг молча кивнул.

– По вполне понятным причинам, где состоится эта встреча и когда, пока держится в строгом секрете. Но, увы, хотя мы сделали все от нас зависящее, чтобы ни слова об этом не просочилось в прессу, в дипломатических кругах, разумеется, дата встречи уже известна. Конференция должна состояться завтра, во вторник вечером, в Версале. Теперь, думаю, вы понимаете всю серьезность положения, в котором мы оказались. Не стану скрывать от вас тот факт, что присутствие премьер-министра Великобритании на этой конференции – вопрос первостепенной важности. Пропаганда сторонников заключения сепаратного мира, начатая, скорее всего, немецкими агентами, затесавшимися в общество, становится все ожесточеннее. Уже никто не сомневается, что лишь участие в конференции премьер-министра, лишь сила его духа способны переломить ход событий. Отсутствие его может иметь самые серьезные, даже, я бы сказал, катастрофические последствия для нашей страны, да и для всех стран-союзниц – вплоть до заключения позорного мира. Увы, среди нас нет никого, кто в такой важный для страны момент мог бы заменить его. Только он один может представлять интересы Великобритании на судьбоносной, без преувеличения, конференции.

Лицо Пуаро стало мрачным, как грозовая туча.

– Насколько я понимаю, вы уверены, что похищение премьер-министра в такой момент – не что иное, как попытка сорвать его участие в мирной конференции?

– Совершенно в этом уверен. Собственно говоря, он был похищен в тот момент, когда уже был на пути во Францию.

– А когда должна начаться конференция?

– Завтра вечером в девять.

Пуаро извлек из кармана свои чудовищных размеров часы.

– Сейчас как раз без четверти девять.

– Осталось двадцать четыре часа, – задумчиво произнес мистер Додж.

– С четвертью, – добавил Пуаро. – Не забывайте – с четвертью, мосье! Эти пятнадцать минут могут оказаться весьма полезны! А теперь перейдем к деталям. Где имело место похищение: в Англии или во Франции?

– Во Франции. Мистер МакАдам сегодня утром пересек Ла-Манш и высадился во Франции. Вечером он был приглашен на ужин командующим эскадрой и там же должен был переночевать, а утром отправиться в Париж. Через канал его переправили на эскадренном миноносце. В Булони его должен был ждать штабной автомобиль с одним из адъютантов командующего.

– И что же?

– Так вот – из Булони он выехал. Но больше его никто не видел.

– Как это?

– Мосье Пуаро, и автомобиль, и адъютант – все оказалось ловким мошенничеством. Уже позже штабной автомобиль нашли на одной из проселочных дорог. И водитель, и адъютант командующего были без чувств – их оглушили ударом по голове и оставили, беспомощных и связанных, в автомобиле.

– А подставная машина?

– О ней по-прежнему ни слуху ни духу.

Пуаро сделал нетерпеливый жест:

– Невероятно! Просто невероятно! Неужели же никто до сих пор ее не видел? Как это возможно?

– Мы поначалу тоже думали, что отыскать ее не составит большого труда. Казалось, это просто вопрос времени, особенно если вести поиски достаточно тщательно. К тому же эта область Франции находится в ведении военной администрации. Поэтому мы нисколько не сомневались, что машину обнаружат очень скоро. Французская полиция и наш Скотленд-Ярд работали рука об руку, воинские части прочесали каждый куст – и ничего! Как вы уже сказали, это невероятно, и тем не менее это так. И премьер-министр, и машина, и похитители исчезли, будто растаяли в воздухе!

В эту минуту вновь раздался стук в дверь, и на пороге появился совсем юный офицер. Подойдя к лорду Эстеру, он вручил ему объемистый конверт, облепленный сургучными печатями.

– Только что из Франции, сэр. Я привез его сюда, как вы распорядились.

Офицер отдал честь и вышел. Министр нетерпеливо сорвал печати и вскрыл конверт. С губ его сорвалось невнятное восклицание.

– Ну вот, наконец какие-то новости. Это шифровка из Франции, она только что пришла. Удалось обнаружить вторую машину и в ней секретаря премьер-министра Дэниелса. Его усыпили хлороформом, связали и оставили, беспомощного и без чувств, на давно заброшенной ферме. Он ничего не помнит, точнее, почти ничего. Последнее, что осталось в его памяти, – это как к его губам и носу прижали что-то влажное и как он старался освободиться, но напрасно. Судя по всему, у полиции не возникло ни малейших сомнений в его искренности.

– Значит, больше им ничего не удалось обнаружить?

– Нет.

– И тела премьер-министра тоже, насколько я понимаю? Что ж, хорошая новость – по крайней мере, у нас остается надежда. И все же это очень странно. После того как утром его пытались застрелить, похитители почему-то из кожи вон лезут, лишь бы сохранить ему жизнь.

Додж покачал головой:

– Только в одном я совершенно уверен – наши враги не постоят ни за какими расходами, чтобы помешать ему принять участие в конференции.

– Если это в человеческих силах, премьер-министра нужно вернуть... чего бы это ни стоило, – взволнованно сказал Пуаро. – И уповать на то, чтобы это не произошло слишком поздно. А теперь, джентльмены, расскажите мне все – все с самого начала. И о том, как в него стреляли, – это очень важно. Повторяю – мне нужно знать все.

– Вчера вечером премьер-министр в сопровождении одного из своих секретарей, капитана Дэниелса...

– Того самого, что сопровождал его во Францию?

– Да, конечно. Как я уже сказал, они ехали в автомобиле в Виндзор, где премьер-министр должен был выступать перед большой аудиторией. Рано утром сегодня он возвращался в Лондон, и именно по дороге в город на него и было совершено покушение.

– Прошу прощения, сэр. Кто такой этот капитан Дэниелс? У вас, конечно, есть на него досье?

Лорд Эстер улыбнулся:

– Я так и подумал, что вы об этом спросите. По правде говоря, нам не так уж много о нем известно. То же самое могу сказать и о его семье. Прежде он служил в армии. По общему мнению, как секретарь он выше всяких похвал – способный, исполнительный. К тому же превосходно знает несколько языков. Чуть ли не семь, кажется. Именно по этой причине, насколько я понимаю, премьер-министр и выбрал его для поездки во Францию.

– А родственники в Англии у него есть?

– Две тетки. Некая миссис Эверард в Хампстеде и мисс Дэниелс – эта живет неподалеку от Аскота.

– Аскот? Кажется, это совсем рядом с Виндзором, не так ли?

– Мы тоже обратили на это внимание. Увы, как выяснилось, тут нет никакой связи.

– Итак, насколько я понимаю, вы считаете, что капитан Дэниелс вне подозрений?

Мне послышалась нотка горечи в голосе лорда Эстера, когда он, помолчав немного, ответил:

– Нет, мосье Пуаро. Сейчас такое время, что я бы дважды подумал, прежде чем посмел утверждать со всей определенностью, что кто бы то ни было находится вне подозрений.

– Очень хорошо. Еще вопрос, милорд. Из того, что вы мне рассказали, я могу сделать вывод, что все это время премьер-министр находился под неусыпным наблюдением полиции, следовательно, любое покушение на него не только было бы чрезвычайно сложным, но попросту невозможным делом?

Лорд Эстер кивнул:

– Так оно и есть. За автомобилем, в котором ехал премьер-министр, повсюду на близком расстоянии следовала полицейская машина с несколькими детективами в штатском. Сам мистер МакАдам ничего не знал о принимаемых нами мерах предосторожности. Он всегда был одним из самых бесстрашных людей, каких мне доводилось встречать. Проведав о том, что постоянно находится под охраной, он бы вспылил и отослал моих людей. Поэтому полиция действовала втайне. Кроме того, личный шофер МакАдама, О'Мёрфи, служит в Интеллидженс сервис.

– О'Мёрфи? По-моему, это ирландская фамилия, не так ли?

– Вы правы, он ирландец.

– А из какой части Ирландии он родом?

– Из графства Клэр, насколько я помню.

– Понятно. Прошу вас, продолжайте, милорд.

– Итак, премьер-министр отправился в Лондон. Ехал он в закрытом автомобиле. В машине не было никого – только он и капитан Дэниелс. Следом, как обычно, шла вторая машина. Но, к несчастью, по причинам, о которых мы пока ничего не знаем, машина премьер-министра свернула с главной дороги и...

– Там, вероятно, есть развилка? – перебил его Пуаро.

– Да... но... А откуда вам это известно?

– О, это же очевидно! Прошу вас, продолжайте!

– Итак, по невыясненным причинам, – продолжил свой рассказ лорд Эстер, – машина премьер-министра свернула с главной дороги. Полицейский же автомобиль – там, видимо, не заметили неожиданного маневра – продолжал двигаться в направлении Лондона. Машина премьер-министра успела проехать совсем немного по безлюдной проселочной дороге, как вдруг перед ними появилась группа мужчин. Лица их были закрыты масками. Водитель...

– Этот храбрый О'Мёрфи, – задумчиво проговорил Пуаро себе под нос.

– Водитель, мгновенно заметив их, тут же нажал на тормоза. Премьер-министр приоткрыл окно и выглянул. Вдруг прогремел выстрел, потом еще один. Первая пуля оцарапала ему щеку, вторая, к счастью, пролетела мимо. Тогда водитель, сообразивший, в чем дело, дал газ, и машина ринулась вперед, а бандиты разбежались.

– Счастливо отделались, – пробормотал я. Дрожь пробежала у меня по спине. – Еще бы немного – и...

– Мистер МакАдам отказался от всякой медицинской помощи – сказал, что это, дескать, обычная царапина и нечего поднимать шум из-за подобной ерунды. Попросив водителя притормозить у придорожной аптеки, он зашел туда. Там рану промыли и забинтовали, причем он постарался сохранить инкогнито. После этого, как и предполагалось ранее, они с капитаном Дэниелсом прямиком направились в Чаринг-Кросс, на вокзал, где премьер-министра ждал специальный поезд, чтобы доставить его в Дувр. Там их встретили перепуганные насмерть детективы. Сообщив им в нескольких словах о том, что произошло – сделал это капитан Дэниелс, – премьер-министр отбыл во Францию. Добравшись до Дувра, он пересел в стоявший под парами эсминец. А в Булони, как вам уже известно, его поджидал посланный бандитами подставной автомобиль – с английским флагом и до мельчайших деталей соответствующий настоящему.

– Это все, что вы можете мне рассказать?

– Да.

– Стало быть, вы сообщили мне все, не опустив ни единой детали и ни о чем не умолчав, милорд?

– Ну... тут есть еще одно не совсем обычное обстоятельство.

– Да?

– Автомобиль, в котором ехал премьер-министр, почему-то не вернулся назад после того, как высадил его на вокзале Чаринг-Кросс. Полиция разыскивала О'Мёрфи, хотела расспросить его о том, что произошло, так что тревогу забили немедленно и тут же объявили поиск. Уже позже машину нашли брошенной возле какого-то непрезентабельного и к тому же пользующегося плохой репутацией ресторана в Сохо. Мы к нему приглядываемся уже давно, поскольку стало известно, что он стал местом встречи германских агентов.

– И что же водитель?

– Его так и не нашли. Судя по всему, он исчез.

– Итак, – помолчав немного, задумчиво подытожил Пуаро, – перед нами уже два случая внезапного и необъяснимого исчезновения людей – премьер-министр пропал, будучи во Франции, а О'Мёрфи – в Англии.

Он бросил на лорда Эстера внимательный взгляд, но тот только в отчаянии развел руками:

– Могу вам сказать лишь одно, мосье Пуаро: если бы кто-нибудь еще вчера при мне заявил, что О'Мёрфи предатель, я бы рассмеялся ему в лицо.

– А сегодня?

– Сегодня... сегодня я и сам не знаю, что думать.

Пуаро с мрачным видом кивнул. Вытащив из кармана часы-луковицу, он снова взглянул на них:

– Насколько я понимаю, вы мне даете carte blanche, джентльмены... во всем, не так ли? Я абсолютно волен в своих действиях, имею право делать то, что считаю нужным, и так, как считаю нужным.

– Совершенно верно. Кстати, есть специальный поезд до Дувра – он отправляется через полчаса. С ним мы посылаем во Францию еще одну группу специалистов из Скотленд-Ярда. Я собирался дать вам в распоряжение офицера и агента Интеллидженс сервис, вы можете полностью им доверять. Все ваши приказы будут выполняться, как мои. Надеюсь, вас это устраивает?

– Вполне. Позвольте еще один маленький вопрос, джентльмены, прежде чем мы расстанемся. Что натолкнуло вас на мысль прийти именно ко мне? Насколько я могу судить, в тех кругах, где вращаетесь вы, мое имя почти неизвестно. А Лондон – большой город.

– Мы выбрали вас по рекомендации весьма важного лица – вашего соотечественника, между прочим. Причем этот человек не только рекомендовал вас с самой лучшей стороны, но и высказал самое горячее желание, чтобы именно вы, а не кто иной занимались этим делом.

– Что вы говорите?! Неужели? Ах, мой добрый друг префект...

Лорд Эстер покачал головой:

– Нет, нет, берите выше. Один из тех великих мира сего, чье слово когда-то было законом у вас в Бельгии – и будет и впредь.

Рука Пуаро непроизвольно взметнулась вверх, словно отдавая салют:

– Да будет так! Ах, мой господин не забыл... Джентльмены, я, Эркюль Пуаро, клянусь служить вам верой и правдой. Будем уповать на то, что мы успеем вовремя. Но пока все во мраке... мы блуждаем во мраке. Не понимаю...

– Ну, Пуаро, – нетерпеливо воскликнул я, едва дверь за нашими высокопоставленными гостями захлопнулась, – что вы скажете об этом?

Но мой друг, казалось, не слышал меня. Не оборачиваясь, он поспешно кидал вещи в маленький саквояж. А в ответ на мой вопрос он задумчиво покачал головой:

– Даже не знаю, что и думать. Мои серые клеточки... ах, они оставили меня на произвол судьбы!

– К чему, скажите, похищать кого-то, когда одного лишь удара по голове было бы достаточно, чтобы заставить человека замолчать навсегда? – продолжал я.

– Простите меня, mon ami, но, по-моему, я ничего подобного не говорил. А вам не приходит в голову, что в их задачу входило именно похищение, а не убийство?

– Почему?!

– Потому что нерешительность, а тем более неуверенность порождают панику. Это одна причина. Предположим, нашли бы премьер-министра мертвым, что тогда? Волна возмущения, всеобщий гнев, шок, но в конце концов с ситуацией бы справились, и жизнь вошла бы в свое русло. А теперь? Все в растерянности. Жив ли премьер-министр или его убили? Вернется он или уже нет? Никто не знает! И пока не наступит какая-то определенность, никто не станет предпринимать никаких шагов. А как я уже сказал вам, Гастингс, неуверенность рождает панику, на что, собственно, скорее всего, и рассчитывали немцы. И потом, если похитители спрятали его в каком-нибудь надежном месте, у них есть еще одно преимущество – они могут спокойно вести переговоры с обеими сторонами. Правда, правительство Германии никогда, как вы знаете, не отличалось особой щедростью, но в таком случае, как этот, оно, вне всякого сомнения, будет готово заплатить сколько угодно. И в-третьих, на их руках нет крови. Да и вообще, может быть, похищение людей – их, так сказать, профессия.

– Ну хорошо, положим, вы правы. Но для чего тогда они сначала в него стреляли?

Пуаро не удержался от гневного жеста.

– Ах, вот этого-то как раз я и не понимаю! Это непостижимо... более того – попросту глупо! Смотрите, ведь все уже подготовлено (и мастерски подготовлено, уж вы мне поверьте!) для похищения знаменитого человека, и вдруг они чуть было не проваливают все дело каким-то мелодраматичным нападением, подходящим более для дешевого вестерна, да и к тому же почти неосуществимым. Да ведь в реальность такого почти невозможно поверить! Эта банда разбойников в черных масках, да еще менее чем в двадцати милях от Лондона, только подумайте, Гастингс!

– А вдруг эти два нападения не имеют между собой ничего общего, Пуаро! – с воодушевлением воскликнул я. – Вы не допускаете, что это действовали совершенно разные люди?

– Нет, нет, друг мой, это было бы совсем уж невероятно! Таких совпадений не бывает. И далее – кто же предатель? А ведь он должен был быть, непременно должен – во всяком случае, когда случилось первое покушение. Но кто он – Дэниелс или О'Мёрфи, хотел бы я знать. А предателем непременно должен был быть один из этих двоих, иначе почему автомобиль свернул на проселочную дорогу? Не можем же мы подумать, что покушение с какой-то целью организовано с ведома премьер-министра, коль скоро жертвой его должен был оказаться он сам! Так что либо О'Мёрфи заранее знал, что должен свернуть именно в этом месте, либо он сделал это, повинуясь приказу Дэниелса. Именно это нам и предстоит выяснить.

– Скорее всего, предателем был О'Мёрфи.

– Да, вы правы. Будь это Дэниелс, премьер-министр непременно услышал бы его слова и не преминул бы поинтересоваться, почему он отдает этот приказ. И все же в этой версии по-прежнему слишком много вопросов... слишком много всяких «почему»... и всего такого, что противоречит друг другу. Давайте разберемся. Если О'Мёрфи честный человек, для чего ему пришло в голову свернуть с дороги в Лондон? Ну а если мы ошибаемся и предатель – он, то для чего ему срываться с места, когда сделано всего лишь два выстрела и к тому же ни один из них не достиг цели? Ведь не настолько же он глуп, чтобы не понимать, что таким образом он спасает премьер-министру жизнь? И опять же почему, высадив премьер-министра у вокзала Чаринг-Кросс, О'Мёрфи, если он не предатель, сразу же направляется в самое, так сказать, змеиное гнездо немецкой агентуры?

