Ольга Пустошинская

Перстень с чёрным агатом

Старуха Мельникова, которой было под девяносто лет, занемогла и как-то враз обезножела. Лежала на узкой кровати, дожидалась смерти, сложив на груди худые руки со старинным кольцом на пальце. Дочь Анна то и дело подходила, вглядывалась в серое лицо с заострившимся носом, слушала едва различимое дыхание.

В ворота часто стучали, и тогда она с ворчанием спешила во двор, приоткрывала калитку и неласково спроваживала гостей:

— Уходите, болеет мать, не принимает никого.

Старуха с трудом поднимала веки:

— Кто там, Анка?

— Нет никого. Назад отправила… после придут, как поправишься.

— После… — эхом повторяла Мельникова, — не будет после. Смерть не обманешь.

Однажды она подозвала Анну, указала на табурет рядом с кроватью: сядь. Долго молчала, собираясь с силами, потом стянула с пальца перстень.

— Анка… прими.

Та испуганно охнула, затрясла головой:

— Нет-нет, я не могу… боюсь.

— Не хо-очешь… — простонала старуха. — Неволить не стану… Помни, что говорила: кольцо не продавай, хоть какие деньги предлагать будут.

— Я знаю… помню.

— Сделай, как условились.

— Всё сделаю, мама.

Старуха долго смотрела на закатное солнце, заливающее мягким светом комнату, слабая улыбка тронула белые губы.

— Хорошо… Летом и умирать хорошо… не замёрзну в своей домовине.

Она сомкнула веки и будто уснула, а в ночь умерла.

В доме Мельниковых собрались родственники близкие и дальние, приходили люди проститься с покойной. Тот человек появился к вечеру, вошёл в распахнутую дверь и окинул цепким взглядом комнату. На двух деревянных табуретах стоял тёмный гроб, горели свечи, пахло воском и ладаном.

Незнакомец перекрестился, постоял, понурив голову, потом наклонился и поцеловал покойницу в белый лоб. Пробормотав соболезнования, справился о похоронах и замолчал, сложив на пухлом животе руки. Хоть молодой — и сорока нету, — а уже рыхлый и с лысиной, череп вон блестит. Анна ждала, когда он уйдёт, но скорбящий уходить, похоже, не собирался.

— Кхе-кхе, — откашлялся он, — замечательная женщина была Клавдия Фёдоровна… Я хорошо знал её.

— Её многие знали, многим помогла.

— Я Николай.

— А-а-а… — протянула Анна. Имя ничего ей не говорило.

Лысый дождался, когда сын Анки выйдет во двор и вкрадчиво продолжил:

— Был у вашей мамы перстенёк старинный… серебряный, с чёрным камнем.

— Да, она его почти не снимала.

Оба посмотрели на руки покойницы.

— Где он теперь? Я бы купил, — помедлив, сказал Николай, — люблю всякие антикварные штуки. Назовите цену, мы договоримся.

Анна через силу улыбнулась, поправила чёрную головную повязку:

— Это уникальный перстень, уникальный. Мама очень беспокоилась, что он попадёт не в те руки.

— Помилуйте, какие не те руки? Могу заверить, что я не бандит и не вор, а самый обычный че…

— Мама очень беспокоилась, — повторила Анна, — поэтому передала кольцо мне.

Николай задохнулся, как будто получил под дых, вытаращил глаза, ставшие похожими на серые стекляшки.

— А теперь уходите, время позднее.

Она взяла гостя под локоток и мягко, но решительно повела к выходу. Лысый, красный от злости, тихо выругался, уселся в большую чёрную машину и резко взял с места, подняв в воздух клубы пыли.

Глава 1. Работа на пару дней

В тот день мы с Игорьком Макаркиным сидели в летнем кафе, потягивали холодную кока-колу через соломинку и ждали, когда официантка принесёт пиццу с мясом и грибами. Настроение было отличным: сессия благополучно сдана, закончилась нервотрёпка и зубрёжка — можно расслабиться.

— Слушай, ты заработать хочешь? — неожиданно спросил Игорь, провожая взглядом девушку в коротеньких джинсовых шортах. — Хорошие деньги платят, а дел на пару дней.

Я посмотрел на его худое лицо с тёмными глазами-щёлочками и рассмеялся:

— Когда ты так говоришь, лучше отказаться сразу. Больше я в твои авантюры впутываться не хочу.

— Глеб, ты чего? Какие авантюры? — Макаркин сделал вид, что обиделся.

— Такие! Забыл, как мы чуть в полицию не попали?

— Ну не попали же. И вообще, кто старое помянет… Дай глазик!

— Отстань, Макарыч.

— Да ты спроси сначала, сколько платят. Сказать?

— Ну.

Он наклонился к самому уху и шёпотом назвал сумму.

Я вытаращил глаза:

— Ого! Это за что столько? Убить кого-то?

— Ага, — усмехнулся Игорь и стянул с головы бейсболку, обнажив тёмный ёжик волос. — Знаешь что-нибудь о чёрных копателях?

— Которые патроны и оружие ищут? Ну знаю.

— Всякие ценности, не только патроны. Надо найти один перстень. Вот, посмотри. — Он вытащил из кармана смартфон и показал снимок.

— Старинный, что ли? — спросил я, возвращая приятелю телефон. Серебряный перстень с чёрным круглым камнем и узорами из веточек на ободке был не столько красив, сколько оригинален.

Игорёк промолчал, потому что подошла официантка с пиццей на круглой деревянной дощечке. Он дождался, когда девушка оставит заказ и уйдёт, потом сказал:

— Это артефакт, принадлежал раньше какому-то купцу. Ценности, по слухам, зарыты возле одного заброшенного дома. Там не только кольцо, наверняка золотые монеты и разные женские цацки. Кольцо надо отдать, остальное — наше.

Макаркин стал рассказывать, что есть человек, которому позарез нужен этот перстень. Он даёт координаты и задаток (двадцать процентов). Мы едем в одну деревню, находим перстень и получаем остальную сумму. Всё очень легко и просто.

«Если всё так просто, то почему тот человек сам не откопает кольцо?» — подумал я, и приятель, будто перехватив мысль, тут же сказал:

— Сам не может, какие-то обстоятельства.

Я ещё колебался, но Игорь сообщил, что уже согласился и получил на карту задаток, отказаться теперь нельзя. И попросил меня помочь.

— А ты его видел? Ну… этого… заказчика, — поинтересовался я и взял второй кусок пиццы.

— Не видел. Его зовут Николай, мы переписывались в интернете. Но деньги-то реальные на карту пришли. Половина твоя, прямо сейчас и переведу. Ну что, согласен?

— Да погоди, дай подумать…

Жалею, что не надавил тогда Игоря, не узнал подробностей, иначе отказался бы сразу и его отговорил. Если б знать…

— А у тебя металлоискатель есть? Как будем клад искать?

Игорь как будто смутился.

— У меня нет, но могу одолжить. — И, считая вопрос решённым, добавил: — Завтра и поедем на твоей машине, а бензин пополам.

Ехать предстояло в одну небольшую деревню, Берёзовку, от нашего города до неё было пятьсот километров. Весь вечер я возился с машиной: мыл окна, менял масло, накачивал шины. Отец, конечно, заметил эти приготовления.

— Ты куда собрался?

— К тётке Игоря на Солёнку, дня на два или три.

Солёнка — это солёное озеро. У него имелось официальное название, которое сразу же выветривалось из головы. А вот Солёнка прижилось ещё с тех пор, как лет затопило соляной карьер и появилось густое от соли озеро.

Ну наврал, дурак я… а что было делать? Сказать про кольцо и копателей нельзя: отец бы начал отговаривать и стращать неприятностями, а Солёнка никаких вопросов не вызывала.

* * *

В багажнике лежали стянутые скотчем лопаты и небольшой металлоискатель.

— Пользы от него не будет, — лениво обронил Игорь, развалившись на переднем пассажирском сиденье, — слишком слабый. Да я и так знаю, где копать.

— Зачем тогда взял?

— Да ты пристал как банный лист с этим детектором. — Он вытянул худые ноги и вдруг расстегнул ремень безопасности.

— Слушай, Макаркин, не выделывайся, пристегнись. Тебе жить надоело или штраф хочется платить? Здесь через каждые сто метров ДПС.

Друг отмахнулся:

— Да ладно…

— Пристегнись, говорю, или высажу, — предупредил я.

Игорь, ворча под нос, защёлкнул замок ремня:

— Ну ты и зануда, Глебыч!

Я промолчал. Игорёк хороший парень, но иногда ему ударяла моча в голову, хорошо, что это случалось редко. И вот опять он пристал:

— Обгони, чего ты плетёшься за этой фурой?

— Нельзя, дороги не видно. И вообще, кто водитель: я или ты?

Игорь покосился, но промолчал. Вытащил из сумки бутылку воды, отпил прямо из горлышка, немного повозился и притих — задремал. Прошёл час или полтора, и дорога стала оживлённее. На обочине по правую сторону всё чаще попадались люди с намалёванными от руки картонками: «Жильё недорого» — явный признак того, что близко Солёнка.

Игорь пошевелился, поморгал и огляделся по сторонам:

— О, до тёткиного города доехали. Давай свернём к озеру и искупаемся!

— Разве мы не торопимся? — удивился я. — Хочешь копать в темноте?

— Ну фонарь я взял. И лучше будет, если мы приедем в Берёзовку вечером. Не надо, чтобы местные пялились.

— Ты же говорил — дом заброшен и стоит в стороне.

— Нет, всё равно лучше не маячить, — возразил Игорь, — махнём?

В этом был какой-то резон, и я согласился.

К тётке мы заезжать не стали. Она бы обрадовалась, конечно, начала собирать на стол, нажарила бы сковородку картошки, порезала салатик из помидоров и огурцов, в своём саду выращенных, но тогда мы не то что к вечеру, к ночи бы в Берёзовку не попадём — так сказал Макаркин.

Я отыскал свободное место и припарковал «пежо» у железной ограды. В выходные, говорят, очереди здесь огромны, но сегодня был понедельник, и возле касс стояло всего несколько человек. Мы прихватили сумки с пляжными принадлежностями, которые пришлось взять согласно легенде, купили билеты и прошли за турникет.

Несколько лет назад я был на озере с родителями, за это время здесь ничего не изменилось: магазинчики и палатки с полотенцами, панамами, одеждой и шлёпанцами, резиновые мячи и надувные круги гроздьями, многочисленные кафешки, где прямо на улице готовили в огромных котлах плов и мясо; полураздетые люди с пятнами соли на коже, душ с ледяной водой, батуты для детей — всё осталось прежним.

Мы миновали галдящую толпу и вышли к озеру. Свободных лежаков и зонтиков не было видно, мы бросили сумки прямо на белый от соли песок, скинули одежду и осторожно, чтобы брызги не попали в глаза, вошли в воду. Она оказалась очень тёплой и густой от соли, и у меня сразу же засаднила царапина на ноге. Над поверхностью озера торчали как поплавки людские головы. Кто-то релаксировал, раскинувшись звёздочкой, кто-то полулежал, как в кресле, едва шевеля руками. Я окунулся и поплыл, вода выталкивала, не давала погрузиться полностью. Так утонуть невозможно, если ты в сознании, конечно. Не понимаю, зачем люди тащат на пляж надувные круги?

…Тело покрылось белым соляным налётом, кожу стянуло. Игорь сразу надел рубашку, чтобы не обгореть, и кивнул в сторону озера с лечебной грязью:

— Глянь, чумазые, как черти.

Отдыхающие за свои кровные хотели получить все положенные блага. Мазались с головы до ног жирной, чёрной, пахнущей солью и йодом грязью, становясь похожими на негров; набирали жижу в баночки и пластиковые бутылки. Выносить её не разрешалось, но где администрации уследить за всеми!

Мы ещё немного посидели, съели по горячему чебуреку и пошли к выходу. Пора ехать, а то и до утра не доберёмся.

Глава 2. В Берёзовке

В Берёзовку мы приехали к вечеру, когда стемнело.

— Останови здесь, — велел Игорь и указал на кладбищенскую ограду.

Я выключил мотор, вышел наружу и с недоумением огляделся: никаких домов рядом не было. Ни заброшенных, ни жилых — никаких. Людей тоже.

— А где дом? — спросил я.

— Сейчас увидишь, — буркнул Игорь, — открой багажник, лопаты возьму.

К моему удивлению, приятель толкнул калитку ограды и уверенным шагом направился по гравийной дорожке в глубину кладбища. Я прихватил металлоискатель и двинулся следом, почему-то стараясь ступать как можно тише. Темнели кресты и памятники на фоне угасающего неба, стояла тишина, нарушаемая только хрустом гравия под нашими ногами. Я вдруг подумал, что ещё ни разу не был на кладбище так поздно. Не то чтобы боялся (в призраков и ходячих мертвецов я не верил), но было жутковато.

Игорь шёл вперёд, иногда бросая взгляд в телефон, светившийся в темноте ярким прямоугольником, как будто сверялся с картой. Неожиданно он остановился у какой-то могилы, посветил смартфоном табличку на толстом деревянном кресте.

«Мельникова Клавдия Фёдоровна», — успел прочесть я. Дата смерти — июнь этого года, всего месяц назад.

— Пришли, — сказал Макаркин и положил лопаты на землю.

— В каком смысле «пришли»? — вытаращил глаза я. — А где дом?

Игорь криво улыбнулся и похлопал ладонью по кресту.

— Вот он, дом. А что, не так разве? Последнее пристанище.

Я всё ещё не понимал. Подумал, что приятель шутит, что сейчас рассмеётся, согнётся пополам: «Здорово провёл? Ну и рожа у тебя!», но Игорь и не думал шутить. Он отбросил ногой искусственные венки и бумажную тарелочку с печеньем, сложенные на земляном холмике, зажёг фонарь и огляделся по сторонам.

— Глеб, пойми правильно, ну не мог я сказать, что придётся раскапывать могилу, ты бы не поехал. А один я не справлюсь.

У меня отвисла челюсть.

— Погоди… кольцо в могиле прикопано?

— Да… то есть не прикопано, оно в гробу.

Худое лицо Игоря, голубоватое от света фонаря, было смущённым, взгляд вилял в сторону.

— Что?! Ты серьёзно сейчас говоришь? — оторопел я. — Оно в гробу?.. Ты хочешь сказать, что собираешься раскопать могилу, открыть гроб и взять у покойницы перстень?!

Не настолько же Игорь спятил, чтобы осквернить захоронение неизвестной усопшей Мельниковой, этого просто не может быть.

— За это хорошо платят, забыл? — зло вскинулся тот. — Любишь ты всё усложнять.

…«Любишь ты всё усложнять», — сказал Макаркин и сунул за пазуху бутылку ликёра. Нам было по шестнадцать лет — самое время попробовать горячительных напитков.

— Здесь же камеры! — схватил я приятеля за рукав.

— Толку от камер, если запись не смотрят, — ухмыльнулся Игорь и кивнул в сторону пустого кресла охранника. — Деньги есть, я бы купил, да не продают. Идём!

Он с независимым видом направился к кассе, взял со стойки шоколадный батончик и положил на ленту.

— Всё? — подняла глаза продавщица.

— Всё.

— А в куртке что?

— Ничего.

— Бутылку доставай.

Игорь понял, что попался, и рванул к выходу, я метнулся за приятелем. За спиной слышались крики и шлёпанье резиновых тапок. Продавщица нас не догнала, к счастью. Отделались мы в тот раз лёгким испугом, но сейчас-то дело куда серьёзнее украденной бутылки.

— Ты дурак… Нет, я всё ещё не могу поверить. Реально хочешь раскопать могилу? — повторил я.

— Да! Да! Реально раскопать! — разозлился Макаркин. — Ну что тут такого, работы на пару часов, зато нормальные деньги. Не ссы, всё будет пучком. Вдвоём быстро управимся, бери лопату, ну?

— Да пошёл ты! — заорал я, и плевать, что кто-то мог услышать. — Это уголовное дело, не знал? За это в тюрьму сажают!

Обмануть меня, притащить в такую даль и нести ахинею, что ничего ужасного в раскапывании могилы нет. Кретин! Злой, с дрожащими руками, я схватил бесполезный металлоискатель и быстро зашагал, почти побежал к выходу.

— Ты куда? Глеб, постой! Ты что, решил меня бросить?

Игорь испугался: в его голосе уже не было бравады и напора, появились истерические нотки. Что-то стукнуло, позади захрустел гравий — это приятель (или уже бывший приятель?) догонял меня. Схватил за плечо и резко повернул, да так, что я едва не упал.

— Не тронь, получишь в морду! — вскипел я.

— Глеб, ты уезжаешь? Бросаешь меня вот так?

— А по мне видно, что я устраиваюсь на ночлег? Конечно уезжаю. А ты можешь оставаться и хоть всё кладбище перекопать.

— Да подожди ты!

Остановиться я не мог. Открыл машину, сунул металлоискатель в багажником и завёл мотор. Свет фар выхватил из темноты фигуру Игоря с поникшими плечами.

— Ну и катись! Без тебе обойдусь! — крикнул он с отчаянием.

Я открыл пассажирскую дверь:

— Садись, и мы забудем эту историю.

— Я не могу, понимаешь, не могу! Заказчик пригрозил неприятностями!

— А неприятностей из-за вандализма ты не боишься?

Макаркин стал горячо доказывать, что никто не узнает, но я не захотел слушать. Громко хлопнул дверью, как точку в споре поставил, и тронул машину с места. Вырулил на дорогу и не смог удержаться, обернулся: Игорь брёл назад, на кладбище. И пусть, его дело.

Я вцепился в руль, как будто хотел раздавить его, ехал по пустому шоссе и вслух костерил Макаркина. Какой гадёныш, втянул меня в такую кошмарную историю!

Два километра от Берёзовки, три километра, пять… Чем дальше я уезжал, тем сквернее становилось на душе, хотя казалось, что противнее уже некуда. Остановился у обочины и долго сидел, не выключая мотора, всё думал, думал… и повернул обратно.

* * *

— Глеб, ты? — Игорь застыл сусликом у раскопанной могилы, испуганно всматриваясь в темноту. Шум мотора он, наверно, не услышал.

— Нет, покойник, — мрачно ответил я, злясь на себя за минутную слабость.

Поднял валяющуюся на земле лопату и буркнул:

— Имей в виду: помогу только с земляными работами, остальное ты сам.

Земля была мягкой, и Игорь успел выкопать приличную яму. Крест лежал неподалёку, глянцевито поблёскивала табличка от света фонаря. Я подсчитал, что Мельникова Клавдия скончалась на девяносто первом году жизни.

— Игорёха, давай начистоту. Что это за кольцо? Вдруг его вообще нет в могиле?

Приятель, не отрываясь от работы, стал рассказывать, что про кольцо заказчик много не говорил. Скинул фото, упомянул, что это артефакт — ценная вещь. Наследники почему-то не захотели оставить себе перстень, с ним и похоронили — это Николай точно знает из достоверного источника.

— А как он тебя нашёл?

— Есть у меня один приятель, — нехотя сказал Игорь, — ну как приятель… так… общались раньше. Это он посоветовал.

— Я всегда знал, что ты с головой не дружишь, но чтобы настолько! И этот Николай сто пудов из психушки сбежал.

Игорь выпрямился, вытер вспотевший лоб:

— Он узнал, что бабка умерла, и поехал к её дочери. Просил продать кольцо, по-хорошему просил, а она не согласилась. Ни себе ни людям, я считаю.

Я подумал, что этот незнакомый Николай самая настоящая скотина: сам не стал заниматься эксгумацией, чистеньким захотел остаться. Не при делах как бы. Тьфу!

Работали молча. Игорь — спокойно, будто перекапывал грядки на даче, а я с озлоблением втыкал лопату и отбрасывал глину по обе стороны могилы. Сухая земляная пыль щекотала нос, лезла в глаза. Время от времени я поглядывал по сторонам, очень боялся, что нас застукают. Макаркин успокаивал: кладбище старое, хоронят здесь очень редко. И днём людей не бывает, ночью — тем более.

Лопата стукнула о дерево, Игорь перевёл дух: наконец-то! Я вдруг понял, что практически стою на крышке гроба, и поспешил выбраться из ямы. Присел, устало вытер грязное лицо краем майки.

— Гвоздодёр дай, — донеслось снизу, — он в рюкзаке.

Я отыскал гвоздодёр, подал не глядя:

— Возьми.

— Слушай, подержи фонарь, а то не видно ничего. Не надо помогать, просто посвети, это ведь ты можешь?

Скрепя сердце я взял фонарь. Не хотел смотреть, но почему-то не отводил глаз от тёмного гроба. Игорь ловко орудовал инструментом, как будто всю жизнь гвозди из гробов вытаскивал.

— Готово, — сказал он и шумно выдохнул. — Открываю.

Мне было страшно, ему наверняка тоже.

— Погоди, может, не будем…

Игорь так посмотрел, что отговаривать пропала охота. Он взялся за крышку гроба, под которой оказалась какая-то накидка, прикрывающая тело. Я хотел отвернуться, но продолжал смотреть. Ожидал вони, смрада, трупного запаха — и не дождался. А ведь он должен быть, потому что месяц прошёл. В памяти всплыли какие-то статьи и передачи, в которых говорилось о проблеме кладбищ: тела перестали разлагаться из-за обилия консервантов в еде. Выкапывают покойника через тридцать лет, а он как огурчик.

— Лицо открывать не буду, вдруг ещё сниться начнёт, — сказал Игорь сиплым голосом. — Опусти фонарь ниже.

Он отвёл в стороны складки ткани (его просто колотило), показались сложенные на груди крупные серовато-бледные кисти рук. На среднем пальце тускло поблёскивал перстень, тот самый, с чёрным камнем.

— Перчатки дай… там, в рюкзаке. И телефон… заснять надо.

— Спятил?

— Ничего не спятил. Как доказательство сохраню на всякий случай.

Я подал резиновые жёлтые перчатки, в которых моют посуду, Игорь надел их и после секундного колебания решительно потянул кольцо, придерживая руку покойницы. Перстень не поддавался.

«А если не снимется?» — запаниковал я.

— Не снимается, чёрт, палец распух, — пропыхтел Макаркин. — Придётся резать… Глеб, дай нож.

— Что? С ума сошёл?! — Я мгновенно взмок под рубашкой. За спиной почудились шорохи, казалось, что чей-то взгляд буравит мне затылок.

— Тогда помоги, чего время тянешь.

Я спустился в яму, бормоча проклятья. Второй пары перчаток Макаркин не припас, и ради гигиены пришлось обхватить запястье покойницы через накидку. Игорь крепко сжал перстень и дёрнул. От рывка сбилась ткань, накрывающая лицо усопшей, я вскрикнул и зажмурился: на меня уставились два мёртвых тусклых глаза на изрытом морщинами лице.

— Она смотрит!

— Тише ты, чего орёшь? Кто смотрит?

Тёмные веки покойной были плотно закрыты. Показалось…

— Всё равно не снимается. — Игорь скривился, сплюнул. — Вылезай и подай нож.

…Через несколько минут я вытянул Макаркина из ямы. Он показал перстень на ладони, удовлетворённо улыбнулся:

— Всё окей. Палец назад приставил, как и было.

Мы торопливо закидали яму землёй, не тратя время на разговоры, установили на место деревянный крест и постарались привести могилу в прежнее состояние.

Стало светать. Игорь погасил фонарь и придирчиво осмотрел холмик, поправил его лопатой. Дело было сделано, он успокоился и повеселел. Сорвал несколько стебельков каких-то синих полевых цветов, растущих у дороги, воткнул возле венков.

— Прости, если можешь, Клавдия Фёдоровна.

Глава 3. Друг мой Игорь

Макаркин надел кольцо на палец и удивился:

— Думал, что мало будет, а оно как влитое. Что за камень, ты не знаешь?

— Агат, наверно… тебе идёт, — покосился я. Перстень сделал его руку красивой, даже изящной.

— Голова чего-то трещит, — поморщился Игорь. Прицелился камерой, щёлкнул несколько раз и отправил кому-то снимки.

Телефон зазвонил почти сразу, и друг ответил, довольно улыбаясь и предвкушая похвалу:

— Задание выполнено, шеф!

На том конце разразились руганью:

— Болван! Немедленно сними кольцо! У него должен быть один хозяин!

«Шеф» так орал, что мне было прекрасно слышно каждое слово.

— Да ладно, ладно… — Макаркин стянул перстень, убрал в карман рубашки и застегнул на пуговку. — Снял, не волнуйтесь.

— Как всё прошло? Вас никто не видел? — немного успокоился Николай.

— Нормально управились. Никто не видел, здесь безлюдно, как в пустыне.

— Не задерживайся, одна нога здесь, другая там. Кольцом не свети и на лапу не надевай. Жду.

Игорь покраснел и сбросил звонок.

— Раскомандовался… Подождёшь, не пожар. — Зевнул, широко раскрыв рот, и добавил: — Спать охота! Глеб, давай отдохнём немного, а?

Я согласился, потому что тоже устал. Всё тело ныло, и разболелась голова. Свернул с трассы в лесок, выбрал тенистое местечко. Игорь решил лечь под соснами, уверяя, что на воздухе сон слаще. Расстелил на опавшей хвое старое покрывало из багажника, а я расположился в машине, открыв ради прохлады окна. Не помню, как уснул. Вроде только глаза закрыл — и провалился в темноту.

…Я снова раскапываю могилу, отбрасываю землю и глину в сторону; тёмный массивный крест возвышается надо мной растопыркой. С овальной фотографии на меня смотрит молодая Клавдия Фёдоровна. Подобранные сзади тёмные волосы, полные губы, голубые глаза, брошка приколота у воротника под горлом — Мельникова когда-то была красавицей.

Чёрный ворон сидит на кресте, косит любопытным глазом.

— Кыш! Пошёл вон! — намахиваюсь я.

Ворон каркает, разевая клюв, но не улетает. Пёс с тобой, сиди.

Вот и гроб… Я вытаскиваю гвозди и снимаю крышку. Почему-то совсем не страшно, а просто любопытно.

Она и в самом деле очень красива. Бледное тонкое лицо, венчик каких-то цветочков на голове, белое платье до щиколоток, наверняка свадебное. Очень жаль, умерла такой молодой. Оборвалась жизнь… почему, зачем? Как же это несправедливо! Тонкие руки сложены на груди, и перстень с тёмным камнем блестит на пальце.

Я осторожно беру руку покойницы, удивляясь, какая она мягкая, будто у живой. Снять кольцо — пара пустяков, вот оно у меня на ладони, тяжёленькое, тёплое.

— Ой, плохо, плохо, Глебушка! Что наделали-то, что наделали…

От неожиданности я шарахаюсь в сторону и через пелену тумана вижу, что в гробу сидит Клавдия.

— Беда будет, отдай кольцо Анке.

Я заорал и проснулся в поту, сердце колотилось как отбойный молоток: ух-ух-ух… Сколько же мы спали? Протёр глаза, нашарил телефон. Было почти двенадцать часов. Во рту сухо, язык как наждачная бумага. Я отпил несколько глотков воды из бутылки и выбрался наружу.

— Игорь, подъём!

На сбившемся покрывале лежала сосновая шишка, а вот Игоря не было. Я не удивился: он мог отойти по нужде, мне и самому надо, кстати. Прошло минут десять или пятнадцать, а Макаркин всё не появлялся.

— Игорь, ты где?!

Я насторожился, ожидая, что сейчас мелькнёт между стволов клетчатая рубашка и раздадутся мягкие шаги, но ничего не уловил, кроме щебета птиц и гула машин с трассы. Достал смартфон и набрал номер Игоря (тот почти не расставался с гаджетом) и с разочарованием услышал знакомый звонок: всё-таки иногда расставался!

— Ну Макаркин, получишь ты у меня!

Час или больше я блуждал по лесополосе, всматривался в землю, стараясь разглядеть следы кроссовок, но ничего, конечно, не видел. Неожиданно подумал, что Игорь заблудился. Бред — где тут блуждать? Кричал, аукал, как дурак, испачкал мокасины в чьём-то дерьме, долго очищал подошву о траву и матерился. Хотел выкинуть с досады, но пожалел — дорогие!

— Иго-о-орь! Кончай свои шутки! — закричал в отчаянии. Приятель не отзывался.

Я выбрался на шоссе, пересёк дорогу с риском для жизни. Вдруг Макаркин перешёл на другую сторону. Зачем? Да кто его знает.

