Андрей Троицкий

Операция «Людоед»

Часть первая: Наемник

Глава первая

Пригород Махачкалы. 22 июля.

Далекая окраина тонула во мраке южной ночи. В этом трущобном районе, бессистемно застроенном хижинами из саманного кирпича, селились люди, потерявшие надежду на лучшее будущее. Здесь традиционно не любили всех без исключения представителей власти, не доверяли милиции и не питали уважения к людям в погонах. И наоборот, преступники, люди сомнительные, с темным прошлым, могли смело рассчитывать на покровительство и помощь местных жителей. Поэтому операцию по задержанию убийцы и террориста Темира Хапалаева по кличке Хапка и его подручных руководители городского ФСБ решили провести скрытно, ночью, когда народ спит. Тихо, без пальбы взять Хапку и его дружков тепленькими, в кроватях. Двенадцать лучших оперативников из управления ФСБ, принимавших участие в деле, выдвинулись на место в полночь. Два «жигуля» и микроавтобус оставили в низине, в укромном месте за стеной старого полуразрушенного склада. Разбились на две группы по шесть человек. Тропинками, петлявшими между домами, сараями и огородами, поднялись вверх, на пологий склон холма. Подлезли под забор, представлявший собой продольные не струганные жерди, укрепленные на столбах. Проползли под кустами с какими-то узкими покрытыми восковым налетом листьями. Посередине двора стоял саманный одноэтажный дом, покрашенный известью, крытый кусками ржавой жести и рубероидом. Справа темнели постройки сараев с плоскими крышами и пустого от скотины телятника. Собак здесь не держали. Залегли кругом, отрезав Хапалаеву пути к отступлению, стали ждать свистка, заместителя начальника городского управления ФСБ майора Булача Миратова, лично придумавшего остроумный фокус с ночным задержанием. Два окна, выходящие на огород, казались почти темными. В этот район свет не давали уже третьи сутки. Жильцы дома пользовались керосиновой лампой, на ночь занавешивали окна цветной плотной тканью, едва пропускавшей тусклый свет. Со стороны моря, доносились далекие голоса и музыка. Если встать в полный рост и посмотреть в ту сторону, можно увидеть, как вдоль берега, скользит по черной водяной глади пассажирский теплоход, расцвеченный голубыми и красными лампочками. Теплоход напоминал плавучую рождественскую елку. На палубе танцевали люди. Колчин, выбравший позицию метрах в тридцати от крыльца, лежал брюхом на земле, жестоко страдая от жары и жажды. Он думал, что хорошо бы снайперу забраться на крышу одного из сенных сараев, оттуда, сверху, можно контролировать все пространство перед домом, даже не пользуясь оптикой винтовки. Но сараи выглядели слишком ветхими, трухлявым. Мужчина в полной экипировке с винтовкой Драгунова в руках, своей тяжестью запросто проломит кровлю, и тогда поднимется шум. Эффект неожиданности пропадет. И преступников, пожалуй, живыми уже не взять. Еще Колчин думал, что в группе захвата слишком мало людей: двенадцать бойцов, включая его самого, против четверых вооруженных бандитов и террористов, имеющих опыт боевых действий и готовых на все… Да, расклад так себе, не блестящий. Еще днем родилась мысль подключить к делу оперативников ФСБ из области или сотрудников городской милиции. Но этот вариант не выдержал критики. Здесь, вдалеке от Москвы, на Кавказе, порядки особые, специфические. То, что знает милиция, почему-то часто узнают и бандиты. Поэтому и решили взять на задание самых надежных проверенных бойцов. Как говориться, не числом, а умением…

* * *

Сегодня Колчин попал прямо с корабля на бал. Утренним рейсом «Аэрофлота» прибыл из Москвы в Махачкалу, принял участие в совещании сотрудников местного ФСБ, которое провел заместитель начальника городского управления Булач Миратов, ознакомился с планом операции. В случае успешного задержания террориста Хапалаева, Колчину предстояло здесь же, на месте, провести его допрос. А затем в сопровождении дагестанских оперативников спецрейсом доставить Хапалаева в Москву, в Лефортовский следственный изолятор. И уж затем во время московских допросов… Впрочем, зачем далеко загадывать? Темира Хапалаева еще нужно взять.

Во второй половине дня Колчин успел получить камуфляжную форму, поужинать в закрытой столовой, где питались высокие чины из городской администрации, и даже вздремнул в душном гостиничном номере, окна которого выходили на аквариум пивного павильона и узкую речушку, почти пересохшую от жары. Речная вода цветом напоминала навозную жижу. Кондиционера в номере не было. Но после муторного перелета Колчин спал, как ребенок. Проснулся свежим и бодрым. К вечеру, размеренный жарой, он вновь почувствовал себя усталым и тяжелым на подъем. Облаченный в новый серый камуфляж, семи килограммовый бронежилет, поверх которого натянул разгрузочный жилет, плотно набитый боеприпасами, Колчин чувствовал себя неповоротливым старым носорогом. Он лежал, широко расставив ноги, раздвинув локти и вжавшись в землю. Песчаная почва, разогретая южным солнцем, медленно отдавала тепло, не успевала остыть за ночь. Колчину казалось, что он лежит на разогретой сковороде и поджаривается, как котлета на медленном огне. Если так и дальше пойдет, уже к утру мясо Колчина можно будет употреблять в пищу.

* * *

Темир Хапалаев он же Хапка, скрывавшийся за границей последние четыре года, нарисовался в Махачкале пару недель назад. Прибыл на теплоходе из Баку, предъявив на контроле подложный паспорт на имя некоего Хасана Салакбекова, скончавшегося еще три года назад от инфаркта. Пограничники срисовали Хапка. С тех пор он находился на мушке у местных чекистов, не ожидавших столь щедрого подарка судьбы. Предстояло выяснить, с какой целью этот человек прибыл в Россию, куда направляется и какое задание получил от хозяев. Однако Темир ничем не выдал своих планов: снял хибару на окраине Махачкалы, целыми днями парился в доме, высовывался на двор только по нужде. За домом установили скрытое наблюдение. Но результаты оказались более чем скромными. Еду, свежую воду и молоко в хибару приносила старуха из местных. Использовать эту женщину в оперативных целях невозможно: старуха безнадежно глупа, неграмотна и, что самое главное, туга на оба уха. Свяжись с этой бабкой, только хуже сделаешь. Сам Хапка вышел в город единственный раз: дошагал до ближней почты и отбил телеграмму в Стамбул до востребования. В своем послании он просил некоего Аракана лучше заботиться о здоровье матери, потому что та совсем плоха. Ясно, телеграмма – это кодированное сообщение. Темир давал какой-то знак. Но кому отправил сообщение Темир? И какой знак он давал? В начале недели к Хапалаеву нагрянули три гостя. Один молодой кавказец, и два мужчины средних лет славянской внешности. За плечами рюкзаки в руках чемоданы. Личности гостей установить не удалось. Фотографии сделать не смогли. Гости вылезали из дома только в темное время суток. Трусцой до сортира – и обратно. Дважды в день из местного ФСБ в Москву уходили шифрованные донесения близнецы: Хапалаев и его друзья продолжают отсиживаться в хибаре на городской окраине. Видимо, ждут посылки с деньгами, оружия или нового пополнения. Вчера Москве справедливо решили, что от добра добра не ищут. Хапалаев, за которым тянется длинная череда жестоких убийств и похищений людей, сам по себе ценный трофей. Выжидать дальше рискованно, надо паковать клиента на месте. Иначе Хапка исчезнет, заляжет на дно, ищи его потом.

Значит, так тому и быть.

* * *

Рядом с Колчиным лежал майор Булач Миратов. Грузный и неповоротливый Миратов исходил потом, пыхтел, будто только что пробежал на время стометровку, и часто поглядывал на часы, стрелки которых горели в темноте зеленоватым светом. В правой ладони Миратов сжимал рукоятку «ПМ», пальцами левой руки теребил густые черные усы. Сослуживцы Миратова знали эту особенность: если начальник подкручивает усы, значит, он нервничает, сомневается в себе, в своих действиях или немного трусит. Свет в окнах погас в половине второго ночи. Но майор Миратов не выразил по этому поводу никаких чувств. – Подождем, – прошептал он. – Еще хоть четверть часа подождем.

– Торопиться некуда, – прошептал в ответ Колчин. – Когда я еще так на теплом песочке полежу? Со стороны моря дул ветерок, не приносивший облегчения после жаркого, наполненного солнцем и духотой дня. Поднятый песок налипал на влажную от пота кожу. Он набивался в нос, щекотал ноздри и скрипел на зубах. Колчин тыкался носом в землю и чихал. Время от времени он доставал из кармана маленькую фляжку с теплой солоноватой водой, смачивал губы и делал мелкий расчетливый глоток. Колчину дотронулся пальцами до плеча Миратова.

– Слушай, тут змеи водятся? Булач Миратов, занятый другими мыслями, не сразу понял смысл вопроса. Сейчас Булач жалел, что согласился на уговоры московского гостя и взял его на опасное дело. Случись что с Колчиным неприятность, а пулю получить проще простого, с кого спросит начальство? Эдак можно и погоны потерять. – Змеи? – переспросил Миратов. – Конечно, водятся. Тут много змей.

– И ядовитые есть?

– Разные.

– Спасибо, обрадовал, – вздохнул Колчин. От дома, который занимал Хапалаев и его друзья, оперативников отделяли три-четыре десятка метров, песок, поросль многолетних цветов вперемежку с сорняками и рахитичные кустики молодого винограда. Последний дождь капал здесь, кажется, прошлой весной. Виноградные листья пожухли, скукожились, многолетние цветы высохли, опустили головки, и уже не источали сладкого аромата. Колчин слышал запах термоядерного одеколона «Горная резеда», которым, выезжая на задание, Миратов обильно смочил шею, волосы и затылок. Еще сюда долетало зловоние близкой выгребной ямы и ароматы сортира, будка которого, сколоченная из не струганного горбыля, стояла слева, с подветренной стороны. Сочетание запахав гниющих нечистот и одеколона «Горная резеда» рождало приступы близкой непроходящей тошноты и легкого головокружения. Миратов снова взглянул на циферблат часов, отмеренные четверть часа давно кончились. Набрав в легкие воздуха, майор сунул в рот два пальца, готовый коротко свиснуть, давая знак к началу операции. Но неожиданно замер, вытащил пальцы изо рта и прижал голову к земле. На оранжевую луну, висевшую в небе, набежала туча. Очертания окружающего мира исчезли. В двух шагах не видно ни зги. Из этой темноты до Колчина долетел скрип рассохшейся двери. Какой-то человек вышел на порог хибары, прикурил сигарету и медленно, боясь оступиться в темноте, зашагал через двор к будке сортира. Тропинка пролегала в трех метрах от того места, где залег Колчин.

Музыка, доносящаяся с круизного теплохода, неожиданно оборвалась. Цикады больше не выводили свои трели. Одышка перестала мучить Миратова, майор задержал дыхание. Человек приближался. Колчин слышал, как под подметками башмаков потрескивают мелкие камушки и песок. Левой рукой Колчин нащупал на поясном ремне ножны, вытянул за рукоятку нож с обоюдоострым клинком. Правую ладонь прижал к земле. Если человек заметит Колчина… Что ж, тогда нужно, оттолкнувшись от земли, прыгнуть вперед, ударить незнакомца грудью в бедро, сбить ног. Полоснуть по шее ножом.

Но все обошлось. Человек прошагал мимо распластавшегося на земле Колчина, хлопнул дверью сортира, повернул завертку. Пару минут Колчин слышал физиологические звуки, доносившиеся из кабины. Видимо, мужик не прокипятил сомнительное козье молоко, что утром принесла глухая старуха, и теперь жестоко мучился расстройством желудка. Колчин, работая локтями, подполз к Миратову, приложил палец к губам и провел указательным пальцем по горлу. На секунду Миратов задумался над предложением Колчина, но не дольше чем на секунду. Миратов отрицательно покачал головой. Один шанс к трем, что человек, сидевший в будке, и есть Хапалаев. А Хапка нужен следствию живым, с мертвого показаний не снимешь.

– Это не он, – прошептал Колчин в ухо майора, словно прочитал его мысли. – У этого светлые волосы. А Хапка брюнет, с усами. И ростом выше.

– Может, ты ошибся, – снова покачал головой Миратов. – Слишком темно.

Полная луна начала выползать из-за тучи, мир снова наполнился светом и звуками южной ночи. Колчин, не выпуская ножа их руки, отполз за виноградный куст, в густую тень. Через пару минут мужчина вышел из будки, застегивая на ходу пуговицы штанов, побрел обратно к дому. Колчин проводил человека взглядом: среднего роста и сложения, блондин. Из одежды на незнакомце шорты и майка защитного цвета без рукавов. На правом плече и внешней стороне ладони заметные даже в темноте татуировки. Ходит осторожно, тихо, будто ступает по минному полю. Заскрипели дощатые ступеньки крыльца, человек скрылся за дверью. Колчин вздохнул и сделал из фляжки еще один глоток. Воды оставалось только на донышке.

Миратов коротко свистнул.

* * *

«Началось», – подумал Колчин. Он поднял голову и стал наблюдать, как шесть бесплотных силуэтов, похожих на загробные тени, выросли из земли. Пригнувшись, побежали от забора к дому, чтобы занять позиции под окнами и на крыльце. По плану четыре бойца должны ворваться в дом через дверь, двое других попадают в хижину через окна, высадив прикладами автоматов стекла и трухлявые рамы. Бойцы, сидящие в засаде с противоположной стороны дома, участвуют в активных действиях том случае, если Хапка с дружками попытается вырваться из кольца с их стороны. Задача Миратова и Колчина прикрывать бойцов группы захвата.

Колчин сунул нож в ножны, достал пистолет и опустил предохранитель. Боец, бежавший первым, замешкался возле дома, на секунду остановился перед последним броском. Готовясь, взлететь на крыльцо, с разбегу долбануть подметкой армейского башмака в дверь. В эту короткую секунду произошло нечто, недоступное пониманию Колчина. Он услышал странный звук, будто железякой ударили по стеклу. Кто-то высадил окно с внутренней стороны. И сразу же затрещала пулеметная очередь. Два бойца, оказавшиеся к дому ближе остальных, упали, как подкошенные. Пули калибра семь шестьдесят два разорвали бронежилеты легко, как мокрый картон. Кто-то громко вскрикнул и замолчал. Длинная пулеметная очередь прижала Колчина к земле. Пули срубили несколько виноградных веток. Стреляли из дома через ближнее к двери окно. В ночной тишине пулеметная пальба звучала громко, будто артиллеристская канонада. Пулеметчик выдержал короткую паузу, чтобы вытащить расстреляний магазин и поставить на его место снаряженный. Воспользовавшись мгновением, Колчин выставил вперед руку с пистолетом и несколько раз выстрелил в темноту, на звук. Вскочил на ноги, перебежал на новое место, ближе к сараю. Упал с тем расчетом, чтобы защититься от пуль небольшим валуном, глубоко вросшим в почву. Выходит, человек, выходивший по нужде, заметил оперативников. Заметил, но виду не подал. Справил нужду и, как ни в чем ни бывало, вернулся в хибару. В эту секунду утихшая было стрельба грянула с новой силой. По двору стреляли уже из двух окон. Колчин слышал короткие автоматные очереди и пистолетные выстрелы с противоположной стороны дома. Сотрудники ФСБ рассчитывали на легкую добычу. Они не ждали сопротивления, не говоря уж о кинжальном пулеметном огне. Уцелевшие оперативники рассеялись по двору, отвечая короткими не прицельными очередями. Расползлись кто куда, ища укрытия за сараями, грядками, навозной кучей. Это отступление больше напоминало паническое необдуманное бегство. Перед домом остались лежать три оперативника, срезанные первой же очередью. – Сдавайтесь. Бросайте оружие. Выходите с поднятыми руками. По одному. В противном случае…

Прокуренный баритон майора Миратова, кажется, доносился прямо с темного звездного неба. На самом деле майор, схоронился за стволом поваленного ветром старого тополя, лежащего вдоль забора. Тополь еще не успели пустить на дрова, и дерево сослужило майору добрую службу. Спасаясь от пуль, падая на землю, Миратов ушиб височную часть головы о камень. Получив легкое сотрясение мозга, он больше не контролировал ситуацию и четко не осознавал, что же происходит на дворе и в доме, каков реальный расклад сил. – Повторяю. Выходите с поднятыми руками…

Предложение о сдаче оружия показалось настолько диким, несуразным, что Колчин услышал лошадиное ржание сидевших в доме людей. И сам едва сдержал улыбку. – Это ты выходи с поднятыми руками, гнида, – рявкнул через окно Хапка. – Ну, жду три секунды… Парашник… Дубина…

Дальше отборная матерщина. И длинные пулеметные очереди из двух окон, прошившие все пространство двора. Затем громкий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. И разрыв гранаты, выпущенной из подствольника. Граната разорвалась недалеко от того места, где прятался Миратов. Вторая граната легла слева от Колчина ближе к сараю.

* * *

Оперативники, что залегли с противоположной стороны дома, выпустили из ракетницы по дому несколько зажигательных патронов. Одна из ракет, влетевшая о разбитое окно, попала точно в разобранную постель. Две другие легли на крышу, между листами ржавой жести. Куски рубероида и сухое дерево принялись ленивым оранжевым огнем. На двор снова вылетела граната и легла метрах в пяти от Колчина. Во все стороны брызнули осколки и каменная крошка. Колчин не успел опустить голову. На несколько секунд он ослеп от яркого взрыва. Острый каменный осколок полоснул по лбу, точно над правой бровью, распорол кожу. Колчин застонал, перевалился с живота на спину, звездное небо закружилось перед глазами, сделалось багровым. Падучая звезда прорезала небосклон, но Колчин не увидел звезды. Показалось, он ослеп. Голова загудела, как пожарный колокол во время тревоги. Колчин снова перевалился на живот, он моргал глазами, но ничего не видел. Наконец, догадался стереть кровь рукавом куртки. Из крыши дома уже вырывались высокие оранжевые языки пламени. Серый дым не поднимался к небу, а стелился по земле. Два мужчины один за другим выбрались из разбитого окна. Пригибаясь и петляя, побежали через двор к сенному сараю. Их фигуры отбрасывали длинные ломкие тени. Колчин поднял руку с пистолетом, целя в человека, бегущего первым. Но тут новая пулеметная очередь прошла низко над землей. Колчин, так и не сделав выстрела, успел уткнуться лицом в песок. Услышал свист пуль над головой, чьи-то неразборчивые крики. Кровь снова залила глаза. Теперь Колчин слышал быстрые удаляющиеся шаги, несколько раз пальнул на звук. Затем выщелкнул расстрелянную обойму. Покопался в кармане разгрузочного жилета. За домом слышались одиночные выстрелы, по нападавшим кто-то бил картечью из ружья. Оперативники отвечали короткими автоматными очередями. Наконец, Колчин нашел в кармашке снаряженную обойму, вставил ее в пистолетную рукоятку и передернул затвор.

– Задавайтесь…

На этот раз голос Миратова, прятавшегося за стволом тополя, звучал вяло, без железной нотки. Даже не поймешь, к кому он обращался. Да и сам майор не был уверен, что бандиты примут на столь заманчивое предложение. – Выходите с поднятыми… Сукины дети…

Колчин услышал, как в сарае заработал на высоких оборотах автомобильный двигатель. В следующую секунду торцевая стена, сколоченная из почерневших от времени досок, пошатнулась и рухнула на землю, подняв над двором столб мелкой коричневой пыли. Несколько деревяшек и листовое железо, приколоченные к стене для прочности, разлетелись по двору. Сарай, готовый завалиться на сторону, зашатался, но каким-то чудом устоял. Кусок железного листа, описав в воздухе дугу, врезался в левую руку Колчина, выше локтя. Застонав от боли, Колчин едва не выронил пистолет.

В ту же секунду свет автомобильных фар ударил в лицо. Темно-синяя пяти-дверная «Нива» с усиленным бампером выехала из сарая. Оказавшийся на ее пути Колчин, едва не попал под колеса, успев в последний момент откатиться в сторону. «Нива», не разогнавшись, проехала по телам убитых оперативников. Притормозила перед домом. Еще один человек с пулеметом Калашникова в руках, перешагнул низкий подоконник. Выбрался на двор через пустое окно. Пустил последнюю очередь куда-то в темноту. Это же Хапка, – узнал Колчин. – Уйдет ведь, сука, – прошептал Колчин, язык перестал слушаться. – Уйдет…

Он выставил вперед руку с пистолетом, но прицельно выстрелить мешала кровь, заливавшая глаза. Дважды Колчин пальнул в Хапку и дважды по колесам «Нивы». И промазал. В это мгновение Хапка, освещенный пламенем горящего дома, оказался удобной мишенью. Он бросил пулемет на землю и уже был готов юркнуть в распахнутую заднюю дверь автомобиля. Но не сумел сделать последнего шага. Даже не шага, половины шага. Колчин не услышал выстрела, не понял, кто стрелял, откуда прилетела пуля. Хапка вдруг замер. Обхватил горло двумя ладонями, медленно опустился на колени. Из-под пальцев фонтанчиком брызгала кровь. Видимо, пуля задела сонную артерию. И жить Хапке осталось минуты три-четыре.

Задняя дверца захлопнулась, машина медленно двинулась с места. Протаранила бампером забор. Продольные жерди, прибитые к врытым в землю столбам, поломалась, как спички. Колчин вскочил на ноги, побежал за машиной. На бегу он переложил пару снаряженных пистолетных обойм в брючный карман, расстегнул застежки разгрузочного жилета, бросил его на землю. Развернувшись, «Нива» вырулила на узкую грунтовую дорогу с глубокими колеями, и поехала в низину, поднимая за собой пыльный шлейф. Пуля, пущенная Миратовым вдогонку машине, выбила заднее стекло, разлетевшееся в мелкие осколки. Сунув пистолет под ремень, Колчин через проем в заборе выбежал на улицу, бросился следом за машиной, расстегнул липучки бронежилета. Миратов что-то прокричал утробным срывающимся голосом, но Колчин не разобрал слов. В кустах на другой стороне улицы прятались какие-то люди, в основном мужчины и дети, сбежавшиеся с окрестных дворов поглазеть на стрельбу и пожар. Колчин сбросил с плеч бронежилет, оставшись в светлой рубашке с коротким рукавом. Он видел задние фонари «Нивы», которые медленно удалялись, и, кажется, уже готовы были скрыться из вида. Рука, поврежденная упавшим на нее куском листового железа, болела какой-то странной пульсирующей болью. Пальцы и предплечье, наливались тяжестью и начинали неметь. Колчин наддал. Без бронежилета под горку бежалось легко. Кажется, подметки кроссовок не касаются земли. Но едкая пыль забивалась в бронхи и легкие. Пересохшие губы, потрескались и сочились кровью, в рот набился песок. За своей спиной Колчин слышал автоматные очереди и одиночные ружейные выстрелы. В горящем доме оставался один человек, бросить пушку и поднять лапки он не хотел. Наверное, решил поджариться заживо. В темноте Колчин оступился обо что-то невидимое, о кочку или камень, кубарем полетел на уходящую вниз дорогу. Перевернувшись через голову, снова вскочил на ноги и продолжил эту, казалось бы, безнадежную погоню. Колчин добежал до развалин склада, где оперативники оставили свой транспорт, когда красные фонари «Нивы» уже потерялись в ночи. Молоденький прапорщик Саша Дроздов, оставшийся караулить машины, увидав окровавленное лицо Колчина, заляпанную грязью светлую рубашку, сделал наг назад и поднял ствол автомата. Но в следующую секунду узнал московского гостя.

– Что там? – округлил глаза прапор.

– Ключи, – в ответ пролаял Колчин сиплым и низким, голосом. – Где ключи от «жигуля»?

– В замке зажигания.

Колчин шагнул к машине. – Можно я с вами?

– Подгони микроавтобус наверх, – приказал Колчин. – Прямо к горящему дому. Там есть раненые.

Хотелось выплюнуть набившийся в рот песок, но слюны не было. Полость рта пересохла, как колодец в пустыне.

Колчин распахнул дверцу «пятерки», рухнул на сидение, повернул ключ, включил передачу.

– У вас лицо в крови, – прапорщик наклонился к Колчину. – Вы ранены?

Оставив вопрос без ответа, Колчин выжал педали. Машина сорвалась с места, выскочила на грунтовку. Высоко подпрыгивая на кочках, понеслась по ухабистой кособокой грунтовке. «Жигуль» мчался, не разбирая дороги. Через пару минут в свете фар показалось стоявшее над дорогой облако коричневой пыли, поднятое «Нивой».

* * *

Левая рука тяжелела, не слушалась, пальцы теряли чувствительность. Боль от предплечья поднималась выше. Сломана ли левая рука или кость осталась цела, можно было только догадываться. Колчину приходилось вести машину одной рукой. Он держал руль правой пятерней, время от времени, на полторы секунды, отрывал ладонь от баранки, чтобы переключить передачи. Одной правой машину можно вести, если имеешь такой навык. Но дело осложняла ссадина на лбу. Кровь сочилась, густела, текла по векам и попадала в глаза. В эти мгновения Колчин слеп. Теряя дорогу, он поднимал вверх то правое, то левое плечо, стирал кровавые подтеки. Пару раз машина съезжала в канавы, левым крылом сбивала штакетник деревянных заборов, снова выскакивала на дорогу. Вслед «Жигулям» лаяли испуганные собаки, из домов выскакивали люди, стараясь понять, что происходит. Кто-то из домовладельцев пальнул в воздух из охотничьего ружья. Колчин не слышал ни криков, ни собачьего лая, ни выстрелов, только свист ветра. Он потерял счет времени и километрам. Машина мчалась по темной ночной дороге, где на обочинах не встретишь не единого фонаря. На крутых поворотах Колчин, стараясь не выпустить скользкий непослушный руль, изо всех сил, до острой боли, сжимал кисть руки так, что белели костяшки пальцев, а предплечье сводила судорога. Он не жалел ни себя, ни машину, подвеска которой жалобно скрипела и, кажется, готова была развалиться в любую секунду. Задние фонари «Нивы» мелькнули далеко впереди и снова исчезли. Не сбавив хода, «Жигули» Колчина выскочили с грунтовки на асфальтовую дорогу, такую же темную и ухабистую. «Жигуль» повело юзом, заскрипели покрышки. Казалось, машина перевернется, встанет на уши. Колчин сумел вывернуть руль в тот момент, когда зад машины развернулся, погасив инерцию движения вперед. Выровняв машину, утопил педаль газа, дорога снова рванулась под колеса. Через пару минут огни Махачкалы остались далеко позади. Дорога то взлетала на склоны пологих холмов, то спускалась вниз, то снова поднималась вверх. И тогда можно было увидеть черное ровное, как бильярдный стол, пространство моря, уходящее к невидимому горизонту. К морю спускался высокий песчаный откос, заросший колючкой и жухлой сгоревший под солнцем травой. С правой стороны звездное небо подпирали холмы, похожие на огромных черепах. Встречных машин не попадалось, Колчин видел впереди на трассе два красных фонаря «Нивы», расстояние между автомобилями сокращалось. – Все, ты мой, – прохрипел Колчин.

Мысленно он поправил себя: сейчас главное не слететь с трассы в обрыв. А вероятность велика. Кровь из раны никак не останавливалась, снова набегала на глаза. Колчин, не мог оторвать взгляд от дороги, чтобы стереть кровь плечом. Он часто смаргивал веками. Но это помогало. Глаза слезились, контуры темной дороги раздваивались, меняли цвет, расплывались.

– Ты мой…

Сухой, облепленный песком язык едва ворочался. Он распух и вываливался изо рта. Сейчас Колчин отдал бы любые деньги за глоток паршивой соленой воды с тошнотворным травяным привкусом. Но полупустая фляжка осталась в разгрузочном жилете. Сжимая челюсти и щуря глаза, Колчин жал на газ. Слабый мотор «Нивы» захлебывался. Расстояние между машинами сокращалось.

Глава вторая

Пригород Махачкалы. 22 июля.

Отлежавшись за стволом тополя, справившись с головокружением, майор Миратов решил действовать. Сейчас он жалел, что не разрешил сотрудникам взять на задания рации. Эти переговорные устройства, произведенные где-то в Южной Азии, были ненадежны, выходили из строя от легкого удара. Но, главное, во время работы издавали тонкий далеко слышный свист и шипение, какое издает брошенное на раскаленную сковороду мороженое сало. Эти звуки могли обнаружить оперативников во время боевого задания, и тому уже имелся печальный опыт. Перед началом операции сговорились атаковать дом по свистку Миратова, по задумке майора на все дело должно уйти полторы-две минуты. На кой черт связь? Об осложнениях в деле Миратов как-то не подумал. …С задней стороны хибары слышались короткие автоматные очереди и беспорядочная ружейная пальба. Значит, сопротивление бандитов не было сломлено. На что рассчитывают те, кто держат оборону? Ведь через десять-двадцать минут, рухнут стропила, обвалится крыша. И хана. Никогда не поймешь, что на уме у отморозков. Миратов даже не представлял, какие потери понесли оперативники, кого из бандитов удалось завалить, а кто ушел. По всем прикидкам, в доме должен оставаться только один человек. Впрочем, кто знает, столько их там…

Майор привстал, выбрался из-за своего укрытия. Вжимаясь в рыхлую песчаную землю, он медленно дополз до виноградных посадок. Дышалось тяжело. Стелившийся по земле дым разъедал глаза. Но отсюда, с ближней позиции, дом стал виден во всех деталях. Стены из необожженного кирпича, посеченные пулями, огонь не тронул, но крыша уже принялась ярким пламенем, полыхал дощатый навес над крыльцом. Из окон тянулась удушливая гарь, будто там, в помещении, полыхали резиновые покрышки. На дворе неподвижно лежали три оперативника, погибшие в первую минуту штурма. У крыльца, разбросав руки по сторонам, одетый в синие шорты и светлую майку, по пояс залитую кровью, лежал человек. На шее черная дыра раны, запекшаяся кровь на лице, глаза открыты и смотрят на Муратова с немой беспощадной злобой. Без труда майор узнал Темира Хапалаева. Этот готов. А жаль…

Миратов раздвинул ладонями виноградную лозу, он хотел подползти ближе к дому. Двинул вперед правый локоть, но тут заметил какое-то движение в темном дымном окне, успел вжаться в землю. Грянул ружейный выстрел. За ним второй. Картечь сорвала листья, выдернула из земли корни растений. Теплый сок из зеленой виноградной грозди брызнул на лоб Миратова. Он решил – кровь. Но на этот раз обошлось. Майор неподвижно лежал на земле, боясь обнаружить свое присутствие. Услышав за спиной тихий шорох, чуть не вздрогнул. К нему подползал прапорщик Саша Дроздов, оставленный у старого склада сторожить машины. В отсветах пламени чумазая физиономия Дроздова сделалась красно-багровой, как у черта.

– Какого хрена ты здесь, – майор не договорил, закашлялся от дыма. – Почему покинул пост?

Дроздов ладонью он размазал по лицу грязь. – Тот майор Колчин, что из Москвы прибыл, он приказал подогнать сюда микроавтобус. Возможно, есть раненые. – Вижу только трупы, – прошептал Миратов. – А где сам Колчин?

– Он погнался на «Жигулях» за той синей «Нивой». Кажется, Колчин серьезно ранен.

Миратов плюнул от досады. Ну вот, теперь отвечай еще за этого подраненного московского гуся. Сидел бы в своем кабинете, нет, принесла нелегкая сюда. Да еще полез под пули. И вот теперь пострадал. Когда днем Миратов спросил Колчина, с какой это стати майор, а не какой-нибудь прапорщик, должен доставить в Москву опасного преступника Хапку, Колчин отшутился. Мол, я сам напросился к вам в Дагестан слетать. В столице засиделся, захотелось пыль с ушей сдуть. – Говоришь тяжелое у него ранение? – переспросил майор.

– Всю лицо в крови, – кивнул Дроздов. – И левая рука висит, как плеть.

– Целься в правое окно, – приказал майор.

Миратов вытащил пистолет, поймал в прорезь прицела левое окно и стал ждать. Затихли автоматные очереди с другой стороны дома. Сделалось совсем тихо, только потрескивали горящие доски, лопался саманный кирпич. Миратов не торопился, решив, что этого бандита живым уже не взять. Человеку, если он останется в доме, осталось жить не больше пяти минут.

* * *

– Эй, вы…

Хриплый мужской голос доносился из огня и дыма.

– Слышите меня? Я сдаюсь. Не стреляйте. Пожалуйста…

Миратов облегченно вздохнул.

– Слышим тебя, – крикнул майор в ответ. – Бросай свою пушку через окно. На землю бросай. Подними руки. И выходи. Живее.

– Вы не будете стрелять? – задребезжал голос.

– Не будем. Выходи с поднятыми руками.

Слезящимися глазами Миратов наблюдал за окнами. Вот из дыма вылетело и упало на песок охотничье ружье с двумя вертикальными стволами и прикладом из натурального ореха. В дыму возникло какое-то движение. Человек перебросил одну ногу через подоконник, цепляясь руками за раму, выбросил вперед вторую ногу. Наконец, ступив на землю, сделал вперед несколько шагов, остановился, поднял руки над головой. На человеке был надет пиджак, брюки из толстой шерсти. На голову и шею намотаны два увлажненных полотенца. На носу сидели пластмассовые очки с резиновым уплотнителем по краям. Такие очки не давали дыму попадать в глаза. Одежда дымилась.

Миратов не поднялся с земли.

– Сбрасывай пиджак. И тряпки с лица, – крикнул он.

Человек развязал и бросил на землю полотенца, снял очки, скинул пиджак. Под пиджаком оказались патронташи, перехватывающие грудь крест на крест. На поясе третий патронташ. Мужчина был славянином лет сорока – сорока пяти. Довольно мускулистый, русоволосый с вытянутым очень бледным лицом и грустными глазами. Ясно, есть от чего загрустить.

Мокрые полотенца, защитные очки и вода, которой он поливал себя при удобном случае, позволили продержаться так долго в горящем доме. Но дыма человек наглотался основательно. Его шатало из стороны в сторону, казалось, легкий порыв ветра мог свалить его с ног. – Не могу. Плохо…

Мужчина опустил руки, прижал ладони к животу, сведенному судорогой. Колени подломились. Человек встал на колени, уперся ладонями в землю, широко распахнул рот, из которого потекла темная струйка блевотины. Он стоял на карачках и блевал добрых пять минут, пока, наконец, справился со слабостью, и снова поднялся на ноги.

Миратов встал с земли, выставил вперед пистолет. Велел человеку приблизиться медленными шагами. Затем приказал вытянуть вперед руки, сомкнуть запястья. Дроздов заковал мужчину в браслеты. Затем побежал к дому, чтобы оттащить тела убитых оперативников подальше от огня. – Есть на дворе еще кто? – Миратов направил ствол пистолета на живот незнакомца.

– Я один, – мужчина прижал к груди скованные браслетами руки. – Клянусь. Меня бросили… Я остался один. Будь они прокляты.

– Как тебя зовут?

– Витя. Виктор Андреевич Анисимов.

– Почему сразу не сдался?

– Я боялся. Они предупредили меня, что пленных здесь не берут. Кончают на месте. Прости, господи.

Решив отложить допрос до лучших времен, Миратов стал разглядывать патронташи задержанного. Гнезда под патроны оказались пустыми. Все до единого. Анисимов, если он действительно Анисимов, сдался только после того, как расстрелял последний патрон. Майор оглянулся на дом. Стропила затрещали и рухнули вниз. Крыша обвалилась. В черное небо взлетел огненный столб и густой сноп искр. Да, теперь вопросы о том, кто еще мог быть в доме, не имеют смысла. Возможно, на пепелище найдется один или два обгорелых трупа. Сунув два пальца в рот, Миратов свистнул три раза. Сигнал к тому, что дело закончено.

* * *

«Жигули» медленно, нагоняли «Ниву». Сейчас, в азарте погони, Колчин чувствовал себя бодрым и здоровым. Рассечение на лбу схватилось тонкой корочкой, кровь запеклась, а рана быстро подсыхала. Но левая рука по-прежнему не слушалась, пальцы немели, предплечье от кисти руки до локтя налилось чернотой и опухло. Когда расстояние между автомобилями сократилось до пятидесяти метров, впереди показался знак крутого поворота. И тут же откуда-то из ночной темноты навстречу выскочил туристический «Икарус» с погашенными огнями. Человек, сидевший за рулем автобуса, выпил лишнего на свадьбе дальнего родственника и теперь возвращался домой, удивляясь тому, что дорога, широкая утром, к вечеру почему-то сделалась совсем узкой. Автобус, набрал предельную скорость и выписывал на двухрядном шоссе кренделя. То вилял от обочины к обочине, то мчался точно посередине разделительной полосы. Водитель «Нивы» заметил опасность раньше Колчина, успел совершить маневр, съехать правыми колесами на обочину и дать по газам. Не снижая скорости, «Нива» проскочила в сантиметре от «Икаруса». Колчин принял вправо. Действуя одной рукой, сумел переключиться на низшую передачу. Трижды нажал и опустил педаль тормоза, не выжав сцепления, при включенной передаче. Тонко взвизгнули тормоза, машина вылетела на самый край обочины. «Жигули» остановились, подняв тучу песка и пыли. Автобус, не затормозив, пронесся мимо, едва не чирикнул своим боком по заднему бамперу «Жигулей». Сама смерть пролетела где-то рядом и исчезла в ночи. – Сволочь… Что б тебя размазало…

Колчин ударил по газам, разогнался, стараясь аккуратно вписаться в поворот и не снизить скорости. Когда на повороте «Жигули» стало заносить, он не утопил педаль тормоза, а лишь слегка сбросил газ. И удержался на трассе. Дальше шоссе пошло по прямой. Слева, как и прежде, к обрезу моря спускался песчаный откос. Справа поднимались пологие холмы в порослях дикой колючки и желтой полыни. Стрелка спидометра полезла вверх. Задние фонари «Нивы» приближались. Через пару минут Колчин сократил расстояние до тридцати метров. Заднее стекло «Нива» потеряла еще там, на выезде со двора. И сейчас Колчин хорошо видел, что пассажир «Нивы», занимавший переднее место, перелез на заднее сидение. Дистанция двадцать метров… Пятнадцать, десять… Человек на заднем сидении поднял ствол, обхватив рукоятку пистолета двумя руками. Раздался сухой выстрел, сверкнуло пламя. Пуля попала в левую стойку.

За поясным ремнем Колчина пистолет. Но что толку в пушке, если одна рука на руле, а вторая не действует.

Грохнул следующий выстрел, еще один. По пробитому пулями лобовому стеклу пошли трещины. Разлетелись мелкие стекляшки, царапнувшие подбородок. Здоровой рукой Колчин намертво вцепился в руль, сохраняя направление движения и скорость. Согнул корпус вправо, нырнув под приборный щиток. Когда выпрямился, один за другим ударили еще два выстрела. Обе пули пробили радиатор. Над капотом поплыл прозрачный пар. Колчин успел подумать, что на тачке с расстрелянным радиатором далеко не уедешь. Впрочем, далеко ехать и не требуется. Все решится в течение одной, от силы двух минут. Лишь бы не попалась встречная машина…

Колчин видел, как стрелок неторопливо целится ему в голову из своей пушки. Лоб покрылся мелкими каплями пота. Машины разделяют жалких три метра, но дорога плохая, тряская. Тут и с метра попробуй попади. Два выстрела. Пули пробили лобовое стекло чуть правее Колчина, на уровне его груди. На этот раз он не успел нырнуть за приборный щиток. Колчин подумал, что «Нива» тяжелее «пятерки», но сейчас это обстоятельство не имеет решающего значения. Надо вспомнить о другом: вытолкнуть машину с дороги на скорости свыше шестидесяти километров смертельно опасный фокус. А на спидометре сто двадцать. Колчин набрал в легкие воздуха. Он сказал себе: пора. Прижал к полу педаль акселератора, обошел «Ниву» справа. Притормозил, сбросив скорость до пятидесяти. «Нива» тоже притормозила, затем немного прибавила газу. Машины пошли вровень. Расстояние от борта до борта сократилось с метра до двадцати сантиметров. Человек на заднем сидении готовился сделать решающий последний выстрел в висок Колчина. Мужчина по-прежнему держал пистолет двумя руками, щуря левый глаз. Он не спешил с выстрелом, чувствуя, что на этот раз вряд ли промажет. «Нива» сантиметр за сантиметром обходила «пятерку», голова Колчина попала в прорезь пистолетного прицела. Еще секунда, и все кончится. В это мгновение заднее колесо «Нивы» оказалось чуть впереди переднего бампера «пятерки». – Ну, суки, получите, – заорал Колчин.

Он дал полный газ. Машина рванулась вперед. Колчин слегка повернул руль. По дуге направил правый угол «пятерки» в наиболее уязвимое место: между задней дверцей и бампером «Нивы». Грохнул запоздалый выстрел, пуля ушла в никуда. Удар. «Пятерку» тряхнуло, по стеклу поползли свежие трещины. Колчин не поддался соблазну сбросить газ. И тем удержал машину на дороге. Краем глаза он заметил, как «Нива» слетела с шоссе, показав задний мост. Развернулась в полете и боком полетела вниз по склону холма. Перевернулась на крышу, снова встала на колеса, и снова на крышу… Колчин проскочил по шоссе еще метров сто и только тогда резко затормозил, дал задний ход. Остановил «пятерку» в том месте, где «Нива» слетела с трассы. Вылез из машины, хлопнул дверцей и в первый раз ощупал больную руку. Кажется, кости целы. Но пальцы распухли, едва шевелятся, предплечье сделалось дубовом от отека. Правой рукой он вытащил из-под ремня пистолет, шагнул к самому краю шоссе и глянул вниз. Песчаный склон спускался к морю и терялся в кромешной темноте, где-то далеко внизу шумел прибой. У берега смутно угадывалась пенная неровная полоса волн. А дальше мрак. Не виден даже горизонт, та черта, где море сходилось с небом. Колчин замер на месте. Прислушался, наклонившись, выставил ухо вперед. Показалось, где-то под песчаным откосом сухо щелкнули пистолетные выстрелы. Или почудилось? Может, дувший с моря ветер обломил на дереве сухие ветки. Ставя ноги елочкой, он стал медленно спускаться вниз.

* * *

Через десять минут майор Миратов сделал все, что положено делать в подобных ситуациях. По рации, установленной в микроавтобусе, вызвал «скорую помощь» и пожарных. Из оставшихся бойцов поставил оцепление по периметру огорода, чтобы собравшиеся на улице зеваки не подходили близко к догорающему дому. В перестрелке отряд Миратова потерял трех убитых, еще два бойца были ранены. Одному ружейная картечь посекла икроножные мышцы. У другого бойца картечины раздробили плечевой сустав. Раненых кое-как перевязали, положили на брезент и отнесли к дороге. Все время, пока Миратов расставлял людей, возился с раненым и, ругаясь по-черному, отгонял зевак, задержанный Анисимов стоял посередине двора. От слабости он покачивался, подносил скованные браслетами руки к лицу и вытирал со щек крупные прозрачные слезы. Рядом с задержанным топтался прапорщик Дроздов.

– Позовите майора, – попросил Анисимов слабым придушенным голосом. – Я хочу показать что-то важное. Там, в дальнем сарае, они прятали какие-то важные документы. Паспорта, карты местности. Я знаю, где тайник.

– Тайник? – переспросил прапорщик.

Дроздов крикнул майора. Миратов подошел к Анисимову, выслушал его сбивчивый рассказ о документах и тайнике. – Ну, пошли, показывай, – Миратов подтолкнул Анисимова ладонью в спину. Миратов крикнул еще двух бойцов из оцепления. Чем черт не шутит, где-то в темных углах мог прятаться сообщник Анисимова. Впятером они прошли в дальний конец двора. Здесь углом под одной крышей стояли три дровяные сарая, каждый сарай имел отдельную дверь. Замков на дверях нет, только деревянные завертки. Анисимов остановился, поднял руки, показав пальцем на средний угловой сарай. – Вот здесь, – сказал он. – У дальней стены ящик с луком. Надо его переставить, копнуть на штык саперной лопатки. В песке пакет с документами.

– Ты ничего не путаешь? – спросил Миратов. – Может, хочешь что-то добавить? Может, ты чего-то не договорил?

Анисимов отрицательно помотал головой, шмыгнул носом, сглотнул слюну. Он готов был разрыдаться в голос.

– Господи, – неожиданно Анисимов прижал руки к сердцу и всхлипнул. – Я проклинаю тот день. Ну, когда связался с этими людьми. Они подонки, убийцы. Это все от нищеты. У меня четверо детей. Их надо кормить. Иной раз у нас на кусок хлеба не хватало. У моей жены болезнь крови. Все ради них. Ради детей. Мне пообещали большие деньги…

Майор не ответил. Всхлипывая, Анисимов заглянул в глаза Миратову.

– Скажите, а мне будет какое-то послабление? – спросил он. – Я согласен помогать следствию. Я на все согласен. Мне сбросят за такое дело хоть пару лет? Хоть сколько…

– Ты еще поторгуйся, – усмехнулся майор. Ушибленная голова Миратова гудела, боль перемещалась от виска к затылку и обратно. – И нос вытри. Хватит тут помойку разводить.

– У вас дети есть? – спросил Анисимов.

Миратов не ответил. Сейчас только этих соплей не хватало. Дети…

* * *

Дроздов, не дожидаясь команды, сделал шаг вперед, к двери, повернул завертку. Он уже хотел потянуть на себя железную ручку, изъеденную ржавчиной. Но Миратов опередил это движение, шагнул к прапорщику, тронул его за плечо.

– Нет, – сказал Миратов. – Нет, я сказал. Не торопись.

Дроздов посмотрел на майора, сморгнул. Но приказ выполнил. Отступил на шаг от двери.

Анисимов потупил глаза, вытер набежавшую слезу. Миратов, прищурившись, посмотрел в лицо задержанного, что-то решил для себя, дал команду всем бойцам отступить на прежнюю позицию, к дальнему забору, захватив с собой Анисимова. Оставшись один, Миратов достал из-за пояса фонарик, его длинной ручкой разбил оконное стекло. Подставив пустой пластиковый ящик из-под бутылок, встал на него ногами, посветил в темное нутро сарая. Световое пятно фонаря выхватило из темноты наваленные возле стен деревянные ящики, низкую поленицу дров, бесформенную кучу истлевших от времени тряпок. Вон он у стены, тот ящик с луком.

Ухватившись руками за наличник, майор залез через окно в сарай. Застыв на месте, стал светить фонарем себе под ноги, вдоль стен, по углам. В двух метрах от двери стоял красный пятидесятилитровой баллон с газом. Сюда, на далекую окраину магистральный газ не провели, жители покупают привозные баллоны. Справа и слева газовый баллон подпирали поставленные на попа двадцати килограммовые ящики с металлическими болтами. Упаковка на ящиках фабричная. Странное соседство. Миратов сделал два осторожных шага вперед, остановился, посветил фонариком. Свет был слабым, батарейки подсели. Миратов замер на месте, сердце забилось часто и тяжело. Ошибиться он не мог. К горловине баллона широкой клейкой лентой были прикручены две гранаты Ф-1. К кольцам обеих гранат привязана тонкая, едва заметная в свете фонарика рыболовная леска. Другой конец лески обвязан вокруг дверной ручки. Впав в оцепенение, Миратов рассматривал литой корпус ближней гранаты с продольными и поперечными полосками на поверхности. Он решил, что нужно немедленно выбраться из сарая тем же маршрутом, через окно, и вызвать саперов. Но не тронулся с места. Подумал, что каждая такая граната имеет радиус поражения осколками в двести метров и вес разрывного заряда шестьдесят грамм. Если леска слегка натянется, предохранительные кольца выскочат из гнезд, гранаты рванут. Тогда дверь взрывной волной сорвет с петель, осколки достанут стоящих в оцеплении бойцов и плотную толпу мирных зевак, которых продолжает прибывать с каждой минутой. От разрывов гранат сдетонирует газовый баллон, металлические болты разлетятся по округе, сметая все живое на пути. Ясное дело: трупы придется считать не единицами, дюжинами. Миратов отступил назад, поставил фонарь на подоконник так, чтобы свет падал на горловину баллона и гранаты. Он расстегнул нагрудный карман куртки, запустил внутрь кармана пальцы. Нож для такого дела не годился. От прикосновения не слишком острого клинка двойная леска может сильно натянуться. А вот лезвие бритвы – самый подходящий инструмент. В правом кармане лезвия не оказалось. В эту минуту Миратов исходил потом и думал, что завертка двери с внешней стороны осталась открытой. Если вдруг с моря налетит резкий порыв ветер, дверь распахнется. И тогда…

– Только не суетись, – прошептал майор. – Не дергайся…

Миратов расстегнул левую пуговицы куртки, влажными от волнения пальцами нащупал бритву на дне кармана. Снял губами вощеную бумажку. Шагнув вперед, наклонился над баллоном. Придержал леску левой рукой. Чиркнул по ней бритвой, перерезав сначала одну, затем другую нитку. Разогнулся и вытер пот рукавом куртки. В следующую минуту Миратов освободил гранаты от клейкой ленты, вывинтил запалы и сунул их в карман.

Он вышел на двор через дверь. Прислонился плечом к стене сарая и стал бездумно наблюдать, как догорает саманная хибара. Вытащил пачку сигарет, прикурил, заметив, как сильно дрожат пальцы. А ведь он, Миратов, едва не доверился Анисимову, едва не купился на его слезы и рассказ о больной жене и детях. Чуть не поверил в существование мифического тайника с документами под ящиком лука. Майор ФСБ, пятый десяток разменял, он тертый перетертый мужик… И вдруг такая наивность.

Миратов выплюнул окурок. Прошагал через двор. Анисимов, опустив голову, стоял у забора и носком ботинка ковырял песок. Когда майор приблизился на расстояние двух шагов, Анисимов поднял глаза, глянул на Миратова и криво усмехнулся, оскалив ровные белые зубы.

– Ну что, Витя? – хриплым шепотом спросил Миратов. – Где твои важные документы?

Размахнулся и съездил Анисимова кулаком в ухо. С трудом державшийся на ногах, угоревший от дыма Анисимов легко повалился на землю, подняв пыль.

– Тайник, говоришь? Дети у тебя? Жена больная, говоришь?

Миратов ударил задержанного ногой, целя носком ботинка под нижнюю челюсть. Но Анисимов успел закрыть горло и лицо предплечьями, скованными наручниками. Миратов сплюнул. Он почувствовал, что не осталось сил даже набить морду этому отбросу, ни на одно лишнее движение не осталось сил. – Ладно, тащите падаль в машину. Дальше с моих глаз. Иначе я его пристрелю. Где-то совсем близко завыла сирена скорой помощи. Голубым глазом блеснул проблесковый маячок.

* * *

Колчин медленно спускался вниз по песчаному откосу, ориентируясь по глубоким следам, оставленным «Нивой». Видимо, машина переворачивалась, вставала на колеса и снова валилась на бок и продолжала движение вниз. Колчин уже преодолел метров двадцать, но конца спуску все не было. Луна спряталась за серые облака. Песок под ногами осыпался. Когда подметки не находили твердой опоры, Колчин падал на бок, замирал и прислушивался. Но никаких новых звуков не было. Только монотонный шум прибоя сделался ближе, где-то вдалеке, на склонах холмов, застрекотали цикады, а ветер, дувший с моря, едва слышно шуршал песком и стеблями высохших диких цветов. Еще Колчин слышал, как наверху по трассе проехали два автомобиля, судя по звукам двигателей, легковушки. Одна машина прошла в сторону Махачкалы, другая в обратном направлении. Путешествие к подножью склона затруднялось тем, что в правой руке Колчин сжимал рукоятку пистолета, а левая свободная рука отказывалась работать. Упав в очередной раз, Колчин напоролся плечом на куст колючки, больно уколол плечо. Оставив на ветке вырванный из рубашки клок ткани, он едва подавил стон. Кричать и стонать нельзя. Люди, находившиеся в машине, могли отделаться лишь легкими травмами. Возможно, они уже пришли в чувство и теперь готовятся выстрелить на звук, положить Колчина здесь, на склоне. Наконец, глаза, уже привыкшие к темноте, различили внизу темный абрис машины. Колчин решил не торопиться. Он лег на левый бок, прицелился в «Ниву», положив кисть на бедро, чтобы рука не дрогнула. Он ждал минут семь, надеясь, что его противники каким-то образом выдадут свое присутствие. Но не заметил никакого движения ни вокруг автомобиля, ни в салоне. Сунув пистолет под ремень, стал спускаться к «Ниве». Чтобы не упасть, он хватался рукой за кусты полыни, выдергивал из песка длинные травяные корни. Очутившись на ровном месте, снова вытащил пистолет. «Нива» стояла на четырех колесах, глубоко зарывшись в песок разбитым передком. Здесь, рядом с морем, было светлее, чем на шоссе. Луна нехотя выползла из-за туч, ее свет, отраженный светло желтым песком, мог сослужить Колчину недобрую службу. На открытом месте, он стал хорошей мишенью. Но долго раздумывать, взвешивая свои шансы, не осталось времени. Колчин приблизился к машине на расстояние шага, рванул на себя водительскую дверцу. В первую секунду показалось, что салон пуст. Колчин распахнул заднюю дверцу, нагнулся вперед. В салоне пахло бензином и свежей кровью. Вдоль сиденья, ногами к Колчину неподвижно лежал человек в светлых брюках и желтой рубашке. Левая штанина от начала бедра и ниже пропитана темно бурой жидкостью. Колчин ощупал ногу, из-под брючной ткани выпирала сломанная, вылезшая из-под кожи бедренная кость. Ботинки полоны крови. Колчин, поставив колено на сиденье, пролез в салон, заглянул в лицо мужчины. Кавказец, на вид лет тридцать. Темные на выкате глаза открыты. Каштановые вьющиеся волосы слиплись, повисли жалкими сосульками, из полуоткрытого рта вылез черный язык. Над правой бровью входное пулевое отверстие. Следов пороховых ожогов нет. Второе входное отверстие на правой верхней челюсти. Человеку дважды выстрелили в голову с близкого расстояния. Видимо, пули вышли из затылка, спинка сиденья забрызгана мозговыми сгустками. Картина ясна: когда машина оказалась внизу, водитель увидел, моторный отсек разбит, у его напарника сломано бедро, значит, идти он не сможет. Тащить искалеченного человека на себе не имело смысла. И оставлять нельзя. Водила, долго не раздумывая, кончил дело двумя выстрелами в лицо. Видимо, расстрел произошел так неожиданно, что кавказец не успел защититься, на резиновом коврике в лужице крови валялся пистолет «ТТ».

Колчин выбрался из салона, вытер кровавые ладони о брюки. С того момента, как «Нива» слетела с дороги и оказалась под склоном, прошло минут тридцать. Здоровый сильный человек за это время прошагает километр, не больше. Идти тяжело, ноги по щиколотку вязнут в песке. Но в какую сторону двинул беглец? Ночью без служебной собаки эту головоломку не решить. А широкая полоса пляжа затоптана сотнями человеческих ног. Остается одно: срочно вызывать оперативников ФСБ и милицию, перекрывать район. На это уйдет время. Возможно, часа два. В худшем случае, опера появятся здесь только к рассвету. Выставят посты вдоль береговой линии, перекроют дорогу, прочешут песчаные холмы. Но в эту широкую сеть пуганая опытная рыбка вряд ли угодит. И все-таки надо попробовать…

Колчин вздохнул и начал трудный подъем на склон холма. Выбравшись на дорогу, он долго топтался на обочине, ожидая машину. Когда вдалеке показались светящиеся фары, встал посередине дороги, раздвинул в стороны руки. Молодой водитель, взявший за правило не брать ночных попутчиков, возвращался в Махачкалу. Он издалека заметил человека на дороге, «Жигули» на обочине. Подъехав ближе, парень испугался чуть не до обморока. Лицо незнакомца, разорванная светлая рубашка и штаны были густо заляпаны кровью. Из-под брючного ремня торчала рукоятка пистолета.

Водитель посигналил длинным гудком, но человек не ушел с дороги, даже не попятился. Объехать чужака не было возможности, мешала «пятерка». Водитель ударил по тормозам, «Волга» остановилась. Колчин, оставаясь стоять на месте, вытащил из заднего кармана удостоверение, развернул красную книжечку и выставил вперед руку. Водитель должен прочитать то, что написано на трехцветной бумаге.

– Я майор госбезопасности Валерий Колчин. Мне нужна помощь.

Он закрыл книжечку, подошел к водительской дверце, наклонился.

– Остановишься у ближайшего поста дорожно-постовой службы, скажешь старшему офицеру, чтобы немедленно связался с городским управлением ФСБ. С майором Миратовым. Скажешь, что Колчин здесь, на дороге. Они знают, что делать. Как тебя зовут?

– Темир Шураев.

– Добро. Езжай, Темир.

Глава третья

Махачкала. 23 июля.

Четырнадцать часов задержанный Виктор Анисимов провел в подвале одного из частных домов, расположенном в пригороде Махачкалы. Обнесенный глухим трехметровым забором особняк с обширными подвальными помещениями был оформлен на одного из ответственных работников городской администрации. На самом деле дом, надворные постройки и участок земли площадью в полтора гектара находился на балансе ФСБ. Эту точку время от времени использовали для встреч с нелегальными осведомителями и для ночных допросов. До позднего вечера Анисимова продержали в похожей на гроб душной клетушке с бетонными стенами, куда извне не проникало никаких, даже самых слабых, звуков. Здесь не было ни вентиляции, ни окошка под потолком. Из остановки – унитаз, покрытый коркой засохшего дерьма, табурет, крепко привинченный к полу. Еще железный столик, приваренный к стене, и, наконец, голая деревянная койка. Такая узкая и короткая, что на ней не смог бы вытянутся не то что взрослый мужчина, но юноша, который не вышел ростом. Духота стояла непереносимая. В камере было темно, однако на глаза Анисимову надели черную повязку, чтобы он потерял счет времени, выпал из действительности.

Анисимов не понимал, что процедура дознания, уже запущена. Цель мероприятий, предваряющих допрос, довести задержанного до края психологической выносливости. Чтобы затем, в ходе очной беседы, доломать его окончательно. Наручники и повязку сняли, когда в шесть вечера в камеру принесли то ли обед, то ли ужин. Пластмассовую миску, полную плова с морковью и бараниной, и приятный на вкус лимонный напиток. Над дверью зажгли тусклую лампочку, забранную железной сеткой, положили перед Анисимовым ложку. Плов оказался вполне съедобной. Анисимов поел с аппетитом, вылизал миску хлебным мякишем. Миску с ложкой унесли, свет не выключили, но Анисимова снова заковали в наручники. Через пять минут он почувствовал себя скверно. Контролер, наблюдавший за Анисимовым через глазок в двери, видел, что тот неподвижно сидел на табурете, поставив локти на стол, обхватив лицо руками. Из груди рвались то ли слабые всхлипы, то ли стоны боли. В лимонный напиток и плов подмешали химический препарат, смесь люминала с лофофорой, вызывающий у человека приступ безотчетного животного страха, чувства физического бессилия и незащищенности. Еще через десять минут Анисимов вскочил с табурета и стал стучаться в металлическую дверь кулаками, выкрикивая бессвязные ругательства.

– Откройте, выпустите меня, – на губах Анисимова выступила серая пена. – Откройте, говорю… Твари… Сволочи… Вы меня убиваете.

Но никто не пришел на помощь. За дверь стояла гробовая тишина, будто люди покинули эти мрачные казематы, чтобы никогда сюда не возвращаться. Отбив кулаки, Анисимов сел на пол, согнул спину, засунул голову между коленей и надолго застыл в этой неудобной позе. Через минуту лязгнула задвижка с обратной стороны двери, повернулся ключ в замочной скважине. В камеру вошел врач Луков, кадровый сотрудник ФСБ, пожилой мужчина с бритой наголо головой и костяным лицом, на котором не отражались человеческие эмоции. Луков был одет в медицинский халат, на хрящеватом носу сидели круглые очки в металлической оправе, в руке врач держал акушерский саквояж. Врач погладил Анисимова по голове, пересадил на койку, пробормотал какие-то успокаивающие банальные слова. Затем измерил давление, послушал через трубочку легкие Анисимова, уловив в них характерные хрипы курильщика.

– Мне кажется, что я умираю, – пожаловался арестант. – Мне совсем хреново… Скажите этим тварям, чтобы сняли с меня наручники.

– Наручники? – глаза врача налились слезами. – Батенька, это не в моей власти. Я только доктор.

– Пусть меня переведут из этого бетонного гроба хоть куда. Я здесь задыхаюсь…

– Потерпите, батенька.

– Сколько сейчас времени?

– У меня нет часов.

– Я подыхаю…

– Ничего, батенька, сейчас я помогу вам.

Анисимов, терпеливо выслушал все жалобы, сочувственно покачал головой, склонив ее на сторону. Сам облик врача, его доверительная манера общения, умная шишковатая голова, обращение «батенька», внушали пациенту что-то похожее на доверие.

– М-да, батенька, мотор у вас шалит, – вздохнув, сказал Луков. – Жалеть себя надо. Вытяните руки, я сделаю укол, чтобы поддержать сердце. Поработайте пальчиками правой руки.

Луков расстегнул саквояж, достал большой шприц, уже наполненный бесцветной жидкостью.

– Это физраствор с добавлением валокордина и группы витаминов, – пояснил врач. – Сейчас все будет хорошо.

На самом деле шприц был наполнен миорелаксантом дитилина, веществом, которое применяют при усыплении бродячих собак. Луков ввел иголку во вздувшуюся вену на локтевом суставе. Спрятал пустой шприц в саквояж, попрощался и поспешно вышел из камеры. Лязгнула задвижка. Анисимов пересел на табурет. Показалось, после укола стало немного легче. Но состояние облегчения продлилось лишь несколько коротких секунд. Анисимов неожиданно испытал онемение мышц, быстро поднимавшееся от бедер к груди. Сердце забилось редкими тяжелыми толчками, руки повисли, ноги сделались ватными, сами собой вытянулись во всю длину. Воздух перестал поступать в легкие, лицо посинело. Анисимов захрипел, он готов был разорвать глотку ногтями, чтобы глотнуть воздуха, но не мог пошевелить конечностями. Анисимов наклонился к койке, но не дотянулся, грохнулся на пол, в кровь разбил нос. Руки и ноги не слушались его. Но голова оставалась ясной, трезвой, взгляд чистым. Анисимову казалось, что он угодил под тридцати тонный каток, который тонким слоем размазывает его тело по бетонному полу. Удары сердца становились все слабее и реже.

Луков, стоя с другой стороны двери, через глазок наблюдал за мучениями задержанного. Врач повернулся к стоящему за спиной контролеру.

– Еще минут пять-шесть он подергается, а потом начнет дышать и двигаться, – сказал Луков. – Сразу врубайте свет и музыку.

Луков повернулся и пошел вдоль по узкому коридору.

Действительно, через пять минут Анисимов почувствовал, что он вылез с того света, жизнь медленно, капля за каплей, возвращается в тело. Но страх смерти, животный ужас засели в сердце, как гвозди. И тут из динамиков, вмонтированных в стены, грянула музыка. Даже не музыка, бессмысленный набор звуков, напоминающий гортанное пение казахского пастуха. Из десятка мощных ламп, спрятанных под потолком за решетками, ударил ослепительно ярки свет.

Анисимов почувствовал, как на голове шевелятся волосы. Он закричал во все горло, завыл по волчьи, но крики и вой никто не слышал.

* * *

К обеду стало ясно, что поиски пропавшего из «Нивы» водителя закончились ничем. Милиционеры и военные вместе с сотрудниками городского ФСБ прочесали пляж, окрестные холмы, дорогу. Видимо, беглец воспользовался форой во времени и за те три часа, когда к месту подтянулись поисковики, сумел уйти далеко. В поисках Колчин участия не принял, он не питал иллюзий, понимая что затея с прочесыванием местности – тухлая. Он постарался с толком распорядиться свободным временем. Переодевшись в новую рубашку и брюки, он из кабинета Миратова связался с Москвой, воспользовавшись линией спецсвязи. Сообщил, о результатах операции: Темир Хапалаев убит во время перестрелки. Но удалось взять боевика из его команды, этого типа дактелоскопировали, личность выясняют. «Пальчики» с разбитой «Нивы» эксперты сняли. Первый допрос Анисимова начнется поздним вечером. «Сам решай, тащить его в Москву или оставить в Махачкале, – ответил теперешний начальник Колчина полковник ФСБ Шевцов. – Представляет этот Анисимов интерес для нас или это так… Дерьмо местного значения. И тогда его не надо трогать. Пусть наши дагестанские друзья с ним разбираются». Если Шевцов и был огорчен плохой новостью о смерти Хапки, то вида не подал. Голос полковника звучал ровно. Положив трубку, Колчин отправился в ведомственную поликлинику, где ему наложили несколько швов на рассеченный лоб. Женщина хирург ощупала больную руку и отправила Колчина на рентген. Посмотрела снимки и объявила, что перелома нет. Но есть сильный ушиб, обширная гематома и растяжение связок. Хирург помазала предплечье зеленой мазью, пахнущей свежим гуталином, наложила повязку и отпустил больного на все четыре стороны. Колчин плотно позавтракал, а заодно уж и пообедал в закрытой столовой УФСБ. На бульваре он выпил пару кружек бочкового пива «жигулевское», кисло-соленого, напрочь лишенного хмельного эффекта. Вернувшись в гостиницу, приземлился на жесткий диван, глубоко продавленный посередине. И через секунду провалился в обморочный сон. Он проснулся, когда на город спустились фиолетовые сумерки, а в пивном павильоне аквариуме, что виден из окна гостиничного номера, зажгли свет. Колчин перекинул через плечо полотенце и распахнул дверь ванной комнаты, но тут зазвонил телефон. «Включай телек, – сказал Булач Миратов. – Сейчас будут передавать сообщение, которое мы слили на телевидение. Эта же информация, только в расширенном виде, появится завтра во всех городских и республиканских газетах. Машину пришлю за тобой через час». Колчин сел в кресло, перед экраном, прикурил сигарету. Телевизионный диктор, седовласый, одетый в темный не по погоде костюм, выглядел очень торжественным. Часто опуская взгляд к разложенным на столе бумажкам, он сообщил, что сегодня в пригороде Махачкалы была окружена банда террористов и похитителей людей, состоящая из четырех матерых преступников. Между сотрудниками правоохранительных органов и бандитами завязалась перестрелка. В ходе успешной операции все бандиты уничтожены на месте. О потерях личного состава ФСБ ни слова. Диктор говорил по-русски, приятным баритоном, делал долгие многозначительные паузы между предложениями, давая зрителям время на осмысление сказанного. Закруглив с криминальной тематикой, перешел к проблемам сельского хозяйства. Колчин сбросил одежду и залез под душ. Дать на телевидение и в газеты информацию о гибели террористов – идея Колчина. Пусть их хозяева знают, что в руки ФСБ живым не попал ни один из наемников.

* * *

Допрос Анисимова начали ближе к ночи, в тот час, когда всякий человек особенно остро чувствует боль и свою физическую уязвимость. Прапорщик Дроздов привез Колчина в тот самый особняк в городском пригороде, где держали Анисимова. Проводил на второй этаж, в просторную комнату для допросов, окна которой заложили кирпичом. Здесь было так светло, что Колчин зажмурился. Под потолком горели мощные люминесцентные лампы, стены помещения на уровне человеческой груди выложили белым кафелем, отражающим свет. За письменным столом майор Миратов раскладывал какие-то бумажки. На деревянном кресле с прямой спинкой сидел Анисимов. Предплечья задержанного прикрутили ремнями к подлокотникам, голени обеих ног пристегнули браслетами к ножкам кресла. Из одежды на Анисимове оставили только сатиновые в мелкий цветочек трусы: голый человек острее чувствует страх. Задержанный выглядел совсем хреново, паршивей некуда. Кожа серая, как у лежалого покойника, под глазами мешки, на губах и скулах запеклась свежая кровь. Видимо, майор уже немного размялся, поработал кулаками или дубинкой. Манера Миратова вести дознание была старомодной, даже архаичной, но весьма эффективной. Перед допросом человек попадал под психологический прессинг, подобный тому, что сегодня вынес Анисимов. Затем задержанного бил Миратов или пара его помощников. Били молча, остервенело, били всем, что под руку попадется. Во время избиения не задавали никаких вопросов, ничего не требовали, не совали под нос бумажки, которые нужно подписать. Затем избиение неожиданно прекращали, задержанного прикручивали к стулу, задавали несколько вопросов. Затем снова били и задавали вопросы. И так дальше, круг за кругом, час за часом. Если надо, день за днем. Миратов искренне полагал, что в Дагестане проходит передний край войны с терроризмом, войны жестокой, кровавой, подлой, не знающей правил. И здесь, в Дагестане, против террора эффективны только два лекарства: пули и пытки. Все остальное лирика и чистоплюйство. Сейчас он стянул с рук забрызганные кровью перчатки. Заняв место за письменным столом, в полной тишине, позевывая, перебирал какие-то никчемные бумаженции. Колчин появился, в тот момент, когда Миратов погрузился в изучение квитанции из химчистки, которую оплатил еще месяц назад. Колчин сел у стены на табурете, закинул ногу на ногу. Этот день казался Колчину очень длинным, как и всякий тяжелый неудачный день. И конца этому дню не видно.

– Разрешите идти? – спросил Миратова прапорщик Дроздов.

– Не разрешу, – майор покачал головой. – Бери табурет, садись к столу. Будешь протокол вести. А то Латыпов отпросился мать встретить. Поехал на вокзал. Вернется только часа через три-четыре. Тогда я тебя отпущу.

Дроздов, повздыхал, но приказание выполнил. Присел у края стола, придвинул к себе чистые листки протоколов. Он волновался как мальчишка перед первым свиданием. Дело в том, что прапорщик не выносил вида крови и жестокого насилия, он никогда не присутствовал на допросах, пистолет держал в руках всего несколько раз в жизни. В том полку, где Дроздов проходил срочную армейскую службу, солдат близко не подпускали к оружию и боеприпасам. В армии Дроздов научился пасти свиней, полоть капусту и пить одеколон. В средней школе милиции он освоил специальность автослесаря и научился крутить баранку машины. Позднее по знакомству устроился водителем в городское управление ФСБ, на этой работе он не видел ничего кроме дороги и своего непосредственного начальника майора Миратова. Майор задал Анисимову несколько общих анкетных вопросов и перешел к делу. Личность задержанного, его настоящее имя и биография интересовали майора меньше всего на свете. По всему видно, что в этой бригаде Анисимов шестой номер. Миратова заботил тот единственный человек из группы, что остался в живых и теперь гуляет на свободе.

* * *

– Как звали людей, пытавшихся скрыться на «Ниве»? Кто они? Откуда приехали? С каким заданием?

Анисимов минуту молчал, трогал языком десна. После тумаков, полученных от Миратова, передние зубы качались, и, кажется, вот-вот готовы выпасть. Десна болели и кровоточили. Анисимов сглатывал сладковатую слюну, замешанную на крови. В эту минуту он жалел только об одном: прошлой ночью фокус с взрывом гранат и газового баллона не удался. Должен был получиться. И вдруг облом. – Одного звали Гиви Муладзе, – сказал Анисимов. – Он из Батуми, грузин. Он был на побегушках: пойди, принеси, подай… Как звать второго чувака, не знаю. Слышал только его кличку – Стерн. Он был старшим в нашей группе.

– Старшим был покойный Хапка, – поправил Колчин со своего места.

– Нет, – Анисимов покачал головой. – Страшим был Стерн.

– Стерн, – хмыкнул Колчин. – Странная кличка.

– Все клички – странные.

– Как его настоящее имя? Национальность? – Миратов стал включать и выключать настольную лампу, направив свет в лицо Анисимова. – Имя? Национальность?

– Кажется, русский. Он говорил по-русски чисто, без акцента. Имени не знаю. Клянусь.

– Чем клянешься? – Миратов давил и отпускал кнопку настольной лампы. – Малыми детьми или смертельно больной женой? Смотреть в глаза.

– Его называли только по кличке: Стерн, – повторил Анисимов.

– Ваше задание? Кто отдавал команды? Кто хозяева?

– Задание знал только Стерн, – ответил Анисимов. – Он ждал сигналу к началу операции. Мы все, включаю Хапку, были исполнителями. И ознакомиться с заданием должны были уже по ходу дела. Стерн затевал что-то большое.

– Диверсию? Взрыв жилого дома? Поджог? Отравление питьевой воды в городском коллекторе? – Возможно. Точно не знаю.

– Кто тебя нанимал? Где? При каких обстоятельствах?

– Я нашел эту работу через своего знакомого. Мы вместе воевали в Абхазии, его зовут Тимур Делба. Он свел меня с человеком, которой назвался Игорем. Мой друг инвалид, противопехотной миной у него оторваны голени на обеих ногах. А то он сам подписался бы на это дело. Мне выдали двадцать тысяч долларов аванса. По завершении дела обещали еще пятьдесят тысяч зеленых.

– Ого, – майор присвистнул. – Значит, дело стоило этих денег. Значит, затевалось что-то из ряда вон… Что ты еще можешь вспомнить об этом Стерне?

– Ничего. Только кличку.

– Сколько ему лет? – спросил Колчин. – Опиши его. Что за татуировки на его правой руке? Особые приметы? – Особых примет не имеет, – ответил Анисимов. – Только эти наколки. Русые волосы. Глаза голубые. Привлекательная морда, такие мужики бабам нравятся. На вид около сорока лет или чуть больше. Рост чуть выше среднего. На кисти выколота рука с ножом, скованная кандалами, и слово МИР: меня исправит расстрел. На плече – средневековый шлем.

– Шлем на плече – символ вора или гопника, – сказал Колчин. – Стерн из блатных?

– Не знаю. Он по фене не ботал. С нами мало разговаривал и запрещал общаться друг с другом. По повадкам не поймешь, блатной он или фраер порченный.

Миратов схватил телефонную трубку, набрал трехзначный номер внутренней связи. Теперь нужно убедиться, что Анисимов не соврал, а сказал правду. Говоря казенным языком, нужно закрепить показания.

– Доктор, немедленно сюда, – прокричал Миратов в трубку. – Нужна ваша помощь. Человек просит, чтобы ему помогли. Освежили память.

– Нет, – закричал Анисимов. – Не зовите коновала. Я сказал правду. Если придет этот садист, я больше не произнесу ни слова. Сволочи… Ни слова не скажу. Будьте вы прокляты.

– Заткнись, гнида поганая, – бросил Миратов.

Анисимов стал двигать корпусом, шевелить пальцами, стараясь освободить руки от ремней. Он рычал и скалил зубы. Ремни издавали неприятный звук, так скрипят кирзовые сапоги на лютом морозе. Через пару минут обитая железом дверь открылась, появился доктор Луков. Поверх белого халата он надел темный клеенчатый фартук, на кисти рук натянул резиновые перчатки грязно оранжевого цвета. Впереди себя врач катил тележку на резиновых колесиках, накрытую салфеткой. На таких тележках горничные подают завтраки в номера туристов. Луков поставил тележку перед креслом Анисимова так, чтобы разложенные на столешнице предметы попадали в поле зрения задержанного. Сдернул салфетку. Не отрываясь, Анисимов стал разглядывать хромированные медицинские инструменты: замысловатой формы щипцы, скальпели, сверла, пилки разных размеров. Задержанный должен видеть эти вещи, пугающее, будоражащие воображение, но, как правило, совершенно бесполезные во время допросов. Порой ожидание боли действует на психику сильнее, чем сама боль. Анисимов улыбался жалкой затравленной улыбкой. Врач Луков наклонился к задержанному, дергая за резинку трусов, стал приспускать их. Коротая время, майор Миратов, ковырял в зубах зубочисткой. Дроздов отвернулся в угол, он не хотел видеть, того, что происходит. Луков дергал за резинку трусов, но задержанный плотно упер зад в стул, трусы не спускались. Луков дернул сильнее. В этот момент Анисимов смачно плюнул в лицо врача. Майор Миратов, открыл от удивления рот, зубочистка повисла на нижней губе. Дроздов посмотрел на врача, замер в напряженной позе и побледнел. Луков выпрямился, достал из кармана халата безупречно чистый носовой платок, стер с лица плевок, протер стекла очков. Затем взял скальпель, глянул на свет, остра ли заточка. Прапорщик Дроздов зажмурился, уверенный, что Луков утопит лезвие в горле задержанного. Но обошлось без крови. Не проронив ни слова, Луков по швам разрезал трусы Анисимова. Сорвал и бросил на пол.

– Расставьте, батенька, ноги, – сказал Луков. – Что ж, как хотите. Вольному воля, батенька.

Луков взял шприц с эфиром, нагнулся, одной рукой поднял мошонку Анисимова. Глубоко воткнув иголку, сделал подкожную инъекцию. Анисимов зажмурил глаза. Казалось, что он очутился в темном лесу, тропка собственной жизни потерялась где-то во мраке ночи. Анисимова окружила компания юных задиристых путешественников. Дети разбили палаточный лагерь, устраиваясь на ночевку, разложили спальные мешки. А потом решили развести костер. Но не где-нибудь на широкой поляне, а прямо между ног Анисимова. Костер жарко разгорался, шкодливые дети подбрасывали в пламя хворост, сухие чурки. Огонь быстро набирал силу, делался все больше, все жарче. Он захватил промежность Анисимова, его бедра, грудь. Стал подбираться к лицу. Анисимов изо всех сил сжимал зубы, чтобы не заорать, не выдать своей слабости. На несколько минут Анисимов ослеп от боли. Ему казалось, что детородный орган превратился в обугленную пылающую головешку, а яички полопались от жара, растеклись.

Кончиками пальцев Луков раскрыл веки Анисимова, стал внимательно наблюдать за его зрачками. Луков причмокивал и что-то шептал себе под нос. Кровеносные сосуды на белках полопались, зрачки медленно расширялись. Его светло голубые глаза сделались почти черными, бездонными, как южная ночь. Значит, не симулирует. Анисимову больно, очень больно. Не выдержав нестерпимого жжения, Анисимов закричал во все горло. Доктор покопался на своем столике под салфеткой, вставил в ушные каналы ватные бируши, чтобы не оглохнуть от диких воплей. Затем сходил в угол комнаты к рукомойнику, вернулся с обратно с оцинкованным ведром. Наклонившись вперед, Луков снова заглянул в глаза Анисимова, удовлетворенно качнул головой. И надел на голову арестанта ведро. Теперь крики, десятикратно усиленные, металлическим эхом отдавались в голове Анисимова, в самом его мозгу, причиняя новые неизъяснимые мучительные страдания. Через десять минут арестант потерял сознание. Луков сделал уколы, вывел Анисимова из болевого шока. Затем окатил его холодной водой из ведра, измерил давление, послушал сердце. Кивнул Миратову, мол, можете продолжать, состояние здоровье не внушает опасений. А сам сел в сторонке, достал карандаш, раскрыл книжечку кроссвордов. Миратов, вытащил затычки из ушей, выплюнул изо рта зубочистку, положил на стол ноги.