– Да, все это выглядит на редкость подозрительно, – согласился я.

– И все же давайте глянем на всю эту паутину через призму моего метода. Что мы имеем за и против каждого из этих двоих людей? Возьмем для начала О'Мёрфи. Против – то, что он свернул с главной дороги на проселочную, – выглядит достаточно подозрительно. К тому же не забывайте – он ирландец из графства Клэр. И третье – то, что и сам он исчез – как сквозь землю провалился, да еще при весьма подозрительных обстоятельствах. А теперь то, что говорит в его пользу, – его решительные действия во время первого покушения, без сомнения, спасли премьер-министру жизнь. Он – один из инспекторов Скотленд-Ярда и, вероятно, занимает в нем достаточно высокий пост. Кроме всего, он еще и детектив.

Теперь перейдем к Дэниелсу. Против него у нас как будто бы никаких улик... разве что только отсутствие каких-либо сведений о его прошлом... да еще то, что для добропорядочного англичанина он знает уж слишком много иностранных языков! (Прошу меня простить, mon ami, но, когда речь идет об изучении языков, ваши соотечественники, как правило, оказываются на редкость тупы!) А в его пользу говорит тот факт, что и сам он был найден связанным с кляпом во рту, да еще и одурманенным хлороформом, – все это свидетельствует о том, что вряд ли он имел какое-то отношение к покушению на своего шефа.

– Он сам мог все это организовать – вставить кляп в рот, обмотать руки и ноги веревками и притвориться одурманенным, чтобы отвести от себя подозрения, – возразил я.

Пуаро пренебрежительно хмыкнул:

– Нет, друг мой, французскую полицию провести не так-то легко, уверяю вас. Кроме того, для чего ему было оставаться и тем самым подставлять себя под удар, притом что цель, поставленная перед ним его хозяевами, благополучно достигнута и премьер-министра удалось похитить? Конечно, сообщники могли усыпить его хлороформом, связать и сунуть кляп ему в рот, дабы отвести от него подозрения, но, если честно, я и теперь не понимаю, чего они рассчитывали этим добиться? Ведь после всего, что случилось, он для них бесполезен. Пока не выяснятся все обстоятельства, при которых исчез премьер-министр, с Дэниелса не будут спускать глаз.

– А может, он все же рассчитывал навести полицию на ложный след?

– Тогда почему он даже не попытался это сделать? Вы помните его показания, Гастингс? Дэниелс сказал, что почти ничего не помнит, кроме удушливого запаха платка, которым кто-то вдруг закрыл ему лицо, а потом он, дескать, потерял сознание. Где же тут попытка сбить полицию со следа? Где вообще вы видите этот самый след? Нет, друг мой, все это весьма похоже на правду.

– Ну что ж, – сказал я, бросив украдкой взгляд на часы, – думаю, пора собираться на вокзал. Возможно, во Франции вам удастся отыскать ключ к этой тайне.

– Возможно, mon ami, возможно, хотя и маловероятно. Вам, может быть, странно это слышать, но я до сих пор блуждаю во мраке... Просто невероятно, Гастингс, что премьер-министра до сих пор не нашли, тем более на столь небольшой территории. Ведь даже укрыть его там, пусть и на короткое время, представляется достаточно проблематичным. И если уж отыскать его не удалось полиции и армии двух государств, так чем тут могу помочь я?

На вокзале Чаринг-Кросс нас уже поджидал мистер Додж.

– Это детектив Барнс из Скотленд-Ярда и майор Норман. Оба они целиком и полностью в вашем распоряжении, мосье Пуаро. Желаю удачи. Конечно, все это ужасно, но я все еще не теряю надежды. А теперь прощайте, мне пора. – Приподняв шляпу, министр откланялся и торопливыми шагами устремился прочь.

Мы с майором Норманом понемногу разговорились, болтая о том о сем. Кроме нас, на вокзальной платформе толпилась еще небольшая кучка людей. Среди них я вдруг увидел знакомое лицо – коротышка с худощавым лицом, похожим на морду ищейки, который как раз в эту минуту разговаривал о чем-то с высоким, благообразным мужчиной. Это был наш старый знакомый и большой почитатель таланта Пуаро старший инспектор Джепп из Скотленд-Ярда. Я всегда считал его одним из самых способных сыщиков лондонской полиции. Заметив нас, он расплылся в улыбке и сердечно приветствовал нас обоих.

– Слышал, что и вас бросили на это дело, Пуаро. Да, задачка, признаюсь, еще та! Скрылись без следа, будто растаяли в воздухе, да еще и его с собой увели – просто непостижимо! Впрочем, не думаю, что они смогут еще долго держать его под замком. Наши люди прочесывают всю Францию. Да и французская полиция занята тем же самым. Так что уверен, возвращение премьер-министра – всего лишь вопрос нескольких часов.

– Да, конечно... само собой, если он еще жив, – уныло вмешался долговязый детектив.

Лицо Джеппа потемнело.

– Да... конечно. Но я почему-то уверен, что с ним все в порядке.

Пуаро закивал:

– Да, да, конечно, он жив. Но смогут ли его вовремя обнаружить – вот в чем вопрос. Я, как и вы, инспектор, не сомневаюсь, что скрывать такого человека, как премьер-министр Англии, в течение продолжительного времени попросту невозможно.

Раздался свисток, и мы всей компанией разместились в пульмановском вагоне. Поезд медленно и плавно тронулся и отошел от перрона.

Поездка, на мой взгляд, оказалась на редкость интересной. Инспекторá Скотленд-Ярда предпочитали держаться особняком, сгрудившись в хвосте вагона. Зашуршали, разворачиваясь, карты Северной Франции, и сразу несколько пальцев двинулись по ней в разных направлениях, по узким проселочным дорогам и раскиданным повсюду кружочкам деревушек. Каждый предлагал свою версию. Пуаро, к моему удивлению, не принимал в дискуссии никакого участия – он сидел молча, уставившись прямо перед собой с таким выражением обиды на лице, что невольно напомнил мне недовольного ребенка. Я углубился в разговор с Норманом, который нравился мне все больше и больше. А по прибытии в Дувр поведение Пуаро вообще поставило меня в тупик. Не успели мы ступить на палубу ожидавшего нас судна, как маленький бельгиец вдруг отчаянно вцепился мне в руку. Свежий морской ветер дул нам в лицо.

– Mon Dieu! – пробормотал он. – Это ужасно!

– Мужайтесь, Пуаро, – ободряюще воскликнул я, – вот увидите, вы справитесь! Вы найдете его. Я совершенно в этом уверен!

– Ах, mon ami, вы опять меня не поняли, ужасное море – вот что приводит меня в ужас! Море, качка – и опять эта кошмарная морская болезнь!

– О! – только и произнес я, совершенно сбитый с толку.

Заработали турбины корабля. И палуба дрогнула под нашими ногами. У Пуаро вырвался стон. Побледнев, он закрыл глаза.

– У майора Нормана есть карта Северной Франции, – попытался я отвлечь друга, – не хотите взглянуть на нее?

Пуаро нетерпеливо мотнул головой:

– Нет, нет, не сейчас, умоляю! Оставьте меня в покое, Гастингс! Послушайте, я сто раз говорил вам, что желудок и мозги должны находиться в гармонии. У Лавержье есть совершенно замечательный метод борьбы с морской болезнью. Вы просто дышите – вдох-выдох – очень медленно, при этом поворачиваете голову то влево, то вправо и считаете до шести каждый раз перед тем, как сделать вдох.

Предоставив ему опробовать этот метод на себе, я отправился прогуляться по палубе.

И вот, наконец, медленно и торжественно вдали появились очертания берегов Франции. Перед нами была Булонь. Аккуратный и весело улыбающийся, как обычно, Пуаро присоединился ко мне на палубе, не преминув шепнуть мне на ухо, что метод Лавержье – «это просто чудо!».

А инспектор Джепп со своими коллегами продолжал воображаемое путешествие по Северной Франции.

– Чепуха! – услышал я. – Автомобиль выехал из Булони – смотрите сюда, – и вот тут он свернул с главной дороги на проселочную. Я считаю, что именно в этом месте похитители должны были усадить премьер-министра в поджидавшую их вторую машину. Понятно?

– Ну, – вмешался долговязый детектив, – а я все-таки отдаю предпочтение одному из морских портов. Десять против одного, что они отвезли его на какой-нибудь корабль.

Джепп поморщился:

– Слишком просто. Ведь похищение обнаружили сразу. Подняли тревогу, отдали приказ немедленно закрыть все порты.

Мы причалили как раз в тот момент, когда над горизонтом только-только взошло солнце. Майор Норман тронул Пуаро за руку:

– Прошу прощения, сэр. Вас там ожидает военный автомобиль.

– Благодарю, мосье. Но, боюсь, напрасно. Видите ли, я не собираюсь покидать Булонь.

– Что?!

– Нет-нет, вы не ослышались. Больше того, я намерен снять комнату в каком-нибудь отеле по соседству.

Так он и сделал – поехал в ближайшую гостиницу и потребовал номер. Мы втроем, ошеломленные и ничего не понимающие, вынуждены были последовать за ним.

Заметив наши унылые физиономии, Пуаро с лукавой улыбкой покосился на нас:

– Не слишком-то похоже на то, как должен вести себя настоящий сыщик, не так ли? Думаете, я не догадываюсь, о чем вы думаете? «Он должен быть полон энергии! Он должен бегать взад и вперед! Ползать на четвереньках по пыльной проселочной дороге, разглядывая отпечатки протекторов через увеличительное стекло! Копаться в грязи, подбирая там – спичку, там – окурок!» Не так ли? Признайтесь, вы ведь примерно так все это себе представляли? – В глазах его сверкала насмешливая искорка. – Так вот, я, Эркюль Пуаро, говорю вам – ничего подобного не будет! Не будет, потому что разгадка этого странного дела здесь! – Он с торжественным видом постучал пальцем по лбу. – Если честно, я вообще не должен был бы покидать Лондон. Сидел бы себе тихо в своей уютной квартирке и размышлял. Вот для этого-то, друзья мои, и существуют маленькие серые клеточки. Тихо и незаметно они делают свою работу до той самой минуты, пока я не крикну: «Дайте мне карту!» Карту приносят, я указываю на ней определенное место и говорю: «Премьер-министр здесь!» И так оно и оказывается! Для человека, вооруженного методом и логикой, нет ничего невозможного. А бестолково метаться, высунув язык, по всей Франции попросту глупо – мы же с вами не дети, чтобы играть в прятки, не так ли? А теперь за работу примусь я, и будем уповать на то, что еще не слишком поздно! И начну я прямо отсюда. Ну а теперь, друзья мои, умоляю вас – немного тишины!

Пять долгих часов мой маленький друг просидел молча, как изваяние, изредка зажмуриваясь, точно сытый кот, и в глазах его постепенно начал разгораться тот самый хорошо знакомый мне зеленый огонек, свидетельствовавший о том, что Пуаро напал на след. Поглядывая украдкой на наших спутников, я убедился, что сыщик из Скотленд-Ярда и не думает скрывать насмешливого презрения. Майор Норман, хоть и явно устал, дрожал от беспокойства и нетерпения. Что же касается меня, то я старался держать себя в руках, бесшумно расхаживая по комнате.

Наконец не выдержал и я. С досадой топнув ногой, я подошел к окну и выглянул на улицу. Ситуация с каждой минутой все больше напоминала фарс. Поведение Пуаро стало внушать мне опасения. Конечно, я по-прежнему верил в него. Но червячок сомнения уже закрался в мою душу, и сейчас я молился только об одном: уж если ему и суждено потерпеть поражение, то пусть хотя бы сохранит остатки достоинства, не выставляя себя на посмешище. Облокотившись на подоконник, я лениво следил за небольшим каботажным судном. Попыхивая дымом из трубы, оно не спеша двигалось к выходу из залива.

Голос Пуаро, раздавшийся возле самого моего уха, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Я очнулся.

– Ну, друзья мои, к делу!

Я резко обернулся, и брови мои поползли вверх – с моим другом произошла разительная перемена. Глаза его сверкали от возбуждения, плечи были горделиво расправлены, – словом, во всем его облике сквозило нескрываемое торжество.

– Ах, как я был глуп, друзья мои! Но теперь во мраке забрезжил свет!

Майор Норман стремглав ринулся к двери:

– Я прикажу немедленно подать машину!

– В этом нет никакой необходимости. По правде говоря, она вообще не нужна. Слава богу, ветер, кажется, стих.

– Вы хотите сказать, что пойдете пешком, мосье?

– Нет, мой юный друг. Я ведь не святой Петр. Поэтому предпочитаю отправиться на корабле.

– На корабле?!

– Да, да, вы не ослышались. Мой метод повелевает мне вернуться к самому началу. А завязка этого загадочного дела – в Англии. Стало быть, мы возвращаемся.

II

Было три часа. Мы все четверо снова стояли на платформе Чаринг-Кросс. Пуаро упорно прикидывался глухим, игнорируя с полнейшим равнодушием все наши попытки вытянуть из него хоть что-нибудь. Мы не услышали от него ничего нового, кроме того, что начать с начала – вовсе не потеря драгоценного времени, а лишь единственно возможный и правильный путь решить эту загадку. Правда, я успел заметить, как по дороге он о чем-то вполголоса переговорил с Норманом. Не успели мы высадиться в Дувре, как майор ринулся на почту и отправил куда-то кучу телеграмм.

Возможно, благодаря чрезвычайным мерам, принятым Норманом, мы добрались в рекордно короткое время. В Лондоне нас поджидал большой полицейский автомобиль, а также несколько детективов в штатском. Один из них, как я заметил, передал моему другу листок, на котором было напечатано несколько строк.

Пуаро мгновенно заметил мой вопросительный взгляд и улыбнулся:

– Перечень сельских аптек к западу от Лондона. Я еще телеграммой из Дувра попросил прислать его.

Мы с огромной скоростью пронеслись по улицам Лондона и наконец выскочили на Бат-роуд. Некоторое время мы мчались вперед, оставив позади Хаммерсмит, Чизвик и Брентфорд. Я понемногу начал понимать, куда лежит наш путь. Через Виндзор в Аскот! Сердце мое бешено заколотилось. Аскот – то самое место, неподалеку от которого жила тетка Дэниелса! Стало быть, мы охотимся за ним, а не за О'Мёрфи.

Наконец наша машина, взвизгнув тормозами, остановилась у дверей небольшой виллы. Пуаро, выпрыгнув из автомобиля, взбежал по ступенькам и позвонил в колокольчик. Украдкой взглянув на него, я успел заметить угрюмые морщины, избороздившие его лоб. Судя по всему, его все еще терзали сомнения.

На его звонок ответили почти сразу же. Распахнулась дверь, и Пуаро вошел внутрь. Через пару минут он снова появился на крыльце. Сбежав по ступенькам, Пуаро уселся в машину, отрицательно мотнув головой. Надежда в моей душе потихоньку угасла. Было уже больше четырех часов. Пусть моему другу и удалось обнаружить какие-то улики, изобличавшие Дэниелса, много ли в этом проку, даже если он и сможет угадать то, пока еще неизвестное, местечко во Франции, где похитители держат премьер-министра? Времени-то в обрез.

Наше возвращение в Лондон было неожиданно прервано. К моему удивлению, мчавшийся в город автомобиль вдруг съехал с главной дороги и остановился у небольшого домика, в котором я после некоторого колебания угадал сельскую аптеку. Пуаро выбрался из машины и заглянул туда. Провел он внутри не больше нескольких минут, но я заметил, что лицо его просветлело и стало решительным, как у человека, который преисполнился надежды.

Он наклонился к уху Нормана и что-то ему прошептал так тихо, что я не разобрал ни единого слова. Но ответ майора прозвучал достаточно громко:

– Да, если свернете налево, увидите их – они ждут возле моста.

Мы снова свернули на боковую дорогу, и в свете угасающего дня я заметил другую машину, стоявшую у обочины. В ней сидело двое мужчин в штатском. Наш автомобиль остановился. Пуаро вышел и сказал им несколько слов, тут же вернулся, и мы вновь на огромной скорости понеслись на север. Вторая машина двинулась за нами.

Некоторое время мы ехали молча. Судя по всему, мы направлялись куда-то в северные пригороды Лондона. Наконец наш автомобиль, скрипнув тормозами, остановился у высокого здания, стоявшего в некотором отдалении от дороги.

Нормана и меня оставили в машине. Пуаро и второй детектив направились к парадному и позвонили в дверь. Служанка в аккуратной наколке вышла на крыльцо и с удивлением уставилась на непрошеных визитеров.

– Я полицейский офицер, – сказал детектив. – У меня ордер на обыск в этом доме.

У служанки вырвался испуганный возглас. Позади нее, в холле, вдруг появилась высокая, довольно красивая дама средних лет.

– Закрой дверь, Эдит. Это обычные грабители, я уверена!

Но Пуаро успел ловко всунуть ногу в щель, издав при этом пронзительный свист. Другой детектив, опомнившись, взбежал по ступенькам, распахнул настежь дверь и вместе с Пуаро ворвался внутрь.

Минут пять мы с Норманом просидели в машине, проклиная свою вынужденную бездеятельность. Наконец дверь снова распахнулась, и Пуаро с детективом в сопровождении троих арестованных – двоих мужчин и женщины – появились на крыльце. Женщину и одного мужчину усадили во вторую машину. Другого пленника сам Пуаро предупредительно усадил к нам с Норманом.