Часы показывали половину третьего. Я вернулся к машине, надеясь, что друг уже там, стоит и недоумевает, почему «пежо» закрыт и куда делся я. Но, к разочарованию, Игоря на нашей стоянке не было.

И тут блеснула мысль…

— Сашка, привет! Слушай, нужна помощь. Позвони матери Игорька и выясни, где он. Не вернулся ли домой… Только не напугай, скажи, что его телефон недоступен… Потом объясню. Давай, перезвони после.

Несколько минут я ждал, нервничая и покусывая губу, наконец Сашка позвонил.

— Глеб, его нет дома. Уехал с тобой к тётке. Что случилось?

— Мы остановились отдохнуть, он куда-то ушёл и пропал. Два часа уже.

— Игорёк есть Игорёк, пора привыкнуть, — рассмеялся Саша.

— А мне что делать?

— Ну не знаю… подожди ещё. Не вернётся — в полицию заяви.

— Ладно, подумаю. Пока.

Хотелось есть и пить. В рюкзаке ещё остались помятые бутерброды, яйца, огурцы и пачка печенья. Я съел огурец, разрезав его пополам и круто посолив, расколупал яйцо. Полез в машину за термосом с остывшим чаем и в этот момент увидел мелькнувшую клетчатую рубашку. Макаркин!

— Ты где был, скотина?! — заорал я.

— А что? — натурально удивился Игорь. — Сколько времени?

— Я тебя убью, Макарыч. Три часа ищу его, болвана, а он залетает такой с мороза: «Сколько времени?» До фига времени!

— Не кричи, — примирительно сказал Игорь и полез в машину. — Поехали.

Я с ворчанием сел на водительское место, покосился на приятеля и снова увидел кольцо на его пальце. Вот дурак, сказали же не надевать.

— Зачем нацепил?

Макаркин полюбовался перстнем и как-то нехорошо усмехнулся:

— Разрешения спрашивать должен? Обойдётся. На чужом горбу в рай…

Я уставился на друга во все глаза и не узнал его. Внешне это был тот же Игорь, но лицо стало жёстким, чужим. Губы сжаты в нитку, глаза потемнели, и взгляд какой-то не его, злой взгляд.

— Ты же хотел заработать, — изумился я.

Макаркин фыркнул.

— Деньги сегодня есть, а завтра их нет. А это… — сжал он пальцы в кулак, — это сила и власть. Я не дурак, чтобы упустить.

У меня мурашки по спине побежали. Слабо верилось, что Николай махнёт рукой и откажется от артефакта. Да он просто отберёт силой, если перстень имеет ценность.

Я вырулили на трассу и спокойно сказал:

— Не собираешься отдавать кольцо? Но почему, что в нём такого особенного?

Игорь внимательно на меня посмотрел, раздумывая. Откинулся на спинку кресла и вытянул худые ноги.

— Поехали к тётке, она ждёт. — Он немного помолчал и лениво добавил: — Я не скажу про кольцо, вдруг отнять захочешь. И тогда мне придётся тебя убить. Жалко будет — друг всё-таки.

— Шутки у тебя дебильные, — оторопел я.

— А это не шутки, — зевнул Макаркин. — Я посплю, ладно? Разбуди, как в город приедем.

— Ты всегда был с придурью, а сейчас спятил окончательно.

Игорь что-то промычал и тут же уснул, будто отключился.

Ну вот и всё, конец дружбе. Взять бы да и высадить его, пусть на своих двоих добирается! Я представил, как торможу у обочины, открываю дверь и вытаскиваю сонного Игоря из кресла. И уезжаю, несмотря на возмущение и, может быть, угрозы. И в самом деле остановился и вышел наружу. Долго смотрел на пролетающие мимо машины, старался успокоиться. Да, у Игоря срывает башню иногда, но он не подлый и не злой.

Я покосился через стекло на спящего приятеля и побрёл на своё место. Ещё несколько минут назад мне была противна мысль ехать куда-то с Игорем, а сейчас решил не торопиться домой, выяснить, что случилось с Макаркиным и что такого особенного в кольце Клавдии Мельниковой.

* * *

— Я вас во времянке поселю, — сказала тётя Надя, кругленькая невысокая женщина.

Мы послушно шагали за ней через огород к выкрашенному голубой краской домику в два окна — времянке.

— Раньше как делали, — объясняла хозяйка, — получали земельный участок и строили небольшое жильё, а потом возводили большой дом. После времянку не ломали — жалко ведь. Да и зачем ломать? То родня в гости нагрянет, то солёнщики живут.

— Кто? — заинтересовался я.

— Отдыхающие, курортники. Мы их солёнщиками зовём. — Тётя Надя открыла ключиком замок и распахнула дверь. — Заходите. Тут прохладно и чисто, недавно прибирала. Постельное сейчас дам.

— Супер, тёть, спасибо. Мы пару деньков поживём, — весело ответил Игорь и повесил рюкзак на металлическую вешалку.

Я осмотрелся. Узкая прихожая, один конец которой упирался в кухню, другой вёл в просторную комнату, обставленную старой мебелью. У стен притулились две железные кровати с трубчатыми спинками и старый шкаф, из которого тётя Надя достала простыни и наволочки.

Игорь вёл себя как обычно, шутил и болтал, рассказывал небылицы и призывал меня в свидетели, как будто ничего не случилось.

Тётя Надя она ушла готовить обед, а приятель подвинул к себе расшатанный стул, сел, широко расставив ноги, и спросил:

— Чего невесёлый?

Я не ответил, потому что был занят: пытался втиснуть подушку в узкую наволочку.

— Всё нормально, не хандри. Денег от Николая не будет, конечно, но я тебе заплачу. Ты ведь пострадать не должен, правильно?

— Отстань, Макаркин, — огрызнулся я, — мне твои деньги не нужны, да их у тебя и нету.

— Будут.

— Откуда?

— Какая тебе разница? Сказал же, что отдам… Ты злишься, я вижу. Прости, что втянул в это.

У Игоря запищал мобильник, который он всё время вертел в руках, я успел заметить, что звонит Николай. Макаркин секунду-другую смотрел на экран, о чём-то раздумывая, потом сбросил звонок и поставил беззвучный режим.

— Не хочешь разговаривать? — спросил я. — Почему?

— Да пошёл он! — отмахнулся Игорь. — Прикинь, этот крендель меня тоже обманул: соврал, что бабка в склепе похоронена, а про могилу только за день до отъезда сообщил. Я наехал, что не было такого уговора, а он угрожать стал.

— Ничего бы Николай тебе не сделал. Надо было деньги вернуть и не отвечать на звонки. А где ты ходил?.. Ну когда я спал в машине.

— Да нигде… так… гулял.

Он врал, я не сомневался, но не стал приставать с расспросами. Наверно, опасался в глубине души, что взгляд приятеля снова станет колючим, что он опять скажет что-нибудь такое, отчего мне придётся сразу уехать. А сейчас бросать Игоря нельзя: он в беде, я это чувствовал.

Глава 4. Артефакт

Тётя Надя поставила на стол кастрюлю с голубцами, большую миску салата из помидоров с колечками лука и перца, порезала большими ломтями хлеб.

— Солёнщиков не пускаешь в этом году? — спросил Игорь и подцепил вилкой голубец.

— На кой они мне? Хлопотно, да и не хочу, мне хватает. А соседи держат солёнщиков, да… Комнаты сдают, вон Черкасовы второй этаж надстроили. Раньше коров держали, а сейчас солёнщиков! — пошутила тётя Надя.

— А вы сами ходите на озеро?

— Я не хожу. Брезгую, грязное оно стало. Удивляюсь, как другим денег на это не жалко.

Я вспомнил рекламные буклеты с длинным списком недугов, которые помогает вылечить солёная озёрная вода, как будто она волшебная. С аппетитом ел голубцы, они были очень вкусными, с чесночком и перцем, и салат, щедро сдобренный домашней сметаной. Разговор за столом пошёл о родственниках Игоря: как там мать с отцом, как сестра поживает и что поделывает. Слушал я в пол-уха и всё поглядывал на кровать, где каждые несколько минут тихо вибрировал телефон Макаркина.

* * *

Я думал, что не усну, но провалился в дрёму почти сразу, как только прилёг на прохладную постель, ненавязчиво пахнущую лавандой и мятой, наверно, тётя Надя перекладывала бельё подушечками для ароматизации. Проснулся от резкого хриплого звука и быстро сел в кровати. Кукушка отсчитывала время: ку-ку, ку-ку! Тьфу, зараза, разбудила. Тётя Игоря вечером из вежливости предложила остановить часы, но мы отказались — не неженки.

Я взбил подушку и снова лёг, но сон пропал начисто, ни в одном глазу. Повертелся, стараясь найти удобное положение, панцирная сетка громко скрипнула. Замерев, покосился на белеющую в темноте постель Игоря и увидел отброшенный плед. Макаркин мог выйти в туалет, пойти к тётке в большой дом или просто стоять на крыльце. Да мне всё равно, не в лесу потерялся, чего искать.

Перевернулся на другой бок и уснул.

* * *

— Ну ты спишь! Одиннадцать часов!

Игорь, одетый в чистую майку и шорты, сидел на краю постели, вертя по привычке телефон в руках.

— Как одиннадцать? Темно же, — пробормотал я и потянулся за смартфоном.

— Тётя ставни закрыла, чтобы солнце тебя не разбудило, вот и темно.

— А ты куда уходил?

— Умываться. Там летний душ в огороде, вода холодная, но всё равно классная — бодрит.

— Я ночью просыпался несколько раз — тебя не было, — вспомнил я.

— Приснилось, — усмехнулся Макаркин. — Никуда я не уходил, спал как младенец, даже кукушку не слышал.

— Хватит врать. Хочешь сказать, что у меня галлюцинации?

— Почему сразу галлюцинации, говорю же — приснилось.

Ничего не приснилось, я был уверен, но сделал вид, что согласился.

— Идём завтракать. Тётя Надя в доме стол накрыла, — сказал Игорь и вышел в прихожую.

Я услышал, как коротко звякнул телефон, раздалось тихое «алло» и тут же трубка взорвалась руганью: «Ты где, сука?! Какого… мне мозги..! Где шляешься?! Я велел немедленно возвращаться, а ты… что ты вытворяешь?!» Игорь молча слушал и, видимо, выключил телефон, потому что стало тихо. И вот новый звонок.

— Ты что себе позволяешь?! — взревел Николай.

— Успокойся уже, а то отвечать перестану, — процедил Игорь. — Скажи спасибо, что вообще трубку взял… Навестил тётку… что, нельзя? Алиби хоть какое-то. Сам-то не стал могилу копать!

Куда делся тот бодрый и немного заискивающий тон, которым Игорь разговаривал с заказчиком ещё день назад! Сейчас это был голос уверенного в себе, сильного человека, и Николай это почувствовал, а может, побоялся лишиться перстня. Он что-то сказал, но уже тихо, я не услышал что.

— Завтра приеду. Да, сразу к тебе, — пообещал Макаркин и нажал отбой.

Наверно, приятель передумал, решил отдать перстень и получить деньги. Или что-то ещё затеял? Посмотрим, посмотрим…

* * *

— Красоточка! — восхищённо причмокнул Игорь, вытирая бумажной салфеткой жирные от чебурека руки. — Надо с ней познакомиться.

Я проследил за его взглядом и увидел брюнетку с фигурой нимфы в голубом купальнике. Она стояла у кромки воды, чуть расставив загорелые ноги. На смуглой спине девушки пудрой проступал белый соляной налёт.

— Познакомься, — усмехнулся я.

Ясное дело, красавица отошьёт Макаркина ещё на подлёте, не успеет тот сказать «привет». Нимфам почему-то не нравятся парни вроде моего приятеля.

Игорь машинально крутил перстень на пальце, не сводя глаз с девушки, и она интуитивно почувствовала, будто взгляд прожигал ей кожу. Медленно повернула голову, обнаружила развалившегося на лежаке Макаркина и посмотрела оценивающе, чуть прищурившись, а потом перевела взор на меня. Я перестал дышать. Это была самая симпатичная девчонка, которую я встречал, даже красивее однокурсницы Риты Соловьёвой.

Нимфа слегка улыбнулась, передёрнула плечами и тут же забыла о нас; собрала волосы заколкой и неторопливо вошла в воду. Мы с Макаркиным следили за ней с восхищением. Жаль, я не поэт, не могу красиво описать эту грацию, эти маленькие ноги, осторожно ступающие по белому от соли песку, эти тонкие руки…

— И я искупнусь! — решительно сказал Игорь, снял перстень и сунул под лежащую на песке одежду. Сделал он это автоматически, не глядя, потому что смотрел на озеро, боялся упустить из виду девушку.

Я впился глазами в тощую фигуру Макаркина. Вот он подходит к брюнетке, которая забрела в воду по пояс, что-то говорит, жестикулируя. Мне представилось, как нимфа окатит Игоря презрением, как искривятся в усмешке её губы, как она бросит короткую колючую фразу и отвернётся. И бедный приятель останется стоять дурак дураком.

Но случилось странное: девушка смотрела на Макаркина с благосклонной улыбкой. Я присвистнул: ну и дела! И тут вспомнил о кольце. Осторожно приподнял Игореву рубашку и увидел тускло блеснувший перстень с прилипшими песчинками, зажал его в ладони. Приятель был слишком увлечён приятной беседой и не смотрел в мою сторону.

Что же особенного в этом кольце? Я повертел его, рассматривая чёрный камень, будто глаз, не смог удержаться и примерил. В голове зашумело — так накатывают и с шелестом уползают обратно морские волны; перед глазами надувались и лопались радужные мыльные пузыри, краски стали ярче, как будто кто-то перенастроил на максимум опцию «цвет». Я заморгал, не узнавая блёклый пейзаж. В уши хлынули звуки: обрывки чужого разговора, плач, женский смех и навязчивая мелодия какой-то модной песни.

И я испугался — ну а кто бы не испугался на моём месте: ничего не принимал, а словил галлюцинацию! — зажмурился, закрыл лицо ладонями. Постепенно утих шум в голове, смолкла какофония. Я осторожно приоткрыл глаза, посмотрел сквозь ресницы на озеро с торчащими головами купающихся, на противоположный берег, где капризничал и приплясывал на месте чей-то ребёнок в красной панаме и таких же трусиках.

— Ма-а-ам, мне жарко, пошли домо-о-ой… — заныл прямо в ухо мальчишеский голос.

Я с недоумением огляделся: детей поблизости не было.

— Ну ма-а-ам…

Да кто же это, неужели тот мальчишка на другом берегу? Не успел подумать, как перед глазами появился как бы большой экран, на котором крупным планом возникла детская плаксивая рожица под красной панамкой.

Перевёл взгляд на Макаркина с брюнеткой. Несмотря на то, что я был здорово испуган, всё же заметил поразительную перемену в настроении нимфы. Видел её милое лицо так близко, как будто девушка стояла в шаге от меня. Она недовольно хмурилась, отвечала коротко и невпопад, покусывала нижнюю алую губу. По всему было видно, что Игорь ей надоел.

— Знаешь, я не смогу пойти с тобой вечером, — послышался голос, — прости, что обнадёжила. Мы отдыхаем компанией… сам понимаешь.

У Макаркина отвисла челюсть.

— Но почему? Ведь ты сначала согласилась… Что случилось?

Брюнетка равнодушно пожала плечом:

— Ничего не случилось. Мне пора!

— Подожди…

Та остановилась, задумалась на секунду и мягко сказала:

— Ты хороший парень, но не в моём вкусе. Извини.

— А какие же в твоём вкусе? — мрачно поинтересовался Макаркин.

Красавица не ответила. Окунулась в воду и поплыла, даже не оглянулась на бедного Игоря.

Я опомнился и сдёрнул перстень, сунул его под рубашку, и в ту же секунду мир стал прежним. Поблёкли краски, исчез «экран», я больше не слышал голосов с другого берега. Галлюцинации пропали. Неужели дело в кольце? Снова надел перстень, чтобы проверить догадку, и услышал голос нимфы. Она со смехом рассказывала подругам про Игоря и про то, что чуть было не согласилась пойти с ним в кафе, но потом передумала, конечно. Не нужны ей никакие Игори.

Вернулся Макаркин тяжело опустился на лежак, сгорбился.

— Ну как, познакомился? — невинно спросил я.

— Конечно. Её Катей зовут.

— Номер телефона дала?

— Даст ещё… — проворчал Игорь и потянулся за рубашкой. — Пойдём домой, что ли?

Он вдруг увидел свою руку без кольца и запаниковал. Побледнел, глаза стали круглыми, как пятирублёвые монеты. Я искоса наблюдал, как приятель перетряхивает одежду, судорожно ощупывает карманы.

— Игорь, ты чего? — спросил я, надеюсь, естественным тоном.

— Перстень… — пробормотал Макаркин и побежал к озеру.

Он ползал на четвереньках по берегу, перекапывая руками мокрый песок, шарил в мутной воде. Похоже, Игорь совсем не помнил, как снял кольцо, и это хорошо: меня в воровстве подозревать не будет.

…«Нашедшего серебряный перстень с агатом ожидает вознаграждение…»

Игорь не пожадничал: пообещал пять тысяч тому, кто вернёт пропажу. Среди отдыхающих произошло оживление: все стали смотреть под ноги, просеивать меж пальцев песок. Чем чёрт не шутит, вдруг повезёт?

Мы с Игорем несколько часов провели в воде, ощупывая дно. Я тихо радовался, что Макаркин неглубоко зашёл в озеро, когда разговаривал с Катей, даже плавки не замочил — не пришлось нырять. Приятель искал тщательно, на совесть, а я только имитировал: чего стараться, перстня в воде нет. А Макаркину, надеюсь, не придёт в голову счастливая идея немного раскопать песок возле тех чахлых кустов неподалёку.

* * *

Стемнело, и охрана начала вежливо выпроваживать отдыхающих с пляжа. Мы с Игорем побрели к выходу и вскоре оказались на улице среди весёлой толпы. В курортном городке бурлила жизнь: яркими огоньками светились вывески кафе, гремела музыка, в воздухе витали запахи жареного мяса, пряностей и сдобной выпечки.

Игорь хмурился и молчал, не поднимал глаз от припорошённого песком асфальта. Миллионы лет назад здесь был океан, интересное это ощущение — идти по дну океана. Вдруг прямо под ногами распластались скелеты каких-нибудь ихтиозавров, плезиозавров и прочих завров?

— Пришёл маленький пушной зверёк, — сказал Макаркин, когда мы свернули в тихий переулок к тёткиному дому.

— Что? — не понял я.

— Песец мне, говорю, — с досадой пояснил Игорь. — Николай не поверит, что я потерял перстень.

Мне стало не по себе: Николая я как-то совсем упустил из виду.

— Но ты не хотел отдавать кольцо.

— Не хотел, раньше не хотел. Эта Мельникова была ведьмой, и перстень тоже не простой — в нём огромная сила. Будь он у меня, проблема решилась бы по щелчку.

— Как?

Макаркин ответил быстро, не задумываясь:

— Например, заказчик умрёт внезапно. А что, все люди смертны… Сердечный приступ, кирпич упадёт на голову, или случится небольшая авария со смертельным исходом. Ты просто хочешь, чтобы человек не досаждал, а перстень решает проблему.

Вот как! Если меня и мучили сомнения, то после этих слов они испарились.

— Видел, как эта шлюшка на пляже вертела передо мной хвостом? — спросил Макаркин.

— Почему же шлюшка? — обиделся я за Катю. — Хорошая девчонка.

Игорь сплюнул.

— И получше есть. Сначала глазки строила, а всё потому, что я захотел с ней познакомиться. Кольцо в воду упало — сразу продинамила. «Извини, мы здесь своей компанией, и вообще ты не в моём вкусе», — передразнил он, кривляясь. — Сучка.

Мне очень хотелось узнать побольше про кольцо, но Макаркин задумался и шёл молча до самого дома, а я боялся обнаружить заинтересованность.

Мы пробрались во времянку и, не зажигая света, повалились на кровати прямо в одежде. Ноги гудели, кожу стянуло от соли, но идти мыться было лень. Вот немного полежу и…

— Короче, Глеб, я не поеду домой, — вдруг сказал Игорь, — поживу у тётки, она только рада будет. Затаюсь здесь, подожду… вдруг перстень найдётся. Город я Николаю не говорил… кажется. Не говорил ведь?

— Вроде бы нет… не слышал.

Я подумал, что ничего другого приятелю не остаётся. Заказчик будет рвать и метать, но Макаркина не найдёт, не должен, во всяком случае. Завтра поеду домой один, только прежде откопаю перстень старухи Мельниковой.

* * *

Мне не спалось, время тянулось мучительно медленно. В голову втемяшилась мысль, что я недостаточно хорошо прикопал перстень, что любой человек сможет найти его, поддев ногой песок. Надо было хоть камень привалить…

Я оделся в темноте и тихо выбрался из дома. Шёл быстрым шагом и через двадцать минут очутился возле высокого забора, который огораживал весь пляж по периметру. Ещё раньше я слышал, что кое-где в ограде есть лазы: местная молодёжь не могла смириться с платой за вход и таким образом боролась с несправедливостью.

Искать проход в темноте оказалось делом непростым. Я медленно шёл вдоль забора, ощупывая толстые монолитные прутья, и скоро понял, что можно кружить сутками, а лаза так и не найти. Да и существует ли он? Сплюнул и шёпотом выругался. Из упрямства, не желая сдаваться сразу, прошёл ещё метров двадцать и почти наткнулся на какого-то мужика, сидящего с пивной бутылкой прямо на земле.

— Простите, — пробормотал я, отступая.

— Дыру ищешь? — спросил человек. — Могу показать за двести рублей, плескайся сколько влезет. Ты один?

— Один.

— Зря. Ночью лучше всего купаться с девкой.

У меня в кармане джинсов завалялась какая-то мелочь и лежали свёрнутые сто пятьдесят рублей — сдача от покупки дыни. Я порадовался, что не спрятал деньги в рюкзак.

— Нету двести, только сто пятьдесят и мелочь.

— Пойдёт!

Человек отшвырнул пустую бутылку в кусты, сгрёб купюры с монетами и быстро зашагал вдоль ограды, я едва поспевал за ним.

— Майку сними, — чуть обернувшись, сказал мой провожатый, — сияешь в белом, как светляк… охранники заметят. Они, правда, из будки не высовываются, но лучше сними.

Я послушался. Метров через пятьдесят он остановился, буркнул: «Здесь», взялся за толстый прут и, поднатужившись, вытащил его: прут оказался отпилен, а не потому, что мужик был силачом.

— Полезай, — разрешил провожатый, — назад сам выберешься. Место запомни, оно приметное.

Я положил на бетонный цоколь свёрнутую майку в качестве метки и двинулся в сторону озера, где мы с Макаркиным провели день. Солёнка сейчас была непривычно тиха, озеро блестело как зеркало, и лунная дорожка серебрилась на водной глади. Прав тот мужик: ночами надо купаться не иначе как с нагими прекрасными девушками.

Кольцо я разыскал с четвёртой или пятой попытки, перерыв песок возле кустов и успев испугаться до дрожи. Но вот пальцы нащупали перстень. Наконец-то! Сдул с него пыль и засунул в карман джинсов. Надевать не стал — побоялся.

* * *

Я вскочил с кровати, в одних трусах вышел во двор и закрылся в тесной кабинке летнего душа. Холодная вода взбодрила, прогнала остатки сна.

Игорь ещё спал, смешно похрапывая. Я слегка потряс его за плечо.

— А? Ты чего? — Макаркин сел в постели, сонный, с заплывшими глазами.

— Я уже домой собрался, чтобы не по жаре ехать.

— А тебе не всё ли равно с кондиционером? — зевнул Игорь. — Не торопись, тётя Надя без завтрака не отпустит.

— Не надо, не буди её. Я уже машину выгнал.

Он натянул майку с шортами, и мы вышли во двор. Обнялись.

— Счастливо тебе, — сказал Макаркин. — Я со своего номера звонить не буду, новую симку куплю.

— Понял. Не пропадай!

Я сел в машину, завёл мотор, стараясь не смотреть на приятеля. Он плохо выглядел: лицо бледное, с тёмными подглазьями, уголки рта опущены, как у старика.

— Игорь!

— Что?

— Если найдёшь кольцо, отдашь Николаю?

Артефакт лежал в кармашке рюкзака, куда я переложил его ночью. И если бы Игорь сказал, что да, конечно отдам, я бы вернул перстень. Честно. Но он невесело усмехнулся и проворчал: «Обойдётся…» Значит, пусть и дальше лежит кольцо в рюкзаке.

— Счастливо, буду сам звонить. — повторил Макаркин. Махнул рукой и закрыл ворота.

…Часа два или три я гнал без остановки и, казалось, чувствовал облегчение, точно с каждым километром оставлял позади не только Берёзовку, но и всё пережитое. Как будто ничто не связывало меня с кладбищем и раскопанной могилой Клавдии Мельниковой… ничто, кроме перстня.

В животе заурчало: желудок настойчиво требовал еды. Я выбрал дорожное кафе с террасой, возле которого стояло несколько большегрузных машин.

«Дальнобойщики где попало не обедают, — всегда говорил отец, — если возле кафе стоят фуры, значит, там кормят вкусно и недорого». Когда нам приходилось ездить в другие города, он пользовался этим правилом и не ошибался. Отец вообще любил поесть в кафешках, заказывал салат, первое и второе, несколько кусков хлеба, компот и какой-нибудь пирожок придачу или запеканку.

Я пристроил «пежо» на небольшой парковке и занял свободный столик на террасе. Просмотрел меню, умещавшееся на одном листе, заказал овощное рагу с мясом и порцию блинчиков со сметаной. Поискал в кармане рюкзака деньги, нащупал перстень и достал его.

Что с ним делать, я совершенно не представлял. Зачем так нужен Николаю этот артефакт, почему Игорь не хотел расставаться с ним? Сила, власть… Да не хочу я ни того ни другого. Сила перстня была непонятна, она пугала, и при других обстоятельствах я выкинул бы кольцо с моста в реку. Можно, конечно, вернуть родственникам Клавдии Мельниковой…

Я представил, как разыщу старухину родню (наверняка у неё есть дети и внуки), верну артефакт… Стоп. Тогда придётся объяснять, откуда у меня кольцо, и что я скажу?.. Нет, не вариант.

— Пожалуйста, ваш заказ. — Официантка поставила на столик поднос и зацепила взглядом мою руку.

Я стушевался, быстро надел кольцо на палец и улыбнулся:

— Спасибо.

— Приятного аппетита!

Мир вокруг не стал голубым и зелёным, как первый раз, не грохотал в ушах прибой, не слышались чужие голоса — всё как всегда. Я выдохнул и принялся за еду, наблюдая за посетителями кафе. На парковке было этакое броуновское движение: поминутно приезжали и отъезжали машины, ходили люди. Мимо моего столика прошла компания девчонок, я вдруг увидел среди них Катю и мгновенно узнал этот профиль, фигуру и длинные тёмные волосы.

Удивительно, что мы снова встретились, пусть даже она не заметила меня, пролетела ярким мотыльком и исчезла за дверью. На этой трассе валом закусочных, чебуречных, шашлычных, столовых и кафешек, но Катя оказалась именно здесь и в то же время.

С едой было покончено, но я продолжал сидеть за столиком, выжидая.

— Ещё чего-нибудь желаете заказать?

Я попросил мороженное. Моё терпение было вознаграждено сполна: на крыльце кафе появилась Катя. В голубых коротеньких шортах с бахромой из ниток (джинсы «Lee», обрезанные перед поездкой) и белой майке (куплена в интернет-магазине в прошлом году), она была ещё красивее, чем тогда на пляже.

Катя пробежала к машине, красной «киа», что-то поискала внутри (кошелёк с двумя тысячами рублей, банковской картой и чеком, выданным за покупку наушников), хлопнула дверью и торопливо пошла ко входу. Было мгновение, когда я поймал её быстрый заинтересованный взгляд и… отвёл глаза.

Красавица скрылась за дверями кафе, оставив меня с целым ворохом полезной информации. Например, что она со мной из одного города, что её парня зовут Кирилл, с которым у Кати взаимная любовь целых одиннадцать месяцев.

Я выбросил остатки мороженого в урну и побрёл к парковке.

