День 21. Книга вторая

Анна Грэм

Пролог

Мы въехали в город под звуки утренней сирены. Патруль встретивший нас у седьмого района, молчаливо пропустил нас на перекрёстке. За угол завернула машина дезинфекции, значит, районы с первого по шестой очищены, ребята хорошо справляются. Ныла шея, я отсидела себе всё на свете — мы гнали без остановок восемь часов, никто не хотел спать.

— Это очень серьёзно, — отозвался Максвелл после долгого молчания.

— Я знаю.

— И абсолютно бездоказательно

— Я знаю. Но я уверена в том, что видела, Иен.

В тот вечер Ньюман едва ли не выдавил меня с вышки, но через час я зашла туда снова — дежурный офицер ничего мне не сказал. Но я ничего больше не увидела, кроме мерно вздымающихся волн. Так обитаема ли Мертвая зона или это граница дырявая, как решето? Мне до боли в груди было жаль удалённое фото, я корила себя за то, что подчинилась и не взбунтовалась, но я была настолько шокирована, что не верила сама себе. Взглянуть ещё хотя бы разок…

— Ты прилепила камеры?

— Да.

— Значит, будем выжидать, — подытожил Иен. — Мы забили тревогу и донесли её до Стельман. Мы сделали всё от нас зависящее. В конце концов, это их проблема.

— Да, но последствия, как всегда, разгребать нам.

Мне не хотелось думать что будет, если человек, облепленный с головы до ног взвесями океанской воды, вдруг окажется в Чистой зоне.

Машина прошла дезинфекцию ещё на блок-посту, но мы въехали на дополнительную уже на территории Подразделения. Шлюз открылся, выпуская нас, стерильных, как хирургические приборы, в депо. Рабочий день ещё не начался, в офисе не горел свет. Сдав костюмы в чистку, я переоделась в своё, принюхалась. Рубашка была несвежей и неприятно льнула к спине и подмышкам. Мне хотелось в душ и, возможно, если я приму снотворное в порядке исключения, я даже засну.

Максвелл даже не стал звать меня в кабинет, махнул только рукой, мол, иди уже домой. Спустившись на парковку, я нашла свою машину и, стукнув себя по лбу, поняла, что не взяла ключи. Вызову такси, до тошноты не хочется подниматься в офис, а рулить тем более. Набирая номер единой службы перевозок я краем глаза заметила, что на моём капоте исчезла вмятина. Я дотронулась до свежеокрашенного металла и вспомнила, что перед отъездом сказала Браунингу, где искать ключи. Хотелось набрать его и отчитать за самодеятельность, но я, трусливо поджав хвост, поспешила покинуть паркинг, чтобы случайно не столкнуться с ним в дверях. Я сбросила звонок в такси — решила пройтись пешком, добить свои усталые ноги и спину. Возможно, после этого мне не понадобится снотворное.

До дома было минут сорок неторопливым шагом, и я шла, стараясь разогнать смутные ощущения: подавленность, тревожность, взбудораженность. Организм снова издевался надо мной, не давая расслабиться: я всё ещё прокручивала в голове то ведро дерьма, которое вылил на меня майор, неприкрытые угрозы его помощника с лицом темнокожего Иисуса из клипа популярной певицы двадцатого века. Сухие строчки досье Дэмиана Браунинга. Блистающие бока моей машины, которую он отремонтировал. Я шла, глядя на проснувшийся город, на людей с тревожными взглядами, чьи лица всё ещё были скрыты под респираторами в ожидании новой волны, на простые коробки фасадов, где не было ни капли эстетики, одна лишь функциональность. Я шла, чувствуя, что с каждым шагом моё сердце ускоряется, а грудь распирает, словно внутри меня надувается шар, наполненный кровью. Что-то происходило внутри меня. Что-то, не поддающееся контролю и не имевшее названия. Но одно я знала точно, это странное ощущение каким-то образом связано с Браунингом.

Я проспала до самого вечера. И спала бы ещё, если бы меня не разбудил жалобный скулёж собаки за стенкой. Я узнала Хельгу. Наверное, мучается со своими лапами, бедолага. Я хотела выйти и постучаться к миссис Хэнли, спросить, всё ли в порядке, но передумала — вдруг старушка неверно поймёт меня и решит, что собака мне мешает. Лекарство у неё есть, я выписала его на месяц, наверное, оно ещё не подействовало. Мельком я взглянула на часы. Половина восьмого вечера. Кажется, я сбила режим.

Вздохнув, я поплелась на кухню, чтобы заварить себе чай. Домашние вечера часто угнетали меня: в голову лезли дурные мысли и воспоминания, и самоедством в это время я занималась с удвоенным рвением. Мысль напроситься в ночное дежурство я откинула, тогда я точно не восстановлю биоритмы без снотворного.

По столу зажужжал коммуникатор. Я открыла сообщение. «Я могу тебе позвонить?» — осторожно и вкрадчиво, словно боясь разбудить. Это был Дэмиан. Я не ответила. Запаниковала.

В сети была Нэлл Мартин, и я, повинуясь острому чувству тревоги, набрала ей сообщение. Сообщение, о котором в последствии точно буду жалеть.

«Я сделала нечто ужасное. Привет».

Звонок по видеосвязи не заставил себя ждать.

— Привет. У меня как раз отменился клиент, — она улыбнулась и хитро повела бровями, намекая на то, что мне очень повезло получить консультацию прямо здесь и сейчас. Я едва заметно скривилась. Не люблю, когда кто-то набивает себе цену. — Рассказывай.

Рассказывать мне уже не хотелось, но назад пути не было — я встала на скользкую дорожку, упала на задницу и покатилась под горочку.

— Я прочла чужое личное дело без разрешения. Несанкционированно, — без упоминания имён, только суть.

— У тебя проблемы на работе из-за этого? — Нэлл насторожилась, зная, как много значит для меня моя должность.

— Нет. У меня проблемы с совестью. Я чувствую себя ужасно, будто…

—… залезла в чужой ящик с нижним бельём?

— Похоже на то.

У меня кровь прилила к щекам — хорошо, что Нэлл не могла этого видеть Я почувствовала себя ужасно глупо. Может, Браунинг и вовсе бы не узнал об этом, а я снова развела целую трагикомедию. Моя патологическая прямолинейность вкупе с такой же патологической честностью делали мою жизнь невыносимой. А, может, открой я «ящик» той же Левицки или Уилсона, я бы так не мучилась, и дело в Браунинге?

— Этот человек для тебя важен? — Нэлл снова будто прочла мои мысли. Я отвернула взгляд от монитора.

— Это сложный вопрос.

— По десятибальной шкале.

— Нэлл, это не то…

Не то. А что тогда то? К паршивому чувству вины прибавилось чувство стыда — я словно бы откатилась к своему пятнадцатилетию, когда вихри эмоций, приправленные гормональными всплесками, безоговорочно преобладали над простой логикой. Я не могла обозначить словами то, что чувствую, и поэтому не могла сама себе в своих чувствах признаться. Интерес? Благодарность за поддержку и участие? Сочувствие? Влечение?

— Знаешь, что я думаю. Если бы отношения с этим человеком не были бы важны для тебя, ты бы мне не позвонила.

— Просто я не хочу, чтобы он думал обо мне невесть что.

— Тогда, может, есть смысл спросить его самого, что он думает об этом? Это ведь мужчина, верно?

— Спасибо, Нэлл. Ты очень помогла.

Я обрубила связь, ненавидя сама себя. Нэлл потом выскажет мне за внезапный саботаж сеанса, но это волновало меня куда меньше. Ромашковый чай остыл, превратившись в мерзкое горькое пойло. Я выплеснула его в раковину. Написала Браунингу «можно». Постаралась ни о чём не думать, просто не думать. Звонок не вставил себя ждать. Стоило записать его номер, чтобы набор незнакомых цифр не пугал меня. Я ведь не думала, что он начнёт звонить мне так часто…

— Привет, Флоренс. Ты как после поездки?

Я прокашлялась. Его голос щекотно коснулся слуха, оказавшись неожиданно приятным.

— Изрядно потрёпана, но жива, — криво ухмыльнулась я, стараясь проглотить ком, колючим ежом застрявший в горле. Снова занервничала.

— Хорошо. Ты так долго не отвечала, что я уже начал подозревать обратное, — я услышала, как он улыбнулся и почему-то отчётливо ощутила горький привкус ромашки на языке. — Я сейчас недалеко от твоего дома. Ты можешь спуститься, хочу кое-что показать тебе.

— Это кое-что до завтра не терпит? — спросила я нарочито усталым и безразличным голосом. Так я старалась скрыть свою нервозность, прежде всего от себя самой.

— Мне удалось вытащить обе фотки с базы, которые ты отправила мне…

— Секунду! Спускаюсь.

С этого и стоило начинать — предупредительность Браунинга сегодня сыграла ему не на пользу. Я сбросила связь и заметалась по квартире в поиске одежды. Старые тренировочные брюки я почему-то откинула. Распахнув дверцы шкафа я вытащила белую рубашку-платье. Сто лет его не надевала, Патрик говорил, что у меня на груди расходятся пуговицы. Однако, уже два года мне официально плевать на его мнение. От туфель на каблуке я отказалась, иначе платье превратилось бы в наряд для свидания, а для этого не было ни единого повода. Сунув ноги в кроссовки, я поспешила по лестнице вниз, на ходу заворачивая растрёпанные волосы в небрежный пучок на макушке.

Я вышла из парадной как раз в тот момент, когда Дэмиан парковался у обочины. Мой силуэт промелькнул в отражении начищенного до блеска корпуса его машины, и я в своём белом платье вдруг показалась себе привидением, а потом только что вставшей с постели дурочкой, забывшей переодеть ночнушку. Я приросла к пятачку асфальта под своими ногами, чувствуя себя конченой идиоткой.

Дэмиан вышел из машины, ослепив меня счастливой улыбкой. Он рад был меня видеть. Ну, а что мне оставалось делать в свою очередь? Конечно же напасть.

— Браунинг! — я сложила руки на груди и сделала серьёзное лицо. — Мне нужен чек на ремонт моей машины.

— М-м-м, я, кажется, его выбросил.

Он состроил невинное лицо, но хитринка, сверкнувшая в его глазах, не ускользнула от меня

— Ты не должен был делать этого, не спросив меня.

— Прости, я хотел помочь, мне было не трудно, серьёзно, — я не менялась в лице, и он добавил. — Больше не буду, — он сложил на груди руки лодочкой в примирительном жесте. На его мизинце блеснуло кольцо. Интересно, чьё оно?

— Назови мне сумму, я переведу, — я настаивала.

— Ладно, завтра, хорошо? — ровно на полсекунды я расслабилась, убедившись, что завтра буду свободна от непрошенных одолжений, пока Браунинг не договорил. — Я открою накопительный счёт, назову «Для Белл». Если тебе вдруг срочно понадобятся деньги, ты всегда сможешь их снять.

— Вот же ты невыносимый! — я закатила глаза, тщетно стараясь не улыбаться.

— Сочту за комплимент.

Боже, я так отвыкла от того что кто-то что-то делает для меня, что воспринимала каждую такую попытку, как посягательство на честь и достоинство, но ведь Браунинг ни на что не посягал? Вроде бы. Я поймала его взгляд где-то на уровне моей груди, как раз там, где расходились пуговицы. Моргнув и наверняка проявив недюжинное усилие воли и такт, Браунинг вернул глаза на место.

— Что там с фотографиями? — я сменила тему, к денежным вопросам мы вернёмся завтра, есть вещи поважнее.

— Давай лучше в машину сядем, — он посерьёзнел. Обойдя авто спереди, Браунинг открыл мне дверь.

Я прошла мимо него на расстоянии ладони, почувствовала запах цитруса и розмарина. Так обычно пахло в небольшом ресторане «Лайм» на двадцать персон, расположенном прямо за «Крео». Мне вдруг стало жутко интересно, что он там делал. Я постаралась запихнуть свой интерес куда подальше.

На нём были чёрная рубашка и чёрные брюки — я заметила, как здорово этот цвет его оттеняет. Глаза стали ярче, кожа забронзовела, в этом строгом обрамлении Браунинг казался ещё выше и почему-то шире в плечах. В отличие от меня, маленькой и коренастой, он был худощав и строен, глядя на него, мне хотелось накинуть себе пару-тройку дюймов. Зря я отказалась от каблуков.

— Первое фото я сохранил на жёстком диске, — он достал коммуникатор, провёл по экрану пальцем, ввёл пароль почти молниеносно. Две последние цифры я так и не успела разглядеть. — Достал и второе. Пришлось влезть в облачное хранилище твоего коммуникатора, прости.

Я выхватила у него аппарат, дрожащими пальцами приблизила фото силуэта, стоящего у океана. Нет, мне не показалось. Это определённо человек. Мужчина. Мне было плевать на моё облачное хранилище, ради этой фотки я готова была выдать ему пароль от своего домашнего сейфа.

— К сожалению, чуть ушло качество…

— Ты же это тоже видел? — спросила я, не отрываясь от экрана.

— Да…

Где-то краем глаза я обнаружила, как задралось моё платье, пока я в нетерпении ёрзала по сиденью, и как непозволительно оголилось моё бедро. Вряд ли это осталось незамеченным. Я поймала себя на ощущении, что делаю это подсознательно, инстинктивно — соблазняю, и тут же ужаснулась этой мысли. Я, не глядя, потянулась рукой к краю платья, но ткань чёрт возьми, застряла и ни в какую…

— Ещё я обнаружил запрос к своему досье...

Силуэт у океана вдруг потерял для меня первостепенное значение. Я уронила руку с коммуникатором на сиденье, почувствовав, как желудок наполняет горечь, а в груди начинает полыхать.

— Прости, Дэмиан, — не поднимая глаз, сказала я.

— Тебе не за что просить прощения, просто там… Там не совсем то, чем хочется гордиться… сам бы я вряд ли завёл эту тему, но я понимаю твой интерес, ты имеешь право знать с кем… общаешься.

Чувство стыда заполняло меня с головой, я тонула в нём, а хуже всего было то, что Браунинг оправдывал меня. Лучше бы обвинил, я бы перенесла это легче. Вскинув голову, я взглянула на него, высказалась резко и безапелляционно.

— Это вряд ли что-то меняет.

— Для меня меняет. — Я смотрела на него во все глаза. Дэмиан Браунинг сник, он казался сейчас непривычно серьёзным, словно я неосторожно содрала едва зажившую корку на глубокой ране. Похоже, эта его порой до жути раздражающая самоуверенность, которую он часто демонтировал на работе, была напускной. — Ты знаешь, это чувство… всё уже позади, но ощущение, что ты когда-то был физически неполноценен…

— Ты не один такой, Дэм, перестань. Ты говоришь так, словно преступление совершил! Посмотри, — я ткнула пальцем себе в грудь, — по мне видно, что я сгораю от стыда? Я, как восковая кукла, всё время белая.

— У тебя очень красивая кожа, — он взглянул на меня и улыбнулся этой своей мягкой, вызывающей безоговорочное доверие улыбкой, которая отчего-то заставляла меня волноваться.

— Где-то внутри себя я сейчас дико покраснела, будь уверен, — чуть приподнявшись на сиденье, я резко одёрнула задравшееся платье и демонстративно отвернулась. Странно, но комплимент из уст Дэмиана не вызвал у меня обычной реакции — раздражения и желания послать к чёрту, он был даже приятен, но мне всё ещё было сложно спокойно принимать нечто подобное в свой адрес. Меня всё ещё преследовала навязчивая мысль, что я этого не заслуживаю.

— Флоренс, правда, всё нормально. Если хочешь поговорить об этом, если у тебя есть вопросы, я не против.

Я вздохнула, прикрыла глаза. У меня действительно было море вопросов, они роились у меня в голове до ломоты в висках всю бессонную ночь, пока мы ехали с базы в город, но сейчас я не могла вспомнить ни единого. Мысли истончились, потеряли целостность, расползлись. Я не могла ухватить ни одной.

— Скажи, Дэм, если у тебя иммунитет… если ты выйдешь к океану, с тобой действительно ничего не произойдёт?

Он нахмурился, опустил голову. Свет фар проезжающей мимо машины озарил его профиль, словно фотовспышка. Всё же восторги Левицки имели под собой основание, странно, что я никогда не присматривалась...

— Я не знаю, и не хотел бы пробовать, если честно. Это страшно. Этот человек на фото... Я тоже плохо представляю, как это возможно. А, главное, зачем? — он покачал головой и вздохнул. — Но если мыслить теоретически… — он красноречиво взглянул на меня, и я поняла, что да — токсин его не возьмёт.

— Ты уже показал Максвеллу? — я протянула ему коммуникатор. Наши пальцы соприкоснулись, я одёрнула руку и вздрогнула, меня вдруг зазнобило.

— Нет, сначала я должен был узнать твоё мнение.

— Тогда завтра утром на совещании я скажу ему.

Он молча кивнул, я снова отвернулась к окну, машинально взялась за ручку двери.

— Люблю эту мелодию.

Только сейчас я услышала что у него в машине тихонько мурлычет радио с симфонической музыкой. Это была оперная ария. Очень возвышенная, волнительная, нежная. Кажется, я перевпечатлилась за последние дни — мне хотелось плакать.

— Опера «Джанни Скикки». Тоже люблю её.

Музыка совсем растревожила меня. Надо было сворачивать разговор, но я почему-то никак не решалась. И почему я никак не могу уйти? Может вот, это оно? Искреннее участие? Проклюнулось, наконец-то. Я поймала себя на мысли что интересуюсь биографией Дэмиана не только из профессионального интереса.

— А сейчас? Сейчас у тебя всё нормально? — несмело спросила я, надеясь что не выхожу за рамки приличий. Я колебалась где-то между «не быть равнодушной стервой» и «лезть не в своё дело», чувствуя себя сапёром без снаряжения.

— Да, но есть ограничения. Я пытался заниматься серьёзным спортом в Академии, но после первого сезона загремел на замену клапана. Теперь только лёгкие пробежки.

— Какой у тебя маршрут?

— Фонтаны Первого президента.

— Таки тянет тебя к воде, — я усмехнулась.

— Ха, да уж… — он понял мою иронию, усмехнулся в ответ. — А у тебя какой?

— Аллея памяти. Люблю клёны.

Нэлл сказала бы, что социализация проходит успешно, я почти не чувствовала неловкости, даже забыла про расходящиеся пуговицы. Но Браунинг решил идти дальше, и я оказалась к этому не готова.

— Хочешь прогуляться? — он чуть согнулся над рулём, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Его взгляд обжёг меня. Ровно на мгновение я увидела в нём то, что он так давно и тщательно скрывал, с чем осторожничал, чтобы не казаться слишком настойчивым и не спугнуть. Его интерес был гораздо больше, чем дружеский, и я в очередной раз убедилась, что мне это не показалось. Нет, всё же я слишком далеко зашла с этим своим платьем.

— Нет, Дэм, я… Хочу домой.

Я выпалила это на одном дыхании, и даже почти искренне — вместо «я хочу домой» в моей голове звенело «я боюсь».

Он опустил глаза, сохранив мягкую улыбку на лице.

— Доброй ночи, Флоренс. — И я дёрнула дверь.

На улице оказалось холоднее, чем я рассчитывала. Осень, которая ещё утром не ощущалась вовсе, настигла меня под вечер промозглым воздухом и пронизывающим ветром. Прихватив раздувающиеся полы платья и проклиная себя за то, что не надела тренировочные штаны, я быстрым шагом направилась к парадной. Дэмиан отъехал от моего дома лишь тогда, когда я поднялась в квартиру.

Глава 1

Я смогла заснуть только после двух таблеток снотворного. Сон был тяжёлым, мучительным — голову словно придавило к подушке бетонной плитой. Просыпалась я трудно: сирена в моём мутном сознании колыхалась, словно желе — то врезалась в уши визгом пилы, то ускользала, превращаясь в комариный зуд. Открыв, наконец глаза, я решила, что не буду ни о чём думать, несмотря на то, что память услужливо подкинула мне образ Дэмиана Браунинга, сжимающего руль и это его «Доброй ночи, Флоренс». Сейчас это звучало, как издевательство.

Я подошла к окну, стараясь переключиться на привычные образы: хозяйку супермаркета, патруль, велосипедиста. Старушки Хэнли видно не было. За стеной не слышно собачьего скулежа. Наверное, задержались на площадке, у Хельги всё-таки лапы болят.

Кофемашина голодно запросила капсул, я почистила её и запустила, потратив на это несколько лишних минут. Я выходила из привычного утреннего графика, и меня это тоже беспокоило. Прежде чем отправиться в душ, выглянула в окно ещё раз — соседки с собакой нигде не было видно. В душе я пыталась смыть с себя безотчетную тревогу, которая навалилась на меня сразу, как я встала с постели. Меня тревожило отсутствие на улице Хэнли, предстоящее совещание и встреча с Дэмианом. Именно поэтому на пробежке я старалась держаться как можно дальше от фонтанного комплекса.

— Я собираюсь в Академию, Белл. — Звонок Максвелла застал меня на парковке, где я, стараясь не отсвечивать, пыталась пробраться в офис. — К нам завтра прибудут десять стажеров: двое в отдел инспекции, восемь — к Уилсону. Пусть ведут их на тактический полигон, а то Уилсон уже две недели форму протирает в штабе.

Нештатных ситуаций, где требовалось бы вмешательство боевой группы, действительно не было уже давно. И это было хорошо. Но парни скучали без дела, выполняя лишь функцию охраны и сопровождения машин дезинфекции — и этот дурацкий спор на стрельбище, и неудачное свидание Уилсона с Левицки были тому подтверждением.

— Оформи всех, будь добра. И ещё, жалоба на одно злачное местечко в Седьмом районе, они не прошли дезинфекцию по графику, в сортире отсутствуют антисептики. Надо проверить. А с завтрашнего дня начинаем внеплановые рейды. Я приеду после обеда, всё обсудим подробно.

Старший инспектор отключил связь, и я мысленно обрадовалась тому, что буду загружена, а, значит, ненужным мыслям в моей голове не будет места.

Перед отъездом в Седьмой район я ещё раз проверила текучку: стажёры были оформлены — каждому следовало подписать договор о неразглашении, со стороны полиции было тихо, техоснащение было в порядке, щиты функционировали нормально. Я ещё раз открыла вчерашнее фото — ничего не изменилось, галлюцинация не исчезла, неизвестный мужчина всё ещё стоял у берега океана, и волны едва не омывали ему ноги. Предстоящее совещание должно стать богатыми на события.