– Как звали людей, пытавшихся скрыться на «Ниве»? Кто они? Откуда приехали? – майор слово в слово повторил вопросы, заданные час назад. – Вспоминай. Смотреть на меня.

Анисимов беззвучно плакал, глотая слезы. Колчин курил, стряхивая пепел на пол и бросая короткие окурки под стул. Миратов щелкал кнопкой настольной лампы, направив свет в лицо Анисимова. Прапорщик Дроздов, находился в полуобморочном состоянии, он не мог вести протокол, так сильно дрожали руки.

– Кто был старшим в вашей группе? – спросил Колчин. – Старшим был Хапка? Кто такой Стерн? Отвечай.

Допрос пошел крутиться по второму кругу.

* * *

Дербент. 23 июля.

До Дербента Стерн добрался ранним утром. По пути он заметал следы, пересаживаясь из попутки в попутку. Совершая очередную пересадку, Стерн спустился к морю. Дул тихий ветер, волны едва плескались у ног. Солнце еще не поднялось, но небо уже светилось голубой синевой, обещая трудный жаркий день. Он стянул с себя майку, вошел по колено в воду, вытащил из-за пояса пистолет с расстрелянной обоймой и забросил его далеко в воду. Затем, наклонившись, зачерпнул со дна пригоршню песка. Соваться в город или поселок с заметными татуировками на плече и внешней части ладони – верное самоубийство. Первая встреча с милицейским патрулем кончится большой неприятностью, а то и катастрофой. Стерн стоял по колено в воде и тщательно тер мокрым песком плечо и ладонь, смывая выполненные «под татуировку» картинки: древний шлем с опереньем из конского волоса, человеческий кулак в кандалах с зажатым в нем ножом и слово МИР. Нанесенные на кожу особым химическим составом, картинки не смывались перстной водой и мылом, но морской воде и песочку эта живопись поддавались. В его положении надо надеяться не на худшее. Возможно, ориентировки на Стерна к полудню разойдутся по всем дагестанским отделам внутренних дел. А искать его будут, прежде всего, по особым приметам, то есть по татуировкам. Ну, теперь ищите… С наколками Стерн покончи за полчаса. Вышел на шоссе и поднял руку, когда показался старенький грузовик, тащивший за собой цистерну с молоком. Мрачный, заросший щетиной водитель, источал густой перегарный дух, хмурился и тупо молчал всю дорогу, страдая от жажды, которую безалкогольным молоком не утолить. В восемь утра Стерн вышел на окраине Дербента, вложив в ладонь водилы мелкие деньги на опохмелку. В магазине «Товары для отдыхающих» Стерн оказался первым, самым ранним посетителем. Дважды пересчитав те малые деньги, что завалялись в кармане, купил красные плавки, яркую рубашку из вискозы с коротким рукавом. Его руки, освобожденные от картинок, должны видеть все желающие, особенно менты. Примерил и одобрил белые брюки. И, наконец, выбрал желтое махровое полотенце. Тяжело вздыхая, отсчитал деньги и пробил в кассе чек.

Потоптался в обувном отделе и примерил самую дешевую обувь, какую сумел найти. Сандали без задников с некрашеным матерчатым верхом, произведенные местной артелью инвалидов «Трудовой резерв». Стерн сложил старые вещи в большой бумажный пакет, долго рассматривал свое отражение в зеркале и решил, что с виду он напоминает отдыхающего, не обремененного высоким общественным положением и большими деньгами. На той же улице Стерн нашел фотоателье, снялся на паспорт. Пока фотограф печатал и сушил карточки, заглянул в лавку канцелярских товаров, купил пару тонких ученических тетрадей, с вложенными в них листками промокательной бумаги, перочинный ножик с множеством лезвий, пилку для ногтей, коробочку металлических скрепок и прозрачный клей. В аптеке он выпросил, чтобы дали без рецепта, дешевых снотворных таблеток. Получив фотографии, Стерн отправился в пешее путешествие по незнакомому городку. Около часа он блуждал по горбатым узким улочкам. Над белыми заборами на ветках гранатовых деревьев висели еще неспелые яркие плоды, пели птицы, солнце, не вошедшее в зенит, приятно ласкало кожу. Но Стерну было не до этого, он размышлял о своей дальней судьбе. А положение складывалось хуже некуда. Надежные документы и большая сумма наличных денег, находившиеся в тайнике за кроватью, сгорели вместе с той хибарой. Помощники Стерна погибли. Хапка убит выстрелом в шею на его, Стерна, глазах. Гиви Муладзе, сломал бедро и ребра, когда «Нива» слетела с шоссе под откос. Стерну не оставили выбора: пришлось пристрелить беднягу Гиви. Анисимов наверняка сгорел заживо в том доме или нарвался на пулю. Так или иначе, Стерн совершенно один, он в чужом незнакомом городе. Без денег, без документов, без связей, без добрых знакомых…

Покрутившись по улицам, он остановился у парикмахерской «Париж». Долго разглядывал выставленную в пыльной витрине репродукцию полотна художника Теодора Горшельта «Пленение Шамиля», пока, наконец, поборов сомнения, решился переступить порог заведения. Парикмахер, улыбчивый горский парень, за четверть часа сделал вполне приличную даже модную стрижку. Поскреб подбородок клиента бритвой, смазал щеки лосьоном и долго давил на резиновую грушу, опрыскивая лавандовой водой затылок посетителя. Оставив в парикмахерской последние копейки, Стерн отправился обратной дорогой, к железнодорожной станции, разглядывая вывески магазинов. Наконец, наткнулся на часовую мастерскую, помещавшуюся в сыром темном подвале. В зале было пусто. Спустившись на пять ступеней, Стерн подошел к окошечку, вежливо поздоровался и, расстегнув браслет швейцарских часов «Омега» с хрустальным особо прочным стеклом и золотой инкрустацией на корпусе, положил их на железное блюдечко. Хозяин мастерской не заглядывал в паспорта посетителей, не смотрел на лица людей. Но внимательно изучали вещи, что регулярно проносят на продажу курортники, пропившие или проигравшие в карты последние гроши. Старый часовщик лезгин, вставил в глаз лупу и одним глазом долго пялился на «Омегу». Судя по хищному взгляду лезгина, такая дорогая, даже уникальная вещь впервые попала в его руки. После долгих торгов и уговоров Стерну удалось получить за часы рублевый эквивалент тридцати пяти долларов, что по местным меркам, очень большие деньги. Большего из старика не выжмешь.

До одиннадцати тридцати Стерн, вытянув под столом ноги, просидел в открытой летней закусочной возле автобусной станции, что рядом с вокзалом. Здесь, в ста двадцати километрах от Махачкалы, без татуировок, в новой одежде, Стерн чувствовал себя спокойно и комфортно. На площадь съезжались со всей округи автобусы, чтобы забрать и развести по домам отдыха и санаториям отдыхающих, прибывавших в Дербент по железной дороге. Стерн неторопливо съел порцию шашлыка, пару чебуреков, выпил кофе. Покончив с едой, поманил пальцем официанта. Спросил, какой из местных домов отдыха считается самым престижным. – Здесь много хороших мест, – не понял вопроса бестолковый официант. Стерн построил вопрос иначе: – В каком месте отдыхают самые богатые отдыхающие? Из Москвы? – Ну, богатых туристов тут давно не видели, – коверкая слова, ответил молодой человек. – Богатые, они за границей. Сами знаете, какое положение на Кавказе. – Но ведь где-то отдыхают туристы из Москвы, – Стерн уже терял терпение. – Ведь где-то они есть? – Много москвичей в «Заре Востока» и еще в «Огнях Дагестана», этот санаторий самый лучший. Добившись толкового ответа, Стерн расплатился, вышел на площадь, нашел белый автобус с синей надписью на кузове «Огни Дагестана». Залез в салон, заплатил за билеты. Заняв заднее кресло, стал ждать отправления.

Глава четвертая

Пригород Дербента. 24 июля.

Автобус остановился на песчаной необжитой равнине. Стерн вместе с группой отдыхающих, прибывших из Дербента, вышел на воздух, долго крутил головой, соображая, куда же его занесло и в какую сторону нужно двигаться. Водитель дагестанец выбрался из кабины и принялся с немым остервенением пинать покрышки. Чтобы оказаться на территории санатория «Огни Дагестана», нужно было пройти по узкому пешеходному мосту, проложенному над высоким оврагом, по дну которого к морю бежал ручей. Вода кофейного цвета пузырилась, поднимала грязную пену, приковывая взгляды путников. Налетавший порывами жаркий ветер качал мост из стороны в сторону, как качели, сухие истертые доски под ногами поскрипывали. Чтобы не свалиться вниз, туристу нужно было, делая новый шаг вперед, хвататься за натянутые по краям моста стальные канаты, заменявшие поручни. Во время перехода мужчины с бледными каменными лицами брели вперед, стараясь не смотреть под ноги. Женщины, не стесняясь эмоций, выражали страх повизгиванием и глубокими сексуальными стонами. Территорию санатория отделял от внешнего мира полуразрушенный забор, раскрытые настежь ворота никто не охранял. За забором росли какие-то скрюченные подагрические деревья и колючие кусты. Но ближе к морю начиналась цивилизация. Тропинки, вымощенные камнем, декоративные фонари, два четырехэтажных санаторных корпуса. Отдельно стояла столовая, за деревьями пряталась раковина летнего кинотеатра, по правую сторону десятка три коттеджей, на одну семью каждый.

Стерн, минуя главные корпуса, прошел на пляж, зашел в кабинку и натянул на себя красные плавки. Пахло солью, водорослями и раскаленным песком. Усатый шашлычник, поставив переносной мангал на асфальтированном пятачке под тентом, махал газетой, раздувал угли и нанизывал на шампуры маринованную баранину. Расстелив полотенце, Стерн бросил на песок сумку с вещами и пошел к морю. Окунувшись, вернулся, подставил спину солнечным лучам и стал наблюдать за отдыхающими. В течение следующего часа Стерн бродил по пляжу, прислушивался к разговорам и незаметно разглядывал одиноких женщин. Завершив свои наблюдения и приняв решение, остановился в нескольких шагах от дамы, сидевшей на махровой простыне. Голубой закрытый купальник, короткая стрижка темных волос. Женщина лет тридцати пяти явно скучала, лениво переворачивала странички журнала и отхлебывала из бутылки минеральную воду. Обручального кольца на пальце нет. Аккуратно свернутый фирменный халат из натурального шелка, фиолетовая шляпа под соломку лежат в стороне. Вещи не из дешевок, что продаются на базарчике у железнодорожного вокзала. Когда ветер вдруг подхватил и понес к мору фиолетовую шляпку, Стерн, словно дожидавшийся этого момента, в три прыжка догнал ее, с полупоклоном вернул хозяйке.

– Спасибо.

Женщина подняла глаза и поверх солнечных очков внимательно посмотрела на Стерна. Симпатичный мускулистый мужчина, с приятным открытым лицом, – отметила про себя Елена Ивановна Юдина. Почему-то раньше этот человек не попадался ей на глаза. Может быть, он приехал только сегодня? Или вчера?

– Можно присесть?

Не дожидаясь ответа, Стерн опустился на песок рядом с Юдиной.

– Жарко сегодня, – сказал он. – Не хотите искупаться?

– Не сейчас. Что-то я вас раньше здесь не видела.

Стерн улыбнулся, показал Юдиной белые ровные зубы.

– Я отдыхаю в «Заре Востока», – ответил он. – Это примерно в пяти километрах в ту сторону. Вот решил сюда прогуляться, зайти к одному московскому знакомому, он здесь отдыхал. Но мой друг уже уехал.

– Скажите честнее – подруга.

Стерн не стал спорить, лишь пожал плечами. Мол, какая разница.

– Значит, вы тоже из Москвы? – спросила женщина.

– Из Москвы, – кивнул Стерн. – Я переводчик. Перевожу с английского технические тексты. Очень скучная работа. А вы чем занимаетесь?

– Работаю в одной забегаловке, – Юдина назвала известную страховую компанию – Только не подумайте, что я там главная. Я просто служащая, клерк.

– Ну, я тоже не великая шишка, – ответил Стерн. – Я Володя. А вы?

– Елена Ивановна. То есть Елена.

Машинально поддерживая разговор, Стерн краем глаза наблюдал за пожилым мужчиной, загоравшим неподалеку. Мужчина, лежа на боку, тыкал пальцами в кнопки мобильного телефона. Видимо, человек совсем недавно купил новую модель сотового и еще вдоволь не позабавился со своей игрушкой. И почему только люди, оказавшись на пляже, становятся такими доверчивыми и беспечными. Стерн усмехнулся.

– Сергей Степанович? – прокричал мужчина в трубку. – Ну, как там у вас в Риге, как погода? Дождь? Поздравляю. А у нас тут припекает, лежу у моря… Слышимость отличная…

Стерн отвернулся, он увидел все, что нужно было увидеть.

– А вы скоро уезжаете? – спросила Юдина.

– В принципе, могу хоть сегодня с места сорваться, – уклончиво ответил Стерн. – Надоело тут.

– А я завтра вечером. Ой, а мне как надоело…

* * *

Юдина не собиралась ничего рассказывать постороннему человеку, с которым была знакома всего несколько коротких минут. Но неожиданно для себя рассказала все, о чем думала, что не давало покоя… Этот человек притягивал, помимо воли располагал к себе.

Елена Ивановна оказалась в санатории «Огни Дагестана» волею случая. Зимой она пережила болезненный разрыв с дорогим сердцу человеком, с которым, не регистрируя брак, прожила четыре с половиной года. Весной началась черная депрессия, все валилась из рук, встречи со знакомыми и родственниками вызывали безотчетные приступы раздражения. Любая мелочь лишала покоя и душевного равновесия. «Лена тебе надо отдохнуть, – сказала ближайшая подруга Юдиной Вероника. – Но не тащиться на модный курорт, на какие-нибудь экзотические острова. Нужно ехать туда, где мало туристов. Где ты сможешь придти в себя, успокоиться, набраться сил. Поскучать себе в удовольствие. Короче, от людей отдохнуть. Дагестан, Каспийское море – это самое то». Путевки были куплены, подруги приехали в «Огни Дагестана» и первые три дня блаженствовали, посвятив досуг морю, красному вину и чудесным шашлыкам. Но женская душа требовала чего-то большего. Приключения, интрижки, курортного романа. И тут дам ждало разочарование. Крутить романы было решительно не с кем. Отдыхающие в «Огнях» мужчины были немолоды, обременены семьями. А пара молодых людей из Москвы, что в день приезда приглянулись Юдиной, на деле оказались жалкими безмозглыми пьянчужками. Дорвавшись до дешевого вина, они керосинили, сутками не вылезая из номеров. А ночами покупали у местного истопника трехлитровые банки портвейна, украденного с винного завода. К исходу второй недели неразборчивая в связях, отупевшая от однообразия жизни Вероника решилась на отчаянный шаг. Сошлась с местным жителем, водилой, доставлявшим на своем «Москвиче» из Дербента мясо и мороженых кур. Вскоре Вероника пожалела о скороспелом решении. «Как мужчина он, конечно, ничего себе, – подвела неутешительный итог Вероника. – Ему надо часто и подолгу. То есть слишком часто, слишком долго. Но во всем остальном – он просто животное. Грубый, неотесанный. Просто извращенец поганый. Кретин. Знает по-русски десять слов. Одно слово – „трахаться“. Остальные – матерные. Но могу тебя познакомить с приятелем этого водилы. Он вроде ничего». «Не надо меня ни с кем знакомить, – ответила Юдина. – Южане – не моя мечта». «Мечта любой женщины – доверчивый лопоухий старик, спящий на мешках с деньгами. И национальность тут ни при чем», – поправила Вероника. Юдина не осуждала подругу, но сама подобными связями брезговала. А мысли о богатых стариках никогда в голову не приходили.

Отдых окончательно испортился, когда Вероника получила из Москвы срочную телеграмму. Брат сообщал, что мать тяжело заболела, врачи подозревают худшее. Вероника достала билет на поезд и в тот же день уехала. Юдиной оставалось жевать дешевые фрукты, купаться в море и считать дни до отъезда. Но дни тянулись бесконечно долго. Море почему-то уже не радовало, фрукты не лезли в горло. Но хуже всего – эти местные мужики. Горцы, одетые в черные брюки и рубашки с длинным рукавом, в кепках из толстого букле могли часами неподвижно стоять посреди пляжа. Без стеснения разглядывать полуобнаженных женщин. Взгляды были пристальными, очень внимательными, похотливыми. Бесстыдные глаза лезли под юбку, под купальник. Мысленно мужчины снимали с женщин то немногое, что закрывало интересные места. И черт знает, что у них на уме, что они там себе воображают, какие мысли и образы рождаются в их насквозь испорченных протухших мозгах, под узкими лбами. Когда опускался вечер и пляж пустел, горцы, похожие на черных тараканов, куда-то расползались, чтобы на следующее утро снова встать дозором на пляже. Редкие походы в город, на рынок или в магазины заканчивались плохо: бесцеремонными приставаниями аборигенов к одинокой миловидной женщине и похабными предложениями купить любовь за деньги. С отъездом подруги существование Юдиной совсем испортилось, она даже подумывала, не вернуться ли в Москву на недельку пораньше. И вернулась бы, но в Москве Елену Ивановну никто не ждал. Несмотря на разгар сезона, в санаторном корпусе, где жила Юдина, пустовало множество номеров. Шаги в коридоре второго этажа, ночной скрип половиц, Юдина воспринимала как скрытую угрозу, как опасность. Казалось, что от этих горцев можно ждать самого худшего, какой-нибудь подлости, низости. Ночами было жарко и душно, но Юдина закрывала балконную дверь, а дверь в коридор запирала на замок и подставляла кресло.

– Да, я смотрю, жизнь тут у вас совсем кислая, – подвел итог Стерн. – Но все можно поправить.

– Вы так думаете? Может быть, это подарок скупой судьбы, что накануне отъезда встретился этот симпатичный милый человек? – спросила себя Юдина. И не стала отвечать, потому что уже знала ответ. Потому что все для себя решила.

– Может, пройдемся? – спросил Стерн.

Елена Ивановна посмотрела на него долгим странным взглядом. Сейчас слова были не нужны. Он прочитал в глазах новой знакомой весь сценарий будущего вечера и ночи. Юдина поднялась, побросала вещи в пляжную сумку. Идти пришлось недалеко. До того шашлычника, что торчал возле пляжа. Сели на плетеные стулья, под тентом. Стерн отошел и вернулся с шашлыками и двумя бутылками самого дорого вина. Сейчас он, не жалея, тратил деньги, вырученные за часы. Он был уверен, что к утру завтрашнего дня его материальное положение поправится. И с деньгами проблем уже не будет.

Обед, плавно переходящий в ужин, продолжился в номере Юдиной, довольно просторном и по здешним меркам комфортном. Здесь было все, что нужно курортнику: большая мягкая кровать, телевизор, за дверью небольшая кухня, где помещался стол, электрическая плита, пара табуреток и даже гладильная доска с электроутюгом. Стерн купил вина, шампанского и фруктов. Когда с гор спустились первые сумерки, Елена Ивановна пересела с кресла на мягкую кровать. Стерн, уже раздетый по пояс, сел рядом, помог Юдиной расстегнуть застежку платья. – Кажется, я слишком много выпила, – сказала Юдина.

– Это не имеет значения, – Стерн нежно уложил хозяйку на спину, помог ей раздеться. – Сегодня мы ляжем в постельку пораньше.

Он поцеловал Юдину в губы. Глубокий чувственный поцелуй.

Через час, когда Юдина заснула, Стерн включил телевизор. Сел у экрана, убавил громкость, чтобы не разбудить хозяйку. Он до конца просмотрел выпуск местных новостей, который транслировали из Махачкалы. Седовласый телевизионный диктор сказал, что вчерашним вечером в городском пригороде правоохранительные органы провели силовую акцию в отношении банды похитителей людей. Все бандиты погибли в перестрелке с сотрудниками правоохранительных органов. Стерн усмехнулся.

– Погибли, – прошептал он. – Все, но не все. Я-то жив.

Телевидению и газетам Стерн не верил, но сейчас для недоверия не было веской причины. Убиты все… Тем лучше. Это были негодные люди, полные пустых амбиций, не умеющие делать свою работу профессионально. Они не стоили тех денег, которые им платили.

Натянув трусы, Стерн вышел на балкон, присел на подоконник. Через громкоговоритель объявили о начале ужина. Вдоль дорожки зажгли декоративные фонари, какой-то парень прикрепил кнопками к доске объявлений исписанный крупными буквами лист бумаги: в летнем кинотеатре сегодня крутят комедию, после кино – танцы. В соседнем корпусе начиналась гульба. Двое мужчин средних лет и совсем юные девушки из сегодняшнего заезда, заняли соседние, через стену, номера на втором этаже. Сейчас друзья набились в один из номеров, заставили бутылками журнальный стол. На всю катушку врубили магнитолу, стали совершать под музыку корявые телодвижения, называемые танцами. Похоже, компания не собирались расходиться, пока не выпито все спиртное до последней капли. На левом балконе третьего этажа курил тот самый дядька, что баловался мобильным телефоном на пляже. Стерн поднялся с подоконника, прошел в номер. Сел на край кровати. Здесь было слышно, как в соседнем корпусе наяривает музыка, а громкоговоритель созывает отдыхающих на ужин. Юдина ничего не слышала, она спала, забыв все страхи и волнения. Подложив ладонь под щеку, дышала тихо, почти неслышно. Из-под простыни высовывалось голое загорелое плечо, по подушке разлетелись темные волосы. Стерн лег на кровать рядом с женщиной, обнял ее за талию. Он решил, что несколько часов хорошего сна сейчас не помешают.

* * *

Стерн проснулся глубокой ночью. В соседнем корпусе выключили музыку, потушили свет. Над морем встала светлая луна. Натянув на себя майку и шорты, Стерн рассовал по карманам те мелочи, что нужно взять с собой. Стоящие под кроватью сандали трогать не стал, решив, что продукция артели инвалидов «Трудовой резерв» не самая удобная обувь. Зашел на тесную кухню, включил свет. Сев за стол, распрямил конторскую скрепку, при помощи перочинного ножа завернул ее конец крючком. Вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь. Спустился по лестнице на первый этаж. Холл освещала тусклая настольная лампа, стоящая на столе дежурного администратора. Самого администратора давно сморила дремота, и она отдыхала в комнате для служебного персонала, поставив раскладушку перед распахнутым настежь окном. Стен вышел в стеклянный предбанник, подергал входную дверь: заперта. Вернувшись в холл, покопался в письменном столе. Запустив руку в верхний ящик, нащупал ключ от корпуса, пристегнутый кольцом к деревянному брелоку. Стерн открыл дверь, вернул ключ на место. К соседнему зданию прошел не дорожкой, а напрямик, через газон и цветочную клумбу. Сухая трава щекотала пятки. Заранее наметив путь к цели, Стер не стал искушать судьбу, пытаясь проникнуть в здание через главный вход. Зачем переть напролом, если существуют обходные маршруты? Он остановился перед балконом первого этажа, поставил ногу на цоколь, схватился за перила балкона, подтянулся, хватаясь одной курой за стену. Встав ногами на перила, Стерн вытянулся во весь рост, поднял вверх одну руку, ухватил поперечную перекладину верхнего балкона, оторвал от стены вторую руку. И на минуту, стоя на цыпочках, держась за перекладину верхнего балкона, замер, прислушался. Показалось, что в номере первого этажа послышались какие-то шорохи, будто по рассохшемуся паркету прошел человек, волочащий за собой больную ногу. Почудилось, – решил Стерн. Он подтянулся на руках, забросил одну ногу на карниз балкона второго этажа, поднялся в рост. Перекинул ногу через поручни. Через пару секунд он стоял на балконе второго этажа. В этом самом номере прошлым вечером гуляла компания, прибывшая из Москвы. Дверь распахнута настежь, шторы и тюлевые занавески не задернуты. В комнату проникал лунный свет. Стерн переступил порог, остановился, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Обстановка здесь такая же, что и в номере Елены Ивановны. Кровать, тумбочки, застекленный буфет с недорогой казенной посудой, телевизор. И еще журнальный столик, плотно заставленный пустыми бутылками из-под вина, стаканами, плошками, полными каких-то объедков. Посередине постели на спине лежит совершенно голый мужчина. Разметав руки по сторонам, он похрапывал и причмокивал губам, переживая во сне удовольствия вчерашнего вечера. Высокий рыхлый живот в такт дыханию мерно поднимался и опускался, бедные ляжки светились лунной голубизной. С края кровати, подогнув колени к животу и завернувшись в простыню, притулилась девчонка. Дышит тихо, почти бесшумно. Стерн шагнул к тумбочке. Теперь его и спящего мужчину разделяло расстояние вытянутой руки. Вчерашним вечером курортники покупали вино здесь, на территории санатория, в палатке. Значит, деньги далеко не убирали, не прятали в чемодан. Стерн выдвинул ящик тумбочки, обшарил его одним движением. Ничего, кроме засаленной колоды карт. Стерн повернулся к кровати спиной, неслышными кошачьими шагами подошел к стулу, стоящему посередине комнаты, точно под плафоном люстры. Взял в руки женскую сумочку, потянул застежку «молнии». Кожаный кошелек оказался плотным, приятным на ощупь. Расстегнув клапан, Стерн вытащил стопку крупных купюр, сложенных пополам, сунул деньги в карман. Паспорт трогать не стал, положил сумочку на место. Так, с девушкой он разобрался. Теперь остается ее клиент. Шагнув ко второму стул, Стерн ощупал карманы брюк, висящих на спинке. Ничего интересного. Скомканные в шарик билеты на автобус, полупустая пачка сигарет. Стерн уже хотел пройти в прихожую, чтобы проверить оставленные там вещи. Но тут взгляд зацепился за плоский темный предмет, лежавший на буфете. Барсетка.

Стерн сделал два шага вперед. И неожиданно задел ногой пустую бутылку, лежавшую на полу в тени стула. Бутылка, вращаясь, отлетела в сторону. Ударилась горлышком о ножку журнального столика. В прозрачной ночной тишине звук получился громким, смачным. Продолжая вращаться на скользком паркете, бутылка еще раз задела столик и откаталась под кровать. Спящий мужчина заворочался, сложил руки на груди, перевернулся со спины на бок. Стерн сорвался с места, в два прыжка достиг буфета, встал за него. Вжался спиной в стену. Мужчина тихо застонал, беспокойно задвигался. Девушка тоже зашевелилась. Стерн, стоя за буфетом, не видел того, что происходит на кровати. Он слышал скрип матрасных пружин, тихую возню. Стерн сунул руку в карман шортов, зажал в кулаке рукоятку перочинного ножа. Нож тяжелый, такая штука в кулаке, неплохое оружие ближнего боя.

– Игорь? – женский голос звучал громко, словно пожарный набат. – Игорь, ты спишь?

Послышалось причмокивание, скрип пружин.

– Чего тебе? – мужской голос звучал сонно.

– Ты слышал?

– Чего слышал? Дай поспать.

– Мне показалось… Какие-то шаги. Тень мелькнула.

– Да, тень отца Гамлета, – мужчина зевнул во всю глотку, выпустив из груди звериный рык. – Старик вылез из могилы, чтобы тебя за теплое место ущипнуть. – Правда. Честное слово.

– Да заткнись ты, наконец. Спи.

Стерн на секунду закрыл глаза. Если мужчина поднимется с кровати, попробует зажечь верхний свет, остается возможность вырубить его, еще сонного, не готового к активному сопротивлению, в несколько ударов. А заодно уж навернуть по репе и девчонке. Чтобы следующей ночью спала крепче.

Но это самый никудышный, самый тухлый вариант. Бог с ними с деньгами, не в них проблема. Стерн останется без документов, которые, несомненно, лежат в барсетке. Из Дагестана он не выскочит без чистой ксивы. Тормознут на вокзале, в аэропорту, просто на улице. А когда еще представится шанс заполучить ксиву… Большой вопрос. Кроме того, в корпусе может подняться шум, и черт его знает, чем кончится дело. Да, могут возникнуть осложнения, не предусмотренные программой. – Игорь, мне страшно. Что-то скрипит. Будто кто-то ходит в комнате. – Отстань, дура.

Стерн стоял у стены, слушал удара сердца, сжимал в кармане рукоятку ножа. Он был готов выскочить из своего укрытия и дальше действовать по обстоятельствам, но все обошлось. Жара, духота, на лбу высыпали капли пота. Но Стерн, боясь пошевелиться, не мог стереть пот ладонью. Возня на кровати прекратилась. Через три минуты мужчина мирно запыхтел. Его дама поворочалась и тоже затихла. Стерн отступил от стены, потянулся рукой к барсетке. Зажав ее под мышкой, прокрался на балкон, расстегнул «молнию». Добрый улов. Паспорт, толстая пачка денег, какие-то бумажки. Стерн вжал живот в себя, сунул под ремень шортов барсетку. Повезло один раз, повезет и другой. Глупо сейчас уходить.

Он сделал шаг к стене, поднял ногу, перебрался через поручни, встал на карниз и очутился на соседнем балконе. В этом номере жила вторая московская парочка. Из-за духоты балконную дверь не закрыли, Стерн спокойно вошел в номер, ступая на цыпочки. Но паркетная доска предательски громко скрипнула под ногой. Стерн замер.

* * *

В соседнем номере Игорь, разбуженный молодой любовницей, так и не смог снова заснуть. Теперь и ему сквозь дремоту чудились какие-то шумы, тихие шаги. Да еще мучила сухость в горле. Он открыл глаза, сел на кровати. Протянул руку, нашел на столике бутылку минеральной воды. Присосавшись к горлышку, сделал несколько глубоких глотков. И тут услышал скрип. Игорь хмыкнул, решив, что верхнему соседу не спится. Он бродит по номеру, двигает кресло, не зная, чему посвятить долгие бессонные часы. Игорь нащупал на столике пачку сигарет и зажигалку. Сунув ноги в шлепанцы, поднялся, вышел на балкон. Поставив локти на поручни, он прикурил сигарету и стал вслушиваться в звуки ночи. В голову полезли мысли о паршивом вине, выпитом накануне. Он поклялся себе больше в рот не брать портвейна и здешнее кислое пиво. Минуту Стерн стоял посередине номера, водил головой по сторонам, решая, как быть дальше. Видимо, Игорь из соседнего номера проснулся и вышел с сигаретой на балкон. Ветер доносил шарканье тапочек по кафелю, запах ароматизированного табака. Стерн шагнул вперед. Останавливаться сейчас нельзя. Нужно довести задуманное до конца, а там видно будет. Мужчина и женщина лежала на кровати, накрывшись одной большой простыней цветастой, с абстрактным рисунком. Надо думать, не казенной. Дождавшись, когда с балкона исчезнет только что обворованный им человек, Стерн принялся за дела. Теперь в его движениях было больше уверенности. Мужской бумажник нашелся в кармане сложенных на стуле джинсов, но паспорта в штанах не оказалось. В женской сумочке Стерн обнаружил кошелек, открыл его и сунул его на прежнее место. Денег мало, не стоит пачкаться о такую мелочь. Стерн отошел в угол, к стенному шкафу, потянул на себя ручку. Петли заскрипели. Стерн оглянулся назад. Любовники мирно спали на кровати. Черт с ним, со вторым паспортом, – решил Стерн. Скорее всего, документы лежат в чемодане, задвинутом под кровать. Но вытягивать чемодан слишком рискованно. Стерн неслышными кошачьими шагами прокрался в прихожую, повернул замок, распахнул дверь, шагнул в коридор. Осмотрелся по сторонам. Неслышно прикрыл за собой дверь. По лестнице поднялся на третий этаж. Свет в коридоре не горел, но Стерн без труда вычислил номер, в котором живет владелец сотового телефона. Присев на корточки возле двери, вытащил из кармана скрепку с крючком на конце и пилку для ногтей. Инструмент не самый лучший, но и замок на двери примитивный, копеечный. Спустя десять минут Стерн вышел на воздух через главный вход. Дежурного администратора, разумеется, не было на месте. Ключ от корпуса торчал в двери.

* * *

На пляже хозяйничал ветер, жизнь здесь не заканчивалась и ночью. Стрекотали цикады, ветер гнул колючие кусты, поднимал песок. Чайки приземлялись на воду, снова поднимались вверх, пересекая полосу прибоя, летели в сторону моря и возвращались обратно. Луна на пляже светила так ярко, что человеческую фигуру можно заметить издали. Стерн сел на теплый песок, вытянул ноги. Вытащив из-за пояса барсетку, пересчитал деньги, сложил с теми деньгами, что были рассованы по карманам. Если мерить аршином рядового обывателя, получилась весьма приличная сумма. Он переложил в карман документы, визитные карточки и еще кое-какую муру, которая может пригодиться. Не вставая с места, разрыл ладонями ямку, закопал барсетку. Вытащил трубку мобильного телефона, ввел индивидуальный код, затем международный номер и номер абонента. Трубку сняли после первого звонка, будто человек на другом конце линии не спал, ожидая звонка.

– Зураб, это ты? – спросил Стерн. – У меня плохие новости.

– Я уже все знаю, – в трубке звучал хрипловатый баритон с характерным кавказским акцентом. – Передали, что в перестрелке погибли все люди до единого. Все. Но я не поверил. Я рад, что ты жив. Ты можешь говорить спокойно. Эта линия защищена от прослушки.

– Стопроцентно защищенных линий не существует, – возразил Стерн. – Это Хапка привел на хвосте волков из ФСБ. Видимо его выследили в городе. За домом наблюдали. Но я предвидел такой вариант. Только поэтому я жив.

– Ты еще там, на месте?

– Скоро меня здесь не будет, я направляюсь в большой город, – ответил Стерн. – Я звоню, чтобы сказать главное. Все, о чем мы договорились, будет сделано. В установленные сроки.

Зураб молчал целую вечность.

– Ты не сможешь один выполнить все это, – наконец, сказал он. – Одному человеку это не под силу. Тебе потребуются помощники. По крайней мере, три-четыре человека. Время еще есть. Я могу прислать хороших специалистов…

– Не надо, – оборвал Стерн. – Я же сказал: все сделаю, как договорились. Достаточно одного помощника. И такого человека я найду. Но гонорар получу за всех покойников. Половина денег сейчас, остальное – по окончании работы. Я позвоню в банк через три-четыре дня, узнаю, переведены ли деньги на мой счет. Если тебя устраивают условия, я начинаю действовать.

– Устраивает, – сказал Зураб. – Вполне. Ведь сума гонорара не возрастает. А делить его на пятерых или получать одному… Ну, для нас разницы нет. Говори, что еще нужно?

– Деньги и документы сгорели в той хибаре. Адрес человека, который поможет с бумагами, у меня есть. Но без денег… Нужно сделать крупные покупки. Тысяч пятьдесят долларов на расходы должно хватить.

– Хорошо, – ответил Зураб. – Когда попадешь в большой город, воспользуйся тем самым каналом связи. Мой человек заберет деньги из надежного места и доставит тебе. – Сколько времени нужно твоему человеку, чтобы привести деньги? – С момента получения твоего сообщения, – Зураб задумался. – Два час, не больше. Ну, на всякий случай пусть будет три часа. Мой человек будет наготове. Место встречи старое. Что еще я могу сделать?

– Нужно проследить, чтобы груз прибыл, куда надо. Без опозданий, к сроку. Ты знаешь, о чем я говорю. Вагон я встречу и получу товар на станции. По накладным.

– Насчет груза – само собой, – сказал Зураб. – Прибудет без опозданий. Как договорились. Еще что-то?

– Пока все. Постараюсь позвонить дня через три. Но возможны задержки.

– Не рискуй понапрасну, – сказал Зураб.

Стерн нажал кнопку отбоя, поднялся на ноги. Широко размахнулся, бросил мобильный телефон в набежавшую плоскую волну и зашагал обратной дорогой.

* * *

Оказавшись в номере Юдиной, он долго стоял у постели и разглядывал спящую женщину. Словно хотел убедиться, что она действительно спит, а не притворяется. Взяв свой пакет, Стерн прошел на кухню, включил верхний свет, плотно закрыл дверь, задвинул щеколду. Вытащил из кармана украденный паспорт, полистал страницы. Не вредно познакомиться с анкетными данными человека, если его биография становится твоей биографией. Игорь Павлович Куприянов, сорока двух лет от роду, дважды разведен, есть ребенок тринадцати лет. Родился и прописан в Москве на улице Машиностроения. А вот и полтора десятка визитных карточек, что Стерн выудил из барсетки. Оказывается, гражданин Куприянов работает менеджером по закупкам сырья и оборудования фирмы «Оникс – Плюс». Выложив на стол из сумки фотографии, школьную ученическую тетрадку и клей, Стерн приступил к работе. Он воткнул в розетку штепсель утюга, вырезал квадратик промокательной бумаги под размер фотографии. Разложил паспорт на столе так, чтобы страница с фотографией оказалась перевернутой. На обратную сторону странички положил кусок промокашки нужного размера. Налил в чашку воды, покапал водой на бумагу, чтобы та, как губка, впитала влагу, но не расползлась. Затем поставил на промокашку разогретый утюг. Через пару минут фотография Куприянова легко отлепилась от паспорта. Утюгом Стер высушил паспорт, размазал клей по своей фотографии, аккуратно вклеил ее на нужное место. Затем снова смочил водой паспортную страницу, склонился над ней. Острием ножика и монетой долго выдавливал что-то напоминающее на оттиск печати. Через час Стерн свернул лавочку. Спрятал все вещи в бумажный пакет. Выключил на кухне свет. Занималась голубая утренняя заря, когда Стерн, утомленный ночными хлопотами, растянулся на кровати и мгновенно заснул.

Глава пятая

Пригород Дербента. 24 июля.

Утром Елена вернулась с завтрака с опозданием, в начале одиннадцатого. Стерн, недавно проснувшийся, успел привести себя в порядок и проголодаться. Выложив из холодильника на кухонный стол все продуктовые запасы, он нарезал бутербродов и выпил первую чашку растворимого кофе. Переступив порог кухни, Юдина наклонилась, чмокнула Стерна в щеку. Села к столу и стала наблюдать, как мужчина поглощает остатки ее съестных запасов.

– Ничего, что я тут немного похозяйничал? – запоздало вспомнил Стерн.

– Ешь, ни о чем не думай. Я сегодня улетаю. Не пропадать же добру? Ты представляешь, на завтраке объявили, что обокрали четырех москвичей из соседнего корпуса. Двух женщин и двух мужчин.

Стерн сделал удивленные глаза.

– Ночью забрались сначала в один, затем в другой номер и все вытащили. Документы, деньги… Все, до копейки. А хозяева в это время спали, даже не проснулись. Только вчера приехали. Ну, те самые, которые вечером громко музыку заводили. Хотели здесь месяц отдохнуть – и вдруг такое несчастье.

– Ай-ай-ай, – покачал головой Стерн. – До чего дошли. Подлецы, негодяи. Сонных людей обворовывать.

– На завтраке пустили по кругу шляпу. Скинулись, кто сколько может.

– Конечно, надо людям помочь, – согласился Стерн. – А как же.

Про себя он подумал, что кошелек одной из женщин остался нетронутым. И денег там наверняка наберется на опохмелку добрым молодцам и на телеграммы в Москву. Чтобы родственники выслали пострадавшим, так сказать, материальную помощь. Не тут-то было, надо шапку по кругу пускать, как нищим. Вот же люди. Тот пожилой мужик, у которого ночью исчез сотовый телефон, не стал орать на каждом углу о своей пропаже и бегать по столовой со шляпой. И правильно. – Кого-то подозревают? Милицию вызвали?

– Вызвали, – кивнула Елена. – Обещали приехать к обеду. Но что толку? Ищи теперь ветра в поле.

– Это точно, – согласился Стерн.

– Жалко людей.

– Да бог с ними. С голоду не умрут. Я хотел сказать тебе вот что. Только ты не удивляйся. Вчера я назвался Володей. На самом деле меня зовут Игорем. Хочу, чтобы ты все поняла правильно. Стерн выдержал долгую паузу.

– Понимаешь, я не самый везучий и не самый счастливый человек на земле. Вчера я назвался именем своего приятеля, которому в жизни везет куда больше, чем мне. Сделал это из суеверных соображений. Очень хотелось с тобой познакомиться. Вот так. Ты простишь мне эту маленькую ложь?

Стерн склонил повинную голову.

– Прощу, – Елена погладила рукой коротко стриженый затылок Стерна. – Игорь. Игорек… Я тоже суеверна. Я тебя понимаю.

– И уж, поскольку мы начали, – Стерн нахмурился, желая показать, что разговор дается ему трудно. – Я хочу немного рассказать о себе.

Перемалывая зубами бутерброды с сыром и сухой колбасой, Стерн поведал Елена Ивановне только что сочиненную историю взаимоотношений Игоря Куприянова с представителями противоположного пола. Первый брак был банальной ошибкой юности. Он женился просто сдуру, как в омут нырнул, еще не осознав себя настоящим мужчиной, не найдя своего места в жизни. Этот ранняя женитьба, кажется, состояла лишь из одних житейских проблем: копеечное студенческое существование, жизнь на съемной квартире, случайные приработки. Лодка любви, перегруженная проблемами быта, дала трещину и благополучно пошла ко дну. Теперь он вспоминает о том первом неудачном опыте с легкой грустью.

Повторно Игорь Куприянов женился, будучи уже зрелым человеком, специалистом с высшим образованием. И опять ему не повезло. До брака он, наивный, неискушенный человек, слишком занятый служебными делами, не смог разглядеть в своей будущей жене тупую и злобную мещаночку со страстью к накопительству. Жену не интересовало в жизни ничего, кроме денег. Куприянову приходилось пахать как проклятому, брать работу на дом, проводить бессонные ночи за письменным столом. Но денег все рано не хватало. Жизнь отравляла и патологическая ревность супруги, которая могла закатить сцену по любому, самому ничтожному поводу и без него. Рождение ребенка не исправило этой женщины. Ссоры и скандалы в семье продолжались беспрерывно. «Давай деньги, – кричала жена так громко, что соседи, разбуженные ее ночными воплями, стучали в стену. – Ты не мужик. Ты не умеешь зарабатывать. Повторяю: давай мне деньги. Или ты относишь всю зарплату той лярве, с которой трахаешься на работе? Все отдаешь ей? Все? Поэтому в семью деньги не попадают? Так или нет?». И дальше в том же роде. Куприянов хватался за голову и запирался в ванной комнате.

В конце концов, он, измученный скандалами, потерявший покой и сон, собрал пожитки и ушел из дома. Годом позже оформили развод. Он скитался по чужим углам, жил у друзей. Удалось накопить некоторую сумму, чтобы внести первый взнос за новую квартиру. Недостающие деньги занял по частям. Сейчас в его однокомнатной берлоге в районе Крылатского заканчивают ремонт. Через месяц, а то и раньше, он переселится в новую квартиру. Закончив рассказ, Стерн, довольный собой, дожевал бутерброд. Влюбить в себя женщину или вызвать в ней искреннее чувство сострадания – это почти одно и тоже. Хорошую он сочинил историю, жизненную, даже поучительную, выжимающую слезу. Прозу столь высокого художественного уровня не стыдно напечатать в журнале «Работница». Елена, чуть не до слез растроганная, придвинула ближе табурет, провела ладонью по щеке Стерна.

– Бедненький. Сколько лишений тебе пришлось вынести. Как ты настрадался за жизнь.

Стерн подумал, что женщины, не в пример мужчинам, умеют быть жестокими, хитрыми и коварными, когда этого требуют обстоятельства. И в то же время доверчивы, словно дети. Глотают всякую ахинею, высосанную из пальца. Верят рассказам первого встречного проходимца. Черт поймет женскую породу. Сколько живешь на свете, не перестаешь удивляться на этих баб.

– Я не жалуюсь, – ответил Стерн. – Ведь теперь все плохое позади. В жизни иногда везет даже таким законченным неудачникам, как я. Вот тебя встретил… Кстати, когда вылет самолета?

– В пять вечера из Махачкалы. Через два часа придет автобус. Мне так не хочется с тобой расставаться…

Стерн сделал протестующий жест.

– Мы не расстанемся. Я полечу в Москву вместе с тобой.

– Но как же твои вещи? – Елена округлила глаза. – Но ты не успеешь забрать вещи из своего дома отдыха. – Подумаешь, – усмехнулся Стерн. – Они слова доброго не стоят. Несколько полотенец, бельишко. Тряпки на выброс.

– Но, возможно, не получится с билетами. – Получится, – сказал Стерн. – Возьму с переплатой. Как говорят пассажиры такси, дам двойной счетчик.

– Но зачем же тратиться? У тебя и так большие расходы. Этот ремонт, алименты…

– Деньги не проблема. Особенно, когда дело касается тебя. Любовь – святое чувство, а ты говорить о каких-то деньгах. Прямо как моя бывшая жена. Тебе не стыдно?

– Стыдно, – Юдина расплылась в улыбке.

Юдина, немного смущенная и растерянная, не нашла новых возражений. По правде, ей не хотелось спорить. Господи, они вместе летят в Москву. Значит, это не просто скоротечный курортный романчик, печальный финал которого предрешен. Сердца сладко сжалось. «Любовь», он произнес слово «любовь».

– Ты серьезный человек, – сделала вывод Юдина. – Мой бывший муж, то есть человек, с которым… Короче, он был совсем другим. Кажется, вообще не умел разговаривать серьезно. На любое мое слово он находил остроты, которые казались смешными. Правда, только ему одному. Однажды он так с усмешкой сказал, что уходит от меня навсегда. Потом много раз возвращался, просил прощения, острил. И снова куда-то пропадал.

– Я не такой, – покачал головой Стерн. – Я выполняю все свои обещания. И довожу начатое до конца.

Через час Юдина и Стерн, тащивший два увесистых чемодана, перешли качающийся мост через овраг. Они напоминали не легкомысленных курортных любовников, а добродетельную семейную пару, возвращавшуюся домой из отпуска. С другой стороны моста топтался, ожидая милицейскую машину, обворованный Игорь Куприянов. От жары и выпитого накануне вина его мутило, пот катил градом, в рот попадали пыль и песок, а ментов и в помине не было. Последними словами Куприянов клял себя за то, что приехал в эту проклятую дыру, где нет ничего, кроме этих песчаных барханов, колючих кустов, горячего моря, нестерпимой жары. И еще этой забористой бормотухи, дарящей человеку совершенно неповторимое мучительное похмелье. С головной болью, сердцебиением, тряской рук и ног.

Игорь проводил парочку долгим тоскливым взглядом. Уезжают, счастливчики. А Куприянову в этой душегубке, где от воров нет никакого спасения, целый месяц париться. И еще с милицией отношения выясняй. Пиши заявления, давай показания… Этот маразм называется одним емким словом – отпуск. Тем же вечером самолетом «Аэрофлота» Стерн и Юдина вылетели из Махачкалы и благополучно приземлились во Внуковском аэропорту. Еще во время перелета Елена пригласила своего нового друга пожить у нее дома, в Сокольниках, пока на его квартире рабочие заканчивают ремонт. Стерн ждал этого приглашения.

* * *

Пригород Махачкалы. 25 июля.

Все утро Колчин и майор Миратов провели на пепелище той злосчастной хибары. Солнце поднялось в зенит и палило так нещадно, что под его лучами человеческие мозги превращались в подгоревшую гречневую кашу. Десяток милиционеров, выставленных в оцепление вокруг участка, торчали в тени деревьев, изнывали от жары и часто присасывались губами к фляжкам с горячей водой. Но вода не утоляла жажду. Вооружившись тонким железным прутиком, Колчин побродил по участку, натыкаясь на поломанные стебли винограда, бумажный мусор и россыпи автоматных гильз. Повязку с левой руки он снял еще в гостиничном номере, и теперь ушибленное предплечье выглядело пугающе, отливало желто-черным тонами, будто у Колчина стремительно развивается гангрена, и от ужасной болезни уже нет спасения. Он заглянул в сарай, потеребил кучу истлевших тряпок, передвинул с места на место ящики с молодой картошкой. Перевесил связки чеснока. Поднял крышку дубовой бочки, наклонился, втянул в себя запах сырой плесени. Миратов со скучающим видом бродил за Колчиным. Майор не мог понять, что они делают на пепелище, зачем терпеть такие муки, если можно провести время в рабочем кабинете, оборудованным кондиционером.

– Слушай, сыщик, – Миратов тронул Колчина за плечо. – Давай завязывать с этой бодягой. Я снимаю оцепление.

– Валяй, – кивнул Колчин.

Миратов, довольный, что и его талантам нашлось практическое применение, пошел распорядиться, чтобы милиционеров отвезли в город на базу. Колчин, закончив с сараями, пересек двор и стал бродить между устоявших саманных стен хижины, закопченных, в густом налете сажи, с выбоинами от пуль. Время от времени он останавливался, прутом переворачивал головешки, брел дальше и снова останавливался. Вчера здесь поработали эксперт-криминалист Драгин и бригада взрывотехников. Эти весь день шарили по сараям и погребам, проверяли, нет ли по подворье новых сюрпризов: растяжек, мин-ловушек. Но все обошлось. Драгину удалось обнаружить в одной из комнат, под обугленными половыми досками останки обгоревшего чемоданчика. Он сказал, что в кейсе хранилась валюта, довольно крупная сумма в сто долларовых купюрах, два десятка паспортов и еще какие-то бумаги. Деньги превратились в золу, паспорта обгорели. Возможно, экспертиза установила бы, на чье имя выписаны документы, воскресила их серии и номера, но подоспевшие пожарные обильно пролили водой дымящиеся угли. Влага попала и в тот чемоданчик, доделав то, что не сделало пламя. Горячий пепел рассыпался. Однако маленькая зацепка осталась. В чемодане лежала записная книжка с кожаном переплете. Книжка тоже сильно повреждена огнем, а пепел уничтожен водой, но чудом сохранились две последние странички. Ни телефонов, ни имен, ничего такого, что помогло бы следствию. В книжку автор записывал стихи, собственного сочинения или чужие. Для следствия эти стихи – не великий подарок, но все все-таки лучше, чем ничего. Закончив работать на пепелище, Драгин выехал к разбитой «Ниве», снял пальцы, оставшиеся в салоне и на кузове автомобиля. Вещественные доказательства, запакованные в герметичный контейнер, сегодня утром самолетом отправили в Москву. Тем же бортом в сопровождении дагестанских оперативников в столицу вылетел Виктора Анисимова. После ночного допроса он едва передвигал ноги, впал в прострацию и перестал слышать на правое ухо. Доктор Луков, осмотревший этого кренделя перед отлетом, сказал, что глухота – явление временное, слух вернется через недельку-другую. Внутренние кровоизлияния на теле не видны, а следы побоев почти не заметны. И вообще, Анисимов свеж, как огурец. С таким хлопцем не стыдно в самолете прокатиться. Связавшись с Москвой, Колчин выпросил еще два дня командировки. «Привыкай быть честным человеком, – проворчал в трубку полковник Шевцов. – Так бы и скажи: я еще в море не накупался. И еще ни одну девчонку не пощупал». «Вот я честно и говорю: это море я только один раз и видел. А насчет девчонки, – Колчин, опустив взгляд, уставился на ушибленную руку. – Насчет девчонки я так скажу: щупальщик из меня сейчас никудышный». Шевцов, разумеется, не поверил ни единому слову Колчина, но разрешил остаться в Махачкале еще на пару дней. …Колчин остановился возле оконного проема, перед которым стоял черный остов железной кровати. Кроны фруктовых деревьев с задней стороны дома обгорели, листья пожелтели и свернулись в желтые сухие трубочки. Отсюда было слышно, как на улице, за сломанным забором, заработал двигатель «Урала», офицер дал команду милиционерам залезать в кузов грузовика. Миратов вернулся, встал за спиной Колчина.

– О чем думаешь?

– Стараюсь восстановить картину ночных событий, – Колчин повернулся к Миратову. – Стерн бежал отсюда в шортах и майке. Захватить с собой документы или деньги у него не было возможности. Пожар подступал сразу с двух сторон: с крыши и вот из этой комнаты. Потому что сигнальная ракета упала сюда. Колчин ткнул концом прута в панцирную сетку кровати.

– Огонь быстро распространялся. Чемоданчик с документами и деньгами находился вот тут, в тайнике. В двух шагах от места возгорания. Значит, у Стерна не было шанса взять день и паспорт. – И что с того?

– Теперь поставь себя на место Стерна. Ты получил какое-то задание, но все сорвалось еще в тот момент, когда ты не успел пальцем о палец ударить. Мало того, все члены твоей группы нейтрализованы. Документы сгорели. У тебя нет денег, чтобы купить чистую ксиву. Из одежды шорты и майка. Твои действия?

– Я бы лег на дно.

– Где? Как? Ведь на ноги поднята вся милиция и ФСБ. Есть твое словесное описание, составлен фоторобот. – Анисимов предполагает, что Стерн прибыл сюда из Азербайджана, морем. Значит, попробует уйти обратно тем же маршрутом. Другой вариант: он будет выбраться из Дагестана в Ставропольский край или в Калмыкию. Там он на время затаится, достанет…

– Уйти? Выбраться? Это в шортах и майке? Без денег и документов? Ничего не получится. На дорогах милицейские кордоны, плюс солдаты. В морском порту досматривают всех пассажиров.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Миратов. – Задержим мы Стерна или нет – не суть важно. Его группа планировала провести громкий террористический акт. Но задание провалено. Стерн не опасен. Сейчас он думает только о том, как спасти шкуру. И рано или поздно мы его возьмем. Это лишь вопрос времени и случая. Главное – мы сорвали планы его группы, его хозяев.

– А если Стерн решит выполнить задание в одиночку? Если он еще не вышел из игры? И не думает выходить? – Значит, он псих. И шансов у него нет. Ни единого.

– И эту возможность мы не должны исключать. В смысле, что он псих. Значит так, сейчас мы поедем в управление, а пока мы туда добираемся, ну, чтобы не тратить время попусту…

– Надо бы перекусить, – вставил Миратов. – А то не жрал со вчерашнего…

– С этим успеется, – поморщился Колчин. – Свяжись по рации с республиканским управлением внутренних дел. В первую очередь нас интересуют кражи, ограбления и вымогательство. Сколько заявлений о пропаже денег или документов поступало от местных жителей или отдыхающих. Нас интересуют преступления с корыстными мотивами, которые произошли в течение прошедших суток и сегодняшнего утра. Имена, фамилии пострадавших. Понятно?

– Понятно, – вяло кивнул Миратов и поплелся к «Волге».

* * *

Махачкала. 25 июля.

К обеду Колчин успел изучить сводку происшествий, что прислали из республиканского управления внутренних дел. За вчерашние сутки и сегодняшнее утро по республике зарегистрировано восемь краж, два убийства, три случая нанесения тяжких повреждений, одно вымогательство и угон транспортного средства. Колчин действовал методом исключения. Кража коровы с личного подворья, поножовщина в придорожном кафе, избиение рыночного торговца – это не почерк Стерна. Оба убийства бытовые, в одном случае алкаши не поделили стакан водки, в другом случае местную потаскушку. Похитители «Жигулей» задержаны и дали признательные показания. Кража носильных вещей прямо с прилавка городского универмага – это еще туда-сюда, вещи Стерну нужны до зарезу. Но ведь не женское же платье сорок четвертого размера. Оставалось еще пара эпизодов, на которые можно обратить внимание. Вчера вечером двадцатилетний турист из Питера некто Токарев избит и ограблен на окраине Избербаша. Колчин поднял трубку, полистал справочник отделов внутренних дел, накрутил номер дежурного по городу и выяснил подробности преступления. Оказалось, собственного туалета в шашлычной, где коротал время Токарев, почему-то не нет. Посетители вынуждены бегать по окрестностям, искать место, где справить нужду. По тропинке молодой человек спустился на дно песчаного оврага, нашел заросли каких-то кустов и уже расстегнул штаны. Но из темноты его кто-то окрикнул. Парень обернулся и тут же получил по затылку тяжелым предметом, точнее, пустой бутылкой. Пострадавший очнулся только через полтора часа, без денег, без часов и без паспорта. Придя в чувство, он, наконец, облегчился и побежал за милиционерами. Колчин поблагодарил дежурного и положил трубку. В принципе, грабителем мог оказаться Стерн. Но, по словам Токарева, преступников было двое. Один его окликнул, второй злоумышленник, подкравшись сзади, ударил по голове. После минутного раздумья Колчин решил, что паспорт двадцатилетнего юнца Стерну без надобности. Оставался последний вариант: у отдыхающих санатория «Огни Дагестана» украдена крупная сумма в рублях и валюте, а также паспорт на имя жителя Москвы Куприянова, сорока двух лет от роду. Вот это уже ближе к телу. Однако подробности происшествия в сводке не сообщали. Добрых двадцать минут Колчин терзал аппарат, вслушиваясь в короткие гудки и треск телефонных помех, он пытался связаться с управлением внутренних дел Дербента или администрацией санатория. – Легче в Африку дозвониться, чем в эти чертовы «Огни», – Колчин бросил трубку, поднялся из-за стола. – Мы выезжаем в Дербент.

Разомлевший после обеда Миратов, встрепенулся. Вспомнив, что до Дербента пилить более ста километров, а шансы на удачу ничтожны, майор пошел на хитрость.

– Я водителя уже отпустил, – сказал он. – Ему мать на вокзале надо встретить. Старуха приезжает с последним поклоном…

– Тогда поеду автобусом, – пригрозил Колчин.

Миратов скорбно покачал головой, встал из кресла, одернул цветную рубашку, впитавшую с себя запахи пота и копоти пожара.

– Ладно, я готов.

* * *

Пригород Дербента. 25 июля.

До санатория добрались ближе к вечеру, когда солнце окрасилось абрикосовым цветом и собиралось, как спелый фрукт, свалиться на землю, за ближайшие холмы. От долгого неподвижного сидения в «Волге» конечности Миратова так затекли, что он чуть не упал в овраг с подвесного моста. Дорогой майор исчерпал тот малый заряд оптимизма, что еще оставался на дне души после бессонной ночи и долгого жаркого дня. Его темные усы повисли сосульками, мокрая от пота рубашка пошла складками и прилипла к спине. Колчин выглядел бодрее, но по походке было заметно, что и он немного выдохся. После долгих расспросов, нашли директора санатория Руслана Деева и администратора, очень худую престарелую женщину Марию Константиновну Кулькову, одетую в белый застиранный халат с заплатами на локтях. Кулькова вчерашней ночью дежурила во втором корпусе. Директор, низкорослый очень подвижный человек с пышными усами каштанового цвета, суетился, махал руками, не мог найти себе места. Он был совершенно подавлен, до икоты напуган тем, что его скромную здравницу посетили не какие-то там местные менты, свои ребята, падкие до вина и дармового угощения, а серьезные, ответственные люди из ФСБ. Один, с черной ушибленной рукой, так и вовсе из Москвы прибыл. Эти шутить не будут. Значит, ночная кража – дело серьезное. А кто виноват? На кого всех собак повесят? На него, на Деева. Потому что он директор. Так не долго и теплого места лишиться, а то и в тюрьму загреметь. Директор проводил высоких гостей и старуху администратора в свой рабочий кабинет, даже рискнул предложить сотрудникам ФСБ самого лучшего вина и свежего шашлыка. Но получил короткий сухой отказ, после чего еще сильнее занервничал. – Это она виновата, – скороговоркой повторял Деев и все показывал пальцем на Кулькову. – Оставила пост и пошла по своим делам. Куда ты ночью ходила? К кому ты ходила ночью? С кем ты проводила время? Отвечай, когда тебя спрашивают.

Кулькова, вжавшись в стул, хлопала седыми ресницами, но вопросы директора оставляла без ответа. Наконец, она подняла бесцветные выцветшие глаза. Посмотрела на Колчина, угадав в нем самого главного начальника, и сказала:

– До половины второго я сидела за столом в холле. А потом пошла вздремнуть. Сон сморил. Моя вина.

– Вот видите, она спала, – взвился Деев. – Оставила вверенный ей пост. И ушла спать. С кем мне приходится работать, боже. Видите…

– У вас тут часто подобное происходит? – спросил Миратов. – Часто людей обворовывают?

– Часто, – кивнул Деев, но тут де спохватился. – Но есть не так уж часто. Так, время от времени. Воруют во всех домах отдыха и санаториях, что на побережье. Во всех без исключения. В этом году курортников мало, доходы мизерные. Нет денег даже забор починить. А люди разные приезжают. Но среди персонала воров нет. Все, как на подбор, люди грамотные, бдительные… Кроме этой.

Он показал пальцем на Кулькову, закипая от возмущения.

– Моя бы воля, я таких к стенке ставил. Что там к стенке… Я бы таких просто вешал на площадях. Голову отрубал. Публично. При большом скоплении народа. Чтобы в следующий раз не дрыхли на рабочем месте.

Колчин решил одернуть кровожадного директора.

– Успокойтесь, Деев, – сказал он. – Смертную казнь у нас отменили. Поспешили, конечно. С вами забыли посоветоваться.

Он вытащил из папки бумажный лист с фотороботом Стерна, составленным со слов Анисимова, протянул директору.

– Вспомните хорошенько. Возможно, этого человека вы видели вчера или позавчера? На правой руке заметные татуировки. Средневековый шлем и рука, скованная кандалами. Рост около ста восьмидесяти. Лет сорок или около того. Среднего сложения.

Деев прищурил глаза, всматриваясь в изображение, и отрицательно помотал головой. Колчин передал фоторобот Кульковой.

– Нет, нее видела, – сказала старуха.

– Где она могла его видеть? – усмехнулся Деев. – Разве что во сне приснился.

Старуха вытащила платок и заплакала.

– Поступим так, – обратился к Дееву Колчин. – Мы переговорим с потерпевшими. А вы обойдите всех сотрудников санатория, покажите им фоторобот. Может, люди что-то вспомнят. Где-то видели этого человека, разговаривали с ним. Далее… Составьте список отдыхающих, у кого вчера закончились путевки. Мне нужны имена тех, кто уехал из санатория. Договорились?

– Договорились.

Деев подскочил с кресла, готовый свернуть горы. Его энтузиазм и желание оказать посильную помощь сотрудникам ФСБ не знали границ.

* * *

В номере Игоря Куприянова пахло прокисшим вином, женскими духами и какой-то вонючей мазью.

После вчерашнего долгого ожидания милиционеров у моста внешность Куприянова сильно изменилась. Физиономия и руки сделались огненно розовыми, будто их обварили крутым кипятком из чайника. Грудь, живот и безволосые ляжки светились молочной белизной. Куприянов сидел на диване, по грамму выдавливал из тюбика крем и втирал его в обоженную кожу. От этих растираний легче не становилась. Рядом с Игорем устроилась его молодая подружка Света. Она нервничала, боясь, что эти мужики из ФСБ спросят ее паспорт и поймут, что имеют дело с несовершеннолетней девчонкой. – Ночью, когда вор забрался в номер, вас ничто не потревожило? – спросил Миратов.

Девчонка хотела что-то пискнуть, но Куприянов больно толкнул ее локтем в бок. Мол, без сопливых разберемся.

– Я уже десять раз пересказал эту историю милиционерам. Они все записали. И что? Снова будем ту же пластинку крутить: шла баба с тестом, упала мягким местом…

На скулах Миратова заиграли желваки. Он хотел выдать крепкую тираду, но посмотрел на девушку и воздержался от выражений.

– Слышь, ты, умник чертов, – сказал Миратов. – Когда к тебе приходят из ФСБ, открывай хлеборезку и отвечай вежливо. У тебя паспорт сперли. Если завтра ксиву найдут рядом с криминальным трупом, твоя жизнь испортится, как прошлогодний арбуз. Я задержу тебя как подозреваемого в убийстве на десять суток. Посажу в камеру, где и ночью жара сорок, народу битком, а на соседней шконке спит сифилитик. Он заживо гниет и воняет крепче, чем навозная куча. В моем заведении ты быстро научишься хорошим манерам.

– Извините, – Куприянов отложил тюбик с крем. – Простите, пожалуйста. Я просто на солнце перегрелся. Сам не пойму, что со мной. Я ведь пострадавшая сторона. Этот вор или воры наказали меня на шестьсот баксов плюс рубли. И у соседей четыре сотни зеленых увели. – Ну, рассказывай.

– Преступники действовали тихо. Как говориться, на высоком профессиональном уровне. В темноте, когда в двух шагах от тебя спят люди, обчистить их до нитки… Это, знаете ли, высокое мастерство. Не каждому дано. А мне вот теперь сиди без денег. Перевод из Москвы придет только через два дня.

– Ну, не все так плохо, – вставил слово Колчин. – Можно сдать посуду. Два дня на этих запасах можно продержаться.

Он кивнул на батарею пустых бутылок, расставленных на подоконнике и на полу возле балконной двери.

– Вам все шуточки, – шмыгнул красным носом Куприянов. – А мне слезы.

Колчин показал листок с фотороботом потерпевшему. Куприянов долго разглядывал рисунок. Руки его дрожали. Куприянов изменил данному самому себе слову не пить портвейн местного производства. И сейчас, выслушав угрозы Миратова, живо представив себе сифилитика, гниющего заживо, почувствовал себя совсем худо.

– Что-то знакомое, – наморщил лоб Куприянов. – Где-то я его видел. Кажется, вчера. Точно, видел. Нет, не могу вспомнить. На ваших фотороботах все рожи одинаковые. Как блины у моей тещи. То есть, у бывшей тещи. Я состою в разводе.

Помянув тещу, Куприянов покосился на юную любовницу. Та, притихшая и робкая, сидела на диване, как школьная отличница на экзамене. Колени плотно сдвинуты, глаза внимательные, лицо напряженное. Колчин подумал, что девчонке нет восемнадцати, а сам пострадавший – редкостная сволочь, но сейчас углубляться в эти дебри не хотелось.

– Я уверен, что администрация этой забегаловки, – Куприянов обвел глазами номер, – в доле с ворами. А как же иначе? Среди ночи проникают в мое жилище. Берут деньги, паспорт и спокойно уходят. Ясно, они заодно.

Колчин и Миратов поднялись на ноги. Уже в дверях Колчин обернулся.

– Кстати, когда получите перевод, будьте осторожней, – напоследок сказал Колчин. – На ночь кладите кошелек под матрас. Или привязывайте к телу полотенцем. К ноге, например.

– Спасибо за умный совет, – ответил Куприянов. – А что с вашей рукой, она вся черная?

– Дверью прищемил.

Разговор со второй парочкой только отнял время. Человека похожего на Стерна, с татуировками на правой руке, любовники не видели. Окончательно Миратова и Колчина добил директор Деев. Он рысью обежал всех сотрудников санатория, от истопника до ученика повара, всем показал фоторобот. Но люди клянутся и божатся, что этого человека в глаза не видели. Деев протянул Колчину список бывших курортников, покинувших санаторий. Документ был отпечатан на машинке в двух экземплярах, заверен печатью и завизирован подписью Деева. – Буду рад помочь, – пообещал директор. – Напрасно отказались от шашлыка.

– Знаю, что напрасно, – сказал Колчин.

Обратной дорогой шли молча. Угрюмый Миратов плелся к машине, ссутулив широкую спину, выражая покорность злой судьбе. Колчина мучил голод, подмывало вернуться обратно и выставить Деева на шашлыки и вино. Водитель «Волги», оставленной на другой стороне оврага, за подвесным мостом, посигналил путникам фарами.

* * *

Махачкала. 25 июля.

В управление ФСБ приехали ночью, в это время суток Миратов оживал и, забывая про усталость, работал с охотой. С вокзалов и аэропорта затребовали списки пассажиров, отъезжавших или вылетавших из Дагестана за последние полутора суток. Сверили со списком отдыхающих, составленным директором Деевым. Из санатория съехало шесть человек: четыре женщины и два мужчины. Трое курортниц попали на борт самолета, вылетевшего вечерним рейсам из Махачкалы. Тут не было ничего удивительного. Однако тем же самолетом в столицу вылетел некто Игорь Павлович Куприянов, сорока двух лет, разведен и так далее.

Миратов потер ладони.

– Ну, вот он, свет на дне помойной ямы.

– Рано радоваться, – ответил Колчин. – Стерн уже в Москве. Там найти человека потруднее будет, чем в Махачкале.

Миратов откинулся на спинку кресла. Он принялся подкручивать усы.

– Надо вызвать ребят из аэропорта, что стояли вчера на паспортном контроле. Показать им фоторобот. Хотя и так понятно. Это он. М-да, хреновато все получается. Выходит, мы недооценили этого типа. Шустрый.

– Выходит так, – согласился Колчин. – В одном самолете со Стерном летели три женщины из «Огней Дагестана». Все москвички. Имена и фамилии у нас есть. В своей справке Деев указал возраст женщин, их паспортные данные. В Москве найду их без проблем. Сдается, что с одной из этих дам у Стерна что-то вроде романа. – Какой в этом смысл? Ну, присасываться к бабе, роман заводить? Лишняя обуза.

– Думаю, что Стерн использует женщину в своих целях. В аэропортах и на вокзалах менты почти не обращают внимания на супружеские пары. Особенно если эта парочка – славянского типа. Чаще всего проверяют одиноких мужчин и кавказцев. По приезде в Москву на квартире дамочки можно организовать лежбище, переждать трудные времена. Миратов стал изучать женские имена, напротив которых Колчин поставил галочку.

– Завьялова Зинаида Федоровна, тридцать один год. Пронина Анна Тихоновна, двадцать три года. Юдина Елена Иванова тридцать шесть годиков.

Миратов задумался.

– Я бы на месте Стерна окучивал самую молодую, то есть Пронину. Совместил приятное с полезным. Наши действия?

– Когда ближайший рейс до Москвы?

– Утром.

– Тогда действия такие. Сейчас ложимся спать, здесь, в управлении. А утром проводишь меня на самолет.

Миратов поднялся, подошел к шкафу, достал раскладушку и два комплекта постельного белья. Колчин гость, значит, ему спать на мягком кожаном диване. А Миратову сейчас и раскладушка – что пуховая перина.

Глава шестая

Москва, Сокольники. 27 июля.

Утром Стерн лежал в кровати и притворялся спящим. Он дожидался, когда Юдина наденет костюмчик, вставит в глаза контактные линзы и убежит на работу страховать чужое имущество. От одной только мысли, что нужно подняться и сказать Елене на прощание пару добрых слов, Стерна тошнило. Наконец, щелкнул замок, Стен поднялся, обнаружив ключи на шестигранном дубовом столике в прихожей. Он вышел из квартиры в десятом часу утра, запер дверь на оба замка, по лестнице спустился вниз. Прошел вдоль дома, свернул в арку и поежился от ударившего в лицо ветра. Из парка Сокольники тянуло прохладой, нависшие над городом низкие тучи обещали скорый дождь. Среди прохожих, одетых в плащи и ветровки, Стерн в светлых брюках и безрукавке из вискозы, выглядел белой вороной. Сандали с матерчатым верхом, сработанные в артели «Трудовой резерв», и уже стоптанные на сторону, смотрелись просто жалко. Стерн дошагал до ближайшего магазина мужской одежды. Для начала купил недорогие часы с кожаным ремешком. Поднялся на второй этаж, побродив между прилавков и кронштейнов, остановил выбор на темных брюках, сером пиджаке, черной рубашке и полуботинках, недорогих, приличных на вид. Бросив старую одежду в примерочной кабинке, расплатился, пересчитал оставшиеся деньги. Он вышел из магазина и купил свежую газету. Через полчаса Стерн вынырнул из метро и затерялся в лабиринте арбатских переулков. Интернет – кафе, где вечерами молодые люди собирались выпить пива, сыграть в компьютерные игры и подклеить девчонок, в этот ранний час пустовало. По правую сторону находилась барная стойка и высокие одноногие табуреты, у противоположной стены стояли столы с компьютерами и несколько игровых автоматов. Стерн вошел в зал, вежливо поздоровался с молодым менеджером, коротавшим время за чтением утренней газеты.

– Мне надо срочно отправить электронную почту, – сказал Стерн. – Но, к сожалению, оставил записную книжку дома. Там мой пароль и имя пользователя. Можно обойтись без пароля?

– Нет проблем, – ответил менеджер. Молодой человек сел к компьютеру, запустил программу, подключился к Интернету. Затем место занял Стерн. Менеджер деликатно отвернулся, когда посетитель стал набивать адрес электронной почты получателя и текст сообщения. Послание оказалось предельно лаконичным: «Встреча сегодня. Место старое». Вместо подписи несколько цифр и латинских букв.

Стерн расплатился и вышел на улицу. Дул холодный северный ветер, накрапывал дождь. Попетляв по переулкам, Стерн поймал машину и назвал адрес. Водитель мрачно покачал головой: ехать далеко, на самую окраину Люблино, в гнилой трущобный райончик. Стерн, не поскупившись, заплатил вперед. Устроившись на заднем сидении, он меланхолично листал газету.

* * *

Москва, Люблино. 27 июля.

Стерн велел водителю остановиться возле продуктового магазина «Ветеран», вышел, долго блуждал между пятиэтажными домами, пока не догадался спросить дорогу у попавшийся навстречу старухи. Он прошел строительную площадку, пустую от рабочих и техники. Через десять минут остановился перед распахнутыми настежь воротами, над которыми висела покосившаяся на бок вывеска, выполненная желтой краской на куске жести: «Пункт приема вторичного сырья». Грязи на дворе, как на городской свалке, даже больше. Слева какие-то приземистые одноэтажные постройки с темными заляпанными грязью окнами. Справа по всему периметру бетонного забора высились груды поломанных деревянных ящиков, почерневшие доски, пустые бочки, сетки, набитые истлевшими газетами. Стерн вошел в ворота, неторопливо зашагал в дальний конец двора. Стараясь не наступать в глубокие лужи, он благополучно добрался до крыльца, потянул на себя разбухшую от сырости дверь. В квадратной комнате за прилавком, уставившись в телевизор и положив ноги на ржавые напольные весы, сидел молодой кавказец, одетый в синий рабочий халат. На стене за его спиной висела табличка «прием стеклопосуды». При появлении гостя приемщик молча посмотрел на Стерна, видимо, ожидая каких-то объяснений.

– Мне нужен Тимур Ангуладце, – Стерн оперся ладонями на прилавок.

– А ты кто такой? – спросил кавказец.

– Я от Зураба. За посылкой.

Человек выключил телек, проворно поднялся со стула. Улыбнувшись, поманил Стерна рукой.

– Пойдемте со мной, пожалуйста. Вот сюда.

Стерн прошел за прилавок, следуя за приемщиком, миновал коридор. Стал спускаться по вытертым каменным ступеням вниз. Здесь было так темно, что Стерн шел медленно, держась за перила, он боялся оступиться. Оказавшись в подвале, миновали крошечную подсобку, прошли в комнату со стенами, выложенными силикатным кирпичом.

– Подождите минутку, – приемщик убежал звать хозяина.

Сунул в рот сигарету, Стерн прикурил и стал разглядывать помещение. С потолка, украшенного разводами протечек и ржавыми пятнами, свешивается пыльная лампочка. Посередине комнаты кособокий стол с исцарапанной столешницей. Вдоль стен громоздились ящики с пустыми бутылками, тюки с какими-то тряпками, стянутые веревками пачки старых газет. Пахло крысиным дерьмом, гнилью и могильной сыростью.

Стерн успел неторопливо выкурить сигарету, когда появился Ангуладзе. Хозяин пункта вторсырья, степенный седовласый мужчина лет пятидесяти, был одет нарядно, даже торжественно, будто собрался на большое торжество. Дорогой темный костюм, светлая сорочка, галстук, на запястье часы на золотом браслете.

Ангуладзе, не протягивая Стерну руки, остановился возле двери, оглядел гостя с головы до ног. Его глаза оставались подозрительными, недоверчивыми.

– Я от Зураба, – повторил Стерн.

Ангуладзе глянул на приемщика, перевел взгляд на Стерна.

– Зураб должен был мне кое-то передать. На словах.

Стерн шагнул к хозяину, приблизив губы к его уху, пошептал несколько слов и цифр, пароль, без которого Ангуладзе не принимал гостей. Лед недоверия растаял.

– Хорошо.

Хозяин улыбнулся, протянул руку и крепко тряхнул ладонь Стерна.

– Тогда приступим. Руслан, принеси.

Приемщик кивнул головой, шмыгнул в дверь.

– Я не достал карабины СКС, которые просил Зураб, – сказал Ангуладзе. – Но есть кое-то не хуже, чем СКС. Ты останешься доволен.

Через пять минут явился приемщик. Руслан тащил большую спортивную сумку. Двумя руками поднял ее, поставил на стол. Расстегнув «молнию», стал выкладывать товар на столешницу. Четыре «ТТ», два «Браунинга Эйч Пи» девятого калибра, два пистолета чешского производства «ЧЗ – 85». К каждому пистолету по три уже снаряженные обоймы и две фабричных коробочки с патронами. Два десятизарядных карабина «Сайга» первой модели с нарезным стволом под патрон калибра семь шестьдесят два.

– Один к одному автомат Калашникова, – Ангуладзе провел пальцами по ствольной коробке карабина, выполненной из натурального дерева. – Только нельзя стрелять очередями. Прицельная дальность без оптики триста метров.

– Мне знакома эта модель, – сказал Стерн.

– Это я распорядился спилить и заполировать приклады, – сказал Ангуладзе. – Теперь карабины не такие длинные и свободно умещаются в спортивной сумке.

Он поднял карабин, направив ствол в сторону стены: правая рука легла на ложе, указательный палец на спусковой крючок. Левая ладонь снизу поддерживала ствольную коробку. Ангуладзе положил карабин на стол, к «ТТ» не притронулся пальцем, а стал вертеть в руках «Браунинг».

– Родной, бельгийский, – сказал хозяин. – Доставили контрабандой. Калибр девять миллиметров, в магазине тринадцать маслят. Стреляет самовзводом. А это «ЧЗ – 85». Ну, тут и говорить нечего. Легендарная модель. Девятый калибр. Удобно стрелять с левой руки, потому что флажки предохранителя с обеих сторон. Магазин на пятнадцать патронов.