* * *

Сижу в машине, пялюсь на себя в зеркало. Лицо нормальное, многие говорят, что красивое. Глаза карие, нос обычный — ни большой ни маленький. Шевелюра тёмная с белой прядью на макушке — это с рождения. Однокурсники думают, что нарочно осветлил, спрашивают постоянно. Достало, честно говоря, и я даже как-то хотел замазать краской для волос. В общем, ничего такого особенного во мне нет. Не было. До сегодняшнего дня.

Понимаю теперь, почему Макаркин заупрямился и не хотел отдавать перстень. Как он говорил?.. Это сила и власть. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

Глава 5. Неожиданные открытия

Я выбрался из машины и попал в настоящее пекло — солнце шпарило, как в какой-нибудь пустыне. На улице ни души, только лохматый ничейный пёс дремал в тени чужого забора.

Открыл своим ключом дверь и чуть не наступил на кота-альбиноса Ваську.

— Ты один, Васька?

Он не ответил, да я бы сильно удивился, если б ответил. Ха-ха!

Принял душ, надел чистую майку с шортами и направился в кухню, к нашему с отцом центру притяжения, как говорила мама, — холодильнику. На полке нашлись мои любимые картофельные оладьи. Очень вкусно со сметаной, да и без сметаны они хороши. А ещё захотелось кофе, настоящего, в зёрнах.

Конечно, я был виноват сам: отвлёкся, засмотрелся и не заметил, что у кофейника опасно шатается ручка. Она-то и осталась в кулаке, а турка выплеснула мне на ногу кипяток, разбрызгав по полу кофейную гущу. Жгучая боль опалила бедро и голень, и я заорал. Запаниковал, конечно. Сорвал с себя прилипшие мокрые шорты, бросился искать телефон и никак не мог найти: совсем забыл, что он остался в машине.

Из школьных уроков я помнил что-то про неотложную помощь при ожогах и сунул пострадавшую конечность под струю холодной воды. Стало немного легче, но ненадолго, увы. Кожу кололо тысячами иголок, на ноге стали надуваться пузыри с прозрачной жидкостью.

Интуитивно я приложил руки к обожжённому бедру, как в детстве прижимал ладони к животу, когда прихватывало, и мало-помалу почувствовал облегчение, боль немного утихла. В голове прояснилось, теперь я мог вернуться к машине за телефоном.

Выдохнул, убрал руки и обомлел: на красной ошпаренной ноге светлела здоровая кожа, похожая контурами на отпечаток моей пятерни. Впрочем, он быстро потерял очертания, стал расплываться, вытесняя красноту. Пузыри исчезали на глазах.

— Что за ерунда… — пробормотал я.

Прошло несколько минут, и от ожога осталась лишь лёгкая, почти незаметная краснота. Вот так перстень старухи Мельниковой! Ещё бы проверить на ком-нибудь…

Я обвёл глазами комнату и увидел развалившегося на подушке Ваську.

— Ну-ка иди сюда, усатый!

Взял кота на руки и стал поглаживать и массировать его лапы.

Васька появился у нас год назад, грязный блохастый заморыш с тоненькой шеей. Он плохо владел задними конечностями: скользил по полу, ходил и пошатывался. Если подпрыгивал за игрушкой, то непременно падал. Его нельзя было спихнуть со стула — Васька не спрыгивал легко и грациозно, как все кошки, а валился на пол мешком.

Я закончил массаж, аккуратно опустил кота на ковёр и подтолкнул: иди! Но тот сделал шаг-другой, сел и принялся вылизываться. Чистюля!

Достаточно было слегка пошуршать пакетом с кормом — и Васька тяжёлым галопом примчался на кухню. Я не успел заметить разницы — бегал он всегда хорошо, впрочем, скачки как будто стали легче. Ладно, потом будет ясно, а сейчас надо отмывать плиту, пол и стены, пока мама не вернулась.

* * *

Перстень я прятать не стал: для всех, кроме Макаркина и неизвестного Николая, это обычное украшение, а украшения не прячут.

Отец его сразу заметил, протянул руку:

— Ты что, кольцо купил? Покажи…

Я рассказал правдоподобную историю о том, как нашёл перстень в песке на пляже. А что, кто-то теряет, кто-то находит. Папа и сам нашёл однажды золотой браслет в куче щебня.

Он вооружился лупой, с помощью которой мама изучала состав продуктов на упаковках (она уверяла, что производители нарочно печатают мелко, чтобы у любознательных глаза сломались), и стал рассматривать мою находку.

— Интересная вещица, старинная… — одобрил отец и вдруг быстро — я не успел и рта открыть — надел перстень.

Оказывается, выражение «душа ушла в пятки» не совсем метафора, точно говорю. Отец подвигал пальцами, полюбовался блеском чёрного камня и вернул кольцо, кажется, ничего не успел почувствовать, к счастью.

В тот день произошло ещё два события. Во-первых, у Васьки пропала всякая неуклюжесть и неловкость, он стал ходить уверенно и даже задал основательную трёпку соседскому наглому коту — поделом, тот давно нарывался. И, во-вторых, мне написал Игорь. Я сначала не понял, что это он: «привет» был от какой-то незнакомой Настёнки, довольно симпатичной, судя по аватарке. Я ответил, страшно заинтригованный.

Настёнка: Ну чё, Глебыч, как доехал до дома?

Я: Макаркин, ты?

Настёнка: Я. Не узнал, что ли?

Я: Тьфу ты! Я-то уж подумал… Не ожидал, что ты пол сменишь.

Настёнка: Шифруюсь.

Я: Ты как, всё спокойно?

Настёнка: Не знаю, я же симку выкинул. Сегодня целый день на Солёнке торчал, перекопал весь песок. Нету кольца.

Я увидел Игоря, сидящего на кровати с телефоном в руках, почувствовал его тоску и пустоту в душе. Посмотрел на свою руку, и щёки запылали от стыда. Пусть перстень полежит под подушкой, ничего ему там не сделается. Снял — и видения пропали.

Я: Слушай, давай поищем похожее кольцо. Отдашь его Николаю.

Макаркин замолчал, по-видимому, обдумывал мои слова.

Настёнка: Надо точно такое же, а не похожее. И где искать? Ещё одну старушку откопаем?

Я: В антикварных, в ломбардах. Ещё на сайтах, где всякие коллекционные штуки продают. Я поищу.

Настёнка: Ок.

Я отложил все дела и до ночи шерстил сайты со старинными украшениями, пока не зарябило в глазах от колец, браслетов и камей. Перстни с агатом тоже встречались, но ни одного похожего.

И вдруг напрягся. Нет, я не нашёл то, что искал, — это была бы невероятная, фантастическая удача, — но фото стоило внимания. На тёмном бархатном фоне, в обрамлении тонких серебряных веточек сиял чёрным агатом кулон. Щёлкнул по картинке, развернул снимок и достал из-под подушки перстень. Так и есть, украшения из одного набора. Красивый кулон, но для нас с Макаркиным бесполезный. И всё же написал приятелю и дал ссылку на сайт — вдруг у продавца найдётся ещё и перстень.

Я устал, спать хотелось страшно. Отчаянно зевая, потащился в ванную, умылся и почистил зубы. В доме было темно и тихо, только слышалась какая-то возня на кухне — это Васька лакал воду или ел корм, ведь кошки и в темноте отлично видят.

Открыл дверь в свою комнату и остолбенел: на кровати лежала мама. В слабом сиянии компьютерного экрана я увидел длинную юбку и босые ноги, поэтому решил, что это она.

— Мам, ты чего? Я думал, ты спишь.

Она как-то утробно застонала, и я перепугался.

— Тебе плохо?

Я нащупал выключатель. Вспыхнул свет, и спазм перехватил горло: на постели вытянулась старуха Мельникова, скрестив на груди серые руки. Мёртвые глаза были открыты и медленно двигались туда-сюда, как маятник, скользнули по стене с плакатом Джастина Бибера и остановились на мне.

— Свези кольцо Анке, Глебушка, — прошамкала покойница. — Отдай, пока беда не стряслась.

Она шевельнула рукой, и на пол свалился… отрезанный палец. Я зажмурился и в ужасе заорал.

— Глеб! Что случилось?! — Это мама трясла меня за плечо.

Открыл глаза и увидел, что лежу в постели поверх одеяла, в комнате темно, только слабо светится экран ноутбука.

Пробормотал:

— Приснилось… Ты иди, мам, всё нормально.

— Ложишься поздно, режим не соблюдаешь — вот и кошмары снятся, — проворчала мама и закрыла крышку ноута.

Я свесил голову и посмотрел на пол, страшась увидеть отрезанный палец, но на ковре ничего не заметил. Приснилось, конечно. Старухи Мельниковой здесь быть не может, она покоится в гробу. Хмыкнул: то, что мы с Макаркиным сделали, спокойствия усопшей не прибавит. Может, надо свечку поставить в церкви или что там ещё…

Утром я позвонил Макаркину.

— Видел фотку? Кулон точно такой же.

— Видел, — вяло отозвался Игорь, — только зря всё это.

— Почему зря?

— Сколько времени прошло?.. Ну вот, поздно уже. Если даже мы достанем такой перстень, Николай догадается, что ему пытаются подсунуть копию, он же не дурак. — Макаркин помолчал немного и добавил: — Он ищет меня и найдёт рано или поздно.

У меня пересохло во рту.

— С чего ты взял?

— К нам домой приходил какой-то мужик, спрашивал, где я могу быть, дело у него типа срочное. Навешал матери лапши на уши, что из деканата… Она сказала, что я на Солёнке отдыхаю, а телефон потерял. Адрес не говорила, но ему узнать — как два пальца, домашний-то узнал.

Я почувствовал себя, как на процессе, где прокурор, сурово сдвинув в одну линию брови, выносит вердикт: виновен! И мои жалкие оправдания тонут в многоголосом гуле.

— Если вдруг перстень найдётся, отдай его Николаю.

— Опять ты за своё! — недовольно пробурчал Игорь. — Если найдётся, я и чёрта лысого не испугаюсь.

Я подумал, что и сам мог бы отделаться от Николая, вот только как? Огромной силой перстня, а она действительно огромна, надо уметь управлять, а не уподобляться обезьяне с гранатой. Покойная Мельникова наверняка долгие годы училась, если не всю жизнь.

Мы поговорили с Макаркиным и решили, что ему как можно быстрее надо уезжать от тётки. Игорь может прекрасно пожить у нас на даче в пригороде — там длинные руки Николая до него не дотянутся. Я откинул подушку, надел перстень на палец и почувствовал себя гораздо увереннее и сильнее.

Сидя в своей комнате, я слышал всё, что происходит в кухне: урчанье холодильника, шелест жалюзи, тихое шипение масла на сковородке, бормотание телевизора. Видел, как мама жарит пирожки, едва заметно морщась и потирая виски; как Васька не сводит с неё преданных глаз, выпрашивая кусочек мясного фарша.

Пригладил волосы и пошёл на кухню.

— Завтракать будешь? Пирожки с мясом, кофе. Турка куда-то делась, не могу найти, пришлось в ковше сварить, — обернулась от плиты мама.

Я приобнял её, слегка похлопал правой рукой с кольцом по спине.

— Это я виноват. Ручка у кофеварки обломилась.

— Что с тобой? — Мама чуть отстранилась, заглянула в глаза.

— Ничего, это я прошу прощения за сломанную турку.

— Пустяки какие… Садись ешь.

Через несколько минут она забудет о головной боли и о повышенном давлении навсегда. Удивится и обрадуется, приписав эффект своей чудодейственной гомеопатии.

* * *

Игоря я подхватил на остановке. С рюкзаком за плечами он выбрался из автобуса, огляделся по сторонам. Я коротко нажал на клаксон. Макаркин услышал и приблизился вразвалочку, плюхнулся на переднее сиденье.

— Всё нормально?

— Живой, как видишь, — усмехнулся он. — Твои родители точно не заявятся на дачу?

— В будни они там не бывают, если только в выходной. Но если ты пообещаешь поливать картошку и виноград, то совсем не приедут. Они в курсе, я сказал, что к вам родственники из Узбекистана приехали, и тебе спать негде.

Макаркин вытаращил глаза:

— Какого Узбекистана? Нет у нас там никого.

— Не придирайся. Что пришло в голову, то и сказал.

От города до дачи ехать всего минут двадцать, и вскоре я притормозил у зелёных ворот из штакетника. Открыл ключом навесной замок, пропустил Игоря вперёд.

— Да уж… — протянул тот, разглядывая каркасный деревянный дом, — это не пять звёзд.

— Заткнись и помоги занести пакеты с продуктами.

Дача — громко, конечно, сказано, комплимент маленькому домишке в одну комнату и кухню. Но жить можно, всё необходимое есть: электричество, печь-буржуйка на террасе, рядом — ручной качок для воды. В комнате имелся диван, накрытый клетчатым пледом, стол со стульями, шкафчики для посуды. В домике прибрано, на окнах простые занавески, на жёлтом полу расстелен коврик.

— Здесь и поживёшь какое-то время, — сказал я. — Николай про меня не знает?

— Нет как будто. Я говорил, что нашёл напарника, он не поинтересовался кого.

— Посуда здесь, в шкафчике. Яблоки, груши, малину и всё остальное брать можно. Кипятильник тебе положил… Если захочешь, завтра чайник электрический привезу.

— Супер, — криво улыбнулся Игорь.

Я постарался не заметить иронии. Показал, как работает качок для воды, где взять ведро с тряпкой и дрова для печки.

— Завтра я приеду на весь день с ночёвкой, и мы сварим что-нибудь получше вермишели.

Макаркин слушал нехотя, в пол-уха, опустился на диван и с ненавистью выдавил:

— Всё из-за этой сучки!

Я не сообразил, о ком он говорит.

— Из-за той шлюшки с пляжа я кольцо потерял, — пояснил друг. — Вертела задницей, глазки строила… Эх, знать бы!

Видно, эта мысль давно сидела у него в голове и не давала покоя. Катя ничем не вертела и ни к кому не лезла, Игорь сам подошёл знакомиться.

— Если найду перстень, кое-кто сильно пожалеет, — продолжал бубнить он.

— Хватит, прекращай, Макарыч, — оборвал я, — о себе лучше думай.

— А я думаю.

— Ладно, поехал. Звони, если что.

Я вышел на террасу и нащупал перстень в кармане джинсов. Вожделенное украшение так близко, а Игорь этого не знал. Интересно, как кольцо попало к Мельниковой? Выясню это обязательно.

Глава 6. Дачная жизнь

Полторы недели Макаркин жил на даче. Я приезжал почти каждый день, обычно по утрам, привозил продукты и разные мелочи, иногда оставался ночевать. Мы растапливали буржуйку, варили картошку, открывали какую-нибудь тушёнку или кильку в томате, кипятили чай с вишнёвыми веточками. Как-то раз замариновали мясо и пожарили шашлык на шампурах.

И работали, конечно: рыхлили и поливали картошку, выдирали сорняки, собирали и резали яблоки для сушки. Игорь, непривычный к огородным работам, вздыхал и тёр поясницу, я подтрунивал над ним: «Работаем, негры, работаем, солнце ещё высоко!» Вечером, помывшись в летнем душе, заваливались на разложенный диван и смотрели какой-нибудь фильм по ноутбуку, хрустя чипсами, или просто разговаривали.

Эти дни сблизили нас. Нет, с Игорем мы дружили давно, но общение было дозированным.

Иногда он мрачнел и задумывался.

— Глебыч, и сколько мне прятаться? Ну месяц пройдёт, потом учёба начнётся, и что тогда? — сказал он на третий день дачной жизни.

— Что, что… Не надо было связываться с этим Николаем, сейчас бы не страдал, — не упустил я возможности поддеть, — как тебе вообще пришло в башку согласиться?

Игорь буркнул:

— Вот так… объяснял же, что он меня обманул. Сказал, что кольцо в склепе.

Я поморщился: нет, приятель меня не понимал. Что забрать кольцо из склепа, что из могилы — большой разницы нет.

Но Макаркин не согласился:

— Глупо класть ценности покойникам. Старуха точно не в себе была, когда велела так сделать.

— Так это Мельникова! А ты откуда знаешь?

Ах, как он сомневался! Морщился, кривился и поджимал губы, никак не мог решиться приоткрыть тайну, потом махнул рукой — ладно!

— Перстень отвечает на вопросы. Подумаешь что-нибудь — и приходит ответ. Или сон, или картинка, или подсказка всплывёт, или ещё что-то… способов много.

Об этом я знал, но изобразил удивление, стал выпытывать подробности. Макаркин нехотя рассказал, что у Мельниковой есть дочь, которой старуха хотела передать силу. А та отказалась. Николай узнал, что Клавдия умерла, приехал и просил продать перстень. Дочь его обманула: сказала, что оставила кольцо себе. Николай почему-то не поверил и подкупил кого-то из местных, чтобы тот проследил. И вуаля! Человек заметил, как дочка, таясь, надела перстень на палец покойнице. Николай решил подождать — теперь-то кольцо никуда не денется — и потом забрать его.

— Но это всё цветочки. Мне теперь что делать? — вздохнул Игорь.

— Давай подождём. Ну кто этот Николай? Обычный мужик — не криминальный авторитет. Думаешь, у него возможности, как у Вито Корлеоне?

— А кто это?

— Никто, проехали.

— Карлесоне или не Карлесоне, а к тётке кто-то заявился и про меня спрашивал.

— Мы его перехитрили, здесь он тебя и за год не найдёт, — подбодрил я.

Макаркин округлил глаза:

— Мне год на даче жить? Вообще-то, Глебыч, здесь отопления нет.

— Привыкнешь…

Я шутил, потому что совершенно не знал, как поступить, просто плыл по течению.

— Игорёх, а перстень меняет характер?

Тот удивился:

— Не знаю… нет. А с чего вдруг?

Пришлось напомнить тот случай, когда он пригрозил меня убить, если трону артефакт. Макаркин растерянно заморгал и стал отнекиваться, мол, не было такого, не помнит.

— Не говорил я этого, — горячился он, — признайся, что ты соврал!

Игорь так искренне протестовал, что я подумал о провалах памяти: он тогда действительно был как одержимый.

Приятель вдруг разговорился, стал рассуждать, что артефактом может владеть только человек с сильной волей. Я хмыкнул: сильные люди сопрут бутылку спиртного из супермаркета безо всяких душевных терзаний.

— А я слабак, что ли?

— Не-ет, ты не слабак, но не выдержал бы, — загадочно ответил Макаркин.

— Чего не выдержал?

— Да всего, хотя бы кошмаров. Ко мне эта старуха покойная каждый день во сне приходила, замучила.

Я напрягся:

— А чего хотела?

— Ничего… — замялся Игорь, — просто пугала.

«Не выдержал бы»… Отчасти он оказался прав: я подумывал, что от кольца надо избавиться — старуха Мельникова стала являться наяву.

Я был дома один, завтракал на кухне кефиром с булкой, как вдруг услышал шаркающие шаги. Вернее, сначала дремавший на стуле кот вдруг проснулся, уставился в одну точку, сгорбился и распушился, став в два раза толще, зашипел. Послышался шорох, и возникла покойная Клавдия Фёдоровна. Она стояла у холодильника в своём длинном погребальном платье, сжимая в кулаке отрезанный палец.

— О-ох…

От этого стона у меня волосы зашевелились.

— Сыно-ок…

Я зажал уши руками, но плачущий голос проникал в мозг: «Сыно-ок, верни кольцо Анке…»

Как я был благодарен отцу, вернувшемуся домой за забытым паспортом! Старуха качнулась, тело её потеряло форму и рассеялось в воздухе, как пар из чайника.

Во второй раз я на мгновенье поймал отражение мёртвых глаз в зеркале заднего вида. Резко обернулся — никого. Вытер мокрый лоб, руки у меня тряслись. Прошло три или четыре дня, призрак не появлялся. Я чуть расслабился, позволил потешить себя надеждой на спокойную жизнь. Как знать, вдруг Мельниковой надоело преследовать меня? А может, её больше не отпускают к живым? Сказали: «Хватит, Клавдия Фёдоровна, твой лимит посещений исчерпан в этом году».

Перстень продолжал творить чудеса. Однажды я застал отца перед зеркалом, он стоял с широко открытым ртом и подсвечивал себе фонариком.

— Ты чего, пап?

— Зуб удалил, а теперь десна воспалилась. Что-то белое виднеется, наверно, осколок лезет. Не болит, а зудит, что ли…

Он уехал к стоматологу, вернулся растерянный и радостный одновременно.

— На рентген послали и увидели, что это новый зуб растёт. Может, спрашивают, удалённый был молочным? Какой там молочный, обыкновенный был. Феномен!

Я улыбнулся: какие замечательные возможности открываются у перстня. Жаль, бессмертия артефакт не даёт — Мельникова таки умерла, хотя и в весьма преклонных годах. Хорошо пожила, как говорит бабушка.

К сожалению, покой закончился слишком быстро, и я снова стал видеть фантом. Зашёл в магазин купить кое-что из продуктов для нас с Макаркиным и у витрины с хлебом наткнулся взглядом на серое старухино лицо.

— Да что ты хочешь от меня?!

Кричал я от бессилия, знал ведь, чего хочет Мельникова.

Какая-то покупательница испуганно отшатнулась и прошла через старуху безо всякого вреда для обеих. А! И без хлеба обойдусь! Я бросил пустую корзину и метнулся к выходу. Прыгнул машину и, едва вырулив с парковки, дал по газам, как будто покойница по пятам гналась.

* * *

Игорь вытащил из пакета хлеб, пельмени и коробку кефира.

— Это всё? А пиво не взял?

Продукты я купил в ларьке у дач, про пиво и не вспомнил на нервах.

Усмехнулся:

— Сухой закон у тебя.

— Ну что за жизнь! — Макаркин ударил кулаком по столу. — Глебыч, я домой хочу. Сколько можно прятаться? Как мышь в норе сижу… Мне хотя бы одежду на смену взять надо.

— Могу я привезти.

— Ты что! Мать и так удивляется, чего это я на чужой даче столько торчу. Отвези меня.

Я задумался и молчал.

— Ты же сам говорил: Николай не Карлсон… или как его там… — упрямился Игорь, — давай отвези.

— Поехали, пёс с тобой!

Я утешал себя тем, что точно знал: Николай потерял след и теперь рвёт и мечет от злости. Пусть Макаркин побудет дома, а там… там видно будет.

Высадил Игоря у подъезда. Он, довольный, махнул рукой, сказал, что вечером позвонит или напишет, и скрылся за дверью. Я ещё немного понаблюдал, не зайдёт ли кто подозрительный следом, а потом уехал.

* * *

Кто такая Анка, которой надо отдать перстень? Вероятно, старухина дочь или ещё какая-нибудь родственница. Надо выяснить и вернуть артефакт, рассудок мне всё-таки дороже. А то сойдёшь с ума внезапно и не догадаешься, как себе сумасшедшему помочь. Я сказал маме, что буду готовить проект по информатике, якобы заданный на лето, а сам закрыл дверь и уселся поудобнее в кресле.

Мне показалось, что я задремал: напала сонливость, тело стало маленьким и лёгким, как воздушный шарик. Холодный ветер взъерошил волосы, брызнул в лицо водяной пылью. Запахло дождём и сладковато-пряно палыми листьями.

Открыл глаза, и страх ударил в ноги. Исчезли стены моей комнаты с плакатами Джастина Бибера, пропала мебель, ноутбук, да и сам дом пропал; я стоял на незнакомой улице с двумя длинными рядами частных домов, едва различимых в сумерках. Ярко светились зашторенные окошки, темнели треугольные крыши и глухие заборы. Неподалёку забрехала собака, её поддержала ещё одна.

— Что за шутки! Верните меня обратно!

Чёрной тенью приблизилась какая-то кошка. Я опустил взгляд и увидел, что стою на мокром асфальте, босой, в тонкой рубашке и шортах.

Скрипнула дверь, и на крыльце, в прямоугольнике яркого света появилась какая-то женщина. Подождите, да это же старуха Клавдия! Длинную юбку прикрывал белый передник с большими карманами, на голову и плечи наброшена шаль. Я вжался в забор.

— Кис-кис-кис! Муська, Муська! Иди домой! — позвала Мельникова.

Кошка метнулась мимо меня и проскользнула в дом, дверь захлопнулась. Я повертел головой и увидел табличку с надписью: «Ул. Московская, д. 14», тихо рассмеялся. Всё понятно! Макаркин сказал, что способы получения ответов разные, это, видимо, один из них. Перемахнуть невысокий заборчик и добежать до крыльца было делом нескольких секунд. Я немного постоял у дверей, прислушиваясь, на цыпочках пробрался в дом и прошёл в кухню, где горел свет.

Это была совершенно излишняя предосторожность, потому что хозяева меня не замечали. Живая и здоровая Клавдия шелушила фасоль. Руки мерно двигались, бросали в ведёрко сухие половинки стручков и ссыпали в чашку белые семена. В ярком свете люстры поблёскивал на пальце чёрный агат. Другая женщина, моложе и поразительно похожая на Мельникову, сидела напротив и читала книгу.

Кухня была обставлена старинной мебелью, как я и ожидал: деревянным буфетом с балясинами и стеклянными дверцами в переплёте рам, массивным столом с пузатыми ножками и стульями с высокими спинками. Горьковато пахло травами и вишнёвым вареньем.

— Фасоль какая мелкая, — подняла голову Клавдия, — больше не сажай такую, Анка.

«Вот и Анка нашлась», — подумал я, разглядывая щуплую фигуру, стриженые тёмные волосы и серые глаза, скользящие по строчкам.

Приблизился к старой хозяйке и заглянул в лицо, ведь смешно сказать, живой я видел её впервые. Страшно не было: бабушка как бабушка. Здоровье, наверно, хорошее — вон как быстро шелушит стручки! У пожилых обычно плохо работают руки.

И вдруг из коридора прозвенела резкая, требовательная трель.

— Анка, открой, — спокойно сказала Мельникова и отставила чашку с фасолью.

Они не спросили друг у друга, кто бы это мог быть, даже взглядами не обменялись. Анна молча поднялась и направилась к дверям. Я не успел отпрянуть, и она легко прошла сквозь меня, как через облако пара. Застучали ботинки по деревянным половицам, хлопнула дверь, потом всё стихло.

Вернулась Анка с невысокой женщиной в бежевом плаще и беретке блинчиком. Её желтоватое лицо, коричневые подглазья и выпирающий живот на болезненно худом теле наводили на мысль о какой-то тяжёлой болезни. Гостья взглянула на Клавдию, оробела и тихо поздоровалась.

Та кивнула:

— Проходи и садись.

— Простите, что поздно, — пролепетала посетительница, присаживаясь на краешек стула, — утренний автобус не пришёл, пришлось на вечернем… не возвращаться же… Думаю, зайду, авось не прогонят…

Ей было неловко, даже бледное лицо порозовело, а молчание и пристальный взгляд Мельниковой смутили ещё сильнее Клавдия сверлила гостью глазами, ставшими вдруг тёмными, будто две дырки. Я мысленно восхитился, как она спокойно и сосредоточенно принимала информацию. Вот что значит опыт! Или Мельникова и без перстня кое-что умела? Меня поток сведений оглушал и ослеплял, я переставал соображать.

Клавдия повела носом:

— Болезнью пахнет.

— Мне поставили диагноз, я лечусь, но…

— Знаю, — остановила Мельникова, — идём за мной.

Она легко, как молодая, поднялась и повела больную через коридор в маленькую комнату. Я, страшно заинтригованный, двинулся следом. Клавдия уложила женщину на диванчик, застеленный цветной простынёй, повернулась к углу с иконами и принялась молиться — просить благословения. И, вероятно, получила его, потому что резким движением задрала гостье свитер и приложила руки к вздутому животу.

Со стороны казалось, что Мельникова делает массаж и ничего необычного не происходит, но вдруг я увидел, как из-под её ладоней заструился дым. Запахло палёным. Больная ничего не замечала, лежала спокойно, а мы с Клавдией зашлись в кашле.

Потом, размышляя, я понял, почему всё чувствовал. Так бывает во сне, когда не осознаёшь, что спишь; видишь картинки, которых нет, чувствуешь запахи, прикосновения, вкус… Снится, например, что ешь лимон, — и во рту станет кисло.

Чад заполнил комнату, у меня заслезились глаза. Ну хватит, пора убираться отсюда! Только успел подумать, как старуха Клавдия встала, отодвинула шторы и открыла окно настежь. Серые клочки дыма вытянуло наружу, в темноту.