– Мне нужно ехать с остальными, друг мой. Умоляю вас, позаботьтесь хорошенько об этом джентльмене. Вы ведь не знаете его, нет? Ну что ж, позвольте мне в таком случае представить вам мосье О'Мёрфи!

О'Мёрфи! Не заметив, как автомобиль тронулся, я уставился на него с открытым от изумления ртом. Взгляд мой невольно остановился на его руках. На них не было наручников, и он не делал ни малейших попыток к бегству. Просто сидел молча, глядя в пространство перед собой остановившимся взглядом, словно не мог прийти в себя от изумления. Как бы то ни было, но мы с майором Норманом не спускали с него глаз.

Машина, все так же не снижая скорости, неслась на север. Стало быть, мы и не думали возвращаться в Лондон! Я был совершенно сбит с толку! Вдруг, почувствовав, что автомобиль замедлил ход, я приник к стеклу и сообразил, что мы подъехали к аэродрому в Хендоне. И тут в моей голове молнией сверкнула мысль. «Какой же молодец Пуаро, – подумал восторженно я. – Решил лететь во Францию самолетом!»

Идея, конечно, сама по себе была неплохая, но, поразмыслив немного, я постепенно обнаружил в ней несколько слабых мест. Телеграмма пришла бы куда быстрее. А ведь время сейчас решало все. Наверное, решил я, Пуаро, мой тщеславный друг, не в силах отказать себе в удовольствии лично участвовать в освобождении премьер-министра.

Машина остановилась, и майор Норман поспешно выпрыгнул из нее. Незнакомый мне человек в штатском обменялся с Пуаро несколькими словами и торопливо удалился.

Не выдержав, я, в свою очередь, тоже выбрался из машины и, подойдя к Пуаро, тронул его за локоть:

– Поздравляю вас, старина! Значит, вам удалось выведать у них, где это место? Но послушайте, надо ведь немедленно дать телеграмму во Францию! Нельзя терять ни минуты. Если вы полетите сами, может оказаться уже слишком поздно.

Томительно долгую минуту Пуаро с удивлением взирал на меня.

– Увы, мой друг, есть нечто такое, что никак нельзя послать телеграммой.

III

Торопливо возвратился майор Норман. Вместе с ним был молодой офицер в форме ВВС Великобритании.

– Это капитан Лайалл, пилот, который отвезет вас во Францию. Его самолет готов к вылету.

– Оденьтесь потеплее, сэр, – посоветовал юный летчик. – Если хотите, могу одолжить вам свою куртку.

Пуаро снова извлек на свет божий свои чудовищные часы.

– Да, пора... пора, – пробормотал он себе под нос. Подняв голову, он оглядел нас, заметил молодого офицера и учтиво поклонился: – Благодарю вас, мосье. Но с вами полечу не я. Вашим пассажиром будет вот этот джентльмен.

Проговорив это, он немного посторонился, и из темноты перед нами появилась какая-то темная фигура. Я догадался, что это пленник, ехавший в другой машине. Но как только свет упал на его лицо, перед глазами у меня вдруг все поплыло, и я чуть не свалился от изумления.

Это был сам премьер-министр!

IV

– Ради всего святого, расскажите, расскажите же мне все от начала до конца! – нетерпеливо воскликнул я, когда Пуаро, майор и я уселись в машину и она стремглав понеслась по направлению к Лондону. – Как... каким образом они ухитрились снова переправить его в Англию?

– А в этом не было никакой нужды. Я имею в виду – переправлять его в Англию, – сухо ответил Пуаро. – Премьер-министр ее и не покидал. Его похитили по дороге из Виндзора в Лондон.

– Что?!

– Сейчас я все объясню. Итак, премьер-министр едет в своей машине, рядом с ним – его секретарь. Вдруг к его лицу прижимают платок, пропитанный хлороформом.

– Но кто?..

– Наш обаятельный знаток иностранных языков – капитан Дэниелс. Как только премьер-министр теряет сознание, Дэниелс берет переговорную трубку и отдает приказ О'Мёрфи свернуть вправо, на проселочную дорогу, что ничего не подозревающий шофер и выполняет. Проехав несколько ярдов по проселочной дороге, они вдруг видят перед собой загораживающую им проезд большую машину. Похоже, она сломалась. Сидящий за рулем человек сигналом просит О'Мёрфи остановиться. Тот тормозит. Незнакомец выходит из машины и приближается к ним. Дэниелс высовывается из машины и повторяет с О'Мёрфи тот же трюк, который только что проделал с премьер-министром, используя на этот раз то ли тот же хлороформ, то ли какой-нибудь другой анестетик, возможно, этилхлорид. Дело сделано, беспомощные, бесчувственные тела переносят в другую машину, а их место занимают двойники.

– Невозможно!

– И тем не менее это так! Разве вы никогда не были в мюзик-холле, Гастингс? Никогда не замечали, как молниеносно происходят перевоплощения на сцене? Нет ничего проще, чем сотворить двойника какого-нибудь известного политического деятеля. К слову сказать, перевоплотиться в премьер-министра Великобритании куда проще, чем стать каким-нибудь Джоном Смитом из Клапхэма. А что до О'Мёрфи, так тут вообще все просто – ведь никто особенно не приглядывался к шоферу до тех пор, пока «премьер-министр» не отправился во Францию, а к тому времени он постарался исчезнуть. Прямо с вокзала Чаринг-Кросс он отправляется туда, где его ждут сообщники. Входит он под личиной О'Мёрфи, а выходит, уже приняв свой настоящий облик. Итак, О'Мёрфи исчезает бесследно, оставив после себя темное облако подозрений.

– Но ведь человека, который выдавал себя за премьер-министра, видели многие!

– Да, но никто из тех, кто видел его, не знал его лично. А Дэниелс еще к тому же старался по возможности и близко никого к нему не подпускать. Более того, не забывайте, что лицо у него было забинтовано, а если бы в его манере поведения кто-нибудь заметил нечто странное, то это наверняка отнесли бы за счет шока, от которого он до сих пор не оправился после недавнего покушения на его жизнь. Что могло бы быть естественнее, верно? К тому же все знали, что у мистера МакАдама слабое горло. Также было общеизвестно, что перед долгими речами он берег голос. Поэтому похитители нисколько не сомневались, что до самой Франции вряд ли кто сможет обнаружить подмену. А вот уже там вести далее игру было не только рискованно, но и попросту невозможно – и потому премьер-министр исчезает.

Вся полиция страны срывается с места и сломя голову несется через Ла-Манш. И никому даже в голову не приходит повнимательнее присмотреться к первому покушению. Более того, дабы создать иллюзию того, что похищение совершилось во Франции, Дэниелс имитирует нападение на самого себя – его также находят связанным и с кляпом во рту.

– А тот человек, что играл роль премьер-министра?

– А он в это время старается побыстрее принять свой нормальный вид. Ведь и его, и мнимого шофера могут в любую минуту арестовать как подозрительных личностей, до выяснения обстоятельств. На их счастье, ни одна живая душа не сможет догадаться о той роли, какую они сыграли в этой драме, и вполне вероятно, что за отсутствием улик их попросту отпустят.

– А настоящий премьер-министр?

– Его и О'Мёрфи сразу же после нападения перевозят в дом «миссис Эверард», так называемой «тетушки» Дэниелса в Хампстеде. На самом же деле ее имя фрау Берта Эбенталь, и полиция давным-давно сбилась с ног, разыскивая ее. Так что можно считать, я сделал им неожиданный подарок – не говоря уже о Дэниелсе! Да, что и говорить, это был гениальный план, но только они не учли одного – того, что им придется иметь дело с Эркюлем Пуаро!

Думаю, читатель вместе со мной охотно простит моему другу его невинное тщеславие!

– И когда же вы заподозрили, что вас водят за нос?

– Когда я принялся размышлять – и действовать согласно своему методу, Гастингс! И только этот эпизод со стрельбой никак не укладывался у меня в голове – до той самой минуты, пока я вдруг не вспомнил, что именно в результате покушения премьер-министр отправился во Францию с забинтованным лицом! И тогда все разом встало на свои места! А стоило мне только объехать деревенские аптеки между Виндзором и Лондоном, как тут же выяснилось, что никто, соответствующий данному мной описанию, в тот день не заезжал ни в одну из них. И никому там не перевязывали пораненное лицо! Итак, мое предположение блестяще подтвердилось. Ну а все остальное, друг мой, было по сравнению с этим просто детской игрой!

На следующее утро Пуаро показал мне только что полученную им телеграмму. Телеграмма была без подписи. Не было там указано и место, откуда ее отправили. Да и вообще, в ней значилось одно лишь слово:

«Вовремя!»

А чуть позже все утренние газеты напечатали отчет о мирной конференции союзнических держав, уделив особое внимание шквалу аплодисментов, завершившему речь мистера Дэвида МакАдама, премьер-министра Великобритании, которая, по словам журналистов, произвела на всех «поистине глубочайшее впечатление».

Часть 9

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МИСТЕРА ДАВЕНХЕЙМА

Пуаро и я поджидали к чаю нашего доброго приятеля инспектора Джеппа из Скотленд-Ярда. Но он что-то задерживался. В ожидании его появления мы уселись за круглый чайный столик. Пуаро только что закончил расставлять на столике чашки и чайник с молочником, которые наша хозяйка обычно не столько ставила, сколько швыряла на стол перед нами. Подышав на металлический заварочный чайник, он любовно протер его шелковым носовым платком. Сам чайник уже кипел на плите, а от крохотной фарфоровой кастрюльки позади него исходил сладкий аромат густого шоколада – напитка, который сладкоежка Пуаро всегда предпочитал нашему «варварскому английскому пойлу».

Откуда-то снизу прозвучал короткий звонок, и минуту-другую спустя в нашу комнату стремительно ворвался Джепп.

– Надеюсь, я не опоздал! – жизнерадостно воскликнул он, поздоровавшись с нами. – Сказать по правде, я задержался, слушая небылицы, которые плетет Миллер – тот самый парень, которому поручили расследовать дело об исчезновении Давенхейма.

Я моментально навострил уши. Последние три дня все лондонские газеты только и кричали о странном исчезновении мистера Давенхейма, старшего партнера в «Давенхейм и Салмон». Оба были хорошо известные в городе банкиры и финансисты. Последний раз его видели, когда он в субботу вышел из дому, и с тех пор мистер Давенхейм словно в воду канул. И вот сейчас я сгорал от желания услышать из уст инспектора Джеппа что-нибудь новое об этом загадочном деле.

– А мне-то казалось, – вступил в разговор я, – что в наши дни исчезнуть, да еще в Лондоне, практически невозможно.

Пуаро, передвинув тарелку с бутербродами на четверть дюйма в сторону, резко заметил:

– Давайте уточним, друг мой, что вы подразумеваете под словом «исчезнуть»? О каком конкретно типе «исчезновения» вы говорите?

– А что, исчезновения бывают разные? – расхохотался я.

Джепп присоединился ко мне. Наше веселье вывело Пуаро из себя. Он смерил нас обоих суровым, неодобрительным взглядом:

– Точность нужна во всем! Лично я подразделяю исчезновения на три категории. Во-первых, наиболее распространенные и самые обычные, так называемые добровольные исчезновения. Во-вторых, случаи потери памяти – достаточно редкие и в то же время самые настоящие «исчезновения» – исчезновения в полном смысле этого слова. И, наконец, убийство с более или менее успешным сокрытием тела жертвы. Вот теперь скажите, вы и в самом деле считаете, что все эти три категории практически равнозначны?

– Ну... собственно говоря, да. Я почти уверен в этом. Конечно, человек может утратить память, но всегда остается кто-то, кто может опознать его, особенно когда речь идет о такой известной в Лондоне личности, как мистер Давенхейм. Да и «тело жертвы», как вы выразились, не может же просто раствориться в воздухе, не так ли? Рано или поздно его, как правило, обнаружат, где бы оно ни было спрятано – будь то в каком-нибудь темном закоулке или сундуке. Таким образом, убийство можем отбросить. А проворовавшийся клерк или банкрот, скрывающийся от уплаты долга, едва ли может надеяться найти где-нибудь безопасное убежище в наш век беспроволочного телеграфа. Укрыться за границей – вздор! Его тут же вернут обратно. В портах или на железнодорожных станциях будет вывешен его портрет, и ему вряд ли удастся проскользнуть незамеченным, тем более что любой, кто читает газеты, через день-два будет знать его в лицо, как собственного брата. Он ведь оказывается как бы один против всех и вся.

– Ах, mon ami, – покачал головой Пуаро, – вы сделали одну большую ошибку. Вы упускаете из виду, что человек, решившийся сбежать – один ли он бежит или же с кем-то еще, – может оказаться натурой редкостной, что называется, методичным человеком. Чтобы справиться с этой нелегкой задачей, он может пустить в ход блестящий интеллект, даже талант, заранее все рассчитать – все, до мельчайших деталей, чтобы свести риск к минимуму. И вот тогда не вижу никаких причин, почему бы ему не сбить полицию со следа и не добиться успеха!

– Но о вас, само собой, речь не идет, – подмигнув мне, добродушно съязвил Джепп. – Вас-то никому не удастся одурачить, не так ли, мосье Пуаро?

Пуаро сделал попытку, правда, безуспешную, притвориться беспристрастным:

– Меня? Да и меня тоже! А почему нет? Это правда, я стараюсь подойти к любой проблеме с точки зрения чистой науки и действовать с предельной, математической точностью и скрупулезностью – а это, согласитесь, среди нового поколения детективов стало достаточно большой редкостью.

Джепп расплылся в улыбке.

– Ну, не знаю, не знаю, – протянул он. – Миллер – тот парень, который занимается делом Давенхейма, – чертовски проницательный малый. Можете не сомневаться – уж он не пропустит ни отпечатков пальцев, ни сигаретного окурка, даже расчески. Можно подумать, у него не одна пара глаз, а десяток!

– Эка удивили, mon ami, – покачал головой Пуаро. – То же самое можно сказать и об обычном воробье! Однако кто же поручит крохотной серой птичке решить загадку исчезновения мистера Давенхейма?

– Да будет вам, мосье! Неужто вам взбрело в голову оспаривать значение мелких деталей, когда пытаешься отыскать ключ к разгадке?

– Ни в коем случае! Но все эти детали хороши в свое время. Беда в том, что многие склонны придавать им куда большее значение, чем они имеют на самом деле. А порой, даже чаще всего, большинство из них попросту ничего не значат, тогда как одна-две могут иметь решающее значение! Так что ваш мозг... ваши маленькие серые клеточки, – он постучал пальцем по лбу, – вот на что вы должны опираться в своем расследовании! А чувства... чувства легко заведут вас в тупик. Надобно искать истину внутри самого себя, а не где-то еще!

– Ну, неужто вы станете утверждать, Пуаро, что беретесь распутать дело, не выбираясь из кресла? Это уж, знаете ли, слишком!

– Нет, друг мой, именно это я и хотел сказать – с условием, конечно, что мне доставят все необходимые факты. А я буду, так сказать, консультантом.

Джепп хлопнул себя по колену:

– Будь я проклят, если не поймаю вас на слове! Держу пари на что угодно, что вы сядете в лужу! Ладно, считайте, что мы с вами побились об заклад, – скажете мне, где находится, живой или мертвый, мистер Давенхейм, через неделю, день в день, – значит, ваша взяла!

Пуаро немного подумал.

– Ну что ж, mon ami, я принимаю ваш вызов. Спорт – это ведь национальная страсть у вас, англичан, не так ли? Ну а теперь факты.

– Что ж, факты так факты. Итак, в прошлую пятницу, как обычно, мистер Давенхейм сел на вокзале Виктория в поезд 12:40 до Чингсайда, неподалеку от которого находится его загородная вилла под названием «Кедры». После ланча он долго гулял по саду, поговорил с садовниками, давая им указания. Все, как один, утверждают, что он был в абсолютно нормальном и обычном расположении духа. После чая он приоткрыл дверь в будуар жены, чтобы сказать, что прогуляется до деревни – ему, дескать, нужно отправить несколько писем. Потом добавил, что ожидает мистера Лоуэна, у них деловой разговор. Если тот придет до того, как сам он вернется, пусть его отведут в кабинет и попросят немного подождать. Потом мистер Давенхейм покинул дом через парадную дверь, неторопливо спустился по аллее, открыл калитку, вышел – и исчез. С тех пор, с того самого часа, его никто не видел, он как будто растворился в воздухе.

– Забавно... весьма забавно... очаровательная маленькая проблема, – пробормотал себе под нос Пуаро. – Что ж, продолжайте, прошу вас, друг мой!

– Через четверть часа после его ухода высокий, смуглолицый мужчина с пышными черными усами позвонил в колокольчик у парадных дверей, объяснив, что у него с мистером Давенхеймом назначена встреча. Он представился как Лоуэн. В соответствии с указаниями банкира его провели в кабинет. Прошло больше часа, но мистер Давенхейм не вернулся. Наконец мистер Лоуэн позвонил в звонок и сообщил, что больше ждать не может, поскольку боится опоздать на поезд, а ему надо вернуться в город. Миссис Давенхейм рассыпалась в извинениях по поводу отсутствия мужа, объясняя это его забывчивостью. Однако самой ей столь длительное опоздание показалось на редкость странным. Ведь он заранее предупредил, что ожидает гостя.