– Да, эти хорошие, – согласился Стерн.

Ангуладце положил пистолет на стол, пригладил ладонью седую благородную шевелюру. Стерн взял «Браунинг», оттянул затвор, снял ствольную коробку. Вытащил и внимательно рассмотрел возвратную пружину. Затем изучил боек, вытащил обойму из рукоятки. Хозяин не врет, стволы новые, как говориться, муха не сидела. Стерн собрал пистолет и положил его на стол. – Отличные пушки, – подвел итог Ангуладце. – Лучше в Москве не найдешь. – Пожалуй, мне это подойдет. Сколько за всю музыку? Ангуладзе назвал цену. Но тут же поднял палец кверху, словно хотел этим жестом предотвратить возможные возражения или торг.

– Дороговато? – Ангуладзе попытался заглянуть в глаза гостя. – Согласен, деньги немалые. Но цены на оружие в Москве всегда были высокими. Кроме того, я рискую своей задницей. А стволы того стоят. Это чистые, нигде не засвеченные пушки. Очень качественные. Чистые.

Последнее слово Ангуладзе произнес по слогам. Стерн, сохранявший каменное выражение лица, молча кивнул.

– Я вернусь вечером, с шести до семи, – сказал он. – Заплачу деньги и заберу товар.

– Добро. Жду до семи. Но завтра товар уйдет.

Ангуладзе протянул Стерну крепкую ладонь, скрепляя будущую сделку рукопожатием. Через пять минут Стерн вышел со двора, поймал такси и попросил водителя отвезти его на Цветной бульвар, к старому цирку. Свободного времени впереди много, надо себя чем-то занять.

* * *

Москва. Проспект Вернадского. 27 июля.

Павел Клименко просматривал электронную почту четыре раза в день, в строго установленное время. Вот и сегодня он вышел из ванной комнаты, глянул на настенные часы и как был, в одних трусах, сел к портативному компьютеру. Ровно полдень, значит, пора немного поработать. В ящике электронной почты уже накопилось какие-то объявления и прочая чепуха. Но среди рекламного мусора попалось то самое сообщение, которого Павел ждал: «Встреча сегодня. Место старое». Далее следовала комбинация цифр, заменяющая отправителю личную подпись. Пять лет назад Клименко окончил строительный институт, но по специальности не проработал и недели. Через доброго приятеля нашел себе более прибыльное и менее хлопотное занятие, чем глотать на стройплощадке цементную пыль и гонять работяг. Клименко представлял в Москве интересы некоего Зураба, кавказца, очень богатого влиятельного человека, который платил большие деньги за пустяковые услуги. Павел выполнял разовые поручения, которые получал от своего работодателя по электронной почте, по телефону или через знакомых. Он перевозил с место на место чемоданы и портфели, на свое имя снимал квартиры для каких-то приезжих, людей сомнительной наружности, с которыми даже не был знаком. Получал у проводников поездов дальнего следования коробки и пакеты, чтобы потом поместить эти вещи в вокзальные камеры хранения или абонированные банковские ячейки. Зимой наступало затишье, хозяин мог неделями не трогать Клименко, но лето – страдная пора, только успевай поворачиваться. Зураб использовал Клименко втемную, Павел не знал имен людей, на которых работает, не интересовался содержимым посылок, которые принимал и отправлял. Он лишь делал то, что скажут, и был доволен жизнью. Зримым осязаемым результатом сотрудничества с Зурабом стала квартира в новом доме, обстановка по первому разряду, приличная тачка и другие бытовые удобства, которые инженеру строителю и во сне не приснятся. Сегодня предстояло провернуть одно такое дельце. Ничего из ряда вон выходящего. Забрать портфель, хранящийся в сейфе Вадима Ярошевского, хозяина казино «Бригантина». Затем поехать в одну неприметную забегаловку, что-то вроде пивняка или закусочной, и передать портфель в руки человека, отправившего письмо по электронной почте. Клименко снял трубку телефона, набрал номер хозяина казино.

– Вадим Сергеевич, – пропел Клименко в трубку. – Мне срочно нужно забрать у вас свой портфельчик. Можно я сейчас подъеду?

– А позже нельзя? – зевнул Ярошевский.

Хозяин «Бригантины» был мужем старшей сестры Клименко, и никогда не отказывал своему родственнику в просьбе подержать в своем сейфе какие-то мелочи, чемоданы или пакеты. Но сегодня Ярошевский был не в духе, он заснул только под утро, в своем рабочем кабинете и к полудню еще не успел проснуться. – Мне надо срочно.

– Хрен с тобой, приезжай, – сказал Ярошевский. – Достал ты меня. Здесь, между прочим, приличное заведение, а не камера хранения Ярославского вокзала.

– Заранее благодарен, – Клименко положил трубку. Живой, легкий на подъем, он вернулся в ванную комнату, побрызгал одеколоном бритую наголо голову, помазал щеки лосьоном. Наскоро перекусив на кухне, заскочил в спальню. Подошел к измятой постели и чмокнул в щеку любовницу, смотревшую последний сон. Он надел джинсы, рубашку навыпуск и темно синюю куртку. Спустился во двор, сел за руль большого красного джипа, похожего на пожарную машину. Клименко считал казино надежным местом, там можно спокойно оставить самые ценные вещи и не бояться за их сохранность. Глубокий подвал «Бригантины», где хранилась наличность, пожалуй, выдержит прямое попадание авиабомбы. Внутри шведские сейфы и взвод вооруженных охранников. Клименко не мог знать, что деятельностью казино давно заинтересовалось следственное управление МВД. Ярошевского подозревали в отмывании грязных воровских денег, а также в том, что значительная часть доходов заведения поступает в общак, который контролируют лаврушники, кавказские авторитеты и воры в законе, окопавшиеся в Москве. Сыщики установили за «Бригантиной» наружное наблюдение. Угрозами и шантажом склонили к сотрудничеству заместителя начальника службы безопасности казино. И уже третий месяц прослушивали разговоры, которые вел Ярошевский в своем рабочем кабинете. Клименко, бритый наголо, молодой человек, передвигавшийся по Москве на красном джипе, попал на мушку милиции случайно. Он заезжал в казино два-три раза в месяц. Но в игорный зал не ходил, ставок не делал и в ресторане не ужинал. Коротко переговорив с Ярошевским, оставлял у директора какие-то свертки или портфели. Клименко не проходил по милицейской картотеке, не имел судимостей и даже приводов. Родился на Украине, высшее образование получил в Москве, не женат, наркотой и алкоголем не злоупотребляет. Именно такой чистенький фраерок без единого темного пятнышка в биографии идеально подходил на роль курьера. Что находилось в тех портфелях, милиционерам оставалось только гадать. Сотрудники МВД сошлись на самой простой и правдоподобной версии: Клименко – частями доставляет наличные, отстиранные в казино, по назначению, кавказской братве. Сегодняшний телефонный звонок из квартиры Клименко в «Бригантину» милиционеры засекли, несколько раз прокрутив запись, решили прояснить вопрос с загадочным «портфельчиком», о котором помянул в разговоре Клименко. После коротких переговоров с руководством оперативники получили «добро» на его задержание. Предстояло выяснить, что же находится в чемодане, провести обыск на квартире подозреваемого, а заодно уж на квартире подруги. Преступники часто хранят у своих девок такие вещи, которые опасно держать в своем, в собственном доме. Пасти Клименко, день за днем отслеживать его контакты, слушать телефон, – работа трудоемкая, дорогостоящая и мало перспективная. Можно действовать по-другому, наскоком. Если обыски пройдут удачно, нужно будет подобрать этому хмырю «долгоиграющую» статью УК и предъявить обвинение. А там уж Клименко, испуганный и подавленный грозящим ему лагерным сроком, бессонной ночью в одиночном боксе, согласится на сотрудничество со следствием. А куда ему деваться, когда приперли? Этот жук сдаст все контакты. И запоет полным насыщенным голосом, как солит украинского народного хора имени Григория Веревки. …Через полчаса красный джип остановился у заднего крыльца казино «Бригантина». Клименко вышел из машины, встал под козырьком служебного входа и долго давил пальцем на кнопку звонка. Наконец, что-то щелкнуло, дверь приоткрылась, заскрипела пружина. Охранник впустил посетителя и проводил до директорского кабинета на втором этаже. Ярошевский сидел за большим письменным столом и скучал. Для любого обывателя понедельник – день тяжелый, а для владельца казино тяжелый вдвойне. От знакомого чиновника Ярошевский узнал неприятную новость: со дня на день в «Бригантину» должны нагрянуть поверяльщики из налоговой инспекции. Значит, и в перспективе ничего хорошего не жди. Ярошевский, положив руки на стол, механически выстукивал пальцами ритмы похоронного марша. И разглядывал висящую на противоположной стене старинную картину работы неизвестного мастера в помпезной золоченой раме. На полотне нарисовано бушующее штормовое море и одинокий утлый парусник на горизонте, готовый, кажется, сдаться под натиском безжалостной стихии. От долгого созерцания картины, настроение Ярошевского окончательно испортилось. В голову полезли грустные мысли о бренности жизни, нелепые сравнения человека с гибнущем в море кораблем. Переступив порог кабинета, Клименко пожал руку своего родственника и рухнул в кресло. Свободное время еще оставалось, Клименко хотел выпить что-нибудь холодненького и поговорить за жизнь. Но хозяин игорного заведения, сразу видно, был не в настроении. Стальной кейс, отделанный натуральный кожей и снабженный номерными наборными замками, уже подняли из хранилища и поставили на стол Ярошевского.

– Может, пивка рванем? – предложил Клименко. На языке вертелась история об одной женщине, жене общего друга, дипломата. История настолько пикантная, даже похабная, что Клименко не терпелось ее рассказать в лицах.

– Знаешь, что тут вчера было? – спросил хозяин, когда Клименко попытался заговорить на посторонние темы. – Тошно рассказывать. Один хмырь, приезжий, просрал большие бабки в двадцать одно. И вдруг ни с того, ни с сего решил, что крупье мухлюет. Передергивает на сдаче. И началось… Он стал требовать назад проигрыш, вызвал по сотовому знакомых парней из какой-то уличной банды. Шум, вопли, мордобой. Одних только стульев с десяток поломали. Чуть до перестрелки не дошло.

– И где сейчас тот тип, ну, который скандал устроил? И его друзья?

– Где же им быть? – грустно вздохнул Ярошевский. – В Склифе. Раны зализывают.

– Ну, вот, видишь… Все обошлось. А пиво сейчас…

– Некогда мне пиво пить и анекдоты травить.

Ярошевский выразительно поморщился, похлопал ладонью по чемоданчику.

– Забирай и топай. После вчерашнего у меня башка, как тот шкаф. Всю ночь не спал.

– Привет сестре.

Клименко взял чемодан, ругнулся про себя, но вслух поблагодарил родственника. Спустился к машине, положив чемодан на переднее пассажирское место, поехал в кафе «Ветерок» на встречу со Стерном.

* * *

Москва, Цветной бульвар. 27 июля.

Очутившись на бульваре, Стерн прошелся взад-вперед. Взял в ларьке сосиску в тесте и, сидя на скамейке, съел ее. Затем отклонил предложение одной блондиночки повеселиться у нее на квартире. Блондинка была похожа на грязного уличного пуделя, и такое сомнительное веселье должно непременно закончиться в кабинете врача венеролога.

Минуты ожидания тянулись томительно долго. Время было неурочное, слишком раннее, но по бульвару уже фланировали одинокие шлюхи, съехавшиеся на заработок из пригорода. Женщины как бы невзначай посматривали на одинокого мужчину, про себя взвешивали финансовые возможности клиента, и шли своей дорогой. Стерн отворачивался. Казалось, стоит лишь внимательно посмотреть на этих шлюх, даже не дотронуться до них, а только увидеть, – и уже намотаешь триппер. Когда надоело торчать на бульваре, он вошел в кассовый зал кинотеатра «Мир» и, не посмотрев на афишу, взял билет. В фойе купил пакетик орешков, шоколадный батончик и бутылку сладкой воды. Стерн появился в проходе между кресел, когда фильм уже запустили, титры закончились, поэтому он так и не узнал, как называется картина. В огромном полукруглом зале, напоминающим планетарий, зрителей собралось немного, от силы, два десятка человек. Стерн комфортно устроился в последнем ряду, он полулежал в кресле, закинув ногу на ногу. Первые четверть часа старался вникнуть в смысл событий, происходящих на экране. Показывали тесную кухню, за столом сидела неряшливая женщина в халате с засаленными волосами. Перед ней, опустив голову, на вытяжку стоял худой сутулый мужчина.

– Ты искалечил мою жизнь, – веско заявила женщина. – И ты пожалеешь об этом.

Стерн заскучал, решив, что все дальнейшее действие фильма будет развиваться на кухне или в интерьере современной квартиры. Но тут показали улицу. Та же неряшливая женщина куда-то спешила, лавируя между потоками пешеходов. Под полой плаща она сжимала рукоятку пистолета. В следующие четверть часа женщина так никого и не пристрелила, а вернулась на кухню и стала в тех же выражениях выяснять отношения с провинившимся мужем. Стерн бросал в рот орешки, кусал батончик, запивая это дело сладкой водой. Он строил планы на ближайшее будущее и старался разобраться в своих проблемах.

Типовая двухкомнатная квартира Елены Юдиной понравилась Стерну. Милое гнездышко с двуспальной кроватью, добротной мебелью под старину, окна выходят на тихую улицу, а до метро «Сокольники» всего десять минут пешком. Велик соблазн затаиться здесь, отдохнуть, выждать неделю, и только тогда начинать действовать. Вероятность того, что похищение документов и денег у гражданина Куприянова каким-то образом свяжут со Стерном, очень мала, даже призрачна. Этот Куприянов не министр республиканского значения, не какая-то там шишка. Просто служащий, менеджер, серый человечек, каких в Москве неводом не переловишь. Ясно, дагестанские менты никого искать не станут. Если и примут от Куприянова заявление о краже, то положат эту бумагу в дальний ящик шкафа, где ее сожрут голодные мыши. Другой вопрос, если кражей заинтересуется ФСБ. Там работают, разумеется, не высоколобые интеллектуалы, но глупо считать своих противников за полных дураков. Они могли установить, что Стерн вылетел по подложным документам в Москву. Существует также шанс, что контрразведчики заинтересуются Юдиной. Во время авиаперелета или в аэропорту кто-то из пассажиров мог запомнить, что Юдина и Стерн были вместе. Это мизерный совершенно ничтожный шанс. Но и его нельзя сбрасывать со счетов… Если чекисты все же доберутся до Юдиной, их ждет разочарование. Стерна уже и след простыл. А женщина ничего о нем толком не знает, не может сообщить никакой мало-мальски ценной информации. Ну, познакомилась на курорте с мужчиной. Ну, пригласила его к себе на московскую квартиру. А потом он уехал, пообещав вернуться через месяц. Вот и все. Поэтому Юдина совершенно не опасна. Свидетель из нее никакой.

Чтобы выйти на Юдину чекистам потребуется не менее двух-трех дней. Значит, фора во времени у Стерна еще остается. Можно чувствовать себя в безопасности как минимум сутки. Затем придется менять адрес, уезжать из Москвы. Сегодня Стерн получит от доверенного лица Зураба пятьдесят тысяч баксов, на расходы. Потом вернется в пункт приема вторсырья, заплатит за оружие и заберет его с собой. Завтрашним утром сложит монатки в сумку, поцелует Юдину в щечку и расстанется с ней. Скажет, что дозвонился на работу, подвернулась срочная командировка, от которой нельзя отказаться. Стерн дожевал орешки, бросил под кресло пустой пакетик и бутылку. Встал и вышел из кинозала, не досмотрев фильм и до середины.

Ровно в три часа дня он зашел в кафе – стекляшку «Ветерок», сел лицом к входной двери и спиной к служебному выходу, заранее наметив путь к отступлению на непредвиденный экстренный случай. Он разложил на столе газету и сделал заказ. Через четверть часа официант поставил перед посетителем порцию мясного рагу с картофельным гарниром, кружку пива и сто пятьдесят водки. Стерн опрокинул в рот содержимое пластмассового стаканчика и начал неторопливо ковырять в тарелке ножом и вилкой. Ждать оставалось недолго.

* * *

Москва, Сухаревка. 27 июля.

«Ветерок» был выбран для встречи не случайно. Кафе стояло на перекрестке двух переулков. Если сидеть лицом к двери, через застекленные с полу по потолка витрины открывался широкий обзор окрестностей. Служебная дверь вела в узкий коридор, проскочив который, можно очутиться в старых проходных дворах. В их лабиринте легко затеряться. Когда в конце переулка показался приметный издали красный джип, Стерн и бровью не повел. Отхлебнул пива, перевернул газетный лист. Казалось, он слишком увлечен чтением, чтобы смотреть по сторонам. Джип остановился в ста метрах от кафе только потому, что все ближние места для парковки были забиты еще с раннего утра. Впритирку с джипом встал серенький «жигуленок» с помятым крылом. Клименко вылез из машины, наклонился, достал с пассажирского сидения кейс. Захлопнул дверцу и нажал кнопку брелка. Стерн, видевший физиономию Клименко только на фотографиях, узнал молодого человека с первого взгляда. В эту секунду сзади джипа встала «Волга» с затемненными стеклами. Скрипнули тормоза.

Дальнейшие события развивались в полной тишине. И так стремительно, что пара прохожих, ставших невольными свидетелями инцидента, не сразу поняли, что, собственно, происходит. Клименко крутанул брелок на пальце свободной руки, опустил его в карман брюк и шагнул с проезжей части на тротуар. Тут из «Волги» и «Жигулей» вывалились четыре мужчины в цивильных костюмах. Тот, что самый здоровой, повис на спине Клименко, согнув локоть правой руки под его подбородком, выполнил удушающий захват. Клименко был так растерян и напуган, что не догадался выпустить ручку кейса, бросить чемодан на асфальт. Два других оперативника, подскочив спереди, выкрутили руки молодого человека. Выхватили «дипломат», сковали запястья браслетами наручников. Четвертый мужчина распахнул заднюю дверцу «Волги» и стал давить на голову Клименко ладонями, заталкивая его в салон. Все закончилось через полминуты. Пешеходы отправились по своим делам, решив, что уличное происшествие выеденного яйца не стоит: собутыльники запихнули в машину перепившего товарища. «Волга» и «Жигули» сорвались с места и умчались неизвестно куда. Двумя пальцами Стерн вытянул бумажную салфетку из стаканчика, вытер губы. Он свернул газету трубочкой, сунул ее во внутренний карман пиджака. Подозвал официанта и расплатился за обед. Стерн вышел из кафе не через служебную дверь, а через парадное крыльцо. Завернул за угол и только тогда прибавил шаг.

Через сорок минут он добрался до квартиры Юдиной. Открыл дверь, вошел в кухню, долго пил воду из крана и все не мог утолить жажду. Потом скинул промокший пиджак и, не снимая ботинок, повалился на кровать. Стерн разглядывал потолок и слушал, как подоконник царапают редкие дождевые капли, на стене тикают часы в деревянном корпусе. Конечно, со временем причина задержания Клименко прояснится. Но пока смысл событий был недоступен пониманию Стерна. Он долго лежал на кровати, закинув руки за голову и обхватив ладонями затылок. Наконец, посмотрел на часы: бежит время. Если ехать в Люблино, то прямо сейчас, не откладывая это дело ни на минуту. Иначе он опоздает. Стерн встал, надел пиджак и вышел из квартиры, заперев дверь на оба замка.

Глава седьмая

Москва, Люблино. 27 июля.

У ворот пункта приема вторсырья Стерн оказался без четверти семь, когда рабочий день закончился. Дождь разошелся не на шутку, в серых низких тучах не было видно ни единого просвета. Вдалеке слышался шум работающего экскаватора, гудели двигатели грузовиков, на стройке зажги прожекторы, будто на дворе не ранний вечер, а глубокая ночь. Стерн подумал, что скоро, через месяц-другой, пункт приема вторсырья сотрут с лица земли, очистив площадку под строительство нового дома. Балансируя на мокрых досках, перепрыгивая черные лужи, Стерн пробрался через утонувший в грязи двор. Перевел дух. Поднялся на порог, распахнул дверь, за которой знакомый приемщик смотрел телевизор. Стерн вытер ноги о резиновый коврик. При появлении гостя Руслан выключил телек, встал со стула.

– Все в порядке? – спросил он.

– Разумеется, – Стерн стер ладонью с подбородка дождевые брызги. – Только вот ноги промочил.

Прошли за прилавок, по лестнице спустились в подвал. Из подсобки прошли в ту же комнату, где утром Стерну показывали стволы. Руслан сказал, что сейчас приведет хозяина, и ушел. Стерн, изучивший обстановку, еще раз внимательно осмотрелся по сторонам. В подвал ведут две двери. Одна дверь выходит на лестницу, по которой Стерн только что спустился вниз. Вторая дверь, обитая листовым железом, расположена точно напротив первой. Замок врезной, прибита табличка «склад». Куда ведет дверь, значения не имеет. Важно, что за ней может прятаться кто-то из людей Ангуладзе. Наверняка хозяин дал команду кому-то из своих парней подстраховать его во время сделки. Конечно, это всего лишь догадка, предположение, которое сейчас уже невозможно проверить. Но и со счета сбросить нельзя. Через пару минут вниз по ступенькам сбежал Ангуладзе. Все в том же темном стильном костюме и светлой сорочке. Пуговицы пиджака расстегнуты. Стерн решил, что свой пистолет Ангуладзе, скорее всего, держит не в подплечной кобуре, а под брючным ремнем. Так сподручнее выхватывать пушку в момент опасности. Рубль за сто, что ствол есть и у Руслана, под грязным рабочим халатом, застегнутым на три пуговицы.

– Под дождь попал, – пожаловался Стерн.

– Ох уж эти дожди, – покачал головой Ангуладзе. – Совсем залили.

Благородное лицо хозяина светилось спокойствием и благодушием. Он проворчал еще что-то насчет никудышной московской погоды, которая портится в самое неподходящее время. Кивнул приемщику. Руслан, ожидавший знака, вытащил из-под груды сломанных ящиков черную сумку, поставил ее на стол.

Стерн подумал, что Ангуладзе кажется хладнокровным уравновешенным человеком. Если бы он играл в академическом театре, то получал первые роли не за взятки, а за талант. Страх и волнение выдает только левая щека, которая едва заметно, подергивается. – Деньги при себе? – с улыбкой спросил Ангуладзе.

Вместо ответа Стерн похлопал себя по карману пиджака, оттопыренному газетой. Он шагнул к сумке, расстегнул «молнию» и сказал: – Я еще раз все пересчитаю. С вашего позволения. Минутное дело. Деньги против стволов.

Ангуладзе молча кивнул головой. Он стоял в пяти шагах от Стерна и покусывал нижнюю губу. Руслан встал по правую руку от хозяина и улыбался какой-то глупой счастливой улыбкой, будто вся выручка от продажи оружия осядет в его кармане.

* * *

Стерн никуда не торопился. Он выбрал позицию с тем расчетом, чтобы дверь с табличкой «склад» была точно за его спиной. Он запустил в сумку одну руку, делая вид, что перебирает и подсчитывает коробки с патронами.

– Один, два… Пять, шесть… Так-так.

Стерн запустил в сумку вторую руку, сунул снаряженную обойму в рукоятку «Браунинга», выключил предохранитель. Неожиданно он выхватил пистолет из сумки, передернул затвор, дослав патрон в патронник. Направил ствол в грудь Ангуладзе. Даже в свете тусклой лампочки было заметно, как хозяин побледнел. Он попятился назад, остановился. Приоткрыл рот, будто ему стало трудно дышать. Сделал еще один шаг назад, уперся спиной в штабель ящиков. Руслан не сдвинулся с места, только перестал улыбаться и опустил руки по швам. Видимо, этот малый туго соображал. – У меня возникла идея, – сказал Стерн. – Интересная идея. Пожалуй, я возьму эту партию со скидкой. Что ты думаешь по этому поводу?

– Я? – переспросил Ангуладзе. – Что думаю?

– Вот именно. Что ты думаешь?

– Бери, – ответил хозяин. – Берите. Так и знал, что этим кончится. Только напрасно ты связался…

– Подними лапки кверху, – сказал Стерн. – И не тявкай.

Убедившись, что руки подняты, он хотел отдать следующий приказ. Встать на колени, лицом к стене. И тут услышал за спиной скрип ржавых петель. Стерн, стоя лицом к Ангуладзе, не мог видеть, что происходит сзади. Он знал одно: у него в запасе нет той единственной лишней секунды, чтобы обернуться и произвести прицельный выстрел в человека, прятавшегося за дверью. Стерн приподнял локоть левой свободной руки. Правую руку завел за спину, оставив пространство для вылета стреляных гильз. И трижды нажал на спусковой крючок, пальнув из-за спины. Стерн повернул голову, скосил глаза назад. Бородатый мужик славянской наружности, появившийся из-за двери, выронил уже готовый к стрельбе пистолет. По серой рубашке на уровне живота расплывалось небольшое темное пятно. Значит, из трех выпущенных пуль только одна достигла цели. Не самый плохой результат, когда стреляешь на звук, вслепую. Стерн повернулся к бородачу в пол-оборота, не стал вскидывать пистолет, даже не посмотрел на свою пушку. Теперь Стерн видел только мишень. Прижав предплечье к корпусу, выстрелил два раза. Обе пули попали в грудь противника, сбили с ног, отбросили к стене. Стерн обернулся к Ангуладзе. За пару коротких секунд, хозяин успел запустить руку под пиджак, обхватить ладонью рукоятку своей пушки. Руслан же, оттолкнув хозяина в сторону, распахнул дверь на лестницу, выскочил из подвальной комнаты.

Стерн дважды выстрелил в живот Ангуладзе. Метнулся к двери. Руслан уже проскочил тесный предбанник. Стерн вскинул руку и выстрелил. Пуля достала Руслана, когда он находился уже посередине лестницы. Он почувствовал, как подломилась правая опорная нога. Ухватившись ладонями за перила, медленно опустился на одно колено, затем на другое. Горячая, как кипяток, кровь пропитала штанину. Хотя бедренная артерия и кость не были задета пулей, кровь из ноги лилась, как из крана. Стерн, не целясь, выстрелил в спину Руслана. Приемщик стеклотары разжал ладони, застонал. Стал заваливаться спиной назад. Наконец, кубарем покатился вниз по ступенькам, считая головой ступеньки. Отступив от двери, Стерн шагнул к Ангуладзе. Хозяин лавочки лежал на боку. Обхватив живот руками, он не шевелился. Стерн подошвой ботинка дважды толкнул Ангуладце в плечо, перевернул его на спину. Ангуладзе медленно умирал. Он дышал неровно, из груди выходили сдавленные хрипы, а изо рта сочилась розовая слюна, будто хозяин объелся за ужином ягодным пломбиром. И теперь мороженое горлом лезет обратно. Глаза Ангуладзе выкатились из орбит и налились кровью. Стерн наклонился, обыскал карманы хозяина заведения, вытащил бумажник. Развернул его, сосчитал наличность: девять с половиной сотен зелеными. Лишними эти деньги не будут. Стерн опустил руку и дважды выстрелил в голову Ангуладзе. В замкнутом тесном помещении подвали пистолетные выстрелы звучали неестественно громко, как артиллеристская канонада. Даже уши закладывало от этого грохота. Стерн обогнул стол, подошел к задней двери с табличкой «склад». Человек с пегой забрызганной кровью бородой лежал на спине, живой и в сознании. На рубашке медленно расплывались кровавые пятна. Человек молча, без стонов и всхлипов, следил за своим убийцей, его бесцветные глаза сочились слезами боли.

– Чуть было про тебя не забыл, – сказал Стерн. – Вот же память.

Стерн подумал, что бородач, появившись из-за двери, допустил важную ошибку. На секунду промедлил с выстрелом. Это его и погубило. А замешкался он только потому, что Стерн выбрал удачное место: встал на одной линии с Ангуладзе. Бородач боялся, что выпущенная им пуля заденет хозяина. Он хотел, прицелиться и пальнуть наверняка, в яблочко, в затылок Стерна.

– Господи, – сказал мужчина слабым голосом. – Спаси, господи.

Стерн опустил ствол вниз, добил бородача двумя выстрелами в лоб. По подвалу плавал серый дым, от запаха горелого пороха чесался нос. Стерн сунул пистолет под ремень, нашел в углу пыльный джутовый мешок. Пистолеты и патроны остались лежать на дне сумки, сверху Стерн сунул завернутые в мешковину карабины. Застегнул «молнию», повесил на плечо ремень сумки, вышел за порог и натолкнулся на валявшегося под лестницей Руслана. Парень был жив. Он лежал спиной на бетонном полу, голова внизу, согнутые в коленях ноги на ступеньках. Стерн вытащил из-за пояса пистолет, посмотрел в лицо Руслана. Парень что-то говорил, но говорил так тихо, что слов нельзя было разобрать. Воздуха ему не хватало, из груди вырывался тихий свист и шипение.

– Что, не слышу? – Стерн наклонился к Руслану. – Повтори еще раз. Погромче.

Руслан высунул кончик языка и облизал сухие губы. Перед тем, как провалиться в колодец забытья, он должен сказать нечто важное. Должен сказать…

– Что, ну, что? – снова не расслышал Стерн. – Не торопись. Говори медленно.

Руслан собрал силы, набрал в легкие воздуха и выдохнул:

– Не стреляй мне в лицо, – попросил он. – Моя мать… Она… Ей будет тяжело увидеть меня. Увидеть меня таким. С изувеченной мордой.

– Как скажешь, – ответил Стерн.

Он опустил ствол пистолета. Руслан зажмурил глаза. Стерн дважды выстрелил ему в сердце. Достал из кармана носовой платок, стер с «Браунинга» свои пальцы. Наклонился, вложил пистолет в руку Руслана. Пусть менты разбираются, ломают головы, решая, что тут была за пальба, и кто кого кончил. Просто ради интереса Стерн проверил, нет ли за поясом Руслана или в его карманах ствола. Странно, оружия не было.

Стерн переступил через разлившуюся по полу кровавую лужу и, шагая через ступеньку, поднялся по лестнице. Он вышел на крыльцо, встал под навесом. Оглядел двор: окна темные, вокруг никого. Только дождь барабанит по жестяному навесу, вдалеке рычит экскаватор. И одичалая собака, худая, как живой скелет, бежит по двору, вытянул длинную морду. Стерн вытащил бумажник, переложил деньги в карман. Широко размахнувшись, закинул бумажник за гору ломаных ящиков. Спустившись с крыльца, Стерн вытащил носовой платок, намочил его в луже. И тщательно стер с рук пороховую гарь.

Скомкал платок, бросил его в грязь. Выйдя за ворота, побродил между домов, набрел на широкую магистраль. Ремень тяжелой сумки тянул плечо, капли дождя попадали за шиворот, но Стерн не обращал внимания на эти мелкие неудобства. Он, путая следы, все дальше и дальше уходил от места преступления. Только окончательно промокнув, решился поймать машину.

– Поедем Сокольники, шеф? – Стерн заглянул в салон.

– Это можно, – без колебаний согласился молодой водитель. – Залезай.

Стерн сел на заднее сидение, захлопнул дверцу, поставил сумку на резиновый коврик. Только сейчас он почувствовал усталость.

* * *

Москва, Ленинский проспект. 28 июля.

Офис страховой фирмы «Дарт», где работала Юдина, разместился недалеко от центра. Предъявив милиционеру, дежурившему на вахте удостоверение офицера ФСБ, Колчин поднялся на второй этаж и стал дожидаться двух часов дня. В это время здесь организованно, по звонку, начинался обед сотрудников. Убивая время, Колчин слонялся по коридору, переходя от двери к двери, от урны к плевательнице и обратно. Торчал в курилке возле туалета до тех пор, пока табачный дым не полез из ушей. Чтобы чем-то себя развлечь, просунул голову в дверной проем, заглянул в просторную комнату номер двадцать два, которую Елена Ивановна Юдина делала с добрым десятком своих коллег. Юдина занимала стол у окна, перед ней сидел пожилой мужчина в приличном костюме. Низко склонившись над столом, он под диктовку заполнял какую-то анкету или бланк договора. Повертев головой, Колчин осмотрел интерьер унылой казенной комнаты. Серые столы из пластика, раритетные компьютеры, белые стены, не украшенные ни календарем, ни плакатом. Служащие тоже какие-то серенькие, невзрачные, похожие на дрессированных мышей из уголка Дурова.

– Вы кого-то ищите, молодой человек? – строго спросила женщина в очках, сидевшая ближе других к двери.

– Извините, – валял дурака Колчин.

Он виновато улыбнулся, растеряно пожал плечами. Всем своим видом показывая, что ему совестно отрывать занятых людей от неотложных и очень важных дел.

– Простите.

– Так что вам нужно? – голос женщины сделался строгим.

– Мне-то? Мне? Бухгалтерия нужна, – соврал Колчин.

– По коридору последняя комната, справа.

– Спасибо. Большое. Огромное спасибо.

Колчин закрыл дверь и отправился в курилку. За десять минут до начала обеденного перерыва, не дожидаясь звонка, служащие стали организованно покидать рабочие места и спускаться по лестнице на первый этаж в столовую. Юдина вышла из кабинета в компании той самой женщины в очках, что объясняла Колчину дорогу в бухгалтерию. – Елена Ивановна?

Колчин шагнул к Юдиной, остановился на ее пути, преграждая путь. – Мне нужно с вами поговорить. По неотложному делу.

– Неотложными делами я занимаюсь в рабочее время, – нахмурилась Юдина. – Приходите после обеда.

– Я тороплюсь. Дело касается вашего знакомого из Дербента.

Колчин взял Юдину под локоть, но женщина вырвала руку, оглянулась, что-то шепнула своей подруге. Женщина в очках пожала плечами, осуждающе покачала головой и заспешила в столовую. И правильно, голод не тетка. Юдина повернулась к Колчину.

– Так о чем вы хотите поговорить?

Колчин вытащил из кармана удостоверение, раскрыл его и показал Юдиной. Женщина усмехнулась.

– Ну, и что? Все равно у меня обед. – Елена Иванова, вам придется со мной пошептаться. Даже если вы этого не хотите. Пойдемте на воздух, сегодня погода хорошая. В противном случае…

– Что в противном случае? – Наш разговор состоится в присутствии директора вашей фирмы, – ляпнул Колчин. – Или в казенном кабинете на Лубянке. Выбирайте. Одно из двух.

– Хорошо, пойдемте.

Квадрат московского двора, засаженный молодыми тополями и чахлыми общипанными кустиками шиповника, отделяла от Ленинского проспекта громада высотного дома. Сюда почти не долетал автомобильный гул, зато было слышно воркование толстых голубей, слетевшихся к помойке. Юдина и Колчин выбрали пустую скамейку возле детской песочницы. Ночной ливень оставил после себя лишь мелкие лужицы, грозовые тучи разлетелись, а чистое небо наливалось густой синевой.

– Что я должна вам рассказать?

Юдина вытащила из сумочки сигареты и не заметила зажигалку в руке Колчина. Видимо, настроение Елены Ивановны было безнадежно испорчено еще с сегодняшнего утра или со вчерашнего вечера.

– Мне нужно знать о Куприянове все. Все, что знаете вы. Он – опасный преступник.

– А вам не кажется, что отношения с этим человеком мое сугубо личное дело? Или, пардон, я отстала от жизни? Интересы Лубянки теперь распространяются и на постельные дела?

Колчин промолчал. Во внутреннем кармане пиджака лежали, упакованные в почтовый конверт, несколько цветных фотографий. Уезжая на встречу с Юдиной, он под расписку взял эти снимки в архиве ФСБ. Фотографии были сделаны в разные годы, в разных частях страны и не имели между собой никакой связи. Какой-то молодой человек, широко раскрыв рот и выпустив язык, лежит спиной на ковре. Левый глаз вытек, а из правого глаза торчит рукоятка трехгранного напильника. Обнаженная женщина в трусах, спущенных до колен, прилегла в высокую траву. У женщины не хватает голени правой ноги, а выше лобка глубокая поперечная рана, оставленная лезвием топора. Сам топор валятся здесь же, в траве. Безголовый труп плавает в ванной… Старуха, распиленная на части, и упакованная в два мягких чемодана… И так далее. Если и дальше Юдина будет огрызаться или выдавливать из себя плоские остроты, придется действовать старым испытанным методом. Колчин покажет женщине карточки. И заявит, что вся эта ужасная мокруха, эта дикая расчлененка – дело рук ее любовника. Этот мерзавец убивал людей из самых низменных корыстных мотивов. И это лишь счастливое стечение обстоятельств, простое недоразумение, что сама Юдина не лежит в деревянном ящике или не плавает в какой-нибудь безымянной речке. А жива и даже здорова. Безусловно, Елена Ивановна безоглядно поверит рассказу офицера ФСБ, потому что фотографии вот они. А людей впечатлительных такие картинки с кровью сильно возбуждают. Сначала Юдина испугается, до дрожи, до слез, чуть не до истерики. Потом попросит помощи и защиты. Потом заговорит так быстро, что не остановишь. Но показывать это шулерской жестокий фокус с карточками Колчину почему-то не хотелось.

– Я неудачно пошутила, – неожиданно сказала Юдина. – Простите.

– Я тоже пошутил насчет вашего допроса на Лубянке, – ответил Колчин. – У меня и в мыслях этого не было. Хотел поговорить по-человечески, без протокола. Этот человек, который выдает себя за Куприянова, опасный тип. И наша беда в том, что мы о нем не знаем ничего или почти ничего. Даже имени не знаем. Понимаете? Поэтому любая информация, которую вы сообщите, имеет большое, нет, огромное значение.

– Как вы вышли на меня? – спросила Юдина.

– Это не сделать трудно, так сказать, вопрос техники. В моем списке было три женских имени. Последней оказались вы.

– А что он натворил, в чем подозревают Игоря или как так его?

– Не могу ответить. Но, поверьте, мы пустяками не занимаемся.

– И все-таки, конкретнее? Он убил кого-то?

– Это не самое страшное. Я уверен, что в скором будущем он может таких дел наворочать, в сравнении с которыми убийство, – Колчин отвернулся и сплюнул сквозь зубы, – убийство – это так, мелкий рядовой эпизод. Проза жизни. Узнаете своего знакомого?

Он вытащил из кармана и развернул листок с фотороботом Стерна. Юдина взяла бумагу в руки, прищурила глаза.

– Ну, общее сходство есть. У Игоря глаза серо-голубые, выразительные. А на вашей картинке какие-то пупки вместо глаз. И подбородок стертый, безвольный, никакой. У него мужественный подбородок.

– У него на теле были татуировки? Ну, скажем, на правом плече?

– Ни на правом, на левом. Ни одной татуировки нет.

– А вы Игоря хорошо рассмотрели… – Достаточно хорошо. У него на теле нет татуировок. – Когда вы видели его последний раз?

– Сегодня рано утром. Он собрался и ушел. Сказал, что подвернулась срочная командировка.

– Это удача, что он… Что он вас не тронул. Поверьте, он мог запросто вас… Запросто.

Колчин замолчал, не стал договаривать, развивать мысль. Юдина долго и пристально смотрела на Колчина. Казалось, этот человек ее разыгрывает, шутит. Но лицо Колчина оставалось серьезным.

– Хорошо, я расскажу все, как было, – вздохнула Юдина. – А вы решайте, что важно, а что не очень. Буду называть его Игорем, так мне легче рассказывать.

* * *

Она достала из сумочки новую сигарету, прикурила и поведала Колчину историю своего короткого курортного романа, который получил продолжение в Москве. Елена Ивановна пригласила Игоря пожить у себя дома, в Сокольниках, потому что на его новой квартире ремонт закончится не раньше, чем через месяц. В быту он нормальный, спокойный человек. Не наглый, с чувством собственного достоинства, но и без лишних комплексов. Правда, мелкие странности в его поведении все-таки заметны. Игорь сам запирал замки на ночь и задвигал дверную задвижку. Впрочем, разве это странность? Он мог погасить в кухне свет и подолгу стоять у окна, разглядывая двор, словно ждал кого-то. «Кого ты там высматриваешь?» – спросила Юдина. «Никого, просто стою, думаю о разных пустяках», – ответит он. Еще в Дагестане Игорь сказал, что работает переводчиком в какой-то фирме. Его профиль – технические тексты. «С какого языка ты переводишь?» – спросила Юдина. «Мой рабочий язык – английский, – ответил он. – Но я знаю арабский и еще парочку языков». «Если мне приснится сон на английском языке, я разбужу тебя, – пошутила Юдина. – Чтобы перевел». Елена Ивановна рассчитывала, что с Игорем у нее завяжется… Нет, не любовь. Но серьезные отношения взрослых самостоятельных людей. Но то была пустая надежда, романтический мыльный пузырь. Игорь исчез из жизни Юдиной также неожиданно, как появился. Вчера в половине десятого вечера он вошел в квартиру, поставил у двери большую и, видимо, тяжелую сумку из синтетической ткани. «Где ты так долго пропадал?» – спросила Елена. «На работу заходил, – ответил он. – Заставляют ехать в командировку в Брюссель. От таких командировок отказываться не принято. Вылет завтра утром». «Но у тебя же отпуск не кончился», – удивилась Юдина. «Значит, кончился», – коротко ответил он. «А что в сумке?» – не отставала Елена. И тут Игорь посмотрел ей в глаза, таким долгим странным взглядом. И ответил: «Здесь победитовые сверла. Я должен подготовить описание этих образцов на английском языке для фирмачей. Если есть другие вопросы, спрашивай сразу». Без всякой причины Елене стало не по себе. Дело не в ответе Игоря, не в интонациях его голоса. Все дело в этих серо-голубых глазах. В них Елена разглядела что-то такое… Угрозу? Возможно. Предостережение? Возможно. Нет, словами этого не выразить. Но мороз по спине пробежал. И сердце на секунду замерло в груди. Игорь выглядел усталым, видимо, весь день провел на ногах. Кожа серая, глаза ввалились. Пиджак и брюки насквозь промокли под дождем. Поужинали молча. И только когда стали пить чай, Юдина решилась на новый вопрос. На Игоре была черная рубашка, которую он купил в Москве, а на манжете несколько бурых пятен. Совсем небольших, похожих на засохшую кровь. И еще россыпь таких же пятен на правом рукаве пиджака. «Что это у тебя на рукаве?» – спросила Елена Ивановна. «Кровь пошла из носа», – ответил Игорь. «Просто так, взяла и пошла?» «Слушай, у нас что сегодня: вечер вопросов и ответов? Или какая-то семейная викторина?» Он встал из-за стола, скинул рубашку, снял с вешалки пиджак. Заперся в ванной и долго застирывал пятна. У Юдиной была возможность заглянуть в черную сумку, когда Игорь возился со своей одеждой или позже, когда он принимал ванну. Будто какая-то сила подталкивала Юдину к этой сумке, стоявшей в прихожей у двери. Но Елена сдержалась. Она воспитанный человек и не привыкла без спросу копаться в чужих вещах.

– Мне нужно было посмотреть, что в сумке? – спросила Елена Ивановна. – Или…

– Или, – кивнул Колчин. – Он бы сразу, с одного взгляда, все понял. Что вы сунули нос, куда не положено. Любопытство – наказуемо.

«У тебя неприятности?» – спросила Юдина, когда легли в кровать. «Спи, детка, – ответил Игорь. – Мои неприятности – это только мои неприятности. И больше ничьи». Утром он собрался, повесил на плечо сумку и ушел. На пороге остановился, поцеловал Юдину в губы. В эту секунду она неожиданно поняла, что этот человек больше никогда к ней не вернется. Спустя четверть часа Юдина догадалась позвонить в справочную Шереметьево. Оказалось, что сегодня вылеты в Брюссель не производит ни одна авиа компания. Ни российская, ни зарубежная. Елена Ивановна легла на диван и разрыдалась в подушку.

– Вот и все, что я знаю, – закончила рассказ Юдина. – Немного?

– И на этом спасибо, – ответил Колчин. – Вот моя визитка с телефонами. Звоните в любое время, мало ли что. Если он вдруг появится, постарайтесь вести себя естественно. Никаких вопросов типа: что у тебя в сумке? Поняли меня?

Он хотел встать и попрощаться со своей собеседницей. Но Юдина остановила Колчина, поманив пальцем.

– Я вспомнила… Может, вам пригодится. Ночью мне не спалось. То есть, я проснулась где-то под утро. Потому что Игорь разговаривал во сне. Кажется, он говорил по-польски. А потом имя. Я запомнила, потому что я работаю в страховом бизнесе более десяти лет. У меня безотказная профессиональная память на имена и цифры. Это имя – Евгений Людович. – Вы не ошиблись, именно это имя он помянул?

– Не ошиблась. И еще он сказал слово «пан».

– Последний вопрос: у вас не пропадали личные вещи, документы или деньги?

– Денег у меня почти не осталось. Я только из отпуска вернулась. А вот вещи… У меня из сумки куда-то делся мобильный телефон. Я не думаю, что его взял Игорь. Он не тот человек. Он бы никогда не… Короче, телефон я, видимо, вчера оставила на работе. Или выронила в метро.

– Мобильный телефон покупали вы сами? Оформляли на свое имя?

– Да, конечно.

– Спасибо. Вы мне очень помогли. Одна просьба: еще сутки не обращайтесь в телефонную компанию с просьбой отключить ваш мобильник. Добро?

Колчин встал. Елена Ивановна тоже поднялась, бросила на землю окурок.

– Не знаю, что он там натворил, – Юдина прищурила глаза. – Но это один из лучших мужчин, которых я встречала в жизни. Может, он самый лучший. – Что вы имеете в виду: самый лучший.

– Вам этого не понять, – покачала головой Юдина.

* * *

Подмосковье, Малаховка. 28 июля.

Стерн открыл калитку в глухом двухметровом заборе, по узкой тропинке прошел в глубину дачного владения. Остановился, огляделся по сторонам. Прямо перед ним рубленый одноэтажный дом с застекленной террасой и мансардой. Дом давно не знал ремонта, фундамент осел, резные наличники на окнах потрескались, крылечко покосилось на сторону, масляная краска местами облезла с круглых бревен. По правую руку то ли сарай, то ли гараж на одну машину, тоже старый, слепленный на скорую руку из подручного материала: горбыля, не струганных досок и кусков ржавой жести. Рядом с сараем пустая собачья будка.

Из гаража доносились какие-то тихие скребущие звуки, будто там внутри кто-то водил ножовкой или напильником по куску металла. На участке не видно ни грядок, ни парников, трава некошеная. Здесь стоят высокие березы вперемежку с соснами, пахнет смолой, а тишина такая, что за два километра слышан звук электрички, уходящей в Москву со станции «Малаховка». Стерн подошел к сараю, постучал костяшками пальцев по дереву, толкнул дверь. Помещение освещала пара ярких ламп. За верстаком стоял среднего роста мужчина в матерчатом фартуке на голое тело и рукавицах. Зажав в тисках кусок дюймовой трубы, он работал ножовкой.

– Бог в помощь, – сказал Стерн. – Я по объявлению. Ну, которое висит на столбе у станции. Это вы сдаете полдома?

– Спасибо. Я сдаю. Хотите посмотреть фазенду?

– За тем и пришел, – кивнул Стерн.

Мужик скинул фартук и бросил его на верстак, снял рукавицы, вытер ладони тряпкой. Тряхнул руку Стерна.

– А я вот тут по хозяйству колдую. Зовут меня Ватутин Сергей Васильевич. Можно просто Василич.

– А я Куприянов Игорь.

– А по батюшке как?

– Можно и без батюшки, – разрешил Стерн.

С первого взгляда возраст хозяина трудно определить. Щеки и подбородок заросли сивой неровной щетиной, седые немытые волосы стоят дыбом. Нос и морщинистые щеки в узорах склеротических прожилок. Хозяину можно было дать лет пятьдесят, а можно и все семьдесят с гаком.

Дом оказался довольно просторным, со всеми городскими удобствами, но запущенным, грязным и сырым. Стерн долго топтался в ванной комнате, разглядывал свое отражение в зеркале, мутном, засиженном мухами, пускал из крана воду. – Есть и горячая вода. Только надо колонку включать, чтобы она пошла.

– Включим, когда потребуется. Внизу три комнаты, одна проходная и две изолированных, и веранда. По шаткой деревянной лестнице поднялись в мансарду. Здесь, видимо, не жили годами, большая верхняя комната с пола до потолка завалена всяким хламом. Тряпками, картонными ящиками, поломанной мебелью. Когда спустились вниз, Стерн из любопытства обследовал даже глубокий погреб, вырытый хозяином. Добротный, с бетонными стенами погреб, больше напоминавший бомбоубежище. Здесь, внизу, оборудовали множество стеллажей. Кажется, всю эту титаническую работу выполнили только для того, чтобы заставить полки пустыми трехлитровыми банками, завалить их каким-то хламом и ветошью.

Когда смотрели последнюю комнату, хозяин задал свои вопросы. – А вы один или с семьей?

– Один, – ответил Стерн. – В Москве слишком жарко. Вот я и решил…

– Это хорошо, что вы один, – обрадовался Василич. – А то не люблю я этого шума. Бабы бегают, дети орут. Сопли, понос, золотуха… Кстати, одному и дешевле. Если бы вы с семьей – дороже получилось. Выбирайте любую комнату. Можете хоть две занять. Я-то сплю на веранде.

Стерн решил, что дом ему подходит. Конечно, это далеко не «Хилтон», но жить можно. За сегодняшнее утро это уже пятый адрес, по которому побывал Стерн. Пожалуй, это лучший вариант из тех, что довелось увидеть.

– Хорошо, остаюсь, – сказал он.

Стерн выбрал изолированную комнату окнами на калитку. Дверь запирается на врезной замок. Обстановка почти спартанская. Железная кровать с хромированной спинкой, крашенный под дуб фанерный шкаф с раздвижными дверцами, обеденный стол на рахитичных ножках. На столе большая банка с позеленевшей водой, в которой со дня на день непременно расплодятся головастики. Цветные застиранные занавесочки на окнах, над кроватью репродукция картины «Княжа Тараканова», пришпиленная кнопками к доскам стены. – Благодать. Мечта вольного переводчика. Стерн поставил на пол большую спортивную сумку, задвинул ее ногой под кровать.

– Я работаю переводчиком, в основном сижу дома, – объяснил он. – Копаюсь с техническими текстами. Один-два раза в неделю езжу в свою контору отвезти готовую работу, взять новые бумаги.

– А, вон оно как…

Василич округлил глаза, покачал головой. Возможно, хозяина удивило то, что на свете существует такая работа, где нужно бывать не каждый день, а всего-то пару раз в неделю. А денег платят столько, что на летом можно дачу снимать.

– Значит, хорошо замолачиваете? – облизнулся Василич.

– Таким людям как я зарплату не платят, – терпеливо объяснил Стерн. – Зарплату в привычном смысле слова. Но если работа сделана хорошо, на совесть, я получаю премиальные, очень приличные. И еще надбавку. За вредность.

Василич кивнул, хотя плохо понимал, о какой вредности и каких премиальных шла речь. – Главное, я жилец тихий, аккуратный. У вас со мной проблем не будет.

– Хочется надеяться, – сурово кивнул хозяин и добавил. – Я ведь тут совсем один. Прежде работал в аэропорту «Быково», на грузовом терминале. Но оттуда турнули по сокращению, а другой работы нет. Жен жены у меня нет. А сын геолог. Завербовался в экспедицию на Урал. Скучно одному-то.

– Понятно.

Стерн скинул пиджак, повесил его на спинку стула.

– А как по этой части? – Василич щелкнул себя пальцем по горлу.

– Только по праздникам.

Хозяин выглядел разочарованным. Видимо, в его тихой обособленной жизни недоставало не только аккуратного жильца, но и доброго собутыльника.

– Короче, двести пятьдесят долларов в месяц, – объявил цену Василич. – Дешевле здесь в поселке вы все равно не найдете. Оплата вперед.

Стерн посмотрел в лицо хозяина. Когда дошло до денежного счета Василич преобразился из романтического дачника в сурового хозяина: губы плотно стиснуты, седые брови сошлись на переносье, глаза прищурены. Ясное дело, торговаться не имеет смысла. Этот не сбросит ни гроша.

– Договорились.

Стерн достал бумажник и отсчитал деньги.

Глава восьмая

Подмосковье, Малаховка. 29 июля.

На новом месте Стерну не спалось. Ночь выдалась ясной и светлой, наполненной звуками и невидимым движением. Ночь как ночь. Она всегда таинственна и коварна, как улыбка китайца.

На темно синее звездное небо вползла луна, круглая, как прожектор, и залила дачный поселок тревожным светом. На траве отпечатались черные ломаные тени сосен, прозрачная листва берез беспокойно зашумела в вышине. За сплошным забором зажгли фонари, издалека долетал лай собак, крики пригородных электричек и дальних поездов. Стерн ворочался на железной кровати, и все никак не мог найти удобную позу. Над ухом жужжал бессонный комар, в комнате было душно и сыро. Василич на веранде включал и выключал радио, гремел бутылками, двигал с места на место что-то тяжелое. В конце дня он зашел в комнату нового жильца, предложив ему отметить прописку в Малаховке. Стерн сунул хозяину денег, Василич исчез часа на полтора, хотя до ближайшего магазина рукой подать. Вернулся уже во хмелю с сумкой, в которой что-то плескалось и звенело. Сели на веранде, Стерн опрокинул несколько рюмок водки, встал и ушел к себе, сославшись на усталость и головную боль. Василич, расстроенный тем, что компания так быстро развалилась, сидел за столом, понурив голову, и гасил бычки в стакане с пивом. Не привыкший отдуваться за двоих, он заснул прямо за столом. Ровно в полночь пробудился, включил радио и продолжил возлияния.

Стерн лежал на спине и слушал далекие гудки поездов. Он ни о чем не жалел, ничего не хотел и ничего просил у бога. Разве что немного удачи. Он вспомнил тот день и час, когда началась эта история. Вспоминал прошлую весну, слякотный мартовский вечер.

* * *

Зураб Лагадзе на своем «Мерседесе» привез Стерна к серому двухэтажному зданию на дальней окраине Варшавы. За рулем сидел какой-то молчаливый громила с бритой башкой черной бородищей до груди. Автомобиль остановился перед высоким крыльцом, облицованным серым камнем. На стене возле дубовой двухстворчатой двери табличка в золоченой рамочке и надпись на английском и польском языках: "Благотворительный гуманитарный фонд «Приют милосердия». Под надписью какой-то невразумительный символ: человеческое сердце на фоне раскрытой книги.

Стерн уже хотел открыть заднюю дверцу, но сидевший рядом Зураб тронул его за рукав: «Подожди». Лагадзе молчал минуту, наконец, сказал: «Сейчас ты познакомишься с тем самым русским. Он может показаться тебе немного странным. Но это лишь первое впечатление. На самом деле он вполне вменяемый адекватный человек. Толковый специалист. Настоящая находка для нас». Стерн знал о Зурабе не так уж много. В последнее время Зураб не носил усов или бороды, коротко стригся и одевался в самых дорогих магазинах по европейской моде. От него пахло одеколоном, дорогим виски и табаком «рагуста». Его красивое точеное лицо, пожалуй, не могло оставить равнодушной женщин, но дело портили крупные глубокие оспины на щеках и подбородке. Окончив один из московских вузов, Зураб продолжил образование в Гарварде. Теперь он жил в Польше, в Турции, в Швейцарии, переезжая из страны в страну. Мог свободно объясняться на трех иностранных языках. Очень грамотно, внятно излагал свои и чужие идеи, старался пользоваться простыми словами. Не строил сложных предложений, чтобы смысл его речи доходил до самого тупого замороченного собеседника. Мог подолгу разжевывать мысль, облекая в различные словесные формы одно и тоже понятие. Как и многие люди, делавшие большие деньги на чужой крови и чужих страданиях, Зураб был человеком набожным и суеверным. «Сегодня ты узнаешь о предстоящем деле, – сказал Зураб. – Значит, пути к отступлению для тебя уже не будет. Понимаешь? Поэтому сделай выбор сейчас. Еще можно сказать „нет“. Если сомневаешься в себе, если в чем-то не уверен, лучше откажись». Стерн выдержал паузу. Не потому что в эту минуту он о чем-то мучительно раздумывал, делал внутренний выбор или терзался сомнениями, нет. Просто здесь, в этой компании, среди этих людей, так положено, так принято. Это вроде традиции: сначала помолчать минуту и только потом что-то провякать. "Я уже сказал «да», – ответил Стерн. – Я сделаю любое дело. Если сумма гонорара больше не подлежит обсуждению, я говорю «да». Стерн распахнул дверцу и вылез из машины. Поднявшись на крыльцо, он столкнулся с паном Ежи Цыбульским, человеком средних лет с худым аскетичным лицом. Цыбульский носил очки в железной оправе, одевался во все черное и напоминал католического священника из небогатого прихода. Днем в «Приюте милосердия» печатали и рассылали какие-то письма и петиции. Собирали пожертвования для кавказских беженцев, временно проживающих на территориях сопредельных государств или в самой России. Цыбулльский вел дела «Приюта милосердия», руководил всей этой мышиной возней. Сюда приносили и присылали подержанные носильные вещи, одеяла, палатки, консервы. Выходцы с Кавказа, осевшие в Европе, время от времени делали денежные перечисления в гуманитарный фонд. Правда, тех денег едва хватало, чтобы начислять зарплату секретарше пана Цыбульского и его помощникам. Вещи, собранные в помощь беженцам, так и не покинули пределов гуманитарной миссии. Сваленные в одном из подвальных помещений, они гнили от сырости и покрывались плесенью. Все это добро время от времени вывозили грузовиками на городскую свалку. Но в последнее время муниципальное транспортное агентство повысило расценки на вывоз мусора. И скуповатый Пан Цыбульский все никак не мог сторговаться с местными властями. Он упорно искал частных подрядчиков, готовых за умеренную плату забирать и утилизировать негодные тряпки и порченые продукты.

Ночью в гуманитарной миссии начиналась другая жизнь… Цыбульский открыл дверь, пропустил Стерна и Зураба в помещение, запер входную дверь. Прошагав по бесконечному пустому коридору, они вместе спустились по винтовой лестнице в подвал, в сырую плохо освещенную комнату, приспособленную под кинозал. Два ряда вытертых кресел, обитых плюшем, на стене простыня, заменяющая экран. На высоком столике возле входной двери демонстрационный аппарат, загруженный цветными слайдами. В нос ударял запах дешевых крепких сигарет, хлорки и общественной уборной. При появлении гостей из кресла поднялся высокий сутулый человек в сером немодном костюме. Человек припадал на левую ногу и опирался на палку. Высокие лобные залысины, седые волосы, глубоко запрятанные бесцветные глаза. «Евгений Дмитриевич Людович, профессор», – представил незнакомца Зураб. Не выпуская изо рта сигарету, Людович протянул руку Стерну. Пожатие оказалось неожиданно крепким. Лагадзе и Стерн, не снимая верхней одежды, уселись в первом ряду. Людович отставил в сторону палку, вышел к экрану, раздвинул металлическую указку. Цыбульский встал у демонстрационного аппарата.

* * *

Стерн увидел панораму какого-то города: улица, оживленное движение. Машины, трамваи, пешеходы… «Я буду краток, – пообещал Людович и направил указку на экран. – Перед вами старинный город Пермь. Предуралье. Население миллион человек. Это не просто российская глубинка, где выращивают скот, делают сыр и колбасу. Это уникальный город, здесь сосредоточены крупные предприятия, аналогов которым в России нет. Это кузница российской оборонки. Я долго жил и работал в Перми, имел допуск на многие секретные объекты. Поэтому вещи, о которых говорю, знакомы мне досконально». Стерн сидел, вытянув вперед ноги, и внимательно разглядывал Людовича. Профессор говорил, не выпуская изо рта сигарету, расхаживал взад-вперед перед экраном, позабыв о своей хромоте. В бесцветных глазах загорались оранжевые огоньки. В подвале было прохладно, а лоб профессора лоснится от пота.

«Теперь вы видите Пермь с высоты птичьего полета, – Людович ткнул указкой в простыню. – Город вытянулся вдоль реки на семьдесят километров. Вот это вытянутое голубое пятно – Камское водохранилище. Его пересекает автомобильный мост, двумя километрами ниже по течению железнодорожный мост. И на том и на другом объекте несут вахту стрелки вооруженной охраны и солдаты». Людович бросил окурок на пол, раздавил его подметкой башмака и продолжил: «В восемнадцати километрах ниже железнодорожного моста, почти в самом центре города, находится плотина Камской ГЭС. Это и есть наш объект. По плотине с одного берега на другой проходит автомобильная дорога и железнодорожная ветка. Интересная деталь, которая может показаться парадоксом: плотину Камской ГЭС не охраняют ни солдаты, ни милиция. Как это вам нравится? В России это явление называют головотяпством. Очень распространенная штука». Зураб и Стерн переглянулись. Конец указки остановился посередине плотины.

«Взрыв должен произойти здесь, – сказал Людович – Длина самой плотины от берега до берега вместе с насыпью – около полутора километров. При взрыве в ее центре мы получаем ударный эффект и необратимые катастрофические последствия. Высота плотины – двадцать девять метров. Емкость Камского водохранилища – более девятнадцати кубических километров воды. Теперь представьте, как эта картина будет выглядеть в натуре. Водный поток, который невозможно остановить никакими силами, летит с тридцатиметровой высоты, сметая все на своем пути. Впрочем, это лишь внешний эффект, поверхностный, общий. С моими расчетами вы ознакомитесь позднее. Для проведения акции достаточно двух, двух с половиной тонн тротила. Цифра подтверждена расчетами. Такой объем взрывчатки уместится в обычном грузовике. Теперь о главном, о последствиях акции, о ее цели. Ведь задача не в том, чтобы взорвать плотину Камской ГЭС, цели у нас иные». Людович остановился, прикурил новую сигарету и снова принялся ходить перед экраном. То ли он собирался с мыслями, то ли просто наслаждался курением, трудно понять.

«Город застраивался в разное время и совершенно бессистемно, – говорил он. – Построенные более полувека назад оборонные предприятия находятся ниже плотины ГЭС, в самой низине. Потому что для производства была необходима вода, ее брали и берут из Камы. Саму ГЭС построили позже, при ее возведении не учли особенности местного рельефа. Итак, после взрыва, произойдет сброс сотен тысяч тонн воды из Камского водохранилища непосредственно в Каму. Уровень реки в первый же часа поднимется на полтора метра. По моим расчетам, еще через час уровень Камы вырастит на два с половиной метра. Что значат эти цифры?» Стерн слушал и думал, что Людович – шизофреник, типичный случай раздвоения личности. Сам себе задает вопросы, и сам же на них отвечает. И еще эти сатанинские горящие глаза. В этом кинозале не вредно держать пару санитаров со смирительной рубашкой наготове. Впрочем, среди шизофреников, которых Стерн встречал в жизни, попадались одаренные, даже талантливые люди.

«Ниже по течению на расстоянии четырех километров от ГЭС расположен завод „Кислотный“, который первым попадает в зону затопления, – Людович помахал указкой, словно шпагой. – Его территория вытянута вдоль русла реки на четыре с лишним километра. Здесь выпускают серную и азотную кислоту. Это единственное место в России, где производят олеум – серную кислоту предельно высокой концентрации». Зураб взмахнул в воздухе рукой: «Если не трудно, профессор, расскажите об этом подробнее». «При соприкосновении воды с кислотой произойдет несколько мощных взрывов, – объяснил Людович. – Из людей, занятых в этот день на производстве, не выживет никто. Главное же: после того, как рванут резервуары, пары кислоты поднимутся в верхние слои атмосферы и выпадут на землю дождем или росой. Это так называемый кислотный дождь. День для проведения акции нужно выбрать ясный, солнечный. Если мы проведем акцию при дождливой погоде, кислотное облако смешается с водяными парами, эффект будет не тем, что мы хотим получить. Ветер должен дуть на северо-запад. В этом случае кислотное облако накрывает аэропорт „Савино“, что в двенадцати километрах севернее плотины и одноименный нефтеперегонный завод». Привлекая внимание профессора, Зураб кашлянул в кулак и задал новый вопрос: «Что происходит в этом случае?» Людович остановился, попросил Цыбульского дать на экран фотографии аэропорта и нефтеперегонного завода. «Аэропорт – это десятки гражданских самолетов, – Людович закурил – Вот они, красавцы. А вот двухсот тонные емкости с нефтью, соляркой и бензином разных марок. Все это имущество будет уничтожено за пять минут. Кислотный дождь вызывает стремительную коррозию металлов. Завод взлетит на воздух, возникнет пожар, который едва ли потушишь за неделю. Самолеты просто развалятся на куски. У меня есть точные расчеты и математические выкладки. Позднее вы с ними познакомитесь». «Какое влияние оказывает такой дождик на организм человека? – спросил Стерн. – В такую погоду, как мне кажется, не рекомендуют ходить по грибы?» Зураб, ценивший черный юмор, рассмеялся. Людович, кажется, шуток не понимал.

«Достаточно просто подышать парами кислоты, как в человеческом носу, бронхах и легких образуются дырки. А дождь – это стопроцентная мучительная смерть. Кожа слезает с человека, как чулок», – ответил Людович. «Представляю, как выглядят дырявые носы», – заметил Зураб. «Попрошу внимания, – Людович неизвестно кому погрозил указкой. – В зону затопления попадают пушечно-литейный завод и заводской поселок при нем. Завод расположен примерно в десяти километрах ниже плотины. Там выпускают установки залпового огня, стволы для пушек и другое тяжелое вооружение. Как только вода достигнет заводской территории, взорвутся домны, плавящие металл. Это ведь непрерывное производство. Будет полностью уничтожен заводской поселок. Впрочем, это само собой».

«Сколько человек погибнет после взрыва плотины?» – Стерн сделался серьезным.

«Общее количество жертв не поддается строгому вычислению, – Людович потер платком лоб, блестевший в свете проектора. – По моим расчетам, в первые сутки после катастрофы погибнут около ста тысяч человек. Но это только начало, это цветочка, даже веточки. Пермский регион на долгие десятилетия станет кровоточащей гнойной раной на теле России. Залечить эту рану не хватит ни сил, ни средств. Масштабы пермской катастрофы, сумма материального ущерба и число человеческих жертв значительно превзойдут Чернобыль. И это только за одни единственные сутки с момента взрыва плотины».

Образные выражения Людовича о гнойной ране на теле России, о цветочках и веточках показались Стерну пустой риторикой, лишенной конкретного содержания. Но смысл этих слов Стерн понял позднее.

* * *

Тот вечер закончился очень приличным ужином в кабинете пана Цыбульского. На стол подавала женщина среднего возраста в наглухо застегнутой блузке и темной юбке, закрывающей колени. Оказалось, что на гуманитарные пожертвования можно вполне сносно жить и питаться, заказывая еду в дорогом ресторане. Людович ел мало, беседы на посторонние темы не поддерживал. Он хмурился, глядел в не глаза собеседника, а куда-то в сторону, в темные углы. Он казался уставшим, дьявольские огоньки в глазах сначала потускнели, а потом и вовсе потухли. Отказался от сливочного десерта, выкурил пару сигарет и выпил большую чашку черного кофе. Взял палку и, поднявшись на ноги, на прощание протянул руку Стерну.

«Значит, вы сделаете это? – спросил Людович. – Я хотел спросить не то… О другом… Вы сможете это сделать?» «Смогу», – кивнул Стерн. «Я рассказал вам лишь о некоторых последствиях этого взрыва. На вас произвел впечатление мой рассказ?» Стерн пожал плечами: «Пожалуй». «Скажите, у вас хватит духу, хватит решимости не отступить в последний момент? Не у всякого человека есть внутренняя сила… Ну, вы понимаете, о чем я говорю?»

Стерн помолчал минуту. «Понимаю, – ответил он. – Если я за что-то берусь, то довожу начатое до конца. Сейчас Зураб собирает деньги, чтобы сделать взнос на мой банковский счет. Время терпит, операция начинается еще не скоро. Сроки установлены. Об остальном можете не беспокоиться».

«Я надеюсь на вас, – Людович вытащил из кармана блокнот в твердом кожаном переплете с золотым тиснением, протянул его Стерну. – Одна просьба, которая может показаться вам немного сумасшедшей. Или сентиментальной. Здесь не содержится ничего, что сможет вас скомпрометировать. Бросьте этот блокнот в реку, в Каму. Здесь любимые стихи моей жены. В разные годы я списывал из поэтических сборников. Себе на память». Стерн перелистал страницы и сунул блокнот в карман: «Брошу». Людович постучал по полу резиновым набалдашником своей палки. Спустя минуту в комнате появился какой-то амбал в кожаном плаще и увел профессора, бережно поддерживая его под локоток.

* * *

Москва, Таганка. 29 июля.

Крошечная мастерская по ремонту очков с романтическим названием «Рассвет» помещалась в кривом переулке в районе Таганской площади. Желтый двухэтажный дом с двумя пыльными витринами доживал последние недели или месяцы. Его назначили под снос и уже готовились отгородить от проезжей части и тротуара железобетонным забором. Жильцов выселили в район новостроек, за Кольцевую дорогу, дом опустел, но в мастерской еще теплилась искорка жизни. Ровно в девять утра хозяин заведения близорукий пожилой человек по фамилии Луценко и по кличке Пискля открыл входную дверь для посетителей. Получасом раньше Стерн занял позицию на противоположной стороне улицы, за углом какого-то особняка, и ждал, когда Луценко высунет нос и откроет дверь. Приехав в Москву с ранней электричкой, Стерн успел прогуляться, наслаждаясь еще чистым воздухом и утренним холодком. Проглотил плотный завтрак в забегаловке на Таганской площади, нашел чистую скамейку под старым развесистым тополем. И, чтобы убить время, прочитал разделы криминальной хроники двух столичных газет. Нашел короткие заметки о тройном убийстве в Люблино, в пункте приема вторичного сырья. Сначала перечислялись скупые факты. Найдены тела двух кавказцев и одного русского, раны пулевые, личности установлены. В газетах также содержался убогий, кажется, написанный под копирку комментарий к происшествию. Следствие склоняется к версии о разделе сфер влияния среди криминальных авторитетов. Стерн не сдержал улыбки: какой уж там раздел сфер влияния среди скупщиков старых газет, тряпок и винной посуды? Ясно, ментам просто нечего сказать, вот и блеют.

Стерн видел, как Пискля отпер стеклянную дверь с внутренней стороны и уполз в темноту своей лавочки. По переулку проехала поливальная машина, обдав мостовую струями воды. Асфальт впитал в себя небесную голубизну, шпиль высотки загорелся на солнце, как олимпийский факел. Стерн перешел на противоположную сторону, толкнул дверь и переступил порог мастерской.

Луценко стоял по другую сторону прилавка и протирал тряпочкой декоративную грошовую вазочку.

– Здравствуйте, Георгий Борисович.

Луценко обернулся, поставил вазочку на полку и поправил узел короткого засаленного галстука. Затем снял с носа очки, протер стекла той же тряпкой и прищурился, будто хотел лучше разглядеть Стерна.

– Мы же вчера договорились, что вы придете вечером, – поморщился Луценко. – Утром сюда нельзя.

– До вечера долго ждать, – улыбнулся Стерн. – Кроме того, я боюсь темноты. С детства. Как настроение?

– Какое там настроение, – махнул рукой Луценко. – Сами видите: дом ломают. Меня выгоняют с насиженного места. И что теперь? Сидеть в каком-нибудь Южном Бутово? В этой глухой деревне, которая никогда не станет Москвой? А я тут шесть лет проработал.

Слово «проработал» Луценко произнес с запинкой. Доходы Георгия Борисовича складывались не из той мелочи, что он выручал за починку очков и подгонку линз. Луценко старый опытный фармазон изготавливал на заказ документы приличного качества. Заказчиков подбирал требовательно, с оглядкой. Соглашался работать лишь с проверенной клиентурой или с теми людьми, у кого есть рекомендации от общих знакомых, людей в авторитете. Луценко снова запер входную дверь, прошел за прилавок, поманил гостя. Прошли коридор, Луценко зажег лампочку, толкнул железную дверь, пропустил Стерна вперед. Комнатка без окон была небольшой, тесно заставленной старой бросовой мебелью. Угол отгорожен матерчатой китайской ширмой, расписанной гейшами в цветных кимоно и крупными иероглифами. Рисунки на ткани потускнели от времени, впитав в себя вековую пыль. Хозяин нырнул за ширму, отодвинул от стены фанерную тумбу, вытащил кусок плинтуса, поднял половую доску. Достал из тайника тонкий сверток с готовыми документами.

Он вышел из-за ширмы, развернул вощеную бумагу, положил на маленький однотумбовый стол паспорт и водительские права.

– Теперь вы Заславский Юрий Анатольевич, – сказал Луценко. – Состоите в разводе, бездетны. Прописаны в Москве на Таманской улице. Поздравляю.

Стерн взял в руки паспорт, повертел его и так и эдак, посмотрел на просвет страницы, долго разглядывал собственную фотографию.

– Откуда бланк паспорта? – спросил он.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся Луценко. – Я делаю надежные бумаги. Жалобы еще ни разу не поступали.

– Мне нужно знать, откуда взялась корочка.

– Ясно, не из кармана убитого мента. Паспорт тиснули у клиента на одесской барахолке. Тому три года сроку.

Сунув паспорт в карман пиджака, Стерн стал разглядывать водительские права. Полиграфическое исполнение хорошее, не придерешься. Стерн никогда бы не сунулся по этому адресу, если бы не был уверен в самом Луценко и в высоком качестве документов, которые он делает. Милиция давно списала со счетов старого фармазонщика, отбывавшего последний срок еще в стародавние года и не по своей родной, а по мелкой воровской статье. – Хорошо, – Стерн убрал в карман водительское удостоверение, вытащил бумажник. – Вчера вы получили аванс триста баксов. Я остался должен, кажется… Тысячу? – Не совсем так, – Луценко поправил очки. – Тысячу и плюс пятьдесят процентов с общей суммы. За срочность. – Не понял, – покачал головой Стерн. – О надбавке за срочность мы не договаривались.

– Я работал весь вечер и всю ночь. Это же срочный заказ. Обычно на такие дела уходит неделя, даже десять дней. Зураб знает мои расценки, спросите у него. Все без обмана.

– Возможно.

Стерн опустил бумажник обратно в карман, так и не вытащив деньги. – Я свяжусь с Зурабом, потом зайду.

Луценко округлил глаза, бросился к двери, загородил ее грудью, отрезав Стерну путь к отступлению.

– Э, нет. Так дела не делаются.

Пискля опустил одну руку в карман, давая понять гостю, что после такого грубого разговора можно ненароком налететь на перо или схлопотать в брюхо несколько грамм свинца. – Надо заплатить. И только потом помашете мне ручкой.

Стерн, держа руки опущенными, стоял в шаге от хозяина. Неожиданно он выбросил вперед левую полусогнутую руку, наотмашь ударил Луценко ребром ладони в подбородок. Луценко охнул, открыл рот. На пол вывалилась розовая вставная челюсть. Стерн наступил на челюсть каблуком ботинка, раздавив ее в лепешку. Он схватил руку, которую Луценко держал в кармане штанов, до хруста выкрутил кисть. Карман оказался пустым: ни ножа, ни пистолета. Хозяин блефовал. Стерн продолжал потихоньку, чтобы не сломать кости, выкручивать Луценко пальцы. Хозяин закричал и схлопотал чашечкой ладони по уху. Стерн шагнул вперед, ухватил Луценко за галстук, стянул узел на шее. – Ну, сколько я тебе должен? – прошептал Стерн. – Как насчет надбавки за срочность, а?

– Не… Не… Не трогай меня, – прохрипел Луценко. – От… Отпусти…

Щеки и лоб Луценко пошли пятнами, губы затряслись. Кровь прилила к лицу. Он задышал хрипло, прерывисто, раскрыл рот и высунул язык. Стерн медленно, сантиметр за сантиметром, сдавливал узел. Физиономия Луценко сделалась бордовой, глаза расширились, вылезли из орбит. Ноги стали слабнуть и подламываться. Из носа закапала кровь. Луценко больше не мог выдавить из себя ни слова, только хрипел и пускал слюну.

В ту секунду, когда Пискля уже попрощался с земной жизнью, Стерн ослабил хватку, отступил назад. Поправил смятый в гармошку галстук, съехавший на сторону воротник сорочки. Стерн нежно погладил хозяина ладонью по щеке. Луценко вжался спиной в дверь.

– Ну, вижу, теперь мы обо всем договорились, – улыбнулся Стерн. – Сразу бы так.

Луценко перевел дух. Ноги еще тряслись, но Пискля понял, что все обошлось, самое страшное уже позади. Он полез за платком, чтобы вытереть нос.

В эту секунду Стерн притянул его к себе, ухватив Луценко за лацканы пиджака, отодвинул его в сторону, освобождая дорогу. Затем развернул хозяина на сто восемьдесят градусов и резко оттолкнул от себя. Луценко взмахнул руками, но не смог устоять на ногах, полетел в угол комнаты. Спиной повалил китайскую ширму, порвав материю. Очки сорвались с носа, разбились об пол, отлетели под стол. Через минуту Стерн вышел на улицу и неторопливо зашагал к метро «Таганская».

* * *

Для телефонного разговора с Зурабом нужно найти подходящее место. Стерн решил, что Пушкинская площадь подойдет идеально. Вокруг полно офисов, магазинов, полно людей с мобильными телефонами. Весьма вероятно, что рабочая частота телефона Юдиной совпадает или близка к рабочей частоте одного из мобильников, хозяин которого находится где-то поблизости. Значит, звонок Стерна трудно засечь, взять под контроль.

Сев на лавочку, Стерн огляделся по сторонам, включил мобильный телефон. Через минуту он услышал в трубке голос Зураба.

– Я остался без денег, – сказал Стерн вместо приветствия.

– Что значит, без денег?

– Денег нет. Я своими глазами видел, как твоего посыльного с чемоданом забрали в больницу врачи. Все произошло средь бела дня на улице. Да, сейчас он в больнице.

– Господи…

– Вечером я пошел к тем ребятам, которые приготовили посылку с игрушками. Мы не смогли договориться, не сошлись в цене. Да и денег у меня не было, чтобы с ними рассчитаться. – Эти новости я уже знаю. Читаю электронные выпуски московских газет в Интернете.

– Но посылку я все-таки забрал.

– Забрал? – переспросил Зураб. – Ну, хоть тут хорошо. А об этих… Не думай о них, не беспокойся. Черт с ними. Значит, так было надо. Пискля сделал, что его просили?