— Пока хватит, — сказала Мельникова, — можешь вставать.

Я заторопился к выходу, но неожиданно почувствовал, как ноги отрываются от пола, будто тело нечего не весит. Меня подняло под потолок и потоком воздуха потащило в распахнутое окно. Я почувствовал запах влажной земли, увидел чёрное небо и зажмурился. А когда открыл глаза, обнаружил себя дома, в компьютерном кресле.

Глава 7. Анка

Мало-помалу я убедил себя, что перстень надо вернуть, и больше его не надевал. Положил в картонную коробочку из-под маминого крема и сунул в рюкзак. Попользовался, помог своим поправить здоровье — и хватит. Макаркин?.. Обойдётся Макаркин. Всё-таки дури в голове у него хватает, не зря старуха беспокоилась.

Я снова поехал в Берёзовку, а родителям сказал, что собрался с друзьями на рыбалку. Отец сам накопал червей в огороде (я их высыпал в лесополосе, когда отъехал от города). Как же действовать дальше? Отдать Анке перстень из рук в руки?.. Нет, ни за что. Она сама всё узнает…потом… уже без меня. Не увижу брезгливости и осуждения в её глазах хотя бы. Я решил, что подкину коробочку с кольцом в окно, если оно будет открыто, или на крыльцо. Затаюсь в кустах… или там нет кустов? Значит, в машине посижу. Хозяйка увидит и заберёт перстень, пусть сама с матерью разбирается.

Отправился я рано и уже к полудню приехал в Берёзовку. Правильно говорят, что преступников тянет на место преступления, я тоже не удержался и остановился у кладбищенской ограды. Увидел кустики ромашки у ворот, сорвал, понюхал горьковато пахнущие мелкие цветки.

Могила Мельниковой нашлась быстро, я бы и с закрытыми глазами смог отыскать её. Вот он, деревянный крест с табличкой, полинявшие венки и земляной холмик, поросший сорняками, среди которых виднелся засохший букетик васильков.

Тревога сдавила виски. Неужели за это время никто из родных не был на кладбище? Чувствуя себя обязанным, я повыдёргивал сорняки, сложил на тропинке в кучку. Воткнул в землю ромашки.

— Прости, Клавдия Фёдоровна. Сама знаешь, я не хотел.

* * *

Та самая улица и тот самый дом из моего сна — Московская, 14. Треугольная крыша, стены из белого кирпича, деревянный забор и скамья у ворот. К моему облегчению, дом оказался жилым: на окнах стояли цветы в горшках, у крыльца валялся вверх колёсами детский велосипед, на протянутой верёвке сушились наволочки и какие-то вещи. Собаки во дворе я не увидел.

Нашарил в рюкзаке коробочку с перстнем, вышел из машины и приблизился к калитке — она была открыта. Тихо, всё время косясь на окна, прокрался к крыльцу и положил подарочек на перила.

Неожиданно распахнулась дверь, и я нос к носу столкнулся с незнакомой рыжеволосой женщиной, отнюдь не Анкой. Не знаю, кто из нас испугался больше.

Она отшатнулась, отступила назад:

— Вы кто?!

— Я ищу Анку… то есть Анну Мельникову, — сказал я заикаясь.

— А-а-а… Киселёву! — с облегчением отозвалась рыжая. — Так её нет. Уехала к сыну в Тюмень.

Я спросил, не приходится ли она родственницей Анне. Хозяйка охотно объяснила, что они с мужем этот дом купили, но ещё не оформили, потому что полгода не прошло. Киселёва разрешила заехать раньше. Какая разница, если всё уплачено.

— Жаль, что тётя Аня уехала. Хотел подарок отдать. — Я постарался мило улыбнуться и забрал с перил коробочку. — Почтой отправлю. Она адреса не оставила?

— Нет… А вы позвоните ей, у меня есть номер… Погодите минуту.

Рыжая скрылась в доме и вскоре вернулась с листком из блокнота, на котором был торопливой рукой начеркан номер мобильного. Взял, поблагодарил и побрёл к машине. Как можно было так ошибиться! Просил показать Анку — ну и показали. С чего я взял, что она всегда жила в Берёзовке, может, просто мать досматривала. Поехал в такую даль, дурак…

Я глянул на листок с телефонным номером. Зачем он мне, всё равно не решусь позвонить. Смял бумажку, сунул в карман на двери «пежо» и повернул ключ зажигания.

* * *

Мы с отцом чистили рыбу (пришлось купить в магазине несколько живых карасей), когда на мобильный позвонил Игорь. Я наспех помыл от чешуи руки и снял трубку.

— Привет, Глебыч. Чем занят?

— Да ничем особенным. Ты как, всё нормально?

Макаркин замялся:

— Ну-у…

— Что случилось? — У меня трепыхнулось сердце от какого-то предчувствия.

— Сегодня за мной какая-то уголовная рожа весь день шаталась.

— Что за рожа?

Запинаясь и перескакивая с одного на другое, Макаркин стал рассказывать, что не усидел дома и пошёл с Сашкой в «Бургер Кинг». Тот мужик с бандитской физиономией сидел через два столика и что-то ел. А потом Игорь увидел его ещё дважды: в кинотеатре и на остановке. Нет, не случайность, мужик явно шпионил. Макаркин сел в такси и вроде как оторвался, но…

Я выслушал, внутренне кипя, и не сдержался:

— «Оторвался»! Заказчику твой адрес известен. Обязательно надо болтаться по всему городу?

— Глеб, а сколько мне ждать? Год, два, три? Надеяться, что эмир умрёт или ишак откинет копыта?

Какой умный стал, прямо философ!

— Хотя бы три дня отсидеться дома ты мог? Это так трудно? Впрочем, мне всё равно, делай что хочешь.

Бросить бы трубку и забыть эту историю, но увы! Я увяз в ней точно так же как и Макаркин.

— Ладно, ладно, я не прав, — примирительно сказал друг.

— Если тебя до сих пор не похитили и не грохнули, значит шанс выжить есть. До утра, я думаю, тебе ничего не угрожает, а завтра заеду, будь готов.

Я попрощался с Игорем, отложил телефон и задумался. Сунул руку в выдвижной ящик письменного стола, нащупал перстень с агатом и пробормотал: «Кажется, твоё время пришло».

* * *

— Где ты его нашёл?! — задохнулся Игорь. У него даже руки затряслись, так разволновался.

Мы только что вернулись на дачу, соблюдая все мыслимые предосторожности, и там я достал из кармана перстень, показал Макаркину.

Тот ахнул:

— Дай мне…

Я молча подал кольцо. Игорь восторженно, почти с благоговением принял его и осторожно надел на палец.

— Глебыч, я твой должник. Так где ты его нашёл?

— На том сайте антиквариата.

Он сразу всё понял и не стал скрывать разочарования. Сник, глаза потухли.

— А-а-а… значит, у продавца всё-таки был перстень.

Да, у продавца кулона оказался ещё и перстень. Я написал ему две недели назад, просто так, на удачу, даже ни на что не надеясь. И вскоре получил короткий ответ и несколько снимков. Тщательно изучил фотографии и убедился, что это точная копия кольца. Повезло… Но цена! Пришлось ополовинить заначку — эти деньги я откладывал на покупку нового телефона. Жаль, но что делать.

— На свои купил? — без интереса спросил Игорь. — Зря… Николай всё равно не поверит.

— Носи при себе. Если он тебя поймает, то отнимет перстень, а ты отделаешься парой оплеух, в худшем случае.

Макаркин кисло улыбнулся, мол, так себе перспектива, а я продолжил убеждать:

— Николай сам ни в чём не уверен. Было кольцо, кто-то сказал, что его похоронили с покойницей… А точно ли то самое? Вдруг Анка оставила его себе, а в гробу копия?

— Это вряд ли, — вздохнул Игорь и вдруг будто окаменел, уставился на меня тяжёлым взглядом и переспросил: — Как ты сказал?

Я не понял:

— Сказал что?

— Про Анку. Откуда ты узнал это имя?

— Ты говорил.

— Ничего. Я. Не говорил! — отчеканил Игорь. Он, конечно, увидел мою растерянность, и это только добавило уверенности. — Ты украл перстень! Как же я сразу не догадался! Он всё время был у тебя!

Макаркин отшвырнул в угол кольцо, за которое я заплатил свои кровные деньги, схватил меня за грудки и прижал к стене.

— Отдай, сука!

Я несильно толкнул Игоря в грудь:

— Отвяжись! Нет у меня ничего, можешь обыскать!

Макаркин пошатнулся, зацепил ногой стул и упал.

— Врёшь!

— Не вру!

И ведь не врал: перстень так и лежит на дне рюкзака, в коробочке из-под крема.

— А откуда ты узнал?! — прохрипел Игорь, поднимаясь.

Внезапно меня осенило, что-то щёлкнуло в голове.

— Успокойся, сейчас объясню.

— Ну-ну, валяй! — не спускал с меня потемневших глаз Макаркин.

— Подними кольцо… денег стоит, между прочим.

Я сел за стол, налил себе в стакан минералки и начал:

— Когда мы раскопали могилу, а потом спали в лесу… помнишь? Тогда мне и приснилась старуха Мельникова. Она сказал, что беда будет, надо отдать перстень Анке. Я не знаю, кто такая Анка, но подумал, что дочь.

— И ты украл и отдал ей?

— Нет, ничего не отдавал.

Прозвучало искренне, потому что и в самом деле не отдавал. Пытался, но ведь не отдал.

Игорь сверлил меня взглядом, он и верил и не верил. Потом тяжело вздохнул и отвёл глаза.

— Мельникова называла свою дочь Анкой. Не Аней и не Анной, а вот так. И когда ты сказал, то… в общем, извини, Глеб.

— Да ладно, ерунда. Забыли.

Я переоделся и пошёл колоть дрова для печки. Махал топором, разбивал поленья — монотонная работа успокаивала — и вспоминал бешеные глаза Игоря. И жалел, что не догадался прикопать перстень в могилу Мельниковой.

* * *

Анна Никитична развела в тёплой воде немного стирального порошка, протёрла рамы, затем стёкла с обеих сторон. Тщательно, до скрипа вытерла скомканной газетой.

— Погода-то какая стоит… душа радуется!

Старуха Клавдия будто не услышала и ответила невпопад:

— Умру я скоро, Анка.

Та обернулась и растерянно посмотрела на мать, бессильно опустила руки. С тряпки на пол закапала мутная вода.

— Видение было?

Мельникова погладила кончиком пальца перстень, вздохнула:

— Он молчит о смерти, жалеет или что… Сама знаю.

— Мнительная ты, — покачала головой Анна и подумала: «Да с чего ей умирать? Здоровье как у молодой, без очков сидит шьёт, даже морщин почти нет. Может, кольцо её бессмертной сделало?»

— Не-ет… Бессмертен Бог и Ангелы, — ответила мать.

— Не читай мои мысли!

— Так они сами читаются… Дом продай и поезжай к себе. Спасибо, помогла ты мне. Досмотрела, не бросила. — Старуха сняла перстень, положила на ладонь и сказала: — Прими, Анка, из рук в руки прими.

Анна испуганно молчала. Давно она ждала этого разговора, много раз мысленно отвечала, приводила доводы, а сейчас растерялась. Сколько помнила себя, всегда в их доме толпились люди. Летом ждали на улице, рассаживаясь на лавке и вынесенных табуретах, в холода томились в сенях и узкой прихожей. Страждущие не знали ни выходных, ни праздников. Мать никому не отказывала. Она могла стать очень богатой, но не стала; за помощь брала гостинцы, редко — деньги, если очень настаивали.

— Не могу… такая ответственность… — пробормотала Анна.

Мать погрустнела, опустила плечи.

— К плохому человеку колечко попадёт — беда будет, ой какая беда… Но нет так нет. Потом ещё спрошу, авось передумаешь. Не примешь — со мной схорони. Тайно, чтоб никто не знал.

— Всё сделаю, не беспокойся.

…Обманутая старость как будто спешила наверстать своё за прожитые годы. Прошёл месяц, Клавдия сильно сдала: похудела и сморщилась, по утрам с трудом вставала с кровати и едва ковыляла по дому на негнущихся ногах. В один из дней она едва не упала с высокого крыльца, и дочь совсем запретила выходить из дома. А потом Мельникова слегла окончательно.

Как-то под вечер старуха слабым голосом подозвала Анну:

— Анка, поди сюда… сядь.

Сняла перстень с тонкого, как палочка, пальца и протянула на ладони.

— Нет-нет, что ты, я не могу… боюсь.

Старуха увидела округлившиеся от страха Анкины глаза и отступилась.

— Не хо-очешь… Что же, неволить не стану… Помни, что раньше говорила: кольцо не продавай, хоть какие деньги предлагать станут… Сделай, как условились. — Долго смотрела на заходящее солнце, на небо, на зелёную берёзу, что росла у забора и слабо улыбнулась: — Хорошо… летом и умирать хорошо… не замёрзну в своей домовине. Иди, Анка, я отдохнуть хочу.

Ночью Мельникова умерла. Анна Никитична перекрестилась, сняла с руки матери перстень и заперла его на ключик в ящик комода.

Она была уверена, что сохранила тайну, что никто не видел, как незаметно надела на палец покойницы кольцо и прикрыла накидкой. А что сунулся к гробу Женька, внук соседки, Анна оставила без внимания.

* * *

Николай ждал у остановочного павильона. В три затяжки палил сигареты, бросал окурки под машину и нетерпеливо поглядывал на змейку грунтовой дороги. Мелькнула зелёная майка, лысый разглядел мальчишку и пробормотал: «Наконец-то…»

Женька не мог понять, зачем такому богатому дядьке какое-то дурацкое колечко, но спросить не смел: робел от сурового вида лысого.

— Ну?

— На палец мёртвой бабке Клаве надела кольцо! — выдохнул Женька.

Николай вытаращил глаза:

— Что?.. Как оно выглядело?

— Серебристый ободок и чёрный камешек. Я хорошо разглядел. Тётя Анна хитрая, собой загородила и надела.

— Вот сука! — сквозь зубы выругался лысый и сплюнул. Достал из бумажника несколько новеньких купюр.

— Ого! Спасибо! — обрадовался Женька и спрятал свои тридцать сребреников.

— И никому не говори. Ладно?

— Аха!

Деньги приятно похрустывали в кармане, и мальчишка не смог сдержаться, тут же побежал в магазин и накупил всякой вкусной дребедени, на которую денег не перепадало.

* * *

Я открыл глаза и потряс головой, с трудом вынырнул из видений. С каждым новым случаем они становились всё реалистичнее и красочнее, а вскоре перстень показал ещё одну «опцию», самую жуткую.

…Этого мужичка звали Пескарь, не знаю почему. Может, фамилия его была Пескарёв. Он целыми днями тихо пьянствовал в своей захламлённой кухне, а когда заканчивались деньги и водка, Пескарь сидел возле дома на пеньке и заводил длинные беседы с прохожими.

С соседом я только здоровался, поэтому очень удивился, увидев его на нашем участке.

— Бог в помощь!

Газонный разбрызгиватель вывернулся из рук и обдал меня струёй холодной воды.

— Спасибо… я не видел, как вы вошли. Отца позвать?

Пескарь отмахнулся:

— Не надо. Глебка, слушай сюда… Позвони моей дочери Таньке, скажи, чтобы приехала. Номер у меня на бумажке записан, а бумажка пришпилена в прихожке у зеркала. Там увидишь.

Я внимательно посмотрел на соседа и понял: с ним что-то не так. Неряшливо одет, майка в засохших пятнах, лицо красное, налитые кровью глаза, на подбородке прилипло что-то белое.

— Вам плохо? Я скорую вызову, — сказал я и сделал шаг назад. Почему-то стало тревожно и захотелось убежать.

— На кой мне твоя скорая! — рассердился Пескарь. — Таньке позвони. Скажи ей, деньги на книжке есть… не много, но хватит. Не всё пропил.

— Хорошо, скажу.

В этот момент, к счастью, в сад вышел отец с мотком шланга. Прищурился, потрогал босой ногой мокрую траву, не обращая внимания на соседа.

— Достаточно поливать, выключай, — сказал он.

Пескарь улыбнулся. Улыбка получилась страшной, как оскал.

— Здорово, Андрюха!

Мой родитель и бровью не повёл, присел и принялся подсоединять шланг к трубе.

— Пап, а ты почему не отвечаешь? — спросил я.

— А? Ты что-то сказал? Не слышал.

— Пес… дядя Паша с тобой поздоровался.

Я всё понял, но цеплялся за соломинку.

— Где Пашка? — Отец шарил взглядом по смежному участку. Стоящего в каких-то двух метрах Пескаря он проигнорировал.

— Эх, не видит, — грустно сказал Пескарь. — Ты, Глебка, не забудь, сегодня сходи. А то буду валяться, завоняю.

Я попятился, сорвал с пальца перстень (зачем вообще надел его?) — и Пескарь тут же исчез.

Весь вечер пытался отвлечься, но получалось так себе. Перед глазами стояло одутловатое лицо и глаза в красных прожилках. Как хорошо, что у меня нет способностей видеть мёртвых… без кольца. Ведь некоторые видят призраков, даже если не хотят.

«А вдруг Пескарь не умер, а лежит без сознания?» — подумал я. Подошёл к окну и попытался разглядеть через забор двор дяди Пашки. Никого, только чёрная кошка Ночка сидела на крыльце. Эх, была не была, надо проверить.

По странной привычке Пескарь никогда не закрывал двери на замок, говорил, что ключи теряет, а красть у него нечего. Наверно, воры догадывались об этом и обходили дом дяди Пашки стороной.

Я вошёл в калитку и постучал в окно:

— Дядя Павел! Вы дома?

Тишина.

Поколебавшись, я потянул дверную скобу и переступил порог, Ночка юркнула следом.

— Дядя Паша!

Из глубины дома доносилось чьё-то невнятное бормотание. Полы были очень грязными, поэтому я пренебрёг этикетом и прошёл обутым. В самой большой комнате работал телевизор, настроенный на какой-то политический канал (Пескарь любил поговорить о политике), а сам хозяин лежал на полу среди пустых бутылок и объедков, нехорошо открыв рот и вывалив язык. Мёртвый, мертвее не бывает. Я был готов к такому, но всё равно испугался и попятился.

«Позвони моей дочери Таньке…»

Где та бумажка с номером, о которой говорил Пескарь? А, вот она, приколота булавкой у зеркала. Я сорвал листок и выскочил из дома.

* * *

Ночка ела жадно, настороженно погладывала на Ваську: не собирается ли отнять?

Мама погладила кошку по тощей шейке:

— Бедняга оголодала… Пусть у нас остаётся, не возражаете?

Мы не возражали.

— И что тебя понесло к Пескарю? — спросил отец, помешивая ложечкой чай.

— Мне показалось, что он звал по имени. Подумал, что сердце прихватило.

Родители переглянулись, значительно помолчали, а потом отец сказал, что Пескарь отравился суррогатной водкой.

— Сколько можно пить? Ведь не хуже других жил, семья была… Надо его дочери позвонить, сообщить как-то деликатно.

— Я уже позвонила. Татьяна вылетит ближайшим рейсом, — успокоила мама.

Она поднялась, выплеснула в раковину нетронутый чай.

— Лягу пораньше, расстроилась я.

Я нащупал через ткань перстень в кармане и вдруг подумал, что если надену его, то увижу в нашей кухне Пескаря, стоящего у холодильника или даже сидящего за столом. Посмотрел на свободный стул и содрогнулся.

Глава 8. Похищение

Я убрал перстень в коробочку и запрятал подальше, поэтому пропустил момент, когда с Игорем случилась беда. Не смог прийти на помощь.

В тот день я привёз на дачу продукты, но не захотел оставаться ночевать и вернулся домой. Почему не захотел? Исчезла мнимая близость, я вспоминал, как Макаркин схватил меня за грудки и его глаза буйнопомешанного. Вечером написал — он не ответил. Я не придал значения: может, спит или связь пропала — иногда такое случалось. А утром по-настоящему забеспокоился, потому что отправленные сообщения так и висели непрочитанными, и на звонки Макаркин не отвечал.

Я быстро оделся и погнал на дачу, раздражаясь, что нельзя объехать медленно тащившуюся фуру. Несколько раз набирал Игоря — он не отвечал.

Калитка висела на одной петле, дверь в дом была распахнута. На нетвёрдых ногах я вошёл в комнату и увидел полный разгром: оборванные занавески, осколки посуды, перевёрнутые стулья… Под ногами хрустели сухие спиральки лапши и рассыпанный сахар. Игоря не было. Здесь явно что-то произошло!

Я бросился к соседям, но увы, это ровным счётом ничего не дало: никто не видел, что случилось с Макаркиным. Пришлось прибегнуть к помощи перстня, хорошо, что захватил его.

* * *

Они застали Макаркина врасплох: вытащили из сортира со спущенными штанами, вырубили ударом по голове.

— Давай его в дом, засранца, — пыхтя сказал Николай.

Напарник, откормленный верзила, взвалил Игоря на плечо:

— Тощий, а тяжёлый какой!

— Ты не пришиб его?

— Что вы, Николай Степанович… очухается.

Макаркин действительно вскоре очнулся и обнаружил себя на стуле, со связанными ногами и запястьями. Саднил затылок, в ушах звенело.

— Столько хлопот из-за одного засранца, правда, Батон? — с напускной ласковостью сказал Николай и притворно вздохнул, разглядывая носки своих дорогих ботинок. — Почему ты от меня бегал? Где колечко, Игорёк?

Макаркин посмотрел мутным взглядом:

— Я не бегал… Нету.

Лысый криво усмехнулся, побарабанил пальцами по столу.

— Отдай по-хорошему — и разойдёмся мирно. Так уж и быть, прощу тебя… ну?

Игорю захотелось вцепиться в это круглое лицо, расцарапать его ногтями, разорвать ухмыляющийся рот, захотелось выкрикнуть что-то оскорбительное. Но злить Николая было чревато: он сейчас хозяин положения. Захочет пристукнуть — пристукнет.

— Зачем же сразу бить? — хрипло спросил связанный. — У меня теперь сотрясение мозга… тошнит.

— «Сотрясение»! — выпятил губу лысый. — Нечему у тебя сотрясаться. Где кольцо?

— В рюкзаке… в кармашке.

— Вот и правильно, сразу бы так. Батон, посмотри.

Верзила подхватил одним пальцем рюкзак, дёрнул молнию и достал перстень.

— Он… — Николай тяжело задышал, как после подъёма по лестнице, взял сокровище подрагивающей рукой.

— А деньги? — рискнул спросить Игорь.

Лысый надел перстень и насмешливо уставился на пленника тёмными глазами навыкате.

— Наглости тебе не занимать. Денег не будет, скажи спасибо, что ноги из жопы не выдернул.

Он с улыбкой полюбовался чёрным агатом и вдруг нахмурился, выпуклый лоб перерезали морщины. Покрутил перстень туда-сюда и пробормотал с недоумением:

— Ничего не происходит… Батон, не развязывай пока засранца.

Лысый вплотную подошёл к Игорю:

— Что с перстнем?

У Макаркина подпрыгнуло сердце, он сглотнул слюну и промямлил:

— Не понимаю вас.

— Брось придуриваться, ведь ты понял, что это не просто украшение! — перешёл на крик Николай. — Старуха мне вот эту руку вылечила, я пальцы сжать не мог, ложку не мог удержать. А теперь смотри! — Он сунул кулак Игорю под нос и ещё больше разъярился: — Почему я ни хрена не чувствую?!

— Откуда я знаю?! — дёрнулся Макаркин. — Я думал, это просто старинное кольцо!

— Так… — Лысый сбросил со стола попавшуюся под руку чашку. — Батон, давай его в машину, дома поговорим серьёзно.

Игорю очень не хотелось, чтобы с ним говорили серьёзно. Он понимал, что шансов нет, но всё-таки вскочил и поскакал к двери, как кенгуру.

— А ну стой!

Игорь не сомневался, что живым его не выпустят, и сопротивлялся отчаянно.

— Зенки ему завяжи, — отдуваясь, сказал Николай, — вон полотенце висит.

Батон сдёрнул с крючка полотенце, нечаянно оборвав при этом занавеску, и Макаркин ослеп.

* * *

Игорь твёрдо стоял на своём: этот перстень достали из гроба. Нет, он не знал, что кольцо особенное. Старинное — да, но не магическое. Магии вообще не существует, такому взрослому дядьке пора бы это знать.

— Поболтай ещё! — намахнулся Батон, но не ударил.

Макаркин украдкой разглядывал помещение. Окон нет, чистые голые стены, в углу — стремянка, заляпанная краской, из мебели только небольшой диван, удобный и мягкий, как он успел почувствовать, и стул с металлическими ножками.

— Обычное кольцо, говоришь? — с нажимом спросил Николай. — А почему ты от меня скрывался?

Игорь замялся:

— Ну… перстень продать хотел… Он, наверно, дорого стоит.

— Да?

— А что такого? Ты меня обманул, имею право! — повысил голос Макаркин, переходя на «ты» и вперив в заказчика злые чёрные глаза.

Лысина и лоб Николая покрылись испариной. Он сжал кулаки и сказал тихим, дрожащим от бешенства голосом:

— Вот что, засранец…

— Я не засранец.

— Заткнись. Вот что, засранец, я тебя не принуждал. Сначала не сказал всей правды — это верно, но потом ты мог отказаться. Не мотай башкой, мог! Так что не надо гнать тюльку косяком.

Он пнул стремянку, та упала с грохотом. Игорь вжался в диванную спинку.

— У меня другого кольца нет, только это. Честно. Я могу доказать… в телефоне есть фотки, — тихо проговорил Игорь.

— Что за фотки? Показывай.

Макаркина развязали и вернули смартфон. Это были те самые снимки, сделанные на кладбище: гроб с откинутой крышкой, лицо и руки покойной крупным планом, кольцо с агатом на её пальце.

Николай принялся листать фотографии. Снимок с кольцом он увеличил и рассматривал с особым тщанием, сравнивая с перстнем Макаркина. Игорь искоса наблюдал, как лысый хмурился и покусывал губу.

— И что это доказывает? — наконец спросил лысый. — Ты мог позже заменить перстень.

Макаркин мысленно застонал, но правдоподобно изобразил удивление:

— Как?

— Это ты мне расскажи.

Николай сунул телефон в карман и кивнул Батону.

— Идём. А ты… — посмотрел он на пленника, — будешь сидеть и вспоминать.

Хлопнула тяжёлая дверь, и тут же погас свет. Игорь оказался в полной темноте.

— Эй! Включите свет! Электричество экономите, что ли?! — закричал он, вскакивая. Получилось не грозно, а тонко и как-то жалко. — Мне в туалет надо!

Вот влип так влип!

Зашуршал ключ в замке, дверь приоткрылась, и о пол ударилось небольшое пластиковое ведро.

— Дуй сюда.

Тьма снова сомкнулась вокруг Макаркина. Он вспомнил о часах (повезло, что не слетели) и коснулся пальцем маленького экрана. Половина двенадцатого. Слабо светился голубоватый огонёк, но пользы от него было чуть.

«Николай пугает, — думал Игорь, — надо и дальше настаивать: кольцо одно, другого нет. Всё-таки хорошо, что я сделал снимки… До утра подержат, а потом отпустят… зачем я им нужен ещё?»

Его подташнивало, хотелось пить, но похитители не догадались оставить воды, а может, не оставили нарочно. Макаркин прилёг на диван и долго таращился в темноту, подложив под голову руку.

Это была самая долгая ночь. Игорь проваливался в дрёму и тут же открывал глаза, забывая где он и как сюда попал.

Разбудила его вспыхнувшая под потолком лампочка. Макаркин сощурился от яркого света, а когда проморгался, увидел Николая. Тот сидел на стуле, широко расставив обтянутые джинсами ноги, и холодно смотрел на Игоря.

— Ну, ты подумал? — спросил он. — Есть что рассказать?

Какие-то новые интонации появились в голосе Николая, и Макаркин насторожился.

— Нечего рассказывать.

— Будь добр, объясни мне это, — лысый подал листок бумаги с увеличенным снимком руки старухи Мельниковой, — посмотри сюда. Видишь, на перстне есть небольшой дефект: кончик листика сточен. А вот снимок твоего кольца, я тоже увеличил для наглядности. Листик цел. Чудеса, правда?