Предупредив Уилсона о выезде — на проверки инспекция обычно всегда выезжает в сопровождении, Уилсон выделял на это пару своих ребят — я спустилась пообедать. За соседним столиком, спиной ко мне сидела Дебби Левицки. Она не заметила меня, что-то самозабвенно набирая на телефоне. Я увидела в зале ещё двоих из отдела аналитики и компанию из технического. Никому не было до меня дела, я была несказанно счастлива этому. Попросив у официантки печёный картофель и жульен из курицы, я последовала примеру Левицки и уткнулась в коммуникатор, листая последние сводки аналитиков. Сводки касались миллиона разных вещей: от экономики до настроений в обществе, и, находя внизу того или иного документа визу Браунинга, я в тревоге поднимала глаза на вход, опасливо ожидая, что он вот-вот материализуется в дверях и снова подсядет ко мне за стол. Я понятия не имела, как с ним теперь разговаривать. Складывалось ощущение, что наши с ним отношения словно неслись кубарем с горы, и каждый раз я думала, что вот он стоп, где я могу перевести дух, подумать, привыкнуть, как снова происходил какой-нибудь сдвиг, форс-мажор, к которому я абсолютно не была готова.

Браунинг не материализовался, но Дебби, подняв голову и увидев меня, тут же вскочила со своего места и устремилась ко моему столу.

— Привет, Флоренс, прости пожалуйста, я не помешаю?

Она уселась напротив меня. Её большие, детские глаза были заплаканными, а лицо чуть припухшим, будто она не спала полночи. Всегда радостно-возбуждённая, сегодня она давила из себя улыбку. Я не отказала ей, прикидывая в голове, как бы тактично спросить у неё, в чём дело. Хотелось надеяться, что это не Уилсон допекает её своими домогательствами.

— Извини, что я на тебя всё это вываливаю, просто мне тут вообще больше не с кем поговорить. В отделе одни мальчики почти, а женщины меня не особо воспринимают всерьёз… — Каюсь, я тоже не воспринимала её всерьёз, радовало только то, что я гораздо умелее многих скрывала это. — Я вчера пригласила Дэмиана поужинать. В «Лайм», — зачем-то уточнила она, хотя я и так поняла это.

Я поняла ещё вчера, что Браунинг до поездки ко мне был в этом заведении и теперь узнала, с кем. Меня накрыло волной чувство стыда и досады, а после к ним присоединилась и злость. Я тут едва ли не крышей еду от переживаний, а он работает на два фронта? Чёрт, ну и дерьмо.

У меня пропал аппетит, и я почти не слышала, что щебечет там себе Дебби, делая большие, круглые и заплаканные глаза пока фраза «…принадлежит другой», случайно не врезалась мне в слух.

— Прости, Дебби, я задумалась. Повтори, пожалуйста.

Левицки недовольно-обиженно сдвинула брови, но повторила.

— Он сказал мне: «Извини, Дебби, ты чудесная девушка, но моё сердце давно занято. К сожалению моё чувство безответно, поэтому я хорошо тебя понимаю», представляешь?! — она смахнула рукой слезу с длиннющих ресниц, а я подавилась водой. Я так долго кашляла, что изумлённая Левицки подскочила ко мне с намерением похлопать мне по спине. Я вдруг испугалась, что она надаёт мне по лицу.

— Спасибо-спасибо, — перемежая кашель сдавленными вскриками, я замахала руками. — Уже прошло, всё.

Спрятав глаза в стол, я принялась вытирать салфеточкой брызги, попутно стараясь унять дрожь в руках.

— Чудовищно несправедливая жизнь, чудовищно, — вздохнула Левицки. — Он был таким искренним… Я даже злиться на него не могу, — Левицки вздохнула ещё глубже. — Он мне шанса не дал. Что же там за идиотка такая?! — воскликнула она в пустоту и я, наконец, подняла на неё глаза, только сейчас целиком и полностью осознав то, что речь шла обо мне. Браунинг сбежал со свидания с ней ко мне. Он озвучил свои чувства, не называя имён и не представляя, что Дебби слово в слово донесёт его речь до меня. А, может так и было задумано, ведь Браунинг — та ещё заноза с процессором вместо мозгов! Нет, он не мог знать, что Левицки считает меня своей приятельницей, если только та сама не разболтала о нашей с ней единственной совместной пробежке… А, может, я все это придумала, и у него совсем другая боль — какая-нибудь школьная подружка или… От переизбытка информации у меня разболелась голова, надо бы переключиться. Я всерьёз задумалась об отпуске, который раз за разом предлагал мне Максвелл, как о способе сбежать.

— Мне жаль, Дебби, — охрипшим от кашля голосом произнесла я. В груди болело от натуги. — Слушай, что ты думаешь насчёт Уилсона?

Она вопросительно взглянула на меня.

— Если уж мы о неразделённых чувствах говорим… — намекнула я. Взгляд Левицки прояснился, блеснул искрой интереса. — Он хороший парень, правда. Ты могла бы дать ему шанс.

Дебби хмыкнула, покрутила браслет на запястье. Воспряла духом. Она наконец-то становилась похожа на саму себя — чуть взбалмошную и лёгкую, это радовало, а то я уже начинала за неё волноваться. Странно, я поймала себя на мысли, что проникаюсь к ней тёплыми чувствами.

— Он не в моём вкусе… не знаю… — она вздохнула, сложила на груди руки. Смотрелась она при этом забавно, будто пирожное не могла выбрать в супермаркете.

Браунинг тоже никогда не был в моём вкусе, и я не понимала, отчего меня сейчас так трясло в какой-то безотчетной, глупой, детской эйфории.

Мы добрались до Седьмого района к двум часам дня. Чем ближе мы подъезжали к месту назначения, тем сильнее меня накрывало чувство дежавю. Я уже была здесь. Именно там, у закутка, обнесенного драной рабицей, с тремя ржавыми мусорными баками внутри я устроила драку. Спустя время я вдруг поняла, что эта драка была для меня своеобразной терапией, отчаянным выплеском адреналина, словно жизнь с Патриком научила меня всегда быть «в тонусе», и я просто отвыкла жить в покое. Нэлл объясняла это повышенной выработкой кортизола, и понадобится время, чтобы всё пришло в норму. В этот раз я была с ней согласна — в тот вечер я просто не могла себя контролировать, сейчас же я чувствую себя вполне здраво, эксцессов не будет.

Бар уже был открыт. Я попросила ребят оставить машину на противоположной стороне дороги чтобы не светить эмблемой, и зашла внутрь в качестве обычного посетителя. Невооруженным глазом я заметила, что рассадка здесь слишком плотная: за одно это их следовало прилично оштрафовать. Ультрафиолетовая лампа работала только над барной стойкой и светила еле-еле, над столиками они были выключены: я надеялась, из-за того что не было посетителей, иначе это не бар, а рассадник. Я заказала у хмурого бармена холодный чай, но, конечно же, не стала его пить. Повозив по дну ложкой, я отправилась в уборную. Внутри стояла вонь застарелой мочи. И антисептика там действительно не было. Вопиющая беспечность. Я набрала ребятам сообщение, пора приступать.

— Инспектор Белл, — выйдя из туалета, я вернулась к стойке и вынула удостоверение. Лицо бармена вытянулось и покраснело. — Мне нужен владелец заведения.

— Он перед вами, мисс, — его разросшиеся усы брезгливо дёрнулись, он смерил меня с ног до головы, наверняка сомневаясь, что такая пигалица, как я, пришла не разыгрывать его.

— Инспектор, — поправила я. — На вас поступила анонимная жалоба и, как я вижу, — я обвела рукой помещение, — не без основания. Закройте бар, мы проведём замеры и осмотр, я составлю предписание.

— А вы не поделитесь со мною, мисс… простите, инспектор, что за загадочный аноним накатал жалобу на меня? — он красноречиво раскрыл кассу и начал пересчитывать купюры, играя и, явно переигрывая, бровями. Эти его брови, я не могла смотреть на них и, в то же время, не могла оторвать глаз — они были огромными, как два диких, неухоженных, корявых куста, растущих вдоль дороги к Промежуточной Зоне.

— Слово «анонимный» вам что-нибудь говорит?

Конечно же, я знала имя: все жалобы тщательно регистрируются, иначе Отдел потонул бы в междоусобных разборках и мелких конфликтах, но выдавать заявителя я не имела права, и это противоречило здравому смыслу — можно было только представить, какая травля бы началась.

— Всегда можно найти выход из положения, мисс…

Я закатила глаза — внесу в протокол попытку подкупа. Мои парни уже стояли у крыльца — я видела их широкие спины в чёрной униформе. Хозяин, явно намереваясь трепаться дальше, тоже заметил их. Пыл его, едва разгоревшись, заметно поутих, он побрёл к двери и перевернул табличку. Один из ребят по инструкции остался снаружи, другой сопровождал меня внутри, пока я ходила вдоль и поперёк, отмечая нарушения.

Протокол оказался длинным. Мы редко использовали бумажные носители из-за дороговизны изготовления, поэтому все документы мы заполняли на планшетах. Хозяин заведения без проволочек, обыкновенно ведущих за собой увеличение штрафа, подписал его отпечатком своего пальца. Копию я отправила ему на ближайший цифровой носитель.

С проверкой было покончено. Время близилось к трём часам. Сорок минут на дорогу, а после — совещание, о длительности которого можно было только гадать. Я вышла из бара и заметила топчущуюся возле крыльца девчонку, подозрительно знакомую. Да, она шарахалась поблизости, когда мы только-только подъехали. И да, я уже видела её здесь не более чем неделю назад.

Девчонка тоже меня узнала. Она налетела на меня, словно бешеная, остановившись в паре футов — суровые лица моих охранников внушали ей опасения.

— Это ты встряла тогда?! Никому нахрен не сдалось твоё геройство! — выплюнула она, и я на мгновение стушевалась.

— Они били тебя. — Нет, я не ждала благодарностей, но я не думала, что этот очевидный, казалось бы, факт мне придётся произносить вслух.

— Ничего подобного! Мы собирались развлечься.

— Ты ещё мала для таких развлечений, — сухо отрезала я, но внутри меня медленно поднималась буря протеста. Мне хотелось кричать, но я не имела на это права. Я ей никто…

— Какое кому дело?!

— Твоим родителям, например.

— Им плевать, они спускают бабки в онлайн-казино и постоянно трахаются, чтобы родить ещё и получить ещё пособие! Я бы им просто отсосала и получила бы полсотки!

— Эль!

Парень из булочной напротив перебежал дорогу, на ходу снимая через голову фартук с логотипом местной продуктовой сети. Подбежав к девчонке, он схватил её за плечи и отвёл от меня на пару шагов, легонько встряхнул и что-то быстро-быстро заговорил ей на ухо. Я глядела на эту сцену, словно на быстрой перемотке, в то время как в голове едва ворочались мысли. Чёрт возьми, я помнила тот протокол наизусть, ей было всего четырнадцать лет! Если в тот вечер я не придала этому значения, то сейчас я поняла, чем она здесь промышляет. Как же так вышло, что совсем ещё дети торгуют собственным телом, чтобы выжить?! Где же мы свернули не туда? Девчонка одета неплохо, и, может, я снова слишком глубоко копаю — система здесь не при чём, и этой данной, конкретной семейка требуется вмешательство службы опеки?

— Меня никто не любит, я никому не нужна, — девчонка зарыдала, уткнувшись в плечо юного пекаря, а я всё так же стояла столбом посреди тротуара, не решаясь сесть в машину и уехать. Что я могла сделать для неё? Для себя? И почему именно сейчас, глядя на эту растерянную, слабую и оттого зверски злющую девчонку, я вдруг остро ощутила своё одиночество.

Парень направил её в пекарню, а сам, бесконечно оглядываясь, чтобы убедиться в том, что она действительно дошла до места назначения, подошёл ко мне.

— Филд. Дилан.

Я вспомнила это имя — оно красовалось на бланке заявителя. Я кивнула.

— Хотел её отвадить отсюда, — пряча глаза, произнёс он. Поэтому и заявил, дураку понятно, да только кто он ей? Не брат же. — Пожалуйста, не передавайте в опеку. Я собираюсь уехать. И возьму её с собой. В Детройте-2 возраст согласия пятнадцать лет… Там есть автозавод, там жизнь лучше, там жильё… денег вот только ещё накоплю… Понимаете, я люблю её.

Я смотрела в его лицо. Он был старше неё, но ненамного — если бы я заупрямилась, ему бы светил срок. И не только ему… кто знает, со сколькими спала эта глупая девчонка, искавшая не столько лёгких денег, сколько одобрения и спасения от одиночества. Я терпела насилие в своём браке ради того же самого…

Вздохнув, я потёрла лоб. Почувствовала, как дико устала.

— Не затягивай, Дилан.

Я села в машину и постаралась больше ни о чём не думать в надежде, что они уедут быстрее, чем девчонка сложит свою бедовую голову в ближайшей подворотне. Я не могу помочь всем. Это не в моей компетенции. Но уговоры не помогали, с каждой милей прочь из района я чувствовала себя всё поганее.

Я успела к началу совещания. Иен вернулся полчаса назад, привезя с собой микроавтобус с шумной и встревоженной компанией стажёров. Нам в инспекцию перепали двое — взъерошенный парнишка и собранная, чуть хмурая девчонка с раскосым, азиатским вырезом глаз. Они сидели, словно два воробья, в дальнем конце стола — Максвелл затащил их на совещание. С места в карьер, что ж, вполне разумно.

— Лу Мэй. Дастин Притчер, — представил он их. — Инспектор Флоренс Белл. Старший аналитик Дэмиан Браунинг. Меня вы уже знаете.

Лу Мэй сдержанно улыбнулась — наверняка Максвелл вызвал у неё симпатию. Я хмыкнула под нос — стажёрка ещё не знала, что добрый дядя Иен не даст им спуску. Уилсон отсутствовал, разбирался со «свежим мясом» из Академии, о чём он поспешил оповестить нас в рабочем мессенджере получасом ранее. Дэмиан почти не смотрел в мою сторону, а, чувствуя на себе мой взгляд, опускал глаза в планшет и будто бы делал заметки.

— Я запросил отчёты о поставках спецоборудования в Мёртвую зону за последние шестьдесят дней, — вступил Дэмиан. — Попробуем развернуть схему в обратном направлении…

— О чём речь? — кажется, пока я отсутствовала, появились новости.

— Сегодня днём на полигоне отходов нашли использованную спецугу. Кто-то второпях прикопал её прямо у забора, — ответил Максвелл. — Она используется для выхода в Мёртвую зону, такие комплекты все до единицы должны быть учтены, — он повернулся с Дэмиану. — Надо проверить сроки эксплуатации и сроки списания, лучше вручную. Нагрузи этим стажёров, Левицки там, кто там ещё у тебя есть…, — он неопределённо махнул в сторону опенспейса. — Белл, Мэй и Притчера завтра с собой в рейды, покажи им, что и как у нас делается. Свободны, ребята. А ты останься, — он указал на меня, — обсудим график проверок.

Я перевела взгляд на Дэмиана, когда он поднялся из-за стола. Уголки его губ дрогнули и поползли вверх, в глазах промелькнуло обречённое смирение. Я вспомнила его признание, сказанное словами Дебби Левицки, и поспешила отвести взгляд. Браунинг смирился с поражением. В груди загрохотало, и я усилием воли попыталась вернуть себя в рабочее состояние. У нас чёртова куча дел.

— Браунингу удалось вытащить фотографии, — я развернула к нему коммуникатор.

Максвелл долго вглядывался в изображение, и с каждой секундой его лицо всё больше мрачнело. Мои же мысли неслись так стремительно, что я не успевала ухватить ни одну из них за хвост. Фото, спецобмундирование, сбои щитов — всё это казалось мне взаимосвязанным. Надо сесть и подумать, а ещё лучше подключить к этому Браунинга и устроить мозговой штурм — я знаю, он точно нашёл бы взаимосвязь там, где я её не вижу, и да, он прямо сейчас гонял весь свой отдел по этой теме, а я чувствовала себя не у дел. С другой стороны после вчерашней встречи я не знала, как себя вести с ним — шаткий мостик дружбы и доверия, который протянулся между нами, надломился под грузом неозвученных чувств. Мы не можем откатиться назад, к статусу просто коллег, а движение вперёд для меня равнялось шагу в неизведанные докатастрофные джунгли, полные хищников и ядовитых растений. Только сейчас я поняла, что Браунинг вдруг стал очень важен мне, важен не только, как эффективный коллега, но как товарищ, друг, с которым у меня установилось удивительное взаимопонимание. А я ведь уже почти забыла, что такое дружба.

— Я отправлю это Хоуп сегодня же, — хмуро и зло проговорил Максвелл.

Я кожей чувствовала, как его раздирает ярость по отношению к бывшим соратникам, допустившим вопиющую халатность, а, может, даже вступившим в сговор с неизвестной нам целью. Мне хотелось поддержать его, но лучшее, что я могла сейчас сделать — уйти.

Глава 2

Я вернулась домой за час до сирены. Скинув ботинки и плащ в прихожей, я сразу же направилась в душ, под кипяток. Мне снова было холодно. Растирая спину мочалкой, я мысленно прикидывала, где может быть обогреватель, в шкафу или кладовке — осенняя, промозглая ночь обещала быть холодной, а центральное отопление было регламентировано чёткими сроками.

Даже сквозь шум воды я слышала надрывный скулёж Хельги за стенкой — собака охрипла, видимо, скулила весь день. Выкрутив краны, я наспех вытерлась, надела тёплую домашнюю одежду, замотала волосы в тюрбан и вышла на площадку.

— Миссис Хэнли?

Я постучала в дверь. Мне не ответили. Я нажала на звонок и прислонила ухо к двери, надеясь услышать шаркающие шаги соседки, но я не услышала никого, кроме спаниэлихи — собачий плач стал чуть тише, видимо, она испугалась моего голоса.

— Миссис Хэнли, вы дома?

Идти ей было некуда, у неё когда-то были двое детей, которых забрал токсин ещё двадцать лет назад во время одной из вспышек. До начала комендантского часа оставалось двадцать пять минут, вряд ли она рискнула бы выйти.

Ослабление поля щита было совсем недавно — эта мысль больно ударила меня под дых. Старики уязвимы даже при малейшей концентрации токсонита в воздухе, а я не могла со стопроцентной уверенностью сказать что старушка Хэнли не выходила в тот день из квартиры.

Я бросилась обратно к себе. Скинула с головы полотенце, замотала мокрые волосы в тугой пучок. Сунувшись в кладовку, достала спецкостюм. У меня, как у инспектора Подразделение Отдела по борьбе с последствиями Катастрофы, были полномочия на вскрытие жилых помещений при любом подозрении на заражение. Я своим правом воспользовалась — тонкое сверло прошило замок, и дверь поддалась. Испуганная Хельга нырнула под софу, и я, проследив направление её побега, тут же бросилась в ванную. Миссис Хэнли лежала на полу в неестественной позе, с раскиданными руками и ногой, вывернутой наружу. Она не подавала признаков жизни.

В спецкостюме было не развернуться, я старалась двигаться максимально осторожно, чтобы ненароком не повредить ткань: вероятность заражения токсонитом, как причину смерти отвергать нельзя, несмотря на то, что характерные признаки заболевания — синюшность конечностей, рвота и пена у рта — отсутствовали. Миссис Хэнли была мертва уже около суток — трупные пятна при надавливании больше не бледнели, белки приоткрытых глаз приобрели жёлтоватый оттенок, лицо посерело, а черты заострились.

Я вышла из ванной, взглянула на окно, запыленное и мутное. Сделала шаг в комнату, встала на колени у софы, попыталась вытащить оттуда Хельгу. Безрезультатно. Прошаркав через квартиру на площадку, я затворила дверь и прижалась к ней спиной.

Взвыла сирена. Звук пронзил меня острой спицей. На лбу выступила испарина, а руки затряслись, словно с похмелья. Только сейчас я услышала, как грохочет у меня сердце. Я работала. Я была в двух шагах от собственной квартиры, но я была на работе — она настигла меня и здесь. Она настигла мою старую соседку, к которой я привыкла, как привыкла к холодным простыням и завыванию сирены по утрам, к шуршанию колёс патрульной машины и курьеру на велосипеде, проезжавшему мимо моих окон каждое утро. Я видела у неё на столе остатки рагу, которое я привезла ей из супермаркета пару дней назад… Я была растеряна. Миссис Хэнли, как же так?

Я снова вошла к ней, поискала телефон. Стационарный кнопочный аппарат нашёлся в прихожей на журнальном столике. Я набрала номер дежурного — нужно вызвать сюда лаборантов, чтобы взять образец тканей.

Через полчаса к моему дому подъехала спецбригада и полиция, на углу остановилась серая труповозка-утилизатор — в зависимости от результатов анализа миссис Хэнли поедет в городской крематорий или на утилизацию токсичных отходов. Нам уже давно не до сентиментов. Насколько мне известно, у неё не было никого, кроме Хельги, некому отдать её прах.

Лаборанты вызвали службу надзора — их белая машина с эмблемой в виде отпечатка собачьей лапы на капоте стояла через два дома отсюда, на безопасном расстоянии. Все ждали результатов анализа.

— Инспектор, это вас.

Я сидела на подножке спецмашины, когда один из техников, облачённый в точно такой же спецкостюм, как у меня, протянул мне коммуникатор в воздухопроницаемом чехле. Я поднесла его к слуховому динамику.

— Белл, ты в порядке? — голос в трубке принадлежал Максвеллу. Я мельком взглянула на циферблат. Время приближалось к десяти. — Где твой чёртов комм?!

— Дома забыла. Я в норме, — устало и слишком безразлично для ситуации ответила я. — Ты на работе ещё? Время уже…

— Нет, я дома. Мне дежурный сообщил, что им на пульт поступил вызов с твоего адреса. Анализ готов?

— Ждём ещё…

— Прими сыворотку. Обязательно.

— Ты знаешь, что это ерунда собачья. Если уж заражение, то заражение. — Иммунномодулятор, который учёные вывели два года назад, не отличался особой эффективностью против Сильвы. Против гриппа, диареи и головной боли — вполне, но не против неё. Однако, в аптечках первой помощи при столкновении с токсонитом он был. Наверное, в качестве плацебо. — Я с ней три дня назад контактировала, так что давно бы уже…

— Всё равно прими. Для успокоения.

— Я спокойна.

— Для моего успокоения, — твёрдо резюмировал Максвелл и следом тяжело вздохнул. — Час от часу не легче.

Я молчала. Спать мне не хотелось, но и сил уже не было — томительное ожидание сожрало их подчистую. Осенний воздух холодил мне мокрую голову, но лоб горел, и под плотным капюшоном создавался эффект парной. Мне не хотелось ни плакать, ни пить, несмотря на противный ком в горле. Мне пришла мысль набрать родителям — я понятия не имела, как они перенесли ослабление поля щита, но, наверное, хорошо, раз их адрес не высвечивался на пульте вызова. Хотя я была на военной базе в эти дни… Но мне бы передали. Точно передали. Родители не позвонили мне, зная, что я работаю в самом эпицентре. Так зачем мне им звонить?