– Сделал. Я только что от него.

– Он жив?

– Жив, – усмехнулся Стерн. – Запомни или запиши мое новое имя, чтобы оформить посылку: Заславский Юрий Анатольевич.

Стерн дважды продиктовал имя по слогам.

– Записал, – ответил Зураб. – Что еще?

– У меня по-прежнему нет помощника.

– Но есть адрес верного человека. На него можешь рассчитывать, как на себя самого. – Сегодня его навещу. Ты поможешь с деньгами?

– Сомневаюсь. Не знаю. Я вряд ли смогу убедить спонсоров снова сделать взнос в кассу. После того, что случилось на юге, наши акции сильно упали в цене. Не все верят в успех. Но аванс за твою работу уже переведен куда надо. Об этом можешь не беспокоиться. Если хочешь, проверь.

– Проверю, – пообещал Стерн. – Перезвоню, через пару дней. Пока.

Стерн отключил телефон, опустил трубку в карман и пошел к метро.

* * *

Москва. Шаболовка. 29 июля.

Дверь коммунальной квартиры на последнем этаже открыла женщина неопределенных лет в замызганном халатике. Руки у женщины были мокрыми и красными. До лестничной площадки долетал звук льющейся из крана воды. Видимо, хозяйка стирала в ванной комнате, когда Стерн позвонил в дверь.

– Мне нужен Станислав Утехин, – сказал Стерн. – Я по срочному делу из совета по…

Женщина даже не дослушала, махнула рукой в дальний конец коридора.

– Его последняя дверь, – и убежала в ванную.

Стерн вошел в квартиру, повернул замок. На стене прихожей висело большое оцинкованное корыто, детские санки и старый женский велосипед со спущенными шинами и надписью «Украина» на раме. Стерн прошел вдоль длинного коридора, остановился перед последней дверью, постучал.

– Открыто.

Стерн потянул за ручку двери, вошел в комнату, остановился. Одна створка большого окна была распахнута настежь. Ветер колышет легкие белые занавески. На подоконнике стопкой лежат номера журнала «Солдат удачи».

По правую сторону от окна разложенный диван. Мужик лет тридцати пяти, хозяин холостяцкой берлоги, видимо, только что проснулся. В желтой майке без рукавов, по пояс закрытый скомканным одеялом, он полулежал на диване, привалившись спиной к подушкам. И сладко зевал, широко раскрыв пасть.

– Чем обязан? – хозяин снова зевнул.

Оставив вопрос без ответа, Стерн бегло осмотрел комнату. Шкаф, телевизор, на стене книжные полки, забитые детективными романами. В углу три пары разборных гантелей, двухпудовая гиря и небольшая штанга. На цепях к потолку подвешен боксерский мешок. Стерн подошел к дивану, придвинул стул сел на него.

– Что, не нравится моя халупа? – усмехнулся хозяин.

– Я видел места и похуже. Ты Стас Утехин?

– Ну, – мрачно кивнул мужик. – Документы что ли показать?

– Не надо. Я друг Зураба. Ты мне нужен.

Сонливость с хозяина как рукой сняло. Он заволновался, пригладил ладонью короткие черные волосы, привстал с подушки. Потянулся к тумбочке, вытащил из пачки сигарету и прикурил.

– Я ждал, – Стас глубоко затянулся. – Я готов, я в хорошей спортивной форме. Тренируюсь каждый день. Боксирую, железо качаю. Только… Ты должен знать. Ты все равно ведь узнаешь.

– Ты о чем? – не понял Стерн.

Стас откинулся на подушки, сдернул одеяло. Вместо правой ноги Стерн увидел культю, далеко вылезающую из трусов. – Как это случилось? – Стерн показал пальцем на культю.

– Автомобильная авария. Мне раздробило кости чуть выше колена. Врачи ничего не смогли спасти ногу. Но это ничего. Стас потушил окурок в пепельнице. Подобрался к краю дивана, заглянул под него, опустил руку, вытащил протез. Живо пристегнул его к культе, поднялся. Прошелся до двери и обратно до окна. Встал под люстрой и попрыгал. Затем снова прошелся по комнате.

– Видишь, протез, как родная нога, – сказал он. – Я работал. Я не лежал на диване. У меня образовалась мозоль, поэтому я не чувствую боли. Я давно забыл о костылях и хожу даже без палки.

– Когда? – спросил Стерн.

– Что «когда»?

– Когда это случилось?

– Десять месяцев назад. Но теперь я ничем не хуже здорового человека. Я тренируюсь. Я поднимаю штангу… Я стреляю с обеих рук. Я владею любым оружием.

– Можешь не продолжать, – покачал головой Стерн.

– Когда я иду по улице, никто не замечает, что я без ноги.

– Ты должен был об этом сказать, когда тебе звонили из Варшавы. Почему ты не сказал, черт побери?

– Мне нужна работа. Ну, со мной случилось несчастье. Так что же мне в гроб ложиться и подыхать?

Стерн встал со стула, дошел до двери, дернул за ручку и вышел в коридор. Утехин пару секунд стоял посередине комнаты под люстрой, потом бросился вдогонку. Он нагнал Стерна в прихожей, схватил за рукав пиджака. – Послушай, послушай…

Стерн остановился. Стас показал пальцем на велосипед «Украина», висящий на стене.

– Я даже могу ездить на велосипеде. Ведь я же работал…

– Отстань, – Стерн дернул рукой. – Я не из собеса.

Стерн повернул замок, открыл входную дверь.

– Пожалуйста, – Стас тронул гостя за плечо. – Мне не нужны инвалиды.

Стерн захлопнул дверь и стал давить пальцем на кнопку вызова лифта.

– Сволочи, будьте вы прокляты, – кричал за дверью Стас. – Я воевал, я кровь проливал… Я в окопах жил…

Лифт где-то застрял. Стерн подумал, что бывшие солдаты не годятся для опасной работы. Они быстро спиваются, превращаются в неврастеников и психопатов. Плюнув на пол, Стерн пошел вниз пешком.

Глава девятая

Москва, Лубянка. 30 июля.

Одетый в синий гражданский костюм генерал ФСБ Иван Павлович Шевцов, высокий сухопарый человек с вытянутым лицом и короткой стрижкой седых волос, сделал круг по кабинету, опустился в кресло и прикурил сигарету. Генерал ждал, когда Колчин закончит знакомиться с докладом аналитической службы. Двенадцать с половиной страниц на машинке долго ли глазами пробежать. Но Колчин читал медленно, и эта нарочитая медлительность злила генерала. Дела шли не блестяще. В такие часы через край души переливалась злая ирония, готовая выплеснуться на первого встречного. Подчиненные могли рассчитывать только на неприятности или, в лучшем случае, на грубоватые шутки и остроты. Колчин дочитал последнюю страничку, сложил листки в стопку, давая понять, что с текстом ознакомился. И теперь готов, если спросят, высказать свое мнение. Но Шевцов ни о чем не спросил.

– Ты офицер внешней разведки.

Шевцов показал пальцем на Колчина, хотя и без того ясно, о ком он ведет речь. Кроме Шевцова и непосредственно Колчина в кабинете никого.

– Ты временно, по моей просьбе, прикомандирован к нашему ведомству, – продолжил генерал. – Ты был на нелегальной работе в европейских странах. Я очень надеялся на твою помощь, ведь в СВР ты на хорошем счету. Мы не исключали, что в террористические группы, которые были обезврежены, входит не только уголовное быдло. Среди террористов должен появиться организатор будущей акции. Человек умный, опытный, способный на неординарные действия. Возможно, он прибудет в Россию из какой-то европейской страны, где долго жил. Вот почему ты здесь.

Генерал тяжело вздохнул, глянул на Колчина с укоризной.

– Но у нас ты проявил себя только тем, что, будучи в Дагестане, сильно ушиб руку. Вот, собственно, весь результат нашего сотрудничества: синяк на руке.

– Это не я, это мне…

Попытался вставить слово Колчин, но генерал и слушать не стал. Только махнул рукой, скривил губы.

– Ты сам и ушиб, – повторил Шевцов. – Может, ты думал, за этот синяк нашивку получить. Ну, вроде как за ранение.

– Я не думал…

– Думал, – отрезал Шевцов. – И не спорь. Кстати, это еще одно свойство твоей натуры: вступать в мелочный базарный спор. И не с какой-нибудь поломойкой или торговкой, а с самим генералом. Может, в СВР у вас так принято, базарить с руководством. Но пока ты здесь, забудь все свои привычки.

– Уже забыл, – ответил Колчин. – Исправлюсь.

Но Шевцов еще до конца не выпустил пар.

– Ты рвешься на оперативную работу, – продолжил он. – Тебе надо лично ловить террористов, как будто этим больше некому заняться. Тебе надо быть в центре событий. У меня квалифицированных опытных оперов во…

Генерал провел по горлу ребром ладони.

– Нам от тебя требуется нечто другое. Чтобы ты выполнял самую тяжелую и самую ответственную работу: шевелил мозгами и помогал нашим аналитикам. А не бегал, задрав штаны, за преступниками.

Шевцов откинулся на спинку кресла, ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу белой сорочки. И перевел дух. Кажется, немного полегчало.

– Ну, что думаешь? Или сомневаешься в выводах экспертов?

Колчин пожал плечами.

– Сразу не могу сказать, надо подумать.

Факты, изложенные в аналитической записке, Колчину были известны. Полтора месяца назад в Питере задержали четырех подозрительных типов, трех кавказцев и одного гражданина Украины. Погорели эти парни на молоке, по-глупому. Два кавказца отправили телеграмму родственнику в Баку, а потом зашли в шашлычную. Гости, будучи навеселе, привлекли внимание милицейского наряда нецензурной бранью и приставаниям на улице к какой-то дамочке. Кавказцев проводили в отделение милиции для выяснения личностей, поскольку документов при них не оказалось. На вопросы задержанные отвечали что-то невразумительное, вели себя странно. Дежурный по отделению позвонил в городское управление ФСБ, а там решили провести обыск на съемной квартире, где жили кавказцы. На хате в районе Черной речки задержали еще двух граждан, мирно спавших в момент, когда опера выломали входную дверь ударом кувалды. Нашли документы, паспорта, которые оказались грубо слепленными подделками. В тайнике, оборудованном за кухонными полками, оперативники обнаружили десять гранат Ф-1, четыре пистолета «ТТ» и несколько снаряженных обойм. Личности приезжих быстро установили: все они принимали участие в локальных вооруженных конфликтах, то есть были профессиональными боевиками. На допросах члены группы не стали долго запираться. И пояснили, что прибыли в Россию с территории Азербайджана, там их завербовали некие люди для проведения громкого террористического акта на одной из атомных электростанций. Неизвестные спонсоры выплатили боевикам аванс: двадцать тысяч долларов на нос. По завершению дела обещали еще по пятьдесят тысяч на брата. На питерской квартире группа дожидалась своего будущего руководителя по кличке Пахарь, который должен снабдить террористов взрывчаткой, транспортом, автоматическим оружием. И, главное, посвятить рядовых исполнителей в суть, в детали будущей акции. Подлинных имен своих хозяев боевики не знают, человека по кличке Пахарь в глаза не видели. Сами террористы – тупые малограмотные люди, лучше знакомые с автоматом Калашникова, чем с русским языком. Четверо задержанных были этапированы из Питера в Москву, здесь с ними работали, но безрезультатно. Еще в Питере эти люди выложили все, что знали.

Десять дней спустя после питерских событий в редакцию одной столичной газеты позвонил некий человек представившийся Георгием, попросил к телефону обозревателя Светлова, который окучивал криминальные темы. Георгий уговорил обозревателя встретиться с ним, поскольку имеет сказать нечто такое, отчего половина населения страны станет мучиться бессонницей и навязчивыми страхами. Встреча состоялась в тот же день возле метро ВДНХ. Мужчина кавказского типа подошел к журналисту, когда тот, без толку прождав своего информатора сорок минут, уже собирался уходить. Кавказец извинился за опоздание, дескать, он боится слежки агентов ФСБ, но больше всего опасается мести бандитов и террористов, своих подельников. Беседа продолжилась в летнем кабаке на территории выставочного комплекса. Георгий не обманул ожиданий. Он поведал Светлову совершенно жуткую, леденящую кровь историю. По его словам, в Москве проживают несколько террористов, которые готовят взрыв на одной из атомных станций. В настоящий момент преступников двое. Третьим должен стать сам Георгий. А затем, в конце недели, в столицу прибывает Пахарь, руководитель и организатор будущей акции. «Я не хочу в этом участвовать, – сказал Георгий. – Сначала мне вскружили голову деньги. Я словно опьянел, но потом наступило горькое похмелье. Меня замучила совесть. Вот и решил позвонить в газету, потому что доверяю лично вам. А с ФСБ связываться не буду, не хочу провести лучшие годы где-нибудь в Магадане». В доказательство своих утверждений Георгий назвал адрес, по которому якобы проживают преступники. Закончив обед, кавказец расплатился. Пожелал Светлову творческих успехов и пошел своей дорогой. Светлов состоял в деловых отношениях с сотрудниками ФСБ, получая от них добротную информацию для своих опусов. А те использовали журналиста, как сливной бачок. Размещали в газете статьи, в которой сами были заинтересованы. Оставшись за столиком в одиночестве, Светлов допивал пиво и мучился сомнениями. Велик соблазн выдать в завтрашнем номере статью под заголовком «Бомба замедленного действия» и сшибить приличный гонорар, а то и прорваться на московское телевидение с собственной авторской программой. Но можно поступить по-другому. Побежать к друзьям из ФСБ, сообщить им о Георгии и террористах, которых он сдал, как пустую посуду. Второй вариант более разумный, – решил Светлов. Георгий мог оказаться простым проходимцем или параноиком, сбежавшим из дома с решетками, где лечат электричеством. Выйдет статья – Светлова с его «Бомбой замедленного действия» на смех поднимут, живьем сожрут конкуренты из других столичных изданий. А друзья из ФСБ запомнят рвение журналиста и отплатят добром. Светлов связался по мобильному телефону со знакомым контрразведчиком, взял такси и поехал на Лубянку. К удивлению Светлова, рассказ Георгия оказался чистой правдой. На квартире в Новогиреево контрразведчики арестовали двух кавказцев с фальшивыми паспортами. В ходе обыска нашли пистолеты, два помповых ружья турецкого производства, пять ручных противотанковых кумулятивных гранат РКГ-3 и автоматные патроны. Со Светловым друзья из контрразведки провели разъяснительную беседу, строжайше запретили печатать хоть слово о задержанных террористах и загадочном Георгии. Якобы, этого требуют интересы следствия. «Если ты вдруг ослушаешься и надумаешь заработать на этой теме, жди больших неприятностей», – процедил сквозь губу офицер ФСБ, которого Светлов до сегодняшнего дня считал своим личным близким другом. «Для начала мы дискредитируем твою репутацию, – продолжил офицер. – Опубликуем про тебя статью в другой желтой газетенке. В такой же протухшей помойке, где работаешь ты. Выльем на твою голову столько дерьма, что не отмоешься. Но это только начало. Потом начнутся серьезные неприятности с милицией. А там, глядишь, и под суд отдадут». «У меня и в мыслях не было статью писать, – соврал Светлов. – Я вам хотел помочь. Гражданский долг хотел выполнить». Услышав слова «гражданский долг», офицер долго смеялся.

Сенсация выскользнула из рук, как живая толстая рыбина. И, вильнув хвостом, ушла в тину. Расстроенный аж до слез Светлов вынужден был подчиниться. Преступниками оказались два армянина, добравшихся в столицу окольными путями через Казахстан. В столице должна собраться группа из четырех человек. Детали будущей акции, время и место ее проведения террористы не знали. Но из разговоров, которые вели между собой их наниматели, поняли: речь идет о взрыве одной из АЭС. Террористы ждали некоего человека по кличке Пахарь, который должен ознакомить их с планом будущей диверсии, обеспечить новыми документами, взрывчаткой и так далее. Итак, в Москве повторился питерский вариант. А спустя неделю последовали дагестанские события, но там не все прошло гладко. Одному из бандитов по кличке Стерн удалось уйти. Личность Стерна не установлена, его пальцы, снятые с автомобиля «Нива», не содержатся ни в милицейской картотеке, ни у контрразведчиков. Сведения об этом человеке очень скупы. Кроме фоторобота и отрывочных данных, что сообщила Юдина, на Стерна ничего нет. Аналитики ФСБ полагают, что Стерн и не установленный следствием Пахарь – одно и тоже лицо. И рассматривают два варианта развития событий. Сценарий первый: три группы террористов, питерская, московская и дагестанская, по плану организаторов акции, должны собраться в единое подразделение и действовать сообща, под руководством некоего человека, опытного, матерого. По-видимому, руководителем группы должен стать все тот же Стерн. В настоящее время он находится в Москве, ищет безопасные пути к отступлению. Операция провалена, Стерну надо спасать шкуру. Вероятность того, что Стерн сможет осуществить акцию в одиночку, аналитики практически исключают. Вариант второй, логически обоснованный и наиболее вероятный. Три группы боевиков, попавшие в руки контрразведчиков, – это лишь дымовая завеса, отвлекающий маневр от некой четвертой группы, которая успешно внедрилась, прошла инфильтрацию и ждет часа, чтобы произвести террористический акт на одной из АЭС. У этой версии есть косвенное подтверждение: слишком уж легко и гладко прошло задержание террористов в Питере, преступники словно сознательно нарвались на милицейскую проверку, а затем спокойно сдали своих товарищей. Как показывает практика, боевики в ожидании приказа перед делом сидят по своим норам, не поднимают телефонные трубки, не подходят к входной двери, не вступают ни в какие контакты с посторонними людьми. Они не отправляют телеграммы родственникам в Баку, не пьянствуют в шашлычных и не пристают на улице к одиноким женщинам. Про Москву и говорить нечего: звонок в редакцию газеты, встреча с корреспондентом этого загадочного Георгия, которого якобы совесть замучила. Какая совесть? И откуда, из какого тухлого яйца она вдруг вылупилась?

* * *

– Мало фактов, чтобы делать определенные выводы, – сказал Колчин.

– Мало, – согласился Шевцов.

– И не ясна роль в этом деле Евгения Людовича. Это имя, по словам Юдиной, Стерн назвал во сне. И еще слово «пан»… Наводит на размышления.

Колчин напомнил генералу, что об участии Людовича в подготовке террористического акта свидетельствует и записная книжка, найденная на пепелище в Махачкале. Там записаны какие-то стихи, ничего криминального. Однако сама эта находка говорит о многом. По записям, хорошо сохранившихся на последних страницах, эксперты установили личность владельца книжки. Людович имел допуск на секретные объекты оборонки. Естественно, что его фотографии, образцы подчерка, отпечатки пальцев хранятся в архиве ФСБ.

– Я бы отработал этот вариант, – подвел итог Колчин.

– Сомнительно, – покачал головой Шевцов. – Какая-то книжечка с рукописными стихами. Случайная вещь. Прямой связи между Людовичем и террактом не прослеживается. А разговоры во сне недорого стоят. Между прочим, я тоже во сне иногда разговариваю. Так утверждает моя жена. И бог знает, чье имя могу помянуть. Ты видел объективку на Людовича?

– Видел, – кивнул Колчин.

– Так вот, этот тип по роду своей профессиональной деятельности не имел отношения к атомной энергетике. Он в наши схемы не вписывается. Профессиональный строитель, инженер. Написал диссертацию о бетоне, его марках. Некоторое время преподавал в профильном институте, затем мотался по разным стройкам, занимая должность главного инженера. Несколько лет назад получил визу в Польшу. С тех пор о нем ни слуха, ни духа. Легче самого Стерна найти, чем этого деятеля.

– Мне тоже кажется, что Людович в нашем деле человек не случайный. Отработать эту линию все рано нужно для очистки совести.

Шевцов встал из кресла, прошелся по кабинету и неожиданно согласился с Колчиным.

– Хорошо. Пощупай родственницу Людовича, наведи справки. Кажется, у него в Москве сестра живет. Или кто… Все данные на Людовича у моего помощника. Короче, разберись.

– Слушаюсь, – Колчин поднялся.

– И не забудь про совещание. Будут все члены следственной бригады. Из «Минатома» приглашен Алексей Борисов – ведущий специалист по охране АЭС. И наши ребята, которые занимаются этими объектами, тоже будут. Все, свободен. Руку береги.

Генерал сел в кресло, открыл какую-то папку и забыл о существовании Колчина.

* * *

Ближнее Подмосковье. 30 июля.

День выдался жарким и очень хлопотным. Стерн с раннего утра крутился на автомобильном рынку в Южном порту, приглядывая относительно приличную машину, которую можно взять за те копейки, что затерялись за подкладкой пиджака. После недолгого базара с продавцом темно-коричневого фургона «Газель», ударили по рукам. В ближайшей нотариальной конторе, где оформляли доверенность на фургон, Стерн предъявил новый паспорт на имя Юрия Анатольевича Заславского. По этой же ксиве в салоне сотовой связи «Сатурн – М» Стерн купил мобильный телефон, рассудив: лучше потратить сто баксов и спать спокойно, чем пользоваться украденным у Юдиной аппаратом и вздрагивать ночью от каждого шороха. По дороге в Малаховку он остановился на строительном рынке, долго ходил между рядами, прицениваясь к товару. Над вытоптанным полем висело пыльное облако, продавцы досок и гвоздей, раздетые до пояса, черные от загара, выкрикивали цены, к складу подъезжали и становились под разгрузку грузовики с цементом. На отшибе, на задах рынка Стерн нашел, что искал: толстую цепь, на которой, по уверениям продавца, можно поднять полторы тонны груза. – Мне для собаки, – сказал Стерн. – Она меньше весит. Здесь же он купил пенопластовые плиты шириной в четыре с половиной сантиметра и прочную полимерную пленку. Подогнал «Газель», сложил покупки в грузовой отсек и расплатился с продавцом. На выезде купил половину кубометра вагонки, гвоздей и клея. Оставив фургон на стоянке, заглянул в павильон «Хозяйственный товары», длинный, с пыльными витринами. Несколько минут Стерн, изнемогая от жары и нестерпимой духоты, рассматривал образцы кафельной плитки, люстры, торшеры, кровельный материал и другую бесполезную для него ерунду. Наконец, дальнем в конце павильона, в темном закутке, среди разложенных на полу пластмассовых ведер, шлангов, садового инвентаря увидел запыленную детскую коляску. Немодную, с большими колесами, хромированной ручкой, синим верхом из какого-то полимера и декоративными вставками из лиловой непромокаемой ткани. Видимо, в ожидании своего покупателя коляска простояла здесь пару сезонов и стоять бы ей вечно, если бы не Стерн. Он позвал продавца, долго выясняли цену коляски, потому что приклеенная к хромированной ручке бирка куда-то потерялась. Через десять минут Стерн спустил коляску к фургону, поднял ее на руки и, запихав в кузов, захлопнул задние дверцы. Он наградил себя за труды кружкой бочкового кваса, такого холодного и кислого, что после первого же глотка задергалось веко правого глаза. Отказавшись от второй кружки, он сел за руль и вырулил на шоссе.

* * *

Проехав километров десять, Стерн остановил машину на обочине у чахлых сосновых посадок, сквозь которые просвечивали глухие заборы и фасады двухэтажных особняков из красного кирпича. Перепрыгнув неглубокий овраг, он прошел два десятка метров, сел на пригорок, на который молодая сосна отбрасывала ажурную тень. Вытащил трубку мобильного телефона, набрал несколько цифр, международный код и телефонный номер банковского оператора. Настало время проверить, перевел ли Зураб, как обещал, деньги на счет Стерна в швейцарском банке. В обещаниях Зураба сомневаться не приходилось, но и проверка не будет лишней.

Номерной кодированный счет в швейцарском банке хорошая вещь. Получить доступ к нему не имеет права даже Интерпол или секретные службы, если нет на руках судебного решения, согласно которому деньги клиента считаются нажитыми преступным путем, а сам счет по решению того же суда должен быть заморожен. Швейцария это не Россия, где по запросу какого-нибудь жалкого налогового инспектора банк в письменном виде выложит все коммерческие тайны вкладчика, да еще спасибо скажет. Но и тут есть некоторые неудобства, подводные камни, которые Стерн разглядел позднее. Владельцу номерного кодированного счета технически сложно контролировать движение денег, если нет под рукой специальной кодовой таблицы, которую выдают в банке владельцу счета. Сейчас Стерн не имел возможности хранить при себе бумаги, поэтому приходилось запоминать, держать в голове массу комбинаций, состоящих из цифр и латинских букв. Трубку сняли, Стерна по-французски поприветствовала женщина с приятным глубоким голосом. В ответ он сказал несколько слов тоже по-французски, назвал код из таблицы, соответствующий сегодняшнему дню, месяцу и году. Затем свой личный код.

– Простите, вам придется подождать, – ответила женщина. – У вас есть три-четыре минуты?

– Разумеется, – ответил Стерн. – Я подожду.

По шоссе мчались автомобили, стрекотали кузнечики. Стерн сидел на прогретой солнцем земле и ждал ответа. Открыть номерной счет в швейцарском банке, как ни странно, оказалось куда проще, чем в банке немецком или французском, там волокита с проверкой документов и рекомендаций от поручителей занимает куда больше времени. Стерн приехал в Цюрих в апреле. Там его ждал Зураб, который был солидным клиентом одного из местных банков. Зураб и дал Стерну устную рекомендацию, которая требовалась в таких случаях. Вторую рекомендацию, уже письменную, получили от адвокатской конторы «Браун и сыновья», представлявшей в Швейцарии интересы Зураба. Документы, подтверждающие личность Стерна, а в то время он пользовался вполне надежным паспортом Ива Бришана, гражданина Франции, управляющий банка спросил один единственный раз. В тот самый первый день, когда Стерн заполнял стандартный анкету, где на английском языке указывал свое имя, место жительство, гражданство, валюту, в которой открывался счет. «Господа, для открытия номерного счета требуется как минимум двадцать тысяч долларов», – предупредил управляющий. «Наш первый взнос – сто тысяч», – ответил Зураб. Стерн потратил минуту на заполнение банковской карточки: требовалось указать лиц, имеющих право подписи при операциях с номерным счетом. Стерн указал одно лицо – себя самого. «Чтобы распоряжаться деньгами на расстоянии вы можете общаться с банком через одного из своих рекомендателей, – сказал управляющий. – Или представителей резидентов банка. А также воспользоваться факсовой или телексовой связью с предварительным уведомлением по телефону. Это самый надежный проверенный способ». «Я путешествую по миру, бываю в таких странах, где телефон трудно найти, а факсов люди в глаза не видели, – ответил Стерн. – Поэтому мы будем общаться только по телефону». Три дня Стерн и Зураб ожидали в местной гостинице официального ответа из банка. Наконец, сообщили, что документы проверены, клиенты могут придти, чтобы закруглить все формальности. С этого момента Стерну не требовался паспорт или личное присутствие для того, чтобы воспользоваться своими деньгами. Его имя и фамилия были превращены в некое кодовое значение, известное только самому Стерну и двум высокопоставленным работникам банка. «Всего-то три дня ждали, – сказал Зураб за ужином. – Русские, чтобы открыть счет на несколько миллионов долларов, ждут неделю. И получают пинка под зад. А потом покидают Швейцарию с чувством исполненного долга и глубокого удовлетворения. Едут на Кипр и открывают счет там. В Европе никто не хочет связываться с русскими и иранцами. Особенно если речь идет о больших деньгах. Нам, французам, живется легче». Зураб засмеялся. «Я сам когда-то с этого начинал, со скромного счета в кипрском банке, – вспомнил Стерн. – Положил полторы тысячи баксов на черный день. К этим деньгам я не прикасался год или около того». В трубке послышались какие-то шорохи, мужчина поздоровался со Стерном, но своего имени не назвал, только вежливо попросил собеседника еще раз повторить коды. Стерн назвал комбинации цифр и букв.

– Вы слушаете меня? – спросил мужчина.

– Внимательно слушаю, – ответил Стерн.

Собеседник медленно, делая паузы в несколько секунд, продиктовал длинную комбинацию цифр. Кодовое значение денежного перечисления и суммы, зачисленной на номерной счет. Стерн помимо воли улыбнулся. Итак, он стал миллионером.

– Будут ли какие-то поручения? – спросил управляющий.

Стерн подумал, что стоит ему заказать перевод в Россию хотя бы пятидесяти тысяч баксов, как вся операция накроется. Движение капитала через границу, даже незначительных сумм, контролируют спецслужбы. Стерна упакуют в тот момент, когда он явится в один из российских банков резидентов, не важно частный или государственный, чтобы обналичить деньги. Но и без денег он ничего не сможет сделать. Одно из двух: или он, рискуя всем на свете, заказывает перевод или… Если разобраться, никакой альтернативы, никакого выбора не существует. Нужно рассчитывать только на себя самого и забыть до поры о существовании счета в Швейцарии.

– Пока поручений не будет, – сказал Стерн.

– Спасибо за звонок.

– И вам спасибо, – ответил Стерн по-французски и дал отбой. Он поднялся, опустил трубку в карман пиджака, ладонью стряхнул с брюк сухие сосновые иглы и медленно зашагал к фургону. Стерн сел за руль «Газели» и поехал к Малаховке.

* * *

Подмосковье, Малаховка. 30 июля.

Через полчаса он остановил фургон перед знакомым забором, выбрался из машины. Хотел уже толкнуть калитку, но тут увидел через дырки почтового ящика серую бумагу: конверт с цветным рисунком. Ржавый замочек на почтовом ящике не был заперт, свободно болтался в петлях. Стерн осторожно снял его, вытащил из ящика письмо. Стал рассматривать конверт: вместо обратного адреса – номер ИТК, исправительно-трудовой колонии, вместо марки – затертый штемпель. Стерн сунул конверт в карман, повесил замок на место, вернулся к машине, пошарил в кабине. В бардачке нашел, что искал. Моток жесткой проволоки.

Он вошел через калитку на участок и остановился. Из сарая доносилось металлическое постукивание. Видимо, Василич по своему обыкновению боролся с похмельем трудотерапией. Стоя у верстака, распиливал или выпрямлял очередную ржавую железку, найденную на дороге. Деликатно постучав в дверь, Стерн вошел в сарай, поинтересовался самочувствием хозяина. Можно было и не спрашивать, Василич выглядел не блестяще, лицо отечное, красными пятнами. Голый по пояс, в матерчатых рукавицах он стоял у верстака с ножовкой наизготовку.

– Так себе самочувствие.

– Ничего, – успокоил Стерн. – Мы это поправим. Сейчас переоденусь и схожу в магазин. А ты пока…

Он объявил, что для Василича есть срочная, но очень денежная работа: нужно изнутри грузового отсека «Газели» закрепить пенопластовые плиты, поверх них пустить полимерную пленку. И, наконец, обшить это дело вагонкой.

– Работа для мастера на один вечер, – сказал Стерн. – Сегодня все и закончишь. По рукам?

Василич снял матерчатые рукавицы, развязал тесемки фартука и задумчиво почесал затылок. Стерн открыл ворота, загнал на участок фургон, открыл задние дверцы, показал рукой на доски, пенопласт и пленку. Затем вытащил из фургона детскую коляску, зажатую между досками и пенопластовыми панелями. Поставил ее на траву. Присев на корточки стал стирать тряпкой пыль с хромированных деталей, колес и пластикового верха.

– Не понял. А коляска-то для кого? – спросил хозяин.

– Я собираюсь отцом стать, – Стерн поплевал на тряпку. – Вот и готовлюсь к этому делу. Потихоньку. Коляску купил. Нравится?

– Очень даже нравится, – соврал Василич. – Ты ведь вроде не женат.

– Вообще-то я женат. Но брак не регистрировал.

Василич, сбитый с толку, сурово покачал головой.

– Ну, берешься за работу? – спросил Стерн. – В кабине дрель и длинные шурупы.

– Вагонка сырая.

– Черт с ней.

– И пенопласт не поймешь, как крепить.

– Ты все поймешь, когда приступишь.

Хозяин решился на главный вопрос.

– Сколько?

– Если до вечера сделаешь – сто долларов, – объявил Стерн.

– Годится. Сделаем. В лучшем виде. Собирайся в магазин.

Василич поплевал на ладони, он забыл о похмелье, плохом самочувствии и жаре. Стерн подкатил коляску к дому, поднял ее на ступеньки крыльца. Закатил в проходную комнату и оставил стоять у окна.

* * *

Отпер свою комнату и выругался про себя. Перед отъездом в Москву он положил возле самого порога между второй и третьей половицей кусочек бумаги, чтобы проконтролировать хозяина. Если бумажка будет лежать, где лежала, значит, Василич сюда не заглядывал. Сейчас тот бумажный клок отлетел аж под железную койку. Ветром, сквозняком бумагу сдуть не могло, форточка в комнате Стерна и окна в доме закрыта. Значит, хозяин сунул сюда нос, видимо, у него есть дубликат ключа от комнаты постояльца. В тот первый день, когда сговаривались о цене, Василич, не моргнув глазом, заявил, что второго ключа от комнаты давно в руках не держал. Дескать, давно потерялся тот ключ, и где его искать черт знает. Стерн распахнул створки шкафа, вытащил сумку. Дернул застежку «молнии». Конечно, глупо, неосмотрительно хранить стволы в доме. Но свободного времени совсем не было, Стерн физически не успел оборудовать мало-мальски надежный тайник. Да, по всему видно, что Василич в сумку заглядывал. Завернутые в мешковину карабины сдвинуты с места, из-под них выглядывают коробки с патронами, рукоятка пистолета. Оружие лежало по-другому, иначе. Разумеется, ничего не пропало, но от этого не легче. Убрав сумку обратно в шкаф, Стерн бросил на подушку почтовый конверт, снял пиджак и рубашку, повесил одежду на спинку стула. Запер дверь, сел на кровать. На ощупь конверт совсем тощий и мягкий. Видимо, письмишко не более одной страницы. Стерн оторвал от мотка проволоки кусочек в пятнадцать сантиметров, выпрямил его. Перочинным ножом загул на конце маленький крючок. Затем слегка надорвал конверт по линии склейки, просунул внутрь проволоку. Зацепив крючком нижний край листа, тонким рулончиком намотал бумагу на проволоку. Вытащил письмо из конверта через дырку. Интуиция не подвела, письмо Василичу пришло от сына, который, завербовавшись в геологическую партию, якобы кормит в тайге озверевших комаров. Вот она, его тайга, романтика и комары: исправительно-трудовая колония, а дальше номер. Стерн стал читать неровные рукописные строчки, кое-как накарябанные на листке. «Здравствуй батя. У меня все в норме. На жизнь жаловаться грех, потому что Чувашия вполне приличное место. Это не Ухта и не Магадан, а карточные долги на мне больше не висят. Короче, еще бы тут погостил, но пора выходить. Не могу заказать с тобой междугородние переговоры по телефону, потому что денег на заборной книжке – ни копья. Ты писал, что хочешь меня встретить. Это было бы неплохо, даже хорошо. В тех лохмотьях, что остались с воли, стыдно показываться на людях. На каждом шагу станут тормозить и требовать портянку с печатью, которую мне выдадут вместо паспорта. 10 августа звенит последний звонок. Меня выпустят из санатория в полдень, напротив зонной вахты автобусная остановка и магазин. Жди меня на остановке, если не будет дождя. Купи и привези спортивный костюм, кроссовки, какую-нибудь рубашку или что. В Малаховке я жить не стану. Возможно, заберу свои „Жигули“ и сразу же уеду. На днях получил маляву от одной заочницы, ждет. Она заведут производством в одной питерской столовой. При этой девочке я пока буду в шоколаде, а потом что-нибудь подвернется. Заранее благодарен. Кстати, добраться сюда из Москвы меньше суток. Твой непослушный сын Сева». Дальше следовали постскриптум: число и месяц, адрес колонии, подробная инструкция, как доехать до места на перекладных. И еще обещание по выходе на волю нажраться водки по самые гланды и с радости перевернуть паровоз. При помощи проволоки Стерн скрутил письмо в трубочку, засунул его в конверт, выпрями листок. Затем надел шорты, майку, резиновые тапочки, взял в руки пакет и отправился в магазин. Василич уже выгрузил из «Газели» доски, пенопласт и пленку, измерил габариты кузова рулеткой и собирался приступать к делу.

– Уже собрался? – весело крикнул Василич из кузова. – Идешь?

Стерн на секунду остановился, недобро глянул на хозяина. Теперь его лучше не выпускать за пределы участка. Язык без костей, любому собутыльнику брякнет, что постоялец его – матерый крутой мужик. Хранит в доме целый арсенал. И еще что-нибудь от себя придумает, добавит, доскажет. Слух пойдет по поселку, а там, глядишь, ментов или контрразведчиков ждать не долго придется. – Собрался, – сквозь зубы процедил Стерн. Он вышел за калитку, опустил письмо в почтовый ящик. Постоял минуту и вернулся.

– Тут письмо в ящике лежит, – крикнул Стерн.

– Письмо? – то ли обрадовался, то ли смутился хозяин. – Надо же, письмо прислали… Давно не было ничего.

Он выбрался из фургона, бросил на траву матерчатые рукавицы и резво побежал к ящику, доставать послание. Пребывавший в глубокой задумчивости Стерн прикурил сигарету и неторопливо зашагал в сторону железнодорожной станции, к магазину.

Глава десятая

Москва, Сухаревка. 30 июля.

Лидия Николаевна, старшая сестра Людовича, по мужу Тягунова, год как вышла на пенсию, вдова, детей не имеет. В прежние времена заведовала канцелярией в главке, не судима, не привлекалась, на учете в психдиспансере не состоит. Проживает в двухкомнатной квартире в старом пятиэтажном доме. Вот, собственно, то немногое, что удалось узнать об этой женщине. Боясь, что не застанет Тягунову дома, Колчин обрадовался, когда услышал в трубке ее голос. Но еще оставалась опасность нарваться на вежливый отказ от встречи. Или отказ не слишком вежливый. Представившись ответственным работником Государственного комитата по строительству, Колчин сказал, что есть совершенно срочный неотложный разговор, который нельзя доверить телефону. Добившись приглашения в гости без долгих уговоров, он завернул к себе домой, на Симоновскую набережную, принял душ. И долго копался в шкафу, выбирая, что бы надеть. Сегодня внешний вид должен соответствовать образу чиновника республиканского значения, обремененного властью и способного принимать самостоятельные решения. Колчин остановил выбор на сером летнем костюме, купленном в Европе, однотонной светло голубой рубашке и темном с электрической искоркой галстуке. По дороге он купил коробочку мармелада и шоколадный торт. Дверь Колчину открыла женщина лет шестидесяти, высокая, худая, как доска, с острым безвольным подбородком и некрашеными вьющимися волосами. Колчин протянул хозяйке свои гостинцы, чем окончательно и бесповоротно завоевал ее сердце.

– Что вы, стоило ли тратиться, – пожилая женщина мучительно вспоминала, когда в последний раз получала в подарок торт, но не могла вспомнить.

Скинув ботинки, Колчин прошел в комнату, давно не знавшую ремонта, окнами во двор. Усевшись за стол, Колчин снова заявил, что занимает должность начальника управления капитального строительства на транспорте, а к Тягуновой его привело неотложное дело.

– Я помню, – кивнула Тягунова. – Вы все это по телефону сказали.

Женщина принесла гостю чашку слабого чуть теплого чая, поставила на стол вазочку с дешевой карамелью и печеньем. Хотела разрезать торт, но Колчин остановил ее.

– Совсем не ем сладкого.

Он сделал глоток безвкусного чая и начал свой рассказ. В настоящее время начато масштабное строительство и реконструкция объектов железнодорожного транспорта. Министерство путей сообщения силами своих подрядных организаций с задачей не справляется, поэтому помогать путейцам будет Госстрой.

Речь идет не только о возведении новых зданий вокзалов, но и создании всей сопутствующей инфраструктуры. В частности, железнодорожных депо, трансформаторных станций и множества жилых объектов. Обновление, а точнее сказать, возрождение транспорта – сейчас едва ли не особо приоритетная главный государственная задача, которой подчинены… Тягунова, позевывала в сухой кулак, хлопала глазами, теребила беспокойными пальцами пуговку на платье и все не могла понять, какое отношение к ней, скромной пенсионерке, не обидевшей мухи, имеют грандиозные государственные планы. Однако прерывать речь большого начальника своим наивным вопросом не осмелилась. Только сказала: – У меня брат был строитель…

– Я ведь как раз о нем и хотел поговорить, – перешел к делу Колчин. – Ваш брат не пенсионер. Мог бы еще поработать, и, простите за прозу жизни, очень хорошо заработать. У нас начинается больше строительство в Смоленской области, десятки объектов под ключ. Короче говоря, ознакомившись с послужным списком Евгения Дмитриевича, я решил, что на это масштабное дело поставить его. Начальником. Со всеми вытекающими.

В следующие минуты выяснилось, что начальником строительства со всеми вытекающими Людовичу стать не суждено. Скоро как четыре года его нет в России. Выехал в Польшу по приглашению своего давнего приятеля. Последний раз звонил сестре месяца три назад, в день ее рождения. Сказал, что нашел хорошую работу, скоро переедет на другую квартиру в центре Варшавы. Словом, брат на жизнь не жаловался.

– Мне нужно связаться с Евгением Дмитриевичем, – сказал Колчин. – Это очень срочно. Я не хочу приглашать на эту должность человека со стороны. Ведь он оставил свой телефон или адрес?

– Нет, – покачала головой Тягунова. – Нет ни адреса, ни телефона.

– А письма, он присылал вам письма?

– Нет, он звонит по телефону. Не часто. Но, кажется, где-то завалялась новогодняя открытка.

Тягунова встала, долго копалась в серванте, выдвигая и задвигая ящики. Наконец, вернулась к столу, протянула Колчину открытку. Цветная фотография фасада костела святой Анны, а на обратной стороне несколько строк рукописного текста. Людович поздравлял сестру с Новым годом и Рождеством и желал всего того, что принято желать в таких случаях. Штемпель варшавского главпочтамта. Обратного адреса нет.

– Спасибо. А нет ли у вашего брата близкого друга? Человека, который знает, где найти Евгения Дмитриевича. Колчин положил открытку на стол. Тягунова, не зная, чем помочь молодому очень симпатичному мужчине, кусала губу, перебирала в памяти полузабытые имена старых друзей брата.

– Пожалуй, из московских приятелей Евгения никого не вспомню, – покачала головой Тягунова. – Поймите, его жизнь это сплошные командировки. Гоняли человека с места на место, туда, где строили какой-то объект. Он устраивался в новом городе, жил там два или три года. А потом новая командировка. Евгений не часто бывал в Москве. Последнее место его работы – Пермь. Евгений провел там два с половиной года, строил там какой-то цех на оборонном заводе.

– Да-да, я в курсе, – промямлил Колчин, вспоминая «объективку» Людовича. – Я знаю.

– Там брат сдружился с Васей Иванченко, пару раз они вместе приезжали в Москву. Иванченко был здесь проездом на юг. А Евгений в командировке.

– Кем работает Иванченко?

– Кажется, директор какой-то библиотеки.

– Его телефона или адреса этого не знаете?

– Нет, не интересовалась. И не хочу знать. Потому что пермский период жизни моего брата – черная трагическая полоса. – Да, я читал в справке, в Перми у вашего брата умерла жена Вера Романовна. Молодая женщина, сорок с небольшим. Диагноз – острая сердечная недостаточность. Прискорбный факт.

– Что это у вас за справки такие подробные, в которых даже о смерти жен пишут?

– Ну, это такая… Как бы сказать точнее… Расширенная анкета. Что-то вроде того. Такие бумаги составляют на всех работников руководящего звена. После смерти супруги ваш брат уволился с работы, перебрался в Москву. Жил у вас. А затем уехал. Правильно?

– Правильно, – кивнула Тягунова. – Только Вера умерла не своей смертью. Ее убили. Так говорил Евгений, а ему я верю больше, чем заключениям врачей.

– Что-то я об этом не знаю. О гибели…

– Значит, вы совсем ничего не знаете.

* * *

В Перми Людовича перевели, когда было закончено большое строительство в Новосибирске. О жизни семьи брата на новом месте Лидия Николаева узнавала из его же рассказов, потому что других источников информации не имела. Но сами рассказы были сбивчивые, отрывочные. Евгений говорил, что в первые полтора года все складывалось хорошо. Пожив в общежитии неполный месяц, они с Верой получили двухкомнатную служебную квартиру в районе Левшино окнами на Камское водохранилище. Евгений дни напролет пропадал на строительной площадке, а жена скучала дома. Она, выпускница экономического факультета МГУ, осваивала вязальную машину и мечтала найти работу по специальности, но подходящей вакансии не подворачивалось. Евгений переговорил с кем надо из областных чиновников. Короче, Веру взяли на работы в аппарат губернатора области в управление жилищно-коммунального хозяйства. – Если бы у них были дети, – сказала Тягунова. – Все обернулось бы иначе. Вера не пошла бы на эту чертову работу, а сидела с ребенком. Лидия Николаевна не знала всех подробностей случившегося, похоже, этих деталей не знал и брат. У Веры на работе начались какие-то неприятности с начальством. Конфликт продолжался два-три месяца и чуть более того. И однажды прямо в рабочий кабинет Веры пришли два санитара и фельдшер из городской психиатрической больницы. Ее забрали и увезли якобы на обследование. Вера не сопротивлялась и не кричала, она не устроила скандала, хотя надо бы его устроить. Она сказала сослуживцам, своим приятельницам, которые попытались поднять крик, защитить ее: «Я поеду с ними, чтобы снять все вопросы по поводу своего душевного здоровья». На следующий день после госпитализации жены Людович позвонил сестре и попросил ее приехать в Пермь. Лидия Николаевна сорвалась с места, бросила все дела и вылетала к брату первым же рейсом. В тот первый день Евгений Дмитриевич выглядел, как разъяренный дикий зверь в тесной клетке зоопарка. Ходил по квартире, сжимал тяжелые кулаки, ругался, хватался за голову и скалил зубы. И еще звонил кому-то из своих знакомых, но в ответ на просьбы о помощи слышал одни и те же слова: «Не беспокойся, старик. Ну, проведут обследование. Разберутся. Она же нормальная здоровая женщина. Через пару дней будете ужинать дома. Подумаешь, какое дело. Обследование». В тот же день, набив продуктами две большие сумки, брат и сестра отправились в психушку. Стояло жаркое лето, брат и сестра добрались электричкой до станции «Банная гора», что в двадцати четырех километрах от городского центра. Долго, обливались потом, карабкались вверх по крутой тропинке. В прежние времена здесь размещалась воинская часть. Позднее военные перебрались на новое место, а шесть бараков и кирпичный пятиэтажный дом, отштукатуренный и покрашенный желтой краской отдали под городскую психушку. Но, кажется, тот гарнизонный дух, запах казарм и солдатских гальюнов так и не выветрился с Банной горы. Вокруг больницы стоял высокий сплошной забор с нитками колючей проволоки поверху, на вахте дремал нетрезвый мужик в фуражке железнодорожника. «К пациентам могу пропустить только по распоряжению главного, – заявил вахтер – Личному распоряжению». «Ему звонили из областной администрации, – с достоинством ответил Людович. – Обещал пропустить». «Мне таких распоряжений не было», – нахмурился вахтер. После долгих споров мужик снял телефонную трубку, долго извинялся, наконец, попросил позвать главного врача. Разговор длился несколько секунд. Вахтер бросил трубку и покачал головой: «Вот видите. К Людович сегодня не пускают. Распоряжение главного. У нее какое-то там обострение или что… Короче, это не мое дело». Евгений Дмитриевич пытался что-то доказать этому непробиваемому пьянице, но только мотал головой. «Продукты, которые принесли, вон в окошко передай», – вахтер выставил вперед палец. Подошли к окошечку приема передач, за которым сидела женщина в грязно-сером халате, кажется, тоже не совсем трезвая. «На стене объявление, читайте, – сказала женщина, когда Людович попытался просунуть через окошечко сумки с продуктами. – Можете передать двести грамм вареной колбасы, пятьдесят граммов масла и не более литра молока. Чай – без ограничений». «А почему так мало, двести грамм колбасы?» – удивился Людович. «А потому что на все второе женское отделение только один холодильник», – отрезала женщина. Лидия Николаевна вернулась в Москву через неделю. За это время свидания с Верой так и не удалось добиться, хотя Евгений Дмитриевич начинал и заканчивал день обзвоном каких-то знакомых, которые, по его мнению, могли помочь его беде. Потянулись дни, недели и месяцы, полные тревожной безысходности и ожидания. Тягунова время от времени звонила брату, но новостей все не было.

* * *

Зимой, кажется, в декабре сам Людович позвонил сестре, он был очень взволнован. Сказал, что свидание с Верой обещали дать в конце недели. «Если можешь, приезжай, – сказал он. – Боюсь, что меня одного туда ноги не донесут». Тягунова, накопившая несколько отгулов, вылетела в Пермь. Той же дорогой, что и летом, на той же электричке они приехали на Банную гору. Долго карабкались по обледенелой скользкой тропинке. На вахте сидел не тот пьянчужка в железнодорожной фуражке, а два дюжих прилично одетых молодца. Они долго проверяли паспорта Евгения Дмитриевича и его сестры, кому-то звонили. И, наконец, разрешили пройти за турникет. В главном корпусе возле лестницы гостей ждала средних лет полная женщина в белом халате и шапочке. «Меня зовут Нина Константиновна Сомова, – представилась она, почему-то обращаясь исключительно к брату. – Я лечащий врач вашей супруги. Пойдемте со мной». По лестнице поднялись на четвертый этаж. Вера поместили в палату на десять коек, но половина мест пустовала. В комнате сидели на своих кроватях еще две женщины: какая-то неряшливая старуха с огромным отвислым зобом и седыми усами над верхней губой. И еще девушка, ее предплечья были туго перевязаны бинтами, сквозь марлю проступали пятна свежей желто-бурой сукровицы. Больные безучастно наблюдали за происходящим. В первую минуту Лидия Николаевна не узнала в худой поседевшей бабе жену брата. Вера лежала на кровати у окна, подобрав колени к животу. При появлении мужа она села, свесила ноги и долго смотрела на Евгения снизу вверх. Хмурила лоб, словно хотела, но не могла узнать этого человека. Что испытывал в эту минуту Евгений Дмитриевич, не дано знать никому. Он стоял перед женой, опустив руки, сжав кулаки, его лицо потемнело. Сомова, почувствовав всю деликатность момента, сказала, что вернется через полчаса и шмыгнула за дверь. Евгений Дмитриевич, присев на табурет, принялся выкладывать гостинцы из сумки в фанерную тумбочку. Но Вера остановила его. «Подожди», – сказала она, когда увидела яблоки. Все полчаса, что отвела для свидания врач, Вера грызла яблоки с зеленоватыми бочками. Одно за другим. И складывала огрызки в ящик тумбочки. На вопросы мужа отвечала односложно: «Помню… Да… Хорошо… Все нормально» Лидию Николаевну, сестру мужа, Вера, кажется, не узнала. Взволнованная, подавленная увиденным, Лидия Николаевна, стояла возле кровати, отвернувшись к окну. От Веры пахло немытым телом, волосы были слипшимися, жирными. Застиранный больничный халат велик на несколько размеров, из-под него выглядывала серая нательная рубаха, несвежая и мятая. Людович сидел на краешке кровати, гладил ладонью щеки и волосы жены и повторял: «Господи, да что же они с тобой сделали? Почему так?»

«Наша больница, как вы понимаете, закрытого типа, – сказала на прощание Сомова. – Но вы можете навещать супругу два раза в неделю. В субботу и воскресенье. Главный врач дал на это разрешение. Потому что у вас есть друзья со связями. Но только один вы, без провожатых». Сомова покосилась на Лидию Николаевну. На обратной дороге, когда стояли на платформе, дожидаясь электричку, Тягунова сказала брату: «Евгений, мне кажется… Ты меня прости… Но Верочка действительно больной человек». Евгений Дмитриевич посмотрел на сестру насмешливо, даже презрительно. «Дура, – сказал он. – Верку убивают в этой психушке». Этот взгляд, эту кривую улыбку Тягунова запомнила надолго. Обратной дорогой в электричке молчали. В полной тишине прошел весь короткий зимний вечер. Дома Брат сидел на диване, отвернувшись в угол и обхватив ладонями лицо. Кажется, впервые в жизни Лидия Николаевна увидела, как он плакал.

Через неделю она улетела в Москву. А еще через два месяца получила телеграмму от брата: Вера умерла, так и не выписавшись из больницы. Причиной смерти по заключению врачей стала острая сердечная недостаточность.

Тягунова поднялась со стула, порылась в серванте и положила на стол перед Колчиным тощий семейный альбом формата ученической тетради, перевернула несколько страниц. – Вот она, Верочка. А рядом с ней Евгений.

Фотография была черно-белой, мутноватой, снимок сделали летом. На берегу какого-то озера стоял мускулистый крепкий мужчина лет сорока восьми в майке без рукавов. Лицо не слишком приятное: глубоко спрятанные маленькие глаза, слишком высокий лоб, сжатые в ниточку губы. Людович обнимал за плечи миловидную склонную к полноте женщину. Копна вьющихся волос, светлые какие-то удивленные глаза, вздернутый нос. Недорогое платье в мелкий цветочек на бретельках. – Перед смертью она превратилась в старуху, – сказала Тягунова. – Да и Евгений изменился. Не в лучшую сторону. Он заметно сдал и… И характер у него испортился. Перед самым отъездом из Перми, уже после смерти Веры, он поскользнулся на улице, в двух местах сломал голень левой ноги. Хромота так и не прошла. Колчин закрыл альбом, допил холодный чай. Поблагодарив Лидию Николаевну за потраченное время, попрощался и ушел.

* * *

Подмосковье, Малаховка. 30 июля.

Василич закончил работу, когда на поселок опустились сумерки, а в темно синем небе можно было разглядеть молодые белые звезды. Стерн остался доволен: вагонку можно подогнать и получше, но мастера подпирают сроки, придираться к мелким огрехам нет смысла. Обрезая доски, Василич глубоко порезал ножовкой указательный палец у самого ногтя. Бинта или пластыря в доме не нашлось, а идти просить бинт у соседей, не хотелось.

– Залезь внутрь и покричи что-нибудь, – попросил Стерн. – Только погромче кричи.

– В смысле, как это, покричи? – Василич пососал палец, но кровь не хотела останавливаться. – Что покричи?

Василич скинул фартук, натянул желтую майку с коротким рукавом. Он стоял смурной, будто не радовался доброму приработку, легким деньгам. И еще он не понимал просьбы квартиранта забраться в кузов и покричать сильнее.

– Как обычно люди кричат. В голос.

– А что кричать-то?

Василич глядел на Стерна настороженно.

– Что хочешь. Грабят, режут, убивают, – этого не надо. Крикни: «Спартак» – чемпион. Раз десять крикни. Во всю глотку, со всей дури.

Василич обсосал палец, закинул ногу, заполз в грузовой отсек. Стерн захлопнул дверцы. Постучал кулаком по борту, мол, давай, крой. Василич закричал так громко, как только мог.

– «Спартак» – чемпион. «Спартак»…

Стерн отошел от фургона, вернулся на прежнюю позицию. Прислушался, выставив вперед ухо. В пяти шагах крики Василича совсем не слышны, комариный писк, и тот, пожалуй, громче. Если встать в шаге от заднего бампера, что-то похожее на мычание разобрать можно. Значит, звукоизоляция фургона – на должном уровне. Стерн открыл дверцы, выпустил Василича.

– Ты хоть громко кричал?

– Чуть сам не оглох. Я вообще-то за «Торпедо» болею.

– Буду иметь в виду, – кивнул Стерн.

Когда Василич освежился под душем и получил обещанные деньги, сели за стол на веранде. Постоялец открыл банку с солеными огурцами, скумбрию в томате, порубал колбасу и хлеб. Он скрутил пробку с водочной бутылки, наполнил рюмки. Выпили за дело, которое, как известно, боится одного только мастера золотые руки. Следующую рюмку опрокинули за здоровье все того же мастера. Третью хватили за деньги. Чтобы их побольше было на кармане мастера.

Василич не шуточки не улыбнулся, закусывал он так вяло, с такой неохотой, что и у Стерна аппетит пропал. Хозяин отхлебывал из чашки пиво, ковырял вилкой рыбу, смотрел куда-то в сторону, в темные углы и отмалчивался. Водка веселья не прибавила. Хозяин тяготился какими-то мыслями. Время от времени морщил лоб, чесал затылок, будто решал математическую задачку из программы старших классов средней школы, и никак не мог ее осилить. Стерн взял с тумбочки фотоаппарат хозяина, вставил в него купленную на станции пленку чувствительностью в шестьсот единиц.

– Давай на память? – предложил он. – Я ведь здесь еще пару месяцев поживу и уеду. А карточки останутся. Люблю фотографироваться. Как-нибудь привезу тебе свой альбом. Я знаменитых спортсменов снимал, много кого…

– Давай, – Василич продолжал обсасывать порезанный палец, хотя кровь уже не текла. – На память фотку – это можно.

Стерн отошел в сторону, направил объектив на Василича.

– Улыбнись.

Улыбка получилась кривая, похожая на болезненную гримасу человека, мучимого спазмами живота, которого вот-вот стошнит прямо на стол. Стерн сделал еще несколько фотографий Василича сидящего перед полупустой тарелкой. Затем взвел рычажок съемки с замедлением, положил на подоконник несколько толстых пожелтевших от времени журналов «Смена». Поставил фотоаппарат на стопку макулатуры, нажал кнопку. Подскочив к столу, сел рядом с хозяином, положил руку на его плечо. Стерн трижды повторил эти манипуляции, потому что с одной единственной попытки групповой портрет, хозяин и постоялец на одной карточке, мог не получиться. Стерн вытащил пленку, сел к столу, накатил водки. На этот раз выпили без долгих предисловий.

– Письмо от кого получил? – спросил Стерн.

Василич опустил подбородок на раскрытую ладонь и надолго задумался над вопросом. Возможно, говорить о том, что сын со дня на день выписывается с зоны, не хотелось. Раз уж соврал в первый раз про геологическую партию, надо и дальше гнуть эту линию. Возможно, Василич до сих пор находится под впечатлением зрелища, увиденного утром в комнате постояльца. Сумка, полная оружия и патронов, такое не скоро забудешь.

– Приятель прислал письмо. К себе зовет, погостить. Ну, у него дом в деревне, во Владимирской области. Рыбалка, грибы пошли. Может, и съезжу на день-другой. Не дольше. А ты тут один пока поживешь.

– Поживу, – согласился Стерн. – Тут вот какое дело… Приятель просит костюм ему тренировочный купить и кроссовки. Какого цвета лучше взять костюм. Я от моды отстал.

– Сейчас на вещевых рынках большой выбор. А цвет… Лично мне синий нравится. А размер какой у него?

– Ботинок – сорок второй. А одежды сорок восьмой.

Стерн закивал головой с видом тонкого знатока одежды, ее размеров и рыночного ассортимента.

– Размер ходовой. Кроссовки и костюм купишь в любом месте. А роста в твоем товарище сколько?

– Метр семьдесят пять примерно, – Василич пососал палец.

– И рост стандартный. Не проблема купить такую одежду. Когда будешь брать костюм, выверни его наизнанку. Посмотри, ровная ли строчка и швы, как подкладка пришита. Проверь «молнии» и резинки.

– Проверю, – безучастно кивнул Василич.

* * *

Стерн налил себе полный стакан фруктовой воды, пахнущей како-то химией, сделал пару глотков, вытер губы. Он встал, подошел к окнам и по всему периметру террасы задернул желтые занавески.

– Не люблю, когда соседи глазеют.

– Глазеть забор не позволяет, – возразил Василич.

– И все же будем бдительны.

Вернувшись к столу, Стерн встал перед хозяином, отвел ногу назад и выбил из-под него стул. Василич, не успев осознать, что же произошло, задом грохнулся на пол. За стеклами серванта загремела посуда. Стерн снова отвел ногу назад и ударил Василича ступней в грудь. Хозяин застонал, Стерн ухватил его руками за шиворот майки так, что ткань затрещала, потянул за плечи, поставил на ноги. Хозяин был настолько ошарашен, напуган поведением квартиранта, парализован страхом, что не попытался дать ему достойный какой-то отпор. Только согнул ногу, пытаясь костяным коленом врезать Стерну в пах, но тот приподнял бедро и легко ушел от удара. Правой рукой Стерн ухватил Василича за волосы, запрокинул его голову назад. Пальцами левой руки вцепился в нижнюю губу, стал выкручивать ее по часовой стрелке и тянуть на себя. Василич закричал. На глаза навернулись слезы боли. Голова была задрана кверху, поэтому Василич видел лишь горящую под потолком лампочку, ослепительно яркую, слепящую.

– Нравится? Стерн говорил хриплым глухим шепотом, будто у него так пересохло в горле, что язык едва шевелился. – Нравится, я спрашиваю? Ну, как тебе, хорошо?

– От… Отпусти.

– Балдеешь?

Василич громко замычал в ответ, толкнул противника ладонями в грудь, но только себе же сделал больнее. Стерн продолжал выкручивать губу. Василич почувствовал, что слизистая лопнула, на желтую майку брызнула кровь. Он закричал сильнее, в голос.

– Помогите, господи… Эй…

– Помогу. Только не скули, тварь.

Стер отпустил губу, продолжая держать Василича за волосы, отвел назад левую руку и ударил Василича под нос «вилкой», частью ладони между большим и указательным пальцем. Василич почувствовал, что в носу что-то хрустнуло. Рот мгновенно заполнился густой соленой жижей. Перед глазами разверзлась темнота, безграничная, глубокая, как водопроводная труба, как колодец в пустыне. Из темноты вылетела бабочка с огненными крыльями. Стерн влепил Василичу еще один крепкий удар под нос. Ноги Василича подогнулись. Он тяжело осел, опустился на колени, боком повалился на доски пола. Подойдя к столу, Стерн пальцами вытащил из банки соленый огурец. Прошел в свою комнату, зажег свет. Открыл шкаф и покопался в сумке. Достав пистолет, сунул его за пояс шортов и пошел обратной дорогой, но на веранде задерживаться не стал. Спустился с крыльца, подошел к «Газели», открыл дверцу кабины и вытащил из-под сиденья пол-литровую бутылку с косо приклеенной этикеткой и ядовито красной надписью «антифриз» поперек бумажного квадратика. На небе повисла полная луна, роса на траве отливала благородным изумрудным блеском. Из-за глухого забора с соседней дачи сюда долетала музыка, женские и мужские голоса, смех. И еще запах маринованного прожаренного мяса и подгоревшего лука. Кажется, там затеяли вечеринку с шашлыками и танцами. Что ж, тем лучше. Стерн содрал с бутылки этикетку, поднялся на веранду.

* * *

Василич боком лежал на полу, изо рта сочилась розовая слюна. Он не двигался и, кажется, не дышал, будто умер. Поставив бутылку на стол, Стерн поднял стакан, выплеснул недопитую фруктовую воду в лицо Василича. Тот зашевелился, что-то промычал, перевернулся на спину, закрыл рукой глаза от света. Стерн наклонился над хозяином, подхватил его под плечи, поднял, усадил на стул. Василич широко расставил ноги и удержал равновесие, усидел на стуле. Он тихо постанывал, раскачивался из стороны в сторону и тряс головой. Василич окончательно пришел в себя, но открывать глаза, смотреть на постояльца было страшно.

– Хватит спать, гнида, ты не пожарник, – сказал Стерн. – Или…

Василич не дослушал, открыл глаза. Он увидел своего постояльца, стоящего на расстоянии трех шагов. В левой руке Стерн держал пистолет, направив ствол в переносицу хозяина.

– Вот выпей.

Стерн показал пальцем на стакан, полный какой-то мутноватой жидкости цвета мочи. Василич поднял плечо, коротким рукавом майки стер с губы кровь. Осторожно потрогал пальцами сломанный нос, распухший, превратившийся в фиолетовую картофелину.

– Что это за дерьмо? Денатурат что ли?

Хозяин показал пальцем на стакан. Вместо ответа Стерн ткнул его стволом в переносицу. Василич снова почувствовал тихий костяной хруст, вскрикнул от боли.

– Пей. И не вздумай блевонуть. Иначе…

Стерн не договорил, свободной рукой взвел курок пистолета. Василич поплевал на ладонь, потер подбородок, размазав кровь. Взял стакан, поднес к губам, передернул плечами, закашлялся от тошнотворного резкого запаха. Открыв рот, запрокинул голову и влил в себя жидкость. Свободной рукой Стерн снова наполнил стакан до краев.

– Пей. Твое здоровье.

Василич поднял стакан и опустошил его в три больших глотка. Стерн почесал мочку уха стволом пистолета, снял курок с боевого взвода, положил «Браунинг» на стол. Опустился на стул, вытащил из пачки сигарету и прикурил. Пальца так крепко пропахли какой-то химической дрянью, что Стерн не чувствовался аромата табака. Василич сидел на стуле, обхватив руками живот, в котором что-то клокотало, бурлило, переливалось. Стерн глубоко зевнул.

– Куда ты дел машину своего сына? – спросил он.

– Продал… Еще год назад подвернулся покупатель.

– Скучно с тобой, – сказал Стерн. – Кстати, пистолет не заряжен.

Василич не услышал последней реплики. Закрыв глаза, он сидел на стуле и тихо постанывал. Он забыл о сломанном носе, о ссадинах и синяках, обнаружив новые пугающие симптомы близкой смерти. От пищевода и желудка по телу стало распространяться какое-то странное онемение, захватывающее грудь, плечи и даже спину. Нечто похожее Василич испытал несколько лет назад, когда после травмы лежал на операционном столе. Дали местную анестезию, и живые ткани вдруг потеряли чувствительность, будто их заменили каучуковыми протезами. Василич подумал, что постоялец, которого он пустил в дом, оказался бандитом, жестоким убийцей. Нужно было сегодня же утром, когда он заглянул сумку этого типа, нашел в ней оружие, бежать в милицию. Но задним умом все дураки умны. Василич неожиданно вспомнил жену Варю, сбежавшую от него и от сына Севы. Двадцать лет с лишним лет назад они купили этот дом в Малаховке, перебрались сюда из Раменского, зажили счастливой семьей. Василич нашел денежную работу в аэропорту Быково. Правда, первое время его все время ставили в ночную смену, а Варя надолго оставалась одна. Она была привлекательной женщиной. И очень общительной. Ей не сиделось дома, не хотелось подтирать сопли вечно хворавшего сына. Она жаждала быть в курсе всех поселковых событий, вращаться, заводить новые знакомства… И полгода не прожили на новом месте, как Варя успела перезнакомиться с половиной дееспособных мужиков на их улице. А заодно уж и перетрахалась с новыми друзьями. Но мужья обо всем узнают в последнюю очередь. Впрочем, что стоят теперь все прошлые, уже полузабытые, покрытые слоем пыли обиды и унижения, когда подыхаешь в своем же доме, как собака… Василич не додумал до конца своей мысли и заплакал. К этой минуте Стерн выкурил вторую сигарету, доел бутерброд. Взглянув на часы, решил, что времени прошло достаточно, антифриз уже всосался. Если Василич вздумает схитрить, сунет два пальца в рот и блевонет, это ему уже не поможет, не спасет. Не поднимаясь со стула, Стерн сжал кулак, отвел назад правую руку и, вложившись в удар, врезал Василичу в верхнюю челюсть. Хозяин, охнув, полетел на пол, стул выскочил из-под него, Василич стукнулся затылком об пол. Стерн встал, пошел в проходную комнату, включил свет, открыл крышку погреба. Он вернулся на веранду, подхватил Василича за щиколотки и, пятясь спиной, поволок его за собой. Василич открыл глаза. После нокаутирующего удара, он был в сознании, наблюдал за своим убийцей, но не издал ни звука. Стерн доволок его до края люка, отошел в сторону. Толкнул Василича в бок ногой. Тот успел вскрикнуть, и пересчитал грудью ступеньки крутой лестницы…

Стерн захлопнул крышку погреба, запер входную дверь, погасил свет на веранде. Он прошел в ванную, смыл с рук кровь, почистил зубы. Вернулся в свою комнату, скинул шорты и майку, упал на кровать. Стерн подумал, что через неделю о том, что хозяин пускал к себе постояльца, вряд ли вспомнят, а если и вспомнят, все равно спишут смерть хозяина на несчастный случай. Ну, махнул старый выпивоха антифриз, опохмелился не тем, чем следовало. Да и грохнулся сослепу в погреб, не заметил, что крышка открыта. С этой мыслью Стерн заснул. Несколько раз он просыпался, прислушивался, не понимая, что происходит. Из подвала доносились сдавленные крики, стоны и звон разбитых банок. Стерн снова проваливался в сон, снова просыпался, разбуженный новыми звуками, опять засыпал. Короткая летняя ночь оказалась бесконечно долгой. Только к утру все звуки стихли.

Глава одиннадцатая

Москва, Лубянка. 31 июля.

Колчин появился в небольшом зале, где проводили оперативные совещания, с опозданием в полчаса. Все сотрудники следственной бригады, человек двадцать или чуть более того, уже собрались, расселись по креслам и внимательно слушали какого-то молодого мужчину, которого Колчин видел впервые. Видимо, это был тот самый Алексей Борисов, специалист из второго главного управления «Минатома», которого помянул генерал Шевцов. Прокравшись по узкому проходу между рядами кресел, Колчин уселся ближе к докладчику и, предвкушая большую скуку, сладко зевнул.

– Рассматривая возможность террористических актов на АЭС, нужно исходить из того, что такая диверсия вероятна, даже возможна, – говорил Борисов. – Но катастрофа крупных масштабов может произойти лишь в том случае, если террористический акт направлен непосредственно против ядерного реактора или систем его жизнеобеспечения. То есть террористы вывели из строя насосы, системы электроснабжения, трубопроводы. Борисов остановился у стола, сделал глоток воды из стакана, откашлялся и продолжил: – Разрушение корпуса реактора приведет к выбросу в атмосферу радиоактивных продуктов. В качестве примера рассмотрим Белоярскую АЭС. В случае взрыва атомного реактора последствия можно будет сопоставить с локальной ядерной войной. Воздействия радиации ощутят жители Екатеринбурга, Челябинска, Первоуральска и ряда других городов. Из хозяйственного оборота будут выведены огромные земельные пространства. Нами смоделированы варианты атаки террористами этой атомной станции. А также действия преступников уже после того, как они проникнут на территорию Белозерской АЭС.

Колчин увидел генерала Шевцова, сидевшего через кресло слева. Генерал хмурился, видимо, живо представлял себе атаку банды террористов на атомную станцию. – Объект защищен двойным ограждением по периметру. Однако отсутствует система подрыва транспортных средств, начиненных взрывчаткой. Есть телекамеры, системы датчиков, предупреждающие охрану о незаконном проникновении на территорию АЭС. Но и эти меры не дают должной гарантии безопасности. Если группа боевиков, оснащенная мощным взрывным устройством, используя тяжелый грузовик, прорвется через инженерные сооружения, то, несомненно, направит удар непосредственно по реакторному залу или по центральному залу управления станцией. Это наиболее уязвимые точки. Террористы попытаются вывести из строя систему охлаждения реактора, что приведет к паровому взрыву. Расплавленное ядерное топливо вступит в контакт с водяными парами… Колчин подумал, что следствие сейчас сосредоточено на одном-единственном сценарии событий: диверсия боевиков на АЭС. Этот вариант имеет право на существование, но после разговора с Тягуновой представляется зыбким, сомнительным. – Подобная акция займет, по нашим расчетам, не более пяти минут. При этом боевая группа должна состоять как минимум из семи человек, иметь на вооружении автоматическое оружие и гранатометы. Два боевика работают непосредственно с взрывным устройством. Остальные подавляют вооруженное сопротивление охранников и обеспечивают безопасность непосредственно взрывотехников. Кстати, охрана станции легко уязвима, помещения не оборудованы для боя. Борисов подошел к столу, на котором стоял видеомагнитофон и большой телевизор с плоским экраном.

– Сейчас вы увидите смоделированный на компьютере вариант штурма боевиками Белоярской АЭС, – Борисов вставил кассету в видеомагнитофон, включил телевизор. – В нашем случае преступники работают слаженно и организованно. Каждый знает свое место и участок. Такая осведомленность объясняется тем, что они действуют не вслепую, не методом научного тыка. Боевики располагают надежными источниками информации. Предположим, они купили работника АЭС среднего звена или чиновника «Минатома».

В зале засмеялись.

– Я говорю «предположим», – улыбнулся Борисов. – Лично меня боевики покупать не пробовали. Возможно, только потому, что домашнего телефона не знают. А рабочий телефон слушают друзья с Лубянки.

– И домашний слушаем, – сказал кто-то.

Смех в зале сделался громче.

– Значит, хотя бы я вне подозрений, – Борисов развел руками. – Итак, чиновник снабдил их картами и схемами объекта. Перед операцией боевики прошли курс соответствующей подготовки, много раз репетировали эту сценку в полевых условиях. Даже соорудили макеты станции, скажем, в одну треть натуральной величины.

Колчин наклонился вперед, тронул Шевцова за рукав пиджака.

– Что-то срочное? – прошептал Шевцов.

– Срочное, – ответил Колчин. – Можно вас на секундочку?

– А подождать не можешь?

Генерал помрачнел: хотелось посмотреть ролик, сделанный в «Минатоме», а его выдергивали из зала, как редиску из грядки.

– Никак нет.

Шевцов поднялся, сделал знак Борисову, мол, я дико извиняюсь, но продолжайте без меня. Вслед за Колчиным вышел из зала в просторный предбанник, где за письменным столом дежурный офицер в штатском коротал время за чтением вчерашней газеты. При появлении начальства офицер спрятал газету в стол.

– Мы зациклились на одной единственной версии: диверсия на АЭС или в хранилище ядерных отходов, – сказал Колчин. – Я был у сестры Людовича. И готов поверить, что это персонаж в нашем деле – не случайный. – Это с чего такие выводы?

– Пока лишь предположение, – ответил Колчин. – Вот сейчас этот мужик из «Минатома» говорил о купленных чиновниках, которые могут продать боевикам карты и схемы АЭС. Теоретически могут. Возможно, что Людовича использовали в тех же целях. Он сориентировал боевиков на какие-то важные оборонные объекты, которые знает. Которые он строил. Короче, надо вылетать в Пермь. Там умерла жена Людовича, там живет его единственный друг. Если повезет…

– Вот опять ты за свое, – оборвал Шевцов. – Вылетать. Дадим поручение нашим сотрудникам из городского управления ФСБ, они решат все вопросы за день-другой.

– Я бы хотел сделать это сам. Решить вопросы.

– Иди в канцелярию, – кивнул Шевцов. – Выписывай командировку на один день.

– На два дня.

– Не смей со мной торговаться. Мы не на базаре. Ладно, пусть будет два дня.

Шевцов повернулся и исчез за дверью.

* * *

Москва, Крылатское. 1 августа.

Этот будний день, заранее расписанный по часам и минутам, предприниматель Николай Павлович Трещалов должен был посвятить работе. Но все планы рухнули еще ночью, когда совершенно неожиданно разболелся зуб. Трещалов проснулся, терпел, сколько мог, пытаясь снова заснуть. Но боль распространилась на верхнюю челюсть, захватила затылок. Трещалов поднялся с кровати и стал, как загробная тень, бродить по большой квартире, вспоминая то место, где находится домашняя аптечка. Спросить было не у кого, потому что жена Виктория Олеговна с детьми отдыхала в Греции. Трещалов, зажег свет во всех комнатах, сделал круг по гостиной, выдвинул ящики серванта, но вместо лекарств нашел там наборы серебряных вилок, чайные ложечки и перьевую ручку, которую потерял месяц назад. В третьем часу ночи Трещалов понял, что никакой домашней аптечки в его квартире просто нет и, видимо, никогда не было. Сделав это открытие и уже собравшись рвануть стакан конька, он перерыл письменный стол в своем кабинете и в одном из ящиков обнаружил болеутоляющее лекарство и нетронутую упаковку снотворного. Обрадовавшись своей находке, Трещалов растворил в стакане воды сразу три таблетки, махнул снотворного, лег в кровать и задремал. Снова проснулся, когда за окном едва проявлялся серенький неумытый рассвет, выпил болеутоляющего и долго ворочался в кровати. Утром Трещалов чувствовал себя больным и разбитым. Он позвонил секретарю Маше, велел связаться с деловыми партнерами, принести глубокие извинения и отменить встречи, назначенные на первую половину дня, а также обед в «Метрополе» с одним фирмачом из Италии. Не позавтракав, сполоснул холодной водой лицо, прилизал волосы и глянул в зеркало на свое отражение. После бессонной ночи выглядит он совсем неплохо: худощавый, но представительный мужчина, темные волосы, на висках пробивается седина. Правда, правая щека немного вздулась, отекла, но это дело поправимое. Выпив кофе, Трещалов оделся и, сев в кресло тупо уставился в экран проекционного телевизора. Он дожидался телохранителя Васю Анохина, который по раз и навсегда заведенному расписанию поднимался в квартиру босса без четверти девять, чтобы проводить его вниз, к машине. Трещалов открыл деревянную коробку, решив, что до появления Анохина успеет выкурить утреннюю сигару, но тут зазвонил телефон.

– Да, это я, – отозвался Трещалов в трубку, узнав голос Насти, своей юной любовницы.

– Коля, у меня опять неприятности в той крысиной дыре, которая до сих пор называется «Мосфильмом».

– Давай позже об этом поговорим. Я плохо себя чувствую, не спал ночью. Зубик болит. Мне совсем худо…

Трещалов приготовился услышать слова сочувствия или что-то на похожее на эти слова, но Настя пропустила жалобы любовника мимо ушей. Даже не дослушала.

– Представляешь, только что звонит мне этот Жора и говорит, что съемки перенесли еще на неделю. Они меня хотят доконать, сволочи. Я уже на пределе. Не могу больше ждать, это выше человеческих сил. Неужели ничего нельзя сделать?

– Не знаю, детка, – в эту секунду у Трещалова заболел не зуб, а сердце. – Это настолько срочно, что не может терпеть?

– А как ты сам думаешь? Что он из себя разыгрывает самого крутого? Чтобы сняться в эпизоде длиною в одну минуту я жду целую вечность. А Жоре все по барабану, проклятый гомосек. Главное, звонит и таким наглым высокомерным тоном заявляет…

Настя подпустила в голос дрожи и, кажется, уже была готова разрыдаться в трубку. Все-таки девчонка права: актерские способности у нее есть. Какие никакие, маленькие, с крысиную ноздрю, но есть. И этот факт не подлежит обсуждению.