Игорь потрясённо молчал, поняв, что сам себя загнал в ловушку. Вот дурак, и зачем надо было показывать фотки?

Он прочистил горло и попросил:

— Можно мне воды?

Николай вышел и вскоре вернулся с маленькой бутылочкой минералки. Игорь напился и, не смея поднять глаз, начал рассказывать о том, как нечаянно утопил артефакт.

— Я несколько дней искал, но не нашёл… и боялся сказать. Вы бы мне не поверили.

— А это кольцо откуда?

— С одного сайта антиквариата.

Макаркин замолчал, робко взглянул на своего похитителя и испугался. Николай смотрел исподлобья, тяжело дыша, зрачки его расширились и напоминали пистолетные дула. Игорь никогда не держал в руках оружия, но ясно представлял эту чёрную дырку.

Лысый вскочил неожиданно резво для такой комплекции, стащил пленника с дивана и ударил кулаком в лицо. Игорь не мог сопротивляться, лишь согнулся и прикрыл голову руками. Удары сыпались один за другим.

— Сука! Тварь! Я тебе говорил, чтобы не напяливал перстень на свои грязные лапы! Ведь говорил! Говорил!

— Пожалуйста… хватит… мне больно…

Николай отшвырнул Макаркина и заходил по комнате, потирая саднившие пальцы.

— Завтра… нет, сегодня… поедем на озеро, и ты покажешь место, где потерял перстень. Будешь песок носом рыть, но найдёшь, иначе сдохнешь.

Игорь заплакал, слёзы смешивались с кровью из разбитого носа и капали на дорогую обивку дивана. Он мог сказать, что искал артефакт с упорством, не уступающем Николаевскому, что просеял каждую песчинку, нырял в солёную воду — и не нашёл, потому что в озере нет кольца. Есть тот, кто отыскал его раньше. Но признаться в этом — значит подписать себе приговор, и Макаркин решил тянуть время.

Глава 9. Обрести и потерять

Я вытер взмокшее лицо полотенцем, налил полный стакан воды из чайника и жадно выпил.

Игоря избили, потом и вовсе могут убить, когда не найдут в озере перстня, и виноват в этом буду я. Пусть бы шло как шло, зачем только влез?

Думая так, я прыгнул в машину и в лихорадочной спешке завёл мотор. Надо ехать, немедленно ехать! Каким образом выручать Игоря, я не имел ни малейшего представления, но понадеялся, что разберусь на месте, буду импровизировать.

Я свернул с грунтовой дороги на трассу и двигался, как будто внутренний навигатор подсказывал дорогу: поверните направо, сто метров прямо, теперь налево. Проехал мост и оказался в старой части города, попетлял немного между домов и наконец увидел то, что искал.

Пушкина, 54. У этого Николая есть вкус: он обосновался в старинном доме, который построил какой-то купец ещё до революции. Кажется, пару лет назад в новостях писали, что особняк продали частному лицу. Выходит, Николай и есть это частное лицо.

Заново оштукатуренный и покрашенный угловой дом стоял на центральной улице; его бутыльчатые белые колонны поддерживали треугольный навес над крыльцом, в глубине которого виднелся вход. На крыше торчали две или три каминные трубы и спутниковая тарелка.

Дом казался необитаемым: окна закрыты, не мелькают тени, не слышно никаких звуков, но я знал, что люди там всё же есть. Измученный Игорь сидел в подвале, а Николай с помощником завтракали в просторной столовой. Лысый прихлёбывал кофе и ругал «этого идиота», умудрившегося потерять перстень.

— Вытаскивай его, сейчас поедем, — бросил он, — нет, погоди… сначала машину выгони.

Батон запихнул в рот остатки яичницы, допил одним глотком кофе и молча вышел. Я спохватился и решил не маячить под окнами, отъехал немного и припарковался у продовольственного магазина. И очень вовремя, потому что открылись ворота, и со двора выкатился чёрный джип. Водитель вернулся в дом, а через несколько минут появился с Николаем и Игорем.

Макаркина вели, крепко держа с обеих сторон под руки. Он не пытался убежать и даже не звал на помощь, хотя мог: вокруг были люди. Я почувствовал, что Игорь, избитый и сломленный морально, сопротивляться не будет.

Мой друг покорно сел на заднее сиденье рядом с лысым, Батон устроился за рулём, и они тронулись. Я двинул следом, держась на приличном расстоянии и сверля взглядом задок джипа, но больше по привычке. Если машина с моим несчастным приятелем окажется где-нибудь далеко… хоть в Африке, мне не составит труда отыскать её.

— Каждую песчинку пересчитаешь, с открытыми глазами нырять будешь, — услышал я раздражённый голос лысого, — не найдёшь — в озере утоплю.

— Искал я… — уныло ответил Игорь, прерывисто вздохнул и замолчал.

Я увидел его опухший нос, кровоподтёк под глазом и стиснул руль, даже пальцы побелели. Что же делает с людьми этот артефакт! И в который раз мне захотелось остановиться возле моста, размахнуться и швырнуть перстень в реку, на самую глубину. Чтобы пошёл на дно, увяз в иле, чтобы никто и никогда не нашёл его.

— Плохо искал! — отрезал Николай, и в машине повисла тишина.

Тридцать километров… пятьдесят… шестьдесят пять. Я гнал за джипом и соображал, как буду выручать Игоря, но ничегошеньки путного придумать не мог. Вот если бы… вот если бы они прокололи колесо, а лучше два!

Я представил, как чёрный джип наезжает на обломок доски с длинными гвоздями и прокалывает колесо. Да хорошо так прокалывает, что дальше ни с места. Потом?.. Ну они, конечно, начнут ставить запаску, будут кряхтеть и возиться с домкратом и позабудут хоть на минутку про Игоря. Или пусть в небольшую аварию попадут, тогда точно отвлекутся!

«Правильно думаешь, молодец», — прошелестел голос, который я узнал бы из сотни — голос старухи Мельниковой. Бросил быстрый взгляд в зеркало — никого!

Джип впереди неожиданно сбавил скорость, мне пришлось сделать то же самое. Засекли? Что-то подозревают? Мимо проехала «газель», нагруженная каким-то хламом, опередила мой «пежо», пристроилась за машиной Николая и пошла на обгон.

А потом я увидел всё так близко и чётко, будто находился в какой-нибудь паре метров. Из кузова «газели» выпала тёмная доска с гребнем кривых гвоздей, ударилась в лобовое стекло джипа, которое от удара покрылось паутиной трещин, и отлетела на дорогу. Батон, матерясь, надавил на тормоз, и машина наехала передними колёсами на щетину десятисантиметровых гвоздей.

Я остановился у обочины и во все глаза смотрел на воплощение собственных фантазий, чувствуя себя сценаристом ни больше ни меньше: накропал эпизод (вернее, прокрутил в голове), сижу в зрительном зале и оцениваю игру артистов.

По сюжету Николай и Батон должны были выйти из джипа.

— Давайте, ну! — прошептал я, и они действительно выскочили, замахали руками, выкрикивая ругательства.

Виновник ДТП не остановился: или не заметил инцидента, или очень даже заметил и поспешил скрыться, прикинув стоимость стекла и колёс дорогущего джипа. Два или три автомобиля свернули к обочине, водители подходили, сочувствовали и предлагали помощь.

— Что же ты сидишь? На перстень надейся, а сам не плошай, — раздалось сзади.

Как под гипнозом я обернулся, но увидел лишь пустое сиденье, а голос старухи Мельниковой прошептал:

— Да не бойся, не покажусь. Иди выручай непутёвого. Если заметят — морок наведи.

— К-как это — морок? — пролепетал я заикаясь.

— Пусть им померещится страшное. Да сообразишь, ты парень толковый.

Я подумал, что никакого морока не надо, если старуха покажется бандитам, скажет что-нибудь, погрозит отрезанным пальцем. Да хотя бы и молча постоит — тоже впечатляет. Подумал, но не сказал, конечно. Выбрался из машины и быстро пошёл к джипу.

Разъярённый Николай с красным лицом громко высказывал всё, что думал о водителе «газели», изредка вставляя цензурные слова.

— Сука! Даже не притормозил! Ты номер запомнил? — повернулся он к Батону.

Тот почесал затылок:

— Цифры запомнил. Триста пятьдесят девять.

— Всё стекло в хлам! — Лысый даже застонал. — И колёса… Эвакуатор придётся вызывать. Что за чертовщина творится!

Игорь неслышно приоткрыл дверь, высунул голову наружу. Огляделся, оценивая обстановку, и медленно опустил одну ногу на асфальт.

«Сбежать хочет», — догадался я, присел на корточки и громким шёпотом позвал:

— Макарыч…

Приятель насторожился, обернулся, не веря себе, и на его бледном лице отразились попеременно изумление, радость и надежда.

Я махнул Игорю:

— Беги к машине… они не смотрят.

Он тихо сполз с сиденья и побежал не оглядываясь, как бегут от большой опасности, а я за ним, в любую секунду ожидая злого окрика в спину.

Но вот и родной «пежо»! Игоря не надо было поторапливать, он открыл дверь и повалился на заднее сиденье. Отдышался и спросил, с трудом шевеля разбитыми губами:

— Уф… Ты как здесь оказался?

— Следил. Ты ведь перестал отвечать на звонки.

Я развернул «пежо» и обмер, бросив взгляд в зеркало. Батон стоял возле открытой задней двери джипа. А дальше произошло странное: он не поднял тревогу, а вытащил из багажника домкрат и отошёл. Ну и дела! Кажется, верзила порядочным человеком оказался!

— А телефончик-то свой я забрал. Лысый на сиденье оставил, — сказал Игорь, и в его голосе послышались горделивые нотки.

Он поторапливал меня, часто оглядывался и немного успокоился только на подъезде к городу.

— Пришлось целую операцию провести, чтобы тебя вытащить. — Я чуть обернулся и увидел, что Игорь пристально смотрит мне на руки, то есть на одну руку. Совсем забыл про перстень!

Макаркин потрогал синяк под глазом и криво улыбнулся:

— Значит, всё-таки ты… А я, дурак, ещё извинялся.

Отпираться было бессмысленно. Эх, не поймёт меня Игорь, чувствую, что не поймёт.

— Понимаешь, Макарыч, этот перстень не для тебя, — вздохнув, сказал я.

— А для кого, для тебя, что ли? — выпалил приятель.

— И не для меня, его надо вернуть. Вот мы сейчас поговорим, и ты тихо уснёшь, как младенчик. А когда проснёшься — всё забудешь: и Мельникову, и кольцо, и кладбище. И Николай с Батоном не вспомнят о твоём существовании. Я сотру из памяти всё, что связано с этим артефактом.

Игорь слушал меня, зло сверкая глазами.

— Дерьма кусок… — прохрипел он и плюнул на резиновый коврик. — Отдай кольцо!

Не успел я и рта открыть, как Игорь схватил меня за шею и прижал к подголовнику, наверно, хотел задушить и отнять артефакт. Давил он сильно, я стал хрипеть и задыхаться, но всё же затормозить успел.

— Отдай перстень! Придушу!

— Чего ты ждёшь? — послышался голос старухи Клавдии. — Ведь и впрямь задушит!

Макаркин вздрогнул и чуть ослабил хватку, а я получил короткую передышку и вцепился в его запястья; почувствовал, что Игоря как током шибануло… или действительно шибануло? Он отпустил меня и упал на сиденье, даже не упал — его отшвырнуло.

Я обернулся: Игорь с вытаращенными глазами ловил воздух ртом.

— Т-ты… ты чего? М-меня шокером?

— Уймись. — Я закашлялся и потёр шею.

— Сильным стал, да? — Бывший друг тяжело дышал и буравил меня глазами. — Отдай перстень… отдай по-хорошему! Ты же не умеешь с ним обращаться… Хочешь, богатым сделаю, деньги лопатой грести начнёшь. Хочешь, будущее твоё обеспечу… счастье, любовь и всё такое… Ну, согласен?

Он был страшен: лицо белое, в кровоподтёках, нос и губы опухли, глаза горели злыми огоньками.

— Заткнись, Макаркин, надоел. Ляг поспи, ты устал.

Игорь хотел что-то сказать, но уже не смог. Тяжело вздохнул, взгляд его стал мутным, веки сомкнулись.

Пуф-пуф-пуф… Захрапел наконец. Я выбрался из машины и пересел назад.

— Давай полечимся, будешь как новенький. Не возражаешь?

Игорь, понятное дело, не возражал. Я приложил руки к его голове и груди и через минуту увидел маленькое чудо: с лица и тела Макаркина стали исчезать страшные синяки и ссадины. Теперь передо мной был прежний Игорь, но прежний ли?

Он проснётся и ничего не вспомнит, а я… мне как забыть?

* * *

Батон оказался прав: Макаркин был хотя и худым, а тяжёлым, я едва дотащил его до дивана, свалил кулем. Выдохнул и огляделся: ну и беспорядок! Прибрать надо, что ли. Повесил оборванную занавеску, вымыл посуду и подмёл веником полы.

Макаркин лежал в неудобной позе, свесив ноги. Вдруг сильно всхрапнул, вздрогнул и проснулся. Сощурился от дневного света.

— Глебыч, это ты? — посмотрел он с недоумением.

Я усмехнулся:

— Не узнал?

— Где я? — Игорь стал озираться по сторонам, точно видел эту комнату впервые.

— У меня на даче.

Он потряс головой и крепко потёр ладонями лицо, будто умывался.

— Не помню, как сюда попал, вот совсем не помню. Мы что, много пили?

— Ты — много, даже слишком, — с удовольствием подтвердил я.

— Не помню… — пробормотал Игорь, — да ты разыгрываешь меня!

— Это алкогольная амнезия, Макарыч. Иди освежись, вода во дворе.

Он послушался, взял со спинки стула полотенце и вышел. Я бросил веник и прилип к окну.

Макаркин поискал глазами качок, споткнулся о трубу, чертыхнулся. Несколько раз нажал на рычаг, умылся холодной водой у бочки.

— Странное состояние, — сконфуженно сказал Игорь, когда с порозовевшим лицом и влажными волосами вернулся в комнату, — как будто без сознания был всё это время. Сколько мы здесь? День или два?

— Две недели, — покосился я.

Макаркин повторил со страхом, смешанным с восхищением:

— Две недели… надо же!

— Перед этим ещё на Солёнку ездили, у твоей тётки жили. Помнишь?

— М-м-м… кажется, припоминаю.

Он похлопал себя по карманам, нашёл телефон и уткнулся в экран. Я искоса наблюдал за бывшим другом и молчал. Разговаривать не хотелось.

— Тебя отвезти домой?

Игорь поднял голову:

— Что?.. А-а, отвези.

Он взял с пола рюкзак и первым вышел во двор, долго разглядывал наш скромный дачный домик, пробормотал: «Да-а… это не пять звёзд», и сел в машину.

Дорогой Макаркин всё проверял даты на телефоне и часах и вздыхал.

— В больницу пойду. Может, таблетки выпишут от амнезии. Глебыч, есть такие лекарства?

Я пожал плечом:

— Не знаю.

— Мы что, поссорились? — после паузы спросил Игорь.

— Нет, не ссорились, всё нормально.

Макаркин испытывающе посмотрел на меня тёмными глазами-щёлочками и, кажется, не поверил.

— Красивый перстень, — заметил он, — я его раньше не видел.

— Это не мой… так, поносить дали. — Я притормозил у подъезда и небрежно попрощался: — Пока! Увидимся.

— Пока.

На какую-то секунду я замешкался и не сразу пожал протянутую руку. Игорь помрачнел.

— Глебыч, ты прости, если что. Я пьяный дурак, сам знаю. Лады?

— Лады.

Макаркин медлил, как будто хотел ещё что-то сказать, но так и не решился, выбрался из машины, хлопнул дверью. Я проводил взглядом его худощавую фигуру и нажал педаль акселератора.

Дома Игорь обнаружит переписку с каким-то незнакомым Николаем, но не поймёт из неё ни слова: вместо букв там окажутся значки и символы.

Николай на следующий день найдёт в подвале перстень с агатом. Повертит в руках и хмыкнет: «Наверно, Ирка оставила…»

Глава 10. На чужбине

Я подышал на глянцевитый агат, протёр его краем рубашки и надел перстень. Меня давно мучил вопрос: откуда у Мельниковой появился артефакт? Настала пора узнать это.

Из гостиной долетал бубнёж телевизора о циклонах и антициклонах, я прикрыл веки и сосредоточился.

…Когда открыл глаза, то обнаружил себя в роскошно обставленной комнате — кабинете, судя по креслу с высокой спинкой, громоздкому письменному столу и разным расставленным на нём антикварным мелочам: чернильному набору, пресс-папье и бронзовым часам с кудрявыми голенькими ангелочками. У высокого окна щерился белыми клавишами старый приёмник размером с телевизор, а над столом — я даже протёр глаза — висел портрет Гитлера в раме. Зачёсанные набок тёмные волосы, усики под носом, будто краской мазнули, на рукаве повязка со свастикой. Неужели меня занесло сюда по ошибке?

За спиной раздались шаги, я быстро обернулся и увидел, что в комнату вошли двое: очень полная женщина с брюзгливым лицом, двойным подбородком и бульдожьими щеками. Чуть поодаль держалась девочка лет пятнадцати-шестнадцати, худенькая, с тонким бледным личиком, в застиранном платье с пришитым на груди знаком — синим прямоугольником с буквами «OST».

Не успел я вспомнить, что это означает, как получил ответ: «OST» — остарбайтер, так в Третьем рейхе называли людей, вывезенных из Восточной Европы в Германию в качестве бесплатной рабочей силы.

— Фсё тут прибрать, — с немецким акцентом сказала женщина. — Тут и тут… ферштейн? Это чистить, — указала она толстым пальцем на ковёр.

Девочка кивнула: понятно.

Немка велела в четыре часа отнести в комнату старой фрау Ирме её die Brotzeit[1] и направилась к дверям, но вдруг остановилась у приёмника, будто вспомнила что-то. Покрутила ручку, поймала бравурную мелодию и прибавила громкости. В уши ударил немецкий марш:

Wenn die Soldaten

Durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen

Die Fenster und die Türen.[2]

Зольдатен, зольдатен… Бледные щёки девочки покраснели, в уголках глаз закипели слёзы. Толстая хозяйка это заметила, удовлетворённо улыбнулась и вышла, стуча каблуками.

Я приблизился к маленькой работнице, занятой чисткой ковра, присел на корточки и вгляделся в худенькое лицо. Да ведь это юная Клавдия Мельникова! Сходство есть, несомненно: те же глаза, губы, нос… Получается, что в войну её увезли в Германию!

Один марш сменился другим, про Эрику, а затем — речью Гитлера, лающей, истеричной. Девочка посмотрела на приёмник с ненавистью, погрозила маленьким кулачком.

— Чтоб ты сдох!

И случилось странное: Гитлер захлебнулся на полуслове и замолчал, из динамика теперь доносилось только шипение.

Клава поправила сползшую на ухо косынку и тихонько прыснула:

— Вот так я тебя!

Случайно бросила взгляд на бронзовые часы и ахнула: про полдник для старой хозяйки она забыла! Щётка упала на ковёр, девочка выскочила из кабинета.

Дом оказался роскошным, как я и ожидал: деревянная лестница с такими широченными перилами, что тянуло скатиться с них, как с горки; высокие окна арками, дорогая мебель… За Клавой я прошёл в просторную кухню, где витали аппетитные запахи жареного мяса, специй и кислой капусты. Повар в белоснежном колпаке оторвался от шинковки лука и молча указал на большой поднос с тарелками. Очищенное варёное яичко, два больших куска хлеба с маслом, порезанная кружочками домашняя колбаса, кофейник, молочник, сухое печенье, похожее на галеты, и кусочки сахара.

— У фрау всё ещё хороший аппетит, — по-немецки сказал повар и захохотал: — У-у-у, какие голодные у тебя глаза! Смотри не слопай всё по дороге!

Девочка ничего не ответила. Не знаю, уловила она смысл или нет, а мне было понятно всё от первой до последней буквы. Поразительно, ведь немецкого я совсем не знал, ну кроме нескольких общеизвестных слов: яволь, ахтунг, шнель… Снова перстень помог!

Клава взяла тяжёлый поднос и осторожно пошла наверх по лестнице, рискуя споткнуться и упасть в неудобных башмаках. Вот остановилась возле одной из дверей, толкнула её плечом и переступила порог.

— Ваш полдник, фрау Ирма.

Я увидел большую кровать, где на белоснежных простынях полулежала старуха, которой было на вид лет сто. Морщинистое коричневое лицо с бесцветными глазами, провалившийся рот, нос крючком, абсолютно белые волосы, собранные в маленький пучок на макушке. Руки поверх одеяла казались тёмными птичьими лапками, а на пальце блестел чёрный агат в серебряном узоре листочков и веточек. Я не отрываясь смотрел на перстень: тот самый!

Клава поставила поднос на столик у кровати, помогла старой хозяйке сесть поудобнее в постели, подложив под спину подушку.

— Приятного аппетита, фрау Ирма.

— Подожди, Клаудиа, — остановила старушка, — ты голодна?.. Садись и ешь.

К моему большому удивлению, она говорила по-русски правильно, не коверкала слова, лишь с небольшим акцентом.

Клава сглотнула слюну:

— А как же вы?

Фрау улыбнулась:

— Не беспокойся, я выпью кофе с печеньем.

Девочка привычным движением вытащила из-под кровати низенькую лакированную скамеечку для ног и присела к столику. Двумя пальчиками осторожно взяла кусочек колбасы и начала есть, смакуя каждую крошку. Пожилая фрау медленно пила кофе и сосала кусочек сахара.

«Кажется, старуха подкармливает девчонку, — подумал я, — и среди немцев были порядочные люди. Может, Ирма антифашистка?»

— Это, — указала на хлеб фрау, — заберёшь с собой. Поделись с подругой.

Клава пробормотала слова благодарности и спрятала бутерброды в карман фартука, сложив их маслом к маслу, чтобы не пропало ни грамма драгоценных жиров.

— Доктор велел принять лекарство, — вспомнила она и, налив в стаканчик воды из графина, накапала настойку из тёмного пузырька.

— От старости лекарства нет, — сказала немка, но стаканчик взяла и, поморщившись, выпила всё до дна. — Знаешь, Клаудиа, сколько мне лет?.. Восемьдесят девять. Скоро придёт тот день, когда Господь призовёт меня.

Невидимый, я стоял в шаге от них, смотрел и слушал, затаив дыхание.

— Вы поправитесь, фрау Ирма, — сказала Клава и отвела увлажнившиеся глаза. — Недавно вы были совсем здоровая.

Старая немка вздохнула, протянула девочке оставшийся сахар.

— Можешь идти, Клаудиа. Если Лора будет ругать, скажешь, что это я тебя задержала.

Клава кивнула и выскользнула из комнаты, сжимая в кармане фартука хлеб и сахар.

Мне стало интересно, как Клавдия попала в дом, как началась эта странная дружба между пожилой фрау и маленькой работницей, ведь это была именно дружба: я видел, как немка смотрела на девочку — никакого презрения или брезгливости, а только сочувствие. А как испуганно блеснули глаза Клавы, когда старушка сказала о своей скорой смерти!

* * *

Добровольно она в Германию не поехала, хотя немцы всюду расклеили агитацию о тамошней счастливой жизни. Трубили о высоких заработках, обещали вкусную еду и новую одежду. Клава смотрела на плакатную румяную девушку на кухне, окружённую белокурыми немецкими детишками, на улыбчивую фрау и ни капли не верила этой пасторальной картинке. Её, как и других подростков из их маленького городка, увезли насильно: загнали в товарные вагоны, как скотину. В дороге месяц кормили объедками и сырой картошкой. Выпускали из вагонов дважды в сутки, чтобы невольники облегчились тут же, на насыпи. Какой-то паренёк решил воспользоваться этим и попытался сбежать. Немцы закричали, стали стрелять вслед и спустили собак. Растерзанное овчарками тело осталось лежать в поле.

Смотреть на это было невыносимо. Я «пролистнул» несколько дней и увидел, как фрау Лора Беккер выбирала работниц. Немка ходила вдоль ряда притихших девочек, среди которых я заметил Клаву (уже без косы, с коротко остриженными волосами), смотрела им зубы, брезгливо щупала мускулы. Одной рыжеволосой девушке фрау сделала знак подойти.

— Что умеешь делать? — спросила она через переводчика.

— Умею топить печь, готовить еду, мыть полы…

— Гут, — кивнула немка и посмотрела на Клаву. — Ты… иди сюда. Что умеешь делать?

— Я могу ухаживать за скотиной, могу присматривать за детьми, мыть посуду.

Фрау Лора улыбнулась:

— Хорошо, гут. Ты и ты поедете со мной.

Так Клавдия и рыженькая Лена попали в дом Беккеров. Рачительная фрау Лора сразу рассчитала немецкую прислугу, оставив лишь повара, — экономия получилась очень приличной.

Девочки долго стояли в прихожей, разглядывали большое зеркало, всё в бронзовых завитушках, светильники и мягкие пуфы. Появилась фрау Беккер и привела с собой девушку лет семнадцати и пожилую даму, одетую во всё чёрное. Молодая была чем-то похожа на фрау Беккер — такая же рослая, с капризным лицом. Пожилую немку Клава приняла за мать, но позже узнала, что ошибалась: фрау Ирма приходилась Лоре свекровью.

— Это ваши хозяйки, слушать их! — прокаркала Лора.

Решив, что со знакомством покончено, фрау увела девочек во двор и подтолкнула к одиноко стоящему деревянному сараю. Его давно пора было сломать, а доски пустить на растопку, но сейчас немка порадовалась, что не поторопилась. В сарае было душно и темно, пахло навозом. Солнечный свет проникал только через щелястые стены, отбрасывая на земляной пол тоненькие золотые полоски.

— Тут спать!

Девочки растерянно посмотрели на кучу грязной соломы в углу. Как тут можно спать? Лена дождалась, когда хозяйка уйдёт, бросила узел с вещами и с чувством сказала:

— Сволочь эта Беккерша! В сарай, как скотину!

— Что от них ждать хорошего? Фашисты и есть фашисты, — вздохнула Клава. — Давай здесь приберём хотя бы.

Они нашли старую метлу и принялись наводить порядок, чихая и кашляя от поднявшейся воздух пыли, как вдруг открылась дверь и появилась пожилая фрау Ирма. Она стояла на пороге, моргала и ждала, пока глаза привыкнут к темноте.

— Идите за мной, — сказала фрау по-русски.

— Куда-то зовёт, — прошептала Лена.

— Работать, куда же ещё, — так же тихо отозвалась Клава.

Они вернулись в дом и поднялись за немкой по лестнице на второй этаж.

— Будете жить здесь, — сказала фрау Ирма, открывая ключом белую крашеную дверь в конце коридора.

Девочки несмело переступили порог. Комнатка была небольшой: в ней едва помещались две кровати с соломенными тюфяками, умывальник и тумбочка, но здесь было чисто, а окно выходило в сад с фруктовыми деревьями.

— Как вас зовут? — спросила немка. — Хелена и Клаудиа… хорошо. Располагайтесь. Сейчас вас покормят.

Клава тайком разглядывала её и удивлялась: фрау Ирма казалась похожей на актрису, пусть и немолодую, куда до неё кадушке Лоре! Гладкое, почти без морщин лицо, платье подогнано по фигуре, а на белой руке чёрной капелькой блестел камешек.

* * *

Стычка между двумя женщинами произошла в коридоре. Привлечённая голосами Лора заглянула в комнату и остолбенела.

— Что это значит?

— Ничего особенного, дорогая, — улыбнулась фрау Ирма. — Я решила поселить девочек поближе к своей комнате.

— Но я не хочу жить с русскими свиньями в одном доме! Вдруг у них вши? — Щёки Беккерши покраснели и затряслись от ярости, дотронься — и треснут, как переспелый помидор.

Фрау Ирма вывела невестку под локоток. Напрасная предосторожность: даже за закрытой дверью всё было слышно прекрасно. В советских школах в то время все учили немецкий, и более-менее девочки поняли, о чём идёт речь.

— Лора, дорогая, я понимаю твоё недовольство, но мне удобно, когда прислуга находится под рукой, я ведь очень стара… Можешь переселиться в комнату Герберта, там русские тебя не побеспокоят.

Беккерша ушла, возмущённо топая, а вечером в знак протеста не вышла к ужину, сославшись на мигрень.