Итак, как вам уже известно, мистер Давенхейм так и не вернулся. Рано утром в воскресенье дали знать полиции, но, сколько ни искали, так ничего и не нашли. Никаких следов, абсолютно никаких. Казалось, мистер Давенхейм воспарил на небеса. До почты он так и не дошел. Никто, ни одна душа не видела, чтобы он проходил через деревню. На станции их уверили, что мистер Давенхейм не уехал ни с одним поездом. Его собственный автомобиль по-прежнему стоял в гараже. Предположили, что он нанял машину, которая могла бы отвезти его в какое-то отдаленное место, но это казалось невероятным. Газеты подняли к этому времени такую шумиху вокруг его исчезновения, что наемный водитель, кто бы он ни был, наверняка бы объявился, дабы сообщить обо всем, что ему известно. Правда, по соседству, в Энфилде, – это в пяти милях – должны были состояться скачки, так что если бы он прошагал пешком до этой станции, то вполне мог бы незамеченным смешаться с толпой. Но опять-таки его фотографии и сенсационные заголовки пестрели во всех газетах, а к нам не явился ни один человек, чтобы сообщить, что видел его тогда. Конечно, как обычно, на нас лавиной обрушились письма со всей Англии. Мы проверили каждое, но пока что все сигналы оказались ложными.

Зато в понедельник утром обнаружилось нечто поразительное. За письменным столом кабинета мистера Давенхейма стоит сейф. Так вот, когда осмотрели кабинет, оказалось, что сейф взломан, а содержимое его исчезло! Окна, как обычно, были заперты изнутри, что указывает на то, что это было не обычное ограбление. Если, конечно, в доме не имелось сообщника, который и выпустил их наружу, закрыв за грабителями окна после того, как дело было сделано. Но, с другой стороны, все воскресенье в доме царил самый настоящий хаос, у прислуги все валилось из рук, так что, даже если сейф взломали в субботу, вряд ли стоит удивляться, что выяснилось это только в понедельник.

– Précisément[76], – сухо пробормотал Пуаро. – Я так понимаю, он уже арестован, се pauvre[77] мосье Лоуэн?

Джепп довольно ухмыльнулся:

– Пока нет. Но в этом нет необходимости – мы и так не спускаем с него глаз.

Пуаро рассеянно кивнул:

– А что пропало из сейфа? Вы не знаете?

– Мы пытались выяснить это у младшего компаньона фирмы и миссис Давенхейм. Вероятнее всего, в сейфе находилось большое количество облигаций на предъявителя и еще довольно внушительная сумма в векселях – все это скопилось в сейфе благодаря тому, что накануне их фирма провернула несколько весьма выгодных финансовых операций. Кроме векселей и облигаций, в сейфе еще хранились драгоценности. А если быть предельно точным, то все драгоценности миссис Давенхейм. Коллекционировать ювелирные украшения для ее мужа в последние годы стало своего рода хобби. Насколько мне удалось выяснить, и месяца не проходило, чтобы он не принес ей в подарок какую-нибудь редкостную и весьма ценную безделушку.

– Что ж, неплохой улов, – задумчиво протянул Пуаро. – Ладно, оставим это. Перейдем к Лоуэну. Вам удалось узнать, что за дело было у него с Давенхеймом в тот вечер?

– Что ж, похоже, эти двое не очень-то ладили между собой. Отчасти это потому, что Лоуэн по своей натуре в какой-то мере склонен к авантюризму. И все же пару-тройку раз ему удалось обскакать Давенхейма. Оба занимались финансовыми операциями, но, кажется, то ли вообще не были знакомы лично, то ли почти не встречались. Собственно, и в тот злополучный день они должны были повидаться лишь для того, чтобы обсудить возможность инвестиций в какое-то дело. Если не ошибаюсь, речь шла о Южной Америке.

– А у Давенхейма, стало быть, тоже были свои интересы в Южной Америке?

– Почти уверен, что это так. Миссис Давенхейм как-то раз упомянула, что муж всю последнюю осень провел в Буэнос-Айресе.

– Что-нибудь еще? Может быть, неурядицы в семейной жизни? Несчастный брак? Или что-то в этом роде?

– Насколько я могу судить, их семейная жизнь протекала совершенно безоблачно – ни волнений, ни особых событий... Миссис Давенхейм произвела на меня приятное впечатление – приветливая, спокойная, неглупая женщина. Но в общем и целом – ничего особенного.

– Стало быть, разгадку его таинственного исчезновения следует искать не там, а здесь? Скажите, Джепп, были ли у него враги?

– Да как вам сказать? Недоброжелателей у него хватало, да и конкурентов тоже, но это касается его финансовой деятельности. Думаю, было немало и таких, которым он когда-то перешел дорогу и которые с радостью поставили бы свечку, если бы с ним стряслась беда. Но вот чтобы своими руками покончить с ним... нет, не думаю. А даже если и так, куда подевалось тело?

– Именно! Как верно подметил наш друг Гастингс, трупы имеют неприятную привычку появляться как раз в самый неподходящий момент, причем с почти фатальной неизбежностью.

– Да, кстати, Пуаро, один из садовников утверждает, что мельком заметил какую-то мужскую фигуру – незнакомец, дескать, сворачивал за угол виллы. Как ему показалось, тот направлялся в сторону розария. Между прочим, именно к розарию выходят французские окна в кабинете мистера Давенхейма, да и сам хозяин, как все говорят, предпочитал приходить и уходить именно этим путем. Правда, особо полагаться на парня не стоит – он копался на грядках, высаживал огурцы, так что даже не удосужился толком разглядеть – проходил кто-то из чужих или же сам хозяин. К тому же он не очень уверен, когда это было. Должно быть, незадолго до шести, поскольку обычно садовники заканчивают работу именно в это время.

– А когда вышел из дому мистер Давенхейм?

– Примерно в полшестого.

– Скажите, Джепп, а что располагается за розарием?

– Озеро.

– А сарай для лодок там есть?

– Есть, разумеется. Хозяева держат там парочку плоскодонок... на всякий случай. Впрочем, понимаю, куда вы клоните, Пуаро. Предполагаете, что это самоубийство, да? Что ж, не стану скрывать от вас – Миллер как раз намерен завтра отправиться туда, чтобы прочесать дрáгой все озеро. Теперь вы и сами видите, что это за человек!

Понимающе улыбнувшись, Пуаро повернулся ко мне:

– Гастингс, друг мой, прошу вас, передайте мне «Дейли мегафон». Если память меня не подводит, там опубликована на редкость четкая фотография пропавшего.

Я встал и отыскал ему нужную газету. Пуаро какое-то время внимательно вглядывался в его черты.

– Хм, – пробормотал он наконец, – волосы довольно длинные, волнистые. Густые усы, остроконечная бородка, кустистые брови. Глаза темные?

– Да.

– Волосы и борода с сильной проседью?

Джепп кивнул:

– Ну же, Пуаро, что вы на это скажете? Вам, поди, все ясно как божий день, не так ли?

– Наоборот, совершенно непонятно.

По лицу полицейского инспектора легко читалось, что слова Пуаро для него как бальзам на душу.

– Что, однако, не лишает меня уверенности в том, что загадку эту можно разрешить, – добавил Пуаро.

– Вот как?

– Поверьте, для меня добрый знак, когда дело кажется туманным с самого начала. Куда хуже, когда с первого взгляда все вроде бы легко прочитывается... это не к добру, уж вы мне поверьте! Сразу понятно – кто-то позаботился, чтобы все выглядело именно так.

Джепп жалостливо покачал головой:

– Что ж, кому что нравится. Ежели обо мне, так я уж точно терпеть не могу бродить во мраке.

– А я и не брожу, – насмешливо возразил Пуаро, – я закрываю глаза – и размышляю.

Джепп удовлетворенно вздохнул:

– Что ж, впереди у вас целая неделя – можете поразмыслить вволю.

– Вот-вот. Только не забудьте, что обещали снабжать меня всеми свежими сведениями, мало ли что может вдруг выясниться в результате кропотливого труда и беготни нашего неугомонного друга инспектора Миллера.

– Конечно, Пуаро. Все по-честному. Как-никак мы с вами договорились.

– Умора, да и только, – шепнул мне на ухо Джепп, когда я провожал его к двери. – Словно дитя малое, ей-богу! Держать с ним пари – все равно что ребенка обокрасть, даже неловко как-то!

Я невольно усмехнулся. В глубине души я был совершенно с ним согласен. И, вернувшись, не успел согнать с лица ухмылку.

– Ну вот! – вскричал маленький бельгиец, увидев меня. – Опять смеялись над папой Пуаро? Не так ли? – Он погрозил мне пальцем. – Что, Гастингс, не верите в маленькие серые клеточки? Нет, нет, прошу вас, не смущайтесь! Давайте-ка лучше обсудим это дело – до завершения его еще далеко, тут я с вами не спорю, но даже сейчас я вижу кое-какие интересные моменты.

Догадка молнией блеснула у меня в голове.

– Озеро! – выпалил я.

– И не только, друг мой. Сарай для лодок заинтересовал меня куда больше.

Я украдкой покосился на Пуаро. На лице его играла одна из тех самодовольных улыбок, которые всегда выводили меня из себя. Расспрашивать его сейчас было бы пустой затеей – это я уже знал по давнему опыту.

Джепп не подавал о себе весточки вплоть до следующего вечера, когда около девяти часов вдруг неожиданно появился у нас. По выражению его лица мне сразу же стало ясно, что он просто-таки лопается от желания сообщить нам свежие новости.

– Ну что, мой друг? – осведомился Пуаро. – Все идет хорошо? Только, умоляю вас, не говорите, что вы обнаружили в озере мертвое тело мистера Давенхейма, потому что я все равно вам не поверю.

– Нет, тела мы пока не нашли. Зато нашли одежду Давенхейма – ту же самую, что он носил в тот день. Ну, что вы на это скажете?

– А еще какая-нибудь одежда пропала из дома?

– Нет, его камердинер клянется и божится, что все на месте. Весь его гардероб в шкафу в целости и сохранности. Но это еще не все. Мы арестовали Лоуэна. Одна из горничных, в обязанности которой входит запирать окна в спальне, утверждает, что видела, как Лоуэн шел к дому со стороны розария, и было это после шести часов. А если быть точным, то минут за десять до того, как он распрощался и ушел.

– А как он сам это объясняет?

– Категорически отрицал, что в тот вечер вообще выходил из кабинета Давенхейма. Однако горничная упорно стояла на своем, и в конце концов Лоуэн, правда, с большой неохотой, все же признал, что действительно ненадолго выходил из кабинета в розарий – по его словам, заинтересовался необыкновенным сортом роз. Слабоватое объяснение! Ах да, есть и еще свеженькие улики против него! Впрочем, это выяснилось только что. Оказывается, мистер Давенхейм всегда носил на мизинце правой руки массивный золотой перстень с крупным бриллиантом. Так вот, именно этот перстень в субботу вечером был заложен здесь, в Лондоне, и сделал это не кто иной, как тип по имени Билли Келлетт. В полиции он хорошо известен – прошлой осенью просидел три месяца за решеткой за то, что свистнул часы у пожилого джентльмена. Судя по тому, что нам удалось узнать, похоже, этот малый пытался заложить кольцо по крайней мере у пяти разных ростовщиков, и только у последнего ему наконец повезло. На радостях парень напился до беспамятства, затеял драку, причем попало и патрульному полицейскому, и в результате всего оказался в кутузке. Я был на Боу-стрит вместе с Миллером, видел его. Гуляка протрезвел и сейчас трясется от страха. Надо признать, правда, что виноваты в этом отчасти и мы – намекнули, что можем привлечь его к суду за убийство. Если хотите, могу вкратце передать его рассказ, только, скажу я вам, странное это дело!

Итак, по его словам, в субботу он был на скачках в Энфилде, хотя, насколько я знаю, ездил он туда вовсе не для того, чтобы ставить на лошадей, а, вернее всего, чтобы пошарить по карманам. Как бы там ни было, ему не повезло, фортуна от него явно отвернулась. Скачки подошли к концу, и он по проселочной дороге прошагал пешком аж до самого Чингсайда, а там присел отдохнуть на скамейке, перевести дух перед тем, как войти в деревню. Через некоторое время он заметил незнакомого мужчину, который также шел по дороге, явно направляясь к деревне. «Смуглый такой, с большими усами, один из тех фертов, что заправляют в Сити» – вот как он о нем выразился.

Келлетт, по его словам, сидел так, что его едва ли можно было заметить со стороны дороги из-за большой груды камней. Как утверждает Келлетт, когда незнакомец был уже совсем рядом, он вдруг быстро огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, вытащил из кармана что-то очень маленькое и бросил это через изгородь. А потом поспешно зашагал к станции. Так вот, предмет, который мужчина бросил в кусты, упав, довольно мелодично звякнул, что немедленно вызвало живейшее любопытство у нашего достойного потрошителя карманов. Он перебрался через изгородь, принялся шарить в траве и вдруг наткнулся на этот перстень! Во всяком случае, так утверждает сам Келлетт. Осталось только добавить, что сам Лоуэн причастность к истории с кольцом категорически отрицает. Впрочем, на слова такого типа, как Келлетт, тоже полностью положиться трудно. Гораздо более вероятно, что в тот вечер он случайно столкнулся на проселочной дороге не с Лоуэном, а с Давенхеймом, убил его и ограбил.

Пуаро встряхнулся, словно после дремоты:

– Напротив, mon ami, это как раз маловероятно. К тому же у него не было ни малейшей возможности избавиться от мертвого тела. Уверяю вас, к этому времени труп бы уже нашли. Во-вторых, то, что он с такой беспечностью закладывает в Лондоне перстень, наводит на мысль, что он не чувствовал за собой никакой вины. Так что вряд ли он снял его с мертвого тела. В-третьих, этот ваш жалкий воришка как-то с трудом подходит на роль убийцы, вы не находите? И в-четвертых, поскольку он с самой субботы сидит под замком, как же ему, простите за нескромное любопытство, удалось раздобыть столь четкое описание Лоуэна? Это было бы уж слишком невероятным совпадением, вам не кажется?

Джепп кивнул:

– Не могу не признать, что согласен с вами. И все же вам никогда не удастся заставить суд поверить словам обычного карманника. Но что меня поражает больше всего, Пуаро... Неужели Келлетт не смог придумать ничего поумнее, чем эта жалкая басня, чтобы объяснить, откуда у него перстень?

Пуаро рассеянно пожал плечами:

– Что ж, поскольку его нашли по соседству, можно считать доказанным, что Давенхейм сам обронил кольцо.

– А если его убили, значит, перстень сняли с тела? – вмешался я.

– Да, и для этого могла быть еще одна очень серьезная причина, – нахмурился Джепп. – Известно ли вам, что как раз за озером тянется забор, в заборе есть калитка, а дорожка от нее ведет прямиком к вершине холма? Пройдете по ней минуты три и знаете что вы увидите? Печь для обжига извести!

– Боже милостивый! – в ужасе вскричал я. – Вы хотите сказать, что известь могла бы совершенно разъесть человеческое тело, но перстень – он золотой! Он бы обязательно уцелел!

– Именно так.

– Похоже, – с содроганием проговорил я, – это все объясняет... Господи, какое злодейство!

Не сговариваясь, мы как по команде обернулись и посмотрели на Пуаро. Но тот, с головой уйдя в свои мысли, похоже, ничего не замечал и не слышал. Брови его были сдвинуты, лоб изборожден морщинами – ага, он все еще безуспешно ломал голову над этой загадкой. Я догадывался, что на этот раз его хваленый гениальный мозг дал осечку. Интересно, что он скажет, подумал я. Сомнения терзали меня недолго. Через какое-то время Пуаро, вздохнув, немного расслабился и, повернувшись к Джеппу, спросил:

– Скажите, друг мой, вам случайно не известно – у мистера и миссис Давенхейм были раздельные спальни?

Вопрос этот, да еще заданный в такую минуту, показался нам настолько абсурдным и диким, что некоторое время мы молча пялились на него, не в силах вымолвить ни слова. Наконец Джепп, словно очнувшись, оглушительно захохотал:

– Господи помилуй, Пуаро, а я уж было надеялся, что сейчас вы порадуете нас чем-нибудь сногсшибательным! Однако!.. Что ж, могу ответить вам со всей возможной откровенностью – понятия не имею.

– А не могли бы вы это выяснить? – с забавной настойчивостью попросил Пуаро.

– О, конечно... если это вам и в самом деле нужно.

– Merci, mon ami. Весьма обяжете, если проясните эту маленькую деталь.

Джепп еще пару минут сверлил его взглядом, но Пуаро, казалось, снова забыл о нашем существовании. Обратив свой взор на меня, Джепп с жалостливой улыбкой покачал головой и, возведя глаза к небу, саркастически хмыкнул:

– Бедный старик! Боюсь, это уж слишком даже для него! – и с этими словами величественно выплыл из комнаты.

Поскольку Пуаро, по-видимому, продолжал витать в облаках, я взял газету и погрузился в чтение. Сколько прошло времени, не знаю, но к действительности меня вернул голос моего друга. Я захлопал глазами, в растерянности глядя на него. Куда подевались его нерешительность и вялость? Вся его прежняя энергия, казалось, вернулась к Пуаро.

– Что поделывали, друг мой?

– Так... записывал в блокнот то, что показалось мне наиболее значительным во всей этой истории.

– О, кажется, вы становитесь методичным... наконец-то! – одобрительно заметил Пуаро.

Я и виду не подал, что его слова приятно потешили мое тщеславие.

– Прочитать вам?

– Непременно, а как же?

Я смущенно откашлялся.

«Первое: показания всех свидетелей говорят о том, что человеком, вскрывшим сейф в доме Давенхейма, был не кто иной, как Лоуэн.

Второе: Лоуэн наверняка затаил злобу на Давенхейма.

Третье: в своих первых показаниях он солгал, говоря, что ни на минуту не покидал кабинет.