Трещалов терпеливо слушал Настю и думал, что вместо сердца у этой девчонки бобина с черно-белой кинопленкой. Она не просила у любовника того, что просили у Трещалова другие бабы: шубку или побрякушку с дорогим камешком. Настя помешана на идее, что в ней пропадает великая кинозвезда. Чтобы реализовать себя не хватает самой малости: знакомств в кинематографических кругах, одной-двух выигрышных ролей. Пусть маленьких. А дальше все пойдет само собой, отбоя не будет от предложений. Успевай выбирать.

Однажды в ночном кабаке, когда Трещалов перебрал лишнего и плохо себя контролировал, девочка вытянула из него обещание помочь ей найти хоть какую-то роль. На утро он забыл о своих словах, но Настя все помнила. И началось это занудство, это ежедневное промывание мозгов, которое девочка начинала фразой: «Коля, ты же обещал». У Трещалова не было знакомых киношников. После долгих поисков он нашел какого-то черта, то ли продюсера, то ли режиссера. Этот Жора бойкий пробивной малый пообещал Насте эпизод в новой картине какого-то своего собутыльника. И вот уже третий месяц беззастенчиво тянул с Трещалова деньги, а съемочный день все откладывался. Настя ныла, как больной зуб. И Трещалов уже проклял тот день, когда увидел и затащил в постель эту девчонку. В последнее время вместо любовных утех на съемной квартире он получал новую порцию сплетен о коварном Жоре и съемочной группе, состоящей из одних отморозков: запойных алкашей и сексуально озабоченных типов.

Настя закончила свой взволнованный рассказ вопросом: – Так ты приедешь вечером?

– Не обещаю, – ответил Трещалов. – Я тебе сказал, что плохо себя чувствую. Зуб болит. Но ты, кажется, не услышала.

– Приезжай, Коля, мы обо все обсудим, обо всем поговорим. Даже о твоем больном зубе. Если тебе от этих разговоров станет легче.

Трещалов вежливо попрощался и бросил трубку. Настя зазывает его в гости, чтобы в очередной раз пожаловаться на свои трудности, излить душу, накапать на мозги. И в очередной раз вытянуть из Трещалова обещание взять за шкирку этого поганого Жору, который вконец оборзел и не хочет отрабатывать полученные деньги, и встряхнуть его, как следует.

– Сволочь, что б тебя вырвало, – пробормотал Трещалов. – Сука бессердечная.

Через минуту в дверь позвонил Анохин. Покидая квартиру, Трещалов закрыл дверь на оба замка и в сопровождении телохранителя спустился в лифте на первый этаж. Вышли из подъезда, Трещалов поднял голову. В небе висели тучи, накрапывал дождь. Двор был пуст, только возле подъезда стоял какой-то незнакомый мужчина в мокром плаще и кепке. Мужчина катал взад-вперед детскую коляску с синим пластиковым верхом и большими колесами. Анохин сбежал вниз по ступенькам, остановился на тротуаре, распахнул заднюю дверцу «Ауди». Спускаясь к машине, Трещалов разглядывал мужчину с коляской. «Бедолага, – думал Трещалов, с раздражением вспомнив свою молодую любовницу. – Наверное, бросил жену, оформил отношения с какой-нибудь соплячкой, которая тут же сделала ему младенца, чтобы крепче привязать к себе. И теперь она сидит дома, нежится в кроватке. А муж носится в молочную кухню, гуляет с ребенком и моет посуду. И еще приносит кофе в постель жене. Вот она, дикая, совершенно непомерная плата за короткое и сомнительное удовольствие». Трещалов занял место за водителем на заднем диване. Анохин тоже уселся сзади, по правую руку от шефа.

– Поехали в стоматологическую поликлинику, – Трещалов тронул водителя за плечо. – На Фрунзенскую.

* * *

Стерн, уже битый час катавший детскую коляску возле подъезда Трещалова, проводил «Ауди» долгим взглядом. Стерн надвинул на лоб козырек серой кепки, достал сигареты и прикурил. Не следует уходить отсюда сразу, как только Трещалов убрался по своим делам. Надо постоять еще пять минут, повернувшись спиной к окнам дома. Стерн успел неплохо изучить обстановку. Трещалов жил в новом кирпичном доме. Девять этажей, четыре подъезда, подземного гаража и черного хода не имеется. Два лифта, грузовой и пассажирский. Консьержка внизу не сидит, хотя застекленную будку для нее уже поставили. Домофон работает. Окна квартиры Трещалова за номером пятьдесят на седьмом этаже выходят на тихую улицу и во двор. Дом заселен где-то год назад, жильцы еще не перезнакомились. Маловероятно, чтобы Трещалов знал в лицо соседей по подъезду или по двору. Он слишком занят собственной персоной, проблемами личного плана и бизнесом. Такие люди никогда не смотрят по сторонам, не замечают окружающих. Значит, появление возле подъезда простоватого на вид незнакомого мужчины в плаще и кепке не вызовет подозрений. Испортившаяся к утру погода тоже плюс. Трещалов возвращается из своей конторы около девяти вечера, когда на улице еще светло, солнце еще не опустилось за горизонт. Но сегодня выдался по-настоящему осенний пасмурный день, значит, стемнеет раньше срока, а дождь заставит разойтись по домам любителей вечерних прогулок. Выплюнув окурок, Стерн зашагал вдоль дома, толкая перед собой коляску, забитую каким-то тряпьем, которое удалось найти в бельевом шкафу покойного Василича. Если кто-то из особо любопытных пешеходов захочет заглянуть в люльку, то увидит клетчатое шерстяное одеяльце, простынку, которая, по идее, должна закрывать личико младенца. Довершала сугубо реалистическую картину бутылочку с молоком, увенчанная резиновой соской, потрескавшейся от времени, похожей на пожухлую морковку. Стерн катил коляску и думал, что телохранители Трещалова не так опасны, как кажется с первого взгляда. Они выполняют скорее декоративную функцию. Два здоровых накаченных парня, способных начистить морду любому прохожему, который ненароком наступит хозяину на любимую мозоль. Но большего от этих амбалов ждать не приходится. Видимо, все свободное время проводят в атлетическом зале, поднимают штангу, работают на тренажерах, изучают технику рукопашного боя. Наивно полагая, что умение высоко задрать ногу или прицельно всадить кулак в живот противника когда-нибудь спасет их жизни или жизнь шефа. На самом деле Трещалов, как и большинство ему подобных самоуверенных болванов, использует телохранителей в качестве слуг. Гоняет их за пивом, заставляет косить лужайку на даче. В рабочие дни охранники приезжают к дому босса. Один остается за рулем «Ауди», другой поднимается в квартиру Трещалова, чтобы через пару минут вместе с ним спуститься вниз. Сразу видно, что парни потеряли бдительность, перестали чувствовать опасность нутром, кожей. Разумеется, оба телохранителя вооружены. И это обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов. Другой вопрос, сумеют ли они использовать оружие по назначению. После недолгих размышлений Стерн решил, что разобраться с охраной не составит особого труда. Сегодня вечером на его стороне будет элемент неожиданности, а в таком деле две-три лишние секунды решают все. Стерн прошел вдоль соседних домов, вывез коляску на параллельную улицу. Остановился у табачной палатки, чтобы купить сигареты. Осторожно перешел пустую от машин дорогу, завернул за угол дома и почти нос к носу столкнулся с милиционером. Молодой участковый инспектор начал обход территории. Стерн остановился, нагнулся над коляской, делая вид, что поправляет одеяло. Милиционер прошел мимо, не задержав взгляда на молодом отце. Стерн краем глаза проследил за ментом и покатил коляску в глубину дворов. Он ловил на себе доброжелательные взгляды встречных прохожих. Мужчины с колясками всегда вызывают у окружающих что-то вроде симпатии. На этом и основывался весь расчет. Вот и сегодня телохранитель Трещалова, выйдя из подъезда, лишь покосился на Стерна и тут же забыл о его существовании. Фургон «Газель», оставленный во дворе какой-то новостройки в трех кварталах от дома Трещалова, сиротливо мок под дождем. Открыв задние дверцы, Стерн огляделся по сторонам, поднял коляску на руки, положил ее на бок, чтобы не каталась по грузовому отсеку.

* * *

Москва, Замоскворечье. 1 августа.

Через сорок минут «Газель» остановилась на платной стоянке неподалеку от одной из центральных улиц, где находился оружейный магазин «Кентавр». Дождь только закончился, но солнце так и не вылезло из облаков. Стерн шагал по тротуару, перепрыгивая ручьи, бегущие из арок и подворотен к решеткам ливневой канализации. На ходу он разглядывал дома старинной постройки с обновленными свежеокрашенными фасадами, этот последний, чудом уцелевший кусочек купеческой Москвы. На подходе к «Кентавру» Стерн замедлил шаг. Возле дверей магазина переминался с ноги на ногу какой-то мужик неопределенных лет в куцем коротком пиджаке. Когда Стерн остановился на пороге магазина, мужчина шагнул к нему.

– Чем интересуетесь?

– Нужны три пары наручников. Можешь помочь?

– Сделаем. По бутылке за пару.

– Дороговато.

– Дешевле никто не сделает, – мужик развел руками по сторонам, дескать, я тут один такой, прыткий.

– Договорились, – кивнул Стерн.

Вместе зашли в «Кентавр». В помещении находилось пять продавцов, вооруженный охранник и один единственный покупатель. Пожилой мужчина рассматривал охотничье помповое ружье «Рысь». Он, прищурив глаза, приглядывался к полированному деревянному прикладу, нет ли царапин. Трогал пальцем дульный срез и гладил ладонью цевье. Стерн на минуту остановился у прилавка, за которым выставили образцы охотничьего оружия западного производства. Задержал взгляд на «Ремнгтоне» с двойной штангой, серебреными накладками на ложе и «Моссберге» с вертикальными стволами, цены на эти двустволки зашкаливали за три тысячи долларов. Но не заметил самых ходовых моделей, хитов, гордости магазина: отечественных ружей «Фокстерьер» со складывающимся прикладом и малокалиберных нарезных карабинов «Соболь». Не заинтересовали Стерна и помповые внутрикурковые ружья с длинными и короткими стволами. Полюбовавшись «Ремингтоном», он проследовал за своим провожатым в глубину магазина. Здесь под стеклом витрины разложили ружейные патроны с разноцветными пластмассовыми гильзами, порох в железных коробках, дробь, резиновые дубинки и несколько образцов наручников.

– Вот эти возьму, темные, – Стерн показал пальцем на браслеты. – Хромированные не нужны.

– Лады, – кивнул добровольный помощник и обратился к продавцу. – Выпишите вот эти. Три пары.

Мужчина вытащил из кармана и положил на прилавок удостоверение охранника. Продавец достал из-под прилавка регистрационную книгу, перевернул несколько страниц, записал номер удостоверения и начирикал квитанцию. Стерн подошел к кассе, оплатил покупку и вернулся с чеком.

Через пару минут вышли из магазина, Стерн достал деньги и вручил мужчине честно заработанный гонорар.

– Меня Антоном зовут, – сказал мужик, увязавшись за Стерном. – Вмазать не хочешь?

– Мне еще сегодня работать, – честно ответил Стерн.

– На кой хрен тебе столько наручников?

– Я санитар на подстанции скорой психиатрической помощи. По закону мы не имеем права надевать на пациентов браслеты. Но иногда таких психов долбанных перевозить приходится, что без наручников вообще хана. Буйно помешанные люди. Запросто санитарам руки и ноги поломают, а потом и горло перегрызут. Попадаются бывшие боксеры, самбисты… Короче, мрак.

– Понятно, – сочувственно кивнул Николай. – Значит, мы почти коллеги. Я работаю охранником в травматологическом отделении первой градской.

– Точно, коллеги, – обрадовался Стерн.

– А зачем тебе три пары браслетов? – не отставал Коля.

– Наручники ломаются, – охотно объяснял Стерн. – И ключи от них я часто теряю.

– Ну, если отказываешься от этого дела, то прощай, – Антон остановился, протянул руку новому знакомому. – Мне на ту сторону, на троллейбус.

– Пока, – Стерн попрощался и зашагал дальше. На встречу с таким вот типом, вроде этого Антона, он и рассчитывал, когда поехал в «Кентавр». Возле оружейных магазинов нередко отираются ханыги, которым выпить хочется, но скромная зарплата охранника из муниципальных и государственных структур, не позволяет воплощать это жгучее желание в жизнь. Приходится торговать своим удостоверением.

Стерн посмотрел на часы и вспомнил, что еще не завтракал.

* * *

Москва, Крылатское. 1 августа.

Трещалов досидел на работе до восьми вечера, он чувствовал себя совсем паршиво, хотел уйти пораньше, но накопилась целая кипа бумаг, разгрести которую нужно до начала следующей недели. Визит к стоматологу принес облегчение от физической боли, но вызвал новый приступ раздражения. Трещалову показалось, что у врача руки растут не из того места, откуда им положено расти. Стоматолог слишком молод, неопытен. И к больному отнесся невнимательно, высверлил в больном зубе несуразно здоровую дырку, засунул в нее мышьяк. Заделал дупло какой-то замазкой, которая крошилась во рту, царапала язык и небо. В довершение всего обжог десну пациента кислотой, которой обрабатывал стенки зуба. Вернувшись на работу в свой кабинет и заняв место за письменным столом, Трещалов разложил перед носом договора о намерениях, но долго не мог сосредоточиться на делах. Он придвинул ближе к креслу корзину для бумаг, часто наклонялся к ней, сплевывал тягучую белую слюну, языком выталкивая изо рта мелкие фракции замазки. Он не пошел обедать, отказался от ужина наказал секретарю не соединять его с Настей, но девчонка все же прорвалась, достала любовника через мобильный телефон. Пришлось возобновить тягомотную беседу, прерванную еще утром. Однако Настя, сколько не скулила, сколько не ругалась в трубку, так и не сумела выставить Трещалова на обещание заехать к ней в гости сегодняшним вечером. К концу дня он позволил себе сто пятьдесят армянского коньяка и сразу почувствовал себя лучше, бодрее. В сопровождении Васи Анохина спустился вниз к машине, сел на заднее сидение. Дорога до дома заняла полчаса. Трещалов смотрел через забрызганное дождем стекло на мокрый асфальт, на автомобили и от нечего делать подсчитывал ту сумму, которую потратил на юную любовницу за последний квартал. Закончив математические выкладки, Трещалов пришел к выводу, что деньги не велики, жалеть о них нет смысла. Но все бабы, особенно эти молодые особи, по своей сути – корыстолюбивые неблагодарные твари. Когда машина остановилась у подъезда, Трещалов не стал дожидаться, Анохина. Потянул на себя ручку, толкнул дверцу плечом. Выбравшись из салона, увидел перед собой пустой двор, чахлые тополя, которые, кажется, не доживут до следующего лета. А на тротуаре – того самого мужчину с детской коляской, который попался на встречу сегодняшним утром. На папаше промокший плащ, та же кепка из серого букле, на руках перчатки. Кажется, мужчина так и проторчал тут на дожде целый день со своей жалкой старомодной коляской, заморозил ребенка и сам промерз до костей. Стерна и Трещалова разделяло расстояние в пять метров.

– Здравствуйте, – кивнул головой Стерн.

– Добрый вечер, – вежливо ответил Трещалов. Здороваясь с незнакомыми людьми, он всегда испытывал чувство неловкости, душевного неудобства. На этот раз в душе вяло шевельнулось беспокойство.

Анохин вылез с заднего сидения одновременно с боссом, за три секунды охранник обогнул машину спереди, чтобы успеть подняться по ступенькам, ведущим к подъезду, и открыть дверь перед хозяином. Водитель, как заведено, остался сидеть за рулем. Стерн наклонился к коляске, откинул пластиковый полог люльки. Сверху, на несвежей простынке лежал пистолет «ТТ». Выстрелить навскидку от живота Стерну помешал высоко поднятый верх коляски. Но тратить лишнюю секунду на то, чтобы поднять руку, взять мишень на мушку, Стерн не стал. Он оттолкнул коляску ногой. Анохин успел подняться на две ступеньки, когда заметил какое-то движение справа. Он посмотрел на Стерна, увидел в его руке пистолет. Отработанным движением охранник сунул руку под расстегнутый пиджак, едва дотронулся пальцами до рукоятки пистолета, торчащей из подплечной кобуры. На остальное не хватило времени. Анохин испытал острое жжение под ребрами, будто в его теле разорвалась китайская петарда. И только через долю секунды услышал выстрел. Затем еще один…

– Ой, бля, – сказал Анохин.

Трещалов шагнул к подъезду, поднял ногу, чтобы поставить ее на ступеньку. Но тут увидел, что Анохин остановился, посмотрел направо. Трещалов автоматически, бездумно посмотрел в том же направлении. Увидел, что прямо на него катится детская коляска, вот-вот готовая завалиться набок, в грязную лужу. Трещалов развернулся лицом к Стерну, выставил вперед руки, чтобы подхватить падающую коляску. И тут услышал три выстрела. Третья пуля, выпущенная Стерном, пробив лобовое стекло, попала в грудь водителя, чуть выше сердца. Четвертая пуля ударила его в лобную кость над левым глазом и уложила наповал. Коляска опрокинулась на мостовую, из нее вывалилось какое-то несвежее тряпье, то ли простыни, то ли портянки, скомканное клетчатое одеяльце. По мокрому асфальту покатилась бутылочка с молоком. Катящаяся по асфальту бутылочка – то последнее, что увидел Трещалов. Через мгновение Стерн подскочил к нему, наотмашь саданул по уху рукояткой пистолета. Еще раз, уже легче, добавил по затылку. Трещалов, раскинув руки, повалился лицом на мокрый капот машины, стал медленно съезжать вниз. Сунув пистолет за пояс, Стерн распахнул переднюю дверцу, с силой дернул мертвого водителя за ворот кожаной куртки и вытряхнул тело из машины. Затем открыл заднюю дверцу, подхватил под плечи Трещалова, доволок его до сиденья и запихнул в салон. Стерн сел за руль «Ауди», повернул голову в сторону подъезда. Анохин, постанывая, опустив голову на колени, сидел на ступеньках и прижимал ладони к правому боку. Стерн вытащил пистолет из-за пояса, выставил руку через открытое боковое стекло и дважды выстрелил в голову охранника. Анохин выбросил вперед ноги, растянулся на ступеньках во весь рост. С правой ноги соскочил ботинок.

Стерн посмотрел на часы, отметив про себя, что вся операция заняла одну минуту двадцать пять две секунд. Это, разумеется, не мировой рекорд, но и не самое плохое время, если учесть, что действовать приходится в одиночку, без напарника. Стерн разжал пальцы, пистолет упал на тротуар. Рванув машину с места, он притормозил на повороте и прибавил газу, когда выскочил на узкую улицу. Через пару минут он остановил «Ауди» в глухом дворе в трех кварталах от дома Трещалова. Открыл заднюю дверцу, вытащил своего пленника, посадил его на тротуар. Защелкнул браслеты наручников на запястьях Трещалова, подхватил его под плечи и, как мешок, закинул в грузовой отсек «Газели».

Глава двенадцатая

Московская область, Малаховка. 1 августа.

Вот уже час, как Трещалов очнулся в каком-то подземном каземате. Он не мог понять, утро сейчас или ночь, день или вечер. Часы на кожаном ремешке исчезли, вместо них запястье левой руки стягивал браслет наручников, второй браслет был пристегнут к толстой цепи, длиной метра в полтора. Другой конец цепи прикрепили к железной скобе, утопленной в стене на уровне человеческого плеча. Под низким потолком светилась тусклая лампочка в матовом стеклянном колпаке. Трещалов лежал на пропахшим грязью матрасе в желтых разводах то ли человеческой, то ли собачьей мочи. Поверх матраса бросили красное ватное одеяло и подушку без наволочки, такую маленькую, что на нее едва уместилась бы голова подростка. В шаге от пленника большое оцинкованное ведро, которое, по идее тюремщиков, должно заменить парашу. На полу валялась пластиковая бутылка с мутной несвежей водой. Стены сочились влагой, в подвале было зябко и душно. Открыв глаза, Трещалов даже не осмотрелся по сторонам, поначалу не обратил внимания на все эти дикие неудобства. Он не запаниковал, не стал попусту рвать глотку и звать на помощь. В первые минуты он страдал от саднящей боли в затылке, в височной области головы и за левым ухом. Трещалов сел, привалившись спиной к стене. Медленно двигая непослушными холодными пальцами, развязал узел галстука, превратившегося в мятую тряпку, отбросил его в сторону. Расстегнул ворот рубашки, мокрый от крови. Стал кончиками пальцев ощупывать затылок и ухо. К коже на шее и на щеках присохли чешуйки запекшейся крови, мочка левого уха надвое рассечена ударом пистолетной рукоятки. Волосы слиплись в твердые колючие сосульки. Ничего страшного, кажется, голова не проломлена, а мозги не вылезли из-под черепной коробки. Несколько ссадин не в счет, это не смертельно. Видимо, он отделался сотрясением мозга, но и с этой травмой можно жить. Судя по тому, что брюки и пиджак сырые, заляпанные свежей грязью, Трещалова вывезли из Москвы куда-то за город, возможно, в один из районов Подмосковья или в соседнюю область. Выгружая пленника, бесчувственного, обморочного, из машины, с ним не слишком церемонились. Волокли к подвалу по земле, по лужам, по грязи. Трещалов ощупал карманы пиджака и брюк. Как и следовало ожидать, бумажник, ручка «Мессенгер» с золотым пером, ключи от офиса, от квартиры исчезли. Также как и трубка мобильного телефона. Но тюремщики оставили в его кармане пачку сигарет, а вместо зажигалки положили коробок спичек. Трещалов прикурил сигарету, тут же испытал острый приступ тошноты, судорогой свело живот. Он вспомнил, что из-за проклятого зуба уже, по меньшей мере, ничего не ел. Поплевав на оранжевый огонек сигареты, бросил окурок в ведро. И только тут решил осмотреться по сторонам, изучить обстановку. Впереди какие-то стеллажи, заставленные пустыми пыльными банками, дальше, в темноте подвала, угадывались ряды полок, какой-то хлам. Посмотрев направо, Трещалов невольно передернул плечами. В трех метрах от него вдоль стены лежал небритый мужчина неопределенных лет в темных штанах и желтой майке. Видимо, мужчина был мертв уже не первый день, и ему здорово досталось перед смертью. Нижняя губа почернела, раздулась и вылезла вперед, желтая майка на груди залита кровью, из открытого рта вывалился язык, на лице ссадины. В руке покойник сжимал обгоревшую тряпку. Пальца почернели, закоптились. Трещалов, не напрягая воображения, представил картину происшествия. Видимо, избитого мужчину, такого же пленника, как и Трещалов, бросили сюда, в подвал. Мужик, предчувствуя скорую смерть, в приступе отчаяния пытался поджечь погреб. Вытащил откуда-то со стеллажей промасленные тряпки, подпалил их. Но из этой затеи ничего не вышло, ведь в погребе просто нечему гореть. Бедняга задохнулся или умер от тяжелых травм. Надо полагать, такая же мучительная смерть, от побоев, от издевательств тюремщиков, предстоит и Трещалову. Возможно, и он свихнется, форменно съедет с ума. И напоследок сам попытается поджечь подвал. Трещалов посмотрел на седую щетину на щеках покойного и вспомнил, что у мертвых волосы, борода и даже ногти растут, как у живых. Даже быстрее. Ему, новому пленнику, придется провести в этом подвале месяц-другой, а то и дольше. К тому времени у покойника отрастет окладистая седая борода, появится пышная шевелюра, а ногти загнутся и врастут в гниющую плоть. От этих мыслей сделалось совсем неуютно. Постепенно холод и сырость пробрали до костей, Трещалов застегнул пиджак на все пуговицы, но, ясно, не согрелся. Тогда он, преодолевая брезгливость, подложил под зад детскую подушку, завернулся в вонючее ватное одеяло. Полчаса сидел неподвижно, поджав колени к животу. Голова продолжала гудеть, как растревоженное осиное гнездо, запястье левой руки тер, врезаясь в кожу, браслет наручников. Мысли путались, воспоминания распадались на отдельные короткие эпизоды. Сначала Трещалов вспомнил молочную бутылочку, что катилась по мокрому асфальту, затем мужчину с коляской, его промокший плащ, серую кепку из букле. Вспомнил охранника Анохина, остановившегося на ступеньках подъезда. Негромкий хлопок выстрела, второй хлопок… Постепенно из этих мозаичных фрагментов сложилась общая картина случившегося. После недолгих раздумий Трещалов решил, что никаких подарков судьбы ждать не следует, для него все кончится плохо, шансы выбраться живым из этого зиндана нулевые.

* * *

Крышка погреба открылась и упала, тяжело, как могильная плита. Трещалов поднял голову. Наверху горел электрический свет. Какой-то человек спускался в вниз, осторожно, чтобы не упасть, ставил ноги на ступеньки. Трещалов не хотел выглядеть глупо и жалко, он сбросил с плеч одеяло, вытащил из-под себя подушку. Стерн остановился в двух шагах от пленника, наклонился вперед, чтобы лучше его рассмотреть.

– Холодно тут, – поежился Стерн. – Здесь лежит труп. И воняет.

Трещалов показал пальцем на мертвого Василича.

– А кто, по-вашему, должен здесь лежать? Королева красоты? Или парочка манекенщиц из журнала «Вог»?

– Что тебе нужно? – спросил Трещалов.

– Деньги, больше ничего, – ответил Стерн. – Немного наличных. Пятьдесят тысяч долларов – моя цена. Бизнесмену, владельцу двух десятков фирм, нетрудно будет наскрести эту сумму.

– Сам не помню, когда держал в руках такие бабки. Все свободные средства вложены в дела. Но главное не в этом. Лично для меня ничего не изменится от того, получишь ты свой бонус или нет.

– Что вы имеете в виду?

– Ты не оставишь меня в живых. Я видел твою гнусную рожу. Я стал свидетелем двойного убийства. Значит, мне так и так не выжить.

– Не фантазируйте, пожалуйста. И не придумывайте всякой чепухи. Например, как столовой ложной прорыть тоннель до ближайшей помойки и выбраться отсюда через земляной лаз. Вы спасетесь, только если заплатите. За последнее время вы больше денег потратил на девочку по имени Настя. Речь не о плотских утехах, о вашей жизни. Сейчас вы сделаете один телефонный звонок, а затем пообедаете, выпьете кофе. Я кое-что приготовил, горячее. Вам понравится.

Но Трещалов не слушал, его пробирала дрожь ярости.

– Откуда ты все обо мне знаешь?

Трещалов заскрипел зубами, дернул рукой, зазвенела цепь. Браслет глубоко впился в запястье руки.

– Перед тем, как убить моих охранников, а меня похитить, ты навел справки. Хорошо подготовился. Наверное, нанимал какую-то частную ищейку?

– Просто некоторое время был близок с вашей бывшей любовницей, – ответил Стерн. – С Еленой Юдиной. Вы оставили на ее квартире целую кучу своих вещей, фотографии, заметки. Даже старую записную книжку бросили. И теперь я знаю о вас больше, чем вы сами знаете о себе.

– Вот как? – переспросил Трещалов.

– Вот так, – кивнул Стерн. – Вы сами во всем виноваты. Запутались в своих женщинах, увязли в личных проблемах. Записные книжки и ежедневники бросаете, где попало. Было бы свободное время, я бы написал о вас поучительную реалистичную книгу в серию «Жизнь замечательных идиотов».

– Сволочь ты.

Трещалов считал себя человеком не робкого десятка. Перекопай он всю прожитую жизнь, год за годом, месяц за месяцем, и всплывут в памяти два-три эпизода, когда он струсил, проявил малодушие. Но это было так давно, что, кажется, случилось вовсе не с ним, а с другим чужим, посторонним человеком. Но сейчас Трещалов не даст слабины, не сломается, не пойдет ни на какие компромиссы. Лучше сдохнет.

– Ты не получишь ни хрена, ни копейки, – Трещалов плюнул на пол. – Слышь, ты, гнида паршивая. Можешь пытать меня. Можешь живого резать на части. Я вытерплю любую боль. Я бывший офицер, я видел в жизни такие виды, о которых ты не имеешь представления. И выдержу все. Хочешь убить меня прямо сейчас, убей.

– Как скажешь, – кивнул Стерн.

Он отвел ногу назад и ударил стопой в колено Трещалова. Трещалов дернулся и получил в грудь каблуком ботинка. Длины цепи хватило для того, чтобы он поднялся на ноги. Встал во весь рост, даже попытался свободной правой рукой нанести удар в голову противника. Но Стерн поднял предплечье, легко отбил атакующую руку, захватил ее выше локтя и с силой дернул на себя. Он отклонил корпус в сторону и носком правого ботинка по дуге врезал Трещалову в живот. Затем выпустил его плечо, освободил свои руки и двинул противнику кулаком в лицо. Трещалов запутался ногами в матрасе, потерял равновесие. Спиной больно ударился о вмурованную в стену скобу, на которой держалась цепь. Тут же Стерн сократил дистанцию до одного шага и врезал Трещалову ребром ладони в шею справа, слева локтем в голову. Трещалов почувствовал, как ноги налились тяжестью, сделались непослушными, чужими. Он хотел шагнуть вперед, но вместо этого сполз вниз но стене. Закрывая лицо одной рукой, сел на скомканный матрас. И пропустил удар подошвой ботинка в грудь. Трещалов окончательно потерял способность к сопротивлению. В эту секунду Стерн упал коленями на грудь так, что заскрипели ребра. Разложил Трещалова на полу, как мясную тушу. Засунул указательные и большие пальцы в ушные каналы, стал давить на барабанные перепонки. Трещалов закричал от нестерпимой боли, кажется, в уши вошли не человеческие пальцы, а острые железки. Стерн вытащил пальцы из ушных каналов и врезал противнику по носу. Согнул большие пальцы, просунул их в рот Трещалова, стал растягивать губы вверх и вниз. Трещалов снова закричал, на этот раз тише, слабее. Он чувствовал чужие пальцы во рту, вертел головой, чтобы освободиться, но ничего не мог поделать. Губы потрескались. Рот быстро наполнился кровью, Трещалов захлебнулся, закашлялся. Стерн вытащил пальцы, ухватил своего пленника за волосы, потянул голову вверх, а затем с силой толкнул в лоб основанием ладони. Трещалов ударился затылком об пол. И провалился в темноту, беспросветную, густую, как гуталин того старика армянина, что чистит обувь на углу Садовой.

* * *

Пермь, район Банной Горы. 1 августа.

Жаркое марево, висевшее над городом, не обещало вечерней прохлады. Серо-голубое небо тлело, как папиросная бумага. Колчин вышел из последнего вагона электрички, пересек пути и пошел вверх по широкой утоптанной тропе, на ходу считая шаги. Когда счет закончился на цифре девятьсот шестьдесят семь, Колчин стер со лба испарину и перевел дух. После тяжелой разминки он запоздало вспомнил, что город как-никак построен на отрогах Уральских гор. Психиатрическая больница, отгороженная от большого мира высоким забором, слушала тишину, жужжание разжиревших мух и погружалась в послеобеденный сон. По правую сторону от забора начиналась центральная улица небольшого поселка Банная Гора, застроенная деревянными домами. Предъявив вахтеру удостоверение офицера ФСБ, Колчин дошагал до главного корпуса, поднялся на третий этаж, распахнул дверь кабинета главного врача. Место за большим письменным столом занимал невыразительный молодой мужчина в серой рубашке с коротким рукавом. Создавая видимость кипучей работы, он перебирал учетные карточки пациентов и чертил какие-то козявки в блокноте. Увидев Колчина, бросил карандаш, выскочил из-за стола, тряхнул руку гостя. – Русаков Константин Сергеевич, – представился главный врач. – Мне уже звонили из городского управления ФСБ. Насчет вашего визита. К нам из вашей конторы заглядывают не часто. Не так часто, как хотелось бы. Но мы гостям рады… Честное слово, рады. А вы из самой Москвы пожаловали. Надо же. Тысяча восемьсот верст как-никак. Тон Русакова, бегающие по сторонам глаза, порывистые конвульсивные движения взволнованного, напуганного человека заставляли усомниться в искренности его чувств, в нахлынувшей на врача радости. Русаков усадил Колчина за стол для посетителей, сам сел напротив. Раскрыл блокнот, но записывать было нечего. Тогда главврач, чтобы чем-то занять беспокойные руки, вытащил из горлышка графина стеклянную пробку и стал раскручивать ее на гладком полированном столе. – Вот ознакомьтесь.

Колчин вытащил из кармана пиджака и протянул Русакову выписанную в Москве казенную бумагу, озаглавленную словом «постановление». В бумаге написали, что на территории больницы будет проведена оперативная проверка и следственные мероприятия в рамках уголовного дела, возбужденного по статье 205 УК РФ (терроризм). Когда главврач закончил знакомство с документом и пять раз подряд по слогам прочитал пугающее, приводящее в трепет слово «терроризм», его физиономия как-то вытянулась, сделалось напряженной. На лбу высыпали капли пота. Колчин придвинул ближе к себе графин, перевернул стакан.

– Терроризм? – Русаков вытер лоб платком. – Кто-то из наших пациентов отличился?

Колчин опустошил стакан в три глотка. Вода отдавала железом и хлоркой.

– Возможно, – ответил Колчин, в такую-то жару вдаваться в долгие объяснения не хотелось. – Пока проверяем. Мне нужно ознакомиться с кое-какими бумагами. Как долго вы храните истории болезней пациентов?

– Живых пациентов – пятьдесят, умерших – семьдесят пять лет.

– Я как раз насчет умерших, – кивнул Колчин. – Меня интересует Вера Романовна Людович. Она скончалась пять лет назад.

– Тогда я еще здесь не работал.

Русаков облегченно вздохнул, успокоился. Вскочил, подбежав к телефону, вызвал своего заместителя по лечебной части Василия Кожевникова.

– Он проводит вас в архив, – сказал Русаков. – Пять лет назад Кожевников здесь тоже не работал, как и я. За это время сменилось руководство больницы и почти весь медицинский персонал. Включая сиделок и медсестер.

– А врач Сомова еще работает?

Русаков скорчил плаксивую гримасу.

– Она трагически погибла, – ответил он. – Но это было до меня, вернее при мне, но дела я еще не принял.

– Так что случилось с Сомовой? – Она возвращалась домой после работы, – Русаков принялся с удвоенной энергией раскручивать на столе пробку от графина. – Дело было зимой. Как раз прошел дождь со снегом, платформа обледенела. Сомова упала прямо под электричку. Телесные повреждения относительно небольшие. Ей отрезало руку выше локтя. Ее перенесли на платформу. Пока поднялись на гору за врачами, то, да се… Короче, она истекла кровью.

– Понятно, – кивнул Колчин.

– Между нами говоря, Сомова здорово выпивала, – сказал Русаков. – В прежние времена в архиве, куда вы сейчас пойдете, мы хранили не только истории болезней, но и спирт. Сомова сдружилась с архивариусом, бывшей зэчкой. И после работы они квасили в архиве. Позднее я уволил ту зэчку за разбазаривание спирта. Русаков оборвал свое повествование и горестно вздохнул, то ли пожалел о скороспелом увольнении несчастной старухи зэчки, то ли о разбазаренном спирте.

* * *

Заместитель главврача по лечебной части Кожевников, молодой безусый парень, провел Колчина в глубину двора, мимо длинных деревянных бараков, бывших солдатских казарм, а ныне лечебных корпусов. Подошли к одиноко стоящей потемневшей от времени избушке, где помещался больничный архив, Кожевников отпер дверь своим ключом, пропустил Колчина в помещение. Четыре комнаты были с пола до потолка заставлены стеллажами, забитыми историями болезни и амбарными книгами. В окно бились мухи, а жара стояла, как в парной на исходе дня. – Архивариуса сейчас нет, но мы и без него разберемся, – сказал врач.

– А вы давно здесь работаете? – спросил Колчин.

– В следующем месяце исполнится четыре года.

Кожевников открыл форточку, усадил Колчина за шаткий столик у окна. Вытащил амбарную книгу пятилетней давности, страницы которой были разделены вертикальными линиями на три столбика и исписаны мелким кудрявым почерком. Колчин прочитал слова, вынесенные в заглавие граф: «Прибыло. Убыло. Умерло».

– А разве «убыло» и «умерло» – это не одно и тоже?

– Не совсем, – покачал головой Кожевников. – В последнем случае нам остается труп. Он-то никуда не убывает. К сожалению.

Кожевников через голову гостя заглянул книгу, перелистал страницы, ушел куда-то за стеллажи и вернулся с довольно тощей историей болезни, на которой было написано имя и дата смерти больной. История болезни открывалась документом, отпечатанном на бланке областной администрации. «Отношение», – прочитал Колчин. Далее следовал текст письма, адресованного главному психиатру города. Некто Евгений Щербаков, министр жилищно-коммунального хозяйства области, просил тогдашнего главного психиатра принудительно обследовать старшего инспектора по строительству Веру Романовну Людович. Следующим документом оказалась служебная характеристика на Людович, подписанная все тем же министром Щербаковым. «В поведении Людович отмечаются аномалии: перепады настроения, истерики, угрозы в адрес сослуживцев, – писал Щербаков. Она постоянно компрометирует руководство областной администрации по бредовым мотивам. Людович в присутствии посторонних лиц разглашает коммерческие и иные тайны, клевещет на высокопоставленных чиновников. Кроме того, Людович страдает манией преследования». И далее в том же духе. Характеристика больше напоминала донос в духе сталинской эпохи, написанный кондовым бюрократическим языком. Далее начиналась непосредственно история болезни: результаты анализов, заключения лечащего врача Сомовой. И, наконец, диагноз, поставленный главврачом больницы Гойзманом: параноидный психоз (бред отношений). В истории болезни не было ни слова о процедурах назначенных врачами. Коротко сказано, что Людович прописан курс лечения нейролептиками.

– Вот тут написано, что Людович лечили нейролептиками, – Колчин провел пальцем по неровным рукописным строчкам. – А какие именно препараты ей кололи?

– У нас не Москва, – усмехнулся Кожевников. – Нам достаются самые дешевые лекарства. Используем, что есть на складе. Лечащий врач вела историю болезни от случая к случаю, интервалы между записями – две-три недели. Сомова писала. «Больная Людович забывает имена и внешность окружающих людей, ничем не интересуется, не следит за собой. Жалуется на то, с каждым днем у нее то слабеет зрение. Медперсонал заставляет ее пройти гигиенические процедуры принудительно. Переведена из отдельного бокса в палату на пять мест». Через пару страниц другая запись, сделанная спустя два месяца: «У Людович отмечается обостренный беспочвенный страх, бред преследования. Людович утверждает, что с ней хотят свести счеты ее враги. Они охотятся за больной, хотят ее отравить, зарезать столовым ножом, выбросить из окна, утопить в ванной. Людович переведена в общую палату на десять мест». За две недели до смерти Людович Сомова сделала последнюю запись: «При встрече с мужем Людович не проявляет радости, часто не узнает его. Новостями не интересуется, новые факты не воспринимает. Апатична, наблюдается деградация интеллекта и памяти. Целыми днями лежит на кровати, отвернувшись к стене. С больными контакта не поддерживает. В то же время на аппетит жалоб нет. Людович с жадностью ест все, что приносит муж. Жалуется на ослабленное зрение».

– Что произойдет, если нейролептики в течение пяти месяцев колоть здоровому человеку? – спросил Колчин.

– У нас девочки медсестры колют себе инсулин, чтобы похудеть, – сказал Кожевников. – Инсулин в небольших дозах даже полезен, он разлагает сахар. Если вам, здоровому мужчине, сделать сорок единиц инсулина, простите, вы дуба врежете. У вас случится инсулиновый шок. То же самое с антибиотиками. Они убьют всю микрофлору организма. А про психотропные средства и говорить не стоит.

– Конкретнее, если можно…

– Через некоторое время, скажем, через три-четыре месяца после начала регулярных инъекций наступает слабоумие, – ответил Кожевников. – Происходит токсическая энцефалопатия с признаками снижения памяти и интеллекта. От хронического отравления нейролептиками может наступить смерть.

– Например, вследствие сердечно-сосудистой недостаточности?

– Совершенно верно.

Колчин закрыл историю болезни.

– Да, не хотел бы я стать вашим пациентом, – сказал он.

– Вам это не угрожает. Если вы интересуетесь этой Людович, то надо покопаться в архивах областной администрации, где она работали, а сидеть не здесь, – посоветовал врач. – Там вы найдете…

– Там я уже был, – покачал головой Колчин. – Ни черта не нашел.

Кожевников придвинул табурет, сел к столу.

– Слушайте, мне до фонаря, что происходило в этой больнице до моего появления, – усмехнулся он. – Я вообще за свое место не держусь. Окончил институт, попал сюда по распределению, год назад стал заместителем главного. Потому что других кандидатов на должность не оказалось. Но никаких перспектив тут не светит. Ни квартиры, ни фига подобного… Поэтому могу вам сказать пару слов про эту Людович. Что слышал от нянек и сиделок в свое время. Все на уровне слухов. Вы ничего не сможете доказать в суде, даже если очень этого захотите.

– Я ничего не стану доказывать в суде. Не тот случай. Говори. – Людович прибыла сюда совершенно нормальным человеком. Это не я утверждаю, а некие злые языки. Из областной администрации главному врачу посоветовали внимательно отнестись к этой больной. Ну, вы понимаете, о чем я говорю? Лечащий врач Сомова была пьянчужкой, которая панически боялась потерять работу. Заведующий вторым женским отделением Ерофеев незаконно брал больных для лечения от алкоголизма.

– Это как?

– Ну, по закону требуется согласие на лечение самого алкоголика. Иначе нельзя его госпитализировать. А тот, естественно, ни о каком лечении слышать не хочет. Понимаете?

– Не совсем.

– Тогда родственники суют взятки врачу, тот присылает к клиенту фельдшера и санитара. Алкоголика упаковывают в такую рубашку с длинными рукавами, берут за рога и уводят в стойло. То есть в психушку. Лечат принудительно в нашем наркологическом отделении. Условия там – не сахар. Одна общая комната почти на сто рыл – бывшая казарма. И от нас убежать трудно, все равно, что с зоны. Решетки на окнах, охрана. Главврач Гойзман знал о левых больных, поэтому Ерофеев был у него на крючке. Слушал все, что скажет главврач, и брал под козырек.

– А в чем интерес самого Гойзмана?

– Он стоял в очереди на муниципальное жилье. Должен был получить двухкомнатную квартиру. Возможно, это простое совпадение не более того. Но после смерти Людович Гойзман получил три комнаты, отличную хату в центре города. А вскоре уволился из больницы. Он здесь работал только из-за этой квартиры. Насколько я знаю, квартиру Гойзман продал, а сам уехал за границу. В Израиль, кажется. Короче говоря, в этом деле все замазаны. И все говном заляпаны. Но только…

– Что «только»? – переспросил Колчин.

– Только если вы хотите разоблачить какую-то мифическую мафию, состоящую из врачей и городских чиновников, – напрасные труды. Людьми двигал простой шкурный интерес. Меркантильные соображения.

– Спасибо за рассказ, – Колчин встал. – Вы облегчили мою задачу.

– Я вам чем-то помог, серьезно? – удивился Кожевников.

* * *

Московская область, Орехово-Зуево. 3 августа.

Стерн уже третий час сидел в кабине фургона и глазел на противоположную сторону улицы, на ядовито желтую вывеску и входную дверь аптеки. Он рассчитывал, что к десяти утра, не позже, сюда обязательно подтянется кто-то из местных торговцев героином, но и в час дня к аптеке так никто не подошел. По тихой улице брели редкие пешеходы, проезжали машины. Какая-то женщина в рабочем халате, видимо, уборщица вынесла на улицу пластиковое ведерко и швабру. Принялась протирать витрину аптеки, часто нагибаясь и споласкивая тряпку в пенистой воде. Стерн посматривал на часы, время едва двигалось, а на тротуаре перед аптекой по-прежнему никого не видно. Стерн, чужой в городе человек, сумел без труда узнать у парня, случайного прохожего, которого угостил пивом, добрый десяток мест, где собираются толкачи героина. Они заранее, используя пейджер, а не телефонную связь, забивают стрелки с покупателями или просто стоят, засунув руки в карманы, и терпеливо ждут клиентов, которые приезжают сюда из ближних районов и даже из Москвы. Потому что всем известно: в Орехово-Зуево самая дешева дурь по области. Взять здесь героин в сто раз проще, безопаснее, чем, например, в Москве. А по столичным мерка здешние цены – просто демпинг. В начале второго Стерн пришел к твердому убеждению, что вчера менты устроили общегородскую облаву на толкачей, наверняка кого-то взяли. Чтобы дня через три выпустить на волю, потому что предъявить толкачам конкретное обвинения менты не могут, торговцы никогда не имеют на кармане больше одной-двух доз на продажу. Во время облавы успевают выбросить или проглотить товар. Теперь в назидание остальным задержанных так отделают дубинками, что те будут мочиться кровью не меньше недели. Стерн еще раз глянул на часы, засек время, решив: если у аптеки никто не появится в течение следующих сорока минут, он меняет позицию, едет в другое место популярное среди толкачей и покупателей, на центральную площадь. Там продавцы собираются мелкими группами, Стерна запросто запомнят, срисуют. Впрочем, это дело десятое. Главное – достать героин именно сегодня, не откладывая это дело в долгий ящик. Времени в запасе остается всего ничего. Трещалов оказался крепким орешком, его с одного удара не расколешь. Дважды Стерн избивал Трещалова до потери сознания. Во время второго разговора, Стерн даже испугался, что ненароком, поддавшись азарту, забьет своего пленника до смерти. И отступил. Все равно толку никакого, только кулаки испортил. Трещалов, матерился, крыл Стерна последними словами, терял сознание от боли, снова приходил в себя и снова вырубался. Но так и не согласился взять телефонную трубку и передать условия Стерна о выкупе кому следует. Разумеется, Трещалов без всяких побоев и пыток сломается. Человек ведь не из железа сделан, он слеплен из куда более мягкого и нежного материала, – это Стерн знал по собственному опыту. Дня через четыре, от силы через неделю из Трещалова можно будет веревки вить. Холод и сырость подвала, лампочка, горящая днем и ночью, полбуханки паршивого сырого хлеба и вода, наконец, смердящий труп под самым носом сделают свое дело. Доконают пленника. Но этих клятых дней, не говоря уже о целой неделе, у Стерна не было. Значит, надо идти другим путем. Верный способ вытянуть из Трещалова деньги – посадить его на иглу. Три-четыре инъекции героина, и он превратится в конченого наркомана. Грязный пол языком вылижет, покойника в зад поцелует, лишь бы выйти из состояния ломки, получить еще один укол и кайфануть. Значит, нужна дрянь. Морфий, амфетамины или опий в этом случае не годятся. К этой дури организм дольше привыкает, да и ломка, скажем, от морфина, чистого медицинского препарата, куда менее мучительна, чем героиновая.

* * *

Женщина с ведром и шваброй исчезла за дверью аптеки. Стерн опустил боковое стекло и прикурил сигарету, когда под желтой вывеской замедлил шаг худощавый белобрысый парень лет двадцати в грязно-голубых джинсах и четной матерчатой куртке. Молодой человек остановился перед аптечной витриной и стал озираться по сторонам, будто ждал минуты свидания со своей девушкой, но она почему-то забыла придти. Стерн включил двигатель, тронул «Газель» с места, завернул в первый же переулок и остановился. Он неторопливо выбрался из машины, расправил складки плаща, зашагал обратной дорогой к аптеке. Молодой человек, увидев незнакомца, спокойно, не дергаясь, наблюдал, как тот приближается.

– Что-нибудь есть?

Стерн остановился в двух шагах от парня.

– В смысле, что есть?

– Ты знаешь, что. Не волнуйся, я не мент.

– Да я и не волнуюсь, – усмехнулся малый. – Сколько надо?

– Две-три дозы. На пробу. Если понравится, возьму больше.

– У меня только два чека.

– Давай, – кивнул Стерн.

– Это ты давай, – покачал головой молодой человек. – Деньги. Тут так заведено. Ты отстегиваешь. Потом я говорю тебе, где взять дрянь. Ты идешь и забираешь. Понял?

– Сколько?

Парень назвал цену. Стерн покопался в кармане, сунул мятую купюру в кулак парня.

– Тут только половина.

– Остальное получишь, когда возьму дрянь. Не бойся, я никуда не денусь. Вон моя тачка.

Стерн показал пальцем на белую «Волгу», стоявшую на противоположной стороне улицы. Толкач объяснил, как пройти до места, где найти пакетики. Стерн дошагал до первой арки, свернул в нее, внутри старого двора увидел пятиэтажный дом из силикатного кирпича. Зашел во второй подъезд, пешком поднялся по лестнице, остановился на площадке между третьим и четвертым этажом. На серой от грязи стене кто-то накарябал гвоздем короткое ругательство. Значит, здесь. Стерн шагнул к трубе парового отопления. Поднял руку, нащупал пакетик, приклеенный к задней стороне трубы. Стерн оторвал клейкую ленту, вытащил пакетик, вытряхнул на ладонь два крохотных чека, дозы, завернутые в тонкую вощеную бумагу. Он распечатал один чек, высыпал на запястье белый порошок, слизал его языком. И тут же, поморщившись, выплюнул. Ясное дело, героин дерьмовый, вдвое разбавлен тальком и сахарной пудрой. Стерн опустил второй чек в карман, сбежал по ступенькам вниз, вышел из подъезда.

Толкач топтался на прежнем месте возле аптеки, ожидая вторую часть гонорара. Стерн подошел к нему, заглянул в глаза.

– Слышь, я хорошо разбираюсь в этом дерьме, – сказал Стерн. – Меня очень трудно кинуть. И сейчас мне нужен героин, а не отбросы с помойки. Верхняя губа парня задергалась.

– Да пошел ты, умник. Не хочешь брать, не надо. К вечеру покупателей много набежит. Давай обратно.

Парень вытащил из кармана скомканную в шарик купюру, хотел вернуть деньги Стерну. Руки толкача дрожали. Судя по ускользающему неуловимому взгляду, по дрожи рук, по верхней губе, которая опускалась и поднималась, будто ее дергают за нитку, толкач сам баловался дрянью. Зарабатывал на дозу тем, что разбавлял свой товар. Стерн глянул по сторонам. Пешеходов не видно, аптека закрылась на обед. Он распахнул плащ, вытащил из-под брючного ремня «ТТ» и ткнул стволом в живот парня.

– Тебя как зовут? – шепотом спросил Стерн.

– Ю… Ю… Юра.

Парень попятился, Стерн свободной рукой попридержал его за куртку, толкнул к стене.

– Вот что, Юра… Ты меня прямо сейчас проводишь к тем людям у кого берешь товар. Иначе, Юра, я шлепну тебя в честь прошедшего праздника. Прямо тут, Юра, на твоем рабочем месте. А потом сяду в машину и уеду. И меня даже искать не станут, потому что все заинтересованные лица знают, кто ты есть. А тех, кто мочит толкачей, никогда не ищут. Ты меня понял?

Юра заглянул в глаза Стерна. В этих глазах, как в зеркале, он увидел то ли свою скорую смерть, то ли вечную жизнь.

– Понял.

– Если я возьму, что мне надо, если все пройдет нормально, ты получишь премиальные. И, главное, останешься цел. Куда идти?

– Прямо по улице. Я покажу.

Глава тринадцатая

Стерн и Юра прошагали два квартала. И еще долго плутали по городской окраине, по каким-то дворам и подворотням, среди покосившихся деревянных сараев, помоек, между полусгнивших, но еще живых тополей и разоренных детских площадок. Бедность здесь была такая, что впору снимать кино в духе итальянского неореализма середины прошлого века. Ветхие вросшие в землю дома с облупившимися фасадами, с бельевых веревок гроздьями свешиваются латаные подштанники, на лавках расселись колоритные беззубые старухи. Унылую картину дополняют стаи худых голодных собак, перебегающие со двора на двор. Через полчаса путешествие подошло к концу. Юра, который всю дорогу изнемогал под тяжестью недобрых предчувствий, остановился у какого-то ржавого гаража и сказал:

– Вон тот синий дом за моей спиной. Средний подъезд, последний третий этаж, двадцать вторая квартира. Эту хату снимают два таджика. Торгуют мелким оптом, сами развешивают, расфасовывают по пакетикам. А я дальше не пойду. Я не могу. Это кошмар…

– Твой главный кошмар – это я, – прищурился Стерн. – Если не пойдешь, не обижайся. Тебя отсюда увезут. На труповозке, в оцинкованном корыте.

– Я не могу. Я брал у них… Короче, мне доверяют, а я…

– Не терзайся комплексом вины. Думай о премиальных, которые я тебе пообещал. Сразу станет веселей.

Стерн поднял руку, потрепал своего нового знакомого по щеке. – Вы сами все сможете сделать, – на глаза парня навернулись слезы.

– Пожалуйста, не тащите меня с собой. Нужно только позвонить в дверь двумя короткими звонками и одним длинным. Это что-то вроде пароля. Если они дома, то откроют.

Стерн покачал головой.

– Пошли, – тихо сказал он. – Или… Место тут тихое, выстрелов никто не услышат. Делаю тебе последнее предложение. Ну, выбирай.

Юра плюнул на землю и, понурив голову, зашагал к дому. Вошли в сырой темный подъезд, пропахший сырой угольной пылью. Юра шел первым, передвигал ноги тяжело, будто тащил за собой пудовые вериги. Он остановился, не дойдя одного лестничного марша до площадки третьего этажа. Обернулся к Стерну. От волнения губа парня снова задергалась, из носа закапала соленая водичка. – Послушайте. Я сделаю, все, что вы хотите. Только не тащите меня с собой.

– Я хочу только одного. Чтобы ты позвонил в дверь. И сказал, что ты привел с собой проверенного человека, своего друга, который возьмет сразу грамм десять-пятнадцать. – Если я это сделаю, то не доживу до вечера. Крышу этим чуркам делают местные менты. Еще до захода солнца меня найдут, переломают руки, а потом утопят в Клязьме.

– Если ты не сделаешь, что я сказал, умрешь еще раньше, – пообещал Стерн.

Юра вздохнул, поднялся вверх на десять ступеней, остановился перед дверью, обитой черным дерматином. В нескольких местах дверную обивку порезали бритвой мальчишки, наружу вылез желтый поролон. Стерн прижался спиной к стене, он не хотел, чтобы хозяева, заглянув в дверной глазок, сразу же увидели его физиономию.

– Звони, – скомандовал он.

Вытерев ладонью воду, бежавшую из носа, Юра трижды приложился пальцем к кнопке звонка. Наступила такая тишина, стало слышно, как за лестничным окном шуршат листья старых тополей. Юра стоял перед дверью и просил бога о том, чтобы хозяев съемной хаты не оказалось дома. Но тут в коридоре что-то скрипнуло, видимо, один из таджиков уже разглядывал гостя через глазок. – Кто там?

– Это я.

Щелкнул сначала верхний, а затем нижний замок. Дверь открылась, Стерн отошел от стены, встал за спиной Юры. На пороге стоял низкорослый человек в клетчатой рубахе с длинными рукавами и тренировочных брюках. Хозяин напоминал муравья, подыхающего от физического истощения. Глаза таджика глубоко запали, кожа на щеках и на лбу истончилась, сделалась морщинистой, серо-желтой. Видимо, этот хмырь сам сидел на игле уже не первый год.

– Руслан, со мной товарищ, – Юра показал себе за плечо большим пальцем. – Он хочет кое-что взять. Мой старый приятель, я за него отвечаю, как за самого себя.

Голос Юры звучал не то чтобы уверено, но не дрожал. Из темноты прихожей Руслан внимательно смотрел на Стерна и молчал. Видимо, что-то решал для себя. Алчность и разумная осторожность боролись в его душе. Победила осторожность. Руслана был опытным человеком, он знал, в каких случаях следует отвечать твердое «нет». Незнакомый мужчина, которого привел Юра, не наркоман и не сбытчик дряни, это видно без очков. И не мент из Москвы, иначе Руслана предупредили местные друзья из городского управления. Тогда кто же он? Если продаешь дрянь первому встречному, да еще на своей квартире, жди беды. Вопрос задержания, следствия, суда, наконец, реального лагерного срока – это вопрос времени.

– Ты не знаешь, как дела делаются? – спросил Руслан. – Ну вот. А ты приходишь ко мне, когда тебе хочется. Без звонка, днем.

– Просто очень надо.

– Сейчас нет ничего, – таджик говорил тихим голосом, почти шепотом. – Заходи вечером, часов в семь. Один приходи. Поговорим.

– Но мне сейчас нужно, – Юра шмыгнул мокрым носом. – Не хочешь продавать ему, продай мне.

– Все, разговору конец. Вечером придешь. Только позвони сначала.

Руслан хотел захлопнуть дверь, но тут из-за спины Юры, вперед шагнул Стерн. Он успел сунуть ногу между дверью и косяком, легко оттолкнул в сторону таджика, обернулся к молодому человеку.

– Ну, заходи сюда, – Стерн ухватил парня за куртку, дернул на себя.

Едва Юра перелетел порог, Стерн повернул замок, накинул дверную цепочку. Даже в полумраке прихожей можно было разглядеть, что хозяин хаты побледнел.

– Эй, ты чего делаешь? – голос таджика окреп. – Тебе сказано: ничего нет. Пусть он придет вечером. Один, без тебя.

– Мне нужна дрянь, – ответил Стерн. – Грамм десять.

Таджик стал задом отступать в глубину прихожей, к приоткрытой двери в комнату.

– У меня нет ничего, – повторил он.

Стерн подскочил к таджику, сгреб его за ворот рубашки и встряхнул. От рубашки отлетела пуговица. Лицо Руслана мгновенно покраснело, как налившийся спелым соком гранат.

– Ахмет, брат, убивают…

Таджик закричал таким тонким визгливым голосом, что, кажется, его вопль был слышан во дворе. Двумя пальцами Стерн попытался сдавить кадык противника, но Руслан прижал подбородок к груди, резко выбросил вперед руку. И тыльной стороной ладони врезал Стерну под нижнюю челюсть. Так неожиданно, что тот прикусил кончик языка. Руслан рванулся в комнату. Стерн дотянулся до беглеца, ухватил его за ворот рубашки, одной рукой притянул к себе. А справа двинул в висок открытой ладонью. Удар был весьма ощутимым. Руслану показалось, будто в его ухо въехал старый разбитый трактор на гусеничном ходу. Через пару секунд тот трактор выехал из другого уха.

* * *

На пороге комнаты уже возник, спешащий на помощь, бритый наголо огромный мужик. Из одежды на нем были лишь темные спортивные трусы с красными генеральскими лампасами. Высокий в складках жира живот навевал противоестественные человеческой природе мысли о мужском зачатье и скором деторождении. А пухлые сиськи Ахмеда висели, как у доброй бабы, кормящей матери. В правой руке, выставленной вперед, Ахмет сжимал рукоятку пистолета Макарова. В его пудовом кулаке боевой пистолет казался детской игрушкой, стреляющей струйкой воды. Стерн притянул к себе Руслана, пропустив правое предплечье под его подбородок. Медленно сдавливая горло, стал отступать к входной двери, закрываясь живым щитом. Ахмет сделал шаг вперед. Рука с пушкой вибрировала из стороны в сторону, ствол то задирался вверх, то опускался вниз. Ахмет был готов прикончить незнакомца, не задумываясь о последствиях, но боялся промазать и вместо ворвавшегося в квартиру негодяя пристрелить родного брата. Юра, не зная, как вести себя, прижался спиной к двери и закрыл уши ладонями. Он понял, что произойдет в следующие секунды, но не знал, как ему поступать в такой ситуации.

– У меня нет оружия, – крикнул Стерн, выигрывая время. – Не стреляй. Мы поладим. Я не хочу ничего плохого.

Он опустил свободную руку под плащ, нащупал рукоятку пистолета. Положил полусогнутый указательный палец на спусковой крючок. Медленно вытащил «ТТ». Руслан спиной почувствовал манипуляции Стерна, хотел предупредить брата о смертельной опасности, но из сдавленного горла, как из пустой водопроводной трубы, вышло лишь смачное шипение. Юра, наконец, понял, что попал в эпицентр разборки, но стоять в прихожей, закрывая ладонями уши, не самый лучший способ спастись. Он повернулся лицом к двери, сбросил цепочку, стал поворачивать замок, дергать на себя металлическую ручку, но дверь почему-то не открывалась.

Ахмеда и Стерна разделяли всего несколько шагов. С такой дистанции промахнуться трудно.

– Отпусти его, – ответил Ахмет.

Он сделал еще один шаг вперед, метя в голову Стерна.

– Хорошо, я его отпускаю. Слышь, отпускаю. И ухожу. Правильно?

– Неправильно. Никуда ты не уйдешь. Оставь его.

– Хорошо, – согласился Стерн.

Он поднял ствол, пропустил его под плечо Руслана. Пять выстрелов грянули почти одновременно, с той и с другой стороны. По прихожей поплыл дым, запах горелого пороха. Ахмет взмахнул руками, словно дирижер на оркестровой репетиции. Отступил назад, выронил пистолет, Стерн оттолкнул от себя Руслана. Тот повалился грудью на пол, застонал, стараясь перевернуться на бок. Безоружный Ахмет продолжая пятиться задом, переступил порог комнаты. На его бабьей груди под правым соском можно было разглядеть темное пятно, входное отверстие от пули калибра семь шестьдесят два. Стерн оглянулся, Юра, свернувшись калачиком, лежал у двери, вся правая щека и шея были залиты кровью. Стерн присел на корточки, но в темноте прихожей, трудно было разглядеть, куда попала пуля. Потянув парня за плечо, Стерн перевернул его на живот. Все, тут помощь уже не требуется. Пуля угодила в затылок и вышла из глаза. Поднявшись на ноги, Стерн переступил через тщедушное тело Руслана, лежащее поперек прихожей. Сунув пистолет под ремень, прошел в комнату, остановился на пороге. Ахмет сумел дошагать до окна, чтобы не упасть, он вцепился руками в занавеску, повис на ней, перепачкав кровью желтый искусственный шелк. Толстый деревянный карниз, не выдержав тяжести, с сухим треском разломился пополам. Ахмет упал на колени, продолжая комкать в руках сорванную занавеску. Облокотился на руку, боком опустился на пол и затих.

* * *

Оглядевшись по сторонам, Стерн увидел в дальнем углу комнаты на журнальном столике аналитические весы. Тут же лежали уже расфасованные готовые к продаже чеки, небольшой пакетик с белым порошком, нарезанные мелкими квадратиками кусочки вощеной бумаги, пинцет и крошечная пластмассовая ложечка. Стерн сел в кресло к столу, взял пакетик, раскрыв его, сунул в порошок кончик языка. И сплюнул. Героин без бодяжных примесей. Затянув резиночку на горловине пакетика, Стерн опустил свой улов в карман. Чеки трогать не стал. Он встал, подошел к стенке, один за другим открыл выдвижные ящики, пошарил в них, но денег не нашел. Сбросил с полки на пол несколько книг, возможно, тайник с деньгами устроили именно в полке. Денег не видно. Но за книгами спрятана две упаковки «регипнола», снотворного в ампулах, три запечатанные коробочки «валиума». Дефицитная вещь среди наркоманов, помогают облегчить ломку. Стерн рассовал упаковки с лекарством по карманам. Повернул ключ в замке бара, опустил дверцу. Несколько початых бутылок: «Мартель», вермут, еще какое-то сомнительное разноцветное пойло в прозрачных пузырях, ликер что ли. Стерн стал вытаскивать бутылки и стаканы из бара, расставляя их на освободившейся книжной полке. Видимо, таджики не брали в рот спиртного, а всю эта батарею держали, чтобы угощать друзей из милиции, солидных дилеров и ресторанных шлюх. Под донышком полупустой бутылки «Наполеона» грузинского разлива, задвинутой в самый угол бара, Стерн нашел тонкую стопку долларовых банкнот, сложенную пополам. Все купюры сотнями, такие новые, хрустящие, что выглядят подозрительно. Стерн посмотрел один стольник на просвет, кажется, не подделка. Он сунул деньги во внутренний карман плаща. Улов скромный, всего-то семьсот баксов, но сейчас и эти деньги не будут лишними. В бумажнике Трещалова оказалась лишь рублевая мелочь, фотография молодой любовницы, бумажный мусор и две пластиковые карточки, воспользоваться которыми нельзя. Скорее всего, операции по карточкам и банковским счетам Трещалова уже приостановили менты или партнеры по бизнесу. Но даже если этого и не произошло, риск обналичить деньги – слишком велик. Снимать бабки с карточки куда опаснее пистолетной дуэли в тесном коридоре. Его запросто могут прихватить прямо возле банкомата. И какой дурак только выдумал этот пластик… Возле окна зашевелился Ахмет. Он сбросил с себя занавеску, оставляя на паркете кровавый след, подполз к балконной двери. Хватаясь руками за отопительный радиатор и подоконник, встал на колени, обернулся к Стерну. Лицо Ахмеда было лицом буйного безумца. Глаза вылезли из орбит и стали похожи на большие белые пуговицы, изо рта на подбородок и шею стекал пенистый розовый кисель. Простреленная грудь клокотала, как проснувшийся гейзер. Возможно, Ахмету казалось, что балконная дверь – это ворота в вечную жизнь.

Закрыв бар, Стерн вытащил из-под ремня пистолет. Ахмет замер, отпустил ручку двери, вжал голову в плечи и выставил руки вперед. Словно хотел защититься от пуль ладонями. Стерн поднял руку и дважды выстрелил в голову Ахмеда. Таджик рухнул на пол так тяжело, что стеклянная люстра под потолком зазвенела всеми своими пыльными подвесками. Стерн вышел в коридор, остановился над Русланом. Лежа на животе, таджик пытался оттолкнуться руками от пола, но ничего не получалось, он лишь размазывал по линолеуму кровь. Опустив ствол, Стерн добил его выстрелом в затылок. Оттащил от двери труп Юры, наклонился над телом, вложил в раскрытую ладонь «ТТ». Переступив кровавую лужу, открыл верхний замок, вытащил ключ из нижнего. Стер вышел на площадку запер за собой дверь. Ключ от квартиры он выбросил в мусорный бак в квартале от того места, где оставил «Газель».

* * *

Пермь, район Заозерье. 3 августа.

Солнце уже опустилось за старый яблоневый сад, за реку, когда Колчин, наконец, отыскал дом Василия Алексеевича Иванченко. Бывший библиотекарь, невысокий мужчина с печальными глазами, бродил по грунтовой дороге, топтался перед тесовым забором и калиткой. Ожидая московского гостя, он волновался, словно перед первым свиданием, и смолил уже пятую папиросу подряд. На окраинной улице стояла прозрачная тишина. Только где-то вдалеке заливисто лаяла собака, и какая-то птица пела незнакомым голосом вечернюю песню. Изредка с Камского водохранилища сюда долетали протяжные гудки буксиров, тащивших за собой плоты из круглого строевого леса. Колчин остановился в шаге от Иванченко, представился и протянул хозяину руку. Хозяин открыл калитку, пропустил гостя вперед, в тень старого яблоневого сада. Показал рукой на высокое крыльцо, сделанное на местный манер «прирубом», крытое железом и поверху украшенное наличниками с накладной резьбой. Дом стоял высоко, на столбах, фасадной стороной к улице, на окнах наружные ставни, подзор крыши украшен пропильной резьбой. Колчин поднялся на семь ступеней крыльца, задержал взгляд на наличниках.

– Моя работа, – похвастался Иванченко. – Времени свободного много, вот и балуюсь плотницкой работой. Я уже два года в сторожах. Библиотекой не заведую. Да и библиотеки той больше нет.

Хозяин провел Колчина через полутемные сени в большую комнату, оклеенную старомодными «купеческими» обоями, зелеными с золотым рисунком. – Жену я отправил к соседям, – предупредил Иванченко. – Чтобы разговору не мешала. Усадив Колчина за круглый стол под оранжевым матерчатым абажуром, куда-то убежал, вернулся с глиняным кувшином и двумя стаканами. – Хлебный квас с хреном.

– Вот это кстати.

Иванченко наполнил стакан темной мутноватой жидкостью. Колчин махнул холодного кваса, стер с губ пенку и подумал, что хозяин сейчас обязательно скажет, что делал квас своими руками.

– По бабкиному рецепту квас изготовлен, – сказал Иванченко. – Моей супругой.

– Я так и подумал, – сказал Колчин и хотел уже взять быка за рога, но Иванченко заговорил сам, не дожидаясь наводящих вопросов. – Когда утром сюда позвонил офицер из местного управления ФСБ предупредить о вашем визите, я не удивился. Ведь справедливость когда-нибудь, пусть с опозданием, должна взять верх над ложью и преступлениями. Я имею в виду историю с Верой Людович, покойной женой моего друга. Вы ведь по этому делу пришли?

– По этому, – поддакнул Колчин. – По какому же еще?

– Да, тяжко обо всем этом вспоминать. Но придется. Начну с начала. Я познакомился с Евгением Дмитриевичем шесть лет назад, когда его перевели сюда из Новосибирска. Я доставал Жене иностранные журналы по строительству. Он свободно читает по-английски…

Колчин скинул под столом ботинки и блаженно зашевелил пальцами ног. Утром он сдуру отказался от машины, которую ему предложили в городском управлении. В жаркий день мотаться по незнакомому городу, вытянутому вдоль Камы на десятки километров, не самое приятное и увлекательное занятие, но Колчин открыл для себя эту простую истину с опозданием. К вечеру он окончательно выдохся, голова была пустой, как оркестровый барабан, свободной от мыслей. Механически кивая головой, Колчин, представляя себе, как он вернется в гостиницу. Возьмет в буфете холодного пива и бутербродов, запрется в номере. А потом, не принимая ванны, рухнет на жесткую койку и провалится в сон. Но хозяин, кажется, настроился на долгий обстоятельный рассказ о судьбе Людовича и его покойной жены. Иванченко рассказывал складно, как по писанному.

По его словам выходило, что Вера Романовна устроилась в жилищно-коммунальный областной администрации отдел и проработала там какое-то время, год или чуть более того. Неприятности начались из-за публикации в одной из центральных газет. Появился фельетон с критикой тогдашнего министра жилищно-коммунального хозяйства области Ивана Щербакова. В заметке писали, что подряды на строительные работы и проводку коммуникаций, дорог и теплосетей, частные фирмы получают за большие взятки. При этом сплошь и рядом подрядчики приписывают себе большой объем якобы выполненных работ. А государственные деньги, заработанные на приписках, делят между собой Щербаков и непосредственно частные подрядчики. Время от времени, Иванченко взмахивал руками, словно отгонял мух и заявлял:

– Впрочем, кому я это рассказываю? – спрашивал он. – У вас в Москве плюнуть нельзя, если не сунешь взятку. Не то, что подряд на строительство получить.

* * *

Сделав замечание, бывший библиотекарь продолжал рассказ. Факты и цифры, которые были приведены в том газетном материале, из пальца не высосешь. Корреспондент мог получить их от человека из аппарата Щербакова, от его доверенного лица. Подозрение пало на Людович, которая отвечала за проведение тендеров на строительные работы, лучше других знала всю эту поганую кухню. Щербаков запаниковал, испугался, что какие-то важные бумаги дойдут до Генеральной прокуратуры, до других центральных газет, наконец, до телевидения. Скандал пойдет по нарастающей, и его нельзя будет замять. Надо принимать меры. Заказывать мокрое дело, мочиловку в подъезде, нет смысла, если ты при власти. Сам Щербаков, мужик туповатый, недалекий, из маляров, никогда бы не додумался до остроумного решения. Но кто-то из друзей, из образованных собутыльников, посоветовал этот вариант, с психушкой… Позже выяснилось, что у страха глаза велики. Никаких последствий лично для Щербакова тот газетный материал не имел. Ну, состоялся неприятный разговор с губернатором… Ну, какую-то комиссию создали из местных шибко грамотных проверяльщиков… На том дело и заглохло. Иванченко уверен, что Вера тут не при чем. Утечку информации в центральную газету устроили конкуренты, которым не досталось выгодных подрядов. Людович простая женщина, хороший работник. Но не борец за торжество справедливости. Сам Щербаков понял это, но уже не мог дать делу задний ход. Вера превратилась в инвалида и умерла на Банной Горе. За неделю до смерти она полностью ослепла. Те препараты, которыми ее пичкали, дали какие-то осложнения или побочный эффект.

Людович, похоронив жену, пытался в одиночку справиться со своим горем и с сами собой. Но все валилось из рук, он взял больничный, сидел дома, ни с кем, кроме Иванченко, не общался, не подходил к телефону. Зимой он сломал ногу, пару недель лежал в больнице. Спустя два месяца гипс сняли, но хромота не прошла, Людович стал ходить с палкой, припадая на больную ногу. Он похудел килограммов на пятнадцать, сильно постарел. Если Людовичу не напоминать, он мог не бриться по неделе. Мог молчать днями напролет. Весной он уволился с работы, сдал казенную квартиру и уехал в Москву к сестре. Иванченко проводил приятеля до вокзала. Когда подали поезд, Людович сказал: «Эти твари еще пожалеют. Пожалеют обо все, что сделали». «В смысле? – спросил Иванченко. – Кто пожалеет? О чем ты?» «Ты знаешь о чем, – ответил Людович. – А пожалеют все… Все они». «Ты что, наймешь бригаду убийц? – Иванченко пытался обратить все в шутку. – И разберешься по понятиям с теми, кого винишь в смерти Веры?» «Эту проблему я еще не решил, – лицо Людовича оставалось серьезным. – Но решу обязательно». На этой фразе бестолковый тягостный разговор оборвался. Людович зашел в вагон, Иванченко передал ему чемодан и сумочку с едой. Через пять минут поезд тронулся.

– У вас есть его теперешний адрес? – спросил Колчин. – Или телефон?

Иванченко поднялся, скрылся за плюшевой бардовой занавеской, заменявшей дверь в спальню. Через минуту вернулся с бумажкой, положил листок перед Колчиным.

– Евгений присылал мне несколько открыток из Польши, поздравлял с днем рождения, – сказал хозяин. – Он человек такой, старомодный. Обязательный, пунктуальный. Помнит все даты, дни рождения друзей… Короче, все помнит. Но на открытках нет обратного адреса. Только вот этот телефон. Варшавский номер.

– Он вам часто звонит?

– От случая к случаю. Ну, раз в месяц звякнет. А то и реже.

– Когда он звонил в последний раз? Чем интересовался?

– Недели три назад. Спросил, как дела, как рыбалка…

Колчин сложил листок пополам, опустил в карман.

– Евгений оставил телефон, как он сказал, на всякий случай, – продолжил Иванченко. – И просил никогда, ни при каких обстоятельствах не давать и не показывать номер ни родственникам, ни знакомым. Даже сестре. Даже если та станет очень просить координаты. Я даже удивился: к чему эта скрытность? – А почему же вы мне телефон дали? – Евгений наверняка не станет возражать, когда узнает, в чем дело. Что гибелью Веры заинтересовались, как говорили прежде, компетентные органы. Я вам верю. И в справедливость верю. Я ведь тоже человек старомодный.

– А я вас попрошу никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о нашем разговоре ни одному человеку. И Людовичу в первую очередь.

– Но почему? Я не понимаю.

– Вы обо всем узнаете. Но позже. Минут через десять Колчин поднялся, тряхнул руку Иванченко и ушел, отказавшись от ужина, кваса с хреном и доброго стакана яблочного вина. Колчин забыл об усталости, из головы выветрились бренные мысли о бутербродах, пиве и семи часах спокойного сна на жесткой гостиничной койке. Он шел по темной неосвещенной улице к реке, спотыкаясь о невидимые в ночи кочки, и мурлыкал «Прощание славянки». В ночи за штакетником заборов гасли окна, по-прежнему где-то далеко лаяла собака. Колчину казалось, что сегодняшним жарким вечером он нащупал путеводную нить, узнал нечто такое, что поможет ему пробраться из беспросветного мрака к свету. Впрочем, как знать, куда тянется эта ниточка…

– Рано радоваться, – заключил вслух Колчин. На реке, словно отзываясь на человеческий голос, хрипло прогудел буксир.

* * *

Москва, проспект Мира. 7 августа.