Глава 11. Фрау Ирма

Изголодавшиеся девочки спустились в кухню. О, здесь было на что посмотреть! С громадных балок под потолком свешивались люстры на длинных цепочках, на полках золотом сияли медные кастрюльки и ковшики, а стол, за которым повар ощипывал обезглавленную курицу, мог вместить человек двадцать.

— Das Abendessen![3] — Повар отложил тушку и небрежно поставил кастрюльку на стол в самом дальнем углу, где готовили пойло для домашнего скота.

Наконец-то можно поесть! Клава открыла крышку и перемешала жидкий суп половником. Я подошёл поближе и почувствовал отнюдь не аппетитный запах. Тёмные кусочки подгнившей картошки, свекольная ботва и крупно порубленные верхние капустные листья — хряпа, которые обычно выбрасывают. Из отходов был сварен суп, толстуха Лора экономила на всём.

Лена порезала хлеб, присмотрелась и вытащила из влажного мякиша соломинку.

— Хоть бы перчику добавить или укропу, — вздохнула она, — всё не так противно было. Давай попросим у него?

Девочки посмотрели на повара, и Клава шепнула:

— Не даст, не стоит унижаться.

— Я всё же спрошу, — мотнула головой Лена и громко сказала: — Можно нам перец? Как там его… пфейфер!

Немец презрительно фыркнул, оттопырив нижнюю губу.

— Не понял, что ли? — растерялась Лена.

— Да всё он понял. Ешь, ничего другого не будет.

Девочки взяли ложки и стали есть: хоть плохая, но всё же еда.

Стукнула дверь, и в кухне появилась фрау Ирма. Перебросилась несколькими фразами с поваром и как бы невзначай подошла к столу девочек. Заглянула в кастрюлю с супом и нахмурилась: вид похлёбки ей не понравился.

— Адольф, ты перепутал пойло с супом? Вылей это поросёнку. Для наших новых работниц найдётся что-нибудь получше?

— Конечно, фрау Ирма, — ответил повар и почтительно наклонил голову. — Я думал…

— Вот и славно, — улыбнулась Ирма и направилась к выходу. Я пошёл следом, предчувствуя, что сейчас будут интересные события. В кухню всегда успею вернуться.

Фрау отыскала невестку в гостиной.

— Лора, дорогая, как себя чувствуешь? — ласково спросила она и уселась в кресло. — Надеюсь, твоя головная боль прошла.

Беккерша пробормотала что-то неразборчивое.

— Представляешь, какое вышло недоразумение. Адольф перепутал похлёбку для поросёнка с супом для прислуги, хорошо, что я заметила. Будет печально, если работницы заболеют. Кому в таком случае убирать дом и ухаживать за скотиной? Визиты доктора тоже не дёшевы, а ведь сейчас война, каждая марка и пфенниг на счету.

Беккерша посмотрела на свекровь каким-то новым взглядом, будто увидела её впервые.

— Вот оно что-о-о! — протянула она. — Утром вы не дали мне поселить русских в чудесном сухом сарае, теперь овощной суп недостаточно хорош для них. В то время, когда ваш сын и внук храбро сражаются в России, вы помогаете русским выродкам! А может быть, их отцы стреляют сейчас в Герберта и Карла!

Лора всхлипнула и утёрлась платочком.

— Вы не боитесь, дорогая Ирма? Достаточно одного письма… — И она многозначительно замолчала.

— Лора, милая. Я дожила до преклонных лет и уже ничего не боюсь. — Фрау Ирма продолжала улыбаться. — Мой отец держал ферму, и я знаю с детских лет: если морить коров голодом, они перестанут давать молоко. И напомню тебе, дорогая Лора, я всё ещё хозяйка этого имения, ты живёшь в моём доме.

Я рассмеялся. Блеск! Как изящно, без единого грубого слова фрау поставила на место Беккершу! Той ничего не оставалось, как с позором ретироваться.

…Два с лишним года девочки прожили в имении Беккер. Если бы не постоянное заступничество старой фрау, толстуха Лора замучила бы их тяжёлой работой, скудной едой и побоями. Сначала Беккерша пыталась срывать дурное настроение (это было её обычное состояние) на работницах: била их по щекам, придираясь к плохо вытертой посуде и пыли на подоконнике.

— Свиньи, лентяйки, бездельницы! — брызгала она слюной, мешая русские и немецкие слова.

И тогда появлялась фрау Ирма в неизменном чёрном платье, проницательно смотрела на заплаканных работниц, поднимала брови:

— Лора, дорогая, зайди ко мне на минутку.

О чём шёл разговор, девочки не знали, но пощёчины и зуботычины прекратились.

Пожилая фрау Беккер редко спускалась в общую столовую, предпочитая обедать у себя в комнате. Четырежды в день девочки по очереди носили подносы с едой на второй этаж.

— Адольф накладывает такие большие порции, мне всего не съесть. Хелена, возьми половину, — говорила Ирма и откладывала в тарелку кашу и хлеб.

* * *

Наблюдать за чужой жизнью оказалось гораздо интереснее, чем смотреть увлекательный фильм. В фильмах почти всё выдумка, а здесь самая что ни на есть настоящая жизнь.

Постепенно я подобрался к самому интересному и трагическому: фрау Ирма стала слабеть, всё чаще лежала в постели, и все понимали, что долго она не протянет. Только доктор Майер был настроен оптимистично, выписывал порошки и настойки, уверяя, что такие люди, как фрау Беккер, живут до ста лет.

Лора нервничала. Красная Армия вошла в Германию и продолжала наступать, где-то совсем близко стреляли зенитки, всё чаще случались авианалёты, во время которых Беккеры отсиживались в подвале. Перепуганные жители бросали дома и уезжали подальше от восточных границ, по дорогам тянулись гружёные скарбом повозки. Самое время уехать и Беккерам, но, как на зло, слегла Ирма.

Однажды Клава с ведром и тряпкой зашла в хозяйскую спальню и застала Беккершу за сборами. Немка заворачивала в обёрточную бумагу серебряные ложки и вилки, на кровати стоял открытый чемодан.

— Уйди, уйди! — зашипела фрау. — Потом придёшь!

Девочка попятилась и закрыла дверь.

— Кажется, хозяева хотят уехать отсюда, — поделилась она с подругой, — толстуха вещи пакует.

— Она ничего не говорила, и фрау Ирма тоже молчит, — озадаченно сказала Лена. — А мы? С нами что будет?

Обе задумались. Красная Армия уже близко, может быть, через день или два русские танки со звёздами появятся на их улице.

— Не поедем, и всё! — горячо сказала Лена. — Сбежим, спрячемся где-нибудь, а там и наши придут.

Клава согласилась. Тем же вечером фрау Лора велела девочкам собрать посуду, тёплые вещи, продукты из кладовки и загрузить всё в две повозки.

— Вы уезжаете? — рискнула спросить Лена.

— Йа. Мы с Гертрудой утром ехать, а ви оставаться с фрау Ирма. Слушать фрау, ухаживать, кормить… Короф кормить, доить… Ферштейн?

У Клавы трепыхнулось сердце: ещё бы не понять! Только бы толстуха не передумала!

Сборы были торопливыми, судорожными, и каждый выстрел зенитки добавлял Беккерше паники. Она покрикивала на девочек, зло смотрела и бормотала ругательства, будто они были виновницами всех несчастий. Работницы бегали из дома во двор, не чувствуя холода, носили узлы и чемоданы.

Клава перевела дух, взялась за большую плетёную корзину с продуктами:

— Лора боится русских как огня. Не верю, что она сюда вернётся.

— Подожди, давай вдвоём… — Лена перехватила ручку. — Думаешь, немка не вернётся? Мы не в счёт, но как же Ирма? Ей нужен врач, а Майер вчера уехал.

— Беккерша бросает фрау умирать.

* * *

Хозяева проснулись ещё затемно. Мать и дочь Беккер были мрачны, завтракали в полном молчании, на работниц смотреть избегали.

Лора забрала из спальни небольшой чемодан, в котором я увидел аккуратные пачки денег и золотые украшения, и заглянула в комнату свекрови, постояла у кровати. В глубине души она надеялась, что Ирма спит. Тогда не придётся прощаться, что-то говорить утешительное, врать себе и ей… Но старая фрау не спала. Керосиновая лампа под белым абажуром тускло освещала вмятую в подушку голову и худые руки с кольцом на пальце.

— Хорошей дороги, милая Лора, — сказала она.

Немка занервничала, стиснула ручку чемоданчика:

— Я не прощаюсь, и двух недель не пройдёт, как…

— О, не переживай об этом, — мягко перебила фрау Ирма и чуть шевельнула рукой. — Поезжай спокойно, за мной присмотрят… поезжай… Долгие прощания — лишние слёзы. У русских есть такая пословица.

Лора наклонилась, поцеловала свекровь в висок и вышла, тихо прикрыв дверь.

«Что скажет Карл, когда узнает? — ворохнулась тревожная мысль. — Он очень привязан матери, даже больше, чем ко мне». Немка нахмурилась, меж бровей залегла глубокая складка. Тяжело шагая, она спустилась вниз, надела тёплое пальто и оглядела дом таким взглядом, будто прощалась с ним навсегда.

— Слушать фрау Ирма! — зыркнула Лора на молчаливых работниц и протопала к двери.

Девочки бросились к окну.

— Повар с ними едет, смотри-ка. А я думала, его оставят приглядывать за нами, — удивилась Лена.

Адольф вывел за ворота запряжённую лошадь, следом выкатилась вторая повозка с тепло одетыми Беккершами.

— Толстуха боится без горячих обедов похудеть, — хихикнула Клава. Подышала на окно и нарисовала кончиком пальца пятиконечную звезду.

Впервые за всё время они остались в доме одни. Теперь можно петь русские песни, можно включить приёмник и поймать Москву, можно взять в кладовке сыр и колбасу, сварить картошки и помять её с большим куском сливочного масла — никто слова против не скажет. И, самое главное, можно сбежать отсюда: всего в нескольких километрах воюют русские солдаты, там свои, там свобода — всё там.

Звон колокольчика оборвал девичьи мечты.

— Ирма зовёт, — спохватилась Лена, — судно подать или воды.

Старая немка больше не вставала с постели и звонила в большой колокольчик, если хотела позвать прислугу.

Подруги поднялись в комнату, я отправился за ними.

— Доброе утро, фрау Ирма. Фрау Лора и Гертруда уехали, — нарочито бодро поздоровалась Клава, потрясённая переменой со старой хозяйкой. Всего за одну ночь на белом лице появились тёмные круги под глазами до середины щёк. Или это тень от лампы?

Девочки приподняли больную в постели, подложили под спину подушку.

Ирма перевела дух и напряжённо прислушалась, прикрыв одно ухо ладонью:

— Стреляют или нет?.. Фройляйн, кажется, я оглохла на правое ухо.

Повисла тишина, в которой стал отчётливо слышен гул самолёта за окнами. Девочки испуганно переглянулись, Клава качнулась вперёд:

— Я сбегаю за врачом!

Но только куда бежать, кого искать?.. Доктор Майер уехал, как и многие немцы, а остальные сидят по подвалам, страшась бомбёжки.

— Не надо, Клаудиа, врач не поможет, — остановила фрау Ирма. — Подай мне лучше стакан воды… Вот так, спасибо.

Она прикрыла глаза, отдыхая, как будто проделала невесть какую работу, а не отпила два глотка.

— Клаудиа, Хелена… я вас хочу попросить… — Руки старой хозяйки не знали покоя: теребили одеяло, ночную сорочку, как будто собирали невидимые соринки.

«Обирается», — со страхом подумала Клава. Дед перед смертью так же искал пушинки, разглаживал простыню, и мать шёпотом сказала, вытирая заплаканные глаза: «Умирает наш дедушка… вон как обирается».

— …хочу попросить, чтобы вы не уходили, подождали день или два.

— Мы не собирались уходить, фрау Ирма. Мы не бросим вас, — за двоих ответила Лена.

Больная искренне улыбнулась:

— Данке, милая Хелена, благодарю. Мне недолго осталось… Молчи, молчи… Иди, детка, возьми в кладовке всё, что хочешь. Там есть хлеб, яйца, колбаса… Приготовь вкусный омлет и бутерброды, выбери самое большое и красивое яблоко… Иди. Я хочу поговорить с твоей подругой.

Лена нерешительно посмотрела на Клаву. Та присела на краешек стула и кивнула: всё в порядке, иди. Окна посветлели — утро пришло, и огонёк керосиновой лампы стал тусклым, будто в нём тоже едва теплилась жизнь.

— Клаудиа, мне тебя послал сам Бог, — прошептала фрау Ирма. — У тебя чистая душа, непорочная, светлая… Ты необыкновенная девочка… это судьба.

Клава смутилась:

— Что вы! Я как все.

— В тебе сияет дар, как светлячок, я вижу его… Тебе нравится этот перстень? — Старая хозяйка шевельнула рукой, и на пальце блеснул чёрный камень.

— Да, он очень красивый, фрау Ирма.

— Он необыкновенный, как и ты, Клаудиа. Я виновата…

— Что вы, вы очень добры.

— Я имела такую силу и слишком мало помогала людям. Когда меня призовёт Господь, возьми кольцо, обещаешь? Оно твоё. Нет… ты побоишься мёртвую, возьми сейчас. Это моя последняя воля. — Немка сняла перстень и протянула его на ладони.

Клава замялась: очень дорогое украшение! Но не нашла сил отказать умирающей хозяйке, осторожно взяла кольцо и сжала его в кулачке.

— Нет, Клаудиа, надень… так надо, — велела немка. Глаза её просили, внушали, умоляли, и маленькая работница подчинилась.

Я хорошо представлял, что сейчас произойдёт, и ожидал увидеть сноп искр и огни фейерверков, рвущихся наружу, но не увидел, конечно. Только по окаменевшему лицу и перепуганному взгляду понял: Клавдия видит и слышит что-то особенное, может быть, она сейчас далеко, очень далеко отсюда.

— Мамочка… Катюшка…

— Sprechen, bitte, deutsch,[4] — чуть улыбнулась фрау, и Клава услышала эту фразу так, будто с младенчества впитывала немецкий язык.

Она не могла больше выдавить ни слова, расплакалась, судорожно всхлипывая, а старая хозяйка гладила худенькое плечико подрагивающей рукой.

* * *

Теперь я знал всё. Ирма умерла на следующую ночь после отъезда Беккерш. Девчонки с трудом нашли кое-кого из соседей и объяснили, что скончалась старая фрау. Её тихо похоронили на деревенском кладбище.

Линия фронта придвинулась вплотную к деревне, нацистов оттеснили, и русские танки медленно и торжественно, как и представляли девочки, проехали по улице. Теперь ни Беккерша, ни другие немцы не имели власти над маленькими работницами. И первым делом девочки срезали позорные нашивки с буквами «OST».

Фрау Лора вернулась только через полтора месяца и обнаружила пустой дом. Ирма покоилась на кладбище, девочки ушли с отрядом, а скотину забрали соседи, чтобы не околела от голода.

Глава 12. Тяжёлый разговор

Я расправил на столе листок из блокнота с телефоном Анки и медленно, в сотый раз набрал номер цифру за цифрой… и трусливо сбросил. Репетировал речь, составлял диалоги, злился на себя и Макаркина, а позвонить не хватало силы воли.

Ох, зря я тогда согласился поехать с Игорем! Он-то теперь не помнит ничего, а скажи ему про перстень — пальцем у виска покрутит. Как бы, интересно, Макаркин поступил, если бы я отказался ехать в Берёзовку?

Яркое солнце ударило в глаза, я как будто раздвоился и увидел себя со стороны в том самом летнем кафе, где всё началось. Рядом сидел Макаркин, потягивал кока-колу через соломинку и разглядывал девушек за столиками.

— Слушай, ты заработать хочешь? — спросил Игорь. — Хорошие деньги платят, а дел на пару дней.

— Когда ты так говоришь, лучше отказывать сразу, больше я в твои авантюры впутываться не хочу.

«Правильно, правильно, стой на своём!» — мысленно подбодрил я.

— Глеб, ты чего? Какие авантюры?

— Такие! Забыл, как мы чуть в полицию не попали?

— Ну не попали же. Кто старое помянет… — поморщился Игорь. Он достал телефон, показал снимок и начал вешать лапшу про заброшенный дом и клад.

«Не верь, выпытывай подробности, он обманывает», — внушал я самому себе.

— Нет, Макарыч, так не пойдёт. Давай рассказывай всё как есть, чувствую, что ты темнишь.

Игорь тут же отпёрся:

— Я не темню. Ты мне не веришь?

— Ты ещё в грудь себя ударь. Или говори правду, или молчи.

Макаркин заёрзал на стуле, будто иголка в зад впилась, глаза забегали.

— Ну ладно… Это кольцо на кладбище.

— Та-а-ак, интересно… на кладбище, значит. И?

— Надо раскопать могилу и забрать перстень.

— Хватит, я серьёзно спрашиваю.

— И я серьёзно, — помрачнел Макаркин. — Хозяйка положила его в гроб к покойнице.

Прежний я отказывался верить, смеялся и говорил, что приятель переборщил с триллерами. А когда дошло, что Игорь не шутит, рассердился.

— Это глумление над покойником, ты в курсе? За такое срок дают. Я — пас. И тебе не советую.

Макаркин надулся. Молча жевал пиццу и больше не уговаривал.

Потом я увидел, как он пытался подкатить к Сашке, но тот собирался на сплав по реке и даже не выслушал до конца заманчивое предложение. Игорь никуда не поехал, написал Николаю, что передумал — не нашёл напарника. Я вздохнул: всё правильно, в одиночку Макаркин не рискнул бы раскопать могилу. Побольше настойчивости — и нич…

— Алло! Слушаю.

Я чуть не выронил телефон от неожиданности. Глянул на экран и обомлел: замечтался, машинально нажал на вызов, и Анка сняла трубку.

— Э-э-э… — проблеял я, мучительно подбирая слова и мечтая сказать, что не туда попал, — здравствуйте… это Анна?.. Я Глеб…

— Глеб? Не помню вас. — В голосе лёгкое недоумение: что за Глеб? что ему надо?

— Мы незнакомы, но… у меня есть одна вещь, которая принадлежит вам.

— Какая вещь?

Вздохнул: была не была!

— Серебряный перстень с чёрным агатом.

Я мог видеть Анну и заметил, что она испугалась: побледнела, дыхание сбилось и участился пульс, но взяла себя в руки и сказала даже с некоторым презрением:

— Что вы хотите, Глеб? Шантажировать меня? Зря стараетесь, не выйдет.

— Почему шантажировать? — изумился я. — Просто хочу вернуть перстень. Ваша мать, Клавдия Фёдоровна, очень настаивает.

— Во-первых, перстень находится у меня… — поправила Анна, — во-вторых, моя мать умерла. До свидания! Больше не звоните.

Она сказала это таким спокойным и уверенным тоном, что я засомневался в себе, посмотрел на руку с кольцом. Вот оно, никуда не делось. Или перстня было два?

— Анна Никитична, я сейчас всё по порядку расскажу, только не бросайте трубку, — взмолился я.

— Слушаю.

— Есть один человек, Николай. Он узнал, что Клавдия Фёдоровна умерла и просил вас продать перстень.

— Мне про это ничего неизвестно, — обронила Анна.

«Кремень!» — подумал я и продолжил:

— Он подкупил мальчишку, и тот увидел, что вы схоронили мать вместе с кольцом. И тогда Николай нанял одного студента достать перстень.

К такому она была не готова. Послышался всхлип, потом наступила долгая пауза.

— Анна Никитична…

— Я поняла, вы и есть тот студент, — наконец отозвалась она.

— Нет… я его приятель. (Чёрт бы побрал этого Макаркина! Отдувайся теперь!) Одним словом, мы достали перстень… Не оправдываюсь, но я думал, что мы ищем золотые монеты.

— Угу, в гробу. Бред, боже мой, какой бред!

— Нет, не в гробу… Мне сказали, что клад в заброшенном до…

— Вот что, Глеб, — перебила Анна, — если это правда, я вас посажу. Вместе с вашим студентом! — И сбросила вызов.

Во попал! Я застонал и бросился ничком на кровать.

Постой, паровоз, не стучите колёса,

Кондуктор, нажми на тормоза.

Поднял голову и прислушался.

Я к маменьке родной

С последним приветом

Спешу показаться на глаза.

Я скатился с постели и выглянул за дверь: в гостиной работал телевизор, отец с чашкой чая смотрел «Операцию “Ы”».

— Глеб, пойдём кино смотреть, — позвал отец, повернув ко мне оживлённое лицо.

— Не могу, потом… — отказался я и вернулся в комнату: у меня своё кино, правда, не такое смешное. Совсем не смешное!

Надо посмотреть, что там делает дочка Мельниковой. Я сосредоточился и увидел Анну, она стояла у окна чистенькой комнаты со стаканчиком успокоительных капель. Пахло валерьянкой. Выпила, поморщилась — гадость! Вытерла мокрые глаза и аккуратно высморкалась в платочек. Вот взяла телефон, набрала номер и сбросила вызов. И опять… В полицию наверняка… а, нет.

— Вы привели могилу порядок? — Голос у Анны резкий, вибрирующий, чувствовалось, как ей противно со мной разговаривать.

Я ответил виновато и поспешно:

— Да, мы всё аккуратно сделали… А перстень у меня, я его украл у приятеля.

И стал рассказывать о события последнего месяца. Анна немного успокоилась и смягчилась: разгладилось лицо, пальцы перестали подрагивать; и у меня появилась надежда избежать наказания, предусмотренного статьёй 244 УК РФ. Не сказал только про отрезанный Макаркиным палец, пусть лучше потом узнает… или не узнает.

— Как вам вернуть кольцо? — спросил я.

Она задумалась:

— Давайте так сделаем. Похоже, что вы человек порядочный, если решились позвонить. В сентябре я поеду в Берёзовку по делам, тогда мы встретимся. А пока уберите перстень подальше, хорошо?

— Хорошо… — промямлил я и снял кольцо, отметив про себя, что до сентября почти целый месяц. — Можно мне звонить иногда?

— Можно, — разрешила Анна.

* * *

Наше с Макаркиным общение сошло на нет. Он дважды звонил, предлагал куда-то сходить, пока не началась учёба, но я отказался. Не знаю, может быть, потом смогу общаться с Игорем, а пока такого желания нет. Макаркину я сказал, что очень занят, и это была чистая правда.

Сообщения в паблике «Собачье сердце».

Кристина: По Октябрьской возле «Магнита» бегает бело-рыжий кобель в ошейнике. Передняя лапа опухла. Очень худой.

СВЕТлячок: Жалко пёсика.

Геннадий: Сволочи! Самих бы на улицу.

Собачье сердце: Спокойнее. Может, собака потерялась. Кто сможет забрать и оставить на лечение и передержку?

Глеб Журавлёв: Беру. Сейчас поеду.

Собачье сердце: Спасибо, Глеб! Будь на связи.

Сложить в рюкзак пакетики корма, поводок и бутылку воды было минутным делом, и через четверть часа я приехал на место. Закрыл машину, огляделся, высматривая рыжее пятно.

Крупный поджарый пёс (русский спаниель, три года, кличка Лаки, потерялся две недели назад) сидел у ступенек магазина, поджав лапу. Стоило покупателю выйти из дверей, бедняга ковылял за ним, старался попасться на глаза, заискивающе вилял хвостом. У крыльца стояла какая-то посудина с водой и пластиковая тарелочка с крошками корма — кого-то собачьи страдания не оставили равнодушным.

— Лаки! Иди сюда! — позвал я.

Пёс вздрогнул и медленно приблизился, готовый в любую секунду откатиться на безопасное расстояние. Принюхался к рюкзаку — учуял корм. Я погладил его по спине, успокаивая, нащупал ошейник и пристегнул поводок. Лаки не сопротивлялся, дал подвести себя к машине, забрался на подстеленное старое покрывало на заднем сиденье.

Я волонтёр. Помогаю пристраивать в добрые руки бездомных животных, лечу их, разыскиваю хозяев потерявшихся кошек и собак. С чего всё началось?.. С того маленького котёнка-заморыша, который забился под мою машину.

Бабушка, заглянувшая к нам по пути на рынок, посмотрела на подкидыша с брезгливой жалостью:

— В чём душа держится… Живот как шарик, поносит, наверно, глаза гноятся. Глебушка, да ведь он подохнет у тебя не сегодня-завтра.

— Не подохнет, вылечу.

Я отнёс найдёныша в свою комнату и положил на Васькин матрасик с полосатыми рыбками. Нарушая обещание, достал из коробочки перстень, надел его и накрыл котёнка руками… Нет, он выживет, найдёт себе любящих хозяев, станет большим и сильным. Будет у него и своя лежанка, и корм, и миска молока.

Первыми очистились глаза, голубые и круглые, как маленькие пуговицы. Котёнок поднялся на тощие лапки, отряхнулся и, пошатываясь, пошёл к двери. Сам добрался до кухни и сунул нос в миску. Я смотрел и думал, что таких больных и покалеченных очень много, им можно и нужно помогать, чтобы потом не было мучительно больно.

* * *

Лаки послушно прошёл в дом, обнюхал коврик на пороге и отцовские кроссовки в прихожей, поглядел с недоумением.

— Не твой дом, знаю, — улыбнулся я.

Отвёл пса на кухню, поставил перед ним миску с кормом и снял ошейник в надежде найти телефонный номер, но это был обычный чёрный ремешок без гравировки и адресника.

Я приступил к лечению, когда пёс насытился. Приложил руку к распухшей лапе, стараясь не нажимать, чтобы не причинить лишней боли. Лаки заскулил.

— Потерпи, скоро пройдёт.

Он как будто понял и лизнул мне руку. Артефакт снова помог: через несколько минут отёк и воспаление спали, боль прошла, потому что пёс больше не поджимал лапу. Вот ещё одна спасённая живая душа! Я взял телефон, чтобы сфотографировать собаку, и тут раздался звонок. Это была Татьяна, волонтёр и администратор группы.

— Глеб, как дела?

— Нормально. Собаку забрал, накормил.

— Замечательно! — обрадовалась Татьяна. — Слушай, хозяева отозвались, просят твой номер.

— А-а-а, уже нашлись… быстро. Хорошо, можешь дать телефон, — согласился я, — пусть приезжают.

Они позвонили почти сразу. Девичий голос, который показался мне смутно знакомым, проговорил в трубку:

— Глеб?.. Здравствуйте. Я по поводу собаки…

На меня повеяло горячим ветром, пропитанным солью и йодом, солнце слепило глаза и обжигало кожу… Да ведь это же Катя! Та самая, из-за которой Макаркин потерял перстень и голову.

— Мы две недели ищем его, давали объявления… Говорите адрес, я сейчас приеду.

Она приедет! Не чудо ли это!

Я назвал адрес и стал объяснять, как проехать (у нас в частном секторе многие плутают). Катя заверила, что всё поняла, поблагодарила и отключилась.

— Лаки, хозяйка нашлась! Сейчас приедет.

Пёс вильнул хвостом, будто понял. Я кинулся к зеркалу, придирчиво рассмотрел своё отражение, причесался и надушился. Поменял майку и брюки на новые, сунул грязные тарелки в посудомоечную машину, смахнул со стола крошки. А вдруг Катя согласится зайти и выпить кофе с печеньем? Конечно согласится, хотя бы в знак благодарности.

Внезапно пришла в голову одна мысль, я даже замер. А ведь будет так, как я захочу: с перстнем всё возможно, Макаркин прямое тому доказательство. Да, хочется познакомиться с Катей. Она красивая, добрая, умная, весёлая… Она лучшая девушка на свете. Я много не прошу: пусть Катя останется на чашку кофе. Посидеть рядом с ней хоть четверть часа уже праздник.

Пропиликал домофон. Лаки заволновался, заскулил и стал царапать дверь — учуял хозяйку. Я ещё раз посмотрелся в зеркало и пошёл во двор встречать гостью.

Глава 13. Катя

Это была она. Нежное, золотисто-смуглое от загара лицо, тёмно-карие оленьи глаза, аккуратный носик и длинные блестящие волосы. У меня пересохло во рту, я глупо молчал, забыв предложить Кате войти.

— Это я звонила… — сказала она.

— Да-да, проходи… те. Пёс ждёт.