В эти минуты решалось многое: оцеплять или нет квартал, объявлять ли изоляцию, проводить или нет глубокую дезинфекцию дома, умирать мне в ближайшие трое суток или нет. Угрозу собственной жизни я принимала с удивительным равнодушием, она не пугала меня — подписывая бессрочный трудовой договор с Подразделением, я принимала риски. Возможно, Патрик научил меня этому — относиться к своей жизни с пренебрежением…

— Инспектор Белл, результат отрицательный. Предварительная причина смерти — остановка сердца, — сообщил лаборант, высунувшись из подстанции. Его глаза в лицевой маске нервно блестели где-то надо мной. — Совсем старенькая была. Сейчас и не живут столько…

Миссис Хэнли было почти восемьдесят. В нашем мире дожить до шестидесяти уже большая удача. Я сняла респиратор, «капюшон», расстегнула комбинезон до пупка, глубоко вздохнула. На улице пахло выхлопными газами и кислым запахом антисептика. Словно потревоженные в гнездах птицы, из окон выглядывали взволнованные люди. Когда я сняла маску, кто-то из жильцов перекрестился. Смешно. На обломках мира до Катастрофы, как грибы после дождя, возникали новые секты и конфессии, полиция постоянно разгоняла их сборища, словно осоловелые рои саранчи — Новое правительство провозгласило атеизм. Сейчас их стало меньше, либо они ушли в столь глубокое подполье, что их оттуда не выкурить. Но это уже нас — Отдел — не касалось.

Лаборатория уехала, к подъезду неспешно подкатил катафалк и служба надзора. Почти безучастно я наблюдала, как тело миссис Хэнли выносят из парадной в чёрном мешке и грубо, как багаж, втаскивают по полозьям внутрь машины. Катафалк небрежно стартовал с места, направившись в сторону городского крематория. Следом вышли специалисты службы надзора. Скулящая Хельга сидела в чёрном пластиковом ящике с двумя отверстиями для вентиляции. Он напомнил мне на маленький саркофаг

— Я хочу забрать собаку себе.

Не знаю, чем я руководствовалась, когда сказала это. Меня не бывает дома, мне сложно заботиться о ком-то, даже порой о себе, у меня даже кактус сдох на рабочем месте. Быть может, я просто отчаянно цеплялась за привычное. Быть может миссис Хэнли и её старая спаниэлиха дарили мне чувство, что я не одна?

— К сожалению, необходимо сначала отвезти её в клинику, оформить и обследовать.

— Я поеду с вами.

Ветеринарный врач лишь пожала плечами, но чинить мне препятствия не стала.

Ветеринарная клиника находилась сразу за «Оазисом», мы провели в машине двадцать неловких минут молчания, разбавляемых собачьим плачем.

— Собака слишком старая. Она может не принять нового хозяина, — бросила мне ветеринар, перед тем, как выйти. Я ничего не ответила ей.

В маленьком зале ожидания я просидела сорок минут — в столь поздний час пациентов почти не было, только лохматая кошка, которую нашли на улице безднадзорной. Животные не болеют, но в редких случаях могут быть переносчиками, поэтому закон об отлове животных действует у нас безукоризненно. Если хозяин кошки не объявится — а, судя по состоянию её шерсти, он не объявится — её ждёт усыпление. Я смотрела на кошку, кошка смотрела на меня, и кажется, мы обе понимали, какое дерьмо творится вокруг.

— Инспектор, — высунувшись из кабинета, ветеринар поманила меня жестом руки. Я поднялась. У меня хрустнуло колено и заныла поясница. — Сожалею, вы не можете забрать собаку. Она уже очень стара и, к тому же, больна. Запущенный артрит на обеих задних лапах, камни в мочевом пузыре, воспалительный процесс обеих слёзных желез. Хозяйка не слишком хорошо следила за ней. Лечить её нецелесообразно, этим мы только усугубим её страдания. Она очень тоскует, негуманно делать ей ещё больнее, — врач говорила сухо, но в глазах её промелькнуло сочувствие.

— Ничего нельзя сделать?

— Ничего, — ветеринар вздохнула и сложила на груди руки, показывая тем самым, что вариантов нет и разговоры бессмысленны. Я подняла лицо к потолку. В горле стало щекотно, но я не могла ни проглотить, ни прокашлять это чувство. Это всего лишь собака. Чужая собака. Я хотела уничтожить, сделать свое горе меньше, как пытался сделать меня меньше в своих собственных глазах Патрик. Но Патрика рядом не было, не было рядом никого, кто бы мог поддержать или опровергнуть мои рассуждения. Я привыкла справляться со всем сама, но отчего мне сейчас так невыносимо трудно?

— Я могу побыть с ней?

Ветеринар молча кивнула и отошла к стеллажу, где начала набирать в шприц состав для усыпления. Хельга сидела на жестяном столе для осмотра и дрожала. Она уже не скулила, только глядела вокруг своими подслеповатыми глазами, и не понимала, что происходит. Или понимала слишком хорошо. Я потрепала её за ухо, погладила вдоль спины. Хельга задрожала и доверчиво сложила голову на скрещенные лапы.

— Усыпление проходит в два этапа, — ветеринар подошла к столу с наполненным шприцем. Мне сделалось нехорошо, в груди что-то вспыхнуло и жаром дало мне в голову. Отчётливо закололо кожу головы, всё ещё мокрой, тысячами мелких игл. — Сначала наркоз, потом препарат.

Быстрым движением врач ввела в заднюю ногу Хельги наркоз. Собака взвизгнула, а я ахнула и рефлекторно крепче сжала её за холку.

— У вас пять-семь минут. Прощайтесь.

Она отошла к столу, отколола носик у следующей ампулы. Последней. Я взглянула на Хельгу, она тихо скулила и нервно трясла головой.

— Скоро ты увидишься со своей хозяйкой, слышишь? — мой голос предательски сорвался, а слёзы заполнили глаза так, что не могла ничего перед собой видеть. Хельга медленно затихала под моими руками, и вскоре совсем перестала шевелиться. Глаза её оставались открытыми и не двигались.

— Ну, всё, — ветеринар подошла к столу, вымученно улыбнулась мне. — Она уже ничего не почувствует. Вы молодец, что решились поддержать её в последние минуты. Обычно, хозяева трусливо сбегают…

Я тоже хотела трусливо сбежать. Я не смогла её спасти, я ничего не смогла сделать, только смотреть, как ядовитая жидкость исчезает в теле старого бедного животного, оставшегося круглой сиротой…

— Флоренс!

Я вздрогнула от звука своего имени. Увидеть здесь Браунинга я не ожидала никак.

— Я дозвониться не мог… Флоренс? — он замер в трёх шагах от меня, напряжённо всматриваясь в моё лицо.

— Они усыпили её…

Я почувствовала, как повисли мои руки, как опустились плечи и голова. Сдавленный всхлип вырвался откуда-то со дна груди, и слёзы щекотно прокатились по моим щекам. Мне стало так неуютно, я заозиралась по сторонам, пытаясь найти место, где можно спрятаться и пережить минуты слабости, но вдруг краем глаза заметила, как Браунинг молниеносно приблизился ко мне, словно я собиралась упасть — я ощутила аромат его одеколона и запах улицы, который он принёс с собой. Дэмиан осторожно дотронулся пальцами до моих запястий, поднялся выше и аккуратно сжал мои руки чуть выше локтей.

— Они… усыпили её, — промычала я сквозь рыдания и, сделав шаг, коснулась лбом его плеча.

Глава 3

Его руки скользнули по моей спине, осторожно, ненавязчиво, а я, неловко согнув локти, дотронулась до его груди сжатыми в кулаки ладонями. Я устала до чёртиков, мне было так больно, и горько, и стыдно. Хотелось прижаться к нему крепче, обнять его, завернуться в него, согреться и позволить себе, наконец, выдохнуть, потому что рядом был свой человек — я и забыла, когда Дэмиан стал для меня «своим» — а с другой стороны, мне ужасно не хотелось обременять его своим нытьём, я и так вечно страдаю, зачем грузить совершенно невиновного в моих бедах человека…

— Извини, извини, пожалуйста.

Пряча глаза, я так низко опустила голову, что у меня заболела шея. Я попыталась выкрутиться, но Браунинг не отпускал меня, словно я могу причинить себе вред. Его ладони обжигали меня сквозь тонкую ткань комбинезона, который я впопыхах так и не скинула, и я вздрогнула, почувствовав, как между лопатками защекотало от разности температур — его кожи и прохлады приёмной.

— Не извиняйся. Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь.

Я услышала его голос где-то над моей макушкой — какой же он высокий, я никогда не дотянусь! И зачем мне, чёрт возьми, тянуться?! В груди стало тесно от близости, я взялась за ткань комбинезона на уровне груди и скомкала её в кулаке, чуть оттянула — на мне не было белья, только футболка, а кожа отчего-то стала слишком чувствительной, раздражённой. Я боялась, что выгляжу неприлично.

— Ты прямо как Нэлл говоришь, — хмыкнула я, стараясь вывернуться и выбраться бочком, мелкими шажками, незаметно, ненавязчиво. Мне удалось, Дэмиан расцепил руки.

— И ты не должна всё превращать в шутку. Твои чувства важны… Ты важна.

Он сказал мне то, что Нэлл пыталась вдалбливать мне целый год. Она пыталась сказать мне, что я важна: для Отдела, для мира, для самой себя. Я важна для Дэмиана — я прочла это в его открытом, прямом, серьёзном взгляде, когда осмелилась задрать подбородок и посмотреть на него.

— Почему, Дэм? — с вызовом спросила я. Снова защищаться, нападая — такова моя любимая тактика, но от чего я защищалась на этот раз?

Дэмиан нахмурил брови, пошарил взглядом по полу. Он не понял меня. Его гениальный, острый ум не нашёлся с ответом.

— Что?

— Почему я?

Он глубоко вздохнул. Вершины его высоких скул покраснели, меж тонких губ мелькнул кончик языка, оставив на них влажный след, он закусил щёку изнутри — я смотрела, как меняется его лицо, словно при замедленной съёмке. Его ответ был важен для меня, для меня было важно, правильно ли он понял мой вопрос. Догадался ли, что догадалась я?

— Чувства сложно объяснить с точки зрения логики.

Он улыбнулся, и улыбка его вышла каменной, вымученной, он сам весь был, как стальной прут — напряжённый до кончиков пальцев, в мучительном ожидании моего ответа. Я смотрела на него широко распахнутыми глазами, осознавая, что вот она, эта черта, зайти обратно за которую нам уже не удастся. Нет, мне уже не было страшно. Я смертельно устала, в груди продолжало полыхать.

— Дэмиан, я не знаю, когда буду готова ответить на твои чувства и буду ли готова вообще…

— Я ничего от тебя не прошу, — Дэмиан прервал меня. Он взглянул на меня так что я машинально закрыла ладонью рот. Надо было сделать это минутой раньше, и тогда у меня ещё было бы место для манёвра, и тогда ощущение, иллюзия того что всё нормально, ещё можно было бы сохранить.

— Чёрт, зачем я вообще это ляпнула. Я поеду домой, ладно?

Нет, ничего уже не будет, как прежде, не стоит себя обманывать. Мне просто нужно домой, просто домой…

Я попятилась назад, почти наощупь, словно в момент ослепла. Наткнулась спиной на край пустующей стойки регистрации, зашипела от боли и стыда за свою неуклюжесть.

— Позволь я хотя бы тебя отвезу, ты же без машины! — в его твёрдом голосе мне послышалась мольба. Мне стало дурно, тошно. Пусть он уже оставит меня в покое. Я просто хочу покоя.

— Такси вызову. Пожалуйста, давай завтра сделаем вид, что этого разговора не было.

Не поднимая на него глаз, я задницей толкнула распашные двери и вырвалась в коридор, потом на улицу. Нырнула за угол, потом за другой. Стоя под фонарём запертой на ночь мебельной мастерской, я поняла, что никакого такси в комендантский час мне не видать. Именно это и сказал Дэмиан мне в след, но я, отключившись от реальности, слишком быстро смылась. У меня снова случилась паническая атака. Сдали нервы, хотя, казалось бы, очередная смерть, которых я уже видела немало. Наверное, что-то во мне неумолимо менялось, бетонный саркофаг, в котором я сама себя похоронила, пошёл трещинами, обнажая эмоции, которые я так боялась снова испытать. И Браунинг был катализатором этих перемен.

Выдохнув, я отлипла от стены и вышла из-за угла, пошарив по карманам в поисках коммуникатора.

— Чёрт, — я выругалась сквозь зубы, вспомнив что забыла его. Пешком до дома час сорок, придётся прогуляться.

Не успела я сделать и пары шагов, как в спину мне удалил свет фар и взвывание сирены. Я остановилась и сама подошла к машине патруля.

— Инспектор Белл, я без документов.

Коп с седыми висками, проглядывающимися из под форменной фуражки с защитным «забралом» у лица вышел с пассажирского кресла внимательно осмотрел меня с головы до ног.

— Офицер Трейси, — он кивнул, в его глазах мелькнуло узнавание. — Да, мы в курсе. Мы в оцеплении стояли с западной стороны. Ну, и переполох вы устроили, просто ух, — он покачал головой, я невесело усмехнулась. Новой волны заражений все боялись до икоты, и каждый смертельный случай, пусть и не подтверждённый, пугал и напоминал, что всё может повториться. Патруль, как и Подразделение, всегда был на линии огня и рисковал, а случае чего, одним из первых попасть под токсин — я понимала его нервозность. Офицер Трейси натерпелся сегодня страху.

— Садитесь, докинем до дома.

Я не стала отказываться.

Меня высадили у самых ступенек крыльца. Трепаный полицейский «Форд» направился вниз по улице, а я задрала голову, чтобы посмотреть на собственные окна. Я будто бы никогда не жила здесь. Эта ночь изменила всё.

Ненавязчивое пилиньканье коммуникатора вывело меня в реальность из затяжного, пустого и мягкого, как вата коматоза. Я почти не спала, балансируя на грани сна и реальности, а сирену встретила, зажав голову подушкой — никогда ещё она не пугала и не раздражала меня так сильно. Я взяла телефон без опаски — Дэмиан не стал бы мне звонить после вчерашнего, а на всех остальных мне было плевать.

— Как ты?

Это был видеозаонок от Нэлл. Её огненно-рыжие волосы были забраны в хвост, а на лице отсутствовал макияж — наверное, она только что проснулась и получила сводки. Нэлл была предельно серьёзна, словно была готова мгновенно выехать ко мне с препаратами или вызвать спецбригаду из неврологического отделения.

— Голова болит, — безучастно бросила я, не глядя в экран. Нет, у меня не было ни тревожности, ни панических атак, лишь тупое онемение и пустота в голове. Я рефлекторно сжимала губы, зная, что выгляжу при этом рассерженной, агрессивной, хотя на самом деле ничего из этого я не ощущала.

— Ты спала?

— Проваливалась.

Нэлл внутри экрана вздохнула. Её вздох разлетелся по комнате тысячами мелких цифровых помех. Я всё ещё не смотрела на неё.

— Хочешь поговорить?

Я закрыла глаза и потёрла переносицу. У меня было два выхода: сказать «нет» и получить рецепт на антидепрессанты, снова радостно подсесть на них и почувствовать себя чуть менее погано, чем сейчас, ничего при этом кардинально не меняя, или выложить всё, что мучило меня и не давало мне спать, поговорить свои боли, увидеть их, смело посмотреть им в глаза. Только так с ними можно совладать или смириться. Всю ночь мне чертовски хотелось выпить, но запасов у меня не было, и фляжка осталась на работе вместе с плащом, и никуда не выйти после отбоя — всё закрыто. Меня беспокоила смерть за стенкой, горел в груди вчерашний разговор с Дэмианом.

— Нэлл, я… кое-что чувствую к одному человеку, и вчера я его отвергла.

В грудной клетке заныло, мне захотелось свернуться калачиком и переждать, когда отпустит — эта мысль, высказанная вслух и выгнанная на волю, стала реальностью, неотвратимой, как надвигающееся на городок утро. Я вдруг поняла, что способна ещё что-то испытывать, что привязанность, симпатия влечение не отмерли во мне за ненадобностью. Я не знала, как с этими чувствами управляться, я была, словно тяжелобольной, только-только встающей на ноги после года комы — мышцы атрофировались без нагрузки, конечности надламывались и опадали, словно ватные…

— Я рада, Флор, — немного помолчав, вдруг выдала Нэлл. — На самом деле, я очень рада этому. Я уверена, если ты объяснишь ему всё, он поймёт.

— Дело в том, что он слишком хорошо всё понимает.

— Тогда в чём дело?

— Я не хочу доставлять ему проблемы. Я не тот человек, с которым стоит строить отношения. Я разведена, я, скорее всего, бесплодна, я в конце концов, психичка с неадекватными реакциями, он достоин лучшего, а я…

—… не достойна?

Нэлл закончила за меня. Только сейчас я поняла, что меня прорвало. Я почти кричала, а на кончиках ресниц повисли злые слёзы.

— Ты не должна ни в чем себя винить. Ты никому ничем не обязана. Но ты достойна. Флоренс? — она позвала меня, заставив взглянуть ей в глаза через экран монитора с убавленной на минимум яркостью. — Ты понимаешь меня?

Я кивнула.

— Если он тебе безразличен, ты можешь спокойно сказать ему об этом и не винить себя после. Если не безразличен, и это взаимно, ты имеешь право дать себе шанс, соблюдая границы приемлемого для тебя. Но ты не должна делать ни одного шага из чувства вины.

— Слишком сложно, Нэлл.

— Так будет не всегда, правда, — она склонилась над экраном так что я смогла разглядеть сетку мимических морщин вокруг её светло-зеленых глаз. — Не знаю, как это работает, но оно работает. Между той озлобленной и напуганной девчонкой, которая поступила ко мне два года назад и этой, сегодняшней Флоренс Белл, огромная разница. Мы сделали большую работу. Ты сделала большую работу. И я уверена, дальше будет только лучше.

Она подмигнула мне и улыбнулась. Нэлл умела заряжать оптимизмом, наверное, это какие-то хитроумные психотехники, не иначе. Утерев тыльной стороной ладони мокрый нос, я усмехнулась.

— Попросить для тебя выходной на сегодня?

— Нет, — я расправила плечи, выдохнула. — Пойду на пробежку.

Нэлл улыбнулась шире.

Распрощавшись с ней, я обрубила связь и потянулась за спортивными штанами.

Глава 4

Кленовая аллея вывела меня к фонтанному комплексу. Я больше не боялась столкнуться с Браунингом, больше того, подспудно я этого желала. Мне хотелось снова его увидеть. Я надеялась, что азарт, который подарила мне Нэлл, не иссякнет, и я не откачусь назад в свои страхи и отрицания. У меня не было желания просить прощения — Нэлл права, извиняться за то, какая я есть, путь в тупик. Мне просто хотелось сказать, что всё нормально и я не против как-нибудь прогуляться. Я уверена, он бы понял меня. Браунинга я не застала, зато увидела Уилсона и Левицки — они пересекали комплекс на арендованных велосипедах и мило о чём-то болтали. Высокие, светловолосые, они идеально смотрелись вместе, наверное, у них должны быть здоровые дети. Хорошее здоровье и схожий генотип — отличные факторы для создания крепкой ячейки общества. Надеюсь, им повезёт.

Странно, но я поймала себя на мысли, что я, как и все, оцениваю пару по внешней генетической совместимости. Неспокойное время наложило на нас отпечаток — я много читала докатастрофную художественную литературу, там такого и в помине не было. Там была любовь, страсть, расчёт, но никак не подбор по физиологическим параметрам, более того, это даже считалось чем-то стыдным. Для нашего времени стало нормальным просить справку о здоровье, прежде чем вступить в близкий контакт. Наверное, сейчас мы стали куда ближе к естественному отбору, чем двести лет назад…

Я приехала в Подразделение, поднялась наверх, прошла мимо запертого конференц-зала и пустого, тёмного кабинета Максвелла. Странно, но совещаний не планировалось, Иен срочно уехал. Хоуп Стельман вызвала его на «материк» — вглубь страны, где жили и работали члены Нового правительства и где скапливалась большая часть населения, имевшая средства и возможности уехать подальше от океана. Я прочла это в личном сообщении, которое он оставил мне в рабочем мессенджере. Причиной срочного вызова была сделанная мной фотография.

«Работай по плану», — завещал мне Максвелл перед отъездом. По плану у нас были рейды по объектам общественного назначения. Кому-то придётся заниматься рутиной, пока главы Подразделений решают нашу дальнейшую судьбу, и, конечно же, это предстояло мне. Я была уверена, грядёт разбирательство, перетряхивание всей военной комендатуры и последующая реорганизация всей её структуры, и меня, как свидетеля, затаскают по инстанциям. Я заперлась в своём кабинете, села на стул и уронила голову на скрещенные руки. Тяжесть грядущих перемен ощущалась почти физически.

«Мэй и Притчер, готовимся к выезду. Через двадцать минут в ангаре», — отбила я в рабочем чате и начала собираться. Планшет, удостоверение, куртка от униформы, которая была чуть велика мне в плечах, бутылка воды, которую я брошу в машине — я толкнула дверь кабинета и вышла. Несмотря на почти бессонную ночь и нервную встряску, я чувствовала себя вполне неплохо. Внутри всё молчало, не скребло и не грызло, я уверенной походкой прошла мимо опенспейса. За чуть опущенными жалюзи виделся полукруг из стульев и спин сидящих на них аналитиков, Браунинг, в тёмно-синей рубашке, с закатанными по локоть рукавами, стоял у магнитной доски и что-то эмоционально объяснял им. Я на мгновение поймала его взгляд. Браунинг, осекшись на полуслове, улыбнулся мне одним уголком губ. В его глазах я увидела понимание, грусть и то, что заставило меня вспыхнуть и спешно уткнуться в планшет. Это был взгляд безответно влюблённого мужчины. Мне очень хотелось поговорить с ним, но мы оба были по уши в работе. Когда-нибудь потом…

На повестке дня у нас был район номер три и часть улицы Дженсен с первой по восемнадцатую литеры. Согласно городским картам и планам застройки, здесь располагались шесть общественных зданий: сетевой продуктовый магазин, маленькая частная булочная, сетевой магазин одежды и обуви, мастерская по ремонту техники, небольшие частные чайная и бар. У последнего следовало проверить алкогольную лицензию, это почему-то повесили на нас. С сетевыми заведениями работать было гораздо проще — это были государственные площадки, персонал строго соблюдал все предписания, кроме того, у них проходили внутренние проверки. Сложнее всего давались рейды по частникам — невооружённым глазом было видно, что нарушения устранялись в последний момент, но доказать это было практически невозможно, ведь факта нарушения зафиксировать было нельзя. Несколько раз я просила ребят придержать хозяев от попыток исправлять свои проколы прямо у меня за спиной. Спасали только вот такие вот внеплановые рейды и постоянная проверка сотрудников на благонадёжность — график проверок это всё же информация, которую можно купить и продать…

Время приближалось к обеду, мы со стажёрами завершили только два рейда — ребята были толковыми, но медленными. Если что-то выходило за рамки изученного ими в Академии алгоритма проверки, они терялись, иногда паниковали, и как несмышленые котята оглядываются на кошку-мать, ища поддержки, оглядывались на меня. За всё то время, что мне приходилось следить за ними и подгонять, я одна провела бы на одну проверку больше. Однако выбора мне не давали — Отделу нужны сотрудники, ведь сегодня я есть, а завтра уже нет…

Из окна подсобки продуктового сетевого я вдруг заметила машину Браунинга. Он стоял возле хилой цветочной клумбы и смотрел куда-то наверх, топтался на месте, заглядывал в коммуникатор, в целом, делал всё, чтобы оттянуть неизбежное. Он никак не мог решиться войти. У него в руках снова был пакет с эмблемой фармкомпании, производящей психотропные вещества и вакцину, и я, взглянув на табличку с адресом, всё поняла. Здесь жила его мать.