С утра пораньше Стерн позвонил молодой любовнице Трещалова. Представившись старым, еще со школьной скамьи, другом Николая Павловича, он сказал, что есть срочный разговор, нужно встретиться прямо сегодня днем. «А как вы узнали мой телефон?» – волнуясь, Настя не придумала вопроса поумнее. Стерн усмехнулся: не говорить же девочке, что ее телефон он нашел в старой записной книжке Трещалова, оставленной им на квартире прежней любовницы. Номер также содержался и в новой записной книжке и, кроме того, был занесен в память мобильного телефона. «Я все объясню при встрече, – ответил Стерн. – Я учитель. Преподаю русский язык и литературу в лицее. Сегодня у меня дела на работе, освобожусь не раньше часа. В два часа на выходе из кольцевой станции „Проспект Мира“ вас утроит? Под часами?» «Устроит, – ответила Настя. – Но что случилось с Колей?» «Это не телефонный разговор, – вздохнул Стерн. – Но кое-какая информация у меня есть». Приятный ровный баритон школьного приятеля понравился Насте, внушил что-то похожее на доверие. «Я вся извелась, не знаю, что и думать, – она подпустила в голос дрожи. – Мобильный телефон Коли не отвечает. Я звонила ему на работу, представилась племянницей. Ну, когда мымра секретарь спросила, кто беспокоит. У Коли есть племянница моего возраста. Но на работе ничего не хотят рассказывать, будто я государственную тайну у них выведываю. Его жена вернулась из отпуска, хотя должна торчать в Греции еще неделю. Она сняла трубку, когда я позвонила на квартиру. Успокойте меня». «Я постараюсь», – пообещал Стерн и объяснил Насте, из какого вагона нужно выходить и куда идти. «Я в голубых джинсах, в оранжевой кофточке», – сказала Настя. «Я знаю вас в лицо, – ответил Стерн. – Николай как-то показывал вашу фотографию. Вы очень красивы и, главное, фотогеничны. Вам бы в кино сниматься». Последние слова учителя сладко отозвались в девичьем сердце. Стерн заехал в компьютерный зал в одном из кафе, около часа провел, перед монитором, набивая текст. Послание было составлено от имени некоего Александра и адресовалось Виталию Афанасьеву, ближайшему компаньону и другу Трещалова. Стерн писал, что Трещалов длительное время оставался должен пятьдесят тысяч долларов своим кредиторам, от имени которых и выступает Александр. Должник не хотел возвращать деньги, от разговоров и встреч уклонялся, на угрозы не реагировал. Кредиторы же сами попали в трудное финансовое положение. Поэтому им пришлось пойти на крайние меры. Если бы телохранители Трещалова повели себя правильно тогда у подъезда, можно было обойтись без стрельбы, все решить миром. Как должны вести себя охранники в тот момент, когда их форменно убивают, Стерн уточнять не стал. Далее следовали подробные инструкции о том, где, когда, при каких обстоятельствах должен состояться обмен Трещалова на заявленную сумму. В заключении Стерн написал: «Вероятно, Вы хотите получить реальное зримое подтверждение того, что Ваш друг жив. Фотографии и видеозаписи – вещи весьма сомнительные. Но таким подтверждением может стать отрезанный палец Трещалова или его ухо. Ведь с одного взгляда ясно: ампутировали палец у лежалого трупа или у живого человека. Но мои доверители считают, что крови и без того пролито много, кромсать на части живого человека – это уже лишнее. А в том, что мои доверители настроены серьезно, Вы не сомневаетесь. Кредиторы сами заинтересованы, чтобы должник остался жив и здоров. Ведь иначе обмен, деньги на живого и невредимого Трещалова, не состоится. Чтобы рассеять последние сомнения, мои доверенные лица гарантируют, что Ваш партнер накануне обмена свяжется с Вами по мобильному телефону. Иных телефонных звонков не будет. Переговоры не имеют смысла, поскольку ни на какие Ваши условия мои доверенные лица не согласятся. Эти люди и так проявили добрую волю: после известных Вам трагических событий они отказались от набежавших за полтора года процентов по кредиту. Мои доверители настаивают на том, что Вы предельно ограничили свои контакты с милицией. И, разумеется, не ставили органы в известность об этом послании. Итак, у Вас нет другой альтернатива, как только выполнить изложенные выше требования. В случае нарушения хотя бы одного из этих условий, долг Трещалова будет списан. В связи со смертью непосредственно должника. С уважением, Александр». Стерн вытащил из компьютера дискету, расплатился и, поймав машину, отправился на проспект Мира. Он явился на свидание в половине второго, но не стал крутиться под часами на улице, остановился в вестибюле метро у аптечного киоска, высматривая девушку среди пассажиров, поднимавшихся снизу на эскалаторе. В одной из бульварных газет Стерн вычитал, что похищением Трещалова и убийством его телохранителей занимается РУБОП и столичная прокуратура. В корреспонденции не назвали имени похищенного бизнесмена, сделали это якобы в интересах следствия, но и так ясно, о каком бизнесмене идет речь. Сейчас менты разрабатывают компаньонов Трещалова по бизнесу, проверяют на причастность к преступлению его жену. Это обычная практика, кондовая, но, в принципе, эффективная. Если убивают или похищают богатого коммерсанта, преступников ищут в его ближайшем окружении. Несомненно, всех служащих Трещалова и его супругу, пропускают через конвейер. Мордуют, трясут, изводят бессмысленными нудными вопросами, допытываясь, получал ли бизнесмен угрозы по телефону. Будто от этого что-то меняется. Получал Трещалов угрозы или слышал в телефонной трубке одни только комплименты и добрые пожелания друзей. К методам работы милиции Стерн относился снисходительно, он пребывал в убеждении, что менты еще не скоро дотянутся до Насти Сениной, если вообще когда-нибудь узнают о существовании этой девчонки. Однако лезть на рожон не следует. Нужно своими глазами убедиться в том, что Настя явилась на свидание одна, без провожатых из РУБОПа. Стерн купил в аптечном киоске витамины, встал в стороне и принялся рассматривать этикетку на пластмассовом пузырьке. С этой позиции он видел лица всех людей, сходящих с ленты эскалатора.

Часть вторая: Сентиментальное путешествие

Глава первая

Настя появилась за десять минут до назначенного времени. Девушка надела тесную, подчеркивающую прелесть молодого тела оранжевую кофточку и голубые джинсы, обтянувшие крепкий зад. Стрижка короткая, волосы покрашены в такой ядовито желтый цвет, для которого еще не придумано названия. В руке прозрачный пластиковый пакет. Если бы Настя предварительно сговорилась с ментами, то не натянула на себя вещи, под которыми трудно спрятать микрофон с миниатюрной антенной или записывающее устройство. Друзья из РУБОПа нарядили бы ее в свободный балахон и юбку, в руки дали кожаную сумочку с вшитым в нее дублирующим микрофоном. Подождав пару минут, Стер вышел из метро, прошел мимо Насти, нырнул в подземный переход. С противоположной стороны проспекта Мира он наблюдал, как девушка нарезает круги и на ходу кусает эскимо. Четверти часа хватило, чтобы убедиться: Настя одна, без провожатых. Он снова спустился в переход, выскочил на поверхность с другой стороны проспекта, подошел к Насте. Улыбнулся робко, словно перед ним стояла девушка из эротического сна, и Стерн боялся проснуться на самом интересном месте.

– Прошу прощения, – Стерн опустил глаза. – В лицее задержали. Учащиеся на каникулах, а преподаватели последний месяц лета в Москве сидят. У нас большой ремонт, надо проследить за малярами, все проконтролировать. А сегодня затеяли что-то вроде производственного совещания. Педсовет называется.

– А я думала, что учителя никогда не опаздывают, – Настя посмотрела на Стерна с интересом. Знакомство продолжили на скамейке во внутреннем дворе какого-то огромного дома рядом с метро. Стерн закурил, открыл пакетик леденцов и банку фруктовой газировки, купленную для девушки. Ведь школьный учитель не может позволить себе разве что это пустяковое копеечное угощение.

– Трудно говорить об этом, – начал Стерн. Он разглядывал пустой затоптанный двор. Ничего подозрительного, на дальней лавочке спит, подложив под голову матерчатую сумку, какой-то обмочившийся забулдыга. Возле арки точат лясы две пожилые домохозяйки. На помойных баках расселись сытые непуганые голуби. – Лучше, если вы услышите плохие новости от меня, чем узнаете от посторонних людей или прочитаете в газете.

Настя хотела сказать, что ни газет, ни книг не читает, лишь время от времени листает глянцевые женские журналы, но в последнее мгновение решила промолчать, решив, что так скорее сойдет за умную, сунула в рот конфетку.

– Наш общий друг попал в беду, – продолжил Стерн. – Я не знаю всей истории от начала до конца. Но могу предположить, что у Николая были финансовые проблемы. Речь идет о некоем давнем долге. По моим меркам, сумма дикая, астрономическая: пятьдесят тысяч баксов. Но для Николая деньги реальные. Он мог спокойно погасить долг, но почему-то не захотел, пожадничал что ли. У него и кредиторов имелись какие-то разногласия, никто не хотел идти на уступки. И в результате все кончилось плохо.

Настя подавилась конфетой и закашляла. Стерн ласково похлопал девушку по спине. Для себя он сразу решил, что Надю с Трещаловым не связывают теплые искренние чувства. Лишь фальшивая симуляция любви, замешанная на личном интересе.

– Коля жив и здоров, – успокоил Стерн. – Вчера поздно вечером я разговаривал с ним по телефону. Пострадали два его охранника, а сам Николай… Он в руках у своих кредиторов. Они обещают освободить Колю, как только получат свои деньги. Других подробностей я не знаю.

Минуту Настя молчала, обдумывая сообщение.

– Черт, как все это некстати, – поморщилась девушка. – Это похищение. Какой-то долг. Господи… Может, вы не знаете, но один очень известный режиссер снимает меня в своем фильме. Роль небольшая, но очень интересная, просто очень. Сценарий фильма писали специально под меня. Эта роль для меня так много значит. Мой дебют, моя премьера… Послезавтра первый съемочный день. На «Мосфильме», между прочим, а не в какой-нибудь самодеятельной забегаловке. Я должна быть в форме. А эта история меня совершенно доконала. Вывела из душевного равновесия. Вы меня понимаете?

– О, разумеется. Конечно. Хотя сам я в кино, к сожалению, не снимался. Не предлагали.

– Как он? Его пытают?

– Ни в коем случае. Никакого насилия. Сам Коля в порядке, бодрится, во время разговора даже пытался острить. Не слишком удачно.

– Как все это произошло? В смысле, его похищение?

– Не знаю, – ответил Стерн. – Но Коля просит оказать ему услугу. За его родственниками и сослуживцами милиция установила наружное наблюдение, их телефоны под колпаком. Поэтому вся его надежда на нас с вами. Мы не должны вывести ментов на след похитителей Николая, иначе все для него закончится совсем плохо. Он так и сказал, мол, если вы мне не поможете, надеяться больше не на кого, хоть в гроб ложись.

– Ну, он все время сгущает краски, – надула густо накрашенные пухлые губы Настя. – В гроб ложись… Скажет тоже.

– Впрочем, вы можете отказаться. Но Коля предупредил, что следующую роль в кино вам трудно будет получить. То есть очень трудно. Другое дело, если вы…

– Подлец. Знает, как ударить побольнее. Сам по уши забрался в какое-то дерьмо, хотел людей на деньги опустить. И теперь меня за собой тянет. Говорю же вам, сволочь натуральная. Мне даже его не жалко. Что ему нужно на этот раз?

– Николай все объяснил мне по телефону, – ответил Стерн. – В мой почтовый ящик его похитители бросили дискету. Ее нужно передать Афанасьеву, компаньону Николая.

– Что на дискете?

Стерну пришлось сказать правду.

– Подробная инструкция, как действовать Афанасьеву. Когда и при каких обстоятельствах Колю обменяют на деньги. Наш пленник просит только одну штуку.

– Штуку? – переспросила девушка.

– Чтобы вы сегодня же встретились с Афанасьевым, отдали дискету. Вот и все. Придумайте уважительный предлог для неотложной встречи. Впрочем, кого я учу? Мне даже стыдно за свои слова. Я иногда говорю такие глупости. Вы же драматическая актриса. В кино снимаетесь. Вам и карты в руки.

– Да уж, – кивнула Настя. – Лапши на уши навешать умею. А почему бы вам лично не встретиться с этим Афанасьевым? Почему бы самому не придумать это предлог?

– Это ведь не я выдвинул условия. Это Николаю кажется, что юная девушка не вызовет подозрений ментов, которые наверняка пасут Афанасьева. По большому счету, Коля прав. На меня могут обратить внимание. Тут записан номер мобильного телефона Афанасьева. Позвоните ему и договоритесь о встрече. Стерн достал из кармана листок с телефоном и дискетку, передал Насте. Девушка достала из пакета большой кошелек с золотыми уголками, раскрыла его и убрала дискетку и бумажку с телефоном. Затем, выражая свое нервическое настроение, принялась стучать длинными наклеенными ногтями по скамейке.

– Только по телефону ничего не рассказывайте ни о нашем разговоре, ни о дискете. Понимаете? Все при встрече.

– Понимаю, что я дура что ли? Неприятный тип этот Афанасьев. Точнее говоря, омерзительный. Вы бы его видели. Фигура напоминает огромный мешок с картошкой и на этом мешке сидит бритая наголо шишковатая голова. Маленькая такая. Он тупой, как бабкин валенок. Пару раз видела Афанасьева, когда Коля притащил его за компанию в ночной кабак. Когда трезвый, полный придурок. А уж когда нажрется… Тут уж он становится дебилом. Как мужчина – ноль. Женщинами совсем не интересуется. Просто ни на что не годный пидораст.

Настя, поняв, что брякнула лишнее, прикусила губы, поморщилась. Стерн сделал вид, что не услышал последних слов. Отвернувшись в сторону, прикурил сигарету. Стерн подумал: возможно, в словах девочки есть доля правды. Этот Афанасьев далеко не титан мысли. Однако человек умственно ограниченный поймет, что Александр, автор письма, записанного на дискете, и некий школьный учитель, передавший эту дискету девчонке, – одно и тоже лицо.

– Сегодня Афанасьев не напьется, – улыбнулся Стерн. – Ему будет не до бутылки.

– Он всегда нажирается. Каждый день.

Стерн заметил, что язык у девчонки острый и ядовитый, как змеиное жало. И для каждого человека, кого бы ни помянули в разговоре, Настя находит емкое определение, теплое душевное словечко. Интересно, что она при случае скажет о Стерне? Неудачник, разменявший жизнь на копеечную зарплату учителя? Лицейский пентюх, пригодный только на то, чтобы проверять тетрадки двоечников?

– Коля попросил бы лучше свою женушку, – фыркнула Настя. – Эту чертову толстомясую корову. Чтобы она подняла зад и побегала с дискеткой. Видите ли у него семья. Семья – это святое. А я ему так… Девочка на ночь. Никаких обязательств. Потрахал и до свидания. А когда припекло, петух клюнул: Настя, выручай. Проклятый шантажист.

– Я Коле сам прошлый раз говорил, мол, ты запутался в женских юбках. От жены лучше уйти, раз нет любви. Так по-свойски, по дружески сказал. Он, кажется, на критику не обиделся.

– На критику он не реагирует. Слишком толстокожий. Ладно, я сделаю все, о чем он просит. Возможно, он позвонит. Тогда передайте, что мое благодеяние ему дорого обойдется. Очень дорого. И эти слова насчет того, что мне будет трудно получить следующую роль в кино… Это я запомню. Хотя… Нет, не надо ничего говорить. Ни слова. Поняли?

– Разумеется.

– Я сама ему все скажу. При встрече. Ну, пошли?

– Вы идите, – помотал головой Стерн. – Я посижу немного. Мне через полчаса нужно зайти в районный методический кабинет, получить у младшего инспектора нашего лицея учебную литературу.

– В таком случае до скорого.

Настя поднялась, шагнув к урне, бросила в нее угощение Стерна, пакетик с леденцами и банку газировки, из которой не сделала ни глотка. Девушка, ставя ступни на одну линию и покручивая задом, зашагала к арке, исчезла в ее темном колодце. Стерн отметил, что походка выдает в Насте энергичную и волевую натуру. Такая бабец без помощи богатого любовника отвоюет, отгрызет себе все роли, какие еще остались на «Мосфильме».

* * *

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 7 августа.

Колчин весь день провел в оперативном отделе, знакомясь с документами, которые прошлой ночью пришли по дипломатическим каналам из Варшавы и объективкой на Людовича, составленной в Москве. Досье открывалось списком строек, на которых работал Людович. Это объекты промышленного и военного назначения. Типовые заводские и административные корпуса, а также несколько жилых домов. Далее следовала биография Евгения Дмитриевича. Родился, учился, женился… Рутина жизни, никакой пищи для размышлений. Возвращение из Перми в Москву, отъезд в Польшу. А дальше большое белое пятно. Чем занимался Людович в Варшаве, как зарабатывал на жизнь – неизвестно. Навести справки о Людовиче, выяснить его контакты и связи, было поручено кадровым офицерам СВР, работающим под крышей российского торгового представительства, и агенту нелегалу из поляков. Людович приехал в Польшу с туристической визой, которую несколько раз продлевал. Однако за последние полтора года Людович в русском посольстве не появлялся, но стараниями своих новых друзей получил вид на жительство в Варшаве. Он сделал все, чтобы о нем забыли власти и люди, с которыми он некогда работал или поддерживал товарищеские отношения на родине. Теперешний адрес Евгения Дмитриевича выяснили за пять минут. Помог телефонный номер, который дал Колчину бывший библиотекарь из Перми. Оказалось, что несколько месяцев назад Людович сменил место жительства, переехав с дальней варшавской окраины в дорогую частную квартиру в районе Охоты. Дом старой постройки, в квартире есть спальня, столовая и рабочий кабинет. Окна столовой, спальни и кухни выходят на улицу, окна кабинета на темный двор, что вполне устраивает Людовича. Он может не вылезать из своей берлоги целыми днями и не переносит, когда уличный шум отвлекает его от дел. Кое-какую информацию удалось получить, разыскав через бюро по трудоустройству пани Еву Кшижевскую домработницу, польку, которую Людович уволил с работы неделю назад. И к тому же обманул женщину при расчете, видимо по рассеянности, не доплатив небольшую сумму. Пани Ева, немолодая женщина, очутившаяся на мели, за денежное вознаграждение поделилась информацией с агентом нелегалом, который выдал себя за человека, у которого с Людовичем якобы личные счеты. Домработница, убирала старую и теперешнюю квартиру Людовича, работала на него в общей сложности полтора года. Получив отставку и недоплату к скромному жалованию, затаила обиду на прежнего хозяина. По ее словам, Людович просто неврастеник, больной человек, который уволил Кшижевскую совершенно незаслуженно, встав утром не с той ноги, придрался к пустяку. С рабочего стола исчезли несколько листков с какими-то записями. Возможно, Кшижевская, делая утреннюю уборку в кабинете, по невнимательности выбросила какие-то клочки бумаги, но то был мусор, которому место в грязном ведре. Излив агенту нелегалу обиды, Кшижевская описала некоторые детали жизни и быта Евгения Дмитриевича. Каким бизнесом занимается Людович в Варшаве, пани Ева не имеет понятия, но предполагает, что ее бывший работодатель как-то связан с наукой. Компьютером он не пользуется, однако домработница видела на его столе толстую тетрадь, испещренную какими-то рисунками и математическими формулами. Кажется, на одном из рисунков был изображен то ли длинный, в несколько пролетов, мост, то ли какой-то промышленный объект. Сейчас трудно вспомнить. Пани Ева смотрела на рисунок несколько коротких мгновений, хозяин же, заметив, что домработница заглядывает через плечо в его записи, закрыл тетрадь. При Людовиче неотлучно находятся один или два охранника. Если босс выезжает в город по делам, за ним присылают машину темно синего цвета. В марках автомобилей Кшижевская не разбирается. В поездке его сопровождает один из охранников, второй остается стеречь квартиру. Пани Ева недоумевает, зачем выбрасывать на ветер огромные деньги, нанимая телохранителей, ведь Охота очень приличный и спокойный район, где квартирные кражи случаются не часто. На отдельном листке был напечатан распорядок дня хозяина, составленный со слов Кшижевской. Людович поднимается рано, ложится поздно, спит плохо, хотя снотворное принимает горстями. Он читает русские газеты, время от времени смотрит российские телевизионные программы, но не развлекательные, только новости. В последние две недели он не пропускает не одного выпуска последних известий, такое впечатление, будто Людович чего-то ждет, боится пропустить какое-то важное сообщение. Он очень плохо выглядит, нервничает. Пан Людович не в ладах с самим собой. У него дрожат руки, подергивается веко правого глаза. Невроз усугубляется, потому что Евгений Дмитриевич не выпускает изо рта сигарету и целыми днями пьет крепко заваренный, черный, как деготь, чай. По любому, самому ничтожному поводу, он может прочитать унизительную нотацию, закатить истерику, сорваться на крик. Не стесняясь в выражениях, оскорбить того, кто первым подвернется под руку. Охранников или домработницу, на выбор.

Увлечений у Людовича немного. Он собирает альбомы с репродукциями картин всемирно известных мастеров живописи. Любит в одиночестве бродить в окрестностях кафедрального собора святого Иоанна, посещает музеи и картинные галереи, памятники истории. Слушает классическую музыку, любит сочинения Вагнера. К женскому полу заметного интереса не проявляет. Хотя, по наблюдениям пани Кшижевской, случается, листает журналы для холостяков. Такие откровенные, с фотографиями голых девок и мужчин. Телохранители Людовича заказывает своему боссу обеды и ужины в местном ресторане, не самом дешевом заведении в Варшаве. Блюда привозят теплыми, в металлических судках ровно в два часа дня и в восемь вечера. Плюс-минус десять минут. Завтрак готовит домработница, она же должна постоянно заваривать Людовичу свежий чай. Посторонние люди в квартире Евгения Дмитриевича не появляются, лишь изредка заходит какой-то мужчина кавказского типа по имени Зураб. Прежде он носил бороду, но теперь оставил только темную полоску усов. Кавказец хорошо воспитан, прекрасно одевается, свободно говорит по-русски и по-польски. Вот, собственно, и вся информация, которую удалось выжать из домработницы.

* * *

Последние три дня за Людовичем вели наблюдение русские агенты. Три дня – слишком короткий срок, чтобы ждать от слежки хоть каких-то результатов. Однако на этот раз удача играла за нашу команду. Позавчера около девяти часов вечера у подъезда остановился седан «Лексус», через пять минут Людович в компании охранника спустился к машине. Поехали в другой конец города, на окраину Варшавы, где на тихой улице в старом двухэтажном доме разместился благотворительный гуманитарный фонд «Приют милосердия». Людович приехал на место без четверти десять. На пороге гостя встретил распорядитель фонда Ежи Цыбульский. Когда вошли в помещение, Цыбульский запер входную дверь, огонь в окнах первого этажа погасили. На втором этаже света не зажгли. Значит, беседа проходили в подвале. В половине двенадцатого ночи на пороге снова появились Цыбульский, Людович с охранником и человек среднего роста, кавказец в синем костюме. Машина агентов, которые вели наблюдение за фондом, стояла на противоположной стороне улицы, приблизительно в ста метрах от входа в здание. Съемку вели автоматической камерой, использовали длиннофокусный объектив с высокой разрешающей способностью и специальную фотопленку. Кроме того, попытались записать разговор при помощи направленного микрофона. Запись получилась, но толку от нее мало. Собеседники обменялись рукопожатиями, несколькими общими ничего не значащими репликами. Людович с охранником уехал домой на «Лексусе», кавказец сел в темный «Мерседес», в которое его ждал водитель. Изображение на фотографиях, сделанных одним из агентов, получилось мутноватым, размытым. Иначе и быть не могло, снимали темным вечером, на плохо освещенной улице. Но после компьютерной обработки уже здесь в Москве, карточки довели до приличного качества. Колчин, внимательно рассмотрев снимки, мысленно согласился с пани Кшижевской. Людович выглядел плохо, гораздо старше своих пятидесяти семи лет. Сутулый худой человек в костюме, который велик ему на пару размеров, стоит на крыльце, одной рукой держится за перила, другой опирается на палку. Высокий шишковатый лоб, большая лысина, обрамленная неряшливыми пегими волосами, глубокие морщины, как шрамы, прорезали дряблые щеки. Мелкие невыразительные глаза глубоко запали. Впечатление такое, будто Людович на днях перенес тяжелую операцию или по сей день страдает от какого-то неизлечимого недуга. Кавказец, стоящий по правую руку от него, выглядит так, что хоть шлепай его фото на обложку журнала «Мужское здоровье»: шикарный двубортный костюм подчеркивает крепкие плечи, шелковый стильный галстук по полтона темнее пиджака. На левом запястье часы «Картье» из белого золота, на безымянном пальце перстень с крупным камнем. Личность кавказца установили по фотографиям. Им оказался некто Зураб Лагадзе. Возраст – сорок с небольшим, определенных занятий не имеет. Получил образование в Москве, некоторое время жил в Грузии, потом перебрался в Европу, учился в Англии, там же получил вид на жительство. Поддерживает связи с чеченцами, проживающими в западной Европе, а также с их спонсорами в Саудовской Аравии, Судане и Турции. Преступлений на территории России не совершал, а раз так, раз перед законом он чист, нет формальных оснований объявлять Зураба в розыск на линии Интерпола, требовать его экстрадиции в Россию. По оперативным данным разведки, фонд «Приют милосердия» официально занимается благотворительной деятельностью. Там собирают пожертвования на нужды беженцев с Северного Кавказа, распределяют какое-то тряпье и продукты питания. На самом деле фонд – не что иное, как крыша для вербовки наемников, профессиональных убийц, которые хотят заработать на чужих смертях. Во время первой чеченской войны от добровольцев не было отбоя. В армию Чечни приходил записываться уличный сброд, взять в руки оружие порывались демократически настроенные польские студенты, но получали от ворот поворот. Здесь покупали профессиональных солдат, а не пушечное мясо. В ту пору фонды и всякие гуманитарные миссии, оказывающие посильную поддержку воюющим чеченцам, плодились по всей Европе, как кролики в неволе. В «Приюте» размещалась и радиостанция, пропагандирующая идеи фундаментального Ислама. Во время второй чеченской войны поток наемников здорово поредел. А позже, когда чеченцам дали по зубам регулярные армейские части, и совсем иссяк. Куда-то провалилась исламистская радиостанция. Большинство гуманитарных организаций вроде этой полопались, сгинули в тумане. Но «Приют милосердия» продолжает коптить небо. Не исключено, что в там могут планировать и готовить террористические акты, диверсии, пропагандистские провокации, которые позднее будут осуществлены в России. Впрочем, эта информация вызывает сомнения, поскольку получена из сомнительных источников и нуждается в серьезной проверке. Уже несколько лет подряд фондом руководит Ежи Цыбульский, собрать полную информацию об этом человеке пока не успели. Известно лишь, что он холост, живет замкнуто, очень скромно, экономя каждый злотый, хотя за свою работу в фонде, видимо, получает приличную зарплату. Друзей не имеет, а идеи фундаментального ислама ему до фонаря. Цыбульского интересуют только женщины и деньги. Правильнее сказать в таком порядке: деньги и женщины. Колчин закрыл папку. Итак, выходило, что Людович вошел в контакт с террористами. Версия Колчина, кажется, находит подтверждение.

* * *

Генерал Антипов принял Колчина во второй половине дня. Антипов выглядел, как алкаш после недельного запоя: желтое нездоровое лицо, глаза воспаленные, большой дряблый нос покраснел. Рубашка явно несвежая, засаленный галстук свился веревкой. Антипов за последний месяц даже рюмки не пригубил, но две бессонных ночи, проведенные в рабочем кабинете, не прибавили ни красоты, ни обаяния. Усадив Колчина за стол для посетителей, Антипов занял рабочее кресло, под столом скинул с ног тесноватые лаковые туфли, распечатал новую пачку сигарет, по громкой связи распорядился принести в кабинет два стакана крепкого кофе. Колчин молчал, дожидаясь, когда начальник сам перейдет к делу. Ждать долго не пришлось.

– Сегодня ночью было большое совещание, – сказал генерал. – Присутствовало все наше начальство и соседи из ФСБ. Операция у нас общая, поэтому каждый вопрос решаем не волевым порядком, а коллегиально. На это тратим времени втрое больше, чем должно тратить. А дни уходят, как песок сквозь пальцы.

– Но хоть что-то дельное решили?

Антипов не услышал вопроса.

– Дела наши обстоят не блестяще. Стерн объявлен в розыск, но что толку? Милиция и ФСБ могут искать его год и два, и дольше. Это как повезет. Надеемся на лучшее: Стерн остался один и озадачен только тем, как удрать из страны. Это наиболее оптимистичный, благоприятный сценарий развития событий, поэтому сразу вычеркиваем его. И будем исходить из худших вариантов. Из того, в Россию для совершения громкого террористического акта просочились несколько профессионалов, о которых мы ничего не знает. И руководит ими Стерн. О котором мы тоже ничего не знаем.

Когда в кабинет вошел капитан Расторгуев, одетый в цивильный костюм. Антипов оборвал рассказ. Капитан поставил один стакан с кофе перед генералом, второй стакан перед Колчиным и спросил, будут ли какие-то поручения. Антипов ответил, что поручений пока нет. Расторгуев вышел из кабинета, плотно закрыл двойные двери.

– Я прочитал твои рапорты, составленные об этом Людовиче, – генерал стал барабанить ложечкой по стенкам стакана. – Это рапорты читало самое высокое начальство. Вплоть до…

Генерал указал пальцем вверх.

– Можно предположить, что Людович в деле. Он консультирует террористов, наводит их на какой-то объект или объекты. Похоже, они затевают что-то большое, серьезное. И ждать, когда случится крупномасштабная катастрофа, недолго осталось.

– Похоже, – кивнул Колчин. – А у нас нет ни одной зацепки, кроме этого Людовича. Будь он неладен. Кстати, я знаю, что ты хочешь сказать.

Колчин пожал плечами, в эту минуту он ничего не хотел говорить. Он размышлял о том, что Людович хороший строитель, специалист в своем деле, но человек наивный до крайности. Домработница рассказывала, что пан Людович чего-то ожидает, не пропускает ни одного выпуска новостей из России. Ясно чего он ждет: известий от Стерна, то есть громкого террористического акта. На самом деле ждет своей гибели. От Людовича избавятся, как от лишнего свидетеля, как столько Стерн выполнит задание. И вряд ли когда-нибудь полиция обнаружит останки Людовича, его тело или фрагменты тела.

– Ты хочешь сказать вот что, – погрозил пальцем Антипов. – Пока будут существовать люди, обиженные обществом, государством, вроде этого Людовича, у террористов будет много активных грамотных помощников. Ты ведь это хотел сказать?

– Именно это, – кивнул Колчин. – Как вы только догадались?

Антипов улыбнулся, довольный собственной проницательностью.

– На сей раз с помощником бандитам повезло. Если бы в деле участвовали лишь чеченцы, парням из ФСБ было бы легче и проще работать. У чеченцев бедное воображение, никакой фантазии, никаких реальных прикладных знаний. Все, на что они способны, – это взорвать на многолюдном рынке машину с взрывчаткой, бросить в толпу бомбу, начиненную гвоздями, просверлить дырку в газопроводе и поставить рядом с отверстием горящую свечку. Это их почерк, фирменный стиль. Антипов шумно отхлебнул кофе из стакана, вытер губы платком и выдержал долгую паузу под этой частью беседы.

– Сегодня наше начальство санкционировало начало операции «Людоед».

– «Людоед»? – переспросил Колчин. – Почему операции присвоили это диковатое название?

– Ну, тут как раз все просто, – улыбнулся Антипов. – Послушай: Людович Евгений Дмитриевич. Сокращенно что получается? Ну, людо-е-д. Но есть и другой смысл. Этот Людович в сто, в тысячу раз хуже людоеда. И опаснее. Если он действительно замышляет то, в чем мы его подозреваем. С деталями акции тебя познакомит подполковник Беляев. Я объясню лишь общую канву. Антипов, постукивая ложечкой по стакану, начал рассказ. Сейчас Колчин спустится в подвал, в секретную часть, где его ждет помощник Антипова подполковник Беляев. Колчин получит документы на имя некоего Мартина Гудеца, гражданина Чехии и подробный инструктаж о предстоящей операции. По легенде пан Гудец находился в России по делам своего бизнеса. А занимается он производством и разливом фруктовой воды и натуральных соков, точнее, возглавляет коммерческий отдел фирмы «Март». Это подставная контора Службы внешней разведки, она реально существует, имеет свои представительства в нескольких европейских странах и, главное, выпускает настоящие прохладительные напитки. Настоящий Пан Гудец – тоже реальный человек, одного возраста с Колчиным. Есть даже некоторое внешнее сходство. Полгода назад Гудец эмигрировал из Чехии в Канаду, где живут его близкие родственники. Короче говоря, если польские контрразведчики захотят проверить Колчина, пусть проверяют. Неприятностей не будет, потому что прикрытие очень надежное. Фирма «Март» хочет открыть свое торговое представительство не только в России, где якобы побывал пан Гудец, но и в Польше. Кроме того, Колчин в совершенстве владеет чешским языком, что поможет ему вжиться в образ местного коммерсанта. Однако он прилетит в Варшаву не прямиком из Москвы, а через Бухарест, так безопаснее. На день раньше Колчина, уже завтра, в Варшаву прибудет Павел Иванович Буряк, он же Гюнтер Шредер. Шпион-гастролер, он содержит в Гамбурге свое фото агентство и делает порнографические снимки в мужские журналы. Колчину будет помогать еще один человек, наш агент из поляков некто Густав Маховский, пятьдесят лет, из них двадцать – на оперативной работе. Репутация высокая. Явки, места встреч и тайниковых операций, адрес конспиративной квартиры Колчин узнает от Беляева. Буряка назначили куратором операции, уже есть приказ. Привлекать много людей не имеет смысла, втроем они должны управиться, потому что дело довольно простое. Колчину и его группе предстоит выкрасть Людовича, доставить его на конспиративную квартиру и переждать ночь. Ранним утром по этому адресу придет посольская машина, микроавтобус с затемненными стеклами. Собственно, на этом миссия Колчина будет завершена. Людовича усыпят, два наших дипломата в багажнике автобусе переправят Евгения Дмитриевича через польскую границу в Калининградскую область в районе Багратионовска. И на этом завершающем этапе осложнений не должно произойти: в соответствии с международными правовыми нормами, дипломатические машины пограничники не досматривают, багаж не проверяют. Из Калининграда Людовича доставят в Москву. Здесь он даст показания, хочет он того или нет, наведет на Стерна и его группу. А дальше в дело вступят контрразведчики. Впрочем, после исчезновения Людовича, спонсоры наверняка отменят заказ, который выполняет Стерн. А это в некотором смысле наше победа. Главное пожелание руководства: операция «Людоед» должна пройти тихо, без стрельбы, без крови. Людовича охраняет парочка кавказцев, как лучше нейтрализовать этих людей, Колчин должен решить сам, на месте. Обстановка в Европе сейчас не самая благоприятная, чтобы проводить там специальные операции, но иного пути нет. В заключение беседы Антипов озвучил те мысли, которые сто раз передуманные Колчиным.

– Мы не можем пойти по официальному пути, – сказал генерал. – Не можем связаться с польскими контрразведчиками и попросить их о сотрудничестве в этом деле. Не можем достать Людовича и Зураба Лагадзе через Интерпол. У нас нет документов, свидетельствующих о сотрудничестве Людовича с экстремистами, нет доказательств, нет даже более или менее убедительной оперативной информации. Все строится лишь на догадках и умозаключениях, которые к делу не подошьешь.

– Когда вылетать? – спросил Колчин.

– Завтра вечером, – ответил Антипов. – Надо торопиться. Домой ты уже не вернешься. Ночь проведешь в разведывательной школе. Есть вопросы?

– Только один. Хотел заскочить к одной знакомой, передать ей ключи от квартиры. Чтобы заходила полить цветы в горшках.

– Не засохнут твои цветы, – покачал головой Антипов. – И твоя знакомая не успеет соскучиться. Ты будешь дома уже три дня. Еще вопросы?

Колчин встал, придвинул стул к столу. Вопросов не было.

Глава вторая

Чувашия, Чебоксары. 8 августа.

Всю ночь и добрую утра дня Стерн провел в дороге. На подержанной «Газели» он отмахал более семисот километров, и к утру чувствовал себя так, будто прошел это расстояние пешком. Дважды останавливался сам, чтобы перекусить в придорожной забегаловке и сделать очередную инъекцию героина и регипнола Трещалову, спавшему на матрасе в грузовом отсеке. Дважды «Газель» тормозили сотрудники дорожной инспекции. Первый раз все обошлось, милиционер придрался к тому, что водитель якобы превысил скорость. После недолгих объяснений получил пару мятых купюр и, не заглянув в водительские права, растворился в темноте слякотной ночи. Второй раз Стерна остановили неподалеку от административной границы Чувашии, в полутора часах езды от Чебоксар. Молодой инспектор долго разглядывал документы, спрашивал, куда он держит путь. Наконец, приказал открыть грузовое отделение. «Я сейчас, ключи только достану», – Стерн полез в кабину, нагнулся, вытащил из-под пассажирского кресла пистолет, сунул его под ремень, на одну пуговицу застегнул пиджак. Выбрался из кабины, вытер тряпкой грязные руки, осматриваясь по сторонам. «Может, я в чем виноват? – начал подбивать клинья Стерн. – Всегда готов ответить рублем». «Вы это забудьте, – неожиданно разозлился лейтенант. – Про взятки и поборы». «Уже забыл», – ответил Стерн и расстегнул пуговицу пиджака. В утренний ранний час шоссе оказалось пустым, сразу за дорогой начинался сорный осиновый подлесок, стационарный пункт дорожно-постовой службы отсюда в десяти километрах, а то и дальше. Глухое место. На обочине стоят «Жигули» с синей полосой на кузове, за рулем дремлет милиционер-водитель. Нельзя исключить какую-то неприятную заминку, скажем, Трещалов проснется во время осмотра грузового отделения, придет в себя и попросит помощи. Или мент обратит внимание на следы побоев на его физиономии. И тогда придется действовать по обстоятельствам. Разумеется, Стерн был готов и к такому развитию событий, с ментами он разберется за пару секунд. Лейтенанта пристрелит с расстояния в метр, а водитель еще не успеет глаза продрать, как получит пулю. Но это самый ужасный, самый неподходящий сценарий из тех, что Стерн держал в голове. Уйти на «Газели», увезти с собой Трещалова, пожалуй, можно, шанс есть. Но вот дальше возникнут проблемы. «У меня там приятель спит», – Стерн в сопровождении лейтенанта прошел вдоль кузова «Газели», остановился, воткнул ключ в замок. «Вчера он немного перебрал, день рождение жены отмечал, – Стерн говорил и возился с замком. – Я и решил: пусть в грузовом отсеке поспит, чем будет всю дорогу рядом со мной болтаться». «Разумно», – мрачно кивнул лейтенант. Он был недоволен тем, что водитель слишком много говорит и долго копается с замком. Наконец, Стерн распахнул дверцы, отступил назад, сунул под пиджак правую руку. Милиционер увидел аккуратную отделку грузового отсека: стенки, обитые вагонкой, светильник под потолком. Слева две большие сумки из темной синтетической ткани, из сумок торчат какие-то тряпки, рядом мешок с картошкой, маскировавшей оружие. У противоположной стенки, растянувшись во весь рост на несвежем матрасе, сладко, как ребенок перед Рождеством, спал Трещалов. Услышав какие-то звуки, возню, человеческие голоса он отвернулся от света, с головой закрылся ватным одеялом и громко засопел. В нос лейтенанта ударил запах водки, что перед отъездом из Малаховки Стерн разлил по полу. «Правильно сделал, что не взял его с собой в кабину, – лейтенант отступил от машины и выразительно поморщился. – Посидишь рядом с таким пассажиром, пожалуй, сам опьянеешь. От запаха. Следуйте дальше». Стерн запер дверцы, сел в кабину и помахал милиционеру рукой. В пяти километрах от города он остановил фургон, заперся в грузовом отсеке. Сделал Трещалову еще две внутривенные инъекции и продолжил путь. Оставив «Газель» на платной стоянке в центре города, дошагал центрального почтамта и по паспорту на имя Юрия Анатольевича Заславского получил заказное письмо. Вышел на воздух, выбрал пустую скамейку под старым живописным кленом, прикурил сигарету. В плотно набитом конверте содержались накладные на товар, окуня свежемороженого, прессованного в брикетах по сорок пять килограммов. Общий вес груза шесть с половиной тонн. Отправитель – рыболовецкая артель имени космонавта Юрия Гагарина, город Бердянск, Украина. Получатель все тот же Юрий Заславский. Груз отправлен по железной дороге в рефрижераторном вагоне и уже сегодня должен прибыть в Чебоксары. Стерн поднялся, прошелся по бульвару до летнего кафе, присел за свободный столик под красно-белым тентом и попросил официанта принести что-нибудь съедобное и пару пива. Прикончил завтрак за четверть часа, он поймал машину, зеленые «Жигули», на которых выехал подработать пожилой дядька, и поехал на товарную станцию. Оказалось, что вагон с рыбой прибыл ночью, его отогнали на запасные пути и поставят под разгрузку часа через два, тогда можно будет забрать груз. Стерн вернулся к «Жигулям» и попросил водителя отвезти его на дальнюю окраину, к бывшему складу потребительской кооперации, ныне акционерному обществу «Амфора».

* * *

Склады охраняли так, словно это был строго секретный военный объект. «Амфору» отделял от мира глухие железные ворота и трехметровый бетонный забор, по верху которого пустили нитки колючей проволоки. В просторной проходной, сложенной из красного кирпича, несли вахту два милиционера и два гражданских охранника. Стерн с вахты позвонил по внутреннему номеру, спросил Нину Ричардовну Альтову, директора «Амфоры». Через пять минут охранник выдал Стерну пропуск и попросил расписаться в регистрационном журнале. От вахты до административного корпуса две минуты хода по прямой асфальтированной дорожке. Стерн вошел в одноэтажное здание, дошагал до конца темного коридора, перед тем, как толкнуть дверь, деликатно постучал в нее костяшками пальцев. За письменным столом, листая журнал, сидела средних лет женщина с мясистым красным лицом. Поверх серого костюма, хозяйка кабинета надела синий рабочий халат.

– Здравствуйте, я звонил вам дня три назад, – Стерн остановился у стола, ожидая приглашения присесть. – Моя фамилия Заславский.

– Да, да, помню, – Нина Ричардовна перевернула листок настольного календаря, на котором что-то записывала. – Вам нужно помещение, холодильная камера под шесть тонн рыбы в брикетах. Правильно?

– Шесть с половиной тонн, – поправил Стерн. – Вы тогда сказали, что есть свободные холодильные камеры.

– Есть. Я составлю договор. Когда вы привезете свою рыбу?

– Прямо сегодня.

– Хорошо. Давайте документы.

Так и не дождавшись приглашения, Стерн уселся на стул. Альтова вытащила из ящика два бланка договора хранения пищевой продукции, лист копирки. Щелкнула кнопкой шариковой ручки, надела очки и стали заполнять бумаги. Стерн положил на стол паспорт, накладные на рыбу. Он подумал, что провинция – это вам не Москва, здесь дела делают быстро, и не тянут с клиента неизвестно за что лишние деньги. Альтова, поправляя съезжающие с носа очки, сосредоточенно перелистывала страницы паспорта, копалась в накладных. Стерн закинул ногу на ногу, наблюдая за женщиной. Интересно, как бы себя повела Альтова, узнай она, что под видом прессованного окуня на вверенном ей складе будет храниться взрывчатка? Фокус с рыбой и тротилом, придуманный Стерном, был прост и эффектен. В Варшаве, в подвале гуманитарной миссии «Приют милосердия» двухсотграммовые тротиловые шашки, как детские кубики, складывали в коробки, герметично запечатывали тару пленкой. Эту коробки помещали в большие картонные ящики, на дне которых уже лежала размороженная рыба. Сбоку и сверху взрывчатку плотно обкладывали окунем, плотно утрамбовывали рыбу, поливали водой, чтобы заполнить мелкие пустоты. Затем упаковку замораживали, сдирали старый картон. Получались большие брикеты прессованного окуня, которые позже помещали в новые коробки, маркированные надписями на русском языке «мороженая рыба» и «не хранить при температуре выше 0 градусов». В отдельной коробке, помеченной двумя черными крестами, обложенные окунем, хранились электрические детонаторы и герметично упакованные провода, конденсаторы, пульт дистанционного управления. Когда ящик был уже упакован, Стерн сообразил, что радиоуправляемым взрывным устройством пользоваться слишком рискованно. Вокруг ГЭС сильные электромагнитные поля, которые могут вызвать самопроизвольный взрыв. Грузовик взлетит на воздух еще на подъезде к станции. Поэтому придется отказаться от дистанционного управления, а в качестве замедлителя взрыва использовать обычный будильник. Малой скоростью по железной дороге груз был переправлен на территорию Украины, в Херсон. На место выехал некий человек по фамилии Ларионов, известный Стерну под псевдонимом Ларик. Он получил рыбу, поместил ее на хранение в один из местных складов, затем отправил товар в Бердянск и выехал туда следом за товарным составом. В принципе, ни Ларику, ни окуню, который он опекал, ничего не грозило. Российские контрразведчики могли выйти на груз лишь в том случае, если имели платного осведомителя. Но о сути операции, о ее целях, знал очень узкий круг доверенных лиц. Поэтому утечка информации исключалась в принципе. Рыбный запах, а мороженый окунь был не первой свежести, перебивает любой дух, хоть наркотиков, хоть тротила. Даже натасканные на взрывчатку псы ничего не почуют. Но собак пограничники не заводят в рефрижераторы. И ни какому гениальному сыщику в голову не придет искать тротил в брикетах мороженой рыбы. По идее, подобным способом можно транспортировать из Азии в Европу партии наркотиков. Но есть одна заминка в этом перспективном начинании: в Европе, в отличие от России, мороженую рыбу почти не едят. В Бердянске Ларик снова получил товар, своими руками нанес на все коробки новую маркировку «Рыболовецкая артель им. Гагарина, Бердянск» и заполнил новые бланки накладных. Через пару дней груз, а следом за ним и Ларик, пересекли украино-российскую границу. Мороженый окунь побывал транзитом во многих городах, его перегружали из рефрижератора в рефрижератор, таскали со склада на склад. Ларик путал следы, хотя никто за ним не гнался. Когда Стерн позвонил Зурабу из Москвы и назвал свое новое имя, Заславский Юрий Анатольевич, груз и конверт с заполненными от руки накладными Ларик отправил в Чебоксары. Разумеется, окуня можно было пустить прямо в Пермь, получить товар там. Но по опыту Стерн знал, что короткая дорога не всегда самая близкая. Лучше перестраховаться, пусть на это уйдет время. День, другой, неделя… Но ведь дело того стоит.

Сам Ларик тем же маршрутом, через территорию Украины, подался обратно в Польшу. Вероятно, сразу же после возвращения в Варшаву от Ларика избавились. От человека не осталось ни имени, ни отчества, ни фамилии. Только безымянная могила в лесу. А в ней мелко порубленные, перемешенные с землей и облитые какой-то химией человеческие останки.

…Опустив руку во внутренний карман пиджака, Стерн выудил симпатичную коробочку духов: на желтом фоне целуются два золотых голубя. Протянул подарок Альтовой.

– Это вам, – сказал Стерн. – Между прочим, духи назвали вашим именем: «Нина Ричи». Сокращенно Нина Ричардовна.

– Надо же, господи, – женщина туго понимала юмор. Она повертела в руках желтую коробочку. – Французские. Сумасшедших денег стоят. Не стоило тратиться. Спасибо большое.

Альтова не могла скрыть искренней, какой-то детской радости.

– Буду пользоваться по праздникам, – пообещала она. – У нас на рынке все духи левые. Даже пахнут одинаково.

Она убрала духи в ящик стола и принялась дописывать договор. Видимо, обкладывать матом полупьяных грузчиков для Альтовой привычное дело, повседневная рутина жизни, но вот получать в подарок французские духи – это событие из ряда вон. Все дела закруглили за полчаса. Стерн сходил в бухгалтерию, внес деньги за хранение в промышленном холодильнике шести с половиной тонн прессованного окуня, вернулся в кабинет Альтовой, отдал ей бумаги.

– Транспорт у вас есть?

Женщина хотела как-то отблагодарить владельца окуня за подарок.

– Найду на станции. Это не проблема.

– Там вас обдерут, как липку. Вот что. Возьмите у нас машину и грузчиков. Я сейчас обо всем договорюсь.

Альтова вырвалась из кабинета, рванула по коридору с такой скоростью, что на бегу едва не вылетела из своего халата. Через десять минут, тяжело дыша, вернулась, назвала номер грузовика, который уже ждет пассажира у ворот вахты. Три грузчика в кузове.

– Не знаю, как вас и благодарить, – развел руками Стерн.

– Приятно помочь интеллигентному человеку, – ответила Альтова.

* * *

Варшава, район Вавер. 8 августа.

Колчин привез в Варшаву плохую погоду. Похолодало, зарядивший с утра мелкий дождь не собирался заканчиваться и вечером. Квартира на городской окраине, в которой Колчин должен был в зависимости от обстоятельств провести две или три ночи, оказалась довольно просторной, но грязной и запущенной. Если когда-то в обозримом прошлом здесь делали уборку, то этим делом, несомненно, занимался очень ленивый мужчина с ослабленным зрением. На вышедшей из моды полированной мебели лежал толстый слой пыли, из крана текла ржавая вода. Паркет потемнел от времени и был так затоптан грязными ботинками, будто по нему маршировала рота солдат, возвращавшаяся с полевых учений. Колчин с дороги принял душ, надел майку и тренировочные брюки и вышел на кухню. В холодильнике он нашел замороженную пиццу, банку с консервированными сосисками и упаковку баночного пива. Он сунул пиццу в микроволновую печь, а сам стал мыть тарелки так, как их моют бережливые варшавяне: напустив в раковину немного воды и заткнув слив резиновой затычкой. Колчин еще не успел дожевать пиццу, когда в дверь позвонили. Пришел Густав Маховский, польский нелегал. В прихожей он скинул мокрый плащ, ботинки, белым носовым платком протер стекла очков. Колчин знал Маховского по старым делам, изучил его наклонности и привычки: если этот человек протирает очки, он нервничает. На ходу дожевывая кусок теплой пиццы, Колчин провел гостя в большую комнату, зажег верхний свет, опустил оконные жалюзи и задернул шторы. Маховский поставил чемоданчик на журнальный столик, сел в кресло. Вытащил из кармана сигареты, прикурил и пустил дым в потолок.

– Погода испортилась, – сказал Колчин. – Я-то думал, в Варшаве такая теплынь, что можно в Висле купаться.

– В Висле нельзя купаться и в тридцатиградусную жару. Висла давно уже не река, а европейская помойка.

Маховский не был настроен на отвлеченный разговор о капризах погоды и купании в реке, ставшей помойкой.

– Что-то вы рано приехали. Я вас ждал в семь вечера, а сейчас только половина седьмого.

Колчин сел на стул, стряхнул с халата крошки.

– Час назад Буряк получил указание из Москвы провести операцию сегодняшней ночью. В центре считают, что промедление, даже в один день, крайне нежелательно.

– Вот как? А я то думал, у нас есть пару дней на подготовку.

– Нам остается сделать то, что мы должны сделать. Тем более что все уже готово. Вы, наверное, знаете, Людович может не высовывать носа на улицу и день, и два, и целую неделю. – Знаю, – усмехнулся Колчин. – Поэтому мы должны проникнуть в его квартиру под каким-то уважительным предлогом, который не вызовет подозрений охранников. Обеды и ужины Людовичу привозят из ресторана «Золотой берег». На ужин, как привило, он съедает ростбиф с тушеной капустой и картошкой и фруктовый десерт. Я договорился с посыльным, с мужчиной, который каждый день привозит еду из ресторана. У него возникли денежные проблемы, проигрался в карты. За вознаграждение он подмешает в десерт препарат, понижающий артериальное давление и затрудняющий дыхание. Вы меня слушаете?

– Разумеется. Говорите.

– Мне кажется, вы думаете о чем-то своем, личном.

– Я не вообще не думаю. Разучился в последнее время.

– Людович поужинает в восемь, примерно в одиннадцать или в двенадцать часов у него случится сердечный приступ. Точнее, ему станет плохо. Недомогание пройдет само примерно через полчаса. Но за это время Людович или его охранник успеют испугаться и вызвать «скорую помощь». Варшава чем-то похожа на Москву, здесь врачи приезжают на вызов, скажем так, с некоторым опозданием. Ну, предположим «скорая» побьет все рекорды и будет на месте через четверть часа после звонка. Этого времени нам вот так хватит. Маховский провел пальцем по горлу и сказал: – Буряк остается на улице в своей машине. Страхует нас. Мы вдвоем поднимаемся наверх. Заходим в квартиру. Под дулом пистолета пристегиваем охранника наручниками к стояку отопления, затыкаем ему пасть. И уводим Людовича. Это и есть наш план, простой, как мышеловка.

– Да, минут за пять все сделаем, – согласился Колчин. – На такое дело и пяти минут – много.

Он сбросил с себя тренировочные штаны и майку, открыл сумку с вещами, вытащил свежую рубашку. Натянул брюки, сорочку и синий свитер. Колчин подумал, что за то время, пока он болтался в небе, совершал перелеты из страны в страну, из аэропорта в аэропорт, пока он менял документы, обеспечивая свое прикрытие, что-то изменилось здесь, на земле. Из Москвы торопят, подгоняют, меняют сроки операции.

– Мы будем находиться рядом с домом, – говорил Маховский. – У нас две машины: белый минивэн «Шевроле Астро» с затемненными стеклами, на этой машине доставим наш объект сюда, на квартиру. И седан «Опель Вектра», сейчас в этой машине дежурит Буряк. К телефонной линии Людовича мы подключились. Сканировали сигналы двух мобильных аппаратов, которыми пользуются его охранники. Находясь в машинах, мы сможем слушать все телефонные переговоры по громкой связи. Когда из квартиры позвонят в службу «скорой», мы тут же начинаем действовать. Ну, выждем для порядка пять минут. Наденем белые халаты и поднимемся на третий этаж.

– Что за препарат подмешают в десерт?

– Даже если вы профессор фармакологии, название вам ничего не скажет, – покачал головой Маховский. – Некое лекарство с отсроченным сроком действия. Принимаешь его в восемь, а оно начинает действовать приблизительно через три с половиной часа.

– Почему нужно ждать до поздней ночи? В это время в доме слишком тихо. Если завяжется борьба, соседи вызовут полицию.

– Мы не наделаем много шума.

– Я готов, – Колчин затянул брючный ремень.

Маховский открыл чемоданчик. Колчин увидел наручники, клейкую ленту и остроносый самовзводный пистолет «Кехлер и Кох». Не самая плохая пушка: восемнадцать патронов в магазине, калибр девять миллиметров. В отдельном пакете лежал короткий глушитель шведского производства и запасная снаряженная обойма.

* * *

Варшава, район Охота. 8 августа.

К дому Людовича подъехали без четверти восемь. Минивэн остановился рядом с кондитерской, на противоположной стороне. В пассажирском отделении фургона три дивана, каждый на два места. Колчин устроился на заднем диване и через окно разглядывал старый пятиэтажный дом в два подъезда, между которыми темнел полукруг арки. С серого низкого неба сеялся мелкий дождь. Стемнело рано, окна квартиры на третьем этаже светились желтым светом. Полупрозрачные шторы плотно задернуты. Сидевший за рулем Маховский не стал тыкать пальцем в кнопки системы громкой связи, просто сказал в выносной микрофон ключевое слово и имя, соответствующее номеру телефонного абонента, с которым нужно поговорить: – Кристалл, отправить.

– Слушаю, – ответил Буряк после второго гудка.

– Мы на месте, – сказал Маховский.

– Вижу. С приездом тебя. Как перелет?

Последние слова были адресованы Колчину.

– Все в норме, – сказал Колчин.

Голос Буряка выходил из динамиков, закрепленных под передней панелью. Система громкой связи автоматически подстраивалась к акустике автомобиля. Компенсатор потери мощности, говоря проще усилитель, поддерживал постоянный сигнал на выносной антенне, закрепленной на заднем стекле минивэна. Поэтому создавалось впечатление, будто невидимый Буряк сидит где-то в салоне «Шевроле» и спокойно вполголоса беседует с Маховским.

– У меня никаких изменений. Все по-старому. Наш друг не выходил. Телефонных звонков не было.

– Тогда подождем, – сказал Маховский. – Отбой.

В восемь десять перед подъездом остановился белый пикап с логотипом ресторана «Золотой берег»: гнутая пальма на фоне восходящего солнца. Низкорослый мужчина плотной комплекции вылез с водительского места, накинул на голову капюшон куртки. Распахнув дверцу грузового отсека, вытащил то ли кастрюлю, то ли толстый термос и скрылся в подъезде. Через пару минут мужчина снова появился на улице, сел в пикап и укатил. – Наш объект начинает ужин, – сказал Маховский. – Приятного аппетита.

Колчин привстал, до упора отодвинул задний диван. Средний диван по продольным направляющим сдвинул вперед. Теперь между креслами образовалось свободное пространство. Во время перевозки, Людович не должен знать, по какому маршруту и в каком направлении двигается минивэн. Поэтому его положат грудью на пол, на глаза натянут темную шапку.

– Можешь переодеваться, – сказал Маховский.

– Рано, нам тут торчать еще три часа.

– Халат должен выглядеть мятым, несвежим. Ты санитар «скорой», трудяга, который целый день мотается по городу, с вызова на вызов. А не медсестра из частной клиники для богатых. Маховский повернулся, передал Колчину пакет с белым халатом и шапочкой.

* * *

Чувашия, Чебоксары. 8 августа.

Как ни торопились с погрузкой и разгрузкой окуня, управились только к вечеру. Улучив полчаса, Стерн съездил на стоянку, где оставил «Газель», сделал Трещалову уколы и вернулся на бывшую базу потребкооперации, проследить, чтобы в дальней морозильной камере склада номер три брикеты с рыбой сложили аккуратно. Уладив все дела, снова прибыл на стоянку, сел за руль и долго колесил по городским окраинам. Разглядывал объявления и спрашивал жителей, не сдает ли кто комнату или дом. Вариантов подворачивалось немало. Но Стерн упрямо продолжал поиски, пока, наконец, не выбрал место, которое устраивало его во всех отношениях. Расположенный за глухим забором, в глубине старого сада, дом был сложен из круглого леса, имел паровое отопление и все городские удобства. Хозяйкой оказалась сухая очень шустрая старушка Клюева, с бельмом на левом глазу и к тому же тугая на ухо. Старуха объяснила, что дом принадлежит сыну, который вместе с женой временно живет в Питере, стажируется в каком-то важном институте и вернется на родину назад через год, не раньше. Не иначе как профессором вернется.

Сама бабка в доме не жила, а занимала какую-то конуру в дальнем конце участка у соседского забора.

– Ты командировочный? – прокричала старуха, когда договорились о цене за постой. – Или так приехал?

– Командировочный, – крикнул в ответ Стерн. – Так я не езжу. Только по делам.

– Это хорошо, – одобрила бабка. – Значит, сурьезный ты человек.

– Нас двое, – ответил Стерн. – И оба серьезные. Второй в машине дрыхнет.

– Двое, так двое, – бабка выкатила на Стерна страшный выпуклый глаз с бельмом. – Главное, в кровати не курите.

Новый жилец Клюевой сразу понравился: аккуратный, видный мужчина и, главное, не скупой. Не стал торговаться за каждую копейку, а сразу, без разговоров, дал цену, которую спросила хозяйка. Заплатил вперед за две недели. Спрятав купюры в глубокий карман фартука, бабка отвалила в свой сарай пересчитывать деньги. Для нее сдача дома постояльцам превратилась в основной источник дохода, ведь пожить в сарае охотников не найдешь. Дом – другое дело, в нем и заезжие шофера останавливаются и другие солидные люди. Стерн распахнул ворота, загнал «Газель» на участок. Открыл грузовое отделение и долго тряс Трещалова, выводя его из глубокого обморочного забытья. Кое-как дотащив своего пленника до дома, спустил с него шатаны и усадил в уборной на унитаз. Когда Трещалов облегчился, довел его до спальни, цепью и двумя парами браслетов приковал к спинке железной кровати. На кухне Стерн приготовил Трещалову ужин. Разбил в большую чашку четыре яйца, перемешал их с молоком и сметаной, накрошил в чашку хлеба. Желудок человека, сидящего на героине, часто не переносит твердой пищи, поэтому такая жрачка, сытная и калорийная, в самый раз. Стерн вернулся в спальню. Трещалов сидел на кровати, бездумно таращился в дальний угол комнаты, на комод, заставленный фотографиями незнакомых людей. Он старался понять или угадать, что произошло за последние дни, и где он сейчас находится. Стерн сел рядом, стал кормить пленника с ложечки. Трещалов не плевался и не бунтовал, как еще пару дней назад. Молча глотал, что дают, свободной рукой вытирал губы. Когда ужин подошел к концу, Стерн помыл на кухне посуду, принес Трещалову пластиковую бутылку с водой. Вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер отделения милиции Малаховки, когда дежурный снял трубку, Стерн сказал:

– Я только что побывал в одном частном доме, – Стерн назвал адрес покойного Василича. – Постучал в калитку. Не отвечают. Тогда прошел на участок. Там никого. Ну, захожу я в дом. Кричу: Ватутин, где ты есть? Без ответа.

– Не понял, – перебил дежурный по отделению. – Что вы хотите сообщить?

– Минуточку, послушайте. Тогда я прошел с веранды в комнату. Люк погреба открыт. Заглядываю в него. Под лестницей на бетонном полу лежит хозяин. Думал, он без чувств, с сердцем плохо стало…

– Вы «скорую» вызывали? – спросил дежурный.

– «Скорая» тут без надобности.

– Назовитесь, кто вы.

– Лежит он под лестницей, – не услышал вопроса Стерн. – И не дышит. Я спустился вниз. Вижу, он уже готов. Умер. И, по всему видно, не первый день, как это случилось.

– Понял вас, – прокричал в трубку дежурный. – Назовите себя.

– Я просто знакомый.

– Чей знакомый? Назовитесь.

– Не буду, – заупрямился Стерн. – Потом вы меня по допросам затаскаете. А человек, может, по пьяному делу вниз свалился, да все себе переломал. А мне отвечай, да? Нет, не буду назваться.

– Подожди. Слышишь, постой.

Стерн дал отбой. Скинув пиджак и ботинки, повалился на вторую кровать у противоположной от Трещалова стены, задрал ноги на спинку и уставился в потолок. Стерн думал о том, что его дело вступает в завершающую стадию. Теперь развязка близка. Груз получен. От Чебоксар до Перми около семисот километров по прямой, на исправном грузовике можно без особой спешки добраться туда за двенадцать часов. Велик соблазн все закончить в темпе вальса, скажем, за пару суток или того быстрее. Можно хоть завтра найти грузовик. Сделать это, не имея на кармане денег, можно разными способами. Угон, мошенничество, насилие… Есть из чего выбирать. Затем выехать за город, снять частный дом. Разморозить рыбные брикеты, освободив взрывчатку от этой тухлятины, что называется окунем. Установить детонаторы, собрать единую электрическую цепь. Вот, собственно, и все. Остается выехать на место, остановить грузовик на середине плотины ГЭС, якобы двигатель сломался. Самому вытащить ключи из замка зажигания, убраться на безопасное расстояние. Когда машина рванет, Стерна искать уже никто не станет. Люди будут действовать по принципу «спасайся, кто может». Просто руки чешутся, ладони зудят быстро все закруглить. Но теперь, когда пройдена большая, возможно, самая трудная и опасная часть пути, торопиться не следует. Акция, подготовленная основательно, продуманная до мелочей, и должна завершиться на высокой мажорной ноте. Без осечек, без проколов и без риска. – Где я? – спросил Трещалов.

– Сам что ли не видишь? Ты у меня в гостях. Еще вопросы будут?

Стерн снял ноги со спинки кровати, перевернулся на бок. Трещалов сидел на кровати, расставив ноги. Он уперся локтями в бедра и положил подбородок на раскрытые ладони.

– Зачем тебе пятьдесят тысяч долларов?

– Попробуй догадаться с трех раз.

– А почему именно пятьдесят тысяч? Не сто, не миллион?

– Потому что я не жадный. И еще я мало пью, не потребляю героин, а знакомые девушки не тянут с меня деньги, чтобы сниматься в кино. Поэтому мне хватит и этого.

– Я стою дороже, – вздохнул Трещалов. – Значительно дороже. А тут какие-то пятьдесят тысяч.

– Хорошо, что сказал, – кивнул Стерн. – Теперь буду знать. И в следующий раз я удвою сумму выкупа.

– И все-таки ты дурак набитый.

– Возможно, – легко согласился Стерн. – Но в твоей компании у меня есть шанс набраться ума.

– Не успеешь. Не того человека ты похитил. Не того.

– Поживем – увидим, – заметил Стерн.

– Крышу моим фирмам и лично мне делает одна московская бригада, – продолжил Трещалов. – Очень авторитетные люди. Тебе не ментов надо бояться, а этих парней. Они найдут тебя, где бы ты ни находился. Найдут быстрее, чем менты. И порубят на винегрет. Не боишься?

– Я свое давно отбоялся, – помотал головой Стерн.

Трещалов поднял стоявшую на полу пластиковую бутылку, сделал несколько глотков. Стерн встал, снял рубашку и брюки, вытряхнул из кармана пластинку «валиума», вылущил из нее пять таблеток, ссыпал их в ладонь Трещалова.

– Выпей. Снимает мышечное напряжение, расслабляет. Тебе станет немного легче. Утром я тебя уколю.

Трещалов бросил в рот таблетки, запил их водой. В одних трусах Стерн отправился на кухню. За окном уже стемнело, Стерн зажег верхний свет, покопался в пакете с едой, купленной по дороге. Но сил, чтобы приготовить ужин, не осталось. Стерн нашел эмалированную кружку, разбил в нее яйца, долил молока. Посолил свой ужин и опустошил кружку в три глотка. Ополоснувшись в под рукомойником, вернулся в комнату. Трещалов, понурив голову, смотрел в темное окно. Стерн вытащил из сумки пистолет, поставил курок в положение боевого взвода и включил предохранитель. Положил пушку под матрас с правой стороны. Упал на кровать, хотел отвернуться к стене, но не успел, потому что заснул. Трещалов не спал. Он несколько раз будил Стерна ночью, просил еще «валиума», гремел цепью и громко стонал.

Глава третья

Варшава, район Охота. 9 августа.

Время медленно перевалило за полночь, но в квартире на третьем этаже ничего не происходило. Горел свет в окнах гостиной и на кухне, время от времени на занавески ложились и исчезали человеческие тени. Дождь разошелся не на шутку, крупные капли барабанили по крыше минивэна, потоки воды стекали по стеклам, меняя облик окружающего мира. Холодный ветер сдул мусор с тротуаров, дождь разогнал по домам поздних пешеходов. Улица опустела, и теперь с высокого места Колчина просматривалась из конца в конец. На водительском сиденье протяжно вздыхал Густав Маховский, он уже натянул поверх вязаной кофты медицинский халат, повесил на грудь фонендоскоп. Вынужденное безделье тяготило его, навевало скуку, греховные мысли о мягкой постели и продажной любви. Колчин без малого три часа, отрываясь на короткие перекуры, наблюдал через миниатюрный бинокль за подъездом и окнами квартиры. Каждые четверть часа Буряк выходил на связь и спрашивал об успехах. Но хвастаться было нечем. В половине первого ночи терпение Колчина лопнуло, как надувной шарик.

– Черт, что-то идет не так, – сказал он. – Возможно, ваша жидкость не подействовала на Людовича.

– Подействовала, – ответил Маховский. – Должна подействовать.

– Или этот посыльный из ресторана решил нас надул. Вылил препарат в унитаз, а не в десерт.

– Не надул. Вы много раз бывали в Варшаве, но не знаете, что такое польский национальный характер. – Так поделитесь вашими соображениями. Пока есть время.

– Ну, в двух словах… Если поляк получил вперед хорошие деньги за какую-то пустяковую работу, будьте уверены, что он работу выполнит. Даже если к этому делу у него душа не лежит, а сама работа попахивает уголовщиной. Почему так, спросите вы.

– Почему так? Пожалуй, спрошу я.

– А потому что жизнь дорогая, – коротко и емко ответил Маховский, подумал и добавил. – И еще потому, что у человека остается возможность снова получить какой-нибудь халявный заказ. Еще раз легко срубить кругленькую сумму и покрыть долги.

– Убийственная логика, – вынужден был согласиться Колчин. – Вы бы не копались в глубинах национального характера, а выяснили простую вещь. Сколько охранников сейчас в квартире?

– Один, – Маховский зевнул. – Или двое. Это тебя пугает, два охранника?

– Не подкалывай, – ответил Колчин. – Но мне хочется знать такие вещи, один человек сторожит Людовича или двое. Разница все-таки есть, надо было узнать, сколько там людей.

– Как? Установить в квартире микрофон мы по понятным причинам не могли. Прослушивать квартиру при помощи специального микрофона или лазерного луча, направленного на оконные стекла, наверное, можно. Но это очень хлопотное дело. Кроме того, нет уверенности, что фокус сработает. В квартире двойные рамы, а наружное стекло, особенно стекло немытое, грязное, в этом случае – плохой резонатор. Мы можем услышать не человеческую речь, а одни помехи.

Колчин хотел что-то ответить, но тут дверь подъезда открылась. Он припал к окулярам бинокля и поморщился, как от кислого. На улицу вышел мужчина средних лет в длинном плаще цвета хаки, следом за ним появилась молодая дамочка в короткой синей куртке и брюках из золотой ткани. Мужчина раскрыл темный купол зонта, женщина повисла у него на руке, и золотые брючки уплыли в темноту. Колчин опустил бинокль.

– Вы не боитесь, что нас раскроют с первого взгляда? – спросил он. – Охранники поймут, что врачи из нас, мягко говоря, никакие. И вся эта маскировка, белые халаты и трубочка на груди, не спасут.

– Послушайте, Людовича охраняю какие-то чеченцы, – Маховский снял очки и принялся протирать стекла полой халата. – Они живут в Варшаве на птичьих правах, видимо, приехали по гостевому приглашению или с туристической визой. Здесь они по больницам не бегают, докторов на дом не вызывают. Кроме того, врачи «скорой» в любой стране мира выглядят почти одинаково.

– Вот именно, почти…

Колчин хотел развить свою мысль, но замолчал. Из динамиков донеслось тихое постукивание. Значит, кто-то в квартире снял телефонную трубку и набирает номер. Маховский замер на сидении, выставил вперед голову, будто плохо слышал.

– Здравствуйте, это «скорая помощь»? – мужчина говорил с заметным кавказским акцентом, медленно подбирал польские слова. – У человека плохо с сердцем. Совсем плохо. Еле дышит. Приступ, да.

– Кристалл, отправить, – сказал Маховский.

Телефонная беседа оборвалась. Из динамиков донесся голос Буряка.

– Ты слышишь? – спросил Маховский. – Охранник вызывает «скорую».

– Слышу, – сказал Буряк. – Через пять минут выходите. Не волнуйтесь, работайте спокойно. Ни пуха…

– К черту, – ответил Колчин. Он посмотрел на наручные часы: без четверти час. Секундная стрелка, светящаяся в полумраке фосфорным светом, описала круг, еще один круг…

Колчин вытащил из-под диванчика потертый кожаный саквояж, расстегнул замок. На дне саквояжа, накрытый газетой, кверху рукояткой лежал пистолет, рядом запасная обойма и две пары стальных браслетов. Колчин переложил обойму в брючный карман, закрыл саквояж, поставил его на колени. Маховский плавно тронул машину с места, пересек разделительную полосу, остановил минивэн прямо перед подъездом. Не вытащив ключи из замка зажигания, снял очки и еще раз протер чистые стекла полой халата. В салоне было прохладно, однако лоб Маховского сделался влажным и блестящим от пота.

– Пора, – сказал он хриплым придушенным голосом. – Пять минут прошли. Выходим.

– Подожди, слишком рано, – возразил Колчин. – Еще хоть пару минут подождем.

Маховский ничего не слушал, он распахнул дверцу, вылез из машины. Колчин, выругавшись про себя, потянул боковую дверь на себя, подхватил саквояж и спрыгнул на тротуар. Маховский первым вошел в подъезд. Колчин переступил порог следом за ним, огляделся. Подъезд довольно просторный, но мрачный, темный. Высокие потолки, с которых еще в незапамятные времена осыпалась лепнина, широкая лестница с вытертыми ступенями поднимается к лифту. Из почтовых ящиков торчат уголки рекламных буклетов или газет.

* * *

Маховский не стал вызывать лифт, пошел вверх по лестнице. Колчин, помахивая саквояжем, отправился за ним. Жильцы спали, в подъезде было тихо, шаги гулким эхом перекатывались снизу вверх и обратно. На площадке третьего этажа Маховский остановился перед дверью двенадцатой квартиры, нажал на кнопку звонка. Открыли без спроса. Видимо, охранник, ожидая врачей, топтался в прихожей. Он выглянул в глазок, увидел солидного, убеленного сединой Маховского, в халате с фонендоскопом на груди, распахнул дверь. Охранником оказался мужчина лет тридцати с небольшим кавказского типа с короткой стрижкой темных волос, мужественным правильным лицом. Физиономию не портил глубокий косой шрам над правой бровью. На охраннике были черные джинсы и свободного кроя серый пиджак, под которым можно спрятать хоть автомат со спиленным прикладом. Чеченец настороженно глянул на Колчина, на саквояж в его руке, словно почувствовал душевное беспокойство или скрытую угрозу. – Где больной? Что случилось? Маховский был деловит и собран, его голос звучал ровно. Свое волнение он оставил за порогом квартиры. Колчин закрыл дверь. – Пожалуйста, сюда, – чеченец пошел по коридору, показывая дорогу. – Он поужинал, сел у телевизора. Час назад выпили чаю. – Чаю? – Маховский удивленно поднял брови. – Позднее время для чая.

– Он всегда пьет чай часов в двенадцать.

Охранник провел гостей в изолированную большую комнату окнами на улицу. Света в столовой мало. Возле подоконника большой телевизор, у стены сервант, забитый посудой. Под люстрой, стилизованной под старинный светильник, круглый стол, накрытый розовой скатертью. Посуду с ужина не убирали, оставили на столе тарелку, чашки, открытую коробку шоколадных конфет и скомканную салфетку. В углу на разобранном диване лежал человек, под головой большая пуховая подушка в голубой наволочке из искусственного шелка. Человек отвернулся к стене, натянул на голову клетчатый шерстяной плед. Из-под пледа доносились тихие, едва слышные стоны. Маховский взял стул, поставил его возле дивана, присел на краешек. Чеченец встал у изголовья, потормошил больного за плечо. – Слышишь, это я, Муратбек. Доктор пришел. Колчин, остановился за спиной Маховского, взглянул на часы. Уже четыре минуты, как они вошли в квартиру. Время тает, как сливочный пломбир в жару. Больной застонал, зашевелился, из-под пледа вылезла нога, на которой был натянут серый несвежий носок, затем появилась другая нога, голая, заросшая темными волосами. Человек выпростал руки, стянул с головы плед. Маховский на несколько секунд потерял дар речи. Он откашлялся в кулак, поправил очки и снизу вверх посмотрел на Колчина. На диване под клетчатым пледом лежал не Людович, а совершенно незнакомый человек, кавказец, лет сорока с гаком.

– Сердце болит, – сказал кавказец по-польски. – Не могу, умираю…

– Сейчас, сейчас, – сказал Маховский, чтобы выгадать лишнюю секунду, придти в себя. Но не смог скрыть замешательства, глубокой растерянности. – Сейчас… Как имя больного?

– Его зовут Ахмед Будунов, – Муратбек говорил медленно, опасаясь, что врач может его неправильно понять. – Он находится в Варшаве по гостевому приглашению. Страховки нет. Но если нужны деньги, мы готовы заплатить, сколько надо. Понимаете?

– Да, да, – сказал Маховский. – Разумеется, страховки у него нет.

Колчин приподнял саквояж, расстегнул замок. Он выхватил пистолет, бросил чемоданчик на пол, шагнул к Муратбеку и приставил ствол к горлу.

– Где Людович? – прошептал Колчин. – Лапки вверх. Ну, быстро.

Охранник стал медленно поднимать руки. Свободной рукой Колчин дернул вниз ворот пиджака, спустил его с плеч Муратбека, чтобы затруднить движения противника. Но чеченец, кажется, и не думал сопротивляться. Под пиджаком Колчин увидел подплечную кобуру, торчащую из нее рукоятку пистолета.

– Где Людович? – повторил вопрос Колчин.

– Господи, я умираю, – Ахмед заворочался на диване. – Помогите.

Колчин хотел что-то ответить, но тут Муратбек резко опустил правую руку, норовя ударить локтем в переносицу Колчина. Одновременно Муратбек отступил на полшага назад и ушел с линии огня. Колчин успел пригнуть голову. Локоть Муратбека ударил ему в лоб. Теряя равновесие, Колчин отступил к столу, позволив противнику развернуться и провести удар кулаком в верхнюю челюсть. Удар такой силы, что перед Колчиным разверзлась темнота вечной ночи. Падая на спину, Колчин дважды выстрел в эту темноту. Первая пуля отколола от потолка кусок штукатурки. Вторым выстрелом Колчин поразил экран телевизора.

Маховский приподнялся, он хотел выхватить из-под себя стул и хватить им по голове Муратбека. Но тут на диване заворочался Ахмед. Он сунул руку под подушку, вытащил пистолет и направил ствол в грудь Маховского, приподнявшего зад со стула и застывшего в оцепенении при виде пистолета. Колчин упал на пол, на лету ударившись спиной об угол стола, но даже не почувствовал боли. Теперь Колчин видел грозно нависшую над ним фигуру Муратбека. Охранник дергал рукоятку пистолета, стараясь вытащить его из подплечной кобуры, но мешал пиджак, стянутый с плеч. Колчин выстрелил первым. Он бил прицельно, зряче. Первая пуля попала в бедро охранника, вторая в живот и третья вошла под нижнюю челюсть, пробила небо и застряла в голове. Колчин перевернулся со спины на живот и обратно на спину, спасаясь от падающего на него уже мертвого Муратбека. Ахмед дважды выстрелил в грудь Маховского. И трижды в голову. Последние два выстрела не достигли цели, пули угодили в сервант, разбили стеклянные дверцы. На пол полетели тарелки и стаканы. Колчин успел вскочить на ноги. Он несколько раз выстрелил в человека, лежащего на диване. Чеченец выронил пистолет, повалился спиной на подушку и захрипел. Последнее ранение оказалось смертельным, пуля разорвала его горло и задела шейный позвонок. Колчин неуверенно переступил с ноги на ногу, приложил свободную руку к разбитому затылку. Пальцы в крови, но рана пустяковая, так, небольшое рассечение. Но в голове стоял такой шум, будто там на малых оборотах гудела турбина реактивного самолета. Колчин вытер руку о белый халат, шагнул вперед, наклонился над Маховским. Насмерть. Две дырки в груди и одна между глаз, над переносицей. На лице поляка отпечаталась не маска предсмертной боли, а гримаса удивления. Колчин, держа пистолет в левой полусогнутой руке, вышел в коридор. Слева прихожая и узкий аппендицит коридора, ведущего в кухню. Справа просторный холл, в который выходят две двери, одна напротив другой. Та, что справа – окнами на улицу. Значит, это спальня. Слева соответственно дверь в кабинет Людовича. Колчин сделал несколько неуверенных шагов вперед, становился и принюхался. В коридоре явственно пахло гарью. Колчин развернулся и бросился на кухню, решив: там что-то горит, возможно, начинается пожар. Проскочил коридор, повернул налево, налетел на стену и едва не выронил пистолет. Он вбежал в кухню, остановился. Никакого огня, все тихо и мирно, даже молоко не убежало. Круглый стол у окна, полки, кафельная плитка на полу. Электрическая плита выключена и запаха дыма здесь почти не чувствуется. Колчин посмотрел на часы: дело должно было закончиться уже десять минут назад. А оно, по существу, еще не начиналось. Только не надо дергаться, спешка окончательно загубит операцию – сказал себе Колчин. Он пошел в обратном направлении, заглянув по пути в ванную комнату, туалет и небольшую подсобку, заваленную коробками и мебельной рухлядью. Запах гари в коридоре стал острее. Забыв о предосторожностях, Колчин остановился перед дверью кабинета, опустил металлическую ручку. Заперто. Колчин забарабанил в дверь кулаком.