Я был словно в ступоре от лёгкого запаха её духов. По-моему, именно так должны пахнуть нимфы — цветами и зеленью. Широко распахнул дверь и пропустил девушку вперёд. В доме лаял и подвывал пёс, и когда Катя вошла, едва не сбил её с ног, лизал ей лицо, молотил хвостом и, наверно, заплакал бы, если б смог.

— Лаки, ты мой хороший… наконец-то… Спасибо, я тебе так благодарна! — подняла на меня Катя мокрые счастливые глаза. — Две недели искали, думали, что уже всё… Похудел как, бедный мой! Ах, да… вот, Глеб, возьми.

Она открыла маленькую сумочку и достала две голубые купюры.

— Не надо денег.

— Как «не надо»? Мы обещали вознаграждение.

Я поколебался, но взял: сообществу нужны средства на стерилизацию, лечение и корм.

— Говорили, что лапа опухшая, а я ничего не вижу, — забеспокоилась Катя.

— Было небольшое воспаление, почти незаметное. Я обработал. (Ей совсем необязательно знать, что Лаки грозила ампутация).

— Спасибо большое! Лаки, скажи «спасибо»… Ну, мы пойдём. — Катя прицепила поводок к ошейнику и потянула пса к выходу. Взялась за дверную ручку.

Меня накрыла паника: сейчас нимфа попрощается и уйдёт навсегда.

Я брякнул, покраснев:

— А может… кофе?

— Кофе? — удивилась она.

— Да… с печеньем.

Мы встретились взглядами, и время для меня остановилось. Исчезли и звуки, и запахи, я ничего не видел, кроме Катиных глаз в пушистых чёрных ресничках.

— Подожди… а ведь я тебя помню, — вдруг просияла она, — ты был на озере с одним парнем… Макаром, кажется.

— С Игорем. — Я расплылся в улыбке: нимфа меня узнала! — Это фамилия его Макаркин.

— Точно… Игорь! А я — Катя.

Она протянула маленькую руку, и я пожал её. И ошалел от этого прикосновения и нахлынувшего потока информации, что не сразу расслышал ответ: да, Катя согласна выпить кофе.

Я обрадовался, усадил гостью за стол и поставил на огонь турку. Пёс сначала волновался, переводил взгляд с двери на хозяйку, потом улёгся у её ног и успокоился. Катя начала рассказывать, как убежал Лаки: выскочил из машины и погнался за кошкой, негодяй. Сказала, что восхищается волонтёрами и тоже хочет помогать по мере сил. Чтобы поддержать беседу, я спросил про учёбу, хотя и так знал, что учится Катя в институте международных связей в соседней области, перешла на второй курс.

Слишком быстро пролетел этот час. Моей гостье позвонила сестра, Катя спохватилась и засобиралась домой. С моей стороны было просто невежливым не предложить довести её с собакой до дома. Предложил, конечно, тем самым выкроив себе ещё двадцать приятных минут.

— Можно я позвоню? Спрошу, как чувствует себя Лаки, — сказал я на прощание.

Катя легко улыбнулась:

— Конечно!

Она потянула пса за поводок и скрылась в подъезде, а я остался сидеть с блаженной улыбкой. Какая милая девушка! Надо было не тянуть резину, а познакомиться с ней ещё на Солёнке или в том дорожном кафе. Ах, у неё был парень?.. Вот именно — был! И я тихо рассмеялся.

* * *

В эту ночь мне не спалось: мечтал, вспоминал Катины удивительные глаза и голос… Что скрывать, я думал об этой девушке почти каждый день. Иногда и не хотел думать, а само как-то вспоминалось.

Едва дождался утра и позвонил Кате, пригласил в кафе.

— В кафе? — задумалась она. — Давай. А когда?

У меня отлегло от сердца — согласилась!

— В семь часов. Я за тобой заеду… Да, адрес помню. Пока!

Бухнулся на кровать и счастливо выдохнул: получилось, без помощи перстня, прошу заметить.

Так… надо купить цветы, чтобы не подумала, что я жмот какой-нибудь, ещё можно конфеты. Конфеты-букеты… Я вскочил и вытащил из ящика бумажник с остатками денег, которые копил на новый смартфон, пересчитал. Телефон подождёт, это всего лишь гаджет.

До семи часов времени было вагон с тележкой. Я забронировал в кафе столик на двоих, съездил в цветочный ларёк и купил букет из красных и белых роз, украшенный пушистыми веточками аспарагуса. В магазине выбрал бельгийские шоколадные конфеты в красивой коробке. Долго и придирчиво пересматривал одежду — всё не нравилось, не подходило для такого случая. Взял у отца из шкафа фирменную рубашку. Он сам говорил, что ему для сына ничего не жалко.

Без пяти минут семь я притормозил у Катиного подъезда. Обычный девятиэтажный дом сделался особенным в моих глазах: здесь жила Катя. Стоило бы прикрепить к стене табличку с золотыми буквами: «Здесь живёт Катя, лучшая девушка на свете». Я улыбнулся.

Она появилась в коричневом платье (коктейльное платье Дороти Перкинс), которое очень шло к её тёмным глазам и волосам. Я выскочил и открыл дверь «пежо», положил Кате на колени букет.

— Это тебе.

Она ахнула:

— Прелесть какая! Спасибо.

Зарумянилась, посмотрелась в зеркало: всё ли в порядке? — значит, понравился подарок. Буду дарить цветы на каждом свидании. Деньги?.. Ничего, ещё будет подработка в магазине компьютерной техники.

Припарковал «пежо» у кафе, вышел открыть даме дверь и почти нос к носу столкнулся с Игорем. Я не сразу узнал его, выглядел Макаркин очень хорошо, видимо, перстень благотворно повлиял ещё и на внешность: исчезла болезненная худоба, округлилось и порозовело лицо, даже осанка исправилась. По правде сказать, ничего удивительного в нашей встрече не было: Макаркин жил неподалёку. Увидел меня, обрадовался.

— Привет! Я тебе как раз хотел позвонить. — Он протянул руку и так застыл с выпученными глазами, увидев Катю.

У меня мурашки побежали по спине. Не вовремя, совсем некстати встретился нам Игорь.

— Привет, Макарыч, — ответил я с напускной беспечностью и дальше зачастил без пауз, не давая вставить ему ни слова: — Как сам? Всё нормально? Ну пока, созвонимся, не пропадай!

— Да подожди. — Игорь дёрнул головой, стряхивая оцепенение. — Познакомь с девушкой, что ли, Глебыч…

Катя удивлённо подняла брови и рассмеялась:

— Ха-ха-ха! Опять?

Макаркин округлил глаза:

— Не понял. Почему опять?

— Мы встречались на солёном озере, — подсказала Катя.

Игорь был озадачен, но сделал вид, что воспоминание озарило его:

— А-а, в самом деле. Как же я мог забыть! Да, на Солёнке встречались. А вы куда собрались?

— В кафе решили сходить, — неохотно ответил я. — Нам пора, извини.

Но Макаркин не собирался так быстро нас отпускать.

— Есть идея, — сказал он, стрельнув глазами на мою спутницу, — давайте посидим втроём — веселее будет.

Мне очень не понравилось предложение Игоря. «Веселее»… Обхохочешься! Тогда на озере он сразу увлёкся красивой девушкой и сейчас на неё запал. Приклеится — не прогонишь. Я взглянул на Катю: она слегка улыбалась, похоже, что Макаркин её забавлял.

— Нет, это плохая идея. Третий лишний, понимаешь?

— Понимаю.

Он помрачнел и отошёл — обиделся. Проводил нас завистливым взглядом — я просто затылком почувствовал.

* * *

Катя просмотрела меню, выбрала салат, бифштекс с овощами, тирамису и какой-то безалкогольный коктейль. Я из солидарности заказал то же самое.

— А он странный, — вдруг сказала она и откинулась на спинку стула.

— Кто? Официант?

— Твой друг.

Я был удивлён тем, что Катя ещё думает об Игоре, но понял: она немного уязвлена.

— А-а, Игорь… Он мне не друг. Так, приятель. Ему для поездки на озеро компания была нужна.

— Тогда на пляже полчаса уламывал меня на свидание, а теперь не узнал.

Я усмехнулся: это не его вина, и поспешил переменить тему. Не хватало ещё в такой романтической обстановке обсуждать Макаркина!

Вечер прошёл замечательно. Общаться с Катей было легко, так можно беседовать с очень близким человеком, который знает тебя, а ты его. С которым нет неловких, мучительных пауз, который понимает тебя с полуслова и даже без слов, потому что он и ты почти одно целое. Именно так я чувствовал, уверен, что Катя тоже. К тому же, она такая красавица! Эти оленьи глаза и нежный румянец просто сводили меня с ума.

«Ты головы-то не теряй!» — послышался шёпот старухи Клавдии. Я дёрнулся и испуганно уставился на Катю, но она ничего не слышала, ела пирожное десертной вилочкой.

«Сам разберусь», — подумал я и снял перстень, положил в карман. Это не всегда помогало от Мельниковой, но лучше снять. Ещё не хватало, чтобы она свидание мне испортила! Сговорились, что ли? Сначала Макаркин, потом Клавдия.

На прощание Катя сказала: «Спасибо за прекрасный вечер», и поцеловала меня. Я на мгновенье почувствовал на щеке мягкие губы и ещё долго вспоминал запах её волос, духов и чего-то неуловимо-прелестного.

…Не успел переступить порог дома, как позвонил Игорь. Я вздохнул и снял трубку:

— Алло.

— Вернулся уже или всё гуляешь? — спросил Макаркин неестественно весёлым тоном.

— Вернулся. А ты чего хотел? Я спать собираюсь.

— Мы правда встречались с этой девушкой на озере? Как её зовут?

— Угу, встречались. — Ты пытался с ней познакомиться, а она тебя отбрила. Макарыч, может, ты не помнишь ничего, потому что хочешь забыть неприятное?

Игорь тяжело задышал в трубку:

— Что же, ты умный, тебе виднее… Я хотел ещё другое спросить: ты знаешь, кто такой Николай?

У меня мысли галопом понеслись.

— Николай?.. Нет, не знаю. А что?

— Нашёл переписку в ватсапе. Прочитать невозможно: глюк произошёл, там одни кракозябры. Подумал, может, ты знаешь Николая… Нет? Ну ладно, проехали. Пока. — И Макаркин отключился.

* * *

Мы с Катей стали встречаться почти каждый день. В конце августа она уезжала учиться, а я оставался в городе и заранее переживал. Меня знали в лицо продавщицы цветов, я покупал конфеты, духи и разные приятные пустяки; заказывал роллы, которые Катя обожала, звонил и говорил с напускной небрежностью: «Сейчас курьер заказ принесёт. Приятного аппетита!»

В один не прекрасный момент у меня закончились все деньги — и наличные, и безналичные. На карте оставалась ничтожная сумма в сто шестьдесят рублей, которой не хватило бы даже на букет. Я срезал в саду гладиолусы, красиво завернул в два слоя цветной бумаги и перевязал лентой — получилось красиво. И всё же мысль сделать своей девушке особенный подарок не отпускала меня. Её маленьким ушкам очень подошли бы серьги с изумрудами или бриллиантами, тонким пальчикам — колечко, шейке — золотая цепочка… да ей всё к лицу, имелись бы деньги.

Я потеребил перстень на пальце. Ну как же получить от него нужную сумму? Макаркин грозился мне будущее обеспечить, но как — это тайна за семью печатями.

Глава 14. Искушение

— Вам помочь с выбором?

Улыбчивая девушка в белой блузе возникла из ниоткуда, будто материализовалась из прохладного кондиционированного воздуха. Я зашёл в ювелирный магазин без денег, не покупать — прицениться, и смущённо пробормотал:

— Нет, спасибо, справлюсь.

От украшений в витринах слепило глаза. Сколько тут всего! Золотые и платиновые кольца на подставочках, браслеты с камнями и без, серьги, часы, подвески… Я облюбовал серёжки из белого золота с бриллиантами серёжки, очень красивые.

— Можно сфотографировать? Покажу своей девушке.

— Пожалуйста, — разрешила продавщица и вынула подставку с серьгами.

«Забирай и уходи!» — прошептал чей-то голос прямо в ухо. Голос незнакомый, не Мельниковой. У меня дрогнули руки. Снова нацелился камерой и услышал тихое хихиканье: «Хи-хи-хи! Боишься? А не бойся, они за тобой не побегут. Только пожелай!»

Я оглянулся: никого. Возле входа скучал охранник, консультант продолжала расписывать замечательные качества бриллиантовых серёжек, обещала скидку и розыгрыш призов.

— Да что это такое? — мотнул головой я.

Девушка отнесла вопрос к себе и улыбнулась:

— Это белое золото, проба пятьсот восемьдесят пятая, бриллианты…

«Только пожелай… Ну, давай же, давай! Катенька будет о-очень рада», — снова раздался голос.

Нет, я не вор. Я никогда ничего не крал и не буду.

«Ой ли? — засмеялся искуситель. — А та бутылка ликёра, которую вы украли с Макаркиным из магазина? Пожелай — и серьги твои!»

Могу поклясться, что я ничего не говорил ни вслух, ни мысленно, но у продавщицы лицо вдруг стало безразличным, она отвернулась и вышла из зала в боковую дверь. Охранник басовито захрапел, свесив на грудь голову. Раздались негромкие хлопки — это вспыхнули и задымили камеры слежения.

Блеск камней ослеплял и завораживал. Я взял с витрины серёжки. Какая красота! Кате они без всякого сомнения понравятся.

Часы на смартфоне отсчитывали секунды, а я всё медлил… Шумно вздохнул, вернул подставку с серьгами на витрину и вышел из магазина.

«Ну и дурак!» — насмешливо пропел голос вдогонку.

Я брёл по улице, шаря глазами по замусоренному асфальту, не замечая никого и ничего вокруг. Что за чертовщина случилась? Почему, как только коснулось материального, появился этот противный голос? Почти уверен, что Игоря он тоже искушал, и тот поддался.

На пути встретился сине-жёлтый киоск «Столото», возле которого женщина разглядывала цветные билетики. А ведь это идея! Для того лотерея и существует, чтобы выигрывать, так почему бы не попробовать? Я остановился и, засунув руки в карманы, стал рассматривать яркие лотерейки. Куплю пять штук и попрошу, чтобы они выиграли… сколько? Ну, скажем, пятьдесят тысяч.

Киоскёр приняла деньги и протянула сложенные веером билеты. Я вытянул пять штук. Тут же, волнуясь, соскрёб монеткой защитный слой. Одна лотерейка оказалась пустой, вторая тоже, и в третьей ничего. Успокоился, выдохнул и взялся за четвёртый билет, нетерпеливо смахнул ладонью чёрную пыль… Двадцать пять тысяч рублей! Да! Получилось!

Осталась последняя лотерейка. Я уронил монетку, но не стал подбирать, в азарте стёр ногтями… И снова двадцать пять тысяч рублей! Сработало: сколько хотел, столько и получил. Вот дурак, надо было миллион просить!

Подрагивающей рукой сунул билеты в окошко и сказал:

— У меня выигрыш… вот, посмотрите.

Киоскёр надела очки и вгляделась в цифры.

— Двадцать пять тысяч… и двадцать пять. Поздравляю, приятно, когда выигрывают, — улыбнулась она и вернула билеты.

— А деньги? — озадаченно спросил я.

Оказалось, что прямо сейчас денег не будет. Сначала надо заполнить заявление, отправить его почтой вместе с копией паспорта и лотерейными билетами, только тогда выигрыш переведут на счёт. А я-то вообразил, что сейчас набью карманы купюрами, раскатал губу! Впрочем, приятного послевкусия мне эта проволочка не испортила. Ничего страшного, подожду.

Я был доволен: нашёл-таки способ зарабатывать. Ну, не зарабатывать, неправильно выразился — добывать деньги. Самое главное, что без обмана, воровства и прочего криминала. Ничего плохого в лотереях нет, люди хотят испытать удачу, пощекотать нервы, и только.

— Мам, пап, я пятьдесят тысяч в лотерею выиграл! — сообщил я с порога, потрясая билетами.

— Вот это да, ты везунчик! Я вот за всю жизнь ни разу не выигрывал, — обрадовался отец.

— А я выигрывала два раза, — подошла мама, — была раньше такая лотерея, «Спортлото», знаешь?

— Она и сейчас есть, видел. А сколько максимальный выигрыш?

— Как-то не интересовалась.

А я вот очень даже заинтересовался. С перстнем угадать цифры пара пустяков, глупо отказываться, если деньги сами плывут в руки. Не откладывая в долгий ящик, зарегистрировался на сайте, нашёл «Спортлото». От увиденных сумм закружилась голова: этого на всю жизнь хватит!

Голос Мельниковой запричитал, застонал в самый ответственный момент, когда я сосредоточенно заполнял билеты: семь, восемнадцать, двадцать один, тридцать во…

— Ох, Глебушка, отдай кольцо Анке…

Я с досадой оторвался от монитора и быстро обернулся: старуха Клавдия в погребальном платье сидела на моей постели.

— Что тебе от меня надо?! Отдам кольцо, хоть сейчас отдам, пусть твоя Анка приезжает! Что-то она не торопится, да? Почему, интересно, ведь это такая ценность! Я бы на её месте все дела бросил, самолётом бы прилетел!

Я завёлся и не мог остановиться:

— Что плохого, если я сделаю девушке подарок?! Я ничего не украл и никого не ограбил!

Мельникова горестно покачала головой и ответила непонятно:

— За что не доплатишь, того не доносишь.

— Чего?

— Лёгкие деньги не приносят счастья.

— А мне принесут! — крикнул я.

В комнату заглянул отец и спросил, почему я так кричу. Отговорился кое-как. Покосился на кровать и с облегчением выдохнул: она была пуста, Мельникова исчезла, оставив после себя слабый запах тлена. Принюхался — так и есть. Я психанул, сорвал покрывало и заодно постельное бельё, скомкал и зашвырнул в угол, открыл нараспашку окно. Затрепетал от ветра уголок плаката, и Джастин Бибер посмотрел, казалось, с укоризной.

«Не слушай старую ведьму, — прошептал на ухо вкрадчивый голос, — сама корку сухую грызла, каждую копейку считала, а сейчас другим завидует. Ты молодой, живи на полную катушку!»

— Сам разберусь без советчиков! — ударил я кулаком по столу.

Скоро Анка приедет, заберёт перстень, и тогда я горько пожалею, что упустил шанс. Да кто бы отказался на моём месте? Нету таких дураков.

Вернулся к билетам, щёлкнул мышью на кнопку «оплатить». Тренькнул телефон — пришла СМС-ка о списании средств. Я представил целую гору денег, удовлетворённо улыбнулся — приятная, очень приятная картина!

Позвонила Катя. В радужном настроении я снял трубку и едва не рухнул со стула: нимфа была после душа, с мокрыми волосами и в коротеньком халатике. Мне стало нечем дышать.

— Привет… Да, только хотел предложить тебе встретиться сегодня.

Мы говорили о всяких пустяках, я всё не мог оторвать взгляда от Кати. Всё же у моей принцессы будет сегодня подарок!

* * *

— Это тебе.

Я вынул из кармана бархатную синюю коробочку из ювелирного магазина и положил на белую скатерть. Обстановка располагала: уединённый столик у окна, подальше от других посетителей кафе, приглушённый свет, ненавязчивая музыка.

— Мне? Спасибо. — Катя улыбалась, ожидая увидеть какой-нибудь красивый пустячок наподобие серебряной подвески (я читал её мысли), открыла коробочку и ахнула, подняла глаза: — Глеб, это что?

— Серьги из белого золота с бриллиантами, — ответил я, радуясь её изумлению. — Примерь, тебе очень пойдёт.

Катя промолчала, осторожно подвинула футляр на середину стола, к солонке с перечницей, заправила за ушко тёмную прядь. Бархатная коробочка стояла на нейтральной территории как знак вопроса: и не отвергла, но и не приняла. Во взгляде смятение и никакого восторга.

Я огорчился:

— Вижу, ты разочарована. Не нравятся серьги? Или ты не любишь бриллианты? Я выбирал на свой вкус, конечно, но думал…

— Не в этом дело, Глеб, — мягко перебила Катя, — ты поставил меня в неловкое положение таким дорогим подарком. Ты студент, и родители не олигархи… Зачем?

На этот вопрос у меня был ответ:

— Я выиграл в лотерею и захотел сделать тебе приятное.

А что, это правда, выиграл ведь. Пусть деньги ещё не получил, но это вопрос времени. Как удачно я вспомнил про навязанную банком кредитную карту!

— Ещё получаю стипендию и подрабатываю — настраиваю компьютеры в «Электроне». Примерь, они будут тебе к лицу.

Катя порозовела, взяла коробочку:

— Я не могу без зеркала. Сейчас приду.

Поднялась и, цокая каблучками, пошла в конец зала к дамскому туалету, и все мужчины за столиками повернули головы на этот перестук. Я усмехнулся, придвинул тарелку и стал подбирать вилкой кусочки сыра и мелкие помидоры черри.

Что это?.. Салат как будто испорчен. Но нет, гнилью пахнет не от блюда. Поднял глаза и обмер: напротив меня, на Катином месте сидела старуха Мельникова, подперев щёку кулачком. Она изменилась: лицо раздулось и почернело — это было жутко.

— Глебушка, убери перстенёк, не носи его, Христа ради, — сказала она, как будто собираясь заплакать.

Страх смешался со злостью, кровь застучала в висках. Я стиснул в кулаке вилку, как будто хотел убить старуху, и сказал, задыхаясь:

— Как надоели эти стенания! А если… если не сниму?

— Ох… сломает оно тебя.

— Кто «оно»?

— Зло, Глебушка, — ответила Клавдия. — Оно почуяло слабину и теперь не отступится. Беда будет.

— Хорошо, хорошо, сниму, только уйди!

Я подумал, что всё глупости, разве мне трудно противостоять злу? Но перстень всё же снял и как раз вовремя, потому что увидел возвращающуюся Катю. Вот сейчас она подойдёт и опустится на место, где только что сидел призрак Мельниковой… бр-р-р… Я повёл носом: запах тлена усилился.

— Подожди, помогу! — Вскочил и подвинул соседний стул. — Вот так лучше, ко мне ближе.

Катя улыбнулась, на щеках появились ямочки, которые я так любил, серьги сверкнули в мочках ушей, похожих на маленькие раковины.

— Тебе очень идёт. Ещё красивее стала… Не возражай, ты и сама это знаешь.

— Серьги чудесные, большое спасибо, Глеб, — сказала Катя и поцеловала меня.

— Рад, что угодил. Ни в коем случае не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Все подарки — твои навсегда, что бы ни случилось.

От этого «что бы ни случилось» у меня всё сжалось внутри: как можно потерять Катю? Это всё равно что лишиться части себя.

Я накрыл её руку ладонью:

— Будешь носить и меня вспоминать, когда уедешь учиться.

— Да… совсем скоро. Мы будем часто созваниваться, правда?

Я невесело поддакнул. Созваниваться — это совсем не то что общение вживую. Там с Катей будут другие люди, парни-красавцы, чтоб их! Станут пожирать её глазами, обнимать как бы дружески, приглашать на свидания… и вдруг она пойдёт? Подружки уговорят, или сама заскучает и захочет развеяться. А я останусь здесь, да ещё и без перстня, как будто ослепший и оглохший; ничего не буду знать о Кате, кроме того, что она сама захочет рассказать. В эту минуту стало понятно, что расставаться с кольцом мне не хочется, хоть убей. Чем оно мешало?.. И Анке сам позвонил — ну не дурак ли? Она бы и дальше жила в полной уверенности, что надёжно спрятала артефакт.

После ужина в кафе мы отправились гулять в городской парк, где сладко пахло сахарной ватой и воздушной кукурузой. Я увёл Катю подальше от людей, в темноту аллеи, и там горячо и жадно целовал, пьянея от мягких губ и близости её тела.

«Задери ей юбку! Не видишь, барышня на всё согласна!»

Я едва не застонал — снова этот мерзкий голос! И перстень не на пальце — в кармане лежит, а этот невидимый кто-то снова преследует меня. Голос продолжал издеваться: шептал на ухо пошлости, хихикал, визжал и хрюкал. Какая уж тут романтика!

Я не выдержал и сказал с сожалением:

— Уже поздно, Катя, давай отвезу тебя домой.

Та несколько разочарованно ответила: «Да, конечно», видимо, была настроена гулять всю ночь до рассвета.

Мы ехали по освещённым золотыми огнями ночным улицам, мелькали нарядные витрины магазинов, яркие вывески, вереницы фар на дороге… Катя что-то рассказывала, смеясь и жестикулируя, я слушал в пол-уха, кивал с приклеенной улыбкой, время от времени вставляя какое-нибудь подходящее междометие, а знакомый голос ныл: «Чего ты плетёшься, как подыхающая корова, обгоняй! Подумаешь — красный! Настоящие мужики ездят только на красный. Покажи класс! Эх, ты…»

Глава 15. Радужные перспективы

Я спрятал перстень в ящик стола, быстро разделся и лёг спать, наивно полагая, что смогу избавиться от голоса-искусителя, который за вечер меня просто доконал. В окно светила полная луна, где-то трещала цикада, нагоняя сон. Мысли запутались, как нити, и я задремал, несмотря на взвинченность.

Снился мне странный сон. Подвал, освещённый множеством свечей, в центре которого возвышался широкий стол, заваленный колбами, пузырьками и приборами непонятного назначения, в спёртом воздухе пахло чем-то резким. Я увидел господина с суровым лицом, одетого в камзол и короткие штаны с белыми чулками. Рядом на болванке висел белый кудрявый парик, видно, его хозяину стало жарко.

«Учёный какой-то или алхимик», — подумал я.

Господин сдавленно вскрикнул, саданул ногой деревянный стул, опустился на колени и куском мела стал рисовать на полу пентаграмму в виде звезды. Он ползал, не жалея дорогих штанов и что-то бормоча под нос. Из-под вороха бумаг достал маленькую шкатулку, сосредоточенно порылся в её бархатном нутре. Морща лоб, господин разглядывал на ладони два перстня: золотой с крупным зелёным камнем и простой серебряный с чёрным агатом.

Учёный сухо рассмеялся, словно ставил точки после каждого «ха», и бросил в центр звезды кольцо с агатом. Пентаграмма засветилась голубым сиянием, и грохот сотряс комнату…

Я вздрогнул и проснулся, долго лежал, прислушиваясь к мимолётным ночным шорохам. Взбил подушку, перевернулся на другой бок — сон пропал. В доме было так тихо, что я чувствовал стук своего сердца и чуть различимое «ш-ш-ш-ш» — это кровь бежала по сосудам.

— Гле-е-еб… — прошелестело где-то рядом.

Я сжался под одеялом. Опять началось!

— Глеб, послушай меня. Лечить зверюшек — это, конечно, хорошо, но, прости, слишком мелко. Разве для этого нужен перстень алхимика? Ты можешь стать знаменитым на весь мир, богатым человеком, сможешь жить в своё удовольствие. Всё, абсолютно всё, что захочешь… подумай…

Не буду отвечать и думать не буду!

— Молчи, не отвечай, — отозвался на мои мысли голос, — только взгляни.

— Не хочу.

Я зажмурился, но перед глазами сами собой замелькали картинки: роскошный трёхэтажный дом, высоченные разлапистые пальмы и заросли олеандров, беседки, фонтаны… Ветер доносит запах моря и звук прибоя. Какая-то женщина сидит в богато обставленной гостиной в окружении троих детишек — двух мальчиков и крохотной девочки, едва научившейся ходить. Да это же Катя, моя Катя! Повзрослевшая, но такая же красивая и любимая.

В гараже сверкают лаком несколько автомобилей, белая яхта плавно покачивается на волнах, на площадке застыл красно-белый, словно игрушечный вертолёт.

А вот и я… Солидный, холёный, в умопомрачительно дорогом костюме. Волосы с белой прядью подстрижены и красиво уложены. Так… и чем же я занимаюсь? Владею крупной компанией по производству электроники — подумать только! Вчерашний студент, подрабатывающий настройкой компьютеров!

— О, на этом ты не остановишься. Тебя будут уважать и бояться: вершить судьбы мира может не каждый.

Голос продолжал расписывать головокружительные перспективы, а я внезапно поймал себя на мысли, что примериваю на себя эту новую жизнь, и она мне очень нравится. Определённо нравится.