— Притчер! — позвала я. В подсобку просунулась взлохмаченная голова. — Заканчивайте сами, я отойду на обед.

Дождавшись от него короткого, взволованного кивка, я толкнула дверь чёрного хода и вышла на улицу.

Дэмиан был на расстоянии ширины улицы, но он не видел меня, как в тот день, когда я встретила его возле аптеки. Он был растерян, и мне очень хотелось поддержать его. Но я сомневалась. Я не была уверена, что ему это нужно. Больше всего на свете мне не хотелось навязываться, особенно после того, что вчера произошло между нами.

— Привет.

Я шагнула на пустую проезжую часть. Дэмиан, пристально разглядывавший окна третьего этажа, опустил голову, повернулся. На нём было чёрное пальто, отвёрнутый стойкой воротник касался его подбородка и губ, чуть скрывая лицо, он смотрел на меня пристально, чуть прищурив глаза, словно боялся обознаться, а мне вдруг захотелось обнять его, как он обнял меня тогда, в ветеринарной клинике.

— Привет, — эхом повторил он, почти не размыкая пересохших губ.

— Здесь живёт она, да? — я не стала называть её имени, и мне было неловко произносить слово «мама», потому что я не знала, сколько в этой женщине осталось от той матери, которую Дэмиан когда-то знал — я могла судить лишь по скупым сводкам его досье — мне казалось, не так уж и много.

Дэмиан кивнул. Снова взглянул на тёмные прямоугольный окна с переплётом защитных решёток. Наверное, чтобы она снова не захотела навредить себе.

— И так каждый раз, — вдруг произнёс Дэмиан. Я, начав было впадать в самокопание, вздрогнула.

— Как?

— Каждый раз, когда я приезжаю сюда, долго не могу войти. Никак не решусь. Каждый раз я иду и надеюсь… надеюсь, что она посмотрит на меня и назовёт по имени. Моим именем.

Он сказал так много и так мало одновременно, что меня накрыло бурей предположений. И бурей эмоций — от примитивного любопытства до желания быть причастной и разделять. Эта буря заставила меня сделать последний шаг и ступить на тротуар, где двоим было почти не развернуться. Рукав его пальто касался рукава моего плаща, я тронула кончиком мизинца его холодную руку.

— Я могу с тобой?

— Не уверен, что тебе понравится то, что ты увидишь.

— Не думаю, что увижу что-то такое, что может меня шокировать, — возразила я. Обойдя его полукругом, я остановилась ровно напротив и высоко задрала голову. Дэмиан не смотрел на меня, а смотрел куда-то поверх моей головы. У него были плотно сжаты челюсти, а взгляд серьёзен как никогда — ни следа его привычно надменной мины и саркастичных ухмылок. И всё же он закрывался — хотел казаться лучше. Чертовски знакомо, долгие годы я жила именно так.

— Ты не обязан справляться со всем этим один. Можно, я побуду рядом?

Дэмиан посмотрел мне в глаза. Его взгляд был глубоким, как океан, и таким же неизведанным. Но не опасным. Притягивающим.

— Хорошо.

Он сдался. Его губы тронула улыбка. Взглянув ещё раз на окна, Дэмиан шагнул к парадной. Я двинулась следом.

Холл был чистым и по виду недавно окрашенным, лестничные пролёты обрамляли добротные кованые решетки, наверху висели тяжёлые люстры, выполненные под старину — строение было простым, не чета сахарным домикам Первого района, но приличным, ухоженным и хорошо охраняемым. Я заметила несколько глазков видеокамер и пункт охраны в дальнем конце коридора первого этажа.

— У неё параноидальная шизофрения и деменция. Когда отец пропал, болезнь стала прогрессировать. Последняя ремиссия была четыре года назад. Сейчас она живёт в своём мире и не узнаёт меня, — предупредил меня Браунинг, поднявшись на три ступени выше.

Я вздохнула, пытаясь унять жар, охвативший вдруг мои лёгкие. Дэмиан сказал это так, словно прочёл аналитическую сводку. На самом деле ему было чертовски больно, я ощутила это в полной мере.

Поднявшись на третий этаж, мы остановились возле массивной чёрной двери с номером двадцать три. Прежде чем сунуть ключ в замочную скважину, Дэмиан трижды постучал по полотну. Предупредил.

— С ней живёт сиделка, — пояснил он. Замок захрустел, словно перемалываемые кости, Дэмиан дёрнул ручку вниз. Из приоткрытой щели пахнуло кислым запахом лекарств. Перехватив пакет другой рукой, он повернулся ко мне.

— Ты можешь уйти, если захочешь.

— Только если ты этого хочешь.

Мы смотрели друг другу в глаза долго, непозволительно долго. Я начинала тонуть. На меня падали стены и потолок, чёрная железная дверь, призванная сдерживать внутри умалишенного, стала гибкой, словно бумага. Я испугалась. Я боялась, что меня отвергнут. Ровно так же, как отвергала я. Я боялась, что мне снова сделают больно, что моя едва-едва зародившаяся привязанность изорвётся в клочья, потому что ни он, ни я совсем не знали друг друга. Не знали, где безопасно, а где колючая проволока и минное поле. Я рисковала, он рисковал.

Не отводя от меня взгляда, Дэмиан, сделал шаг в сторону, пропуская меня вперёд. В глубину своей души.

— Добрый день, Дэмиан.

Навстречу нам вышла полная пожилая женщина.

— Добрый, Иза — откликнулся он. — Это Флоренс.

Сиделка кивнула, бросив на меня короткий оценивающий взгляд.

— Как она? — спросил Дэмиан, передавая ей пакет с лекарствами.

— Без изменений, — Иза пожала плечами и скрылась в дальнем помещении, скорее всего, на кухне.

Я огляделась. В прихожей и коридоре было мало света: лампы здесь не горели, на стенах были мрачные обои — тёмно-коричневые с золотом цветы на мшисто-зелёном фоне. Резная вешалка для пальто и зеркало в тяжёлой серебристой раме были отголосками прошлой, обеспеченной жизни, которая угасла и покрылась пылью после смерти главы семьи. Камерный дух дома, усыхающий, истончающийся достаток создавали ощущение искусственности, необжитости.

— Ты не живёшь здесь? — предположила я, не заметив мужских вещей.

— Нет, я съехал на последнем курсе Академии.

Когда потерял всякую надежду, додумала про себя я.

Он помог мне снять плащ, повесил на вешалку своё пальто и разулся. Я сделала тоже самое. По коридору до крайней, противоположной кухне комнаты стелился мягкий ковёр, причудливый орнамент с лёгкой зелёнцой, гармонично сочетался с цветом стен. На них я заметила несколько фотографий в массивных деревянных рамах: молодая женщина и мужчина в военной форме, мужчина на фоне вертолёта, маленький мальчик с самолётом из мелкого конструктора. Мальчик был обстрижен налысо, левую часть его головы пересекал шрам от трепанации. Семья в полном составе в парке «Оазис»: печально улыбающийся отец держал мальчика на руках, печально улыбающаяся мать держала детский костыль…

Дэмиан легонько постучал в дверь, повернул ручку.

Миссис Браунинг была в простом голубом платье с круглым воротником, такой фасон был старомоден, но вряд ли Шарлотта Браунинг выходила из дому. Дэмиан был похож на неё: такой же высокий, худощавый и остроскулый. Я не могла определить её возраст, миссис Браунинг выглядела моложаво. И совершенно нормально, если бы не одно но: она сидела в кресле и держала в руках книгу. Вверх ногами.

— Мама?

Она подняла на него глаза. Её лицо не показывало признаков болезни, взгляд был цепким и осмысленным.

— Эмиль? — с надеждой спросила она, по-детски сведя брови домиком и глядя на него снизу вверх.

— Дэмиан, — поправил её Браунинг.

И вдруг всё изменилось: её лицо осунулось, глаза помутнели и устремились в пол, сквозь книгу.

— Мама, это Флоренс.

Но миссис Браунинг перестала реагировать. Она замерла, словно статуя, и мне вдруг стало не по себе. Мне показалось, что ей прямо сейчас необходима помощь.

— Это нормально, — заметив моё замешательство, поспешил объясниться Дэмиан.

— Почему Эмиль? — шёпотом спросила я, встав у него за плечом.

— Шептать необязательно. Она сейчас не воспринимает внешние раздражители, — Дэмиан обернулся ко мне и подбодрил меня лёгкой улыбкой. Улыбаться ему сейчас хотелось меньше всего, я была уверена в этом.

Он подошёл к туалетному столику и указал пальцем на маленькую коробочку, на крышке которой золотой вязью было выведено это имя. Это была урна для праха, очень маленькая.

— Здесь часть останков моего брата. Отец каким-то образом сумел спасти их от уничтожения и обеззаразить. Оставил, как память. Что нас должно было быть двое.

Эмиль и Дэмиан Браунинг. Если бы их мать не совершила в ту ночь непоправимое, их было бы двое. И ни одному из них, вероятнее всего, не пришлось бы пройти через все те ужасы, запечатленные на фотографиях в массивных деревянных рамах. Или всё же пришлось — многоплодные беременности в наше время нередко заканчивались рождением только одного из близнецов. Или никого вообще, если второй плод погибал гораздо раньше срока родов и отравлял среду продуктами разложения.

— Не знаю, почему она упорно называет меня так. Психиатр говорил, что, возможно, это вина.

Он взглянул на меня. Мы стояли плечом к плечу в одной комнате с человеком, который был ровно что призрак — бессловесным, отсутствующим. Я повернула голову. Шарлотта всё так же смотрела в пол, сквозь перевернутую вверх ногами книгу.

— Ты её ненавидишь? — вдруг выдала я.

Этот вопрос заставил его задуматься.

— Не знаю. Иногда… может быть. Я не теряю надежды. Что она когда нибудь очнется от всего этого и вспомнит кто я, — я заметила, как он перекручивал на мизинце кольцо, то самое, которое заинтересовало меня в первую нашу вылазку к вышке. Это было её кольцо, я почти не сомневалась. Я не сомневалась, что история его семьи всё ещё болела у него внутри. — Глупо, да?

Я вскинула голову, плотно сжала зубы. Это не казалось мне глупым, каким угодно, только не глупым.

— Я тоже не теряла надежды. До последнего. Даже когда он врезал мне под дых. Я думала, сдохну. Что лёгкие мне отшиб, думала. И даже тогда я надеялась. Надежда — очень поганое чувство.

Я выдрала из себя эти слова с мясом и кровью и вдруг почувствовала, что мне полегчало. Остатки груза воспоминаний о муже, которые мы с Нэлл долгие два года пытались скинуть с моей спины, вдруг свалились с меня окончательно, и я смогла, наконец, расправить плечи. Мне не хотелось плакать, слёз для Патрика Коэна у меня уже не осталось. Ему перепало достаточно.

— Наверное. Но если бы я не надеялся, то никогда бы не увидел тебя здесь, — он пожал плечами и улыбнулся, глядя на меня с какой-то невообразимой нежностью. Я была рада находиться сейчас здесь, рядом с ним, несмотря на то, что обстановка никак не располагала к радости. Я была рада, что та тонкая ниточка доверия, боязливо протянутая между нами, крепла на глазах.

— Спасибо, — я легонько дотронулась до его локтя. — Что впустил меня в свою жизнь.

— Мы можем быть друзьями, Флоренс, — он ответил, чуть помолчав. Я вспоминала вчерашний неловкий разговор, свою панику, поняла, что здорово напугала его. Напугала и оттолкнула, указала ему на чёткую границу, вытолкнула за неё и для верности возвела по периметру стену, и Дэмиан хотел уверить меня, что всё понял. Что согласен на всё, лишь бы мне было комфортно.

— Да. Конечно, да, — я радостно кивала головой, но не испытывала при этом ни капли радости.

Глава 5

Этой ночью мне снилось, что я тону. Тону, лёжа в собственной ванной, до краёв наполненной водой. Вода была кислой, словно отравленной — в панике я открывала рот, чтобы вдохнуть, закричать о помощи, но изо рта у меня выплескивалась лишь пена и пузыри. Вдруг кто-то надавил мне на плечи. Мои пальцы соскользнули с бортиков ванны, и я ударилась головой о дно. Открыв глаза я увидела топившие меня руки, сильные, мускулистые, покрытые причудливыми линиями мокрых волосков, и лицо, искаженное толщей бурлящей воды — лицо Патрика Коэна. Я вскрикнула и хлебнула кисло-солёной воды. Ванна превратилась в океан, штормящие волны трепали моё беспомощное тело, упакованное в спецкостюм. Внутрь заливалась вода — я чувствовала, как булькает она внутри, как подушечки пальцев сморщились и онемели, как защипало глаза, как мне стало холодно и как от холода ноги свело судорогой. Я должна была умереть. Ещё три секунды, две, одна… И вот снова чьи-то руки, синяя рубашка с закатанными рукавами, лицо сквозь толщу беснующейся воды — лицо Дэмиана Браунинга. Он достал меня из океана голыми руками — сам без защитного костюма и даже без респиратора, по колено в токсичной воде. Он улыбался. Он не собирался умирать, ведь у него же чёртов иммунитет. А что же будет со мной?

Я вскинулась на постели и тяжело задышала, словно кто-то и правда перекрыл мне кислород, пока я спала. На подушке темнели следы слёз и слюны — наверное, я неудачно повернулась и уткнулась в подушку лицом. Чуть сама себя не придушила, беспомощная. До одури злая на себя, я отбросила одеяло и встала голыми ногами прямо на ледяной пол. На часах было четыре утра. О сне можно было не думать.

Вчера Дэмиан отвёз меня домой и мы даже непринуждённо болтали, только я абсолютно не помнила, о чём именно. Он что-то рассказывал о себе, а я о себе, но слова превращались в фоновый шум, а реплики из моего рта вылетали словно бы сами по себе, неосмысленно, рефлекторно. Мы расставили все точки над i, и Браунинг официально прекратил свою осаду, но мне не стало от этого ни легче, ни спокойнее. Боевой азарт, вызванный словами поддержки Нэлл, сошёл на нет, я откатилась назад. Я уже не знала, чего хотела: оставаться в своём липком болоте отчуждения или двигаться дальше. Только вот двигаться дальше мне уже было не с кем, а играть на чужих чувствах своими перепадами настроения я не имела никакого права.

На улице всё ещё было темно. Я решила выпить кофе и двигать на работу, надеясь опередить эту паскудную сирену. После рейда я оставила Мэй и Притчера заполнять отчёты, а сама смылась вовремя. Следовало эти отчёты проверить. Идти на пробежку мне не хотелось, разомнусь в спортзале. Задумавшись, я обожгла язык и со злости выплеснула чашку в раковину. Где-то на полочке в ванной осталась начатая пачка транквилизаторов, возможно, у них ещё не истёк срок. Усаживаясь в машину, я гадала, выпить их или пошариться в баре у Максвелла, его всё равно нет и неизвестно, когда он появится.

По дороге мне не попался ни один патрульный экипаж, и я без проволочек добралась до Подразделения, припарковав машину на своём месте подземной парковки. Сонный дежурный поприветствовал меня у лифта ленивым кивком головы. Дежурная боевая группа кучковалась у стрельбища — я видела их затылки, поднимаясь на стеклянном лифте на свой этаж. Они с нетерпением ожидали окончания смены — оставалось ещё два с половиной часа. Я вышла из лифта и лоб в лоб столкнулась со стеной тяжёлого, почти физически ощутимого звука — взвыли закрепленные на внешней стороне здания динамики. Комендантский час закончился.

Продираясь сквозь него, заткнула кулаками уши, я добралась до кофемашины в опенспейсе. На столе блестели круги от чашек и подсохшие кофейные лужицы, щедро усыпанные крошками крекеров — умники не слишком аккуратные ребята, видимо, их заточенные под мыслительные процессы мозги не размениваются на такую мелочь, как помыть за собой чашку. Я взглянула на рабочее место Браунинга: синий пиджак на спинке кресла, три здоровенных монитора без единой пылинки, девственно чистый рабочий стол и пластиковая безделушка с эмблемой Академии — такую выдавали особо отличившимся выпускникам. В отличие от его коллег, на его столе не красовалась почерневшая от частого использования и редкого мытья посуда — он предпочитал пить кофе внизу, в кафе. Сбегал, чтобы побыть в одиночестве. С тех пор, как я узнала его ближе, я смотрела на его привычки в ином свете, они приобретали теперь другой смысл. Мысль, что сегодня я увижу его снова, царапнула где-то в груди чувством волнения. Я усмехнулась — кажется, Дэмиан всё-таки добился чего хотел. Взаимности. Вот только всё это оказалось слишком сложно…

Зёрен — а точнее плотно сформованного в виде них субстрата — внутри кофемашины не оказалось, и я, встав на стул и проклиная свой низкий рост, кое-как разыскала упаковку на самой верхней полке. Я не сразу поняла, что произошло, но от неожиданности выронила пакет: кофейные зёрна разлетелись по полу с мерным, шуршащим звуком, словно разбегающиеся насекомые. Звук этот перекрыл утробный, зловещий вой сирены. Она была ниже по тону и длиннее сирены отбоя. Это была тревога первой степени.

— Чёрт, — прошептала я, вмиг потеряв голос. На дрожащих ногах я слезла со стула, поскальзываясь и с хрустом давя зёрна подошвами, помчалась в кабинет Максвелла. Распахнув дверь так, что она грохнула о стену, я увидела, что на информационной панели взбесились датчики — панель мигала красным и жёлтым, словно рождественское дерево. Рождество. Похоже, мы до него не доживём…

Комм взбесился — на него стали поступать сообщения. По лестнице загрохотали шаги — через минуту взбудораженные бойцы в количестве семи человек топтались на пороге моего кабинета, ожидая от меня информации. Её было слишком много, я не знала, с какой стороны схватится за неё. Выбрав голосовое сообщение от техника с военной базы, я включила его так, чтобы слышали все.

«Щит отключился. Внимание. Северный метеорологический щит не работает! На город идут токсичные осадки. Тучи собираются, ребят!»

В голоса техника едва ли не слышались слёзы, но мне было не до эмоций. Нужно было действовать немедленно

— Парни. Охрана периметра по инструкции, проверка герметичности помещения, бегом! — скомандовала, повысив голос, чтобы испуганные здоровенные лбы, наконец, отошли от шока и зашевелились. Угрожающий гул сирены словно повторил мои слова. Эту сирену слышал сейчас весь город… Я подошла к громкоговорителю и щелкнула рычажком включателя. Жители, прильнув к радиоточкам, ждали объяснения. И я была обязана его дать.

— Говорит инспектор Первого подразделения Отдела по ликвидации последствий Катастрофы Флоренс Белл, — голос предательски дрожал, дрожали колени и руки, мой голос сейчас транслировался в каждом доме и на каждой улице, моим голосом говорил сейчас целый город, это была непереносимая ответственность. — Сегодня в четыре пятнадцать произошло отключение метеорологического щита. Настоятельно прошу каждого из вас оставаться дома, не выходить ни при каких условиях, даже в полной защите до возобновления работоспособности щита. Немедленно проверьте окна и двери, заткните щели. Если вы находитесь вне дома, оставайтесь там, где находитесь. Если новость застала вас на улице, найдите ближайший пост дезинфекции, сделайте все необходимые процедуры и позвоните в госпиталь. За вами приедут и окажут помощь. Пейте воду, примите иммуномодулятор. Берегите себя и близких. И, пожалуйста, самое главное, не выходите из дома.

Те кто оказался сейчас на улице — курьеры, собачники, спешащий со смен медперсонал — уже заражены. Кому-то из них удастся выжить, кому-то нет. Сейчас я не могла ничего сделать, только ждать вместе со всеми. Ждать, когда восстановят щиты. И ровно так же никуда не высовываться из Отдела.

Выезжать имели право только медики и полиция — в таких случаях им полагалось обряжаться в костюмы А+, в которых военные работают непосредственно вблизи океана. Они похожи на скафандры, в них нереально двигаться, но только они способны защитить от высокой концентрации токсина. Медики выезжают, чтобы забрать заражённых. Полиция чтобы отлавливать сопротивляющихся госпитализации. Скоро госпиталь переполнится. Я снова подумала о родителях. Наверное, они ещё дома. Наверное, они слышали меня. Я сжала в ладони прямоугольник коммуникатора так сильно, что рёбра впились мне в кожу, и чуть не вскрикнула, когда он завибрировал у меня в руке. На экране высветился номер дома.

Я приняла вызов.

— Здравствуй, Колокольчик.

Голос отца был тихим и обеспокоенным. Это было так неожиданно, что я растеряла все слова. Это было так не вовремя, что мне хотелось сбросить вызов.

— Привет…

Повисло неловкое молчание. Я готовилась к тому, что он начнёт осуждать меня за то, что я не звонила, что я забросила их. И готовилась обороняться. Невидимые глазу, опасные, как сама смерть, взвеси токсина, атакующие крохотное окно моего кабинета снаружи, волновали меня сейчас гораздо меньше, чем собственное чувство вины, смешанное с давней обидой. Почему именно сейчас? Сейчас я как никогда обязана быть собранной, а выяснение отношений с собственной семьёй этому никак не поспособствуют. Я была одна столько времени, я научилась справляться без них, да и, судя по всему, они без меня, так почему же именно сейчас? Когда у меня чертовски мало времени.

— Ты дома? — он отозвался первым. Вопрос был нейтральным, но даже в нём я углядела скрытый подтекст.

— Нет, я на работе. А что?

— Просто услышал твой голос и… очень разволновался. Я надеюсь, ты была в помещении, когда… когда это случилось?

Он заикался, будто забыл, как разговаривать. Или забыл, как разговаривать с дочерью. Нет, он не пытался на меня давить — мне просто показалось, да я и не ожидала ничего иного после нашего последнего разговора — он действительно тревожился. Жаль только, что происшествие стало единственным весомым поводом узнать, наконец, как я.

— Да, я приехала на работу пораньше.