– Выходите, Людович. Слышите меня? Евгений Дмитриевич, я гарантирую безопасность. Но вам лучше выйти самому…

Ответа нет. Колчин отступил на два шага, трижды выстрелил в замок. Пистолет, оснащенный глушителем, издавал пукающие звуки. По сторонам разлетелись щепки. По паркету запрыгали дымящиеся гильзы. Колчин толкнул дверь, шагнул вперед, свободной рукой нашарил на стене выключатель, зажег верхний свет. В кабинете нет следов пожара. Но, главное, здесь нет Людовича. Спрятаться ему негде. Шторы легкие, короткие. Шкафов в кабинете нет. Только книжные полки. Письменный двухтумбовый стол, шерстяной ковер на полу и кресло – вот и вся обстановка. Колчин подскочил к столу, один за другим выдвинул ящики. Ничего интересного. Какие-то журналы, книги в мягкой обложке, квитанции, стопка оплаченных счетов, сколотых скрепкой.

Значит, Людович в спальне. Колчин вышел в коридор и замер, как вкопанный. Трель звонка в прихожей зазвенела так неожиданно и громко, что Колчин вздрогнул.

– Черт, черт, – прошептал он. – Черт…

Ступая на цыпочки, стараясь не издать ни единого звука, он прокрался в прихожую, выглянул в глазок. Случилось худшее из того, что могло случиться.

* * *

С другой стороны двери стояли два дюжих мужчины в белых халатах. За их спинами две женщины, лысый старик в полосатой пижаме, сверху по лестнице спускался еще какой-то господин. Видимо, жильцы, разбуженные среди ночи звоном посуды, голосами и пистолетными выстрелами собрались на площадке. Кроме того, приехали врачи «скорой». И, надо думать, кто-то уже успел вызвать пожарных и полицейских, которые будет здесь через минуту другую. Судя по лицам соседей и врачей, люди настроены весьма решительно. До прибытия полицейских они никого не выпустят за порог, мало того, сами постараются открыть дверь, проникнуть в квартиру. – Эй, откройте. Мы все слышим. Мы знаем, что вы там. Что там у вас происходит? В дверь забарабанили тяжелые кулаки. Колчин набросил на дверь цепочку и стал отступать к спальне, прикидывая варианты дальнейших действий. Голоса на лестнице сделались громче. – Здесь пахнет дымом. Откройте немедленно. Или мы выбьем дверь.

Видимо, врач и санитар навалились на дверь плечами. Заскрипели петли, посыпалась штукатурка. Колчин подбежал в конец коридора, к спальне. Дважды выстрелил в замок, ударил в дверь ногой. Ввалившись в комнату, включил свет и тут же закашлялся. По комнате плавал голубой дым. Но и за дымовой завесой можно разглядеть, что спальня пуста. На журнальном столике перед креслом большая чашка черного крепкого чая. Колчин опустил в чашку палец. Горячий. Но Людовича след простыл. Нет, не может быть… Колчин упал на колени, заглянул под кровать, подскочил к подоконнику, раздвинул тяжелые пыльные гардины, закрывавшие окна. Вернулся к кровати. Глаза слезились от дыма, щипало в носу. На полу возле передней спинки большая почерневшая от копоти эмалированная миска, в которой уже догорали, превращались в пепел листки бумаги. Колчин вывалил содержимое миски на пол, присев на корточки, стал копаться в дымящейся золе, стараясь найти хоть одну уцелевшую бумажку. Пепел обжог пальцы, рассыпался, полетели искры.

Куда же делся Людович? Теперь и отсюда, из спальни, можно услышать удары ног во входную дверь, крики на лестницы. Кажется, весь дом проснулся, загудел, как улей. И Колчину, пожалуй, уже не спастись, не вырваться из этой западни. Он распахнул окно, перевесившись через подоконник, глянул вниз. Слишком высоко, чтобы прыгать. Под окном нет карниза, на который можно встать и, двигаясь вдоль стены, добраться до водосточной трубы, чтобы по ней спуститься на тротуар. Но ведь Людович каким-то макаром вышел из комнаты. Колчин подскочил к четырех створчатому бельевому шкафу, распахнул первую створку. Полки снизу доверху забиты стопками постельного белья, полотенцами и глажеными сорочками. Он распахнул средние дверцы, сбросил на пол висящие на вешалках костюмы и плащи. И здесь ничего. Шкаф пуст, как разоренное птичье гнездо. Задняя стенка сделана из цельного листа полированной фанеры, слева, на уровне человеческого живота к ней привинчен металлический крючок. С какой целью, интересно? И что можно на него повесить? Шнурки от ботинок? Колчин потянул крючок вправо. Лист фанеры сдвинулся легко. Задняя стенка шкафа маскировала дверь в стене, ведущую на черную лестницу. Впереди темный глухой коридор. Колчин слышал, тяжелые глухие удары, сыпавшиеся на входную дверь. Он отвинтил глушитель от пистолета, сунул оружие в карман, глушитель бросил на пол. Стянул с себя белый халат в бурых подтеках крови. Бросил его на кровать. Пригнув голову, Колчин вошел в шкаф, прикрыл за собой дверцы, задвинул заднюю стенку. Вытащил из кармана зажигалку, повернул колесико. В свете слабого огонька увидел узкие стены коридора, сделал несколько шагов вперед, уперся в низкую дверь. Скрипнули изъеденные ржавчиной петли. Колчин очутился на маленькой площадке, вниз, в темноту, штопором уходила железная лестница. Светя зажигалкой, Колчин стал осторожно спускаться вниз. Лестница кончилась, Колчин сделал пару шагов вперед, нашарил дверную ручку, опустил зажигалку в карман. Выходя из заднего подъезда, Людович не запер дверь на ключ. Наверное, очень спешил. Через секунду Колчин оказался во внутреннем дворе дома. Метрах в десяти от него, у первого подъезда, задрав кверху головы, две пары зевак молча глазели на окна третьего этажа. Они, поглощенные созерцанием этого однообразного скучного зрелища, ждали развития событий с таким напряжением, что не обращали внимания на дождь. Никто не посмотрел вслед позднему прохожему, не окликнул его. Колчин прошел вдоль дома, свернул в арку, вышел на улицу. Замедлил шаг, услышав близкий вой полицейской сирены. Он обошел «Шевроле» сзади, открыл водительскую дверцу, сел на сидение. И мысленно поблагодарил покойного Маховского за то, что тот не вытащил ключи из замка зажигания. – Кристалл, отправить, – сказал Колчин.

– Вижу тебя, – сказал Буряк. – Что случилось?

– Все плохо.

– Уезжай. Я приеду позже. Пока останусь здесь.

Колчин завел машину, минивэн тронулся с места, свернул в первый же переулок.

* * *

Чувашия, поселок Сосновка. 10 августа.

С половины десятого утра Стерн занял позицию на конечной остановке автобуса через дорогу от ворот зоны строго режима. Всеволод, сын покойного Василича, писал отцу, что его лагерный срок заканчивается именно сегодня. Просил Ватутина ждать его здесь, на автобусной остановке, ровно в полдень, купив кроссовки и спортивный костюм. Стерн устроился скамейке, разложив на коленях центральную газету, с трудом осилил две статейки о жизни столичных знаменитостей, колонку криминальной хроники и корреспонденцию о большом пожаре, случившимся в драматическом театре. «Сгорели сцена, зрительный зал, декорации и реквизит – писал газетный корреспондент. Так что же осталось от нашего любимого театра? Только та самая вешалка, с которой, по мнению Чехова, он и должен начинаться». – Хорошо хоть вешалка осталась, – сказал вслух Стерн и, скомкав газету, бросил ее в урну. Читать дальше всю эту муть расхотелось. Он стал наблюдать за вахтой, большой кирпичной будкой перед воротами. Высокая лестница, железная дверь с глазком и надписью «Не подходить». Через эту самую дверь должен войти в красивую свободную жизнь Ватутин младший. И еще со скамейки видна высокая труба, торчащая над колонией, какие-то пыльные кусты, разросшиеся перед глухим некрашеным забором. Зрелище невеселое. По дороге между зоной и остановкой время от времени проезжали машины, ветер поднимал мелкий песок и бумажный мусор. Стерн встал, зашел в сельский магазин, что по правую руку от остановки. Разносолов, чая и дешевой водки здесь не держали, чтобы вольнонаемным не повадно было тащить в ИТУ этот дефицит для перепродажи зэкам. На прилавке лежала серая сомнительная колбаса, мятые банки рыбных консервов, мороженое сало, сок в пакетах. Купив минералки, Стерн вышел на воздух, сел в кабину «Газели». Включив радио, стал медленно, глоток за глотком, пить пресную воду.

Севу Ватутина выпустили из пропускника с часовым опозданием. Стерн, не двигаясь с места, наблюдал из кабины, как молодой человек вышел из дверей вахты, спустился вниз по лестнице, прошел два десятка метров по асфальтированной дорожке, остановился, посмотрел на небо. Парень одет, как вокзальный бомж. Куцый пиджачок, из которого далеко высовывались худые руки, синие штаны в каких-то подозрительных пятнах, мятая рубашка, в руке целлофановый мешок. Сева медленно перешел дорогу. Автобус отвалил от остановки десять минут назад, следующего рейса ждать больше часа. Ватутин остановился у столба, поднял голову и стал изучать расписание. На его лице не было эмоций: ни радости от встречи с волей, ни разочарования. Видно, когда Сева отправлял отцу последнее письмо, просил приехать, не больно-таки рассчитывал, что батя сорвется с места и помчится к нему, прикупив по дороге спортивный костюм. Стерн взял пакет, лежавший на пассажирском сидении, открыл дверцу, выбрался из салона и неторопливо побрел к Ватутину, остановился в трех шагах от молодого человека. Ватутин наблюдал за незнакомцем насторожено, прищурив холодные серые глаза, словно ждал какой-то гадости.

– Ты Ватутин? – спросил Стерн.

– Возможно. А вы кто будете?

– Я товарищ твоего отца, – сказал Стерн. – Вместе работали в аэропорту Быково на грузовом терминале.

– Отца оттуда выгнали. По сокращению.

– А я не стал дожидаться, пока меня турнут, сам ушел, – Стерн одним глазом подмигнул Ватутину. – Меня зовут Заславский Юрий Анатольевич.

– Первый раз слышу, – ответил Ватутин.

– Но ты можешь называть меня просто Стерн. Для краткости.

– Как называть? Стерн это что, кликуха?

– Скажем так, псевдоним. Или прозвище. Я к нему привык.

Ватутин почесал коротко стриженный затылок. На блатного этот человек не похож, ни по прикиду, ни по повадкам. А кликуху имеет. Странно.

– Я про тебя много чего слышал, – сказал Стерн. – От отца. И фотографии твои видел. Но представлял тебя немного… Немного другим. Мне казалось, ты посолиднее, поплотнее.

– На хозяйских харчах не больно разжиреешь.

Ватутин большим пальцем показал себе за спину, на ворота колонии. Чтобы победить недоверие Ватутина, Стерн шагнул к парню, похлопал его по плечу. – Не грусти, все дерьмо для тебя уже кончилось. И протянул парню пакет с вещами.

– Зайди за остановку и примерь. В письме ты просил подобрать тебе кое-что из одежды. Тут шмотки. Полный комплект. Носи на здоровье.

– А где отец? Почему вы приехали, а не он?

– Потом все расскажу, переоденься. Старье, что на тебе, брось в пакет и оставь его тут, чтобы с собой не тащить.

Ватутин взял сумку, заглянул в нее. Действительно, новые шмотки, фирменные. Он недоверчиво покачал головой, словно отказывался верить глазам. Зашел за будку остановки, через пять минут вернулся. Теперь в Ватутине трудно было узнать зэка, который выписался с зоны четверть часа назад. В синем костюме «Найк» с сиреневыми и черными вставками, кожаных кроссовках «Пума» и синей бейсболке он напоминал теннисиста любителя.

– Ну, как? – спросил Ватутин.

– Уже лучше, – одобрил Стерн. – Может, вмажем? Ну, ради такого дела?

Ватутин показал пальцем на распахнутую дверь магазинчика.

– Еще успеем, – покачал головой Стерн. – Вон моя «Газель». Тут до Чебоксар полтора часа езды. Там найдем приличный кабак и посидим. Или у тебя другие планы? Ты отцу писал, что заочница ждет в Питере. Туда хочешь намылиться?

– Да нет у меня никакой заочницы. Никого нет. И планов тоже нет. Думал, откинусь, а там… Короче, на месте разберусь.

– Тогда садись в машину.

* * *

Чебоксары. 10 августа.

В полупустом зеле ресторана «Копытце» засиделись за полночь. Стриптиз здесь показывали только по выходным, а в будние дни выступали какие-то местные самородки певуны. Пробелы развлекательной программы компенсировали вполне сносные лангеты со сложным гарниром, свежая клубника и водка, чистая и прозрачная, как материнская слеза. Главное, здесь можно спокойно поговорить за жизнь, не опасаясь лишних ушей. Потому что кабаки, вроде этого, контрразведку не интересуют. Парни из ФСБ специализируются на прослушке «Интуриста». Правда, в последние полчаса мужской разговор остановился. А Ватутин, забыв о делах, не отрываясь, разглядывал анемичную певицу в серебряном платье с глубоким декольте. Глаза молодого человека лучились странным желтым светом, будто внутри его головы горела свечка, в рот набегала слюна, кадык на шее ритмично двигался. Певица была похожа на преждевременно состарившуюся и располневшую куклу Барби, обнаженные руки слишком дряблые, на шее, если присмотреться, увидишь морщинки. Бюстгальтера под платьем не было, но выставленная напоказ грудь не рождала у Стерна и намека на мужское желание. Впрочем, Ватутин смотрел на эту бабец совсем другими глазами. Ресторанная певичка казалась ему воплощением женственности и страсти, кажется, именно эту женщину он видел в эротических снах весь последний месяц перед выпиской. Стерн курил, дожидаясь, когда певица выдаст последнее звонкое «ля», и, наконец, уберется с эстрады. На ее месте появится развязный малый в синем с электрической искоркой костюме и красной артистической бабочке. Малый исполнял роль конферансье, травил анекдоты, пел пошлые куплеты, аккомпанируя себе на трехрядке. Главные слова были сказаны, серьезный мужской разговор по существу уже состоялся по дороге к Чебоксарам. Стерн рассказал Севе, что его отец скончался несколько дней назад, похороны прошли вчера на кладбище в Малаховке. По Стерну, выходило, что Василич был серьезно болен. Диагноз врачей оказался смертным приговором: рак печени с метастазами в брюшную полость. Случай запущенный, операция и химиотерапия тут не помогут.

Однако Василич умер не от рака, не под скальпелем какого-нибудь коновала. И хорошо. Потому что бог послал ему легкую смерть: ночью по бухому делу Василич не заметил, что крышка погреба поднята и, сорвавшись вниз, сломал позвоночник о ступеньку деревянной лестницы. Ватутин вытер ладонью пару скупых слезинок, приклеившихся к ресницам. «Но почему же батя не разу не написал мне о болезни?» – спросил он. «А ты на его месте как бы поступил? – вздохнул Стерн. – Сын на зоне. Чем ты поможешь?» Четверть часа молчали. Сидевший за рулем Стерн, вытащил из кармана несколько цветных фотографий, протянул карточки Ватутину. «Последние снимки живого Василича, – горестно вздохнул Стерн. – Он один сидит за столом, а на других карточках мы вместе сидим за бутылкой. Я часто к нему заходил в последнее время, чуть не каждый день. Лекарства покупал. А те, что нельзя было достать в Москве, заказывал знакомым летчикам, которые в Европу летают. Надеюсь, лекарства продлили его жизнь хоть на месяц». «Наверное, много денег ушло на эти пилюли? – спросил Ватутин. – Сколько я вам должен?» «А сколько ты сможешь отдать?» – усмехнулся Стерн. Ответить нечего. Ватутин вернул фотографии Стерну и сказал: «Возможно, мой отец был не лучшим человеком на свете. Но он был моим отцом».

…Наконец, певица отвесила несколько глубоких поклонов и ушла, волоча за собой шлейф серебряного платья.

– Я обещал твоему отцу, что позабочусь о тебе, когда его не станет, – сказал Стерн. – И нашел одно дело, на котором мы сможем хорошо заработать.

Ватутин напряженно молчал. Когда он находился по другую сторону забора колонии, он наметил пару дел, на которых можно срубить хоть кое-какие деньги. Но теперь обстоятельства изменились, умер отец. Значит, Ватутин младший может заработать законным способом: вступить в права наследника и продать дом в Малаховке. Вариант неплохой, верный. Но и здесь есть свои нюансы. Отдавать дом за гроши душа не лежит. Его нужно покрасить, отремонтировать, переклеить обои в комнатах, словом, придать товарный вид. Сейчас, когда каждая деревяшка в цене, на ремонт нужны немалые деньги. Да и лето уже на исходе. Не сезон для продажи загородкой недвижимости, потому что высокую цену можно набить весной, когда подмосковные дачи расходятся, как жареные пирожки. Но до той весны еще дожить надо. А на какие, спрашивается, шиши доживать? Машинально Ватутин сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал справку об освобождении и усмехнулся.

– Заработать? – переспросил он. – Это сколько же? Штуку, две?

– Много, очень много, – ответил Стерн.

– Тысяч десять зеленых?

– Ну, скажем, тысяч четыреста. Или больше. – Четыреста тысяч долларов? – вылупил глаза Ватутин. – Наличманом? На двоих?

– Это будут твои деньги. Моя доля больше, и это справедливо.

– Мокруха?

– За мокруху такие бабки не платят.

– Что я должен делать? – Ватутин помотал головой. – Нет, я не то говорю. Я буду делать все, что вы скажете. Кроме того, с меня должок. Вы помогали отцу. Лекарства и все такое. Я свои долги не забываю, отрабатываю.

– Ладно, сочтемся, – ответил Стерн.

– Так что надо делать?

Ватутин потер ладони. Он был готов хоть сей же миг сорваться с места и мчаться, сломя голову, чтобы выполнить любые приказы своего нового друга.

– Правило первое: не задавать вопросы. Все остальное узнаешь позже.

– Хорошо.

– Ты заканчивай ужин, веселись. Сними какую-нибудь девочку, здесь или на улице. Переночуй у этой подруги. А завтра утром приходи по этому адресу.

На клочке бумаги Стерн написал адрес той старухи с бельмом, у которой снял дом. Положил на стол несколько крупных купюр и поднялся.

…На следующее утро Ватутин проснулся в чужой незнакомой квартире. Шторы были занавешены, в комнате пахло жареной рыбой и скисшим пивом. На другой половине кровати спала незнакомая крашенная блондиночка неопределенных лет. Ватутин долго рассматривал плоскость потолка, восстанавливая в памяти события вчерашнего дня и ночи. Господи, ему же надо утром явиться по адресу, который Заславский написал на клочке бумаги. Ватутин сел, огляделся. Господи, где его новые костюм и майка с воротничком? Бумажка была в майке, в нагрудном кармане. Или в куртке? Ватутин потормошил за плечо спящую женщину. Та проснулась, села, натянув на голую грудь одеяло.

– Где мой костюм? – голос Ватутина вибрировал от волнения. – И майка где? И кроссовки?

Женщина, широко раскрыв пасть, зевнула.

– Рань такая… Дай поспать.

– Где мои вещи?

– Костюм и майка валяются под кроватью, – ответила женщина. – А кроссовки… Разуй глаза, они же на тебе.

– Слава богу. А то мне приснилось, будто меня обокрали ночью.

Ватутин вскочил с кровати, оделся. Бросил на тумбочку несколько мятых купюр и побежал искать Стерна.

Глава четвертая

Чебоксары. 12 августа.

Виталий Афанасьев, близкий друг и компаньон Трещалова по бизнесу прибыл в Чебоксары поздним утром. Он выполнил все условия похитителей, содержавшиеся на той дискете, что преступники обманом и хитростью сумели всучить юной Насти Сениной. Афанасьев вылетел из Москвы в тайне от знакомых и сослуживцев, о своем неожиданном отъезде он не предупредил начальника службы охраны, даже жене Ирине слова не сказал. В своем послании похитители предупреждали: если факт передачи денег будет предан огласке, если об этом узнают менты, Трещалов умрет. Афанасьев мог предполагать, что сотрудники РУБОПа слушают все его телефонные разговоры, мало того, установили за ним скрытое наблюдение. В надежде, что он выведет ментов на похитителя человека и убийцу двух охранников. Поэтому некоторые меры безопасности, которые следует предпринять, оказались не лишними. Афанасьев вышел из дома в Самотечном переулке, поймал такси, и долго раскатывал по центральным улицам. Меняя машины и направления движения, он бессистемно перемещался по городу, даже нырнул в метро и проехал несколько остановок, сделав пересадку, вышел на станции «Академическая», снова поймал машину. Афанасьев заехал в большой торговый центр, повертелся в гуще людей, посетил мастерскую по ремонты наручных часов и позавтракал в закусочной быстрого обслуживания. Если милицейский хвост и был, то Афанасьев сумел оторваться. Поймав машину, поехал в аэропорт, взял уже заказанный билет до Чебоксар. Портфель Афанасьева был набит двумя сменами белья, сорочками и другими мелочами, что мужчины берут в короткосрочные командировки. На самом дне, заложенный тряпками, лежал пакет с деньгами: пятьдесят тысяч зеленых сотенными купюрами. Он был уверен, что жизнь его друга сейчас зависит от того, как точно Афанасьев выполнит условия преступников. Начиная всю эту рискованную операцию, Афанасьев волновался до дрожи в руках. В самолете успокаивал себя, как мог: все пройдет нормально, Трещалов вернется в Москву живым и здоровым и вскоре это трагическое происшествие забудется, покроется пылью и мхом порастет. Лично Афанасьеву ничего не грозит. Он избавился от милицейского хвоста, привез деньги и, если смотреть на вещи трезво, без эмоций, заслужил что-то вроде поощрения, благодарности похитителей. Короче говоря, все складывается удачно, и нечего душу травить. Но предательское волнение не проходило. В Чебоксарах Афанасьев не стал регистрироваться в гостинице, тем самым, выполнив еще одно требование преступников. Сорвав со столба рукописное объявление о сдаче комнаты, отправился на городскую окраину, зашел в старый трехэтажный дом. Коротко переговорил с хозяином, маленьким вертлявым пенсионером с козлиной бородкой. Осмотрел комнату, грязную и запущенную, настоящую крысиную дыру, с окном, выходящим в темный двор. Вытащил из бумажника деньги и заплатил за двое суток постоя, втайне надеясь, что уже завтра его ноги здесь не будет. При других обстоятельствах Афанасьев не задержался в этой помойке и минуты, но времени оставалось слишком мало, чтобы тратить его на поиски новой квартиры. Да и не факт, что удастся отыскать что-то более комфортное. Переодевшись в шорты и майку, он включил мобильный телефон. Теперь по инструкции преступников он должен безвылазно сидеть на съемной квартире, ожидая телефонного звонка. Пусть так и будет. Афанасьев долго вертелся на стуле у окна, разглядывая панораму провинциального дворика. Мужики, рассевшись за врытым в землю столом, забивают козла, в загаженной собаками песочнице ползает забытый матерью ребенок, у мусорных баков валяется раздетый до пояса забулдыга. Отсидев зад, Афанасьев принялся бродить по тесной комнате, но и этим занятием быстро утомился. Подавив чувство животной брезгливости, он лег на продавленный бугристый диван, подложив руки под голову, и стал ждать звонка. Время тянулось медленно, занять себя было решительно нечем. Афанасьев развлекался, слушая, как через распахнутое настежь окно, в комнату влетают истошные детские крики, женский плач, хриплые мужские голоса. За стеной возился хозяин квартиры, не ко времени затеявший то ли перестановку мебели, то ли ремонт. Ветер колыхал клейкие ленты от мух, прилепленные к стеклянному плафону, заменявшему люстру. Волнение прошло, Афанасьев чувствовал усталость, хотелось, чтобы эта история закончилась как можно скорее.

* * *

Время уже близилось к ужину, но Афанасьеву, с утра не проглотивший ни крошки, почему-то есть не хотелось. Он отвернулся к стене и разглядывал мелкий незамысловатый рисунок обоев: травка, цветочки и мелкие райские птички, похожие на безусых тараканов. Телефон зазвонил в тот момент, когда Афанасьев потерял надежду переговорить с похитителями нынешним вечером. Мысленно он готовил себя к новым бесконечно долгим часам ожидания. Подскочив с дивана, он прижал трубку к уху. – Вы на месте? – мужчина говорил приятным спокойным баритоном. – Меня зовут Александр. Я тот самый человек, который направил вам дискету с инструкциями. – Я уж думал вы не объявитесь.

Стерн оборвал Афанасьева.

– С приездом. Хорошо устроились?

– Лучше еще не случалось. Снял комнату с насекомыми и роскошным видом на помойку.

– Не долго осталось страдать. Обмен состоится сегодня. Ориентировочно в девять вечера. Вы должны сделать вот что…

– Я ничего не стану делать, пальцем о палец не ударю, – выпалил Афанасьев. – Пока вы не выполните свое обещание. Я должен поговорить с Колей Трещаловым по телефону. Должен убедиться, что он жив. Иначе наш разговор не будет иметь продолжения.

– Не волнуйтесь, он жив.

– Я повторяю: ничего не выйдет, если я немедленно не переговорю с Николаем. Иначе… Иначе я немедленно уеду из города, но сначала обращусь в милицию. Это мое последнее слово.

– Хорошо. Сейчас вы с ним поговорите.

В мембране что-то зашипело, затрещало. Сквозь эти помехи прорвался голос Трещалова.

– Виталик, это ты? – спросил Трещалов. – Ты здесь?

– Да, да. Здесь. Я приехал за тобой.

От волнения Афанасьев, прижимая трубку к уху, заметался по комнате.

– У тебя все в порядке? С тобой сносно обращаются?

В ответ на эти серьезные и важные вопросы Трещалов почему-то рассмеялся. Весело и естественно, без истерического надрыва. Будто услышал байку или анекдот.

– Николай, я сказал что-то смешное? – Афанасьев остановился посередине комнаты, прилепившись волосами к клейкой ленте для мух. – Ты как? Ты в порядке?

– Я-то? – переспросил Трещалов и снова засмеялся. – Ха-ха-ха. В порядке.

– Коля, над тобой издеваются? Тебя бьют, пытают? Скажи.

– Меня, пытают? – Трещалов продолжал ржать. – Нет, меня здесь кормят. Сегодня давали сырые яйца и сок. Настоящий яблочный сок. Очень вкусный. Тебе нравится сок?

– Коля, ты пьян?

– Пьян? – снова переспросил Трещалов, помолчал пару секунд и залился смехом. – Пьян… Ха-ха-ха. Пьян… Я пьян…

В трубке раздался треск и тот же мужчина, начинавший разговор, сказал: – Убедились? С вашим другом все в порядке. Я, как сумел, скрасил его досуг. Он бодр, весел и, кажется, не тяготится своим положением. Впрочем, сегодня он станет свободным человеком. Неприятное приключение скоро закончится. Вам остается выполнить наши инструкции.

– Слушаю вас, – вздохнул Афанасьев. После странного разговора с Трещаловым, этот беспричинного диковатого смеха на душе остался тяжелый мутный осадок. Но эмоции так и остаются эмоциями. Главное, что человек жив. Остальное – мелочи.

– В восемь вечера вы покинете квартиру. Поймаете такси и выедите из города в северном направлении, в сторону Канаша. Остановитесь на двадцать восьмом километре, прямо возле столбика. Отпустите машину. А сами идите дальше на север по обочине шоссе. Не забудьте захватить деньги. Думаю, что дурные мысли вас не посещают. Но на всякий случай предупреждаю, если что-то пойдет не так, Трещалов умрет уже сегодняшним вечером. Итак, я еще раз повторяю, что вы должны сделать…

Когда разговор закончился, Афанасьев опустился на диван. Колени тряслись, казалось, он больше не сможет устоять на ногах.

– Какое дерьмо, господи, – прошептал он. – Какое дерьмо…

Афанасьев обхватил голову руками, сжал пальцами виски и долго сидел так, раскачивая корпус из стороны в сторону, и тихо стонал.

* * *

Пригород Чебоксар. 12 августа.

Афанасьев выполнил все инструкции, которые получил по телефону. Ровно в восемь он вышел из дома, дворами дошел до ближней улицы. Погода испортилась, к вечеру похолодало, накрапывал мелкий дождь. Афанасьев остановил «Волгу», за рулем которой сидел молодой мужчина, как показалось, не совсем трезвый. Водитель, поторговавшись, согласился довезти Афанасьева до места. Пригородное шоссе оказалось плохо освещенной запущенной дорогой, а водитель навязчивым бесцеремонным субъектом. Он без умолку травил какие-то скабрезные истории, выдуманные или реальные, не понять. Афанасьев отмалчивался, высматривая километровые столбики. На двадцать восьмом километре он велел водителю остановиться, расплатившись, вылез из пропахшего перегаром салона. Афанасьев зашагал по обочине в сторону Канаша, «Волга» развернулась и помчалась обратно в Чебоксары. Дождь усилился, время от времени мимо пролетали грузовики, обдавая одинокого пешехода водяными брызгами. Фары встречных машин оставляли на асфальте золотые полосы света, слепили глаза. Фасонные ботинки на гладкой кожаной подошве быстро промокли. Они скользили по мокрой глине, словно по льду, а портфель, в котором не было ничего, кроме небольшого пакета с деньгами, казался тяжелым, неудобно тянул руку. Афанасьев ждал, что какая-то машина догонит его и здесь, прямо на шоссе, состоится обмен. Но время шло, машины летели мимо. Афанасьев шагал и шагал, не останавливаясь. Душу рвали недобрые предчувствия, воображение рисовало картины, одна страшнее другой. Афанасьев говорил себе, что если он не спасет Трещалова, своего единственного старого друга, этого не сделает никто. Ни менты, ни спецслужбы, ни сам Господь Бог. Дождевые капли щекотали лицо, пиджак промок на плечах, Афанасьев, пошатываясь от усталости, брел вперед. Справа в низине светились огоньки то ли деревни, то ли дачного поселка. Слева близко к шоссе подступала темная стена лиственных деревьев. Где-то впереди, за далеким лесом, серую ткань вечернего небо надвое располосовала вертикальная молния, такая яркая, что Афанасьев зажмурил глаза. Ухнул далекий раскат грома. Где-то вдалеке по-волчьи тонко завыла собака. За поворотом шоссе огни деревни исчезли из виду. Афанасьев подумал, что сегодня ничего не получится, обмена не будет, потому что преступники устроили ему проверку на вшивость. Не привел ли ментов на хвосте, точно ли выполняет их указания… Они тайно, не выдавая себя, следят за ним. Но сам обмен, скорее всего, перенесут на день-другой. Афанасьев был близок к тому, чтобы перейти на противоположную сторону дороги, поймать машину и отправиться обратно на съемную квартиру, которая сейчас казалась оазисом домашнего уюта. Но тут во внутреннем кармане зазвонил мобильный телефон. Афанасьев остановился, поставил портфель на дорогу.

– Слушаю, – сказал он в трубку.

– Вы уже близко от цели, – ответил Стерн. – Через пару сотен метров будет поворот на грунтовую дорогу. Там указатель, табличка: "Профилакторий для слепых и слабовидящих «Родник». Сворачивайте и топайте дальше. Метров триста-пятьсот вперед.

– Хорошо, я понял.

Подхватив портфель, Афанасьев зашагал веселее. Значит, ничего не отменяется. Слава богу… Через десять минут он свернул на темную дорогу, заросшую по обочинам кустарником и молодыми деревцами. В глубоких колеях стояла черная вода. Афанасьев шел по траве, стараясь не споткнуться в темноте, не полететь носом в грязь. Еще четверть часа он боролся с дорогой, темнотой и дождем. Афанасьев прошел полем до чахлой лесной посадки и остановился. В лицо ударил свет автомобильных фар. Метрах в двадцати от него стоял какой-то темный фургон.

* * *

Афанасьев переложил в портфель в правую руку, прикрыл глаза ладонью.

– Это Александр, – крикнул из темноты человек. – Не бойтесь. Все в порядке.

От фургона отделилась темная фигура. Остановилась посередине дороги, в двух шагах от переднего бампера. В руках у человека то ли охотничье ружье, то ли карабин.

– Я не боюсь, – крикнул в ответ Афанасьев, чувствуя, как вибрирует, дрожит правое колено. – Где Николай?

– Он здесь, – ответил Стерн, не двигаясь с места. – Деньги при вас?

Вместо ответа Афанасьев поднял портфель.

– Тогда начнем, – отозвался Стерн. – Мой человек выведет Николая. Передаст его вам и проверит деньги. Стойте на месте и не дергайтесь. Держите руки перед собой, чтобы я их видел. Если кидалова нет, мы разойдемся. Добро?

– Добро, – голос Афанасьева сорвался, дал петуха.

Он увидел, как из темноты появились две человеческие фигуры. Афанасьев не мог видеть лица людей, только темные контуры человеческих фигур на фоне слепящего света фар. Но угадал, что первым идет Трещалов, живой и, кажется, относительно здоровый. За ним, отстав на полшага, увязался среднего роста худощавый парень в спортивном костюме и бейсболке. Длинный козырек надвинут на лоб так, что лица не разглядеть. Люди неторопливо брели по дороге, под ногами чавкала сырая глина. Трещалов держал руки за спиной, шел неуверенно, слегка покачиваясь.

– Стой, – крикнул Стерн. – Ни шагу дальше.

Ватутин остановил пленника, дернув его за воротник пиджака. Шагнув к Афанасьеву, выдернул из руки портфель. Ватутин снова отступил в темноту, расстегнул замок, присев на корточки. Повернув раскрытый портфель к свету, запустил в него обе лапы, долго копался, считая и пересчитывая деньги. За несколько минут глаза Афанасьева привыкли к свету, он рассмотрел Трещалова. Дорогой костюм сделался таким грязным, что выглядит хуже рабочей спецовки, болтается на плечах, как на вешалке. За несколько дней заточения Трещалов сильно похудел. Щеки запали, нос заострился, лоб сделался каким-то желтым, костяным. На подбородке и скулах кровоподтеки и ссадины, под глазом фиолетовый развод фингала. В довершение всего на лице блуждает какая-то кривая совершенно идиотическая улыбочка. Судя по этой улыбочке, Трещалов вполне доволен жизнью, этим вот дождем, грязью и, главное, своим положением униженного избитого раба, чья жизнь подвешена на тонком волоске, готовым вот-вот оборваться.

– Капуста, кажется, настоящая, – крикнул Ватутин. – Порядок.

– Порядок, – Трещалов механически повторил последнее услышанное слово.

Ватутин поднялся, застегнул портфель и зашагал обратной дорогой к фургону. Афанасьев, не зная, можно ли ему приблизиться к пленнику или следует и дальше стоять столбом, месил грязь, переминался с ноги на ногу и тосковал душой. Пусть эти твари уедут, – решил он. А там уж… А там уж сам во всем разберется. Сейчас, в эту минуту он был уверен, что добром дело не кончится, и ждал какого-то продолжения. Между тем молодой человек с портфелем залез на водительское место, хлопнул дверцей. Заработал двигатель «Газели». Афанасьев достал из кармана носовой платок, расправил его на ладони и вытер мокрое лицо. Второй мужчина, назвавшийся Александром, распахнул дверцу. Господи, кажется, они уезжают. В последнюю секунду Александр передумал залезать в кабину. Ослепленный фарами, Афанасьев не видел того, что происходит возле фургона. Только услышал два тихих сухих хлопка. Затем закрыли вторую дверцу, фургон дал задний ход. Трещалов шатнулся, присел на одно колено и боком повалился в дорожную грязь. Афанасьев сделал несколько шагов вперед, наклонился над другом. Фары больше не светили на дорогу, фургон развернулся, мигнул задними фонарями и укатил в сторону профилактория «Родник». Афанасьев сгреб пиджак Трещалова, потащил тело к обочине, но поскользнулся, сам упал задом в грязь. Поднявшись, ухватил друга за кисти рук, поволок на сухое место, на траву. В эту минуту отупевшему от переживаний Афанасьеву казалось очень важным вытащить Трещалова на обочину. …Фургон «Газель» двигался по темной проселочной грунтовке. Проехали унылое двухэтажное здание профилактория для слабовидящих, отделенное от дороги забором из металлической сетки. Окна погашены, хрипло лает собака. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев, близко подступивших к дороге, темные контуры заброшенной животноводческой фермы, покосившиеся телеграфные столбы. Долго молчали. Когда проехали какую-то утонувшую в грязи деревеньку, Ватутин заговорил:

– Надо было и второго кончать.

– Какой ты кровожадный, – усмехнулся Стерн.

– Мы свидетеля оставили. И вообще…

– Свидетель из него никакой, – ответил Стерн. – О нас он не знает ничего. А кончать его нельзя. Этот Афанасьев друг и компаньон покойного. Теперь все подозрения падут на него. Как правило, с партнером по бизнесу расправляется другой партнер. Это аксиома. И Афанасьеву будет трудно объяснить ментам, почему, с какой целью он тайком бежал из Москвы. Что делал в Чебоксарах. Как оказался поздним вечером где-то за городом. В том самом месте, где найдут труп Трещалова…

– Да, вы правы, – согласился Ватутин. – Ему не позавидуешь.

– Короче, у ментов к Афанасьеву будет много вопросов. Дело сошьют только так, на скорую руку. Найдут корыстные мотивы, соберут доказательства. А в обвинительном заключении напишут, что Афанасьев пристрелил охранников, похитил своего компаньона и убил его, чтобы прибрать к рукам общий бизнес. Я бы на месте Афанасьева бежал из города.

– Это как?

– Закопал труп Трещалова в ближнем лесу, руками могилу бы вырыл. Взял билет на самолет и тю-тю. И постарался забыть сегодняшний вечер, как самый страшный кошмар. А иначе сам знаешь, что ему светит. Вплоть до пожизненного. А в сказке о каком-то фургоне, о выкупе менты не поверят. Все знают, что Трещалов стоит куда дороже пятидесяти штук.

* * *

Афанасьев доволок Трещалова до обочины. На относительно сухом ровном месте, у кустов бузины, разросшихся у кювета, остановился. Вспомнил, что в кармане мобильный телефон. Он вытащил трубку, ткнул пальцем в одну кнопку, в другую… И задумался. Раздумье длилось несколько коротких секунд, Афанасьев опустил трубку обратно в карман. Вызывать «скорую» и ментов – верное самоубийство. Трещалов не жилец, это ясно. Пара-тройка минут – и он готов. Тут самое время о себе подумать, ведь труп, ясное дело, захотят повесить на него, на Афанасьева. Менты долго копаться, разбираться в деталях не станут. Сфабрикуют дело, предъявят обвинение… Не обмажешься, только истратишь на адвокатов целое состояние.

– Сейчас, потерпи, – прошептал Афанасьев.

Афанасьев опустился на корточки, расстегнул пиджак. На всякий случай обыскал карманы Трещалова, но нашел лишь кусок бумаги, вырванный из школьной тетрадки, да несколько сломанных спичек. Афанасьев хотел перевернуть раненого на живот, но не стал возиться. Вечер сделался таким темным, что Афанасьев не разглядит, куда вошли пули, слепые ранения или сквозные. Да и пользы от такой информации – чуть.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Афанасьев. – Я помогу… Потерпи немного. Сейчас…

Трещалов открыл рот, он почему-то старался высунуть изо рта язык. Афанасьев, не знал, что следует делать, не знал, чем можно помочь умирающему человеку, как облегчить страдания. Трещалов не шевелил ни рукой, ни ногой. Возможно, одна из пуль задела позвоночник. Раненый давился хриплыми клокочущими гортанными звуками, какие временами издает рассерженный индюк. Показалось, раненый что-то прошептал. Афанасьев опустился на колени, стараясь разобрать слова, но услышал только предсмертные хрипы. Теперь Афанасьев видел, что Трещалов высунул изо рта язык, красный, какой-то плоский и тонкий, словно раздавленный каблуком. Афанасьев поморщился, решив, что Трещалова пытали, пассатижами раздавили его язык. Приглядевшись, Афанасьев понял, что это вовсе не язык. Но что? Трещалов закашлялся, подавился кровью, изо рта выскочил, упал на траву пластиковый пакетик размером девять на пять с половиной сантиметров. В такие герметичные прозрачные пакетики с застежкой в некоторых банках упаковывают новые пластиковые карточки, которые выдают клиентам. Афанасьев взял пакетик, вытер его о пиджак Трещалова. Внутри сложенный в несколько раз листок бумаги. Видимо, записка. Послание с того света. Афанасьев хотел распечатать пакетик, вытащить бумагу. Но передумал. Слишком темно, и еще этот проклятый дождь. Если капли влаги попадут на бумагу, текст может поплыть, потом его и эксперт не прочитает. Записка подождет. Афанасьев сунул пакетик во внутренний карман пиджака, даже застегнул пуговицу. Трещалов уже не дышал. Мокрое от дождя лицо было бледным и напряженным. Афанасьев нагнулся, снова ухватил запястья покойного, поволок тело в придорожный кювет. Через десять минут все закончилось. Труп лежал в воде на дне кювета, кое-как забросанный жухлой травой, замаскированный наспех наломанными ветками кустарника. Афанасьев, промокший до нитки, выбрался на дорогу и быстро зашагал в сторону шоссе. Его трясло, как в ознобе, он плохо соображал, что происходит, но ноги сами уносили хозяина все дальше и дальше от того страшного места, где только что хладнокровно и расчетливо убили человека. Афанасьев часто оступался и падал, но тут же вскакивал, отталкиваясь руками от земли. И шагал дальше, прибавляя хода, будто земля горела под ногами. Во время очередного падения Афанасьев явственно услышал, как гремят его промерзшие кости. Через пять минут он увидел огоньки шоссе и указатель поворота на профилакторий «Родник». Еще через четверть часа удалось остановить попутную машину, грузовик, идущий в сторону Чебоксар. Водитель недобро глянул на ночного пассажира, грязного, промокшего до нитки, решив про себя, что в кабину залез опустившийся ханыга, норовящий проехаться на шару. И потребовал деньги за проезд вперед, пригрозив высадить Афанасьева, если тот не заплатит. Пассажир оказался совершенно трезвым адекватным человеком, вытащил толстый бумажник и дал денег.

– Что-то случилось? – спросил водитель.

– Ничего, – Афанасьев клацал зубами. – Вот поскользнулся. В лужу упал.

* * *

Афанасьев добрался до съемной квартиры около полуночи. По дороге он купил водки, на закуску банку консервов и несколько яблок. Хозяин, открывший дверь, внимательно рассматривал постояльца, пока тот снимал испорченные ботинки и раздевался до трусов.

– Где это ты так уделался? – спросил старик. – Обидел кто?

– Нет. Сам в грязь упал, – повторил Афанасьев свое наивное объяснение. – Ну, испачкался малость.

– Хороша малость, – проворчал хозяин.

Афанасьев зашел в ванную, принял душ, развел в тазике мыло и замочил грязные штаны. Натянул чистые майку и трусы, заперся в комнате, отвинтил бутылочную пробку и в два приема выпил стакан водки. Не тратя время на возню с консервами, закусил кислым незрелым яблоком. Афанасьев задернул шторы, уселся к столу, достал из кармана пластиковый пакетик. Видимо, этот пакетик завалялся в кармане Трещалова, похитители не обратили внимания на бесполезную мелочь, а пленник, предчувствуя скорый трагический конец, нашел вещице применение. Устроил герметичный контейнер для записки, которую держал за щекой. И выплюнул в последние секунды жизни. Умно. Афанасьев аккуратно открыл пакетик, вытянул из него сложенную вшестеро исписанную с обеих сторон половинку тетрадной странички. Расправил бумагу на столе. Странно, записка написана чернилами необычного цвета, темно-бордовыми. Буквы пляшут, почерк очень мелкий неровный, но сам текст легко разобрать. Афанасьев склонился над столом, трижды перечитал письмо.

«Здравствуй, Виталий. Не уверен, что это письмо попадет тебе в руки, но я должен его написать. Нет времени и возможности рассказать подробно о моих злоключениях, поэтому сразу к делу. Трудно поверить, но меня похитил, убил охранников всего лишь один человек. Знаю его имя – Юрий. Очевидно, бандит опытный, в авторитете. Позавчера к нему присоединился какой-то молодой отморозок из бывших зэков по имени Сева, который только что вышел из колонии. Они затевают какое-то преступление, но что именно, не имею понятия. Этот молодчик Сева называет моего похитителя по кличке – Стерн. Я не имею возможности оказывать активного сопротивления. Меня держат на цепи, часто заклеивают рот, ни днем, ни ночью не снимают с рук браслеты. Я потерял счет времени, не знаю, какой сейчас день и час. Меня все время пичкают какими-то колесами, колют героин и снотворное, от которого слон вырубиться. Минуты просветления выпадают все реже. Сейчас я сижу в сортире на унитазе, четвертый раз на дню симулирую расстройство желудка. Мои руки скованы браслетами. Но здесь есть бумага, тетрадные листы, которыми подтираются. Я спрятал в воротнике рубашки половинку бритвы и несколько спичек. Бритвой я режу предплечье и макаю в кровь заточенные спички. Знаю, что живым из этой переделки мне не выйти. Возможно, все закончится уже сегодня. Эти суки получат свои деньги, а я свою пулю. Мое последнее желание таково. В милицию не обращайся ни в коем случае, не хочу, чтобы этих тварей судили по человеческим законам. Не хочу, чтобы их отмазывал какой-нибудь мудила адвокат, а суд присяжных проявлял гуманность. Не хочу. Поэтому подключи опытных парней из нашей службы безопасности. Пусть они найдут Стерна и этого Севу. Что делать дальше, ты знаешь. Перед тем, как эти гады сдохнут, пусть почувствуют, что такое настоящая боль. Спустить с них живых шкуру или отрезать яйца – наказание слишком мягкое. Пусть подыхают медленно, долго и страшно. Пусть пройдут через ад боли и диких страданий. Час за часом, день за днем. Сейчас они снимают частный дом где-то на окраине Чебоксар, где именно, не знаю. Дом одноэтажный с мансардой, железная двускатная крыша покрашена ярко желтой краской, вокруг участка деревянный глухой забор зеленого цвета, на углу забора скворечник. Это все, что я видел. Они пользуются фургоном „Газель“, темно коричневым. Номера московские, первые цифры 3 и 7. Здесь они собираются прожить несколько дней. Если действовать быстро, без промедления, наши парни все успеют. Думаю, найти этих подонков будет не так уж трудно. Прощай. Жене это письмо не показывай. Твой Ник. Трещалов»

* * *

Афанасьев встал из-за стола, запечатал записку в пакетик, плеснул в стакан водки. Он долго бродил по комнате, наливался яростью, сжимал кулаки и что-то бормотал себе под нос. Сейчас он не сомневался, что сотрудники службы безопасности сумеют выследить и найти похитителей и убийц Трещалова. В своей записке Трещалов дает описание дома, где проживают бандиты. Не так уж много в городе домов с броскими желтыми крышами. Кроме того, Трещалов указывает две цифры автомобильного номера, марку и цвет фургона… Короче говоря, зацепки есть. А дальше, когда преступники будут найдены, с ними разберутся по-свойски. Без ментов, без бумажной пачкотни и болтунов защитников. Тут Афанасьев вспомнил, что еще не позвонил жене. После исчезновения Трещалова и убийства телохранителей Ирина, как пуганая ворона, куста боится. Она не знает, куда пропал муж, наверняка ищет его, обзванивает знакомых, плачет, накручивает себя. Вздохнув, Афанасьев достал мобильник, набрал номер домашнего телефона. Пропустив надрывные крики жены мимо ушей, сухо сообщил, что домой сегодня не вернется, потому что наклевывается важное мероприятие. Подробности при встрече. Ирина разрыдалась в трубку.

– Ты опять у этой своей сучки? – прокричала жена в трубку. – У этой Ленки? Елены Петровны, что б ей пусто было. Мужика холостого найти себе не может. Похотливая тварь. Гадина…

– Я не у нее, – заорал в ответ Афанасьев. – У меня тут такие дела творятся. Такие дела, что волосы на жопе дыбом… Что жить не хочется… А ты, дура, о Ленке вспомнила.

– Тогда где же ты? Где творятся дела? Отвечай немедленно.

– Где? Где?

Про себя Афанасьев выдал длинную матерную тираду, последнее слово которой рифмуется со словом «где». А вслух сказал:

– Я в Чебоксарах. Вот где.

И тут же схватился за голову свободной рукой. Вот что делают с нормальным человеком водка и бабская истерика. Домашний номер Афанасьева наверняка слушают менты. А он сказал… Боже…

– Каким ветром тебя занесло в Чебоксары? – кричала в трубку Ирина. – Ты меня слышишь, Виталий? Почему ты молчишь?

– Дома поговорим, – рявкнул Афанасьев. – По телефону нельзя.

Он нажал кнопку отбоя, плюхнулся на диван и вытянул ноги. Может, его телефон чистый, может, никакой милицейской прослушки в природе не существует? Будто у милиции других дел нет, только слушать треп истерички Ирины. Возможно, сам Афанасьев пугает себя пустыми выдумками. Надо жить спокойнее. Если так себя накручивать, недолго угодить в Кащенко с диагнозом паранойя. Афанасьев окончательно успокоился, махнув еще стакан водки и проглотив консервы. Повеселев, повесил на веревку выстиранные брюки, расстелил на диване короткую детскую простынку, выключил свет и, растянувшись во весь рост, заснул мертвым сном. На следующий день Афанасьев вылетел в столицу первым же рейсом. Спускаясь с трапа на летное поле, приметил «Волгу» с затемненными стеклами, стоявшую внизу. В душе шевельнулось беспокойство. Через несколько секунд к нему подошли три мужчины в штатском, предъявив удостоверения сотрудников РУБОПа, усадили на заднее сидение автомобиля, крепко сжали плечами с обеих сторон и увезли на Шаболовку.

В центральном РУБОПе его обыскали, выудили из кармана предсмертную записку Трещалова, а затем сунули Афанасьева в одиночную камеру изолятора временного содержания. Два долгих часа пленник мерил шагами тесное пространство одиночки, ожидая вызова на допрос, который проведет какой-нибудь тупой капитанишка. Мент предъявит Афанасьеву обвинение в убийстве и похищении человека. Но к следователю его так и не вызвали. Дверь камеры открылась, через лабиринты коридоров Афанасьева провели к автозаку и повезли неизвестно куда. В переполненную Бутырку везут или в Матросскую тишину, – решил Афанасьев. Оказалось, в Лефортовский следственный изолятор. Допрос задержанного проводил не капитан милиции, а генерал внешней разведки Антипов и два высоких чина из ФСБ.

Глава пятая

Чебоксары. 14 августа.

День выдался хлопотным и очень жарким. Накануне Стерн купил у пожилого частника трехгодовалый грузовик «МАЗ». Кабина темно зеленого цвета, вместительный кузов, синий тент из прочного синтетического материала. Документы у нотариуса оформлять не стал, сказал прежнему владельцу машины, что спешит по делам в Алапаевск, где подвернулась очень выгодная халтура. Все бумаги якобы выправят позже, когда Стерн вернется из рейса, а пока нужна лишь письменная доверенность на управление транспортным средством. На ночь Стерн оставил «МАЗ» на платной стоянке. Сегодня до обеда он проторчал на городской автобазе, где два слесаря с раннего утра осматривали грузовик, искали возможные неисправности, но ничего серьезного не наковыряли. Только отрегулировали развал колес и поменяли рулевые тяги. Впрочем, и старые могли бы еще послужить. Стерн расплатился со слесарями, сел за руль и, выехав из ворот автобазы, направился к дому старухи Клюевой. Не доехав до места километра полтора, остановил «МАЗ» у магазина хозяйственных товаров, купил две лопаты, лом и кирку. Забросив покупки в кузов, дальше пошел пешком. Подгонять «МАЗ» к дому Клюевой не следует, сама бабка полуслепая, но кто-то из соседей может запомнить номер машины. Так, на всякий случай. Возможно, эта предосторожность лишняя. Но это как посмотреть. По опыту Стерн знал, что лишних предосторожностей не существует. Через калитку в глухом заборе он зашел на участок, поднялся на крыльцо, прошел в спальню. Ватутин дремал на железной кровати. Он накрыл лицо серой застиранной марлей, спасаясь от злых августовских мух. Услышав скрип половиц, проснулся, сел на кровати и уставился на Стерна мутными спросонья глазами. Стерн остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку.

– Ну, ты готов к великим свершениям? – спросил он.

Ватутин потянулся, растопырив локти в стороны.

– Готов. Как всегда.

– Тогда слушай. Мы уезжаем из города сегодня. Сейчас я на грузовике съезжу в одно место и заберу товар. Ты бери сумку с оружием и вторую сумку с вещами. Стволы сверху присыпь мелкой картошкой. Спускайся вниз по улице к магазину хозяйственных товаров. Там я тебя подберу через два часа. Но перед этим возьми тряпку, намочи ее мыльной водой и сотри наши пальцы с мест, где они могли остаться. Сортир, ванная, кухня… Везде пройдись тряпкой.

– Это еще зачем? Кто нас тут станет искать?

– Оставь все умные вопросы при себе. Просто делай, что я говорю. Затем иди к фургону «Газель», помой его снаружи и изнутри. Хорошо помой. Мы оставим его здесь, на бабкином участке.

– Оставим слепой бабке новую машину? – округлил глаза Ватутин. – Бабке? Машину?

– Совершенно верно. Оставим бабке машину. Пусть ездит на здоровье. Авось, все столбы посшибает. Все понял?

– Но ведь тачку продать можно…

Ватутин поднял взгляд на Стерна, и как-то расхотелось задавать новые вопросы. Стерн начинал злиться.

– Куда хоть уезжаем?

– В Пермь. Это часов семь-восемь езды. Живо, начинай.

* * *

К складу «Амфора», где хранилась взрывчатка, замаскированная мороженой рыбой, Стерн приехал в начале четвертого. Он оставил грузовик на стоянке возле ворот, прошел в вахту и по внутреннему телефону позвонил директору Альтовой. Трубку долго не снимали, наконец, Стерн, уже окончательно потерявший терпение, услышал высокий мужской голос.

– Рябов слушает.

Через минуту выяснилось, что Альтовой сегодня нет на месте, на делах остался ее заместитель Константин Иванович Рябов. Получив на вахте пропуск, Стерн прошел на территорию базы, дошагал до административного корпуса. Дальше, за зданием конторы, сколько хватало глаз, тянулись унылые склады. Кое-как отштукатуренные приземистые корпуса, с двускатными железными крышами, черными вентиляционными трубами, похожими на горелые бревна. В кабинете директора за письменным столом сидел щуплый мужчина в скромном сером костюмчике и кричащем безвкусном галстуке, желтом в черный горох. Рябов усадил Стерна на стул, потряс в руках сифон с газированной водой и предложил гостю стаканчик воды. Стерн не стал отказываться. Выпив газировки, теплой, отдающей железом, он перешел к делу. Объяснил Рябову, что договор на хранение окуня в брикетах истекает еще не скоро. Однако обстоятельства складываются так, что товар нужен уже сегодня. Нашелся оптовик, который берет всю партию. Стерн положил перед Рябовым накладные. Константин Иванович, низко наклонившись над столом, зашелестел бумажками.

– Действительно, окунь на складе, – сказал он. – Но тут одна заминка появилась. Неожиданная. Небольшое затруднение.

Стерн насторожился, заерзал на стуле. Он не любил заминок и затруднений и, кажется, не смог скрыть волнения. Расстегнул пиджак, забросил ногу на ногу, он приготовился выслушать Рябова.

– Окунь в брикетах хранился в дальней морозильной камере склада номер три…

– В каком смысле «хранился»? А сейчас где мой окунь?

– Да не волнуйтесь вы, чудак-человек, цела ваша рыба, – Рябов показал Стерну мелкие желтые зубы. – Цела. Куда она денется с охраняемой территории? У нас за последний год ни единого случая кражи нет. А тогда украли ящик масла весового. Сорок килограмм – как корова языком слизала. Но потом нашли. Воры масло у забора закопали, готовились ночью вынести, но не успели. Наши работники проявили бдительность… Газировочки не хотите?

– Слушайте, что вы мне голову морочите с вашей газировкой? С вашим маслом? Я хочу получить рыбы. Всего-навсего. Я заплатил за две с половиной недели, но требую с вас деньги назад. Мне нужен только мой окунь.

Рябов, выражая искренность и чистоту своих помыслов, прижал ладони к желтому в горох галстуку.

– Господи, дайте мне слово сказать, – взмолился он. – Две с половиной тонны вашей рыбы из морозильной камеры третьего склада перенесли в пятую камеру. Потому что прибыл большой груз свинины в тушах и полутушах, перетаскали мясо в третью камеру, но место не хватило. Вот рыбу и перенесли. Мясо и рыба не должны храниться в одном помещении.

– Перенесли, – Стерн вытер лоб платком. – Ну, что дальше?

– А Нина Ричардовна, наш директор, взяла отгул и уехала из города в Казань, у нее сестра болеет. Ключи от пятой камеры остались у директора. Дома или в сейфе они лежат – не знаю. Но только ключей у меня нет. А в морозильниках металлические двери, их хоть сутки ломай, не сломаешь. Сегодня вы можете забрать четыре тонны рыбы, а остальное… Ну, когда директор вернется. Через три-четыре дня.

– Черт бы вас побрал, – Стерн едва сдержался, чтобы не плюнуть в морду Рябова. – Она ключи забрала… На кой черт ей ключи? И зачем таскать рыбу с место на место? Лучше бы туши мясные таскали.

Чувствуя свою вину, робея перед напористым клиентом, Рябов развел руками.

– Договор у нас на две с половиной недели. Кто мог подумать, что вы захотите забрать груз сегодня.

– Ладно, возьму четыре тонны сейчас. Остальное позже. Но что б через четыре дня ключи нашлись.

Рябов встал из-за стола и вытянулся в струнку, как солдат перед генералом.

– Будет сделано, – отрапортовал он.

Стерн подумал, что все не так уж плохо. Сейчас коробки погрузят в «МАЗ», довезут груз до Перми. Ночью ехать лучше, дорога свободна, менты спят. А там, в Перми, дел навалится много, едва успеешь за четыре-то дня переделать. Нужно перебрать брикет за брикетом, освободить взрывчатку от морского окуня. Вырыть глубокие траншеи, чтобы сжечь в них духовитую рыбу, иначе запах пойдет на километры, по всей округе разнесется. Далее… Предстоит приобрести грузовик-цистерну, емкостью как минимум в пять тонн или больше. На нефтеперегонном заводе загрузить емкость соляркой. В день, когда будет проведена акция, цистерна с горючим должна загореться и взлететь на воздух в людном месте. На одной из оживленных улиц в нескольких километрах от плотины ГЭС. Большой взрыв и пожар отвлекут внимание всей городской милиции и службы спасения. Итак, на четвертый день Стерн вернется и заберет остаток груза. Если погода будет хорошей, ясной, с северным или северо-восточным ветром, акцию можно будет провести уже на следующий день.

– Хорошо, – приняв решение, Стерн хлопнул себя ладонью по коленке и заговорил спокойным голосом. – У меня «МАЗ» стоит за воротами. Хоть грузчики у вас есть? Ну, чтобы помочь…

– Сей момент. Все сделаем.

– Вы меня чуть до инфаркта не довели.

Рябов облегченно вздохнул, про себя он подумал, что не обделен редким дипломатическим талантом, и этот талант, кажется, не закопан в землю, не пропал понапрасну. Сегодня Рябов легко ушел от скандала, обо всем договорился полюбовно, без криков, трехэтажного мата и унижений.

* * *

Пригород Перми. 15 августа.

Грузовик продрался через беспросветно темноту, ночной дождь, раскисшие грунтовые дороги, намотав на колеса сотни километров. «МАЗ» остановился пред воротами, сваренными из кусков листового железа и запертыми на навесной замок. На воротах проржавевшая желтая табличка, на которой не без труда можно разобрать надпись, выполненную по трафарету: «Сельская передвижная механизированная колонна строительного треста…» Название и номер треста уже не читались. Стерн велел Ватутину оставаться на месте, сам вылез из кабины, через незапертую калитку в воротах прошел на территорию сельской ПМК. В рваных просветах между облаками показалась молодая белая луна. В ее свете можно разглядеть утопающий в грязи строительный двор. В те недавние времена, когда механизированная колона еще реально существовала, здесь помещался гараж на десяток машин, лесопилка, склад строительной продукции и множество других хозяйственных построек. Два года назад, механизированная колонна, лишившись всех выгодных подрядов, благополучно вылетела в трубу. Имущество ПМК, несколько грузовиков и лесопилку, распродали по дешевке, а гараж и склад разломали экскаватором и разобрали на кирпичи. Теперь от былого великолепия здесь остался лишь этот грязный двор, обнесенный бетонным забором, два строительных вагончика, снятые с колес, и сколоченная из негодных досок и горбыля будка сортира. В окнах одной из бытовок горел свет. Стерн подошел ближе, постарался заглянуть внутрь, но ничего не получилось, окна бытовки занавешены пестрой занавеской. За стеклом бормотал радиоприемник. Тогда Стерн поднялся на две ступеньки, постучал в дверь. Внутри вагончика что-то задвигалось, послышались тяжелые шаги, повернулся ключ в замке. Дверь распахнулась. С другой стороны порога стоял невысокий старик с аккуратной бородкой, пышные седые усы сделались рыжими от табака. На носу косо сидят очки, на плечи накинута брезентовая штормовка. Старик молча разглядывал ночного гостя.

– Моя фамилия Заславский, – сказал Стерн. – Фирма «Гарант» арендовала эту территорию сроком на один год. У меня есть генеральная доверенность. Печать, подпись и все такое. По доверенности я имею право заниматься тут хозяйственной деятельностью.

– Валяй, занимайся, – дал разрешение старик. – Как тебя величать?

– Юрий Анатольевич.

– А я Григоренко Семен Викторович, тут сторож, – отозвался старик. – Охраняю. Только не знаю что. Проходите сюда.

Стерн вытер ноги о резиновый коврик, прошел в бытовку, которая представляла собой прихожую, заваленную каким-то хламом, и довольно просторную чистую комнату. Кровать застелена свежим бельем, на стенах репродукции картин русских художников, вырезанные из старых номеров «Огонька». Круглый стол у окна, радиоприемник, электрический чайник. В дальнем углу холодильник, пожелтевший от времени с помятыми боками.

– Меня предупредил бывший начальник ПМК, что кто-то приедет из какой-то фирмы, – сказал дед, присаживаясь к столу. – Так что, можешь сразу располагаться на ночлег. В соседнем вагончике. А завтра поговорим.

Стерн, не привыкший откладывать дела в долгий ящик сел за стол, расспросил старика о житье-быте. Григоренко, последний раз общавшийся с живым человеком два дня назад, был раз разговору. Старик рассказал, что живет не в городе, а в деревне, в десяти километрах отсюда. Зарплату ему платит то ли разорившаяся ПМК, то ли бывший начальник колонны из своего кармана. Боится, как бы темной ночью не увезли железобетонные плиты забора, которые сейчас в большой цене. Директор не оставил надежды найти покупателя на эту территорию. А без забора какой дурак ее купит? Деньги тут не велики, копейки, можно сказать, и выдает их начальник не часто, от случая к случаю, но это лучше, чем ничего. На вопрос Стерна, давно ли Григоренко не был в отпуске, старик рассмеялся.

– Да у меня жизнь и так сплошной отпуск.

– Вот что, – сказал Стерн. – Завтра же я выдам тебе деньги. Ну, что-то вроде отпускных или стипендии. И отправлю тебя на пару недель отдохнуть. Как ты на это дело смотришь? Отпуск с полным содержанием?

– Были бы гроши, а отпуск… Да хрен бы с ним.

Стерн взял у Григороенко ключи и пошел отпирать ворота.

* * *

Варшава, район Урсунов. 15 августа.

Четверо суток Колчин и Буряк, сменяя друг друга, вели наружное наблюдение за благотворительным фондом «Приют милосердия». Здание гуманитарной миссии, пожалуй, единственное место в Варшаве, где Людович, впопыхах бежавший из своей квартиры, мог чувствовать себя относительно спокойно. За это время человек, отдаленно напоминающий Евгения Дмитриевича, из «Приюта» на улицу выходил. Ночами свет в окнах фонда не зажигали. Людович же привык засиживаться за бумагами далеко заполночь. Но что с того? Возможно, его комната находится в одном из подвальных помещений. А на улицу Людович не выглядывает из соображений безопасности. Жизнь гуманитарного фонда протекала буднично и тускло. В десять утра женщина средних лет открывала двери, заходила в помещение и отключала сигнализацию. Затем снова появлялась на крыльце и протирала тряпкой входную дверь, медную табличку в золоченой рамке и вытравленный кислотой рисунок: человеческое сердце на фоне раскрытой книги. В десять часов заступали на вахту два охранника, одетые в гражданские костюмы, они торчали в «Приюте» до конца рабочего дня. Где-то к полудню приезжал управляющий Ежи Цыбульский. Он ставил свою подержанную «Тойоту» двумя колесами на тротуар, неторопливо поднимался на крыльцо, открывал двустворчатую дубовую дверь, исчезал, чтобы не появиться на улице до семи вечера. В течение дня «Приют» посещали десятка полтора – два плохо одетых мужчин и женщин кавказского типа. Видимо, эти люди рассчитывали выпросить в фонде немного денег. Просителей в «Приюте» долго не задерживали. Мрачные и задумчивые, кавказцы выходили на воздух, спускались с высокого крыльца и терялись среди пешеходов. Судя по лицам посетителей, получить в «Приюте» самую скромную, даже мизерную материальную помощь, – дело не то чтобы трудное, но заведомо безнадежное. Только время зря потеряешь, да еще унижений хлебнешь. К исходу первого дня стало ясно, что наружное наблюдение за «Приютом» можно вести долго, неделю, другую, даже месяц, и не добиться ровно никакого результата. Выяснить, находится ли Людович внутри «Приюта» или он прячется в другом месте, не удастся, если не форсировать события. Вечером через посольского связника Буряк получил приказ войти в контакт с Цыбульским, прощупать его и, если это возможно, начать вербовочные мероприятия.

* * *

Ровно в полдень, как только Цыбульский появился на рабочем месте, в здание вошел Буряк. Высокий, плотной комплекции мужчина лет пятидесяти с седыми вьющимися волосами производил на окружающих впечатление человека, оседлавшего удачу, кое-чего добившегося в жизни. На плече Буряка висела сумка с фотокамерами и съемными объективами. Буряк заявил охраннику, дежурящему внизу, что у него к пану Цыбульскому есть разговор личного свойства и легко добился разрешения пройти в кабинет управляющего. Представившись своим немецким именем, Гюнтер Шредер, Буряк присел за стол для посетителей и подробно объяснил цель своего визита. Шредер – владелец частной студии, независимый фотограф, который выполняет заказы иллюстрированных глянцевых журналов. Буряк положил на стол визитную карточку. В настоящее время он сотрудничает со «Штерном», который заказал фотографу серию снимков о благотворительных фондах, действующих в станах восточной Европы, которые оказывают помощь независимым странам Кавказа и Чечне. К сожалению, список адресов подобных гуманитарных миссий год от года делается все короче. Цыбульский сидел за старинным письменным столом с резными ножками и столешницей, слушал ту ахинею, которую нес Буряк. Глаза управляющего были тусклы и безжизненны, он откровенно скучал, с трудом сдерживая зевоту. Цыбульский хотел дослушать собеседника и ответить вежливым, но твердым отказом: фотосъемка внутри здания запрещена уставом фонда. Шредер продолжал говорить. Он хотел бы не просто сделать серию фотографий в помещении «Приюта», но и внести в кассу, точнее передать в руки Цыбульского, некую денежную сумму, которой управляющий вправе распорядиться по своему усмотрению. Хотя лично он, Шредер, уверен, что деньги будут потрачены на благородные дела, на помощь сирым и нищим детям Кавказа. «О какой сумме идет речь?» – зашевелился в кресле управляющий. При упоминании о деньгах его лицо приобрело осмысленное человеческое выражение, на скулах заиграла краска, а в глазах блеснул алчный огонек. «Ну, скажем, тысяча долларов – это не слишком скромный взнос, наличными?» – задал свой вопрос Шредер. Цыбульский, рассчитывавший на пару сотен, приятно удивился этой щедрости, но вида не показал. Встал из-за стола, попросил на раздумье один день. Шредер ушел, а управляющий, не откладывая дело в долгий ящик, схватил телефонную трубку и принялся наводить справки о посетителе. Удалось выяснить, что частное фото агентство, как указано на визитке, действительно существует, находится в Гамбурге, а его хозяин Гюнтер Шредер время от времени работает на различные европейские журналы, в основном легкомысленные издания для мужчин. Но несколько раз выполнял задания более или менее солидных журналов, например, «Штерна». Эта информация Цыбульского удовлетворила. Значит, Шредер тот самый человек, за которого себя выдает. Когда на следующий Буряк позвонил управляющему, тот пригласил фотокорреспондента зайти в любое удобное время.

* * *

Буряк появился в здании «Приюта» в два тридцать дня, в то время, когда Цыбульский как раз закончил обед и раздумывал, выпить ли ему пару пива прямо сейчас или отложить это дело до вечера. Когда охранник позвонил хозяину снизу и сказал, что явился тот самый вчерашний посетитель. Пан Цыбульский спустился вниз по широкой, застеленной ковровой дорожкой лестнице, чтобы лично встретить гостя и засвидетельствовать ему свое уважение. Беседу, как и вчера, начали в просторном, но темном кабинете управляющего на втором этаже. Ежи Цыбульский, строгий и торжественный в своем черном костюме и темно серой рубашке, напоминал скорбного священнослужителя, только что вернувшегося с похорон. Он говорил тихо, старался не смотреть в глаза собеседника. Бледное лицо, запавшие щеки, очки в металлической оправе создавали образ аскетичного, умеренного в желаниях человека, посвятившего свои скромные таланты служению Господу Богу и общечеловеческим ценностям. На самом деле, Цыбульский давно не заглядывал в Библию, никогда не забивал голову церковными догмами, а к общечеловеческим ценностям был, мягко говоря, равнодушен. – Мы рады любому пожертвованию, – говорил Цыбульский, расхаживая вдоль длинного стола, за которым сидел Буряк. – Тысяча долларов для нас – немалые деньги. Хотя ведущий немецкий журнал, который читает вся Европа, мог быть немного щедрее. Это так, между нами говоря.

– «Штерн» – это коммерческое предприятие, которое не часто занимается благотворительностью, – ответил Буряк. – Кавказским беженцам должны помогать…

Цыбульский поспешил закончить фразу за Буряка.

– Все благородные люди. И, конечно же, солидные европейские издания. Как вы заметили, я не выходец с Кавказа, а поляк, имеющий русские корни. Моя бабка эмигрировала из России в Европу еще году… Дай бог памяти… Впрочем, не важно. Главное, что нужды и чаяния горских народов не оставляют меня равнодушным. Я получаю здесь скромную зарплату, но моя жизнь наполнена смыслом. Я словно искупаю вину великодержавной России, которая обрушилась огнем и мечом на свободолюбивых горцев. Понимаете?

– О, да. Разумеется. Не знаю, как это правильно сказать по-польски. Большой русский медведь и маленький кусачий чеченский шакал. То есть волк… Слишком неравный поединок. Правильно, волк?

– Волк, не шакал, – подтвердил Цыбульский.

Буряк прекрасно понимал, куда клонит Цыбульский. Управляющий внаглую набивал цену за бесполезные фотографии, которые на самом, деле не стоят и десяти центов, а тут тысячи баксов мало.

– Тем не менее – благотворительность не наш профиль, – не сдался Буряк, который не хотел тратить казенные деньги на какого-то зализанного прощелыгу. – Если вас не устраивают мои условия… Что ж, мне придется поискать другие адреса.

Буряк поднялся со стула.

– Устраивают, – спохватился, умерил аппетит Цыбульский. – Вы можете начать съемку в любое время. Хоть сейчас.

Буряк улыбнулся, вытащил бумажник и отсчитал десять сотен. Цыбульский спрятал деньги в сейф и повел фотографа на экскурсию по зданию фонда. Начали со второго этажа. Наверху помещалась несколько комнат. На дверях таблички «Бухгалтерия», «Прием жалоб и заявлений», «Взаимные расчеты». Цыбульский объяснил гостю, что еще четыре года назад штат работников фонда достигал двадцати семи человек. Но теперь «Приют» влачит жалкое существование, число штатных сотрудников сократили до четырех человек. В одной из верхних комнат устроили что-то вроде музея. На одну стену повесили зеленое чеченское знамя, две другие стены занимали самодельные стенды с фотографиями, которые, по мысли самих создателей экспозиции, должны свидетельствовать о реальных злодеяниях, совершенных русскими войсками в Чечне. На фотографиях изуродованные трупы людей, лежащие в окопах, в квартирах, в чистом поле… Национальность погибших, время и место съемки, а также имена фотографов почему-то указаны не были.

– Впечатляет? – спросил Цыбульский.

Буряк пожал плечами.

– Впечатляет. Но выглядит сомнительно.

На первом этаже разместилась большая комната, заставленная стульями и креслами, напоминавшая вокзальный зал ожидания, кухня и несколько подсобных помещения.

* * *

Закончив осмотр первого этажа, спустились в подвал. Цыбульский показал гостю кинозал с простыней вместо экрана. И, наконец, провел Буряка в самое большое помещение, где с пола до потолка были навалены фанерные ящики и картонные коробки с поношенными вещами, негодными лекарствами и консервами с просроченным сроком годности. В подвале витал запах плесени и тлена.

– В следующем месяце мы отправляем на Кавказ, в Ингушетию и Чечню, большой конвой с гуманитарной помощью, – похвастался Цыбульский, решив, что его утверждение никто проверять не станет. В следующем месяце он планировал, наконец, сторговаться с муниципальным предприятием по вывозу мусора и отправить все это добро, захламлявшее подвал, на городскую свалку. – Скоро осень. А здесь все самое необходимое, в чем нуждаются обездоленные люди. Одеяла, медикаменты, постельное белье. Наконец, еда. Макароны, мука, ну, и… И все такое прочее.

Буряк повел носом, поморщился, но спорить не стал. Он открыл сумку с фото аппаратурой, не сделал пару снимков. Цыбульский продолжал бессовестно врать, а на душе было неспокойно. Репортаж с фотографиями, опубликованный в «Штерне», не понравится реальным хозяевам «Приюта милосердия». Эти люди привыкли находиться в тени, ненавидели рекламу и шум в средствах массовой информации. Распорядителю фонда надлежало отказать фотокорреспонденту в его просьбе еще вчера. Но это значит, что сам Цыбульский остался бы без доброго приработка, лишится тех денег, весьма значительных, которые он взял легко. Управляющий хмурил лоб и решал для себя сложную проблему: как перейти реку, не замочив при этом ноги.

– Наши сердца распахнуты навстречу добродетели, – говорил Цыбульский. – Однако есть один момент…

– Какой же? – спросил Буряк.

– Добрые дела не любят шума, они делаются в тишине. Понимаете?

– Не совсем, – ответил Буряк. – Иначе наши добрые благородные начинания превращаются в некое подобие рекламы, в самовосхваление. А такие вещи дурно пахнут. Я, знаете ли, человек щепетильный.

– Если можно, конкретнее. Без этих иносказаний.

– Одна просьба. Я бы не хотел, чтобы в журнальной статье было упомянуто мое имя. Если кто-то будет спрашивать вас, каким образом удалось сделать снимки помещений фонда, не ссылайтесь на меня.

– Но меня видели здесь охранники и ваша экономка.

– Этих людей я сам нанимал на работу. Они будут молчать.

– Понимаю, – кивнул Буряк. – Можете не беспокоиться.

Он уже закончил свои наблюдения и пришел к выводу, что управляющий показал далеко не все помещения, и вообще Цыбульский человек весьма осведомленный, но скрытный и лживый по природе. В «Приюте» с его многочисленными комнатами и коморками можно запросто спрятать полсотни человек. Возможно, что Людович находится где-то рядом. Возможно, его уже нет в живых, а останки Евгения Дмитриевича покоятся под бетонным полом где-нибудь в бойлерной или в дальней кладовке.

– Я вижу, ваши дела идут не блестяще, – сказал Буряк. – Но я, кажется, знаю, как вам помочь. Нас здесь никто не услышит? Прекрасно. Я знаком с людьми, очень обеспеченными немцами, которые интересуются деятельностью вашего фонда. Не этой вот ерундой.

Буряк показал пальцем на ящики с полусгнившими тряпками.

– А теми людьми, которые бывают здесь и обсуждают очень важные вещи. Строят планы, общаются… Полезна будет любая информация.

– Какая, например? – управляющий заговорил хриплым шепотом.

– Например, информация о Зурабе, который здесь частенько бывает.

Услышав имя, Цыбульский вздрогнул, будто его протянули плеткой по мягкому месту. Он долго морщил лоб, собираясь с ответом, но за пару минут так и не произнес ни слова.

– Такие сведения стоят немалых денег, – продолжил Буряк. – Но мои немецкие друзья – люди весьма щедрые. Они зададут вам вопросы, которые их интересуют, а вы дадите правдивые искренние ответы. Всего-навсего. Если вы примите правильное решение, то сможете наслаждаться жизнью, а не дышать мышиным пометом в сыром подвале. Вы можете обеспечить себе достойную старость. Скажем, купить небольшой домик в Испании. Вы там бывали?

– Не доводилось, – промямлил Цыбульский.

– А я бывал. На побережье есть очень живописные места. И спокойные. Сами все увидите. Вашим недругам не удастся вас достать. Ведь у пана Цыбульского будет новое имя, новые документы и, разумеется, деньги.

Управляющий стоял ни живой, ни мертвый. Он прикусил губу, уставился в дальний темный угол, словно что решал для себя жизненно важную задачу и никак не мог ее осилить. Буряк не дал Цыбульскому опомниться. Сунул ему в ладонь бумажку с записанным на ней номером телефона. Сказал, что будет ждать звонка пана в течение двадцати двух часов: с сегодняшнего вечера до завтрашнего обеда. Если Цыбульский решит обсудить предложение, он позвонит. Завтра в восемь вечера они встретятся в ресторане гостиницы «Виктория – Интерконтиненталь» на Крулевской улице. В гостинице забронировали номер, где они после ужина обсудят все детали будущей сделки.