Четвертое: если считать, что Билли Келлетт рассказал правду, то его показания полностью изобличают Лоуэна, неопровержимо свидетельствуя о том, что он напрямую замешан в этом деле».

Тут я остановился и взглянул на Пуаро.

– Ну как? – с гордостью поинтересовался я, нисколько не сомневаясь, что успел подметить все самое главное.

К моему удивлению, в глазах Пуаро я не заметил и тени восторга, в который должна была привести его моя проницательность, а лишь искреннее сожаление и ничего больше.

Он сочувственно покачал головой:

– Mon pauvre ami![78] Увы, как это грустно, когда природа на человеке отдыхает! Я всегда говорил: чтобы стать хорошим детективом, нужен дар божий! А вы, мой бедный Гастингс... разве так можно – не заметить ни одного по-настоящему важного факта?! И по поводу тех, что вы все-таки взяли на заметку... Вынужден вас огорчить, мой дорогой, их толкование в корне неверно!

– Как это?!

– Ну-ка, дайте-ка мне взглянуть на эти ваши четыре пункта.

Итак, первое: мистер Лоуэн не мог быть до конца уверен в том, что ему представится шанс вскрыть сейф. Ведь он, не забывайте, явился в дом Давенхейма для делового разговора. И не мог знать заранее, что мистеру Давенхейму вдруг придет в голову желание уйти в деревню, на почту, отправить письмо, а он, соответственно, надолго окажется в его кабинете, причем в полном одиночестве!

– Это верно, – согласился я, – а если он просто ловко воспользовался представившейся ему возможностью?

– А инструменты, Гастингс? Вы о них забыли? Элегантно одетый джентльмен, приехавший из Лондона, отнюдь не имеет привычки таскать с собой повсюду чемодан со сверлами и отмычками просто так, на всякий случай. А ведь сейф, какой бы он там ни был, перочинным ножичком не откроешь!

– Ладно, сдаюсь! А что вы скажете по поводу второго пункта?

– Вы подозреваете, Гастингс, что Лоуэн затаил на Давенхейма злобу. И что же вы при этом имели в виду? То, что Давенхейму разок-другой удалось, так сказать, обставить Лоуэна? А что, если было наоборот? Вам это никогда не приходило в голову? Но ведь тогда он вряд ли затаил бы злобу на Давенхейма, верно? Разве вы станете сердиться на человека, над которым одержали верх? Скорее уж это он сделался бы вашим врагом. Так что если между ними и была скрытая неприязнь, то скорее исходила она от Давенхейма.

– Но послушайте, не можете же вы отрицать, что он солгал, когда клялся, что ни на секунду не покидал кабинет?

– Не могу. Ну и что, Гастингс? Вполне вероятно, бедняга попросту испугался. И это, кстати, не удивительно. Если вы помните, как раз в это время из озера выловили одежду пропавшего. Чего же вы от него ожидали? Впрочем, лучше бы он, разумеется, сказал правду.

– А четвертый пункт?

– Вот тут я с вами совершенно согласен. Если рассказанное Келлеттом – правда, то Лоуэн и в самом деле имеет самое прямое отношение к нашей запутанной истории. И именно это и делает ее столь захватывающей.

– Стало быть, кое-что важное я все-таки заметил? – не без сарказма спросил я.

– Возможно, возможно, – добродушно промурлыкал он, – но при этом пропустили два наиболее существенных момента – те самые, что, скорее всего, и приведут нас к разгадке этого дела.

– Умоляю вас, Пуаро, скажите, что вы имеете в виду?

– О, извольте! Так вот, во-первых: малопонятная страсть к скупке драгоценностей, которая в последние годы овладела мистером Давенхеймом. А во-вторых, его поездка в Буэнос-Айрес этой осенью.

– Пуаро, вы меня разыгрываете.

– Уверяю вас, Гастингс, я серьезен, как никогда. Ах, разрази меня гром, остается лишь надеяться, что инспектор Джепп не позабудет о моей маленькой просьбе.

Но полицейский инспектор, судя по всему, вошел во вкус затеянной им игры. На следующее утро часы еще не успели пробить одиннадцать, как Пуаро принесли телеграмму. По просьбе моего маленького друга я вскрыл ее. Там была всего одна строчка:

«Муж и жена занимают отдельные спальни с прошлой зимы».

– Ага! – торжествующе вскричал Пуаро. – А теперь у нас середина июня! Все сходится! Я нашел разгадку.

Я ошеломленно уставился на него.

– Скажите, mon ami, у вас случайно нет вкладов в банке «Давенхейм и Салмон»?

– Нет, – неуверенно пробормотал я, не совсем понимая, к чему он клонит. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что как другу я посоветовал бы вам немедленно забрать все до последнего цента, если еще не слишком поздно!

– Но почему? Что вы имеете в виду?

– Я думаю, что их вот-вот постигнет финансовый крах. Кстати, вы напомнили мне о том, что надо бы послать телеграмму Джеппу. Гастингс, прошу вас, дайте мне карандаш и что-нибудь твердое, на чем писать. Так, отлично. – «Советую вам немедленно изъять деньги из известного вам банка», – торопливо черкнул он. – Уверен, это его заинтригует. Ах, наш милый Джепп! Представляю, как он вытаращит глаза! Поверите, Гастингс, мне его даже немного жаль! Ведь он так ничего и не будет знать, бедняга, до завтрашнего утра. Или даже до послезавтра!

Разумеется, я ему не поверил. Однако то, что случилось следующим утром, заставило меня совсем по-другому взглянуть на моего маленького друга. В конце концов пришлось признать, что я снова, в который уже раз, недооценил гениальность Пуаро. Все утренние газеты пестрели заголовками о банкротстве, постигшем фирму Давенхейма. Судя по всему, неожиданное исчезновение известного банкира заставило полицию заинтересоваться состоянием дел в его фирме, и оказалось, что банк уже давно находился на грани краха.

Не успели мы еще покончить с завтраком, как дверь распахнулась и в нашу комнату влетел запыхавшийся Джепп. В левой руке у него была зажата смятая газета, в правой – телеграмма, накануне отправленная ему Пуаро. Швырнув ее на стол перед нами, он подскочил к моему другу и оглушительно заорал:

– Откуда вам это стало известно, а, Пуаро? Дьявольщина, как вы об этом пронюхали?!

Пуаро безмятежно улыбнулся:

– Ах, mon ami, после вашей телеграммы все сразу стало на свои места. Еще когда вы, сидя тут, рассказывали нам об этом деле, меня вдруг поразила мысль, что в ограблении сейфа было что-то ненатуральное. Судите сами: драгоценности, наличные деньги, чеки и облигации на предъявителя – все будто бы заранее подготовлено, но для кого? Почему-то мне показалось, что самая подходящая фигура для этого – сам мистер Давенхейм. К тому же вспомните вдруг охватившую его в последние годы страсть к приобретению драгоценностей. Ах, как все просто! Деньги, похищенные им, он обращал в золото и камни, потом подменял настоящие драгоценности фальшивыми, пока наконец не скопил таким образом весьма значительную сумму, которая бы позволила ему жить безбедно до конца своих дней. А к тому времени, наверняка думал он, когда все выплывет наружу, я буду уже далеко. Итак, все приготовления закончены, и мистер Давенхейм назначает Лоуэну деловую встречу. Заметьте – именно Лоуэну! Тому, кто имел глупость раз-другой перебежать дорогу великому человеку! Он приглашает его к себе, вскрыв предварительно сейф, и предусмотрительно приказывает, чтобы гостя провели в кабинет. А сам уходит... но куда? – Пуаро сделал эффектную паузу и протянул руку за вторым яйцом. Брови его сурово сдвинулись. – Нет, это просто возмутительно, – злобно прошипел он, – все куры, будто сговорившись, кладут яйца разной величины! Как тогда, спрошу я вас, добиться хоть какого-то подобия симметрии на обеденном столе? Не знаю, сортировали бы их в магазине, что ли!

– К черту яйца! Забудьте о них! – нетерпеливо рявкнул Джепп. – По мне, так пусть хоть квадратные будут, пропади они пропадом! Лучше расскажите нам, куда подевался наш клиент после того, как он покинул «Кедры», – конечно, если вы сами это знаете!

– Разумеется, знаю, друг мой! Он отправился в заранее подготовленное убежище. Ах, не могу не восхищаться этим мосье Давенхеймом! Конечно, человек он глубоко безнравственный, и все же надо признать – у него первоклассные мозги!

– Значит, вам известно, где он скрывается?

– Еще бы. Нет ничего проще!

– Так, ради всего святого, скажите же нам!

Но Пуаро, занятый тем, что аккуратно собирал мельчайшие кусочки скорлупы со своей тарелки, ответил не сразу. Сначала он ссыпал их в подставку для яйца, потом водрузил сверху срезанную верхушку и залюбовался произведением своих рук. И только тогда соизволил вернуться к прерванному разговору. Широчайшая улыбка осветила его лицо.

– Ах, друзья мои, ведь вы же оба – неглупые люди! Попробуйте сделать то же, что и я, когда пытался решить эту загадку. Вообразите себя на месте этого человека, а потом задайте себе вопрос: куда бы я пошел, если бы был на месте Давенхейма? Где бы я укрылся? Итак, Гастингс, что скажете?

– Ну, – протянул я, – лично я, знаете, не стал бы особенно мудрить. Скорее всего, остался бы в Лондоне – шумный, многолюдный город, много транспорта, всюду кипит жизнь... и все такое. Десять к одному, что меня никогда бы не нашли! Безопаснее всего затеряться в толпе.

Пуаро, кивнув, повернулся к Джеппу.

– Нет, я не согласен. Смыться как можно скорее – вот единственный шанс, скажу я вам. Насколько я понял, в его распоряжении было достаточно времени, чтобы как можно лучше подготовить свое исчезновение. Лично я на его месте купил бы яхту, а потом уплыл бы куда-нибудь за тридевять земель, где меня сам черт не сыщет, прежде чем начался бы весь этот шум и гам.

Высказавшись, мы уставились на Пуаро.

– А вы что скажете, мосье? – наконец не выдержал Джепп.

Пуаро какое-то время молчал. И вдруг на губах его заиграла лукавая улыбка.

– Ах, друзья мои, если бы вы спросили меня, где бы я спрятался в том случае, если бы за мной гналась полиция, то я ответил бы вам не задумываясь – в тюрьме!

– Что?!

– Вы разыскиваете мистера Давенхейма, чтобы упрятать его за решетку, поэтому вам и в голову не приходит поискать его там!

– О чем это вы, Пуаро?

– Помните, вы сказали мне, что миссис Давенхейм не произвела на вас впечатления особы умной и проницательной, не так ли? И тем не менее уверен, что, если бы отвезли ее на Боу-стрит и поставили лицом к лицу с человеком по имени Билли Келлетт, она бы его непременно признала! Даже несмотря на то, что он предусмотрительно сбрил свою остроконечную бородку и пышные усы, да еще вдобавок коротко постригся. Женщина всегда узнает собственного мужа, даже если весь свет будет убеждать ее в обратном!

– Билли Келлетт?! Опомнитесь, ведь он хорошо известен полиции!

– А разве я с самого начала не сказал, что этот Давенхейм – на редкость умный человек? Поверьте, он позаботился о своем алиби заблаговременно. Уверен, он никогда не ездил в Буэнос-Айрес, тем более прошлой осенью, – нет, он создавал свое гениальное произведение – Билли Келлетта, мелкого воришку и мошенника, чтобы, когда придет время, полиция ни на минуту не усомнилась в личности этого человека. Не забывайте, он вел крупную игру, где ставкой были не только деньги, но и его свобода. Так что ему было ради чего стараться, уж вы мне поверьте. Только вот...

– Да, да?..

– Видите ли, после первой отсидки ему, бедняге, пришлось приклеить себе и бороду, и усы – словом, восстановить свой прежний облик. Так сказать, из Билли Келлетта снова стать мистером Давенхеймом, а это непросто, уж вы мне поверьте! Представьте только для начала, каково это – спать с фальшивой бородой! И Давенхейму пришлось, найдя благовидный предлог, укладываться на ночь отдельно от жены – рисковать он не мог. Вам, дорогой Джепп, по моей просьбе удалось выяснить, что последние полгода – словом, с момента возвращения якобы из своей поездки в Южную Америку – мистер и миссис Давенхейм спали в разных комнатах. И вот тогда я понял, что прав! Все сошлось как нельзя лучше. Садовник, которому показалось, что он видел, как хозяин свернул за угол дома и направился к розарию, оказался абсолютно прав. Давенхейм направился в лодочный сарай, утопил в озере снятую с себя одежду, переоделся в лохмотья, которые, уж будьте уверены, тщательно прятал где-то от своего лакея. Затем приступил к выполнению хитроумного плана: для начала заложил перстень, который все, знавшие Давенхейма, привыкли видеть у него на пальце, потом напился, ввязался в драку и добился своего – его препроводили на Боу-стрит, где бы никому не пришло в голову его искать!

– Это невозможно! – пролепетал побледневший и растерянный Джепп.

– Спросите у мадам, – с улыбкой посоветовал Пуаро.

На следующий день, спустившись к завтраку, мы увидели лежавшее перед тарелкой Пуаро письмо. Мой друг аккуратно вскрыл конверт, и оттуда выпорхнул пятифунтовый банкнот. Брови Пуаро поползли вверх.

– Ах, черт возьми! И что мне с этим прикажете делать?! Ей-богу, зря я затеял пари, Гастингс! Так неприятно! Ce pauvre Джепп!.. А впрочем, мне, кажется, в голову пришла неплохая мысль. Давайте устроим маленький ужин на троих: только вы, я и Джепп. Это успокоит мою совесть. Ведь дело было таким простым, что брать с него деньги даже как-то неловко. Словно ребенка обокрасть, право слово! Стыд какой! Mon ami, почему вы смеетесь?

Часть 10

ТАЙНА СМЕРТИ ИТАЛЬЯНСКОГО ГРАФА

У нас с Пуаро было множество весьма бесцеремонных знакомых и друзей. Среди них выделялся доктор Хокер, один из наших ближайших соседей, занимавшийся частной практикой. Поскольку он был восторженным почитателем таланта маленького бельгийца, у доктора постепенно вошло в привычку являться вечерком без предупреждения поболтать часок-другой с Пуаро. Сам Хокер по своей натуре был человеком весьма простым и бесхитростным, даже наивным, и, может быть, именно по этой причине так и восхищался теми талантами моего друга, которые ему самому казались верхом гениальности.

Помню, как-то вечером в начале июня он завалился к нам около половины девятого и удобно устроился в кресле. Разговор зашел о все более участившихся в последнее время случаях отравления мышьяком. Должно быть, прошло не более четверти часа, как дверь в нашу гостиную распахнулась и в комнату влетела какая-то женщина. Судя по ее взволнованному виду, случилось нечто из ряда вон выходящее.

– О, доктор, как удачно, что вы здесь! Нужна ваша помощь, и немедленно! О боже, какой ужасный голос! Он сведет меня с ума!

В нашей перепуганной гостье я не сразу узнал экономку доктора Хокера, мисс Райдер. Доктор жил холостяком в старом, унылом доме через две улицы от нас с Пуаро. Всегда такая спокойная и выдержанная, мисс Райдер сейчас была на грани истерики.

– Какой ужасный голос? Чей голос, бога ради? И вообще, в чем дело?

– По телефону, сэр. Раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала чей-то голос. «Помогите! – прохрипел он. – Доктора! Помогите! Меня убили!» И голос оборвался. «Кто говорит? – крикнула я. – Кто говорит?» И в ответ услышала слабый шепот: «Фоскатин (так, кажется), Риджентс-Корт».

С губ доктора сорвалось восклицание:

– Граф Фоскатини! Правильно – у него квартира в Риджентс-Корт. Я должен немедленно бежать. Господи, что там могло случиться?

– Ваш пациент? – полюбопытствовал Пуаро.

– Да нет, я бы так не сказал. Заходил к нему как-то раз по поводу легкой простуды. Кажется, он итальянец, но по-английски говорит превосходно, без малейшего акцента. Что ж, позвольте пожелать вам доброй ночи, мосье Пуаро. Конечно, может быть, вы... – Он замялся.

– Догадываюсь, о чем вы думаете, – улыбнулся Пуаро. – Буду счастлив составить вам компанию. Гастингс, бегите вниз, вызовите такси.

«Интересно, почему, когда такси нужно позарез, будто какая-то злая сила уносит их из города?» – спрашивал я себя, переминаясь с ноги на ногу на темной улице. Наконец удача улыбнулась мне, и через несколько минут мы мчались в такси в Риджентс-Корт. Насколько я помнил, Риджентс-Корт располагался где-то поблизости от Сент-Джонс-Вуд-роуд. Квартиры там были шикарные и дорогие. Строительство их закончилось недавно, и квартиры, говорят, были оборудованы по последнему слову техники.

В холле не оказалось никого. Доктор нетерпеливо нажал кнопку лифта. Не прошло и нескольких минут, как лифт спустился.

– Квартира 11, – резко бросил доктор появившемуся на пороге лифтеру, – к графу Фоскатини. Как нам кажется, там произошел несчастный случай.

Лифтер озадаченно уставился на него:

– Первый раз слышу. Мистер Грейвз, лакей мистера Фоскатини, вышел эдак с полчаса назад. Он мне ничего такого не говорил.

– Так, значит, граф сейчас совсем один?

– Нет, сэр. У него обедают два каких-то джентльмена.

– Как они выглядят? – с надеждой спросил я.

Войдя в лифт, мы быстро поднялись на второй этаж, где располагалась квартира графа.