Словно чувствовала. Я поняла это только сейчас — какая-то неведомая сила разбудила меня жуткими кошмарами, словно предупреждала о том, что быть беде. И эта неведомая сила — предчувствие беды — направила меня на работу раньше, потому что без Максвелла я оставалась единственным достаточно квалифицированным специалистом, способным хоть как-то управлять ситуацией. От моих действий зависели тысячи жизней, но я не могла сделать ничего — кроме контроля — пока не восстановят щит.

— А вы? Дома? — вкрадчиво, словно прощупывая почву, поинтересовалась я. Мне всё ещё не верилось, что это первый нормальный — без упрёков и осуждения — разговор с отцом за долгие два года.

— Я да. А мама в госпитале, на дежурстве… — он вздохнул, — надеюсь, всё обойдётся.

— Она пробудет там не меньше трёх недель. С момента восстановления щита. — Так положено по инструкции. Когда с военной базы придёт официальное подтверждение о восстановлении работоспособности щита, начнётся карантин. Двадцать один день. И я надеялась, что она не заразиться за это время.

У меня запищала вторая линия. Я отняла трубку от уха, посмотрела на экран — это был Максвелл.

— Папа, мне звонит начальник… я позвоню тебе ещё, попозже, — я снова говорила с ним несмело, дрожащим от волнения голосом, будто провалилась в детство, в себя маленькую, когда авторитет отца был безусловным. Но теперь я взрослая. Взрослая настолько, что держу ответ за здоровье нации, пусть и в масштабах нашего городка.

— Хорошо. Береги себя, Колокольчик.

От этого прозвища, которым они назвали меня ещё пятилеткой, мне вдруг стало так тепло на душе, что я не заметила, как выступили слёзы. Этот сложный, запутанный ком чувств, который я испытывала к родителям, вдруг подскочил к горлу, обжёг, как глоток горячего кофе. Они думали обо мне всё это время, переживали, но не смогли переступить порог общественного осуждения моего развода, оставаясь по ту сторону баррикад. Система сломала нас, подавила, прополоскала мозги и вывернула реальность под нужным власти углом. Мне было горько осознавать это, ведь я была её частью.

Я переключилась на другую линию.

— Белл, я только что узнал. Ты как?

— Ты будешь смеяться, но я на работе, — шмыгнув носом, ответила я. На моём лице вылезла глупейшая из всех улыбок, синоним обречённости.

— Чёрт, как бы я хотел сейчас тебе помочь, Флоренс, но меня не выпустят из столицы, пока карантин не закончится.

— Я понимаю, Иен.

Я понимала, что мне всё равно пришлось бы приехать. Работать полностью удалённо могли только аналитики, инспекторам таких поблажек было не видать: кто-то должен был заниматься распределением ресурсов, контролировать ситуацию и быть на связи с техниками военной базы и запертыми по своим домам техниками Подразделения по закрытым каналам связи, к которым нет доступа через рабочие коммы, только через стационарные машины… Мне надо разослать сообщения сотрудникам, чтобы не покидали свои дома. Создать рассылку и предупредить каждого лично.

— Иен, мне надо работать…

— Я буду на связи в любое время. Держись там, Белл.

Я словно бы по-настоящему ощутила, как Максвелл кладёт свою огромную ладонь мне на плечо и чуть пожимает в жесте поддержки. Закончив с разговорами, я села разгребать мессенджер, через полчаса мне нужно было запустить своё сообщение на повтор, благо, оно автоматически записалось.

В рабочем чате было многолюдно, одни панические теории шли за другими, люди накручивали себя, где-то мелькали сообщения о заразившихся в виде слухов — полиции и госпиталю сейчас не до отчётов, я не могла знать этого точно. Следовало бы подключиться к их базам и наблюдать за происходящим в реальном времени, но в здании Подразделения не было ни одного аналитика или техника. Ладно, нужно взять всё под контроль. Во-первых, нужно всех успокоить и себя в первую очередь. Запретить лишнюю болтовню в чатах. Только по делу, без лишнего накручивания. Во-вторых, позвонить кому-нибудь из ребят в полиции и открыть этот чёртов удалённый доступ под диктовку…

— Белл, у нас гости, — резко взревел аппарат внутренней связи, стоящий у меня на столе.

— Кого там принесло? — с нарастающей злобой внутри рявкнула я. Нет, я не настолько наивна, чтобы ожидать, что мои предупреждения будут исполнять все и каждый, но это вопиюще…

— Браунинг паркуется внизу. Что делать?

Браунинг. Я вдохнула и забыла выдохнуть. По инструкции его не должны не просто не пропустить в здание, а повязать и отправить в госпиталь, потому что он сейчас — живое скопление токсина, потенциальный заражённый и смертник, несущий токсичную бомбу в здание. Но это был Браунинг, и у него был иммунитет…

— На нём спецуги нет… А он в дезинфекцию идёт… — судя по голосу парень из охраны ошарашен. Он ничего не мог знать об иммунитете, у рядовой охраны не было доступа к личным делам сотрудников.

— Не мешайте.

После дезинфекции на нём не останется ни следа токсина, вопрос лишь в том, что она предназначена для ткани спецзащиты, а не для человеческой кожи… Но я уже ничего не могла сделать. По камерам я отследила, как Дэмиан скрылся в отсеке дезинфекции. Из спецодежды нём был только респиратор.

Десять секунд. Десять секунд, во время которых распылённый до состояния густого молочного тумана состав уничтожает Сильву, попутно повреждая слой эпидермиса, как при лёгком химическом ожоге. Я не знаю, почему не заставила охрану развернуть его — наверное, была слишком шокирована или мозг не справился с перегрузкой. Не знаю, почему я позволила ему жертвовать собой. Мне было страшно. Наверное, мне просто было страшно, и я боялась оставаться один на один с бедой, которая рухнула на наши головы.

Выйдя из отсека дезинфекции, Дэмиан прошёл проверку на входе. Загорелся зелёный индикатор — он был здоров и его организм был полостью свободен от токсина. Молча я наблюдала с камер, как он пересекает фойе, как направляется к лифту, снимая на ходу респиратор, как идёт по коридору вдоль опенспейса, скидывая и вешая на сгиб локтя кожанку, как стучится и дёргает ручку моего кабинета.

— Ты с ума сошёл?! Я просила всех сотрудников без исключения оставаться дома! О чём ты думал вообще! — я взвилась сразу же, как увидела его высоченную фигуру в дверном проёме.

— Я не мог оставить тебя одну разгребаться со всем этим дерьмом, — невозмутимо парировал Браунинг, оттесняя меня от моего же компьютера. Пока он набирал неизвестные мне коды в систему связи и интеграции, я смотрела ему в затылок с потемневшими от влаги волосами, на шею, начавшую краснеть от раздражения, на простую черную футболку и джинсы — комплект, явно не подходящий под офисный дресс-код, первый попавшийся под руку — и со стыдом и тревогой понимала, что рада ему. Рада, что он здесь.

Глава 6

— Колокольчик, я не понимаю, что тебе всё время не так?

— Почему у вас до сих пор нет детей? Он ведь бросит тебя.

— У тебя такой вид, вся скорбь мира! Встряхнись.

— Ты придумываешь.

— Ударил? Так ты не провоцируй!

Звонок отца вытащил из моей памяти целый сборник цитат и пассажей, которых я получала в свой адрес, раз за разом приходя в дом родителей за помощью и защитой. Это сейчас я в полной мере чувствовала обиду и злость, а тогда мне казалось, что я схожу с ума. Реальность ускользала от меня: я испытывала боль, унижение и страх, но мать пыталась внушить мне, что это мне только кажется. Тогда я всерьёз засомневалась в своей нормальности, ведь даже самые близкие люди вставали на сторону Патрика. Я была виновата, что спровоцировала. Я была виновата, что не угодила. И в том, что я не умела читать мысли и предугадывать желания я тоже была виновата. Но никто не знал, что желания Патрика предугадать в принципе было невозможно. Он порой противоречил сам себе: он призывал меня экономить пакеты для мусора, но в то же время возмущался, что мусора в пакете больше половины, и так было во всём. Он поощрял во мне независимость и желание работать, и в то же время страшно злился, что я задерживаюсь и не успеваю готовить полноценный ужин и убирать дом. Он разбрасывал свои вещи, но в то же время страшно раздражался, когда к его голым ногам прилипали крошки, упавшие с кухонного стола. Страшно социопатичный, он избегал общения с людьми, не умел дружить, и заставлял меня обрывать все связи по ниточке, мотивируя это тем, что я замужем и должна вести себя соответственно. Только как именно, он мне не объяснял, наверное, потому что и сам не знал. Я не успевала привыкнуть к одному правилу, как он выдумывал другое. Позже Нэлл объяснила мне природу его поведения, но кто бы объяснил мне это тогда. Наверное, последствий было бы меньше и меня не трясло бы от близости с людьми, от страха, что за личиной доброты и участия скрывается психопатичный оборотень… А до какого же абсурда общество возвело институцию брака! Если ты одна, то ты неполноценна. Ужасно, но до Катастрофы было почти также…

— Ты вообще как?

Пелена рассеялась, и перед глазами возникло обеспокоенное лицо Дэмиана. Я не знала, сколько часов прошло с момента его прихода, мы работали без продыху: мониторинг всего, чего можно, постоянное поддержание связи с госпиталем, военными, полицией, техниками. Я координировала действия работавших на улице спецбригад, Дэмиан работал с техниками и аналитиками военной базы — там никак не могли выявить причину отказа щита и, как выяснилось, резервных генераторов. Майор Эшер начал срочное внутреннее расследование, посчитав, что кто-то из своих причастен к случившейся беде — об этом сообщил мне Максвелл на очередном сеансе связи. Если подозрения Эшера оправдаются, то налицо будет первый крупномасштабный террористический акт в новейшей истории, и мне было страшно от того, что я стану его свидетелем. И даже, в какой-то мере, участником. Мне было страшно, что обнаружат камеру, которую я оставила там. И в то же время записи с неё могли бы здорово помочь. Возможно. Но абсолютно не точно. А потом я провалилась, забарахталась где-то на границе между сном и явью, и воспоминания, которые всколыхнул звонок отца, снова вылезли наружу, как монстры из-под кровати.

— Пока ты не спросил даже не задумывалась об этом, — я потёрла лоб, голову вдруг прострелило острой болью, усталость навалилась бетонной плитой, заныла спина, которая все эти часы была в полусогнутом состоянии. Я завертелась по сторонам в попытке найти любое сидячее место, чтобы водрузить на него свой усталый зад. Подошёл бы даже пол. — Хреново. Даже кофе не удалось выпить.

— Иди, поспи немного. — Я заметила, как Дэмиан шевельнул рукой, намереваясь дотронуться до моей — мы сидели локоть к локтю — но в последний момент передумал. — Я настроил прямую связь с полицией и медиками, пока относительно спокойно. Техники на базе сроков восстановления не дают, причина всё ещё выясняется. В общем, сколько мы тут просидим, неизвестно.

— Сколько там уже заражённых? — я постучала по монитору пальцами, подслеповато щурясь. Глаза перенапряглись, и мутная пелена туманила теперь зрение.

— Пока двенадцать официально подтвержденных. — Казалось, Браунинг держал всю статистику в голове, да и вообще, мне часто казалось, что его мозг, словно процессор, принимает, обрабатывает и запоминает всю, абсолютно всю информацию, которая ему поступает. Мне совершенно не нужен был монитор, и коммуникатор не нужен был. Мне нужен был Браунинг, и я с содроганием думала о том, что было бы, если бы он не нарушил все мыслимые протоколы и не приехал бы. Поступки определяют человека. Не слова. Наверное, именно этот поступок заставил меня поверить в то, что я действительно могу быть важна…

— Семьи?

— Все изолированы, спецбригады несут вахту. Не все согласны с этим решением, — он пожал плечами, я поняла его и понимающе мотнула растрёпанной головой.

Стадия отрицания. Каждый раз как в первый раз.

Дэмиан пожал плечами и снова уткнулся в монитор. Выглядел он гораздо лучше меня и в руках держал себя гораздо лучше. Критические ситуации — его стихия, потому что именно в критических ситуациях способности мозга были задействованы на полную катушку. Он был спокоен и собран. В общем, как и всегда. Чего не скажешь обо мне. И о других.

В любой нештатной ситуации всегда находились те, кто до последнего отказывался в эту самую ситуацию верить и, соответственно, применять меры защиты тоже. У людей легко происходит подмена понятий: сирена тревоги первой степени сходила за учения, радиосообщение за ошибку или розыгрыш, официальные сведения о количестве заражённых называли фейком, придуманным правительством для того, чтобы заставить всех сидеть по домам. Я морально готовилась к тому, что число заболевших будет увеличиваться в геометрической прогрессии. Пропищала управляющая панель, принимая новое сообщение — крематорий сообщил о готовности задействовать дополнительные мощности при первой же необходимости. Когда будет нужно, они запустят ещё пару печей. Дым будет виден из окна.

— Я, пожалуй, да… ты прав, пойду, — шатаясь, я едва вписалась в дверной проём. Ближайшая комната отдыха с диваном была у опенспейса аналитиков, туда я и направилась. Как же хотелось выпить… Я была уверена, что от напряжения не усну. Но возвращаться в кабинет было выше моих сил.

Я устала настолько, что не могла больше воспринимать информацию. Мне казалось, что под сводами черепа у меня боровое желе, плоское и прозрачное. И если бы не Дэмиан, я не знаю, как вывезла бы всё это…

Мне снился кофе. Обычный кофе в обычной чашке. Из натуральных зёрен, такой же, как я пробовала на военной базе и которого я, наверное, никогда больше не попробую. Удивительно, но под эту умиротворяющую иллюзию я проспала крепко почти шесть часов подряд. Я никогда так не спала. Шесть часов непрерывного сна, несмотря на узкий, жёсткий диван и неудобную позу, в которой приходилось обнимать себя и прятать ладони под грудь чтобы руки не съехали вниз и не утянули силой тяжести на пол всё тело. Это был рекорд. Раньше я просыпалась ровно в два тридцать, и ворочалась, ворочалась до четырёх утра, а после забывалась рваным, поверхностным сном, который прерывался тревожным ожиданием сирены. Неужели только в жутком стрессе и дикой усталости мой организм может нормально функционировать?! Я настолько привыкла существовать в ожидании удара, что спокойная, по-хорошему предсказуемая жизнь перестала для меня являться синонимом психологического комфорта?

Я села на диване, провела рукой по волосам в безуспешной попытке пригладить их. Хотелось в душ, но идти в хвост коридора через весь этаж к душевым, ждать, когда вода нагреется до выносимой температуры, шлепать потом мокрыми ногами по плитке в отсек обсушки и дезинфекции — полотенца были запрещены в местах общественного пользования — не хотелось совершенно. Мне хотелось домой. Мне хотелось, чтобы ничего этого не происходило.

Но придётся прекращать ныть, жалеть себя и откладывать неизбежное, нужно вставать и работать. В условиях чрезвычайной ситуации сирена должна включаться каждые два часа, кроме ночных, напоминая о том, что дома нельзя покидать. Нужно перепрограммировать систему оповещения, пока ещё не слишком поздно, иначе мне не избежать дисциплинарного разбирательства за нарушение протокола.

Когда я вошла в кабинет Максвелла, Дэмиан спал за столом, уронив голову на руки. Он просидел тут всю ночь, пока я дрыхла без задних ног. Меня охватило чувство вины, я не догадалась поставить себе будильник, чтобы сменить его.

Только сейчас я начала понимать, что произошло. Только сейчас, когда нарушился мой привычный ритм — проснуться, посмотреть в окно, выпить кофе, сходить на пробежку или в зал — я поняла, как страшно то, что случилось. То, что происходило сейчас за толстыми стенами здания Подразделения, было смертью. Мучительной смертью с минимальным шансом на спасение. Одновременно с этой мыслью, так сильно поразившей меня, на экране над головой Дэмиана высветился отчёт из госпиталя — количество заражённых увеличилось до тридцати шести. Двое умерли. На его коммуникатор с тихим шорохом упало уведомление, Дэмиан встрепенулся, отлип от стола и взялся за аппарат. Меня он даже не заметил.

— Я забыла сменить алгоритм оповещения, — выйдя из тени, я проследовала к панели управления, взглянула на мониторы. До нового сигнала осталось восемнадцать минут…

— Я всё сделал, всё нормально.

Дэмиан устало улыбнулся. Пока я спала, он делал не только свою работу, но и мою. Моим первым порывом было обнять его, но я не была уверена, что так делают друзья. Мы ведь теперь друзья, а кроме того, отягчённые не отвеченными чувствами одной из сторон этой «дружбы».

— Но я ничего не слышала… — сирена должна была разбудить меня как минимум трижды.

— В комнате отдыха шумоизоляция. Но это секрет, — Дэмиан откатился на кресле от стола, хулигански подмигнул мне, я не смогла сдержать улыбку. Умники знают толк в качественном отдыхе. И как обходить правила знают тоже. — Кофе будешь? Я спускался на склад, принёс пайки. Подошва от сапог на вкус примерно такая же, но куда деваться.

Он встал с кресла и протянул мне термокружку. Мне хотелось поблагодарить его, глядя ему в глаза, но взгляд застрял где-то на уровне его груди — я просто не смогла. Заволновалась. Так же, как ранним утром, когда увидела его рабочее место, его вещи. Я заволновалась ещё сильнее, когда случайно коснулась его пальцев. Хорошо, что никто не видит, как приливает жар к моим щекам — аномалии кожной пигментации порой очень выручают. Я зависла, пытаясь проанализировать своё состояние. Забота Браунинга была мне приятна, но в то же время я опасалась привыкнуть к ней. С Дэмианом было спокойно. С ним можно было не фильтровать речь, не скрывать свои эмоции, не бояться выглядеть глупой, нелепой, заносчивой или ранимой. Дэмиан не из тех, кто ударит слабого, чтобы тот стал сильнее. Дэмиан вообще не такой… Не Патрик. Нет, лучше бы Дэмиан вообще не приезжал.

— Я хочу, чтобы ничего этого не было. Хочу сесть за свой любимый столик внизу, смотреть на улицу, на людей, на спокойную жизнь… — в моём отчаянии было всё: страх заражения, ужас от того, что как прежде уже не будет или будет, но далеко не сразу, мои вдруг обострившиеся чувства. Я отхлебнула кофе, он всё ещё был горячим. Обожгла язык, но не подала виду — боль отлично отрезвляет.

— Индикаторы зелёные, но я бы не рисковал. Лучше после дезинфекции… — он воспринял мою речь буквально, а я всего лишь несла всякую чепуху, потому что продолжала нервничать. И мне абсолютно нечем было заняться, ведь он сделал всю работу за меня.

— Нет. Я просто мечтаю, — я спрятала улыбку за кружкой, с облегчением понимая, что Браунинг больше не смотрит на меня так пристально, он отвлёкся на жужжащий по столу комм. Пока он читал сообщения, я отошла к окну — на безопасное для моих шатких нервов расстояние — посмотрела на пустую улицу. Городок казался заброшенным. Он напомнил мне докатастрофный Чернобыль с одним отличием — за пустыми глазницами домов прятались живые люди. И они ждали, когда мы спасём их… Но мы порой не могли спасти даже себя.

— Они слишком долго возятся, — вдруг проговорил Дэмиан. Я обернулась. Он всё ещё изучал материалы в своём коммуникаторе, взгляд его был сосредоточенным и серьёзным, тонкая тёмная бровь была чуть приподнята, придавая лицу злое выражение.

— Что ты имеешь в виду?

— Отказ щита на сто процентов не случайность. Когда это выяснилось, меня отстранили от прямой связи с базой, — ответил Браунинг. Иен говорил об этом вскользь, но информация не была на сто процентов подтверждённой. Дэм же был уверен.

— Характер поломки такой, что просто так это не провернёшь. Смотри, — он подозвал меня к столу, взял в руки стилус, открыл на планшете простую графическую прогу, начал схематичный рисунок. — Здесь панель управления, база и элемент из кремния, очень хрупкий, разбить его несложно, сложно в этот отсек залезть. Для этого требуется допуск. И для восстановления требуется время, больше времени, чем при любой другой поломке.

Я смотрела на квадраты со стрелочками, удивительно ровные, на подписи и буквы, мелкие, но очень чёткие и напористые, на длинные пальцы, между которыми Дэмиан ловко перекидывал стилус, пока объяснял, и понимала, что залипаю, проваливаюсь, перестаю соображать. Мы провели рядом около суток — гораздо больше, чем когда-либо и с кем-либо за последние пару лет (я не считала Иена) — и только сейчас я осознала то, что чувствую, и мне стало чертовски неловко, будто кто-то может прочесть мои мысли. Дэмиан всё ещё нравился мне. С того момента, как я озвучила это на сеансе у Нэлл. Да, он нравился мне, и чем больше проходило времени с момента осознания этого, тем сильнее укреплялось во мне это чувство. И теперь пришёл мой черёд скрывать его, потому что я наделала уже слишком много глупостей, и обстановка не располагала, и наша ответственность перед населением была настолько колоссальна, что думать о себе и своих чувствах было бы преступлением…

— Допуск… Кроме майора Эшера мне никто в голову не приходит. Но на кой чёрт ему провоцировать мини-Катастрофу?

Дэмиан пожал плечами.

Я взглянула на его руки. Рукава чуть задрались, обнажая границу повреждённой химикатами кожи. На нём словно были надеты перчатки — руки до запястий были красными и наверняка чертовски болели.

— Подожди.

Я отошла к стеллажу, достала ящик с медикаментами, покопалась внутри. Крем от химических и термических ожогов оказался нераспечатанным, и я спешно свернула ему носик. Протерев руки дезинфицирующим гелем, я двинулась обратно к столу. Судя по изменившемуся выражению лица Дэмиана, выглядела я угрожающе.

— У меня зла не хватает на тебя.

Да, я всё ещё злилась на его героизм, мог бы надеть чёртову защиту хотя бы.

— Я слышал про двенадцать способов убить человека зубочисткой, но про тюбик с кремом не слышал ничего, — он пытался отшутиться, но я никак не отреагировала.

— Дай руки.

Я подошла к нему вплотную и кивнула на ладони, которые он старательно прятал от меня, смекнув, в чём дело.

— Я просто не хотел тратить время на этот дурацкий скафандр. Пара минут проволочки и меня бы сгрёб патруль, и никто не стал бы выяснять особенности моего иммунитета, — он вздохнул и опустил голову. Врал. Точнее, не договаривал. Он не сказал о том, зачем вообще выехал из дома, знатно рискуя собственной свободой и безопасностью. Я не стала снова поднимать эту тему, потому что знала, почему. И, несмотря ни на что, всё внутри меня ликовало.

— Всё рассчитал, да? Молодец, — с сарказмом хмыкнула я. — Болит?

— Уже нет.

— Давай сюда.