Во рту пересохло. Тихо, чтобы никого не разбудить в доме, я прошёл в ванную, напился холодной воды и сунул под кран разгорячённую голову. В самом деле, зачем отдавать перстень? Мне предлагают жизнь, о которой можно только мечтать в самых смелых фантазиях, только круглый идиот может отказаться. М-да, зря, конечно, сболтнул Анке про перстень, но как-нибудь разберусь. Она забудет о том нелепом звонке, а если не забудет, то всегда может произойти несчастный случай. Кирпич на голову упадёт, как говорит Макаркин. Ха-ха-ха!

Я, смеясь, смотрелся в зеркало и вытирал волосы махровым полотенцем. Эта ухмылка во весь рот неожиданно потрясла меня. И ещё глаза. Чёрные, хотя от природы они такими не были, колючие, словно и не мои. Да что со мной такое? Стою и размышляю, как лучше избавиться от Анки. Да я ли это? Или уже не я?!

…Часы показывали четыре часа ночи. Поздновато для звонков, но ждать я не мог. Анна ответила не сразу, пришлось дважды набирать номер.

Наконец она сняла трубку:

— Глеб? Что случилось?!

Вот, понимает, что просто так ночами не звонят.

— Ничего страшного, не беспокойтесь… Анна Никитична, можно я приеду?

— Куда приедешь? — не поняла Анка.

— Ну к вам в Тюмень. Завтра прилечу, то есть сегодня… Хочу вернуть перстень.

— К чему такая спешка? А-а, ты его всё-таки носил, — догадалась она. — Ох, Глеб, я ведь предупреждала тебя!

Я молчал, сказать в оправдание было нечего. Выдавил банальное:

— Извините, так получилось.

Анна тяжело вздохнула:

— Это моя вина. Ты молодой и глупый… да не спорь, ты глупый, потому что молодой: опыта и мудрости нет. Вот я, дура старая, не знаю о чём думала. Приезжай, жду. Надо предупреждать, что перстень надевать больше нельзя?

— Не надо. Знаю.

— Ни при каких обстоятельствах, Глеб. Обещай.

— Хорошо, обещаю.

Я попрощался с Анной, включил ноутбук и открыл сайт «Туту. ру». К счастью, свободные места на рейс ещё были, денег на кредитной карте хватило на покупку билетов в оба конца.

Ну вот и всё. Ещё осталось сочинить подходящую легенду для родителей, кинуть в сумку зубную щётку с пастой, запасную майку и какую-нибудь куртку на случай прохладной погоды — и можно ехать. Да, и перстень не забыть, конечно.

* * *

Мне предстояла пересадка в Москве, в Шереметьево (прямого рейса не нашлось), несколько часов ожидания, а потом — перелёт в Тюмень. Удобнее всего добираться до нашего аэропорта на такси, но я поторопился сказать дома, что еду с друзьями отдыхать на природу, так что придётся брать машину, благо, на территории аэровокзала есть автостоянка.

Все тридцать километров пути меня донимал голос, который я принимал за голос самого дьявола.

— Глеб, не делай ошибки. Кем ты будешь без перстня? Нищим студентом, а потом нищим программистом в какой-нибудь захудалой фирме. Я предлагаю тебе всё, о чём можно мечтать: капитал, власть, уважение, любовь женщин. Ты знаешь, что такое власть, ты хоть раз пробовал её на вкус?

Мне стоило большого труда промолчать.

— Вот твой друг — умный парнишка, — не унимался мучитель, — он сделал правильные выводы.

— Игорь? А он мне не друг. — Не хотел отвечать, а не выдержал. Врубил музыку, но всё равно слышал этот голос. Он звучал в голове, и я не мог заглушить его, сколько ни прибавлял громкости. Попытался отвлечься мыслями о предстоящем полёте, Анке, которая обещала встретить меня в аэропорту, о Кате… Ей надо позвонить, тоже сочинить что-нибудь.

Ну вот и показалось здание аэропорта. Я оплатил стоянку, отогнал машину на место и поспешил ко входу: регистрация на рейс уже началась. Пристроился в хвост длинной очереди и от нечего делать стал разглядывать пассажиров. И вдруг мелькнуло знакомое лицо — да это же Дима Климов, мой однокурсник. Хотя нет, сначала я заметил костыль и полусогнутые ноги, а потом узнал Димку.

Долго ждал, когда он обернётся, махнул рукой:

— Дима!

Климов улыбнулся, кивнул:

— О, привет! Тоже в Москву летишь?

Очередь вдруг разглядела Димкин костыль, заволновалась: «Давайте пропустим молодого человека. Что же вы молчите, юноша, надо было сразу сказать». Тот смутился и стал отказаться: он и в институте не любил такого пристального внимания, редко принимал помощь. Всё сам да сам. Очередь настаивала, Климов покраснел под любопытными взглядами и, опираясь на костыль, проковылял к стойке регистрации, подал билет и паспорт. Даже со своего места мне было видно, как пылают Димкины уши.

Я прошёл досмотр (пену для бриться заставили выкинуть) и направился в зал ожидания, поискал глазами однокурсника. Он сидел в жёстком пластиковом кресле у окна, поставив между ног костыль. Я бросил рюкзак на соседнее место и сел рядом.

— А я сумку в багаж сдал, — сказал однокурсник, заметив бирку «ручная кладь». — А ты зачем в Москву летишь?

— У меня транзитный рейс, я еду к тётке в Тюмень.

— А я на лечение в реабилитационный центр. — И Дима сказал название центра.

— А-а-а… — протянул я, как будто разбирался в этом, и удивляясь про себя его открытости. До сих пор он ни с кем и никогда о болезни не заговаривал. — Успеешь до начала занятий?

— Нет, задержусь. Квоту в августе дали, так что…

— А-а-а… — снова протянул я.

Мы с Димой не дружили, он всегда был один, на лекциях сидел особняком, а сейчас разговорились, оказавшись вне институтских стен.

«А он ничего, нормальный парень», — подумал я и неожиданно для себя спросил, что у него с ногами. Сболтнул и прикусил язык. Ну почему этот самый, который без костей, всегда лезет вперёд мыслей?

— Прости, я что-то не то сказал.

Димка отмахнулся:

— Да ладно тебе, я привык. Это из-за аварии, в детстве ещё. Сначала совсем не ходил, потом понемногу начал после массажа и упражнений. Только не надо меня жалеть, сейчас всё в порядке…

Зал ожидания заполнился пассажирами. Я чуть не рассмеялся: все от мала до велика сидели, уткнувшись в гаджеты. Попросил Диму последить за вещами и прошёл в туалет. Мыл руки под краном и думал, что непредусмотрительно держать перстень в рюкзаке: потеряется, украдут, перепутают… да много чего может произойти. Надевать кольцо не буду — обещал ведь, — но лучше положу в карман, так надёжнее.

* * *

Наши кресла в самолёте оказались рядом: Дима нарочно забронировал место у аварийного выхода, чтобы не затекали ноги, а мне оно досталось случайно. Я хотел пропустить Климова к иллюминатору, но тот отказался, объяснил, что обычно засыпает сразу после взлёта.

— Очень удобно, — рассмеялся он, — и летать не страшно.

Я подумал, что сегодня, скорее всего, составлю Димке компанию, потому что почти не спал; и как только вспомнил о бессонной ночи, почувствовал такую сильную усталость, что едва сдержал зевок. Скорее бы взлететь.

Загудели двигатели, самолёт завибрировал, побежал по взлётной полосе всё быстрее и быстрее. Секунда — и мы в воздухе. Я поглазел в окно на уплывающую землю, полистал какой-то скучный журнал, обнаруженный в кармашке кресла. Дима уже спал, запрокинув голову и приоткрыв рот. Светлые отросшие волосы растрепались, чуть подрагивали белёсые ресницы. Мне вдруг подумалось, что разглядывать спящего всё равно что подсматривать за человеком, отвёл глаза.

Я обещал Анке ни при каких обстоятельствах не надевать перстень, а сейчас очень хотелось нарушить обещание. Одно прикосновение — и Димка будет здоров. Приедет в свой реабилитационный центр, доктора попадают от изумления. Документы будут изучать, снимки… или что там ещё?.. Анализы всякие… «Как так?! Что вы принимали, какие упражнения делали? Всё, всё надо законспектировать. Это же чудо!»

Но кольцо надевать нельзя. Один раз не сдержал слова — и получил миллион проблем.

В проходе показалась большая тележка: раздавали напитки на выбор и булочки с кремом в упаковке. Пассажиры оживились, отложили гаджеты и опустили откидные столики.

— Чай, кофе, сок, минеральная вода?

— Чай с лимоном.

— А молодой человек что будет пить? — посмотрела стюардесса на спящего Климова.

— Не знаю… Минеральной воды давайте, — решил я за Димку. Взял стаканчик и поставил на столик.

А за окном какая красота! Под крылом самолёта расстилалось сплошное поле облаков, похожее на снежную пустыню, будто мы в Антарктиде, а не в небе. Я щёлкнул несколько раз камерой телефона — надо же запечатлеть! Устроился поудобнее в кресле, всё поглядывал на белую пелену за иллюминатором и задремал под ровный гул. Проснулся, когда над креслом загорелось табло, и командир воздушного судна сообщил, что самолёт заходит на посадку.

* * *

Несмотря на Димкины протесты, я получил его багаж — большую сумку, и мы поковыляли к выходу из терминала. Какой огромный аэропорт, как много вокруг людей! Снуют туда-сюда, навьюченные сумками и чемоданами, аккуратно обходят, обгоняют нас с Климовым, двух таких неповоротливых майских жуков среди муравьёв.

На брюках моего однокурсника темнело большое мокрое пятно, прямо на гульфике и ниже, как будто Климов описался.

— Извини, — опять начал я, — думал, проснёшься и выпьешь минералочки.

— Да что-то жажда не мучает, — добродушно проворчал Димка. — Не извиняйся, высушу как-нибудь или переоденусь.

— Давай зайдём в туалет, — предложил я, увидев табличку, — феном высушим.

— Каким феном?

— Сушилкой для рук.

Мне во что бы то ни стало хотелось загладить вину. Кто же знал, что Климов проснётся и нечаянно опрокинет стаканчик. Димка не стал сушить мокрые брюки, бросил сумку на пол и стал рыться в ней, что-то выискивая.

— Спортивные штаны куда-то делись, придётся шорты надеть, — пробормотал он, застегнул молнию и скрылся в кабинке. — Ты иди, Глеб, тебе, наверно, некогда.

— До пятницы я совершенно свободен, — пошутил я. — Самолёт в Тюмень через три с половиной часа. А ты как будешь добираться до своего центра?

— На такси, как все. — Климов вышел из туалета, опираясь на костыль, сунул мокрые брюки в сумку.

— Я провожу, всё равно делать нечего.

— Ну проводи, если нечего…

Мы двинулись к выходу. Я нёс багаж и украдкой посматривал на своего однокурсника, на его ноги, вернее. Если бы не эти шорты, открывающие дрожащие колени! Как часто, оказывается, в жизни всё зависит от случая или череды случайностей…

И вот Дима ковылял чуть впереди, я плёлся следом, чувствуя себя очень скверно. Мимо прошёл сотрудник аэропорта в ярком жилете со светоотражающими полосками, он катил инвалидную коляску с сидящей девушкой.

Посмотрел на Димку:

— Вам нужна помощь? Сейчас вас отвезут.

— Нет, сам справлюсь, — мотнул головой Климов и сжал губы. Кажется, он обиделся.

Мы вышли из дверей терминала. Одна за другой к бордюру подъезжали жёлтые машины, забирали пассажиров. Я смотрел, как Димка вызывает такси, потом сказал:

— Позвони мне. Сообщи, как лечишься и как вообще дела…

— Ладно, позвоню.

Подъехало такси с чернявым водителем за рулём. Я помог уложить сумку в багажник, открыл заднюю дверь.

— Счастливо тебе, выздоравливай!

И вдруг решился: обнял Димку, крепко стиснул его руку и долго тряс. Тот, немного смущённый, поблагодарил кивком и сел в машину, наверно, был рад отделаться от назойливого провожатого. Я проводил взглядом отъехавшее такси, отмахнулся от какого-то мужика, предлагающего дёшево отвезти куда угодно (дёшево…знаю я ваши цены!), и скрылся за раздвижными дверями терминала.

* * *

В Рощино я прибыл поздним вечером. Весь перелёт проспал как сурок — усталость и бессонная ночь всё же сказались. Продрал глаза, лишь когда самолёт слегка тряхнуло при посадке.

Встречает ли меня Анка? Надо позвонить, сказать, что прилетел.

Я набрал номер:

— Анна Никитична, я в Тюмени.

— Хорошо, Глеб. Жду в зале прилёта.

Я смотрел на проплывающие мимо самолёты, огромные, глянцевые, похожие на гигантских акул. Потрогал перстень в кармане — на месте ли? Опять не сдержал обещание, но ладно… Семь бед — один ответ, зато Димка будет здоров.

Анну я узнал сразу. Невысокая, худощавая, с короткой стрижкой, она стояла возле табло и внимательно разглядывала каждого проходящего мимо мужчину.

Я приблизился:

— Здравствуйте… Я Глеб.

Несколько секунд мы рассматривали друг друга.

— Ну здравствуй, Глеб… Я думала, ты старше, а ты совсем молодой.

Я нащупал в кармане кольцо, вытащил его:

— Вот, возьмите…

Анна странно посмотрела на перстень, не торопясь забрать его.

— Да, это он… Я всё думала, может шутка какая-то, розыгрыш. Думала, приеду в аэропорт, а там нет никого. Посмеюсь над собой и домой уйду. — Она осторожно взяла кольцо, но не надела, а убрала в сумку, висевшую через плечо.

Я прислушался к своим ощущениям — правильно ли поступил, не пожалею ли? — и не почувствовал никакого разочарования, только удовлетворение, как от выполненной тяжёлой, но очень нужной работы. Значит, всё правильно.

Никаких дел у меня в Тюмени больше не было, я поправил сползающую лямку рюкзака, виновато улыбнулся и сказал:

— Простите, если сможете, Анна Никитична, честное слово, не хотел… До свидания, пойду я…

— Куда? — подняла Анна удивлённые глаза.

— В зале ожидания перекантуюсь или в хостеле, а завтра домой.

— Ну вот ещё! «В хостеле»! Сейчас вызовем такси и поедем ко мне домой, поужинаешь, отдохнёшь…

Я стал испуганно отнекиваться. Эх, надо было сказать, дураку, что гостиницу забронировал, но теперь поздно.

— Да ты боишься, что ли? — улыбнулась Анна.

— Ничего не боюсь… Ладно, но за такси сам заплачу, — вздохнул я.

* * *

— Проходи, будь как дома. Ванная вот, если надо умыться, — указала Анна на дверь в узком коридоре.

— Спасибо. А я думал, вы с сыном живёте. — Я бросил рюкзак на пол и вошёл в комнату.

— Нет, у сына семья.

Квартира у Анны небольшая и очень чистая, каждая вещь на своём месте, на мебели ни пылинки. Раскладное кресло застелено свежим бельём. Лукавила Анна Никитична, когда говорила про розыгрыш. Ждала, по всему видно, что ждала.

Я прошёл в ванную, такую же маленькую и сверкающую, как и вся квартира, ополоснул лицо и руки. Из кухни донеслись звуки закипающего чайника и звон посуды — хозяйка накрывала на стол.

— Глеб, иди сюда, — позвала она, помоги порезать хлеб.

— Помогу, но есть не буду, — заранее предупредил я.

Анна замерла с ножом в руке:

— Почему?

— В самолёте поел, я не голодный.

— Перестань, знаю я, как там кормят… булочка какая-нибудь со стаканчиком кофе. Разве это еда для здорового парня? Ты у меня в гостях, слушайся, не то обижусь.

Вздохнул про себя: и так мы с Макаркиным её обидели, и стал нарезать хлеб. Хозяйка права: булочкой сыт не будешь, а в буфете в московском аэропорту я только поглазел на цены и ушёл ни с чем — всё было очень дорого.

Анна Никитична угощала рагу с баклажанами, мясом и картошкой, салатом из помидоров и яблочным пирогом.

— Так что у тебя случилось, Глеб? — спросила она и пристально посмотрела мне в лицо.

Я отвёл глаза, не выдержав внимательного, даже испытывающего взгляда, и отложил вилку.

— Влюбился. Она самая лучшая девушка: добрая, красивая, умная… Мне очень хотелось сделать ей подарок, но не было денег. И тогда появился этот голос. Он подначивал украсть серьги из магазина… и ещё много чего. А вчера ночью… — Я мучительно покраснел, даже уши запылали.

— Не рассказывай, если не хочешь, Глеб.

— Да вы всё равно узнаете, уж лучше сам. Вчера ночью мне показали мою будущую жизнь. Там я был директором крупного предприятия, и Катя — моей женой. Дом на берегу моря, яхта, вертолёт, про автомобили и говорить нечего, их как сковородок. В общем, я пожалел, что проболтался вам про перстень. Думал: что за кретин, кто меня за язык дёргал… И решил не отдавать кольцо, а с вами что-нибудь сделать, чтобы не донимали. — Я не смел поднять глаз на Анну, так было стыдно. — А потом увидел себя со стороны и испугался. Игорь Макаркин вёл себя точно так же… он хотел задушить меня и отнять перстень, ни перед чем не остановился бы. И я позвонил вам.

— Ты молодец, Глеб, — после недолгого молчания сказала Анна Никитична. — Перстень и не таких ломал. Мать говорила, мало кто может им владеть и не натворить беды.

— Она очень настаивала вернуть кольцо. Верни Анке, верни Анке…

— «Анке»… — с лёгкой улыбкой повторила хозяйка. — Да, мама так меня называла… Добавки?

— Нет. Спасибо, очень вкусно.

— Тогда будем чай пить.

— А вы когда-нибудь надевали кольцо? — спросил я.

Анна поставила подогревать остывший чайник и начала неторопливо рассказывать, как впервые померила перстень.

Это случилось, когда она была девчонкой лет семи или восьми. Мать ушла с отцом в баню, а кольцо спрятала в комод, под бельё — очень дорожила им, не давала поиграть. Анка заметила, выждала минутку и достала украшение. Полюбовалась, примерила и осталась очень довольна, хотя перстень был велик и болтался на пальце. Неожиданно ободок кольца плотно охватил фалангу, в голове зашумело, замелькали яркие картинки. Когда мать вернулась, то увидела дочку лежащей на полу.

— Испугалась очень, даже сознание потеряла, — пояснила Анна, — пока не повзрослела, и смотреть боялась на кольцо. Мать говорила, что рано или поздно мне придётся принять перстень, потому что никому другому доверить его не может, но я не смогла… похоронила вместе с ней. Если бы не Николай, лежало бы оно сейчас под землёй.

— А ваш отец… он жив? — спросил я.

— Нет. Он был старше матери. В девяносто пять умер. А ведь всю войну прошёл, ранения были и контузия. Мать его подлечила.

Анна налила чай в чашки, подвинула мне блюдо с нарезанными кусками пирога:

— Ешь, не стесняйся… Её в Германию угнали в сорок втором, перстень она оттуда привезла. Ты знал?.. Мама была очень доброй, никому не отказывала, всем хотела помочь. Кто ночью придёт — и ночью принимала.

Я поинтересовался, не пытался ли кто-нибудь украсть кольцо у Клавдии, ведь слух о таком сокровище должен распространяться со скоростью звука.

— Нет, как ни странно, но нет, — подумав, ответила Анна, — люди думали, что она лечит своей силой. Мать действительно и без перстня много чего умела. У кого-то, возможно, имелись догадки, как у Николая, например. Я по глазам поняла: он что-то знал.

С помощью перстня я ещё раньше увидел, что Николай действительно догадывался про перстень — в интуиции и уме ему не откажешь. Два года два назад он получил сложный перелом запястья, долго лечился и восстанавливался. Травмированная рука плохо действовала, пальцы не сгибались и не могли удержать даже ложку. Жена Николая что-то слышала про Мельникову, узнала её адрес и повезла мужа лечиться. Тот не верил бабкам-шептухам, но всё-таки уступил. Мельникова никому не отказывала, приняла и Николая. Пальцами разминала больную руку, от её сухих ладоней шёл жар, как от радиатора. У пациента от боли глаза на лоб полезли, пот выступил на лысине.

— Больно? — спросила Клавдия.

— Ничего, потерплю…

Она ушла в спальню, через минуту вернулась и снова начала разминать руку. Вот теперь Николай заметил перстень на пальце старухи и сразу понял, что украшение старинное, не пустяк какой-нибудь. Руки массировали мягко, но лысому слышался хруст костей, а боли почти не чувствовал. Наконец Клавдия отодвинулась.

— Попробуй сжать кулак, — велела она.

Николай осторожно согнул пальцы. И — о чудо! — получилось. Рука слушалась, как будто и не было никакой травмы, а шрамы побледнели. Мельникова не хотела брать денег, но гость очень настаивал — взяла. Пора бы и уходить, а он всё медлил.

— Перстенёк какой красивый у вас, — между прочим вставил Николай. — Если захотите продать, я куплю за любые деньги. Собираю антиквариат.

Клавдия Фёдоровна подняла брови:

— Не продаётся. Это подарок дорогого мне человека. Иди с богом.

Лысый попрощался и уехал, но мысли о перстне не только не покинули его, а совсем наоборот. Николай стал по крупицам собирать информацию, и эта информация ещё больше смутила и запутала.

«Чокнутая старуха не умеет правильно распорядиться таким сокровищем, — думал он. — Вот я бы… я бы открыл клинику и грёб деньги экскаватором. Сколько у нас больных, готовых всё отдать, лишь бы вернуть здоровье!» Николай ждал, надеясь на счастливый случай, и дождался: ему сообщили ему, что Мельникова умерла. В нетерпении он рванул в Берёзовку, почти уверенный, что с наследниками как-нибудь договорится. И ошибся — Анка выставила его ни с чем.

* * *

Анна Никитична взглянула на часы и спохватилась:

— Ох, засиделись мы с тобой! Давай всё-таки пойдём спать.

Я почистил зубы, проверил сообщения и лёг на прохладную, пахнущую ёлкой простыню. Прислушался к незнакомому тиканью часов и шороху за стенкой и через минуту уснул.

Проснулся я оттого, что захотел в туалет, поднялся и на цыпочках прокрался в коридор. Дверь в спальню была открыта, в комнате горел ночник на подставке, похожий на маленькую луну. В слабом свете я увидел сидящую на постели хозяйку и услышал, как она что-то неразборчиво шептала, как будто молилась, а на пальце поблёскивало кольцо с чёрным агатом. Всё-таки надела!

Может быть, Анна сейчас разговаривает с матерью или видит добрую фрау Ирму, или даже нас с Макаркиным у раскуроченной могилы. Я отшатнулся и тихо прикрыл дверь.

Вместо эпилога

Снова перелёт, облака за иллюминатором, похожие на снег. Ну вот и закончилась история с артефактом. Вернусь домой, к обычной жизни безо всяких чудес, как до этой злосчастной поездки в Берёзовку. Да злосчастной ли, если подумать? Были, конечно, неприятные моменты, но и плюсы тоже есть, перечислять устанешь. Жаль только, что Тюмень удалось увидеть лишь из окна такси. В другой раз приеду и все достопримечательности осмотрю, Анна Никитична приглашала.

Дома меня поджидала большая неприятность. После отдыха с дороги и рассказа родителям о шашлыках и рыбалке, я зашёл на сайт проверить билеты «Спортлото». Розыгрыш уже состоялся, и результаты были занесены в таблицу. Я впился глазами в экран и с разочарованием увидел, что суперприз выиграл какой-то другой человек, а мои билеты пропали. Стал разбираться. Причина оказалась очень простой и обидной: не прошла оплата с карты.

Я схватил телефон, быстро просмотрел все СМС-ки и нашёл нужную: «Отказ покупки, недостаточно средств». Мне стало нечем дышать, голова закружилась. Ну как же так?! Я вспомнил, что в тот раз так и не прочитал сообщение, отвлёкся на что-то, а на карте действительно было мало денег. Упал на кровать и долго лежал, уткнувшись лицом в подушку. Так я получил прощальный привет от перстня. Позже пятьдесят выигранных тысяч мне зачислили, а миллионы лишь поманили и уплыли в даль туманную.

Вскоре уехала учиться Катя, клятвенно пообещав, что мы будем созваниваться каждый день. У меня тоже начались занятия, и первым, кого я увидел в институтском коридоре, был Димка Климов. Каким он стал высоким! Шёл без костыля, ноги прямые, походка быстрая, на губах улыбка. Ну очень, очень приятно!

Увидел меня, обрадовался:

— Глеб!

— Привет, Димыч! — остановился я, руку пожал. — Вижу, что у тебя всё в порядке, помогло лечение в московском центре?

Дима улыбнулся ещё шире:

— Вроде того.

— Ну и молодец, я рад за тебя.

На Димку, конечно, снова будут таращиться, но теперь причина не обидная, а совсем наоборот — пусть смотрят.

Мы вошли в аудиторию. Я здоровался с ребятами, что-то говорил и отвечал, когда спрашивали, вдыхал знакомый запах побелки и мела, который про себя называл школьным, и вдруг увидел Игоря. Он сидел на своём любимом месте у окна. Мы встретились глазами, я кивнул Макаркину, даже перекинулся с ним парой слов. А потом отошёл, чувствуя затылком его удивлённый взгляд, и бросил рюкзак на стол рядом с Димкой:

— Не возражаешь?

* * *

Всё-таки я рассказал Климову про перстень. И не собирался, но так получилось, что рассказал. Как-то после занятий Димке спросил, не занят ли я. С Катей мы созванивались вечерами, я сказал, что не занят.

Возле нашего института была аллея со скамейками и фонтаном, которую студенты называли парком. Мы купили шаурму в ларьке и уселись на лавку. Возле наших ног кружили, воркуя, голуби, я оторвал кусочек лаваша и бросил птицам.

— Знаешь, я хотел поделиться с тобой кое-чем, — начал Дима.

Я догадывался, чем именно, но всё равно сказал:

— Давай, слушаю.

— Произошла одна вещь, очень странная… Тогда в Москве ты проводил меня и…

Климов подробно стал рассказывать, как ещё в такси заметил, что мышечный спазм в ногах ослабел. Через час Дима смог сделать несколько шагов, не опираясь на костыль, а к следующему утру ходил не хуже здоровых. Он остался в центре на реабилитацию, так как боялся, что чудо исчезнет, только уехал оттуда раньше: чего зря занимать место, другим нужнее.

— Ну а ты сам что думаешь? — спросил я.

— Не знаю. Врачи сказали: чудо.

— Вполне может быть. Чудеса случаются.

Дима откусил шаурму, задумчиво стал жевать.

— Я на днях вспомнил… только не смейся… Ты меня в самолёте водой облил…

— Ты сам пролил, — поправил я.

— Может, вода была особенная, а?

— Самая обычная была вода. Минеральная из бутылки.

— Тогда я не знаю, что думать, — вздохнул Климов.

Мы помолчали, наблюдая, как голуби терзают кусочек лепёшки, а потом я рассказал про перстень, сам от себя такого не ожидал. История получилась длинной.

Димка выбросил в урну недоеденную шаурму, вытер салфеткой запачканные соусом пальцы.

— Потрясающе… Если бы не ноги, — хлопнул он себя по колену, — ни за что бы не поверил. Это же мистика какая-то. Глеб, ты должен это увековечить. Напиши мистический рассказ или лучше повесть. Замени имена и детали — и пиши!

Я посмеялся: ну и выдумал Димка! А позже подумал: а почему нет? Такую историю надо увековечить!

Примечания

1

Полдник (нем.)

2

Когда солдаты маршируют по городу,

Открывают девушки окна и двери (нем.)

3

Ужин (нем.)

4

Говори, пожалуйста, по-немецки (нем.)

Content

Ольга Пустошинская
Перстень с чёрным агатом

Глава 1. Работа на пару дней

Глава 2. В Берёзовке

Глава 3. Друг мой Игорь

Глава 4. Артефакт

Глава 5. Неожиданные открытия

Глава 6. Дачная жизнь

Глава 7. Анка

Глава 8. Похищение

Глава 9. Обрести и потерять

Глава 10. На чужбине

Глава 11. Фрау Ирма

Глава 12. Тяжёлый разговор

Глава 13. Катя

Глава 14. Искушение

Глава 15. Радужные перспективы

Вместо эпилога

Примечания