– Сам я их не видел, сэр, – ответил на мой вопрос лифтер, – но, насколько я понимаю, они оба иностранцы.

Он толкнул металлическую дверь, и мы вышли на лестничную площадку. Дверь в квартиру 11 была как раз напротив. Доктор несколько раз позвонил. Никакого ответа. Я прижался ухом к двери и затаил дыхание – ни звука. Доктор еще раз, потом еще и еще с силой нажимал кнопку звонка. Мы слышали, как он надрывался внутри, но, сколько ни напрягали слух, в квартире, казалось, не ощущалось никаких признаков жизни.

– Да, это уже серьезно, – нахмурившись, пробормотал доктор и обернулся к притихшему лифтеру: – У вас найдется запасной ключ?

– Да, кажется, есть один. Внизу, у портье.

– Так спуститесь побыстрее и принесите его. Ах да, наверное, стоит послать за полицией?

Пуаро одобрительно кивнул.

Лифтер вернулся через минуту. Вслед за ним прибежал и управляющий.

– Джентльмены, ради бога, что все это значит? Объясните же мне, я ничего не понимаю!

– Конечно, конечно. По телефону ко мне на квартиру позвонил граф Фоскатини. Сказал, что его ранили, что он умирает. Так что сами понимаете – времени терять нельзя. Впрочем, боюсь, что мы и так явились слишком поздно.

Управляющий без колебаний достал из кармана запасной ключ. Мы друг за другом вошли в квартиру.

Вначале мы оказались в небольшой, почти квадратной прихожей. Дверь направо была полуоткрыта. Управляющий кивнул в ту сторону.

– Там столовая.

Процессию возглавил доктор Хокер. Мы следовали за ним по пятам. Не успели мы переступить порог комнаты, как у меня вырвался крик. На круглом обеденном столе в самом центре комнаты еще сохранились остатки трапезы. Стоявшие вокруг три стула были отодвинуты, как будто отобедавшие гости только что встали из-за стола. В углу, справа от камина, высился большой письменный стол. За ним сидел мужчина... Увы, он был мертв. Правая рука его еще судорожно цеплялась за телефон, а само тело склонилось вперед. На голове зияла ужасная рана – судя по всему, его ударили сзади чем-то тяжелым. Впрочем, орудие преступления долго искать не пришлось. Тяжелая мраморная статуэтка стояла там, где ее оставил убийца. Основание ее было запятнано кровью.

Доктору понадобилось не больше минуты, чтобы осмотреть тело.

– Мертв. Смерть, должно быть, наступила почти мгновенно. Я, откровенно говоря, ума не приложу, как ему вообще удалось позвонить! Думаю, до приезда полиции лучше ничего здесь не трогать.

Управляющий предложил обыскать квартиру, что и было сделано. Как мы и ожидали, она была пуста. Впрочем, надеяться на то, что убийца все еще в квартире, было бы глупо, тем более все, что ему требовалось, чтобы скрыться, – это выйти из дома и захлопнуть за собой дверь.

Делать нечего – мы вернулись обратно в гостиную. Пуаро, не пожелавший присоединиться к нам, все еще находился здесь. Войдя, я заметил, с каким пристальным вниманием мой друг разглядывает обеденный стол, и, конечно, присоединился к нему. Сам стол привел меня в восторг – он был массивный, полированный и очень тяжелый, из красного дерева. В середине стоял большой букет свежих роз, по блестящей поверхности были раскиданы кружевные салфетки. Была еще ваза с фруктами, но три тарелки с десертом так и остались нетронутыми. Кроме того, я заметил три кофейные чашки с остатками кофе на донышке – две с черным и одна с молоком. Видимо, все трое обедавших пили портвейн – графин, наполовину опустошенный, так и остался стоять на столе возле блюда. Кто-то из мужчин курил сигару, двое остальных – сигареты. На маленьком столике рядом я заметил изящную черепаховую сигаретницу, инкрустированную серебром.

Пытаясь ничего не упустить, я принялся анализировать имевшиеся в нашем распоряжении факты, но быстро сдался. Пришлось признать, что ни один из них не проливал свет на это загадочное происшествие. К тому же мне было невдомек, почему Пуаро так заинтересовался сервировкой и самим столом. Не выдержав, я наконец спросил, что именно вызвало его интерес.

– Mon ami, – буркнул в ответ маленький бельгиец, – вы, как всегда, ничего не поняли. Дело в том, что я сейчас ищу то, чего здесь нет.

– И что же это такое?

– Ошибка... пусть даже крохотная... которую должен был совершить убийца.

Нетерпеливо отмахнувшись, он шагнул в небольшую кухню, которая примыкала к столовой, окинул ее быстрым взглядом и сокрушенно покачал головой.

– Мосье, – обратился он к управляющему, – не будете ли вы столь любезны объяснить мне вашу систему подачи блюд.

Управляющий подошел к небольшому люку в стене кухни.

– Вот этот подъемник связан напрямую с кухней нашего ресторана, который расположен на самом верхнем этаже, – пояснил он. – Вы звоните по телефону, сообщаете заказ, и все блюда спускаются с помощью подъемника. Грязные тарелки и остатки еды отправляются наверх тем же путем. Никаких хозяйственных хлопот! Наши жильцы довольны – они получают возможность трапезовать, как в шикарном ресторане. И в то же время избежать утомительного ожидания и пребывания на публике, что неизбежно, если бы они обедали вне дома.

Пуаро кивнул:

– Стало быть, грязная посуда из этой квартиры сейчас уже на кухне вашего ресторана? Вы позволите мне подняться туда?

– О, конечно, когда пожелаете! Робертс, лифтер, с радостью проводит вас туда и все покажет. Боюсь только, что вряд ли вы отыщете что-то вам нужное. Обычно там сотни грязных тарелок, и их просто сваливают в общую кучу.

Пуаро, однако, это ничуть не обескуражило. Мы вместе с ним отправились на кухню и разыскали там человека, который сегодня принимал заказ из квартиры 11.

– Обед заказывали на троих, – объяснил он. – Суп-жюльен, филе рыбы-соль по-нормандски, говяжья вырезка и рисовое суфле. Во сколько? Что-то около восьми, по-моему. Нет, сэр, боюсь, что все тарелки уже помыты. Прошу прощения, да только кто мог знать? Наверное, вы хотели посмотреть, не сохранились ли на них отпечатки пальцев?

– Не совсем, – с загадочной улыбкой ответил Пуаро. – По правде говоря, меня куда больше интересует аппетит графа Фоскатини и его гостей. Скажите, они попробовали все блюда?

– Да, кажется, так. Конечно, я не могу сказать, сколько именно кто съел. Тарелки были использованы все, блюда вернулись пустыми, за исключением рисового суфле. Его еще оставалось довольно много.

– Ага! – удовлетворенно воскликнул Пуаро; казалось, услышанное его обрадовало.

Пока мы спускались в лифте на второй этаж, он шепнул мне на ухо:

– Скорее всего, мы имеем дело с весьма методичным человеком.

– Кого вы имеете в виду: убийцу или графа Фоскатини?

– Граф, судя по всему, был человеком, считавшим, что порядок – прежде всего. Обратите внимание, Гастингс: позвонив доктору и позвав на помощь, он предупредил о том, что умирает, а после этого сумел положить трубку на рычаг.

Я ошеломленно уставился на Пуаро. Вспомнив его недавние расспросы и сопоставив их с тем, что он только что сказал, я остановился. Неожиданная мысль вдруг пришла мне в голову.

– Вы подозреваете, что его отравили? – вскричал я, захлебываясь от волнения. – А потом ударили по голове, чтобы отвести подозрения?

Пуаро загадочно улыбнулся и ничего не ответил.

Мы снова вернулись в злополучную квартиру. Там уже был местный полицейский инспектор с двумя констеблями. Он было попытался воспротивиться нашему присутствию, но Пуаро мигом утихомирил его. Достаточно было только упомянуть имя нашего доброго знакомого Джеппа из Скотленд-Ярда, как инспектор стушевался и разрешил нам остаться, хотя выражение лица у него сохранялось довольно кислое. К слову сказать, мы вернулись на редкость вовремя, поскольку буквально через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату ворвался чрезвычайно взволнованный мужчина лет сорока. Лицо его было искажено ужасом и отчаянием.

Оказалось, это Грейвз, камердинер и слуга покойного графа Фоскатини. То, что он поведал нам, прозвучало как гром среди ясного неба.

Утром накануне убийства к его хозяину пришли какие-то два джентльмена. Оба были итальянцы, и тот из них, что с виду казался старше, мужчина лет под сорок, сообщил, что его зовут синьор Асканио. Второй, по словам Грейвза, был изысканно одетый молодой человек лет двадцати четырех.

Судя по всему, граф Фоскатини ждал этого визита, потому что немедленно отослал Грейвза с каким-то незначительным поручением. Тут камердинер замялся и, потупившись, замолчал. На лице его отразилось некоторое сомнение. В конце концов, немного поколебавшись, он сознался, что, сгорая от любопытства, не сразу отправился выполнять приказ своего хозяина, а вместо этого замешкался, надеясь услышать что-нибудь интересное.

Но, к большому его разочарованию, все трое разговаривали настолько тихо, что ему мало что удалось разобрать. И все же кое-что он все-таки сумел уловить. Судя по всему, разговор шел о деньгах, и немалых. Графу угрожали. Словом, беседу эту даже с большой натяжкой никак нельзя было назвать дружеской. Под конец разговора граф, забывшись, немного повысил голос, и Грейвз услышал, как он сказал:

– Теперь у меня нет времени спорить с вами, джентльмены. Если вы зайдете завтра часов в восемь, к обеду, мы продолжим наш разговор.

Испугавшись, что его застукают под дверью, Грейвз умчался выполнять поручение своего хозяина. На следующий день оба итальянца вернулись ровно в восемь. Прислуживал за столом он и может свидетельствовать, что разговор шел о самых обычных вещах – о политике, о погоде, о театральных новинках. После того как Грейвз подал кофе и принес графин с портвейном, хозяин отослал его, сказав, что тот свободен на весь вечер.

– Наверное, так бывало всегда, когда к вам приходили гости? – предположил инспектор.

– Нет, сэр, наоборот. Вот поэтому-то я и решил, что речь на этот раз идет о каком-то необычном деле и именно его мой хозяин и хотел обсудить со своими гостями.

На этом рассказ Грейвза и закончился. Он вышел из дома около 8:30, на улице встретил приятеля, и они вместе отправились в мюзик-холл «Метрополитен», что на Эджвер-роуд.

Как выяснилось, никто не видел, как оба гостя ушли, хотя время убийства удалось определить довольно точно – 8:47. Небольшие часы, стоявшие на письменном столе, по всей вероятности сброшенные самим графом Фоскатини, теперь, разбитые, валялись на полу. Их стрелки показывали 8:47. Судя по словам мисс Райдер, телефонный звонок графа раздался примерно в то же самое время.

Полицейский врач наскоро осмотрел тело, и его переложили на кушетку. И вот тогда-то я в первый раз увидел его лицо – оливково-смуглое, как у всех южан, с орлиным носом. Пышные черные усы оттеняли полные, яркие губы. Они были полуоткрыты, а за ними виднелся ряд ослепительно белых, хищных и острых зубов. В общем, лицо было не из приятных.

– Ну что ж, – сказал полицейский инспектор, перелистав блокнот, – дело, кажется, достаточно ясное. Единственная трудность – как отыскать этого самого синьора Асканио и его напарника. Остается только надеяться, что его адрес есть в записной книжке графа.

Пуаро и тут оказался прав. Граф Фоскатини на самом деле был на редкость аккуратным и методичным человеком. Перелистав записную книжку покойного, мы обнаружили лаконичную запись, сделанную четким мелким почерком графа: «Синьор Паоло Асканио – отель «Гросвенор».

Инспектор ринулся звонить по телефону. Вернулся он довольный.

– Как раз вовремя. Обе наши птички едва не упорхнули на континент. Ну вот, джентльмены, боюсь, это пока все, что мы можем сделать. Дело, конечно, грязное... зато простое. Наверное, обычная вендетта. Знаете, как это бывает у итальянцев...

Сообразив, что нам ненавязчиво предлагают удалиться, мы распрощались и вышли.

Доктор Хокер был вне себя от возбуждения.

– Настоящее начало романа, не так ли? Просто мороз продирает по коже, ей-богу! Ни за что бы не поверил, что такое бывает, если бы прочел где-нибудь!

Пуаро хранил угрюмое молчание. Судя по всему, его что-то тревожило. И за весь вечер из него не удалось вытянуть ни слова.

– А что скажет наш знаменитый детектив? – воскликнул доктор Хокер, фамильярно хлопнув Пуаро по спине. – Все слишком ясно, да? Никакой поживы для маленьких серых клеточек?

– Вы так считаете?

– А вы не согласны?

– Ну а что вы скажете об окне?

– Об окне? Да ведь оно было закрыто на щеколду. Никто не сумел бы выбраться из комнаты через окно. Я сам проверял.

– А почему вы вообще это заметили?

На лице доктора появилось озадаченное выражение. Пуаро охотно объяснил:

– Из-за портьер. Они не были задернуты. Немного странно, правда? И еще – вспомните кофе на дне чашек. Он был слишком черный.

– Ну и что с того?

– Слишком черный, – повторил Пуаро. – К тому же блюдо с рисовым суфле осталось почти нетронутым. В результате что мы имеем?

– Лунный свет! – расхохотался доктор. – Перестаньте морочить нам голову, Пуаро!

– И не думал даже! Спросите Гастингса – он вам подтвердит, что я серьезен, как никогда.

– Честно говоря, я тоже не совсем понимаю, к чему вы клоните, – сознался я. – Не подозреваете же вы, в самом деле, его камердинера? Может, вы думаете, что он был заодно с этой шайкой и подсыпал что-то в кофе? Ну да в полиции непременно проверят его алиби!

– Нисколько не сомневаюсь, друг мой. Но сейчас меня, по правде говоря, гораздо больше интересует алиби синьора Асканио.

– Вы надеетесь, что у него есть алиби?

– Вот это-то меня и тревожит. Ничего, вскоре мы это выясним, будьте уверены.

Благодаря газете «Дейли ньюсмонгер» мы скоро узнали о том, как развивались события дальше.

Синьора Асканио арестовали по обвинению в убийстве графа Фоскатини. Когда его привезли в полицейский участок, он отрицал, что вообще знаком с графом, и заявил, что не был в «Риджентс-Корт» ни в вечер убийства, ни накануне утром. Второго итальянца, молодого человека, так и не смогли найти. Синьор Асканио, как выяснилось, приехал в Лондон один за два дня до убийства и поселился в гостинице «Гросвенор». Все попытки обнаружить его молодого спутника оказались тщетны.

И все же синьор Асканио так и не предстал перед судом. Не кто иной, как сам итальянский посол лично явился в полицейский участок и клятвенно засвидетельствовал, что синьор Асканио был у него в посольстве в тот самый вечер с восьми до девяти. Арестованного пришлось освободить. Естественно, большинство людей продолжало считать, что убийство было совершено по политическим мотивам и его, естественно, постарались замять.

Пуаро проявлял к этому загадочному делу самый живой интерес. И однако, я был немало удивлен, когда как-то утром он объявил мне, что к одиннадцати часам ждет гостя и что этот гость – не кто иной, как синьор Асканио собственной персоной.

– Он хочет посоветоваться с вами?

– Не угадали, друг мой. Это я хочу посоветоваться с ним.

– О чем?

– Об убийстве в Риджентс-Корт.

– Хотите доказать, что это его рук дело?

– Человека нельзя дважды обвинить в одном и том же, Гастингс. Это противоречит здравому смыслу. А, звонок! Очевидно, это наш гость.

Через пару минут синьора Асканио проводили в нашу комнату. Это был невысокий, щуплый мужчина с уклончивым, каким-то ускользающим взглядом. Сесть он отказался – так и продолжал стоять в дверях, подозрительно поглядывая то на меня, то на Пуаро.

– Мосье Пуаро?

Мой маленький друг кивнул:

– Прошу вас, садитесь, синьор. Вижу, вы получили мое письмо. Я твердо намерен до конца разобраться в этом деле. И в какой-то степени вы также можете помочь мне. Давайте говорить начистоту. Утром во вторник, девятнадцатого числа, вы с вашим другом нанесли визит графу Фоскатини...

Итальянец сделал гневное движение:

– Ничего подобного. Если вы помните, я поклялся на суде...

– Это верно! И однако, я сильно подозреваю, что ваше заявление было ложным.

– Вы хотите запугать меня? Ба! Мне нечего бояться, тем более вас. К вашему сведению, меня оправдали!

– Именно так! Но если я не полный дурак, пугает вас не виселица – этого-то вы как раз не боитесь! Вы боитесь огласки, не так ли? Огласки! Что ж, как вижу, вам это не слишком по душе? Я почему-то так сразу и подумал. Так что сами видите, синьор, ваш единственный шанс – рассказать мне все без утайки. К тому же я ведь не спрашиваю, что за дела привели вас в Англию. Это и так понятно – вы специально приехали ради того, чтобы встретиться с графом Фоскатини.

– Никакой он не граф, – прорычал взбешенный итальянец.

– Да, правда ваша. Я уже успел заглянуть в Готский альманах. Имя графа Фоскатини там не значится. Неважно, графский титул не хуже любого другого, когда речь идет о... шантаже!

– Ладно. Полагаю, мне и вправду лучше рассказать все начистоту. Тем более вы и так уже почти все знаете.

– Просто я заставил потрудиться с пользой, – он гордо постучал себя по лбу, – свои маленькие серые клеточки. Так что к делу, синьор Асканио. Итак, вы навестили покойного во вторник утром, не так ли?