Дэмиан насупился и почему-то стал похож на совсем юного упрямого мальчишку, наверное, таким он и был в шестнадцать, когда сбегал после отбоя на сотовую вышку. Даже сидя на стуле он казался выше — рядом с ним я со своим ста шестьюдесятью чувствовала себя карлицей. Это было неловко и одновременно чертовски завораживающе, вот так прямо смотреть ему в глаза, не задирая головы до хруста в шее. На его острых скулах оставались красные следы раздражения, на роговице кружилась вереница лопнувших сосудов, под глазами залегли тёмные круги, на щеках и подбородке проклюнулась щетина. Его чуть вытянутое лицо казалось ещё худее, а холодный свет ламп делал его черты скульптурными, очень выразительными.

Невольно залюбовавшись, я не заметила, что встала слишком близко, непозволительно, мои ноги почти касались его коленей. Я сделала шаг назад, мыслями вернулась к тому что собиралась сделать — я развернула его ладонь тыльной стороной наверх, выдавила на кожу щедрую порцию крема. Подцепив его подушечкой пальца, я дотронулась до лица Дэмиана. Контраст — тепло его кожи и прохлада лекарственного средства. Размазываясь тонким слоем, крем нагревался, впитываясь в сухую, раздражённую кожу, исчезал, и я понимала, что просто трогаю его лицо, будто изучаю. Я снова изучала, каково это, быть с кем-то так близко физически и при этом не шарахаться в страхе, не закрываться, не сворачиваться в скорлупу, помня о собственной неполноценности. Эта близость будоражила меня: было страшно и одновременно хотелось больше. Я чуть наклонилась, подцепляя пальцами его подбородок, чуть повернула его лицо в сторону, чтобы ближе рассмотреть повреждения, заметила, как Дэм тяжело сглотнул и прикусил изнутри щёку.

— Флоренс, — он взял меня за запястье и убрал мою руку от своего лица. Ничего больше не сказав, он отвёл взгляд в сторону и весь будто бы сжался, закрылся, спрятался куда-то внутрь себя.

Я поняла, что не только изучаю свои чувства, но и играю с чужими. Играю по-крупному. Человек, которого ты хочешь, но которого нельзя… Я была для него этим человеком. Проблем с эмпатией у меня не было никогда, и я вдруг очень чётко осознала, что он испытывает.

Взвыла сирена. Я вздрогнула, сделала шаг назад. Дэмиан же, напротив, выдохнул с облегчением, сосредоточенно принявшись размазывать остатки крема по ладоням. Мне же хотелось снова заткнуть себе уши, таким пронизывающим и жестоко отрезвляющим был этот звук. Меня словно облили холодной водой и выставили на мороз, я завертелась в поисках укрытия, но не придумала ничего лучше, чем влезть едва ли не по пояс в шкаф с медикаментами, якобы чтобы разобраться там.

Когда сирена отгремела, я с трудом, но вернулась в реальность. Дэмиан справился с растерянностью лучше и быстрее, чем я. Ни следа неловкости, будто минуту назад ничего не было. Конечно же, идеальный умник, куда уж мне.

— Испугалась? — он бросил короткий насмешливый взгляд наверх, туда, где предположительно были установлены громкоговорители. Я закатила глаза. Пугаться сирены мне, инспектору Отдела, не пристало от слова совсем.

— Дэм. Тебе стоит поспать, — предвосхищая то, как он будет отбрыкиваться, я добавила. — В условиях ЧС я формально становлюсь выше тебя по званию, так что… — я точно так же насмешливо повела бровью, копируя его, и Дэмиан, хлопнув себя по бёдрам, улыбнулся и встал.

— Ладно. Не буду спорить.

Он прошёл мимо меня в сторону комнаты отдыха, такой высокий, незыблемый, как скала, и мне захотелось придержать его за руку, только зачем? Что я скажу? Что я идиотка и передумала? «Я уверена, если ты объяснишь ему всё, он поймёт» — мне вспомнилась Нэлл. Но я не могла подобрать слов.

— Спасибо тебе, Дэм, — единственное, на что меня хватило. Я успела сказать это до того, как он исчез в комнате отдыха. Дэмиан задержался на пороге, взглянул на меня и улыбнулся. Ни слова. Наверное, говорить ему было так же сложно, как и мне. Когда за ним закрылась дверь, я поняла, что учиться говорить придётся. Потому что после восстановления щитов нам предстоит провести вместе как минимум 21 день. Пока не закончится карантин.

Глава 7

Время близилось к восьми вечера. Солнце уже коснулось горизонта где-то там далеко, у кромки океана, бедно-рыжий свет его заливал пустынные улицы, и они казались равномерно покрытыми толстым слоем пыли. По этим улицам почти сутки никто не ходил, и ещё долго не выйдет: на третий день после восстановления щита начнётся глобальная чистка тяжёлыми химикатами. На улицу снова выйдут дезинфекторы, но теперь у них будет гораздо больше работы. Скорее всего, у нас снова не хватит рабочей силы и мы будем звать на работу добровольцев, предлагая им огромные оклады — подобный прецедент уже был за пять лет до моего рождения, я находила подробное его описание и видеоматериалы в сводках. Добровольцы — не профессионалы, весомый процент их окажется в числе заражённых и проведёт остаток своих дней в изоляторе, надеясь, что отравление окажется не смертельным.

Но заражение почти всегда оказывалось смертельным. Процент излечившихся составлял 0.88 — на 113 заражённых приходится 1 выздоровевший, и дело было не в иммунитете или вакцине, а в банальном везении. Состав крови, фаза менструального цикла, отсутствие сопутствующих заболеваний или, наоборот, их присутствие, срок вакцинирования могли повлиять на исход заболевания. Закономерности не было, а, значит, не было стопроцентного противоядия. Та концентрация токсина, которая была сейчас за этими окнами, была смертельна. И вакцинация на которую уповали главный врач госпиталя Саам Али и Хоуп Стельман, еженедельно вещающая о её необходимости по радио, здесь не работала.

Я подошла к окну. Погода за ним соответствовала позднему ноябрю: как всегда тихо, безветренно, но уже холодно — все мои тёплые вещи дома в шкафах и, когда мы выберемся отсюда, я наверняка продрогну до костей. Ещё днём я заметила, что солнечный свет стал приглушённее, а небо, менявшее только оттенок синего в разное время года, будто бы померкло и подернулось белым прозрачным покрывалом. Позже, оторвавшись от мониторов, я увидела облака. Они расползались по небу, словно пенка капучино, и я не могла оторвать взгляда от этого зрелища. Видеть это явление на кинохрониках это одно, а вживую — совсем другое…

Мне захотелось пройтись. Хотя бы по зданию. Я вышла в коридор — без привычной толпы снующих туда-сюда аналитиков, техников, стажёров, дезинфекторов и ребят из боевой группы он казался пустым и безжизненным. Стало тревожно. Коридор был гулким и тёмным — Управление городским хозяйством приостановило подачу света в пустующие здания и помещения на время карантина. Подсвеченные зелёным таблички о направлении выхода в темноте были похожи на фосфорисцирующие гнилушки. Я и сама казалась себе заточенной в саркофаг из бетона и стали. Полностью герметичный саркофаг с замкнутой системой вентиляции и фильтрации воздуха, с шестикамерными стеклопакетами и разноуровневой входной группой с несколькими этапами дезинфекции — ни капли токсина не попадёт внутрь. Но и я теперь не могла выбраться. Недавнее ослабление поля щита было детским лепетом по сравнению с полным его отключением. Масштабы были ужасающими.

Я взяла в руку комм, чтобы освежить в памяти протокол действий после запуска щита, как он зажужжал у меня в руке.

«Могу позвонить?»

На экране высветилось имя Соноры Максвелл, жены Иена. Я ответила, что можно. Звонок не заставил себя ждать.

Я улыбнулась, увидев на экране её красивое лицо: насыщенная, кофейного цвета кожа, казалось, не воспринимает возрастные изменения, только светло-карие, внимательные глаза выдавали, что передо мной взрослая женщина, преподаватель в школе и мать троих детей. Она и мне однажды заменила мать и добрую старшую подругу. Всё-таки хороших людей больше, чем плохих… Сколько времен мы не виделись? Мне вдруг стало стыдно, что я больше полугода не находила времени просто позвонить…

— Привет, Флор, — Сонора расплылась в белозубой улыбке. Через секунду оглушительное девчачье «Приве-е-ет!» едва не сбило меня с ног — младшие дочери Иена Аура и Амелия, попытались втиснуться в эфир, загородив мать своим пухлощёкими личиками. Они подросли за тот год, что мы не виделись. Амелия схуднула, Аура всё также подволакивала левую руку и склоняла шею в противоположную сторону — всё ещё сохранялась дистрофия мышц, её маленькое милое лицо начало деформироваться, как бы ни старались это поправить опытные доктора-дефектологи. Но скорее всего, без медпомощи всё было бы ещё хуже…

— А мы больше не ходим в школу, Флор! — радостно поделилась Амелия. Сонора позади неё выразительно закатила глаза, могу только представить, каково ей целыми днями с этими непоседами. — Ты тоже больше не ходишь на работу, да? — с надеждой спросила Аура, а я только прыснула в ответ. Как объяснить шестилетке, что я на работе живу?

— Так хочется гулять, но мама не пускает, — переключение с веселья на горесть у детей происходит мгновенно, Амелия тут же поникла и вытянула губы в трубочку, пытаясь настроить себя на слёзы.

— Амелия, я, как Инспектор Первого Подразделения Отдела по ликвидации последствий Катастрофы со всей ответственностью заявляю, что сейчас гулять смертельно опасно, — я сделала суровое и страшное лицо, зная, что девчонки поверят мне. Этот способ я поглядела у Иена, он часто общался с дочерями при мне. — Нужно слушаться маму и не подходить к окнам и дверям.

— А когда ты к нам придёшь? — включилась Аура, оттолкнув сестру от монитора. Сонору с замученным взглядом уже никто не замечал, девчонки совсем затоптали её.

— После карантина, обещаю, — плохо скрывая стыд, сказала я. Совсем недавно я то же самое обещала Иену, но так и не сдержала слово. Я ощутила себя неблагодарной, заносчивой заразой, которая забыла дорогу в дом, где однажды её приютили и спасли от неминуемой гибели. Оправдываться мне не хотелось, хотелось извиниться и немедленно всё исправить. Угроза новый катастрофы заставляет ценить то, что имеешь.

— «Приключения Пигги» начались! — вскрикнула Амелия, посмотрев куда-то за спину матери. Там у них стоял телевизор, насколько я помню.

Девчонок сдуло словно ветром. «Приключения Пигги» — мультик о маленькой свинке, которая каждую серию не успевала домой к комендантскому часу. Каждую серию её ждали весёлые, иногда опасные, но поучительные приключения, после которых маленьким зрителям никогда не захотелось бы нарушать правила — именно так думала пропагандистская служба. Как оно было на самом деле, отследить было сложно — например, детям из Седьмого и Восьмого района вряд ли было до мультфильмов…

— Они меня с ума сведут, — Сонора стёрла невидимый пот со лба. Я улыбнулась. — Как ты? Пока Иен прохлаждается на материке в обнимку со Стельман, на тебя свалилась вся работа, — в её голосе послышались нотки ревности.

Я смутилась. В личную жизнь Иена я никогда не лезла да и, честно говоря, не испытывала к ней особого интереса, и, когда Сонора будто бы невзначай попыталась втянуть меня разговор на окололичную тему, почувствовала себя неловко. Неловко от того, что это меня вовсе не касалось, и одновременно от того, что Сонора подсознательно рассчитывала получить от меня поддержку.

— Ну, вряд ли в обнимку. Семья для него святое, это я точно знаю, — максимум, что я сумела из себя выдавить.

Поддержка из меня так себе, это очевидно, широтой души Соноры я не обладала. Сухость эмоциональных проявлений как защитный фактор, вероятно, ещё не скоро оставит меня. Наверняка, Дэмиан уже расшиб себе лоб об эту бетонную стену…

— Я тоже знаю. И мне жуть как приятно, что я однажды обошла саму главу Подразделения в борьбе за сердце этого засранца, — она красноречиво заломила бровь и ухмыльнулась. В свои сорок три Сонора Максвелл была куда живее, чем я в свои двадцать пять…

— Ты крута, Сонора, — я засмеялась, заразившись её игривостью. Она была невероятно красива, возможно, не внешне — в утонченности она явно проигрывала Стельман — красота её шла изнутри: в манере говорить и смеяться, в крупных, ярких чертах лица, в широкой, обезоруживающей улыбке, в той любви, которую эта женщина дарила семье и всем, кто с ней соприкасался. Я бы так не смогла. Во мне нет столько жизненной силы, после Патрика я себя-то таскала кое-как. Мешок с кровью и костями — примерно так я чувствовала себя. Изменения приходили постепенно и почти незаметно, день за днём, час за часом, и вдруг — я даже не помню, в какой именно момент это случилось! — я поняла, что могу жить, дышать, чем-то интересоваться и даже влюбляться…

— А то! — Сонора кокетливо повела плечами, хитро улыбнулась, а после посерьёзнела — скорее всего, девчонки залипли в телевизор, и нужда храбриться перед ними отпала. — Но всё равно немного тревожно. Особенно сейчас. Ты держишься?

— Да. Да, я в целом в норме.

— Ты хорошо выглядишь, глаза блестят. Ожила, — Сонора считала с меня эти перемены, но мне не хотелось вдаваться в подробности. Возможно, при личной встрече. Но не сейчас.

— Где Дион? — спросила я, чтобы направить разговор в другое русло.

— Я как раз поэтому и звоню.

Сонора совсем сникла, а я напряглась. Надеюсь, что Дион здорова…

— Ты знаешь, она уже совсем взрослая. Так время быстро пролетело… — рывком ладони она пригладила волосы, и без того безупречно уложенные. Сонора нервничала и вместе с ней нервничала я. — В общем, у неё появился парень, и, насколько я поняла, он заражён. Единственное, что она сказала мне за последние сутки — что хочет к нему. Хочет умереть вместе с ним.

Я прикрыла рот ладонью. Стало больно в груди, я прочувствовала её страдания так близко, словно страдала сама. Дион почти четырнадцать. С высоты прожитых лет эта влюблённость могла бы казаться ветреной подростковой блажью, но для Дион таковой она не была. Для Дион всё было серьёзно. В четырнадцать восприятие остро, и несчастная любовь кажется больнее смерти. Сонора вовремя забила тревогу.

— Иен знает?

— Нет. Смысл? Он всё равно ничего не сможет сделать, он далеко… Никого из нас она больше не слушает. Я почти не сплю, боюсь, что она вылезет ночью в окно…

— Чем я могу помочь? — с готовностью заявила я. Сонора выглядела по-настоящему потерянной, и я никак не могла остаться в стороне.

— Поговори с ней. Вы ведь много времени проводили вместе, она очень доверяла тебе…

Последнее сообщение я получила от Дион пять месяцев назад и так и не ответила на него — закрутилась. С чего бы ей слушать меня, если я не удосужилась послушать её? Я слишком долго жалела себя, не обращая внимания на жизнь вокруг, на людей, которые нуждались во мне. Нужно попытаться разорвать этот порочный круг. И не только с Дион…

— Прости, мне неловко тебя просить об этом, сейчас такое время, у тебя нагрузка… Но мне страшно.

Она была почти в панике. Мне хотелось обнять её, проклятый экран, жаль, что нельзя через него дотянуться!

— Я попытаюсь, Сонора. Сегодня позвоню ей. Чуть попозже, чтобы она не заподозрила…

Сонора быстро-быстро закивала головой и спешно попрощавшись, отключила связь. Наверное, ушла плакать. А после приводить себя в порядок, чтобы девчонки ничего не заметили.

Я не представляла, каково это, когда от тебя зависят жизни троих маленьких людей. Моя личная ответственность за город не шла ни в какое сравнение. Население… оно было лишь численностью, обезличенной статистикой — так учили нас в Академии, ведь переживать за каждого ни одно сердце не выдержит, другое дело собственные дети. Или любимые. К ним невозможно относиться с холодным профессионализмом, поэтому на службу в Отдел не берут людей из одной семьи. У меня вряд ли могли бы быть дети, я и не хотела их — понимала, что не справлюсь, а вот запретить себе чувствовать я уже не могла.

Тихий шорох, переходящий в нарастающий гул отвлёк меня от мыслей. Я страшно струсила, и, схватившись за рукоять пистолета в поясной кобуре, попятилась к стене. Этот шорох напоминал топот маленьких лап — казалось, по крыше и вентиляционным трубам бежит стадо насекомых. Завертев головой, я попыталась определить источник звука, но тщетно. Лишь краем глаза, спустя пару седых волос, я заметила, что снаружи помутнело. Привычный пейзаж словно бы подёрнуло бледно-серой дымкой. Солнце исчезло. Я ринулась к окну. По стеклу бежали извилистые змейки воды. Это был дождь.

— Флоренс?! — Дэмиан показался в коридоре. Он был не менее ошарашен, чем я, наверное, уже проснулся и сел за командный пульт, когда началось это. Последствия отключения метеощита — токсичные осадки.

— Ты когда-нибудь видел что-то подобное?

Я не могла оторвать глаз: тонкие водяные струи, словно лезвия, пронзали воздух и врезались в сухую землю, прибивали пыль. Вода нигде не задерживалась, казалось, она проникает даже в асфальт — мощностей поливальных машин было недостаточно, чтобы насытить влагой ссохшуюся почву. На небе густились синевато-свинцовые клубы, похожие на дым — тучи. Свет солнца не пробивался сквозь них, было темно, как при сумерках. Какая же у них толщина и плотность?

— На видеохрониках, — ответил Дэмиан. Я услышала его голос у своего плеча. — Вот ведь дерьмо. Токсин проникнет глубоко в почву. Надо будет состав для дезинфекции заказывать с материка, у нас столько нет…

— А ведь красиво… — я дотронулась до стекла ладонью. Оно было холодным, след от моей руки остался на нём испариной и тут же исчез.

Я вздрогнула. От перепада ли температур или нервного напряжения: я вдруг отчётливо ощутила тепло, исходящее от Дэмиана, его дыхание где-то возле своей головы. Он не касался меня, но его близость действовала на меня, как самое тесное объятие.

— Раньше люди под ним гуляли. Жутко представить… — отозвался Дэмиан.

— Да-а-а. Босиком по лужам.

Усмехнувшись, я сделала шаг назад и случайно коснулась лопатками его груди — не рассчитала. И не отшатнулась в ужасе, а замерла. Кожу жгло, в спину врезались тысячи игл, меня будто залихорадило. Давно забытое ощущение — когда тебя будоражит от чьей-то близости. Просто от того, что этот человек рядом. Удивительно переживать это снова. Удивительно, и пугающе, и прекрасно. Если бы он обнял меня сейчас, я ничего не имела бы против. Абсолютно ничего.

Но Дэмиан ушёл. И я осталась одна в темноте и холоде коридора. Один на один со своим чувством.

Глава 8

Оценив последние сводки, я отправилась на склад — мне не хотелось, чтобы Браунинг слышал мой разговор с Дион. Сводки были малообнадёживающими: люди нарушали режим — кто-то в панике, кто-то сознательно. Патрули предотвратили два ограбления магазинов, ещё два предотвратить не успели, изолятор госпиталя пополнялся каждые полчаса, в крематорий уехала первая партия трупов. 45 штук. На фоне этого нянчиться с разбитым сердцем подростка было по меньшей мере глупо, но именно это удерживало меня в реальности, не давало скатиться в ужас, ведь я ничего не могла сделать до тех пор, пока не восстановят щит, только бродить из угла в угол, как лунатичка и наблюдать, как растут показатели смертности.

С Браунингом мы больше не говорили о личном. Между нами установилось исключительно рабочее взаимодействие: я держала всё в себе, Дэмиан не пытался меня ни разговорить, ни приободрить — он был поглощён работой и наверняка личными переживаниями. Краем глаза я замечала, как он пишет сообщения Изе — сиделке своей матери. Наверное, так ему было комфортно, или он думал что так комфортно мне, а я не знала, что с этим делать. В итоге я не придумала ничего лучше, чем отпустить ситуацию — пусть всё летит к чертям собачьим и разваливается по дороге. Сейчас нам действительно не до чего.

По пути на склад я вспоминала себя, готовилась, морально настраивалась на разговор. Вспоминала, когда впервые влюбилась, когда впервые захотела близости с мужчиной, надеясь таким образом настроиться на одну волну с Дион.

Первая влюблённость случилось в школе, мне было тринадцать, всё плохое казалось мне тогда притягательным. Возможно, виною тому было строгое воспитание — мне хотелось запретного. А, возможно, через подобное проходят все. Наверное, только Нэлл под силу дать точный ответ. К сожалению, или к счастью, моё чувство осталось безответным — плохие мальчишки предпочитают плохих девчонок, исключения редки, и пары из противоположностей обычно не слишком крепки, и здоровыми такие отношениями можно было назвать с большой натяжкой — спасибо Нэлл за экскурс в психологию отношений. Он называл меня «Бледная Фло» и пару раз отобрал у меня учебный планшет, чтобы поиграть в игрушки. Мне казалось, что это признаки симпатии — уже тогда я научилась обманывать сама себя. Даже не знаю, чего я на тот момент хотела от него. Пройтись по парку за руку. Или чтобы он позвонил мне. Наверняка не больше. Явно я не хотела умереть вместе с ним.

В шестнадцать со мной случился мой сосед сверху. Он был старше меня на два года и уже умел обращаться с девушками. Он встречал меня с учёбы, дарил скидочные талоны на продукты и одежду — такое всегда в цене, лучше чем дешёвые побрякушки или поднебесно дорогие цветы из оранжереи, помогал с сортировкой и выносом мусора и подменял меня на общедомовом дежурстве — в Четвёртом районе, где я жила раньше и где сейчас живут мои родители, принято убирать подъезды и придомовую территорию силами жильцов. Он казался мне тем, с кем можно разделить тяготы совместной жизни, он и сам открыто намекал мне на это: говорил что хочет троих детей и не слишком лестно отзывался о женщинах, стремящихся работать, а не плодиться. На тот момент я уже года три как бредила Академией и блестящим профессиональным будущим в Отделе. Это был первый звонок. Второй случился в тот вечер, когда мы целовались у дверей моей квартиры. Он схватил меня за грудь, но я не испытала ни возбуждения, ни даже любопытства. Только стыд и отвращение. С того дня мы перестали встречаться.

Страсть обрушилась на меня уже в Академии. Патрик Коэн буквально сбил меня с ног — я налетела на него сразу после вступительного экзамена, весело размахивая листочком с проходным баллом. Я налетела на него и тут же пропала. Высокий, широкоплечий, красивый, он притягивал взгляды. С ним было интересно, Патрик умел располагать к себе, несмотря на то, что по итогам экзамена он мог рассчитывать на место только в патруле или охране. Мне казалось, что Патрик Коэн — лучшее, что случилось со мной. Наверное, тому поспособствовали внешние обстоятельства: я отчаянно хотела выйти из-под родительской опеки и плюсом к этому исполнить то, что требовал от молодых парней и девчонок социум — создать семью и обзавестись детьми. И Патрик сделал мою мечту реальностью. Почти.