– Да. Но я и не думал возвращаться туда на следующий день. В этом не было никакой нужды. Ладно, слушайте, я расскажу вам все, как было. В руки этого мерзавца попала информация об одном человеке, занимающем очень высокое положение в нашей стране. Фоскатини соглашался продать эти документы, но за огромную сумму. Я приехал в Англию, чтобы обо всем договориться. В то утро, как было заранее условлено, я пришел к нему в Риджентс-Корт. Со мной был один из младших советников итальянского посольства. Граф оказался более сговорчивым, чем я ожидал, впрочем, и так сумма, которую я ему заплатил, была просто чудовищной.

– Прошу прощения, а как именно вы ему заплатили?

– Итальянскими купюрами, самыми мелкими. Я вручил ему деньги, он мне – компрометирующие бумаги. Больше я его никогда не видел.

– Почему же вы не рассказали обо всем, когда вас арестовала полиция?

– Видите ли, из-за деликатности порученного мне дела... поневоле пришлось отрицать всякую связь с этим человеком.

– Ну а теперь, когда все уже позади, как вы объясняете то, что случилось в тот вечер?

– Могу только предположить, что кому-то, видимо, понадобилось меня подставить. К тому же, насколько я осведомлен, никаких денег в квартире не нашли.

Пуаро с любопытством глянул на него и покачал головой.

– Странно, – пробормотал он, – ведь у нас у всех есть маленькие серые клеточки. Но мало кто ими пользуется. Что ж, желаю вам всего хорошего, синьор Асканио. Могу только сказать, что я вам верю. Нечто подобное я и предполагал. Но мне нужно было убедиться.

Проводив нашего гостя, Пуаро снова вернулся в кресло и улыбнулся мне.

– Ну а теперь послушаем, что об этом думает капитан Гастингс.

– Что ж, думаю, этот Асканио прав – кто-то действительно его подставил.

– Эх, Гастингс, ну почему вы никогда не используете мозги, которыми наделил вас Всевышний?! Неужели вы не помните, что я сказал, когда мы с вами тем вечером выходили из квартиры покойного Фоскатини? По поводу портьер, которые не были задернуты, – а ведь было начало июня, в это время в восемь вечера еще довольно светло. Солнце садится только в половине девятого. Неужели вам это все еще ничего не говорит? Господи, неужели вы никогда так ничему и не научитесь, Гастингс? Хорошо, продолжим. Кофе, как я сказал, был черным. А зубы покойного графа – ослепительно белыми. А ведь кофе пачкает зубы, друг мой. Стало быть, граф не пил кофе. Но остатки напитка были во всех трех чашках. Значит, кто-то просто пытался нас убедить, что кофе граф все-таки выпил, а на самом деле это не так. Остается узнать: зачем кому-то это понадобилось?

Совершенно сбитый с толку, я неуверенно улыбнулся.

– Ладно, я вам подскажу. Откуда нам вообще известно о том, что синьор Асканио и его друг или двое мужчин, чрезвычайно на них похожих, приходили тем вечером к графу? Никто не видел, как они вошли, никто не видел, как они вышли. У нас на этот счет есть только показания одного человека и множество неодушевленных свидетельств.

– Вы имеете в виду...

– Я имею в виду ножи, вилки и грязные тарелки. А это действительно было гениально придумано! Конечно, этот Грейвз вор и негодяй, но как умен! Утром ему удается подслушать часть разговора – немного, но вполне достаточно, чтобы сообразить, что нашему доброму другу синьору Асканио будет очень трудно оправдаться. На следующий вечер около восьми часов он говорит своему хозяину, что его просят к телефону. Фоскатини усаживается в кресло, протягивает руку к телефону, и в эту минуту стоявший за его спиной Грейвз наносит ему страшный удар по голове мраморной статуэткой. И тут же бросается к служебному телефону, чтобы заказать обед на троих. Потом накрывает на стол, грязнит ножи, вилки, тарелки и так далее. Но ему еще надо как-то избавиться от содержимого блюд. Да, он не только умный человек, этот Грейвз, – такому желудку, как у него, можно только позавидовать. Он умудряется запихнуть в себя почти все, кроме рисового суфле. Чтобы дополнить иллюзию, он даже выкуривает сигару и две сигареты. Ах, как все было замечательно задумано! Затем он переводит стрелки часов на 8:47 и разбивает их. Часы остановились! Единственное, о чем он забыл, – это задернуть портьеры. Но если бы обед на троих действительно состоялся, их бы задернули сразу же после того, как зажгли свет. Завершив инсценировку, он поспешно уходит, как бы случайно обронив по дороге, что у его хозяина гости. Потом находит телефонную будку, ждет несколько минут и около 8:47 звонит домой доктору Хокеру, мастерски сыграв своего умирающего от раны хозяина. Настолько мастерски, что никому и в голову не приходит проверить, звонил ли кто-нибудь из этой квартиры в это самое время.

– Разумеется, кроме Эркюля Пуаро? – саркастически хмыкнул я.

– Нет, я тоже этого не сделал, – с улыбкой парировал мой друг, – но сделаю обязательно. Вначале я хотел все рассказать вам. Но вот увидите – я окажусь прав, и тогда наш друг инспектор Джепп, которому я дал в руки все улики, сможет наконец упрятать за решетку этого хитроумного мерзавца Грейвза. Интересно, много ли ему из денег хозяина удалось потратить?

Пуаро и тут оказался прав. Прав, как всегда, черт его побери!

Часть 11

ПРОПАВШЕЕ ЗАВЕЩАНИЕ

I

Проблема, которую нас попросила решить мисс Марш, явилась приятным разнообразием на фоне всех тех дел, которыми обычно занимался Пуаро. Все началось с короткого, делового письма, написанного женским почерком. Дама просила Пуаро назначить ей время. Тот согласился принять ее на следующее утро в одиннадцать часов.

Она явилась минута в минуту – высокая, приятная молодая особа, просто, но аккуратно одетая, деловитая и уверенная в себе. Словом, тот самый тип молодой женщины, которая непременно пробьется в жизни. Откровенно говоря, я не принадлежу к почитателям так называемых современных женщин, и, хотя наша посетительница выглядела довольно привлекательно, было в ней нечто такое, что подспудно настораживало меня.

– Дело, которое привело меня к вам, мосье Пуаро, весьма необычного характера, – начала она, усаживаясь на стул, который предложил ей маленький бельгиец. – Давайте я лучше начну с самого начала, чтобы вам было понятно, о чем идет речь.

– Прошу вас, мадемуазель.

– Я сирота. Мой отец и его брат были сыновьями мелкого фермера в Девоншире. Ферма их была бедная, и в конце концов старший из двух братьев, Эндрю, уехал в Австралию. Там счастье ему улыбнулось – он занялся спекуляцией земельными участками, и довольно успешно, потому что очень скоро стал весьма состоятельным человеком. Младший брат, Роджер (мой отец), увы, не имел ни малейшего призвания к сельскому хозяйству. С большим трудом ему удалось получить кое-какое образование, и в конце концов он устроился клерком в небольшую фирму. Невеста его была ненамного богаче его – матушка моя была дочерью бедного артиста. Отец мой умер, когда мне было всего десять лет. Мать ненадолго пережила его – мне не исполнилось еще и четырнадцати, как она последовала за ним. Единственным оставшимся в живых родственником был дядюшка Эндрю, не так давно вернувшийся домой из Австралии и купивший крохотное поместье Крабтри-Манор в своем родном графстве Девоншир. Он был чрезвычайно добр к осиротевшей дочери своего брата, часто приглашал меня погостить у него и вообще обращался со мной так, словно я была ему не племянницей, а родной дочерью.

Крабтри-Манор, несмотря на свое название[79], всего лишь старая запущенная ферма. Любовь к земле у дядюшки в крови, поэтому он с головой ушел во всякие сельскохозяйственные эксперименты по повышению плодородия почвы и тому подобные дела. И хотя он искренно привязан ко мне, его взгляды на воспитание и предназначение женщин... скажем так, довольно своеобразны и ко всему прочему имеют глубокие корни. Сам он был человеком довольно невежественным, хотя и обладал проницательным от природы умом, поэтому и в грош не ставил то, что презрительно именовал не иначе как «книжной премудростью». И к тому же был абсолютно уверен, что женщине образование вообще ни к чему. По его мнению, девушка должна уметь вести хозяйство – стирать, убирать, готовить, а что до книг, так это вообще не ее ума дело. К моему величайшему сожалению и досаде, он и меня старался растить согласно этим своим принципам. Я взбунтовалась. Видите ли, мосье Пуаро, мне всегда казалось, что голова у меня неплохо работает, а вот к хозяйству нет ни тяги, ни способностей. Дядюшка и я вечно ругались по этому поводу, ведь мы, хотя и искренне любили друг друга, оба были на редкость упрямы и норовили настоять на своем. Мне повезло – я добилась стипендии, рассчитывала получить образование и крепко стоять на собственных ногах. Короче, гром грянул, когда я уже собиралась ехать в Гертон. У меня было немного денег, завещанных мне матерью, к тому же я была твердо намерена ни в коем случае не зарывать в землю те скромные таланты, которыми наградила меня природа. Напоследок у нас с дядей произошел долгий, тяжелый разговор. Надо отдать ему должное – он и не пытался лукавить со мной. Других родственников, кроме меня, у него не было. Следовательно, я была его единственной наследницей. Как я уже говорила, он нажил в Австралии крупное состояние и сейчас был достаточно богатым человеком. Короче, мосье Пуаро, он поставил мне условие: если я по-прежнему буду упорствовать в этих «новомодных выдумках», то могу навсегда забыть о нем и его деньгах. Я держала себя в руках и, как вы понимаете, упорно стояла на своем. Я всегда буду нежно любить его, сказала я, но мне нравится жить своей собственной жизнью. На этом мы и расстались. «Слишком уж ты задираешь нос, девочка, – были его последние слова. – Конечно, я за свою жизнь не прочел и десятка книг, но в один прекрасный день мы с тобой еще потягаемся. Проверим, кто из нас умнее, и посмотрим, чья возьмет».

Случилась наша размолвка девять лет назад. Время от времени я приезжала к нему на уик-энд. Отношения у нас понемногу наладились, хотя я прекрасно понимала, что взгляды его не изменились ни на йоту. Правда, надо отдать ему должное – он больше ни слова не обронил по поводу полученного мною высшего образования. В последние годы здоровье его пошатнулось, и месяц назад он умер.

Наконец я подхожу к цели моего сегодняшнего визита. Мой дядя оставил завещание, которое иначе как странным не назовешь. По его условиям Крабтри-Манор со всем, что в нем есть, переходит в мое пользование – на год, считая со дня его смерти, и за это время его «ученая племянница должна найти случай доказать, чего стоят ее мозги» – таковы его собственные слова, записанные в завещании черным по белому. Через год, если «его собственные мозги окажутся получше ее», дом со всем его содержимым переходит в собственность различных благотворительных учреждений.

– Немного несправедливо по отношению к вам, мадемуазель, учитывая, что вы его единственная кровная родственница, верно?

– Видите ли, я вообще-то так не думаю. Ведь дядюшка Эндрю, в конце концов, сразу меня предупредил, и все же я решила, вопреки его воле, сама пробивать себе дорогу в жизни. Так что, поскольку я отказалась выполнить его желание, он был вправе распорядиться своими деньгами по собственному усмотрению.

– Скажите, завещание составлено адвокатом?

– Нет. Оно написано им самим на бланке и заверено одной супружеской парой. Эти люди жили вместе с дядей Эндрю. Муж прислуживал ему, а жена убирала и готовила.

– Есть ли возможность опротестовать завещание?

– Можете быть уверены, мосье Пуаро, этого я делать не буду.

– Стало быть, вы рассматриваете это как некий вызов, брошенный вам дядей?

– Примерно так. Вы угадали.

– Что ж. В этом что-то есть, – задумчиво пробормотал Пуаро. – Не сомневаюсь, тут кроется какой-то подвох. В этом старом фермерском доме ваш дядюшка спрятал либо крупную сумму денег, либо еще одно завещание, подлинное, и дал вам год, в течение которого вы должны обнаружить тайник. Ловко! Так сказать, проверка ума и изобретательности!

– Именно так, мосье Пуаро, – снимаю перед вами шляпу! Вы догадались сразу же, значит, по части ума вы можете дать мне фору.

– Э-э-э, довольно, мадемуазель! Считайте, что мои серые клеточки в вашем полном распоряжении. Вы уже пробовали искать?

– Нет, пока только бегло прошлась по дому. Видите ли, мосье Пуаро, зная дядю, я подозреваю, что дело это будет не из легких.

– Вы случайно не захватили с собой это завещание или хотя бы его копию?

Мисс Марш, покопавшись в сумочке, протянула ему бумагу. Быстро пробежав ее глазами, Пуаро задумчиво покивал:

– Составлено почти три года назад. Датировано 25 марта, и время указано – 11 утра, – очень любопытно! Суживает размах поисков. Теперь я уже почти не сомневаюсь, что где-то в доме спрятано еще одно завещание. И если оно составлено, скажем, на полчаса позже, это завещание станет недействительным. Ну что ж, мадемуазель, благодарю вас – то, что вы рассказали, действительно на редкость интересно. Буду счастлив и не пожалею никаких сил, чтобы вам помочь. И хотя дядюшка ваш, судя по всему, был человеком весьма незаурядным, но до Эркюля Пуаро ему далеко!

Поистине, тщеславие Пуаро порой становится просто невыносимым!

– К счастью, сейчас я не занят, так что мы с Гастингсом сможем приехать в Крабтри-Манор сегодня к вечеру. Эта супружеская чета, что прислуживала вашему дяде, они и сейчас живут там, верно?

– Да. Их фамилия Бейкер.

II

На следующее утро спозаранку мы приступили к поискам. В Крабтри-Манор мы с Пуаро приехали накануне вечером. Мистер и миссис Бейкер, которых мисс Марш предупредила телеграммой, уже ждали нас. Это была приятная супружеская пара: он, розовощекий и немного грубоватый, с виду напоминавший ссохшееся от старости яблоко-пепин, и его жена – добродушная толстуха, обладавшая истинно девонширским хладнокровием и невозмутимостью.

Уставшие от дорожной тряски в поезде и восьмимильной поездки от станции, мы едва дождались ужина, состоявшего из жареных цыплят, яблочного пирога и восхитительных девонширских сливок, и немедленно отправились в постель. И вот теперь, сидя за столом в комнате, которая прежде служила гостиной и кабинетом покойному мистеру Маршу, мы, хорошо отдохнувшие, наслаждались плотным завтраком. Возле стола приткнулась конторка, заменявшая письменный стол. Она была доверху завалена документами, сложенными в аккуратные стопки. Огромное кожаное кресло, судя по всему, было любимым местом отдыха хозяина дома. Вдоль противоположной стены протянулась длинная кушетка, обитая вощеным ситцем, тот же самый ситец со старинным рисунком покрывал и стулья.

– Eh bien, mon ami, – сказал Пуаро, отодвигаясь от стола и закуривая одну из своих крошечных сигарет, – давайте попробуем составить план кампании. Я уже успел обойти дом, но, по моему глубокому убеждению, ключ к разгадке следует искать где-то в этой комнате. Для начала, думаю, придется тщательно просмотреть все документы, что лежат у него на столе. Естественно, я не надеюсь, что завещание спрятано где-то среди них. Но может статься, что какой-нибудь вполне невинный с виду документ может подсказать нам, где его искать. Но вначале надо кое-что выяснить. Лишняя информация нам не повредит. Прошу вас, попробуйте позвонить прислуге.

Так я и сделал. Пока мы ждали, Пуаро, встав из-за стола, расхаживал по комнате, одобрительно поглядывая по сторонам.

– Аккуратнейший человек был этот покойный мистер Марш. Только посмотрите, в какие ровные стопки сложены все бумаги. Ключ к каждому ящику конторки снабжен ярлычком – этот, к примеру, от китайского шкафчика, что висит на стене, – видите, какой в нем порядок, в этом шкафчике! Ах, это радует мое сердце! Ничто здесь не оскорбляет глаз...

Он вдруг замолк на полуслове, словно поперхнулся. Проследив за его взглядом, я заметил, что он прикован к ключу от конторки, к которому был привязан грязный, измятый конверт. Нахмурившись, Пуаро извлек ключ из ящика. На ярлычке было небрежно нацарапано: «Ключ от складного бювара», почерк неаккуратный, ничем не напоминающий каллиграфически выведенные надписи, которыми были украшены остальные ярлычки.

– Чужая рука, – пробормотал Пуаро. Брови его недовольно сошлись на переносице. – Держу пари, что тут не обошлось без кого-то еще. Кто же был в доме – мисс Марш? Но она, если не ошибаюсь, производит впечатление весьма аккуратной и деловитой молодой леди.

В это время вошел Бейкер.

– Не могли бы вы пригласить сюда также мадам, вашу супругу? Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

Бейкер вышел и вскоре вернулся с женой. Спрятав пухлые руки под передником, она добродушно улыбалась во весь рот.

Пуаро коротко и ясно объяснил, зачем он приехал. Супруги Бейкер немедленно оттаяли. Было видно, что они тут же прониклись к нам полным доверием.

– Нам с моим стариком не очень-то придется по душе, если мисс Вайолет вышвырнут отсюда, – объявила женщина. – Больно жирно будет всем этим больницам, если им достанется Крабтри-Манор!

Пуаро приступил к расспросам. Да, мистер и миссис Бейкер очень хорошо помнили, как мистер Марш попросил их засвидетельствовать завещание. Лично его, Бейкера, хозяин накануне посылал в город купить парочку нотариально заверенных бланков.

– Парочку? – быстро переспросил Пуаро.

– Да, сэр, на всякий случай, наверное. Вдруг испортишь один, тут другой и пригодится. Надо полагать, так оно и вышло. Так вот, подписали мы, значит, завещание...

– Во сколько это было? – перебил Пуаро.

Бейкер задумчиво поскреб в затылке, но его опередила жена:

– Господи, да чего ж тут думать – я как раз поставила на плиту молоко для какао! Стало быть, после одиннадцати! Неужто не помнишь? Оно еще дочиста выкипело к тому времени, как я вернулась на кухню!

– А потом?

– А это уж случилось, почитай, час спустя. Снова нас со стариком позвали наверх. «Я ошибся, – сказал старый хозяин, – пришлось все порвать. Так что уж сделайте милость, подпишите еще раз». Мы и подписали. А после хозяин каждому из нас дал из рук в руки кругленькую сумму. «Я, – говорит, – не оставляю вам ничего по завещанию, поэтому каждый год буду вручать вам столько же, пока не помру, значит». Справедливый и добрый он был человек, наш хозяин-то, упокой, господи, его душу!

Пуаро встрепенулся:

– А после того, как вы подписали бумаги во второй раз, вы случайно не заметили, что сделал мистер Марш?

– Отправился в деревню, заплатить лавочнику по счетам.

Похоже, тут нас ждал тупик. Пуаро, видимо, решил зайти с другого конца. Вытащив ключ из конторки, он протянул его Бейкеру.

– Скажите, это почерк вашего покойного хозяина?

Может быть, мне почудилось, но тогда я готов был руку дать на отсечение, что Бейкер немного заколебался, прежде чем ответить.

– Да, – коротко сказал он.

«Солгал, – подумал я, – но почему?»

– А пускал ли ваш хозяин... словом, приезжал ли в дом кто-нибудь чужой за последние три года?

– Нет, сэр.

– Никто?

– Нет. Только мисс Вайолет.

– Значит, никого из посторонних в этой комнате быть не могло?

– Нет, сэр.

– Ты позабыл рабочих, Джим, – напомнила его жена.

– Рабочих? – удивился он. – Каких рабочих?

Женщина поспешила объяснить, что два с лишним года назад в дом вызвали рабочих – требовался кое-какой небольшой ремонт. Правда, она затруднялась сказать, что это был за ремонт. Какие-то небольшие переделки, твердила она. Похоже, миссис Бейкер была совершенно уверена, что все это лишь прихоть выжившего из ума старика-хозяина. Большую часть времени рабочие возились в кабинете, но что конкретно они делали, женщина не знала, поскольку хозяин не разрешал ни ей, ни ее мужу входить в комнату, пока все не было закончено. К сожалению, Бейкеры так и не смогли сказать, в какую строительную фирму обращался их хозяин, помнили только, что это где-то в Плимуте.

– Что ж, Гастингс, мы делаем успехи, – заявил Пуаро, довольно потирая руки, когда Бейкеры ушли. – Совершенно очевидно, что он написал еще одно завещание, а потом пригласил рабочих из Плимута, чтобы они устроили в этой комнате тайник. Так что, вместо того чтобы попусту тратить время, простукивая пол и стены в кабинете, поедем-ка мы в Плимут.

Нельзя сказать, что нам стоило довольно больших хлопот раздобыть нужную нам информацию. Заглянув в одну-две строительные фирмы, мы наконец отыскали ту, к услугам которой прибегнул мистер Марш.

Все работники тут служили по многу лет, так что не составило труда отыскать тех двоих мастеров, которые занимались перестройками в Крабтри-Манор. Они прекрасно помнили, что им пришлось делать. Руководил всем мистер Марш. Кроме кое-каких мелких переделок, им было приказано снять один из камней, из которых был сложен старинный камин, оборудовать позади него тайничок и поставить камень на место, но так, чтобы тайник невозможно было обнаружить. Открываться он должен был с помощью скрытой пружины только в том случае, если нажимали на второй от края камень. Они вспомнили, что работа была сложной и хлопотной, а старый хозяин постоянно суетился вокруг и придирался по мелочам. Рассказал нам все это пожилой рабочий по фамилии Коган – высокий, костлявый мужчина с седыми усами и умными, проницательными глазами.

Воодушевленные результатами нашей поездки, мы весело вернулись обратно в Крабтри-Манор и, заперев за собой дверь в кабинет, кинулись к камину проверить полученные сведения. Присмотревшись к камням, из которых был выложен большой старинный камин, мы не обнаружили на них никаких следов. Но стоило нам только слегка надавить на указанный камень, как перед нашими глазами открылась пустота.

Пуаро моментально сунул туда руку. И вдруг я увидел, как самодовольная улыбка на его лице вмиг увяла, сменившись глубоким разочарованием. В руках он держал обуглившийся кусок плотной бумаги. В тайнике больше ничего не обнаружилось.

– Дьявольщина! – злобно выругался Пуаро. – Кто-то нас опередил!

Мы внимательно осмотрели доставшийся нам клочок бумаги. Вне всякого сомнения, когда-то он был тем, что мы искали. Сохранилась даже часть подписи Бейкера, но само завещание погибло безвозвратно.

Перед таким ударом даже могучий ум Пуаро вынужден был спасовать. Я украдкой посмотрел на него и чуть было не расхохотался, столь комично выглядело его расстроенное лицо. Он очень походил в эту минуту на обиженного ребенка.

– Ничего не понимаю! – бормотал он. – Кому нужно было его уничтожать? Зачем?!

– Может, Бейкеры? – предположил я.

– Для чего? Уничтожение завещания не принесло бы им ни малейшей пользы, тогда как они бы только выгадали, достанься дом мисс Марш. А если все отойдет благотворительным учреждениям, супруги окажутся на улице. Давайте подумаем, кому выгодно уничтожить завещание? Благотворительным организациям? Но их, согласитесь, подозревать нелепо.

– А может, старик уничтожил его сам? Вдруг потом передумал и сжег завещание? – сказал я.

Встав на ноги, Пуаро с присущей ему аккуратностью отряхнул колени.

– Такое может быть, – признал он. – Одно из ваших обычных разумных предположений, Гастингс. Ну что ж, нам с вами здесь больше засиживаться нечего. Мы и так сделали все, что в человеческих силах. Выиграли состязание, предложенное нам покойным Эндрю Маршем, но, увы, его бедной племяннице от этого мало проку.

Покинув Крабтри-Манор, мы успели на поезд до Лондона, правда, обычный, а не экспресс. Пуаро выглядел усталым и удрученным. Что касается меня, так я буквально валился с ног, и едва поезд тронулся, как я тут же провалился в сон. По-моему, мы еще не проехали Тонтон, как дикий вопль, вырвавшийся из груди Пуаро, заставил меня вскочить на ноги.

– Быстро, Гастингс! Просыпайтесь и прыгайте! Прыгайте, я сказал!

Прежде чем я успел сообразить, в чем дело, мы с Пуаро уже оказались на железнодорожной платформе, без шляп и багажа, а огоньки нашего поезда, весело подмигнув нам на прощанье, скрылись в темноте. Я был в бешенстве. Но Пуаро, судя по всему, не придал этому ни малейшего значения.

– Какой же я был дурак! – кричал он. – Полный идиот! Клянусь, никогда больше не стану хвастаться! Маленькие серые клеточки – ха!

– Все это, конечно, похвально, – кисло проворчал я, – но, может быть, вы все-таки объясните, в чем дело?

И снова, как всегда, когда им полностью завладевала какая-нибудь сумасшедшая идея, Пуаро пропустил мои слова мимо ушей.

– Расходные книги... книги счетов лавочника – я совершенно упустил их из виду! Да, но где они? Где? Неважно, я не мог ошибиться! Мы должны немедленно вернуться.

Проще сказать, чем сделать. В конце концов нам удалось сесть в старенький поезд, который кое-как дополз до Эксетера, а там Пуаро нанял машину. Словом, в Крабтри-Манор мы явились на рассвете. Не стану описывать изумление обоих Бейкеров, когда мы в такую рань вытащили их из постели. Не обращая ни на кого внимания, Пуаро тут же ринулся в кабинет, таща меня за собой.

– Я не просто дурак, – бормотал он, пыхтя, – я трижды дурак, друг мой! Вперед!

Одним прыжком подскочив к конторке, он вытащил из ящика ключ и достал смятый конверт. Я только тупо таращился на него. С чего, собственно, Пуаро втемяшилось в голову, что он отыщет целый лист плотной бумаги, на котором было написано завещание, в этом крохотном конверте? С осторожностью распечатав его, Пуаро расправил сгибы, положил бумагу на стол и разгладил ее, потом разжег камин и поднес листок к огню чистой стороной. Через пару минут на смятой поверхности стали понемногу проступать буквы.

– Смотрите, mon ami! – торжествующе вскричал Пуаро.

Я смотрел. Там было всего лишь несколько строк – краткое завещание, по которому все имущество Эндрю Марша отходило его племяннице мисс Вайолет Марш. Оно было датировано 25 марта. Внизу указано время – 12:30, а еще ниже были подписи: Альберт Пайк, кондитер, и Джесси Пайк, его жена.

– А оно действительно? – с опаской спросил я.

– Насколько я знаю, никто не запрещает писать завещание симпатическими чернилами. Воля завещателя выражена совершенно ясно. К тому же составлено оно в пользу его племянницы – единственной его родственницы. Ну и здорово же придумано, черт возьми! Старик, судя по всему, предвидел каждый шаг, который сделает тот, кто станет искать завещание, – именно то, что сделал и я, глупый осел! Он послал купить два листа гербовой бумаги, попросил слуг подписать оба, потом написал третье – симпатическими чернилами, на листе грязной бумаги. Под каким-то предлогом старый хитрец заставил кондитера и его жену поставить свои подписи под его собственной и запечатал конверт. Знаете, Гастингс, я как будто вижу, как он небрежно сует его в ящик – почти на виду, а сам тихонько хихикает в кулак! Если его племянница окажется под стать ему и разгадает эту загадку, стало быть, она правильно выбрала свою дорогу и он с легким сердцем может оставить ей свой капитал.

– Но она ведь не догадалась, – тихо пробормотал я. – Это не совсем справедливо, Пуаро. Старик-то оказался хитрее.

– Нет, нет, Гастингс. Вы просто видите все в неверном свете. Мисс Марш доказала свои деловые качества и все преимущества, которые имеет образованная женщина, когда тут же обратилась к нам и доверила мне решение проблемы. Всегда пользуйтесь помощью настоящего специалиста, друг мой! Нет, Гастингс, она блестяще доказала, что достойна этих денег!

Интересно... в самом деле интересно, что подумал бы на нашем месте старый Эндрю Марш? Согласился бы он с Пуаро?

1

Сквайр – землевладелец, помещик.

2

Праздника (фр.).

3

Друг мой (фр.).

4

Фут – в системе английских мер единица длины, равная 0,3048 м, или 12 дюймам. Согласно этому рост мосье Пуаро не превышает 155 см.

5

Чутью (фр.).

6

7

Усадьбу (фр.).

8

Вот так! (фр.).

9

10

Ну и столик! (фр.).

11

12

Хорошо! (фр.).

13

14

Не надо дуться! (фр.).

15

Головная боль (фр.).

16

Черт побери! (фр.).

17

К о р о н е р – должностное лицо при органе местного самоуправления графства или города, которое разбирает дела о насильственной смерти или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

18

Ни слова больше! (фр.).

19

А м а н – согласно Библии, приближенный персидского царя Артаксеркса, добившийся от него указа об истреблении евреев; однако козни Амана были расстроены благодаря вмешательству царицы Эсфири, а сам Аман повешен на виселице высотой в 50 локтей (Ветхий Завет, Книга Эсфири, гл. I–VI); локоть – старинная мера длины, равная приблизительно 0,5 м.

20

Тысяча чертей! (фр.).

21

Ну и дела! (фр.).

22

С у л ь ф о н а л – противобактериальный медицинский препарат.

23

В е р о н а л – сильнодействующее снотворное средство.

24

Б р о м и д – лекарство, имеющее в своем составе бромистые соединения, успокаивающее нервную систему.

25

Х о л л – господский дом.

26

Г р а н – мера веса, применяемая при взвешивании драгоценных камней и металлов, а также лекарств и равная примерно 0,648 г.

27

28

Вот так! (фр.).

29

Господи! (фр.).

30

Конечно (фр.).

31

Пойдемте! (фр.).

32

Здравствуйте, мой друг! (фр.).

33

Мадемуазель Доркас, мадемуазель Доркас, минуточку, будьте любезны! (фр.).

34

Полная свобода действий (фр.).

35

Друзья мои (фр.).

36

Бедняжка! (фр.).

37

Простите, извините (фр.).

38

Не так ли? (фр.).

39

Черт возьми! (фр.).

40

Что за идея! (фр.).

41

Начинается! (фр.).

42

Эту даму (фр.).

43

Ну хорошо! (фр.).

44

Бедная женщина (фр.).

45

Бедная старушка (фр.).

46

Служба безопасности (фр.).

47

Черт возьми! (прост.), (фр.).

48

Согласен (фр.).

49

О молодость, молодость! (фр.).

50

Договорились? (фр.).

51

Хорошо! (фр.).

52

Встреча (фр.).

53

Дорогой, любимый (фр.).

54

Мой дорогой друг (фр.).

55

Мама (фр.).

56

Проклятие! (фр.).

57

Наконец-то! (фр.).

58

Именно! (фр.).

59

Да здравствует любовь! (фр.).

60

Ненормальный (фр.).

61

Дети мои (фр.).

62

Очень хорошо, дитя мое (фр.).

63

Конечно! (фр.).

64

Потрясающе! (фр.).

65

Напротив (фр.).

66

Вы замечательная мать (фр.).

67

Вот это да! (фр.).

68

Господин капитан (фр.).

69

Морская болезнь (фр.).

70

Ничуть не бывало! (фр.).

71

Практичный (фр.).

72

Рассеянный (фр.).

73

74

Прошу прощения, мой друг (фр.).

75

Детские шалости (фр.).

76

Именно (фр.).

77

Этот бедный (фр.).

78

Мой бедный друг (фр.).

79

М а н о р – феодальное поместье (англ.).

Content

ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СТАЙЛЗ

1 Я ПРИЕЗЖАЮ В СТАЙЛЗ

2 16 И 17 ИЮЛЯ

3 НОЧНАЯ ТРАГЕДИЯ

4 ПУАРО НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ

5 «ЭТО СЛУЧАЙНО НЕ СТРИХНИН?»

6 ДОЗНАНИЕ

7 ПУАРО ПЛАТИТ ДОЛГИ

8 НОВЫЕ ПОДОЗРЕНИЯ

9 ДОКТОР БАУЭРСТАЙН

10 АРЕСТ

11 СУД

12 ПОСЛЕДНЕЕ ЗВЕНО

13 ПУАРО ОБЪЯСНЯЕТ

УБИЙСТВО НА ПОЛЕ ДЛЯ ГОЛЬФА

1 ПОПУТЧИЦА

2 ОБРАЩЕНИЕ ЗА ПОМОЩЬЮ

3 НА ВИЛЛЕ «ЖЕНЕВЬЕВА»

4 ПИСЬМО С ПОДПИСЬЮ «БЕЛЛА»

5 РАССКАЗ МАДАМ РЕНО

6 МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

7 ТАИНСТВЕННАЯ МАДАМ ДОБРЕЙЛЬ

8 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

9 ЖИРО НАХОДИТ УЛИКИ

10 ГАБРИЭЛЬ СТОНОР

11 ЖАК РЕНО

12 ПУАРО ПРОЛИВАЕТ СВЕТ НА НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ

13 ДЕВУШКА С ТРЕВОЖНЫМИ ГЛАЗАМИ

14 ВТОРОЕ МЕРТВОЕ ТЕЛО

15 ФОТОГРАФИИ

16 ДЕЛО БЕРОЛЬДИ

17 МЫ ПРОДОЛЖАЕМ РАССЛЕДОВАНИЕ

18 ЖИРО ДЕЙСТВУЕТ

19 Я ПОЛЬЗУЮСЬ СВОИМИ СЕРЫМИ КЛЕТОЧКАМИ

20 ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ

21 ЭРКЮЛЬ ПУАРО ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ

22 Я ВСТРЕЧАЮ ЛЮБОВЬ

23 НОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

24 «СПАСИТЕ ЕГО!»

25 НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА

26 Я ПОЛУЧАЮ ПИСЬМО

27 РАССКАЗ ЖАКА РЕНО

28 КОНЕЦ ПОЕЗДКИ

ПУАРО ВЕДЁТ СЛЕДСТВИЕ

Часть 1 ТАЙНА «ЗВЕЗДЫ ЗАПАДА»

Часть 2 ТРАГЕДИЯ В МАРСДОН-МАНОР

Часть 3 ЗАГАДКА ДЕШЁВОЙ КВАРТИРЫ

Часть 4 УБИЙСТВО В ХАНТЕРС-ЛОДЖ

Часть 5 КРАЖА В МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ

Часть 6 МЕСТЬ ФАРАОНА

Часть 7 ПЕРЕПОЛОХ В ОТЕЛЕ «ГРАНД МЕТРОПОЛИТЕН»

Часть 8 ПОХИЩЕНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

Часть 9 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МИСТЕРА ДАВЕНХЕЙМА

Часть 10 ТАЙНА СМЕРТИ ИТАЛЬЯНСКОГО ГРАФА

Часть 11 ПРОПАВШЕЕ ЗАВЕЩАНИЕ