Я не помнила, каким он был. Был ли он обходительным или грубым, любил он меня или лишь наслаждался полученной властью — я просто провалилась в собственное чувство, потому что пришла моя пора. Наступает такое время, когда инстинкты берут верх над разумом, и моё время наступило тогда, в восемнадцать. Патрик был моим первым мужчиной, и как ни странно, я помнила только первый раз — ощущения и эмоции — но не помнила, что было до и как мы к этому первому разу пришли. Возможно, он уже тогда показал себя таким, каков он есть, а я просто старалась этого не видеть. Я сосредоточилась на своих ощущениях: мне нравилось быть желанной, мне нравилось открывать для себя эту сторону жизни, пробовать новое.

Мы много занимались любовью, очень много, а когда страсть неумолимо начала угасать, на первый план вышли взаимоотношения вне постели. Теперь я не могла перебить воспоминание о грубом слове качественным оргазмом. Противоречивые упрёки не забывались после нежного утреннего секса. Крики стали пугать настолько, что я начала забывать, что такое желание, а обвинения во фригидности и бесплодности уничтожили моё либидо на целый год, а то и больше. Когда я впервые проснулась одна в постели в доме Максвеллов, я больше ничего не хотела, и была уверена, что никогда больше не захочу.

Но со временем — и с пришедшим спокойствием — организм стал требовать своего, и я справлялась с этим сама: повышенными физическими нагрузками, тяжёлой работой допоздна, спаррингами — ими я, похоже, восполняла тактильный голод, а, если становилось совсем невмоготу, то в ванной, под тёплым душем, собственными руками, и после стыдилась смотреть на себя в зеркало. Я ощущала себя мелкой девчонкой, которая совершила запретное. Ощущала себя неполноценной. А ещё ужасно непривлекательной, почти отвратительной — в целом, верила во всё то, что завещал мне Патрик. Как же трудно мне было принимать себя вне его установок! И я до сих пор не была уверена, что приняла окончательно.

После сближения с Дэмианом тактильный голод становился явственнее, а с наступлением карантина возможностей потратить энергию стало гораздо меньше. Я вдруг подумала о том, что мне предстоит пережить так 21 день. Не имея возможности куда-то деться. Только курсировать по этажам до тех пор, пока состояние атмосферы не позволит мне выйти наружу хотя бы в полной, самой мощной экипировке. Вот тогда, когда начнутся проверки, рейды и замеры, я смогу отвлечься от нарастающего напряжения. Я была уверена, что после Патрика уже никогда не смогу испытывать физического влечения к мужчине. И я ошибалась.

Браунинг не был в моём вкусе: ни внешне, ни внутренне — абсолютно мимо. Ещё с месяц назад я и не взглянула в его сторону. А сейчас у меня будто бы сбился внутренний компас или изменились вкусы — я, наконец-то увидела его перед собой. Увидела и не могла теперь оторвать глаз.

Я удалялась всё дальше по коридору и, подойдя к двери склада, коснулась считывающего устройства пропуском. Здесь было пусто, темно и тревожно: костюмы спецзащиты первого класса А+ стояли вдоль стен словно замурованные в стену мумии, их чёрные пустые глазницы смотрели прямо на меня. В углу пустовали рабочие столы складских служащих, туда я и направилась.

Когда я нажала кнопку вызова, все слова, что вертелись у меня в голове, вмиг выветрились. Остался один монотонный гул телефонной связи, прерываемый секундами тишины. Живот прилипал к рёбрам, а ладони потели — мне вдруг сделалось жутко от того, что я не смогу помочь. Не смогу ничего сказать, а Дион и слушать не станет. Что она наделает глупостей и пострадает. Когда звонок прервался и экран потемнел, я едва не выронила комм. Дион сидела в своей комнаты, шторы были задёрнуты, а свет не горел, и я не сразу смогла вычленить из густой тьмы её лицо — подсветка её телефона была убавлена на минимум, оно сливалось с окружением, только белки глаз с красными прожилками капилляров говорили о том, что Дион всё-таки в эфире.

— Привет, — испуганно прошептала я.

— Тебе мама позвонила, да? — она сбила меня на подходе, и я поняла, что готовилась зря. Мне придётся импровизировать.

— Она волнуется. И я волнуюсь.

— Ты не звонила мне с июля, — в её голосе не было истеричных ноток, она была холодна и спокойна, и это пугало куда сильнее. Я была готова к слезам и крикам, но никак не к каменной решимости принять неизбежное. Именно с таким настроем, в полной уверенности, люди совершают самые серьёзные шаги и самые страшные свои ошибки. Сейчас ей было не четырнадцать, в её глазах сквозила вековая печаль. Почему любовь называют самым прекрасным чувством на земле, если оно заставляет нас так страдать?

— Я прошу у тебя прощения за это. Я поступила, как последняя эгоистка, — я вздохнула. Признавать вину тяжело, но после чувствуется облегчение. Когда сказать в своё оправдание нечего, остаётся только искренность. — Милая, ты мне очень дорога. Правда. И мне очень жаль, что я так и не позвонила тебе. Понимаешь, мне всегда казалось, что я обуза для вас. Я знаю, что это не так, да, но именно поэтому я сторонилась. Не хотела мешать. Дай мне шанс исправиться?

Ей очень нужен был кто-то. Желание выговориться и поделиться своей бедой оказалось сильнее обиды. Дион вздохнула.

— Ты наверняка уже всё знаешь. Мы каждый час списываемся. Он в больнице, ему очень плохо. Под глазами синяки… — её монотонный голос сорвался, Дион задушила всхлип в кулаке. Совсем как взрослая.

— Он поправится.

— Кто-то хоть раз поправлялся, Флор?! — она чуть повысила голос, а потом усмехнулась, словно бы уличила меня во лжи. А я всего лишь кособоко пыталась поддержать…

— Помнишь, когда я впервые пришла к вам домой? — В одном носке и домашних тапках, в трениках, в футболке с разорванной горловиной. В слезах, с опухшим лицом, благо без синяков, была бы, как баклажан. Такое вряд ли забывается. Я помнила до секунды… — Мне было так плохо и больно, что я думала, дня не протяну, умру. Я сейчас скажу не то, что ты хочешь услышать, но я скажу, — это был полнейший экспромт, я не знала, как это подействует на неё, но иного варианта я не видела. Набрав полные лёгкие воздуха, я выдала. — Даже если случится самое страшное, Ди, ты это переживёшь. Ни одна даже самая сильная любовь не стоит твоей жизни, Дион.

Она замерла на мгновение, ошарашенная. А потом расплакалась. Её решимость умереть треснула, словно корка льда. Она боялась умереть. Дион очень любила маму, папу и сестёр. Она любила не только этого несчастного мальчика, но и свою семью. Я заставила её вспомнить об этом.

— Я больше не встречу такого, как он. Ты вот смогла полюбить кого-то после Патрика? Нет же?!

— Смогла… — ответила я и осеклась, услышав, как кто-то зашёл. У двери мелькнула фигура Дэмиана, он шёл к стеллажам со сменной одеждой и облегченными комбинезонами. Он не смотрел в мою сторону. Не знал, что я здесь. Продолжать разговор оказалось невозможным, несмотря на то, что Дион смотрела на меня во все глаза. — Давай дождёмся конца карантина, я куплю нам мороженое, приеду и всё расскажу. Всё, что хочешь, хорошо?

Дион вдохновилась. Удивительно, но сработало. Я отключилась от сети и набрала сообщение Соноре. Пусть понаблюдает за ней.

— Ты здесь? — Дэмиан нашёл меня по голосу. Я помахала рукой, и оттолкнувшись от ногой от пола, откатилась на стуле. Старое кресло скрипнуло, колёсики оглушительно зашуршали по полу. После разговора с Дион во мне ещё бурлил адреналин. Я взглянула на Дэмиана с вызовом, прищурилась, склонив голову набок. — Всё нормально?

Приглушенный свет делал его скульптурные черты острее: тени становились глубже, а его глаза вовсе растворились в них. Его острые скулы казались мне лезвиями. Он стоял ко мне вполоборота, словно не знал, как поступить: уйти или остаться. Высокий, хорошо сложенный, привлекательный. У него были удивительно красивые руки: узкие, суховатые ладони с отчётливым разветвлением вен, длинные пальцы. Дэмиан держал под мышкой пакет с темно-серой облегчённой униформой, которую ребята из боевой группы обычно надевали под защиту и амуницию. Мне стоило бы закрыть глаза, чтобы наваждение пропало, но я на мгновение перестала управлять собой — зависла. Залипла. А после запаниковала. Нет, мы не можем общаться так, будто между нами ничего не случилось. Это так глупо. Совершенно по-идиотски. Почему я прилипла задницей к этому чёртовому креслу? Почему не могу встать, подойти и…

— Да, вполне. Позвонила подруге, — отчеканила я, натянув на себя самую формально-лживую из всех улыбок.

— Я в душ. От меня несёт, как от пса.

— Я не заметила.

Он усмехнулся.

— Я держу дистанцию.

— А вот это я заметила.

Дэмиан ничего не сказал мне на это, лишь отвёл взгляд, отвернулся, а после медленно, словно пробуя почву на зыбкость, пошёл в сторону выхода. Наверное, решил, что я довольна этим. Сама ведь хотела… Я ничего больше не смогла сказать ему, словно кто-то зажал мне ладонью рот. Какая же дура...

Через двадцать минут на коммуникатор пришло срочное сообщение. Щит восстановили.

Глава 9

Я не отлипала от монитора пять часов кряду. Всё это время Иен Максвелл, Хоуп Стельман и майор Эшер были на конференц-связи и выносили друг другу мозги: дипломатично, чётко, стремясь перехитрить и переманипулировать друг друга. Не знаю, зачем они подключили к этому бестолковому, многочасовому безобразию именно наше Подразделение, могли бы разобраться и сами. На третий час я перестала понимать смысл слов, на четвёртый у меня резко стрельнуло в спине. Дэмиан маячил где-то на периферии, делая вид, что занят изучением технической экспертизы щита. Он бы с этим за полчаса расправился, я точно знаю, но его нежелание активно участвовать в этом соревновании по измерению размеров полномочий мне было более чем понятно.

— Мы назначим военных наблюдателей из Объединённого правительства, — решительно произнесла Стельман.

— Вас никто сюда не допустит. Три недели в пределах материка и побережья в особенности запрещены любые перемещения. Вы сами издали этот закон! — ответил Эшер.

— Мы можем его поменять, — извернулась глава Отдела.

— И создать прецедент?! Я вас умоляю… — усмехнулся майор.

Стельман что-то заговорила, но я снова выпала из реальности, в моей гудящей голове её голос звучал бессмысленным бормотанием. Позвоночник чувствовался тонкой сухой палкой, вшитой под кожу — одно движение, и треснет пополам. Болела переносица, болели глаза. Я мечтала выйти из здания и вдохнуть свежего токсичного воздуха, лишь бы больше не сидеть перед монитором.

— А вы что скажете, инспектор Белл?

Услышав свою фамилию, я вздрогнула. Меня словно разбудили хорошей пощёчиной. Что они от меня ждут? Я половину слов пропускала мимо ушей.

— Мы будем действовать согласно протокола. На третьи сутки выйдет тяжёлая техника, на десятые — дезинфекторы. Будем работать, пока хватит состава, — Дэмиан подхватил разговор, спасая меня от провала. Странно, но вместо благодарности я ощутила раздражение. Он, как локатор, улавливал всё, кроме перемены в моих чувствах. Да, и пошёл он. Да пошло оно всё.

— Мы пришлём вертолёт с двумя тоннами концентрата к четвергу, — пообещала Стельман.

— Только сами не высовывайтесь, — до этого тактично молчавший Иен подал, наконец, голос. — Вами я жертвовать не могу. Ты поняла, Белл? — он согнулся над экраном, чтобы я отчётливее видела его хмурый взгляд. Будто бы я только и ждала, чтобы вылезти из укрытия и собственноручно начать чистить стёкла снаружи. А я даже со стула не могу встать.

— Да, сэр, — отчеканила я.

— Ладно, пора сворачиваться. Дела не ждут, — произнёс Эшер, и за одно только это я была готова простить ему старые обиды.

Связь, наконец, оборвалась, на потемневшем экране я увидела своё бледное, схуднувшее лицо: тёмные провалы скул, дыры вместо глаз, всклокоченные, грязные волосы. Страшно хотелось есть. Страшно болела спина. Я страшно ненавидела себя и всё вокруг. Я с силой отжала кнопку связи, чуть не продавила монитор — синий мельтешивший перед глазами полукруг начал меня раздражать.

— Флоренс, ты в порядке?

— Да в порядке я!

В порядке, в порядке, в порядке — он заряжал этой фразой мне в мозг словно автоматной очередью уже вторые сутки. Я не сдержалась, накричала, потому что Дэмиан влез со своей заботой как раз тогда, когда я, преодолевая боль, пыталась размяться и встать. И нет, мне не стало стыдно. Мне хотелось орать ещё и ещё. Хотелось швырнуть в эту невозмутимую статую что-нибудь потяжелее. Похоже, ему нравилось то, как я раньше избегала его общества и одним движением бровей посылала подальше, так пусть снова наслаждается, мне не жалко, у меня этого дерьма навалом.

С грохотом задвинув за собой кресло, я вышла из кабинета, игнорируя его внимательный и хмурый взгляд. Он так и остался стоять истуканом с руками, сложенными на груди — я видела его силуэт через матовое стекло перегородки. Да и пошёл он. Ещё раз.

Меня выбешивало стойкое ощущение собственной грязности: подмышками чесалось, давно не мытые волосы наощупь были маслянистыми и стали будто бы тоньше, в паху горело от долгого сидения, от врезавшихся швов… Мне немедленно хотелось в душ, и пропади пропадом щиты, бочки с дезинфекцией и весь этот чёртов океан. И то, что люди снова начнут дохнуть, как мухи. Я не открывала сводки из госпиталя, а за прошедшие пять часов ситуация явно поменялась. Подходя по коридору на склад за сменой одежды, я заметила, что вдалеке чадило — крематорий разогнал печь… Катись оно всё!

В душе я долго тёрла себя одноразовой поролоновой губкой. До красноты. Кое-где даже ссадила кожу. Вода остудила мою злобу, но раздражение осталось перманентным. Прикрыв глаза, я попыталась представить что-то приятное, умиротворяющее. Дотронулась до себя, надеясь, что хотя бы так мне удастся расслабиться и скинуть напряжение. Ни черта не вышло. Я была не дома, не в безопасности. Казённая обстановка действовала угнетающе. Мне казалось, на меня смотрят. Мне мерещились глазки камер, хотя в душевых их точно не было. Напряжение было настолько сильным, что меня будто бы парализовало ниже пояса — тело никак не реагировало, хуже того, в сознании то и дело вспыхивал образ Браунинга: силуэт за матовой перегородкой, а это уже ни в какие ворота. Из нужного состояния меня раз за разом выбивало волной стыда. Раздражение стало лишь сильнее. Я выбросила губку в шредер, вышла в отсек обсушки. В душевой камере автоматически запустилась дезинфекция. Мне хотелось продезинфицировать собственный череп изнутри.

Рукава и штанины комбинезона пришлось подвернуть — достался же мне такой маленький рост! Подсушенные волосы я стянула в худой конский хвост. Консервы из пайка я съела прямо на складе пластиковой вилкой, загрызла безвкусным хлебцем из отрубей. Так бы и осталась сидеть здесь — Браунинг же до черта умный, справится и без меня — но в наверху осталась кофемашина, а кофе был необходим мне, как чистый воздух.

— Тебе рассказать по сводкам? — когда я вошла в кабинет, он смотрел прошлогодний баскетбольный матч, на втором мониторе у него высвечивалась аналитика по заражениям: подсчёт, прогнозы.

Он взглянул на меня с надеждой и тревогой, словно пытался считать настроение с моего лица. Я зрительный контакт не поддержала. Мне не хотелось на него смотреть. И разговаривать тоже.

Мне стало безразлично. Именно под безразличие я обыкновенно засовывала злость и обиду, а в целом, всё острые негативные эмоции, не позволяя себе их проживать. Я спасалась этим, когда пыталась избавиться от призраков своей семейной катастрофы, а потом Нэлл — позже и Дэмиан — пытались снова научить меня чувствовать. Я и забыла, как это трудно. Забивая на боль, перестаешь чувствовать и радость.

Чувствовать — трудно! Порой эмоции практически невозможно выдерживать. Именно поэтому люди с острой, тонкой, оголённой, как провод, психикой порой сходят с ума и себя убивают. Мне повезло, мои механизмы защиты работали, как надо — я снова просто «отключилась».

— Сама посмотрю, — отмахнулась я. Чуть менее зло, но всё так же холодно. Дэмиан молча уткнулся в монитор. По экрану бегали «Хантерс» в жёлтой форме. А ведь неплохая идея! Спорт помогает переключиться. Разгоняет застоявшуюся в теле энергию, направляет злость и напряжение в нужное русло. Ближе к вечеру, расквитавшись с делами, я уже яростно лупила грушу в спортзале.

— Флор. — Он достал меня и здесь. Назвал коротким именем, словно пытался втереться в доверие. Я зарядила ему мысленный апперкот в челюсть. Пострадал, конечно же, снаряд — груша покачнулась, жалобно завыло давно не смазанное крепление. — Я тут вскрытый виски нашёл у Максвелла в шкафу. Как бы не пропало добро…

Я обернулась. Дэмиан стоял, подпирая плечом дверной косяк. Высоченный, как фонарный столб. Он улыбался, но взгляд его был тревожным, суровым и внимательным. Он всё понимал. Но не знал, с какой стороны подступиться. Но мне было плевать. Плевать?

— Предлагаешь напиться? — скептично хмыкнула я.

— Предлагаю напиться, — утвердил он, не сводя с меня пристального взгляда.

Я успокоила грушу. Задумалась. Поняла, что ничего, собственно, не теряю.

— Хорошее предложение, — хмыкнула я и стянула перчатки.

Глава 10

Ярость поутихла, но отголоски её ещё клокотали где-то под грудью. Раньше пара крышечек виски в кофе здорово спасали от уныния. Но тогда я пила в одиночестве, и Нэлл делала озабоченное лицо, когда я ей об этом говорила — опасалась, что начну лечить одну зависимость другой. Но, если выпивать в компании, это ведь не считается?

— Ты знаешь, от тараканов в голове невозможно избавиться, но их можно выдрессировать. — Я подняла палец кверху, подчёркивая значимость своих слов. У меня в этом огромный опыт, поэтому я вещала с высоты своего снисхождения до простых смертных, которым, в силу аналитического склада ума, постичь этого было не дано.

— Мои не поддаются дрессировке, — усмехнулся Браунинг, заглядывая в свой опустевший стакан. На дне его поблёскивало янтарное «зеркальце» — всё, что осталось от двойной порции. Третьей двойной.

После тренировки я сходила в душ, а когда вернулась меня уже ждал натюрморт из двух стаканов, пузатой бутылки и даже нехитрой закуски из пайка. Дэмиан даже лёд наколол. Спасибо Максвеллу — позаботившись о себе любимом, он позаботился и о нас. Я вытащила у Иена из ящика заначку с шоколадом. Он не обидится.

Сначала мы просто молча опрокинули в себя двойную. Потом ещё одну. После третьей я почувствовала, что мне тепло и спокойно. Жёлтая форма «Хантеров» на мониторе мельтешила перед глазами, словно реющие флаги. Они проигрывали «Скайлайнам» двадцать очков. Игра здорово отвлекала от неловкости — мы не знали, о чём говорить. Как говорить. И говорить ли вообще. Потом «Хантеры» пропустили трёхочковый бросок, и нас прорвало. Было плевать, что мы уже год как знали результат этой игры. Знали, что «Хантеры» сегодня уступят своё чемпионство. Но это не помешало нам кричать и ругаться с монитором. Дэм оглушительно свистнул, сунув в рот два пальца. Я от души расхохоталась, утонув в мягком директорском кресле. И тогда беседа пошла живее.

— Никогда не думала, что ты пьёшь.

— Я не пью, — ужасно убедительно произнёс Браунинг, с ехидной улыбкой разливая по бокалам алкоголь.

— Ну да, ну да, — я снова рассмеялась.

У меня в груди словно шар сдулся, так легко было. Этот смех — до срыва связок, до икоты — словно вычистил из меня гарь и копоть, которую я носила в себе годами. Я знала, завтра будет похмелье, и всё вернётся на место, но сейчас мне хотелось наслаждаться моментом. Я была пьяна. Я уже плохо владела собой. Но рядом был Дэмиан. Ему можно было доверять на тысячу процентов. Как самой себе. Наверное где-то в глубине души я желала, чтобы он моё доверие хоть немного пошатнул. Но Дэмиан оставался самим собой, даже явно подшофе — соблюдал моё личное пространство, не распускал рук и ни на что не намекал. А мне хотелось остроты… Смены привычного сценария, слома устоявшихся между нами алгоритмов поведения. Я опасалась, что ещё пара порций, и я пойду вразнос и снова всё испорчу.

— Когда я отмечал своё двадцати… два-дцати, — у него язык отставал от скорости мыслей, я не выдержала, прыснула в ладонь. — Очень смешно. — Он притворно нахмурился. — Двадцати-двух-ле-ти-е, — произнёс он по слогам, — напился, как чёрт. Точнее, Уилсон постарался. Повторять не хотелось. А сегодня вот что-то… В этой изоляции с ума можно сойти.

Казалось, Браунинг не терял связи с реальностью — он оставался самим собой, только тело переставало слушаться. Облезающий после химического ожога кончик носа покраснел, покраснели кончики ушей, взгляд поплыл — мне было забавно наблюдать за ним, пьянеющим на глазах. Я залюбовалась им, когда он машинально встряхнул лёд в бокале: ладонь небрежно держала его почти под самую верхушку, того и гляди выскользнет. Не выскользнул. Дэмиан поставил бокал на стол. Ну, прочему у него такие красивые руки? Так хочется дотронуться, переплести пальцы…

— Расскажи мне что-нибудь ещё? Чего я не знаю. — Я хитро сузила глаза, оперлась локтями о стол и подалась вперёд. Расстояние между нами прилично сократилось. Дэмиан не отпрянул.

— Например?

— Когда у тебя день рождения?

— Всё написано в моём личном деле, — он рассмеялся, наверняка вспоминая, как я совсем недавно проштудировала его от корки до корки. Ему удалось меня смутить. Потому что мне показалось, что он флиртует. Открыто. Не боясь спугнуть. Наверное, алкоголь сшиб барьеры, которые он сам себе выставил по отношению ко мне. Интересно, что будет спустя ещё пару двойных?

— Двенадцатое ноября! — покопавшись в своей фотографической памяти, выдала я

— Зеркально наоборот.

Чёрт, ошиблась. Я виновато скуксилась, но, вероятно, моя весьма живая после трёх двойных виски мимика выдала всё, что угодно кроме сожаления.

— Одиннадцатое декабря! — я поспешила поправиться. Дэмиан кивнул. — О, значит, попойка впереди!

— Осталось меньше месяца, бары не откроют. Да, и, честно говоря, мне хватит. Завтра я буду проклинать всё на свете, — Дэмиан накрыл лицо ладонью и покосился в сторону почти пустой бутылки.

— Твоя инициатива. Принимай последствия с честью и достоинством, — кокетливо повела бровью я, подставляя пустой стакан. У Иена где-то точно была ещё… — Что там насчёт тараканов?

— Разбежались, — Дэмиан усмехнулся. Достал из стакана кусок подтаявшего льда, сжал в кулаке, глядя куда-то вне пространства.

Мне тоже было жарко, горели щёки и ладони, и, конечно же, этого не было заметно, ведь я не краснею. Наверное, поэтому по мне нельзя считывать чувства — на лице всегда ровная белая маска. Я хрустнула сырным крекером. Обломок льда вскользнул у Дэмиана из рук, ударился о стол словно камень. Я подала ему чистую бумажную салфетку. Мы едва не стукнулись лбами.

Снова стало тревожно. Будто бы я вот-вот перейду черту. Я этого страшно хотела, но ровно так же опасалась. Но только чего? Я два года жила без мужчины, я забыла, каково это…

— А я вообще не пила, представляешь! Почти никогда. Пока не вышла… — Слово «замуж» я залила двумя глотками виски. Краем глаза заметила, как Дэмиан напрягся. Интересно, он ревновал меня к моему прошлому? Что он вообще думал обо всём этом? — Слушай, давай сыграем. Правда или действие? — я решила разрядить обстановку, чтобы раньше времени не провалиться в хмельную лирику. Грустить не хотелось. Впереди ещё много поводов. Нам предстоят чертовски тяжёлые дни.

— О, не-е-ет, нет, нет. Только не это! — Дэмиан замахал руками и отшатнулся, скрывая хулиганскую улыбку. — Именно таким образом я напился и потом не помнил половину вечера.

— Так ты не скрытничай! И вообще, вот, вместо виски — пастила на фруктозе. — Я вытащила из пайка цветную упаковку, размером со спичечный коробок. Она была твёрдой, как дерево. — Хочешь промолчать — жуй.

— Я останусь без зубов.

Я мстительно улыбнулась — знала, что откажется. Эта дрянь была больше похожа на древесную смолу. После двадцати минут в морозильной камере.

— Не капризничай.

— У меня склеится рот.

— Браунинг!

— Ты и так обо мне всё знаешь, — взмолился он. Его мимика тоже явно стала живее, мне снова захотелось рассмеяться. У него не было выбора.

— Не всё…

Что-то в тоне моего голоса заставило его замереть. Что-то в моём взгляде. Я чуть склонила голову и мягко улыбнулась, всем своим видом показывая, что он мне интересен. Как личность. Как мужчина. Это получилось само собой, хотя я уверена была, что разучилась это делать. Инстинкты не обманешь.

— Ладно. Что тебе интересно?

— Расскажи, кто был твоей первой любовью?

Я не знала, к чему мы шли, но чувствовала, что между нами снова укреплялась связь. А вместе с нею росло притяжение. Это будоражило. Возбуждало. И плевать, что здесь не последнюю роль сыграл алкоголь, наверное, без него я даже говорить бы с Дэмианом не стала до самого конца карантина.

— Медсестра из детской больницы, — ответил он. Дэмиан чуть покраснел, но глаз не отвёл. — Мне тогда восемь было, я лежал после операции. Она вроде практиканткой была или только устроилась. Я себе катетер из вены выдирал, чтобы она пришла. Пока руки не посинели. Потом стали ставить в ноги. Угрожали, что если я ещё раз вытащу, поставят в голову.

— Ну, ты даёшь! — я захлопала в ладоши. Надо же, природа наградила его упёртостью, наверное, с самого рождения. — Отчаянный. Но это несерьёзно, тебе же было восемь! Не хитри!

Я выразительно посмотрела на каменную пастилу.

— Я не помню ничего особо серьёзного, — уклончиво ответил он. Наверное, пытался мне польстить. И у него почти получилось.

— Враньё.

Вспомнить ту же Левицки. Явно он не страдал от недостатка внимания. Но, всё же, ничего серьёзного… А что же тогда серьёзно? Неужели я? Ведь он никогда не говорил мне прямо о своих чувствах, потому что не было ни повода, ни подходящего случая. Мы ведь и сблизились-то совсем недавно. Мне не хотелось, чтобы приправленное алкоголем воображение нарисовало мне того, чего нет. Вдруг вспомнились слова Левицки. «Моё сердце давно занято…». Интересно, насколько же давно?

— Я вообще был тем ещё говнюком, меня все ненавидели, — вдруг продолжил он. — В младшей школе у меня была группа D, почти инвалидность. Шрамы на башке, воротник на шее, меня толкни, я рассыплюсь. Страшно бесило. Я хотел быть умнее всех, хоть в чём-то превзойти. И я кичился тем, что умнее всех. А потом, годам к двенадцати, когда набрал силу, дрался, провоцировал, потому что знал, мне за это ничего не будет. Никто из учителей не верил, что полудохлый мальчишка может затеять драку. Я был тогда отчаянным и злым…

Я слушала его внимательно. Пьяный азарт утих и перешёл в стадию откровенности, и нам уже не нужна была игра — правда шла сама.

— А что потом?

— Отец мне мозги вправлял. Говорил, не важно, насколько высок твой айкью, есть за ним пустое сердце, оно ничего не стоит. Мне было шестнадцать, когда он пропал, — Дэмиан замолчал, отпил виски.

Я знала об этом факте его биографии, он сам об этом говорил, но я не знала, что он тогда чувствовал, что чувствует сейчас. Для меня было ново и тревожно видеть его таким, без масок. В квартире его матери он приоткрыл мне душу, сейчас открывал ещё больше. Это было невероятно ценно для меня, ценно и волнительно, потому что я боялась снова всё испоганить. — Я остался один, и… И тогда всё, что он вкладывал в меня, как-то сразу вспомнилось…

— Как твоя мама, Дэм?

— Когда завыла сирена… она сильно испугалась. Изе пришлось увеличить дозу лекарств. Осталось примерно дней на десять. Хочется надеяться, что к этому времени мне удастся ненадолго слинять до аптеки.

Я вспомнила, каким отстранённым он был в последние дни, вспомнила, что он часто кому-то писал и звонил. Но я злилась и, вместо того, чтобы проявить участие и поддержать, эгоистично замкнулась в ответ. Сейчас всё было иначе, и мне самой хотелось говорить. Хотелось делиться, быть сопричастной. Быть нужной. Потому что Дэмиан стал мне необходим.

— Моя мать сейчас в госпитале. Она лаборант. Мы два года не разговаривали, — проронила я. Захотелось ещё выпить, но в бутылке осталось на дне.

— Почему?

— Из-за моего развода. Многие осуждали меня. Она была в их числе.

Дэмиан опустил глаза и, мне показалось, со злостью сжал челюсти.

— Что? — осторожно поинтересовалась я.

— Меня до сих пор бесит, когда я вспоминаю об этом. — Он сказал это с такой ненавистью, что я застыла от изумления. Ещё одна эмоция в копилку — я ни разу не видела его таким. Сегодня очень многое в первый раз. — Прости. Просто я знал тебя слишком долго и хорошо, чтобы осуждать.

— Видимо, не настолько, — усмехнулась я.

— Ты замечательная, Флоренс, а он должен был сесть в тюрьму, — подытожил он.

Черты его лица, ставшие на мгновение хищными, смягчились, расслабились. Он внимательно посмотрел на меня. А я впала в прострацию. Меня гипнотизировал его взгляд. Меня одолевали воспоминания, снова, чёрт их побери, одолевали, но теперь внутри меня не было чувства вины, страха или ненависти к себе за свою неполноценность, в них было сожаление. И недоумение. Где я была раньше? Почему так долго терпела? Зачем надеялась? Почему в упор не видела никого, кроме Коэна?

— Расскажи. О чём ты сейчас думаешь? — Дэмиан чуть склонил голову, пытаясь заглянуть мне в глаза. А я смотрела, как близко друг к другу наши руки, почти соприкасаются кончиками пальцев…

— Самое жуткое, что хотела вернуться к мужу когда только-только сбежала. Если бы он попросил прощения, я бы вернулась. Но он угрожал. Говорил, что если я не вернусь, он меня найдёт… И это спасло меня от фатальной ошибки.

— Я ничего не знал, только видел, как ты угасаешь. И Максвелл видел. А потом, когда узнал… — его голос стал тревожным, а лоб пересекла скорбная складочка. Я взяла его за руку. Мне хотелось прекратить эти излияния, потому что они, очевидно, причиняли ему боль. Но Дэмиан моего движения, похоже, даже не заметил. — Самое отвратительное чувство, когда ничего не можешь сделать. Когда знаешь, что что-то происходит, но не знаешь, что именно. Иен говорил, что разговаривать с Коэном опасно, повлиять не получится, а достанется тебе, а ты молчала…

— Он уже не больше, чем призрак, — примирительно улыбнулась я.

— Ты могла умереть, — он не унимался. Словно чувствовал вину за собой. А ведь он совершенно не при чём, он чудесный…

— Всё позади, я больше не хочу об этом думать! — взвилась я и поднялась с кресла. Меня качнуло. Перед глазами маячила цель — бар Иена. Мне хотелось прикончить ещё бутылку, чтобы залить этот разговор огненной водой, даже с риском того, что утром я обблюю казённый унитаз. Мне действительно не хотелось снова всё это ворошить. В этом действительно не было никакой необходимости, всё давно отболело и отвалилось, но, видимо, Дэмиану хотелось высказать то, что он годами (я только сейчас поняла, чёрт!, годами!) держал в себе.

— Извини. Просто у меня никак не получается не думать…

Я ахнула, потеряв равновесие. Дэмиан резко замолчал и подался вперёд, потому что я по инерции начала заваливаться набок. Я вполне сносно соображала, но вот владела своим телом не лучше, чем младенец. В полёте меня поймали горячие, сильные руки. Дэмиан тоже ни черта не владел собой — качнувшись, он упал обратно в кресло под тяжестью моего веса. Я оказалась у него на коленях. Мы столкнулись лоб ко лбу, нос к носу.

— Ты мой океан, Флоренс. Я либо утону, либо выплыву. — Я почувствовала его шёпот на своих губах и меня унесло.

Он никогда не обнимал меня так — дружеские объятия в ветклинике не шли ни в какое сравнение. Я чувствовала его каждой клеточкой тела: горячие ладони, чуть сжимавшие талию, бешено колотящееся сердце, чуть влажные губы с привкусом виски… Я поцеловала его первая. Сразу, без нежностей, вторглась языком в рот. Взяла его лицо в ладони, щетина заколола мне руки. Дэмиан ответил мне. В лёгких закончился воздух, и я со стоном вдохнула порцию кислорода. Дэмиан подался ближе, притянул меня к себе сильнее, я зарылась пальцами ему в волосы, ощутила лёгкие касания губ на щеке, на шее. Его горячая ладонь коснулась моего лица, и я прихватила губами подушечку его большого пальца…

По голове словно ударили чем-то тяжёлым — внутри зашумело, загрохотало, в ушах загудело, никакая сирена не сравнится. Всего лишь поцелуй, а у меня под комбинезоном полыхала кожа, и дрожь бежала вдоль позвоночника — там, где его руки комкали серую ткань. Всего лишь поцелуй, а что же будет дальше?

Я нащупала у него под горлом молнию, потянула вниз.

— Флор… — осторожно произнёс Дэмиан словно пытаясь остановить меня. Я дёрнула молнию ниже, запустила туда руки, дотронулась до шеи, до груди. Мне хотелось быть с ним кожа к коже, ощутить его тепло, его вес, его желание…

— Флоренс. — Он перехватил мои ладони, отстранил меня. — Перестань. Мы с тобой в хлам… Так нельзя…

— Ну и что? — Я искренне удивилась. Дэмиан засомневался, и я, воспользовавшись заминкой, прильнула ближе, продолжила начатое, прикусила ему губу, едва ощутимо, не больно, заигрывая, распаляя. Я, правда, плохо соображала, что происходит, тело работало само. Дэмиан, не переставая держать мои руки, поцеловал меня — нежно, медленно, трепетно, едва касаясь губами губ. А потом резко отстранился.

— Нет.

Я снова потеряла опору. Дэмиан встал. Я скатилась с его коленей, он придержал меня, чтобы не упала, установил на ноги. И бросился прочь, сходу налетев на директорский стол — тот жалобно скрипнул ножками и сдвинулся места. Дэмиан едва вписался в дверной проём, чуть не вышиб полотно плечом — так хотел скорее сбежать.

Дверь грохнула о стену. На ватных ногах я добрела до окна, прислонила горячечный лоб к прохладному стеклу.

И залилась пьяными слезами.

Глава 11

Не помню, как я оказалась в бункере. Удивительно, что не переломала ни рук, ни ног, когда спускалась по этой дурацкой лестнице. Не помнила, как отрубилась на жёсткой койке, подложив под голову клетчатый плед прямо в индивидуальной упаковке — он шуршал мне прямо в ухо, но мне, похоже, было плевать. Помнила только, как несколько раз за ночь просыпалась в бреду — меня мутило, а в голове словно лопасти вентилятора хлопали: я не понимала, сижу я, лежу или летаю. Голова поднималась над «подушкой» и снова падала, и снова я отключалась под шорох полиэтилена.

Не знаю, сколько я проспала — в бункере всегда ровное освещение, а коммуникатор я благополучно забыла в кабинете. Проснулась окончательно я после того, как замёрзла. Тонкий комбинезон не грел, я почему-то была босиком — ноги превратились в лёд. Мне жутко захотелось пить и одновременно слить лишнюю жидкость, наверняка на восемьдесят процентов состоящую из алкоголя. Привет моим почкам, я давно так не напивалась.

С трудом вспоминая план помещения, я нашла душевую комнату. Голова болела так, что тугие струи воды казались мне гвоздями, которые кто-то сыпал мне на голову прямо из ведра. Надо разворошить одну местную аптечку, никто ж не узнает. И никто не умрёт без двух таблеток аспирина, если вдруг снаружи случится что-то хуже, чем то, что происходит за окнами сейчас.

Стоит заглянуть по дороге назад в прачечную, наверняка там давно высохли мои джинсы — комбинезон уже пора на смену. Назад… Назад идти придётся, как бы то ни было.

Я старалась ни о чём не думать — ведь даже думать было физически больно. Но, поднимаясь по лестнице, я вдруг вспомнила учения. Дэмиана. Когда он исхитрился и подменил Уилсона. Когда мы шли вместе под руку, болтали о пустяках, и я не придавала этому ни малейшего значения. А что сейчас? Я чувствовала себя погано. Мне было стыдно. Я приставала к нему в полнейшем неадеквате, а ведь ответ на его чувства должен был быть отнюдь не таким. Я всё испоганила. И он не воспользовался. Хотя я была совершенно не против. И он тоже, я была абсолютно уверена в этом.

Я не знала, как вести себя, когда встречу его снова в этих одиноких, тёмных коридорах. Но отсиживаться в бункере я больше не могла, нужно было работать. Нужно было дать клич в рабочие чаты, пригласить дезинфекторов на передовую. И потом подать данные по согласившимся финансистам головного отдела, ведь им положены тройные выплаты. Накидать план, выбить маршрутные листы, проверить полицейские сводки и сводки из госпиталя и, в конце концов, выпить кофе — вот планы на ближайший день. Ради кофе я была готова наступить на горло собственному стыду.

Дэмиана не было в кабинете Иена. Чуть дальше по коридору, в опенспейсе аналитиков, горел свет. Возможно, он был там. Хорошо, что мне не пришлось идти мимо этого «аквариума», иначе я полезла бы ползком вдоль плинтуса, лишь бы он меня не заметил. Плотно затворив за собой дверь, я попыталась в бардаке, оставленном нами, найти комм.

Я огляделась. Иен бы за голову схватился, увидев этот свинарник. Два липких стакана, пустая бутылка, мятые салфетки, полная корзина мусора… Отсюда сбежали, словно со стихийного бедствия. И оно казалось страшнее, чем то, что происходило за окном. Кофемашина у Иена была своя, но он редко её заправлял, предпочитая спускаться в кафе. Я очень надеялась, что разберусь с ней и что найду и капсулы, и воду. Иначе я просто вскрою одну и залью кипятком.

— Чёрт!

Машина просила чистки. Я стукнула по дисплею ладонью — дала ей пощёчину, ведь мне придётся запускать эту драную программу, чёрт знает сколько времени занимающую, или топать к аналитикам. У них машина безотказная, как автомат, умники кофе питаются…

Голову пронзило острой болью, стоило только пропустить в неё воспоминание о вчерашнем. Джинсы сели после сушки и теперь давили мне в талии, только сядь, будет хуже, и я стояла. Спать не хотелось, хотелось умереть, до того погано было на душе и в организме.

Я запустила программу очистки и, оперевшись бедром о стол, взялась за комм, открыла полицейские сводки. Начались набеги на продуктовые. Бесстрашные в самопальных костюмах разгромили пару витрин. Люди перестали делать запасы, расслабились, а теперь зверели от голода. Нужно организовать развоз пайков. Составить запрос в Отдел снабжения и распределения. Пока они развернутся, пройдёт ещё дня два минимум, и за эти два дня люди начнут грабить друг друга. Патрульные в своих защитных скафандрах исполняли роль пугал — в такой амуниции выполнять задержание было технически невозможно, к тому же, беречь себя и имущество было первостепенной задачей. Никто не хотел заработать дырку в комбинезоне.

Департамент распределение маякнул, что запрос на рассмотрении. На сообщение в рабочем чате откликнулись пятнадцать дезинфекторов, даже больше, чем нужно — они должны были выводить тяжёлую технику в город. Рвение было понятно, многие боялись потерять в жаловании за время простоя... Работать, работать, работать. Думать только о работе. Даже когда услышала шаги в коридоре. Даже когда в кабинете Иена открылась дверь. Может, кто-то из дежурных? Так почему же молчат?! Дэмиана я узнала по звуку дыхания — короткий вдох и долгий, будто бы мучительный, тяжёлый выдох. Я не обернулась, только закрыла глаза, по- детски воображая, что исчезла.

Я напрягала слух, как только могла, но всё равно пропустила момент, когда он подошёл ко мне ближе. Вздрогнула от неожиданности, когда он дотронулся до моей руки и после настойчиво потянул к себе, заставив развернуться. Я не смотрела на него: куда угодно, вбок, вниз, вверх, но только не в глаза. Не пытаясь ничего понять и предпринять, я отпустила контроль, я смиренно ждала, что же будет дальше, поддавшись чужой воле. Со мной всё было понятно — сердце снова грохотало где-то в горле, и в этом уже не был виновен алкоголь. Уже будучи в твёрдом уме я могла признаться себе — я влюбилась, я доверяла, я снова жила.

Он коснулся тёплыми, сухими, чуть шершавыми пальцами моего лица. Тело мгновенно откликнулось — я вспыхнула, оставаясь белой, как кукла. Мне всё ещё было страшно смотреть ему в глаза, словно один взгляд — и я получу нож в сердце и никогда больше не оправлюсь.

Я так глубоко зарылась в свои страхи, что не уследила, как он приблизился ко мне, и едва успела захватить воздуха, когда он резко и быстро прильнул губами к моим губам. Я была как оголённый провод, я чувствовала его всего: тепло его рук на спине, твёрдость его груди, ощущение бархатистой нежности от соприкосновения лиц. Мне было страшно снова коснуться его, страшно снова всё испортить. Но руки потянулись сами, я порывисто обняла его за шею, словно вот-вот утону — как в том ужасном сне, когда Дэмиан вытащил меня из воды — подтянулась, встала на носочки. Он притянул меня ближе, обнял, запустил пальцы в ещё влажные после душа волосы. В этом жесте было столько нежности и одновременно столько страсти, осторожной и хорошо сдерживаемой, что я потеряла равновесие и меня шатнуло. Больше не оставалось ни полдюйма расстояния — я буквально упала на него, прильнув телом к телу. Обняла его за спину, куда было не так тяжело дотягиваться. Как же мне не хватало лишних нескольких дюймов!

Раньше я была уверена, что влюбиться можно только с первого взгляда, но Дэмиан сломал мои шаблоны. Влюбляться лучше в тех, кого знаешь хорошо и давно. В тех, с кем безопасно. В тех, кому можно доверить свою жизнь. Тем более, в эту жуткую для нас эпоху. Хождение по краю заводит лишь первое время, а после лишь изматывает. Надежность и уверенность в завтрашнем дне, уверенность в том, что тебя любят и принимают по-настоящему, заводит куда сильнее. Ремень его джинсов упирался мне в живот, и мне захотелось расстегнуть его, вытащить из шлиц и с металлическим грохотом бросить на пол, но я не смела снова переходить к решительным действиям. Пусть всё идёт само. Я доверяла Дэмиану и отдала ему инициативу.

— Мне хочется встать на стульчик. — когда для поцелуя не осталось воздуха, мы прервались и замерли, соприкоснувшись лбами. Я тихонько улыбалась, чувствуя, что Дэм сложился в три погибели, чтобы держать своё лицо наравне с моим.

— Если сменить положение, разница будет не так заметна, — поддел он.

Я прыснула, потом рассмеялась, почти беззвучно. После, когда он выпрямился, уткнулась лбом в его грудь и горько выдохнула:

— Прости, я вела себя паскудно.

— Это ты прости. Я знаю, ты плакала, но я не мог… вообще никак не мог подойти. Я бы не смог сдержаться, и ты бы потом пожалела…

Его чувства были сильнее, чем просто пьяный перепих. Мало кто сумел бы остановиться, а он сумел. Он точно существует? Я подняла голову, посмотрела ему в глаза, дотронулась рукой до колючей щеки. Настоящий, тёплый, живой. Мой. Всё, что происходило, казалось почти нереальным и оттого было особенно ценным.

— Спасибо, Дэм. Ты лучший, ты идеальный.

Я заметила, как потеплел его взгляд и порозовели вершинки скул.

— Даже не мечтал когда-нибудь услышать это от тебя.

— Врёшь. Ты всё рассчитал.

— Нет, это был экспромт.

Его глаза лукаво блеснули, и я, не отрываясь, смотрела в них, открывая для себя всё новые и новые грани его эмоций. Узнавая, проникаясь, проваливаясь в чувства, которых, казалось, давно во мне уже нет.

Самый-самый. Теперь я смотрела на старшего аналитика нашего подразделения глазами влюблённой дурочки. Не хуже присной Левицки. И ощущала себя удивительно необычно. Потому что не надеялась, что когда-нибудь смогу пережить эти чувства снова.

Конец 2 книги.

Content

День 21. Книга вторая
Анна Грэм

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11