– Вам нечего опасаться, – на прощание Буряк потормошил Цыбульского за плечо. – Мои друзья не только богатые, но и влиятельные люди. Если вы согласитесь на откровенный разговор, получите гарантии безопасности.

– Да, да, – Цыбульский кивнул головой и зажал в потном кулаке бумажку с телефоном. – Гарантии…

Буряк повернулся, темным коридором дошагал до лестницы, поднялся наверх и вышел на улицу.

Глава шестая

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 16 августа.

Первую половину дня генерал Антипов делал вид, что копается в бумагах, но на самом деле ждал хороших известий из Чебоксар. И не просто хороших известий. Антипов был уверен, интуитивно чувствовал, что именно сегодня состоится арест Стерна. В худшем случае, если Стерн окажет вооруженное сопротивление, его просто прихлопнут. Но интуиция подводила Антипова. После полудня позвонил полковник ФСБ Иван Павлович Шевцов, координатор операции. По первым же словам полковника, по интонациям голоса, Антипов понял, что поиски Стерна затягиваются.

– Пока ничего нового, – сказал Шевцов. – Старший офицер группы Чекалин свяжется со мной в два часа дня.

– Хорошо, – ответил Антипов, хотя ничего хорошего от Шевцова не услышал. – Держи меня в курсе, Иван Палыч.

– Разумеется. Если что, позвоню.

Антипов опустил трубку, пересчитал оставшиеся в пачке сигареты. Он подумал, что высмолил с утра уже пятнадцать штук. Это много. Он прикурил и стал неторопливо восстанавливать в памяти события последних дней и часов. Задержание во Внуковском аэропорту некоего Виталия Афанасьева переломило весь ход операции «Людоед». Этот подарок судьбы буквально с неба свалился. Антипов дважды выезжал в Лефортовский следственный изолятор, чтобы лично проводить допрос задержанного. Афанасьев попал в поле зрение РУБОПа, когда несколько дней назад был похищен его компаньон по бизнесу Николай Трещалов. Два телохранителя Трещалова убиты возле подъезда жилого дома. Афанасьев сам навлек на себя подозрения милиции, он вел себя странно. Старался уйти от наружного наблюдения, заметно нервничал, пользовался мобильными телефонами, зарегистрированными на третьих лиц. Короче говоря, к этому типу не мешало присмотреться повнимательнее. Оперативники установили за Афанасьевым скрытное наблюдение, накинули прослушку на его телефоны. Однако Афанасьев, ловкий и скользкий, как змея, сумел уйти от милицейской опеки. Оторвавшись от опекунов, приехал в аэропорт, вылетел первым рейсом в Чебоксары. Впрочем, о том, что Афанасьев находится вне пределов столицы, узнали задним числом, когда вечером в разговоре с женой подозреваемый проболтался, сказал, что находится в Чебоксарах. К тому времени был собран вагон улик, правда, косвенных, подтверждающих причастность Афанасьев к похищению своего компаньона. В РУБОПе пришли к выводу, что подозреваемый хотел прибрать к рукам совместный бизнес, который вел с Трещаловым. Внезапное исчезновение Афанасьева, ночной телефонный разговор с женой, лишь укрепили милиционеров в их подозрениях. Но, главное, тело Трещалова обнаружили в тридцати трех километрах от Чебоксар как раз в тот момент, когда Афанасьев утром следующего дня покупал билеты до Москвы. Некая Сальникова, сиделка профилактория для слепых и слабовидящих «Родник», ранним утром шла пешком на работу. Женщина вылезла из автобуса на развилке дорог, свернула с асфальтового шоссе на грунтовку и прошагала километр, когда заметила на обочине мужской грязный ботинок. Сальникова остановилась, подняла ботинок: сорок третий размер, точно как у мужа. Женщина заглянула в придорожную канаву, не валяется ли там второй башмак. Будет пара. И увидела ногу, торчащую из воды. Труп Трещалова наспех замаскировали сломанными ветками и травой. Сальникова побежала в профилакторий вызывать милицию. Выехавшая на место бригада следователей опознала в убитом Трещалова, фотографии и ориентировки на него были разосланы по всем городам и весям. Афанасьева же задержала в столичном аэропорту, отвезли на Шаболовку. Следователям оставалось не так уж много работы: предъявить задержанному обвинительное заключение, перевезти его из КПЗ в тюрьму, где Афанасьев будет дожидаться суда. А суд, надо думать, вкатит ему не меньше пятнадцати лет лагерей за преднамеренное тройное убийство при отягчающих обстоятельствах. И Афанасьеву уже не отвертеться, не уйти от ответственности. Однако сам бог, кажется, хранил этого типа. В его кармане обнаружили записку, запечатанную в пластиковый пакетик, и написанную не чернилами, а кровью. В тексте упоминался Стерн, объявленный по линии ФСБ в федеральный розыск. Антипов, примчавшись в Лефортовский СИЗО на первый допрос Афанасьева, долго не мог поверить в столь щедрый подарок судьбы. В записке, составленной Трещаловым за несколько часов до смерти, содержалась информация совершенно уникальная, даже бесценная. Первое: дается две цифры номера того фургона «Газель», на котором разъезжает Стерн. Второе: есть приметы частного дома, где Стерн проживает в настоящее время. Один этаж, мансарда, приметная желтая крыша. И еще скворечник на углу забора. Третье: у Стерна появился сообщник, молодой подручный по имени Всеволод, который буквально на днях был освобожден из мест заключения. Как выяснилось в ходе допроса, сам Афанасьев о существовании какого-то Стерна впервые узнал из записки, и по этому вопросу ничего пояснить не может. Афанасьев лишь подробно рассказал о том, как произошло жестокое и хладнокровное убийство Трещалова дождливой ночью на темной дороге. «Ваше мнение, зачем нужны похитителям и убийцам те пятьдесят тысяч долларов, что вы им передали?» – спросил Антипов. «Видимо, у них большие расходы», – просто ответил Афанасьев. «Почему вы сразу, как только получили дискету с инструкциями похитителей, не обратились в милицию? – спросил генерал. – Тогда бы у нас был шанс взять преступников». «Я хотел спасти жизнь друга», – ответил Афанасьев. «Он хотел друга спасти, – проворчал Антипов. – Скажите пожалуйста. Не хрена тут из себя благородную девицу разыгрывать. Ты даже представить себе не можешь, какие беды они натворят на твои паршивые деньги».

* * *

Тем же вечером в Чебоксары из Москвы отбыла группа опытных оперативников ФСБ, приступивших к поискам Стерна уже следующим утром. Антипов был готов отправить шифровку в Варшаву. Кажется, теперь дальнейшие поиски Людовича не имеют смысла. Велики шансы взять Стерна в Чебоксарах. Значит, операцию «Людоед» нужно свертывать, Колчина отзывать в Москву. А Буряк пусть отправляется обратно в Гамбург.

Но в Чебоксарах не все складывалось гладко. Действительно, одноэтажных домов с желтыми крышами в городе по пальцам считать. Однако ни в одном из этих домов ни Стерн, ни его помощник останавливались. На вторые сутки подключили оперов из местного управления ФСБ. Разбившись на группы, город, особенно дома частного сектора, прочесали мелким гребнем. На сей раз проверяли дома с черепичными крышами, с синтетической кровлей, чей цвет хотя бы отдаленно напоминал желтый. И снова никакого результата. О ходе поисков каждые два часа информировали полковника Шевцова, тот в свою очередь связывался с Антиповым. «А, может, и нет никакого дома с желтой крышей?» – сказал Антипов во время очередного разговора. «Это как же нет? – удивился Шевцов. – В записке ясно сказано: желтая крыша». «Я вот что подумал, – Антипов почесал за ухом. – Это только предположение, но проверить его нужно. Покойного Трещалова держали на игле, у него в башке – туман. Ну, привезли его к тому дому под вечер, как раз солнце садилось. Крыша вовсе не желтая, а из оцинкованного листа. Она отражала свет заходящего солнца. Вот и показалось Трещалову, что крыша желтая. Искать надо фургон коричневого цвета и скворечник на углу забора. Логично?» «Пожалуй», – согласился Шевцов. Полковник связался со старшим офицером и дал поисковым группам новую установку. Уже к вечеру нашли дом старухи Клюевой. На участке за воротами стоял фургон «Газель». Оперативники вызвали подкрепление, блокировали улицу. Группа захвата из двадцати человек, в черных масках, в бронежилетах, вооруженных автоматами, скрытно проникла на участок. Но Стерна уже и след простыл. Старуха Клюева полчаса отходила от испуга. А когда очухалась, сообщила операм, что постоялец на днях куда-то ушел и больше не появлялся. Клюевой показали фоторобот Стерна, но бабка видела так плохо, что не смогла определенно ответить, этот ли человек у нее останавливался. «Скорее всего, он вернется, – сказал Клюева. – Ведь не бросит же здесь машину». Кроме того, Стерн заплатил хозяйке за две недели вперед, а не прожил и нескольких дней. «Вернется, родимый, – все повторяла старуха. – Куда ему деваться от машины-то?» В доме Клюевой устроили засаду, надежа на появление объекта еще остается.

Внимание сосредоточили на приятеле Стерна, бывшем заключенным по имени Всеволод. За последний месяц из местных лагерей освободили пять зэков с таким именем. Из той пятерки – только один молодой человек. Это Ватутин Всеволод Сергеевич, рецидивист, совершивший уже третью ходку. Прописан в подмосковной Малаховке. Как удалось выяснить в местном отделении милиции, на днях в подвале малаховского дома нашли труп Ватутина старшего. Тело пролежало на бетонном полу неделю или около того, но смерть, по заключению экспертов, не насильственная. Видимо, отец молодого Ватутина, пивший запоями, сдуру похмелился какой-то гадостью, кажется, антифризом. Погиб, случайно провалившись в открытый люк погреба. Ватутина младшего никто не ждет в родной Малаховке, ни отец, ни жена, ни любовница, он подписался помогать Стерну, потому что во всем мире у этого парня не было близкого человека. А Стерн использует молодого помощника втемную. Подойдет время, избавится от него. Замочит и похоронит. Однако этот Ватутин, проходивший по мелким незначительным статьям, личность, как ни крути, опасная. В юности призер районных и областных спартакиад по стендовой стрельбе. Сотрудники ФСБ легко отыскали заслуженного мастера спорта Федора Балашова, бывшего тренера Ватутина, а ныне пенсионера огородника. «Мальчик стреляет, как бог, – сказал Балашов. – Если бы не тот первый срок, который Ватутин получил за хулиганку, из него бы вышел толк. Он мог стать чемпионом России, мог далеко пойти… Суд должен был гуманно отнестись к молодому человеку, а ему повесили три года реального срока, жизнь сломали. За то, что парень разломал морду какому-то подонку. И поделом… А у его отца не было денег на приличного адвоката. Эх, стыдно все это вспоминать». Пару раз с Антиповым по телефону связывался заместитель начальника Лефортовского СИЗО, говорил, что адвокаты Афанасьева наседают, торчат у ворот изолятора, телефон оборвали. Требуют свидания с задержанным. «Да пошел он к чертям собачим, ваш Афанасьев, с его поганым бизнесом и темными делами, – крикнул в трубку Антипов. – И с его адвокатами. Сказано вам: пусть сидит. Если надо, предъявим ему обвинение в установленный законом десятидневный срок. Какое обвинение? Найдем какое. Если дойдут до Афанасьева руки, разберемся. А пока не до него». Полковник Шевцов позвонил Антипову в два часа и вновь огорчил генерала. Оперативники в Перми проверили вокзал, местные притоны, злачные заведения, опросили сотни людей: никакого результата. Стерн как в воду канул. В доме старухи Клюевой тоже не появился. Видимо, снял другое жилье или попросту слинял из города.

– Он в городе, – сказал Антипов. – Он там. Иначе зачем, по-твоему, Стерн приехал в Чебоксары, снял дом? Чтобы сразу же смотать удочки? Глупо.

– Мои парни делают все, что могут, – ответил Шевцов. – Если Стерн действительно в городе, его возьмут сегодня или завтра. Чебоксары это не Москва. Там трудно лечь на дно и надолго затаиться.

Закончив разговор, Антипов прикурил очередную сигарету из новой пачки, встал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету. Если бы Трещалов в своей записке не написал, что цвет крыши – желтый, Стерн уже коротал время в тюремной камере. Эта проклятая желтая крыша спутала все карты, сбила со следа. Хорошо хоть Антипов не поторопился отозвать Колчина и Буряка. Видимо, та единственная ниточка, что ведет к Стерну, все-таки проходит через Варшаву.

Телефон спецсвязи снова ожил. Антипов вернулся к столу, снял трубку. На проводе Шевцов, разговор с которым они закончили десять минут назад. Еще не подошло время для новой беседы. Значит… Голос полковника сделался выше на одну ноту, выдавал то ли волнение, то ли радость.

– У меня есть новости, – сказал Шевцов. – Черт побери…

– Ну, что случилось? Взяли его?

– Не взяли, но известия потрясающие.

– Давай, Палыч, не тяни кота за одно место, – попросил Антипов.

– Нет, я должен лично. Через полчаса буду у вас. Машину уже вызвал.

– Ладно, приезжай, – Антипов бросил трубку. Шевцов, естественно, не прослушки боялся. Разговор вели по закрытой, полностью защищенной линии. Но существуют такие новости, которые не хочется сообщать по телефону. Надо посмотреть в глаза собеседника, увидеть, какой эффект произвело твое сообщение.

* * *

Чебоксары. 16 августа.

Нина Ричардовна Альтова, директор «Амфоры», не использовала два отгульных дня и появилась на службе раньше срока. Неприятности начались, как только она переступила порог кабинета и натянула рабочий халат. Заместитель Рябов, сдававший дела, сообщил, что два дня назад, под вечер в третьем складе сгорел распределительный электрощит. Складской мастер в отпуске, вчера вызывали аварийную бригаду из городской электросети. Мастера посмотрели на сгоревшее оборудование и уехали, сказав, что вернуться только через три дня. Сейчас, дескать, у них нет какого-то силового кабеля. Почти двое суток весь третий склад лишен электричества, а значит, и холода. Погода жаркая. Через вентиляционные короба теплый воздух с улицы поступает внутрь складских помещений. И быть бы беде. Но поворотливому и сообразительному Рябову удалось выйти из трудного положения. Свиные туши и полутуши, хранившиеся на третьем складе, раскидали по пятому и второму складу, нашли свободные площади. Когда электрощит починят, можно сделать рокировку, перенести мясо на прежнее место.

– А что же вы раньше вернулись? – Рябов решил свернуть со скользкой производственной темы на личные вопросы. – Сестра поправляется?

– Вашими молитвами, – сухо ответила Альтова. Нина Ричардовна неожиданно вспомнила приятного мужчину, который подарил ей французские духи, названные в ее честь. И заволновалась.

– А как мороженный окунь? – спросила она. – На третьем складе шесть с половиной тонн окуня в брикетах.

– Как раз два дня назад, перед тем, как электрощит накрылся, приезжал тот мужчина, как бишь его… Ну, владелец рыбы. Раньше срока он вывез четыре тонны. А остальное обещал забрать через пару дней. Он бы сразу все забрал, но ключи от пятой камеры у вас остались…

– Что ты хочешь сказать? – не поняла Альтова.

– Ну, что две с половиной тонны окуня как лежали, так и лежат в пятой камере… Потому что ключи от нее не нашли.

– Как это не нашли ключи? – сверкнула глазами Альтова. Рябов попятился, он недолюбливал свою начальницу за властный крутой нрав, за то, что директор не лезла за словом в карман, могла обложить по полной программе. Рябов побаивался Альтову, не сознаваясь в этих страхах даже самому себе. – Я же тебе перед отъездом пять раз повторила, что ключи вот здесь, – Альтова постучала тяжелым кулаком по столешнице. Жалобно звякнул чернильный прибор. – Во втором ящике сверху ключи.

– Виноват, запамятовал, – Рябов почувствовал, что желтый в горох галстук сильно давит шею, и ослабил узел. – Столько дел, что всего не упомнишь.

– Если у тебя память, как у бабы, заведи книжку и пиши все на бумаге. Черт бы тебя… Ведь окунь потек за два-то дня.

– Ничего, Нина Ричардовна, – задергался Рябов. – Мы сейчас рыбу перетащим на пятый склад. Там она снова проморозится. Клиент, когда приедет получать товар, даже не заметит, что окуня размораживали.

– Не заметит, – передразнила Альтова. – Что он, дурак что ли? Как ты?

Альтова, порывшись в ящике стола, достала ключи и побежала к сладу. За ней семенил Рябов, его желтый галстук развевался, трепетал на ветру, как спортивный вымпел. В помещении пахло чем-то страшно несъедобным, здесь было чуть прохладнее, чем на улице. Альтова решительным шагом прошла в дальний конец склада, отперла замок морозильной камеры, потянула на себя тяжелую дверь. В нос ударил запах несвежей рыбы. Альтова выругалась последними словами. Груда брикетов, сложенных один на один в углу морозильника, заметно осела. По бетонному полу растеклись мутные лужицы. Рябов из-за спины начальника глянул на рыбу и, чтобы снова не влетело, со всех ног побежал за грузчиками. Уже через пять минут он вернулся в компании двух работяг, молодого парня и пожилого дядьки. Грузчики катили перед собой тележки, на которых должны были перевозить груз со склада на склад. Молодой парень, на ходу поздоровавшись с Альтовой, закатил свою телегу в камеру. – Ну и вонища, – сказал грузчик.

– Алеша, поменьше болтай, – отозвалась Альтова. – Тебе не за длинный язык деньги платят.

Парень натянул рукавицы, застегнул пуговицы спецовки. Поднял руки кверху, ухватил крайнюю коробку, наклонился, поставил ее на телегу. Тут же схватил вторую коробку, держа ее за низ, чтобы не рассыпалась. Пожилой грузчик встал с другого края. Он работал без рукавиц. Подхватив верхний брикет, опустил его вниз на телегу, и тяжело закряхтел. Упаковочный картон пропитался водой, сделался скользким.

– Матвеич, шевелись побыстрее, – поторопил Рябов пожилого грузчика. – А то все коробки сейчас развалятся.

– Не развалятся, – пробурчал Матвеич. – Еще крепкие. И хуже бывало.

Алеша успел поставить на свою телегу шесть упаковок, когда Матвеич потянул сверху третью. Брикеты были тяжелыми, от натуги лицо грузчика налилось краской. Он стал опускать брикет вниз, но тут мокрый картон просто расползся на куски. Матвеич попробовал перехватить коробку снизу, удержать ее в руках, но не хватило доли секунды. Коробка выскользнула из рук, полетела вниз, ударилась о бетонный пол. По сторонам разлетелись красноватые морские окуни. Из брикета вывалился какая-то темная коробка, обернутая полиэтиленовой пленкой. От удара пленка лопнула. Рассыпались какие-то продолговатые кубики цвета кофе с молоком. Матвеич застонал от досады.

– Надо было вдвоем браться, – прокричал Рябов. – Олухи.

– Вот ты бы и помог, – ответил Матвеич. – А то стоишь, как…

– Что это? – спросила Альтова, чувствуя сердцем недоброе.

Она показала пальцем на предметы, рассыпавшиеся по полу. Алеша сел на корточки, взял с пола мокрый кубик, повертел его в руке. Прочитал надпись на плоской стороне. – Тротил. Двести грамм.

– Какой тротил? – переспросила Альтова.

– Взрывчатка, – сказал Алеша. Год назад он отслужил в армии, где научился отличать тротиловую шашку от куска хозяйственного мыла. – Настоящая взрывчатка. Чтобы разнести весь этот склад за глаза хватит двух таких штучек.

– Господи, – прошептала директор. – Спаси…

Альтова побледнела и выронила из руки связку ключей.

– А-а-а-а, – вдруг заголосил Рябов. – Я сейчас… Я людей позову… Люди…

Он, продолжая орать, он сорвался с места и бросился к распахнутым настежь воротам склада. Альтова плюнула сквозь зубы на пол. Матвеич, опустив руки, стоял неподвижно, как солдат в карауле. Только нижняя челюсть дрожала.

* * *

Через час в «Амфору» съехались три десятка следователей, оперативников и экспертов. Следом прибыла специальная машина, бригада взрывотехников из местного управления ФСБ. Коробки с окунем погрузили в машину и увезли в неизвестном направлении. Третий склад опечатали, в его помещении начали работу эксперты-криминалисты. Все кабинеты административного корпуса заняли офицеры ФСБ, проводившие допросы свидетелей, то есть всего персонала «Амфоры», начиная директором, заканчивая последней техничкой.

Допрос Альтовой вел пятидесятилетний подполковник Виктор Васильевич Чекалин, возглавляющий московскую бригаду ФСБ. Накануне Чекалин и его оперативники обнаружили фургон «Газель», принадлежавший Стерну. Сейчас пять московских оперов, вооруженных до зубов, сидели в засаде на участке старухи Клюевой и ждали гостей. И вот новая удача: коробки с окунем, маскировавшие взрывчатку. Значит, Стерн где-то рядом, он совсем близко.

Альтова долго рассматривала фоторобот Стерна. И, наконец, заявила, что изображение на бумаге весьма отдаленно напоминает Заславского, оставлявшего на складе ту злосчастную рыбу. У Заславского подбородок нормальный, а на фотороботе вместо подбородка – мысок стоптанного башмака. И глаза у него другие, выразительные. И лоб чуть ниже…

– Но все-таки это он? – спросил Чекалин. – Посмотрите повнимательнее.

– Он, – кивнула Альтова. Чекалин задал несколько вопросов, занес ответы в протокол. – Этот Заславский с виду такой приличный мужчина, – слово «мужчина» Альтова произнесла с придыханием. – Обходительный, вежливый. Он совсем не похож на преступника. Возможно, он и сам не знал, что в коробках.

– Возможно, – усмехнулся Чекалин. – Кстати, когда принимаете груз, нужно проявлять бдительность. Мало ли что вам сдадут на ответственное хранение.

– Мы просто храним товар и имеем с этого прибыль, – удивилась Альтова. – Какая тут может быть бдительность?

– Ну, например, не вредно посмотреть на маркировку коробок. Там большими буквами написано, что груз отправлен из Бердянска. Рыболовецкой артелью имени Гагарина. Ну, о том, что такой артели в природе не существует, вы могли не знать. Но в коробках-то морской окунь. А эта рыба в Азовском море не плавает. Это же ясно.

– Тогда садитесь на мое место и работайте, – сказала женщина. – Раз вы такой эрудит.

Альтова уже отошла от испуга, говорила, как всегда бойко, столичных следователей не стеснялась. Во второй половине дня Чекалин собрал все протоколы, составленные его подчиненными. Никто из работников склада не запомнил номера автомобиля, на котором Стерн вывез отсюда четыре тонны груза. По показаниям грузчиков, это был «МАЗ» с кабиной защитного цвета и синим тентом. Регистрационный журнал, где охранники должны записывать номера и марки автомобилей, покидающих базу, вели от случая к случаю. Ежедневно сюда заезжают как минимум два-три десятка автомашин, однако в журнале есть отметке только о каком-то «жигуленке» и «Волге», на которой ездит Рябов.

* * *

Оперативники работали на складе до вечера, в восемь часов бригада переехала в местное управление ФСБ. В половине девятого в управление вернулись два офицера, которых Чекалин еще днем отрядил проверить все сделки с автотранспортом, совершенные в Чебоксарах за последние десять дней. Продавца того самого купленного Стерном «МАЗа» удалось найти не через ГИБДД, где сделку не регистрировали, а по газетному объявлению недельной давности. Им оказался высокий, худой, как жердь, мужик по фамилии Ленев, не выпускавший изо рта зловонную папиросу. Некурящему Чекалину, проводившему допрос этого самого ценного свидетеля, пришлось смириться с чужой вредной привычкой и глотать табачный дым. Через час после начала допроса в кабинете можно было топор вешать.

– Эта машина меня три кормила, – сказал Лунев. – Продал, потому что жизнь за горло взяла. У жены обнаружили патологию в легких. Надо в Москву везти на обследование. А туда без мешка денег – не суйся.

– Может, жена и не заболела, если бы вы не курили одну за другой, – заметил Чекалин, но Лунев сделал вид, что не понимает намека.

Он откашлялся в кулак и снова потянулся к коробке с папиросами.

– Значит, вы точно запомнили, что покупатель машины Заславский собирался именно в Алапаевск?

– На память не жалуюсь, – ответил Лунев. – Разговор так вышел, между делом. Слово за слово. Я ведь тут в городе все халтуры знаю. Ну, и спросил, мол, как собираетесь машину использовать. А он ответил, что подвернулась выгодная работа. Я спросил, где именно? Ну, где она подвернулась? А он говорит, в Алапаевске. Далековато. Знать, деньги хорошие. Он спешил очень. Поэтому не успели оформить все бумаги, как положено.

– Ясно, спешил, – вздохнул Чекалин.

– А что этот Заславский, убийца? Или… Господи, сказать страшно. Если им ФСБ интересуется, надо думать, он не вор с колхозного рынка.

– Он расхититель госсобственности. Аферист.

– Ну-ну, аферист, – Лунев покачал головой и лукаво усмехнулся, давая понять, что сам не дурак, и на такое низкое вранье не купится.

Чекалин дал Луневу подписать протокол и отпустил его, предупредив, чтобы не болтал лишнее кому попало и не выезжал из города, потому что могут снова вызвать в УФСБ. Чекалин снял трубку телефона спецсвязи, связался с Москвой, с полковником Шевцовым и подробно доложил ему о результатах работы.

– Молодец, – похвалил Швецов. – Очень важно, что удалось узнать, куда именно Стерн намылил лыжи. Теперь мы в курсе того, что у него на уме. И какие он строит планы.

– Какие? – не понял Чекалин.

– Видимо, Алапаевск будет использован как плацдарм для удара по Белоярской атомной электростанции, – ответил Шевцов. – Таким образом, выводы наших аналитиков полностью подтверждаются. И хорошо. Мы готовы к этому повороту событий. Больше скажу, мы его ждали.

– Как дальше работать моей группе? Стерн наверняка появится в городе. Или он уже здесь. Я держу людей в засаде на участке той старухи Клюевой, что сдавала Стерну дом. И, разумеется, на складах «Амфоры».

– Сколько народу на складе?

– Трое моих офицеров. И еще семь человек из местного управления.

– Мало. Добавь людей. Продолжайте работать, как работал. И помни, что преступники крайне опасны и вооружены. Но Стерна – надо брать живым. А этого молодого уголовника Ватутина… Ну, с ним можно не церемониться. Не велика шишка. У него в жизни только две перспективы. Одна лучше другой: получить пулю или сгнить на тюремных нарах. Кстати, этот малый хорошо стреляет. Призер каких-то региональных спартакиад. Чуть ли не областной чемпион. Правда, все это в далеком прошлом.

– Мои люди стреляют не хуже, – ответил Чекалин. – Хоть они не призеры и не чемпионы.

Чекалин положил трубку, подошел к окну и пошире распахнул форточку. Запах тошнотворного табака, оставшийся после Лунева, не хотел выветриваться. Чекалин поболтал ложечкой в стакане с остывшим чаем.

Подполковник думал о том, что теперь много зависело от мелочей. Например, от того, удастся ли сохранить в тайне сегодняшние события на складе. Если удастся, Стерну долго не гулять по фарту. Послезавтра он должен приехать в «Амфору», забрать две тонны груза. Возможно, в дом старухи Клюевой, где стоит «Газель», Стерн больше не сунется, то на склад приедет, как пить дать. По указанию Чекалина все свидетели были предупреждены об ответственности за разглашение тайны следствия, за отказ или уклонение от выполнения своих обязательств. Разумеется, надежды на то, что сотрудники «Амфоры» будут держать рот на замке, мало. Тут обольщаться нечего. Но пока слух об опасной находке расползется по городу, пройдет время. Два дня, три дня, неделя… К тому времени Стерна уже упакуют.

Глава седьмая

Варшава, район Урсунов. 16 августа.

Цыбульский провел долгую бессонную ночь. Уром долго сидел дома перед окном, смотрел на пустой двор. Решал и не мог решить, как следует действовать. Ситуация, в которой очутился Цыбульский, весьма щекотливая и, говоря прямо, опасная. Фотограф из журнала «Штерн» оказался не тем человеком, за которого себя выдавал. Наверняка этот немец имел при себе диктофон и крошечную видеокамеру, объектив был спрятан в пряжке ремня или в том значке, что немец носил на лацкане пиджака. Цыбульский же повел себя крайне неосмотрительно, просто глупо. Его погубила жадность. Те разговоры, что вел управляющий с фотографом, разумеется, документально зафиксированы. Правда, Цыбульский не раскрыл никаких тайн и вообще не перешел грань… Тем не менее, он позволил незнакомцу сделать фотографии в помещении фонда, не напрямую, он в срытой форме, тянул с немца деньги. И, самое главное, самое ужасное состоит в том, что он получил эту проклятую тысячу долларов. Проглотил наживку. Теперь этот Гюнтер из «Штерна», если только захочет, может устроить Цыбульскому такие неприятности… Впрочем, «неприятности» слишком слабое невыразительное слово. Очевидно, немец весьма информированный человек. Он наверняка знает или подозревает, какие дела творятся под крышей «Приюта милосердия», ведь не случайно же немец сунулся именно туда. Управляющиий прекрасно понимал: если весть о той тысяче долларов дойдет до Зураба, а такую пакость фотограф может устроить, то голова Цыбульского покатится с плеч. Даже если Цыбульский протрет штаны, ползая перед Зурабом на коленях, он не сможет убедить проклятого кавказца, что получил целую тысячу баксов только за то, что разрешил корреспонденту «Штерна» сфотографировать бесполезные ящики с барахлом, которые навалены в подвале. Зураб не поверит ни единому его слову. Кавказские головорезы устроят управляющему несчастный случай, дорожную аварию, сбросят с десятого этажа в шахту лифта. Или избавятся от него каким-то другим, более страшным мучительным способом. Короче говоря, если немец сообщит Зурабу о деньгах, Цыбульский не жилец. С тяжелым сердцем управляющий покинул свою холостяцкую квартиру, сел за руль «Тойоты» и поехал на службу. Около полудня он заперся в кабинете, отказался от кофе и попросил помощницу его не беспокоить.

Цыбульский скинул пиджак, упал в кресло и задрал ноги на стол. В этой позе ему лучше думалось. Управляющий был недоволен своим теперешним статусом и теми деньгами, что он получал от Зураба Лагадзе. Цыбульскому, человеку, посвященному во многие тайны, могли бы платить денег втрое, вдесятеро больше. Но Лагадзе зажимал деньги, отговаривался тем, что сейчас спонсоры из Туниса, Алжира и Саудовской Аравии, несколько разочаровались в освободительном движении на Кавказе. Валюту дают со скрипом и только под конкретные дела. Но Цыбульскому от этого не легче. Спонсорские взносы – не его проблема. И вообще, пошло оно к черту их освободительное движение и воины Аллаха. Эти отморозки, которые отрезают головы живым людям, взрывают женщин, мочат детей. На те унизительные гроши, которыми в последнее время получает управляющий, невозможно везти достойную человеческую жизнь. «Если наша акция пройдет гладко, ты получишь большую премию, – сказал Зураб во время их последней встречи. – Очень хорошие деньги». Цыбульский обещанию не поверил. Он уже наслушался вранья.

От тревожных мыслей управляющего оторвал телефонный звонок. Его прежняя любовница Барбара Ломиницкая, год назад сдуру выскочившая замуж за пожилого торговца мануфактурой, очень ревнивого субъекта, неожиданно предложила встретиться вечерком у нее дома. Муж уехал по делам в Краков. Предложение, которое взволновало бы Цыбульского в любой другой день, сейчас не нашло в душе и слабого отклика. Вспомнив соблазнительные формы Барбары, Цыбульский лишь облизал сухие губы и ответил:

– Не получится, дорогая. Сегодня у меня важная деловая встреча. Давай перенесем на завтра.

– Завтра этот деспот возвращается.

– Ну, когда до следующей оказии. До следующего отъезда Генриха.

Барбара разозлилась.

– Врешь ты все. Скажи честно: завел себе какую-нибудь девку. Низкосортную шлюху. Вечером ляжешь с ней в койку.

– Дорогая, – начал Цыбульский, но в трубке уже пикали короткие гудки отбоя. – Черт тебя дери, стерва полоумная.

Он бросил трубку, снял ноги со стола и принялся расхаживать по кабинету.

Интересно, на кого работает этот немец, этот псевдо фотограф? На БНД, федеральную разведывательную службу Германии? Или на Лэнгли? Или на англичан из МИ—6? Цыбульский не первый год варился в этом прокисшем бульоне и знает определенно: американцы имеют широкие возможности получать сведения о деятельности чеченского подполья в Восточной Европе по другим каналам. У янки много источников информации, а он, Цыбульский, слишком мелкая фигура, пешка, которой не суждено пройти в ферзи. Для американцев – он ноль.

Это с одной стороны, это как рассуждать, как посмотреть… С другой стороны, ему известно о самом громком террористическом акте, который должен состояться буквально на днях. Безответные вопросы будоражили душу. Ближе к обеду Цыбульский принял решение. Уклоняться от разговора с немцем не имеет смысла, только хуже себе сделаешь. Поэтому надо пойти на контакт. Если обещания Шредера не пустой звук, если он готов выполнить их хотя бы наполовину, да что там наполовину, хоть на одну треть, Цыбульский пойдет на сотрудничество. В Варшаве его ничего не держит. Получив деньги, он сможет перебраться в ту же Испанию, осесть в какой-нибудь провинциальной дыре, где-нибудь в Малаге или в Севилье, а дальше видно будет.

Упав в кресло, он вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку с нацарапанными на ней цифрами, снял телефонную трубку и набрал номер. Голос фотографа управляющий узнал сразу.

– Я встречусь с вами, – сказал Цыбульский после обмена короткими приветствиями. – Но «Интерконтиненталь» место с плохой репутацией. Важные деловые разговоры там вести не принято.

– Я готов встретиться там, где вам удобно, – ответил Буряк.

– Вы хорошо знаете Варшаву?

– В центре города, пожалуй, не заблужусь.

– На площади Парадов вас устроит? – спросил Цыбульский. – Вполне.

– Тогда ждите меня перед главным входом во Дворец культуры и науки со стороны улицы Маршалковской в девять вечера. Там есть две скульптуры, Адама Мицкевича и Николая Коперника, стойте между ними, и мы не потеряемся, найдем друг друга. Во Дворце я знаю один ресторанчик, тихий и спокойный. Там мы сможем поужинать и обсудить наши дела.

– Хорошо, в девять буду ждать.

Закончив беседу, Цыбульский испытал душевное облегчение. Решение принято, теперь можно свободно вздохнуть, больше не томиться неизвестностью.

* * *

В одиннадцать утра Колчин начал наблюдение за «Приютом милосердия». Он поставил минивэн «Шевроле Астро» на противоположной стороне улицы, перебрался с водительского места в пассажирский салон. Заняв широкий удобный диван, открыл банку газированной воды и распечатал пакет с сухим печеньем, приготовившись к долгому, возможно, бесплодному ожиданию. Около полудня «Тойота» Цыбульского остановилась перед подъездом, управляющий, какой-то печальный, погруженный в себя, зашел в помещение, забыв вытереть ноги о большой резиновый коврик. До обеда «Приют» посетили четыре женщины в длинных платьях и один старик с суковатой палкой в руке, в темном костюме, косоворотке и серой каракулевой папахе. Кавказцы пришли за материальной помощью. И еще в «Приют» завернул какой-то молокосос славянской внешности, который, видимо, разносил рекламные буклеты или искал почасовую работу. Гости задерживались в «приюте» минут на семь не дольше, получали от ворот поворот и шли своей дорогой. Колчин, наблюдая за дверью гуманитарной миссии, думал, что, возможно, именно сегодня решится судьба всей операции. Цыбульский достаточно умный человек, чтобы сообразить: деваться ему некуда. Остается два варианта: принять предложение фотографа, весьма заманчивое и щедрое, или остаться один на один с большими неприятностями. Когда Цыбульский взял тысячу долларов он полагал, что нагрел лопоухого немца, а получилось наоборот. Пану управляющему должно хватить суток, чтобы осознать ошибку и найти правильный выход из положения.

Буряк позвонил в три часа дня.

– Клиент только что связался со мной по телефону, – сказал он. – Время и место встречи по его просьбе изменили. Мы с паном встретимся у главного входа во Дворец культуры и науки в девять вечера. Ты оставайся на месте и жди звонка. А пока можешь пообедать. Как твои дела?

Колчин подумал, что все запасы сухого печенья и газировки уже уничтожены. И горячий обед сейчас очень кстати.

– Ничего интересного, – ответил Колчин. – Пан сидит в конторе. А я страшно проголодался. Отлучусь на час.

– Добро, – Буряк положил трубку.

Заперев машину, Колчин отправился в ресторан «Рыцарь». Он вернулся ровно через час, скинул ботинки и устроился на диване в салоне для пассажиров. «Тойота» Цыбульского по-прежнему стояла возле «Приюта». Налетевший ветер качал тонкие чахоточные тополя, накрапывал мелкий дождь, навевавший сон. Колчин боролся с дремотой, но, кажется, еще полчаса такой борьбы, и человек должен будет признать свое поражение.

* * *

В семь тридцать вечера Цыбульский отпустил свою помощницу и одного из охранников. Оставшись в кабинете один, открыл шкаф, надел свежую сорочку и новый галстук, бордовый в темную полоску. Причесавшись возле зеркала, посмотрел на часы и решил, что перед встречей с фотографом успеет заехать в парикмахерскую в центральном универмаге. Нужно подравнять волосы и сделать маникюр. Цыбульский был готов выскочить из кабинета, когда в дверь постучали. Видимо, охранник хочет о чем-то спросить, больше беспокоить некому. Цыбульский не успел сказать «заходите», как дверь открылась. Порог перешагнул Зураб Лагадзе. За спиной нежданного гостя стоял молодой парень Богуслав, второй месяц служивший в приюте охранником. Зачем он поднялся сюда снизу? Цыбульский остановился посередине кабинета под люстрой, он не смог скрыть замешательства. Сердце забилось тяжелыми толчками, от волнения ладони сделались влажными.

– Я думал, вы сейчас в Турции, – сказал Цыбульский.

Зураб дружелюбно улыбнулся, шагнул к управляющему и крепко пожал его руку.

– Был в Турции, – сказал Зураб. – Только вчера вечером прилетел в Варшаву. Хотел предупредить вас, но потом решил сделать сюрприз. Но, кажется, здесь не рады моему появлению?

Цыбульский постарался изобразить на лице гримасу, хоть отдаленно напоминающую улыбку.

– Напротив, очень рады. Хорошо, что зашли.

Цыбульский сердито посмотрел на охранника.

– Ты что здесь делаешь? Иди на пост к дверям.

– Это я, – вступился Зураб. – Я попросил Богуслава подняться со мной наверх. Так получилось, что я приехал без охраны. А без своих мальчиков я чувствую себя не совсем уверено. Это моя странность, своего рода комплекс.

– Тогда постой в коридоре, – сказал Цыбульский.

Богуслав кивнул, вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Зураб взял стул, поставил его на середину светло бежевого ковра. Расстегнул пиджак, сел, забросив ногу на ногу. Цыбульский, чтобы не стоять перед Зурабом навытяжку, как проштрафившийся солдат перед офицером, тоже взял стул, сел на его краешек. Наклонился вперед, словно приготовился услышать что-то важное.

– Как чувствует себя наш добровольный пленник пан Людович?

– Прекрасно, – кивнул Цыбульский. – Он ни на что не жалуется. Сегодня на обед пани Магдалена приготовила ему курицу с рисом.

– Что ж, ему можно позавидовать. Пани Магдалена очень хорошо готовит. Конечно, скучно сидеть внизу, в этом подвале. В полном одиночестве.

– У него есть небольшой телевизор, радиоприемник. Все, что нужно для жизни. Я приношу ему свежие газеты. А вчера доставил книги, которые он заказал. Вы спуститесь к Людовичу?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Зураб. – Возможно, он сейчас отдыхает. Не хочу беспокоить человека. Передайте ему, что совсем скоро заточение кончится. Через несколько дней будет готов новый паспорт. Тогда мы вывезем Людовича отсюда, и он сможет вылететь в другую страну.

Цыбульский украдкой посмотрел на наручные часы. Но Зураб перехватил этот взгляд.

– Вы куда-то спешите?

– Нет, нет…

Цыбульский потер ладонью подбородок. В минуты волнения управляющий изъяснялся многословно и сумбурно. Зураб знал эту особенность Цыбульского.

– То есть, да. У меня встреча с одной женщиной. Ее зовут Барбара. Мы с ней были близки в свое время, но… Ах, это было так давно, что даже грусти не осталось. Год назад она вышла замуж за торговца мануфактурой. Связывала с ним большие надежды, но мануфактурщик прогорел на всех начинаниях. И теперь они переехали в плохую квартиру, живут весьма стесненно. Так вот, женщина просто потрясающая…

Зураб засмеялся.

– Узнаю дамского угодника. Когда эта дама вам наскучит, познакомьте ее со мной. Я полностью доверяю вашему вкусу.

– Обязательно познакомлю.

Непроизвольно Цыбульский снова взглянул на часы. Половина девятого. Подстричься он уже не успеет. Но на встречу со Шредером не опоздает, если Зураб уберется отсюда в течение ближайших десяти минут.

…Колчин покинул свой пост на десять минут, успел купить пару бутербродов и вечернюю газету. Он занял место в пассажирском салоне, когда к «Приюту» подъехал темный большой фургон «Мерседес» с затемненными стеклами. Колчин схватил бинокль, он успел увидеть профиль человека, вылезающего с пассажирского места и поднявшегося на высокое крыльцо: Зураб Лагадзе. Какая нелегкая его принесла? По сведениям из агентурных источников Зураб сейчас в Турции. Странно… Водитель фургона остался в кабине. Дверь открылась, Зураб вошел в «Приют». – Кристалл, отправить, – сказал Колчин вслух. Через несколько секунд связь с мобильным телефоном Буряка была установлена.

– У нас изменения, – сказал Колчин. – Приехал кавказский гость. Неожиданно. С ним один водитель.

– Ясно, – ответил Буряк, его голос звучал спокойно. – Я уже на месте. Жду. Как только наш человек освободится от кавказца, позвони. И, что бы ни случилось, не вылезай из машины. В случае опасности немедленно уезжай. Понял меня? Немедленно.

Колчин дал отбой.

* * *

Зураб встал со стула, прошелся по кабинету.

– Значит, я тебя задерживаю? – спросил он. – Извини.

– Время еще терпит, – Цыбульский покачал головой. – Будут какие-то указания?

– Нет, – ответил Лагадзе. – Просто я не думал, что ты назначишь свидание с женщиной. Я хотел пообедать с тобой в ресторане, ну, в том самом… Который расположен во Дворце культуры и науки. Говорят там очень приличная кухня. И вообще приятно посидеть. С добрым другом.

Последовала долга пауза. Цыбульский откинулся на спинку стула, снял очки, достал носовой платок. Он хотел выгадать время, хотя бы минуту, хоть несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Но мысли разбежались.

Итак, Зурабу все известно. О немце-фотографе, о вечерней встрече с ним во Дворце культуры и науки. Теперь понятно, почему Зураб сорвался с места и срочно вернулся из Стамбула. Но кто? Кто мог заложить управляющего? Пани Магдалена? Она слишком неповоротлива, чтобы уследить за Цыбульским. Тогда Богуслав. Только он. Охранник шпионил, подслушивал разговоры и тут же обо всем докладывал Зурабу. Мразь. Ведь Богуслав получил эту работу стараниями Цыбульского.

– Да, там отменная кухня. Однако…

Цыбульский не успел договорить. Зураб остановился перед ним, глянул на управляющего снизу вверх. Резко отвел ногу назад, подметкой ботинка врезал по ножке стула. Цыбульский полетел на пол, очки в металлической оправе выскользнули из пальцев. Зураб ударил стоящего на карачках управляющего ногой под ребра. Цыбульский, тихо охнув, повалился на бок, предплечьями, сложенными крест-накрест, закрыл лицо от ударов. Зураб шагнул вперед, раздавив каблуком очки. Наклонился, вцепился в волосы Цыбульского, дернул руку на себя. Вырвал клок волос. Отступил и силой пнул Цыбульского в незащищенный живот. Охранник, привлеченный звуками борьбы, распахнул дверь, вошел в кабинет и встал у стены. Зураб несколько раз ударил ногой в лицо управляющего, уже потерявшего ориентировку в пространстве и способность защищаться. Два удара достигла цели. Носком ботинка Зураб разбил Цыбульскому рот, кожаным каблуком глубоко рассек правую бровь. Дыхание Зураба сбилось. Он дышал часто и тяжело. Он отступил от Цыбульского на несколько шагов.

– Поднимайся, – заорал Лагадзе.

Цыбульский встал на карачки, задрал голову. Почувствовал во рту какие-то острые осколки и бездумно проглотил выбитые верхние зубы. Сейчас он испытывал что-то похожее на острый приступ морской болезни. К горлу подступила тошнота, стены комнаты качались, а пол и потолок время от времени менялись местами. Цыбульский сел на пол, вытянул вперед ноги, рукавом пиджака размазал кровь по лицу. Лагадзе вытащил из подплечной кобуры небольшой пистолет «Вальтер» девятого калибра. Передернул затвор. Опустил ствол, прицелился в коленку Цыбульского.

– Кто был тот немец? – крикнул Зураб.

– Не стреляй, умоляю. Я не сделал ничего дурного. Клянусь…

В глазах Цыбульского стояли слезы, он прижал руки к груди. Он шепелявил и захлебывался, кровь скапливалась во рту и мешала говорить внятно. Охранник, с лицом бледным, как простыня, стоял у стены, и смотрел себе под ноги. Он понял, что произойдет дальше, ругал себя за любопытство, жалея, что вернулся в кабинет из коридора. Богуслав шагнул к порогу, но Лагадзе остановил его жестом: оставайся на месте.

– В ящике стола лежит его карточка, – Цыбульский плюнул кровью на ковер. – Посмотрите сами… Он просто фотограф из «Штерна». Обычный турист с фотоаппаратом.

Зураб нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Пуля вошла не в колено, а ниже, в голень, задела кость. Цыбульский взвыл от боли.

– Кто этот немец? – закричал Зураб. – Я последний раз спрашиваю, кто он. Русский?

– Нет, нет, только не русский, – слезы лились из глаз Цыбульского, из уголков рта сочилась кровь. – Я клянусь…

Цыбульский стал двигаться к стене, словно там, находилось какое-то спасительное убежище. Обеими руками он отталкивался от пола, приволакивал зад, снова отталкивался руками… Простреленная нога волочилась по полу, оставляя за собой кровавую полосу. Брючина быстро пропиталась кровью, сделалась горячей, прилипла к ране.

– О чем вы договорились?

Цыбульский сосредоточенно работал руками и двигал тазом.

– Ни о чем. Пожалуйста… Я вас умоляю…

– Что ты успел ему рассказать? Он спрашивал о Людовиче?

– Он ни о чем не спрашивал. Мы условились поужинать. Только поужинать – и все. Я сказал правду.

– Тогда какого черта он дал тебе тысячу долларов? Мне не дал. Ему, – Зураб показал пальцем на полумертвого от испуга Богуслава, – ему тоже не дал. А вот тебе отслюнявил. С чего бы? А?

– Это пожертвование, – пролепетал управляющий. – Частное пожертвование нашему фонду.

Зураб рассмеялся злым диким смехом. Управляющий ткнулся спиной в стену. Дальше ползти некуда. Зураб шагнул вперед, остановился в шаге от Цыбульского. И несколько раз ударил его подметкой ботинка в грудь и по лицу.

– Этот фотограф русский? – повторил вопрос Зураб.

– Нет… Не знаю… Нет…

Богуслав подал голос:

– Пожалуйста, пожалейте его. Пан Цыбульский пытается что-то вспомнить.

– Плохо пытается.

Зураб пнул управляющего в лицо, сломал ему нос. Затем отступил на шаг, поднял руку с пистолетом, прицелился, чтобы пустить пулю между глаз своей жертвы. И нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул курок, но выстрела не последовало.

– Черт, – Зураб опустил ствол, потянул на себя затвор, но тот не сдвинулся ни на миллиметр. Патрон китайского производства перекосило в патроннике. – Дерьмо. Вот же дерьмо.

Зураб бросил пистолет на ковер. Повернулся к охраннику.

– Дай свой пистолет.

– У меня нет оружия, только это, – Богуслав показал пальцем на короткую резиновую дубинку, висевшую на поясе. – Мы не смогли получить лицензию, потому что…

Зураб не дослушал. – Тогда принеси топор. Он висит на пожарном щите в коридоре.

Зураб скинул с себя пиджак, развязал узел галстука, расстегнул пуговицы сорочки. Положил вещи на письменный стол. Не хотелось забрызгать кровью дорогой костюм. Цыбульский сидел на полу, привалившись спиной к стене, его колотила крупная дрожь, он не мог произнести ни слова, только клацал зубами. На окровавленном онемевшем от ужаса лице застыла маска смерти, глаза вылезли из орбит и вращались, как заводные, по часовой стрелке. Зураб оглянулся на Богуслава. Оказывается, тот стоял на прежнем месте, вжавшись в стену.

– Принеси топор, – заорал Лагадзе.

– Нет, – прошептал Богуслав.

– Принеси топор или ты сдохнешь.

– Нет.

– Давай сюда топор, – во все горло крикнул Лагадзе.

Охранник отлепился от стены. Нетвердой лунатической походкой дошагал до двери, свернул в коридор, пошел в неправильном направлении, вернулся назад. Прошагав несколько метров, остановился возле красного пожарного щита. Здесь висело конусообразное ведро, короткий багор, огнетушитель и, наконец, тот самый пожарный топор с массивным обухом и полукруглым остро заточенным лезвием. Непослушными слабыми руками Богуслав вынул топор из держателей. Он замер на месте, борясь с приступом тошноты и головокружения. Но, кажется, стало еще хуже. Пошатываясь, Богуслав пошел обратной дорогой, держа топор перед собой в вытянутых руках. У порога кабинета Зураб подскочил к охраннику, вырвал топор.

Цыбульский, почуяв, что доживает последние мгновения жизни, завыл тонко по-звериному, прижал к животу колено здоровой ноги. Закрыл голову руками. Зураб встал над своей жертвой, раздвинул ноги в стороны, будто собрался рубить суковатое полено, а не человека. Он занес топор над головой. Лезвие сверкнуло в воздухе. Крик Цыбульского оборвался на высокой ноте.

* * *

…Без четверти десять Колчин увидел, что водитель фургона, на котором приехал Зураб, вылез из кабины. Это был высокий кавказец выхоленный, с напомаженными волосами, одетый в серый дорогой пиджак и темные брюки. Колчин успел сделать несколько фотографий водителя перед тем, как тот скрылся за дверью гуманитарной миссии. Через четверть часа водитель и Зураб, распахнув настежь обе створки входной двери, выволокли из приюта огромную коробку, в которой, судя по маркировке, находился проекционный телевизор японского производства. С лестницы спускались медленно, осторожно ставили ноги на нижние ступеньки, держа коробку снизу. От натуги лица Зураба и его водителя сделались красными. Опустив груз на тротуар, водитель открыл задние дверцы, коробку снова подхватили снизу, задвинули в грузовой отсек фургона. Водитель и хозяин залезли в кабину, фургон сорвался с места, исчез из виду. Колчин набрал номер Цыбульского, но никто не взял трубку. Тогда Колчин соединился с Буряком, доложил о том, что Зураб только что уехал. – Я торчу на прежнем месте, – ответил Буряк. – Возможно, Цыбульский еще появится. Подожду.

Колчин выкурил сигарету, набрал номер управляющего и услышал длинные гудки. Отсюда, с улицы, нельзя понять, находится ли Цыбульский на рабочем месте, окна его кабинета выходят во внутренний дворик, тесный и узкий, как школьный пенал. Тогда Колчин вытащил пистолет, передернул затвор и взвел курок. Он привстал с сиденья, сунул пистолет под ремень. Натянул тонкие лайковые перчатки, открыл боковую дверцу и выпрыгнул на тротуар. Он не имел права покидать «Шевроле» без приказа Буряка. Но для себя решил, что приказы на то и существуют, чтобы время от времени им не подчиняться. Нужно хотя бы попытаться войти в «Приют» под каким-то надуманным предлогом, узнать, что там происходит или уже произошло. Колчин перешел улицу наискосок, поднялся вверх по ступенькам. Он не стал терзать электрический звонок, просто потянул на себя дверь, которая осталась не запертой. Возле двери за столом охранника никого. Колчин остановился, осмотрелся по сторонам. Верхний свет горит, лестница, ведущая на второй этаж, ярко освещена.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – крикнул Колчин.

Тишина. Ни ответа, ни привета.

– Курьер принес билеты на завтрашний поезд. Эй, отзовитесь. Слышите меня? Вы заказывали билеты до Познани?

Колчин подошел к лестнице, шагая через ступеньку, поднялся на второй этаж. Кабинет Цыбульского в середине левого коридора. Колчин дошел до двери, толкнул ее ногой, сам отступил назад, вытащил из-за пояса пистолет, выключил предохранитель. Он шагнул к распахнутой двери, пригнулся, заглянул в кабинет. – Черт возьми, – прошептал Колчин. Он убрал пистолет, зашел в кабинет, бегло осмотрелся. Господи, столько крови увидишь разве что на мясокомбинате в конце рабочей смены.

Посередине комнаты на ковре валялся пожарный топор, рядом с ним стреляная гильза, ближе к рабочему столу пистолет «Вальтер», хромированный, с костяными накладками на рукоятке. Цыбульский, свернувшись калачиком, лежал на боку у дальней стены. Ему здорово досталось перед смертью. Правя рука управляющего разрублена точно посередине плечевой кости. Рукав пиджака то ли вырван с корнем, то ли срезан топором. Наружу выглядывает неровный мясной обрубок. Предплечье и кисть руки повисли на лоскуте кожи. Видимо Цыбульский в последнюю секунду жизни инстинктивно защищался рукой от смертельных ударов топора. Правая нога прострелена в голени. Бедро левой ноги разрублено. Смертельными, видимо, оказались три последних удара. Лезвие топора дважды рассекло голову в височной части, разрубило ключицу и подключную артерию. Светло серая стена кабинета в россыпи кровавых брызг. Ближе к двери, спиной вверх лежал молодой человек в форме охранника, черной рубашке с шевроном на рукаве и серых наглаженных брюках. Кажется, его звали Богуслав. Охранник раскинул руки по сторонам, уткнулся носом в мягкий ковер, сжал пальцы в кулаки. Под головой лужа густой почти черной крови. Видимо, Зураб, вогнал лезвие топора точно в лоб охранника, сильно изуродовал лицо. Но, покидая кабинет, решил подстраховаться. Он почему-то не был до конца уверен, что парень мертв. Тогда Лагадзе поднял топор и надвое разрубил позвоночник Богуслава, словно сухую ветку. Лезвие топора вошло в спину в районе двенадцатого позвонка. Колчин вытащил из кармана миниатюрный фотоаппарат в форме зажигалки, сделал несколько снимков. Шагнул к двери, но неожиданно остановился. Полез в карман за мобильным телефоном, набрал номер Буряка.

– Я нахожусь на месте, – сказал Колчин. – Не в машине, а в самом кефирном заведении.

– Я же приказал тебе не высовывать носа…

Колчин перебил своего куратора.

– Наш друг на встречу не придет, – сказал он. – Понял?

Кавказец сделал и нашего клиента и его охранника. А пана строителя только что вывезли отсюда. В какой-то коробке из-под телевизора. Только сейчас до меня дошло, что это была за коробка.

– Вывезли? – переспросил Буряк.

– Да, он был здесь. Его прятали. В подвале или на чердаке, теперь это не имеет значения. А теперь срочно уходи. Беги оттуда, пока не поздно.

Последовала долгая пауза. Видимо, Буряк обдумывал сообщение.

– Хорошо, – сказал он. – Ты тоже не стой столбом. Увидимся в полночь на старом месте. Удачи тебе.

Колчин сунул в карман трубку, вышел из кабинета, прошел коридором до лестницы, спустился вниз. Погасил верхний свет. Закрыл за собой дверь и спустился с крыльца.

* * *

Варшава, площадь Парадов. 16 августа.

Буряк провел два часа на площади Парадов возле монументального дворца Культуры и науки, построенного по проекту русского архитектора Льва Руднева и на русские же деньги. Если на минуту забыть, что ты в Варшаве и бросить один лишь взгляд на Дворец, можно запросто представить, что стоишь в Москве, перед гостиницей «Украина» и ждешь женщину, которая опаздывает на свидание. Так похожи, почти неотличимы одно от другого эти два здания. Чтобы как-то скрасить долгое ожидание, Буряк прогулялся по музею Техники и поднялся на тридцатый этаж Дворца, здесь устроили смотровую террасу, откуда в ясный день Варшава просматривается на расстояние до двадцати пяти километров. Но сегодня плохой день для обзорных экскурсий. Моросит дождь, по темному небу медленно плывут облака, а внизу видны лишь расплывчатые неясные огоньки вечернего города. Без всякой причины Буряк испытывал острую душевную тоску, он казался себе одиноким и слишком старым человеком, чтобы предаваться простым человеческим радостям. Впрочем, на высоте смотровой площадки его меланхолию разогнал прохладный ветер. Буряк, плохо знавший Варшаву, убедился, что Цыбульский выбрал для встречи неплохое место. Во Дворце работает масса ресторанов и ресторанчиков, закусочных, здесь помещается три театра, функционируют какие-то выставки, спортивные залы и бассейн. Посетители валом валят. И в этом людском потоке легко затеряться, остаться незамеченным и закончить важный разговор. Последний звонок Колчина застал Буряка, когда тот бродил по мокрому тротуару возле памятника Копернику. Буряк выругался про себя, опустил в карман трубку мобильного телефона и неспешно направился к машине. Встреча сорвалась, Цыбульский убит. И где теперь искать Людовича – большой вопрос. Все идет наперекосяк…

По надземному переходу Буряк пересек улицу. На противоположной стороне у тротуара стоял взятый напрокат «Опель» темно зеленого цвета. На ходу Буряк вытащил из кармана ключи, нажал кнопку брелка. Он остановился у машины, снял кепку, стряхнул с нее дождевые капли и снова надел на голову. Уже потянул на себя дверцу, когда незнакомый мужской голос окликнул его сзади. – Пан Гюнтер, пан Гюнтер…

Сунув руку под плащ, Буряк нащупал рукоятку пистолета. И только тогда повернул голову назад. Через дорогу к нему бежал незнакомый кавказец в сером пиджаке и черных брюках. Мужчин разделял десяток метров, когда кавказец вскинул правую руку. Буряк не услышал выстрелов. Видимо, пистолет был снабжен приспособлением для бесшумной стрельбы. Первая пуля повала в грудь фотографа, вторая под ребра. Буряк качнулся назад, затем сделал полшага вперед. Раскинув руки по сторонам, упал лицом на капот стоящей рядом машины. Пронзительно завыла тревожная сигнализация, замигали фары «Фольксвагена». Буряк так и не успел достать свой пистолет. Зонтик упал на асфальт, закатился под машину. Фотограф съехал с капота на мокрую мостовую, опустился на колени, мир поплыл перед глазами. Огромное здание Дворца культуры и науки с остроконечным металлическим шпилем шаталось из стороны в сторону и, кажется, готово было развалиться на части, рухнуть. Капли дождя, падающие на лицо, были горячими и липкими. Кавказец подбежал к стоящему на коленях Буряку, дважды выстрелил ему в голову. Бросил пистолет и побежал дальше, через газон, через подстриженные кусты, куда-то в темноту дождливого вечера.

Глава восьмая

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 17 августа.

Первую шифровку из Варшавы генерал Антипов получил ранним утром. Он дважды перечитал текст и закрыл глаза. Операция «Людоед» провалилась. Убит управляющий фондом «Приют милосердия» Цыбульский, с которым Буряк начал вести вербовочные мероприятия. Управляющий, потенциально очень ценный осведомитель, был готов согласиться на сотрудничество, кажется, все решил для себя, но не судьба. Тем же вечером Буряка, ожидавшего встречи с управляющим, застрелили в центре Варшавы возле Дворца культуры и науки. Буряк по-своему уникальный агент, нелегал с большим стажем и опытом, он проработал в странах западной Европы многие годы, бывал в разных переделках, куда более опасных. А тут такое… Свидетелями убийства стали два легальных агента с дипломатическим статусом, которые обеспечивали Буряку прикрытие. В нештатной ситуации, если Цыбульский пришел бы на встречу не один, легальные агенты должны были тихо эвакуировать Буряка из Дворца культуры и науки, используя машину с дипломатическими номерами. В тот момент, когда в Буряка стреляли, агенты сидели в своем «Форде» на противоположной стороне улицы. Все произошло слишком быстро, неожиданно. Какой-то человек перебежал улицу, остановился в нескольких метрах от Буряка, тот упал. Дипломаты ничем не могли помешать убийце. Они поступили, как поступили бы в такой ситуации все профессионалы. Для начала убедились, что других свидетелей расправы на месте нет. Затем один из агентов вылез из машины, пересек улицу и за полторы минуты замел все следы. Он забрал пистолет, что имел при себе Буряк. Расстегнув рубашку убитого, отлепил от тела приклеенный к груди микрофон, вытащил из кармана пиджака крошечную видеокамеру. И, наконец, снял с убитого очки, в пластмассовую оправу которых был вмонтирован видео объектив величиной со спичечную головку. Попади эти находки в руки польских контрразведчиков, личностью Буряка занялись бы вплотную. Затем дипломат вытащил портмоне Буряка, его паспорт и водительские права. И, наконец, забрал с места преступления пистолет, брошенный киллером. «Люгер» с глушителем – слишком шикарное, даже экзотическое оружие для рядового бандитского нападения. Пусть полиция считает, что мотив убийства корыстный. Богатого немца пристрелили только затем, чтобы спокойно покопаться в его карманах. Кроме того, на идентификацию трупа у польских экспертов уйдет некоторое время. Рано или поздно полицейские через агентство по прокату автомобилей выяснят, что убитый – немецкий фотограф Гюнтер Шредер. Но выгадать хоть несколько часов в таком деле крайне важно. Сегодня же один из агентов нелегалов, живущих в Гамбурге, получит срочное задание. Проникнуть в квартиру и фотомастерскую Шредера и на месте уничтожить или вывезти оттуда все документы, специальную аппаратуру, вообще любые вещи, способные скомпрометировать Буряка перед немецкой контрразведкой. Сделав дело, дипломаты уехали с площади Парадов на своем «Форде», оставив тело Буряка на мокром асфальте. Как выяснилось позже, агенты не просто замели следы, но и, пользуясь специальной камерой, длиннофокусным объективом и пленкой сверхвысокой чувствительности, сумели сделать несколько снимков убийцы весьма приличного качества. В нашем посольстве негативы проявили, оказалось, что карточки с них сделать можно. Эти фотографии Антипов получил к полудню с дипломатической почтой. На большинстве снимков можно разглядеть лишь спину убийцы. Хорошо виден его серый пиджак, темные брюки и аккуратно подстриженный затылок. Но есть и парочка по-настоящему ценных снимков. Они сделаны в тот момент, когда кавказец на секунду повернулся в пол-оборота к дипломатам, чтобы добить Буряка выстрелами в голову. Можно разглядеть профиль убийцы. Этой же посылкой доставили негативы, отснятые Колчиным, когда тот вчерашним вечером дежурил возле «Приюта милосердия». Даже после поверхностного сравнения фотокарточек становится ясно, что убийца Буряка и водитель фургона «Мерседес», подъезжавшего вечером к «Приюту», – одно и тоже лицо. Антипов вызвал к себе одного из ведущих экспертов и дал задание к вечеру по фотографиям установить личность убийцы.

К обеду поступила шифровка от польского агента-нелегала Браунека, который обеспечивал операции «Людоед» информационную поддержку. Браунек сообщал, что прошлой ночью Зураб Лагадзе, Людович и еще один неустановленный кавказец, чьи приметы совпали с приметами убийцы Буряка, вылетели из Варшавы в Стамбул чартерным рейсам на самолете авиакомпании «Тюркиш Аирлайнс». Это сообщение от польского агента пришло с некоторым опозданием. Часом раньше на стол Антипова легла шифровка из Стамбула, в которой сообщалось о том, что Людович, Лагадзе и мужчина тридцати лет кавказского типа ранним утром прилетели в Стамбул. В аэропорту их никто не встречал. Гости турецкой столицы взяли такси и отправились в район Длинного рынка. Неподалеку от площади Баязида гости вышли из машины, оставив таксисту пятнадцать долларов. Поплутав по узким улочкам, завернули в дом некоего Шахана Самбулатова. Этот чеченец – доверенное лицо Зураба, и к тому же хозяин «Аксарая», маленькой гостиницы для небогатых туристов. Гости пробыли в доме Самбулатова около десяти часов, видимо, отдыхали с дороги. К вечеру перебрались в гостиницу «Аксарай», сняли два номера на втором этаже. Видимо, друзья Людовича не успели слепить ему надежные чистые документы на чужое имя. Поэтому, во время поспешного ночного бегства из Варшавы пришлось воспользоваться своим настоящим паспортом. А это – серьезная ошибка. Зураб же полагает, что в тихом отеле «Аксарай», каким в Стамбуле нет счета, они в полной безопасности. Остается лишь подождать, пока доставят новые паспорта, а там можно будет бесследно затеряться, переехать в другой город или в другую страну. Расчет верный, но паспорт Людовича, предъявленный для регистрации в варшавском аэропорту, оставил след.

Антипов вызвал своего помощника подполковника Беляева.

– Как тебе сегодняшние новости? – спросил Антипов.

– Просто кирпичом по башке, – вздохнул Беляев.

– Нужно составить несколько шифровок, – приказал генерал. – В Турцию и в Польшу. Колчин пусть немедленно, первым рейсам вылетает в Стамбул. Контрразведчики на сто процентов уверены, что боевики наметили акцию на Белоярской атомной электростанции. У ФСБ очень убедительные доводы в пользу этой версии. На АЭС подготовились встретить террористов. Кроме того, люди из ФСБ устроили засады в Чебоксарах.

– Возможно, Стерна задержат уже сегодня, – вставил Беляев.

– То же самое ты вчера говорил, – ответил Антипов. – Можно отозвать Колчина в Москву. Но… Но после того, что случилось в Варшаве… Теперь мы не должны упустить Зураба и Людовича. И того, третьего. В Стамбуле Колчина пусть встретят наши люди. Они помогут Колчину ему выполнить задание. Пока он будет добираться до места, мы должны разработать детали операции. Понятно?

– Так точно.

Беляев поднялся и, прихрамывая на больную ногу, вышел из кабинета. Антипов сложил бумаги в бордовую папку, какую всегда брал с собой на доклады к самому высокому начальству. И стал ждать вызова.

* * *

Пригород Перми. 17 августа.

Ранним утром Стерн вышел на порог строительного вагончика и поежился. Погода со вчерашнего дня не изменилась, северный ветер гнал по небу тучи, накрапывал дождь. Но погода штука переменчивая, по радио передали, что через пару дней дожди закончатся. Тепло продлится до конца августа, начала сентября. И этот прогноз радует. Ведь в день проведения акции должно светить солнце, и хорошо бы еще северо-восточный ветер, чтобы кислотное облако, образовавшееся после серии взрывов, понесло точно на аэропорт. Стерн окинул взглядом строительный двор. За последние полутора суток Ватутин успел разгрузить «МАЗ», сложил ящики с рыбой в глубине двора, накрыл их брезентом, чтобы вонь не разлеталась по всей округе. Вчера Ватутин с утра до вечера копал глубокие траншеи, перетаскивал к ямам коробки, освобождал от рыбы и мокрого картона упаковки с взрывчаткой. Тухлую рыбу закапывал, тротил грузил в кузов «МАЗа». И так он перенянчил каждую коробку, каждый брикет. К вечеру была выполнена только треть работы, Ватутин протер до дыр две пары тряпичных рукавиц, его шатало, поташнивало от усталости. Вчера Стерн ничем не мог помочь парню, своих дел выше крыши. На попутках он добрался до Перми, потолкался на автомобильном рынке, у какого-то ханыги купил автомобильные номера. Затем на том же рынке после долгих торгов приобрел подержанный бензовоз «КАМАЗ». Как и раньше, регистрировать покупку у нотариуса не стал, отговорившись срочными делами и денежной халтурой, которую грех упустить. Взял с прежнего владельца бензовоза рукописную доверенность на управление транспортным средством и отсчитал деньги. Сев за руль, отправился на нефтеперегонный завод. Поздним вечером Стерн вернулся на хозяйственный двор передвижной механизированной колонны. В цистерну «КАМАЗа» легко поместилось восемь тонн солярки. Наскоро перекусив и махнув для согрева стакан водки, Стерн до ночи менял чебоксарские номерные знаки на пермские. А заодно уж так, на всякий случай, перекрашивал кабину «МАЗа» в темно бордовый цвет. …Не обращая внимания на мелкий дождь, Стерн спустился с крыльца бытовки, подошел к врытому в землю рукомойнику, стащил с себя майку и повесил ее на ржавый гвоздь. Постанывая от удовольствия, он натер себя мылом «Жасмин», вымылся по пояс холодной водой, почистил зубы, прошелся безопасной бритвой по щекам. И долго причесывался, разглядывая свое отражение в куске битого зеркала, укрепленного на деревянном щите рядом с рукомойником. Под глазами синева, кожа лица серая, какая-то нездоровая. Стерн сказал себе, что восемь-девять часов полноценного сна, и он снова станет похож на человека. Сегодня нужно вернуться в Чебоксары, забрать со склада две с половиной тонны рыбных брикетов и привести их сюда. Завтра вместе с Ватутиным они освободят взрывчатку от рыбы. А дальше… Он позволит себе целые сутки, даже полутора суток полноценного отдыха: только сон, еда и снова сон. Перед операцией нужно быть свежим и сильным. Стерн натянул на себя майку, дошагал до бытовки, вошел в комнату и долго толкал спавшего мертвым сном Ватутина. Наконец, тот проснулся, сел на кровати и стал, позевывая, протирать глаза.

– Который час? – спросил Ватутин.

Стерн покосился на будильник.

– Пять тридцать.

Он сел к столу, налил из электрического чайника в кружку кипяток. Открыл ножом банку мясных консервов, отрезал два куска хлеба от серой пахнувшей плесенью буханки и принялся за еду.

– Даже у хозяина будят в шесть утра, – проворчал Ватутин.

– Что, скучаешь по той жизни? – усмехнулся Стерн.

– Просто сегодня работать все равно не смогу. Поясницу ломит страшно. Вчера под дождем наворчался с вонючими ящиками. Застудил, видно. И еще это…

Ватутин показал Стерну тыльную сторону ладоней. Руки в мелких порезах, свежих розовых волдырях, кожа глубоко исколота рыбьими плавниками.

– Что у мальчика пальчик заболел? – усмехнулся Стерн. – Ты это забудь: не могу работать. У нас дел осталось – всего ничего. А дальше у тебя начнется другая жизнь. Представь: побережье теплого моря, желтый песок, синее небо. Италия или Северная Африка, но только не Алжир. Красивые женщины, белый пароход. Это ведь то самое? О чем ты мечтаешь?

– То самое, – кивнул Ватутин. – О чем еще человек мечтать может? Море, пароход, женщины. А вы сами там были, ну, в Северной Африке?

– Был, – Стерн говорил и жевал тушенку с хлебом. – В Алжире был. Но попал туда не для того, чтобы на море смотреть. Чтобы деньги зарабатывать. Это были не лучшие времена и для меня и для той страны, где я оказался. Людей тогда мочили пачками. Как скотину. Крови во всех глухих деревнях было по колено. Мусульмане резали православных и вообще… Кого придется. Но платили неплохо.

– А женщины там как, красивые? – Ватутин не услышал или не захотел услышать последних слов Стерна о крови.

– Лично мне как-то не до женщин было, – ответил Стерн. – Короче, в те времена там правили бал отряды исламистов. Они действовали не в городах, а в сельской глубинке. Вооруженные группы от пяти до пятидесяти человек. По-русски говоря, бригады или банды. Если какая-то женщина нравилась этим парням, они просто ее брали. Трахали прямо на улице. Могла таскать за собой неделю-другую. Такие женщины у них называются женами для удовольствия. Этот обряд исламисты переняли у шиитов.

– И что потом? Этих женщин отпускали?

– Нет, – Стерн вылизал банку хлебной коркой. – После того, как женщину имеет целая бригада, она, эта женщина, становится низшим существом. Презренным, лишенным прав. Хуже рабыни, хуже собаки. Женам для удовольствий живым отрезали головы. И делали это публично, скажем, на сельской улице или площади. А потом выбирали себе новую жену из местных. Молодую, самую красивую.

– Почему такие вещи творятся в Алжире?

– Там мусульмане пришли к власти законным путем, выиграли выборы в парламент, а военные отобрали у них победу. Отменили второй тур выборов. Исламисты ответили массовым террором и утопили страну в крови. Сначала мочили госчиновников, военных, полицейских, иностранцев. А потом просто кого попало. До сих пор так. Десятки тысяч людей погибли, не поймешь за что.

– Значит и вы…

– Я не принимал участие в карательных акциях против мирного населения. Я делал другие дела, для которых нужен опыт, квалификация, главное, мозги. Голова на плечах, а не кочан капусты. – А вы побывали во многих странах?

– Да, поездил по миру, – ответил Стерн. – Будет время, расскажу что-нибудь интересное.

Стерн допил кофе, сунул ноги в резиновые сапоги с коротко обрезанными голенищами, заправил в них брюки. Поднялся на ноги, надел черную рубашку, пиджак, натянул на голову потрепанную серую кепку шестиклинку, забытую кем-то из прежних обитателей бытовки.

– Поедете на «МАЗе»? – спросил Ватутин.

– «МАЗ» не должен выезжать с этой территории до того дня, когда мы устроим небольшой фейерверк, – ответил Стерн. – Я пешком до трассы. Тут семь километров ходу. А там сяду на попутку. К обеду буду на месте. Договорюсь насчет транспорта, вернусь вечером и привезу последние две тонны окуня.

Стерн сделал несколько шагов вперед, остановился на пороге, обернулся.

– Ты натри ладони облепиховым маслом, вон у деда сторожа пузырек в холодильнике остался, – сказал он. – И начинай работу. На территорию никого не пускай. Если кто спрашивать будет, пусть позже придут, вечером. Или завтра утром. Когда я вернусь. Вопросы есть? Вот и ладно.

* * *

Чебоксары. 17 августа.

Стерн добрался до города около трех часов, но не поспешил на склад. Он зашел в рабочую столовую, поставил на поднос двойную порцию гуляша, яичницу из трех яиц, компот и пару салатов. В мятом пиджачке, заляпанных грязью сапогах с обрезанными голенищами, серой кепчонке, козырек которой наползал на брови, Стерн напоминал слесаря с ближнего автокомбината или водилу дальнобойщика, решившего основательно заправиться перед дальним рейсом. Покончив с обедом, составил на поднос грязную посуду, вышел из столовки, свернул за угол и по кривому переулку, застроенному старыми деревянными домами, неторопливо зашагал в сторону городского центра. Дождь прекратился, дышалось легко. Завернул в пустой от людей сквер, Стерн, постелив на мокрую скамейку газету, сел, вытащил из кармана трубку мобильного телефона. По памяти набрал номер директора «Амфоры» Альтовой.

– Добрый день, – сказал Стерн, когда услышал в трубке знакомый женский голос. Он был убежден, что Альтова помнит его, но на всякий случай решил представиться. – А я тот самый Юрий Анатольевич, который оставлял у вас рыбу. Забыли меня?

– Как можно? – ответила Альтова. – Помню, очень хорошо помню. Тут меня не было, а с вашим окунем такое недоразумение получилось. Ключи от морозильника найти не могли…

– Ну, ерунда какая.

– А, что вы сказали? Я только вышла на работу, а мне как раз докладывают… Мой заместитель, знаете ли, это такой человек, с девичьей памятью…

Последние два дня Альтова безвылазно торчала в своем кабинете, отлучаясь на минуту лишь в туалет по нужде. В кабинет ей приносили еду и чистое белье. Здесь на казенном диване она провела две ночи. Все это время бедная женщина ждала звонка Стерна. При директоре несли вахту две пары офицеров ФСБ, сменявшие друг друга каждые шесть часов. Контрразведчики сто раз отрепетировали с Альтовой предстоящий разговор. Что она должна говорить, как отвечать, когда Стерн позвонит и спросит о своей рыбе. Офицеры проговорили с Альтовой все возможные сценарии разговора, неторопливо вдалбливая в голову директора каждое слово, даже интонации голоса. Альтова, женщина памятливая, способная к импровизации, кажется, запомнила, вызубрила все, чему ее учили. Но сейчас, когда Стерн, наконец, позвонил, она неожиданно для себя и для оперативников, сидевших рядом и слушавших разговор по параллельной трубке, разволновалась. Заученные слова и интонации вылетели из головы, как птички из клетки. Лицо Альтовой сделалось пунцовым, язык развязался от волнения, она несла ахинею, не предусмотренную программой, и не могла остановиться. По сценарию Нина Ричардовна должна говорить сухо, отвечать односложно, быстро закруглить разговор, чтобы случайно не выдать своего волнения. Если собеседник начнет приставать с вопросами, нужно сказать: «Приезжайте. Ваш товар на складе». Если Стерн попытается затеять долгую беседу на общие темы, уйти от разговора, сослаться на срочные, совершенно неотложные дела: «Приезжайте, поговорим на месте». И положить трубку.

– Значит, я могу сегодня заехать? – спросил Стерн. – Забрать свою рыбешку? Как она там, не пропала? Коты еще не сожрали?

– У нас хорошие холодильники. Немецкие, почти новые.

– Вот как, немецкие? – удивился Стерн. – Надо же, какой прогресс мы наблюдаем.

– А как же? – вопросом ответила Альтова. – Все должно быть на уровне. А иначе…

Оперативник, сидевший рядом с Альтовой, тряс в воздухе сжатыми кулаками, делал страшные глаза и беззвучно шевелил губами.

– Заканчивай разговор. Заканчивай разговор, мать твою. Заканчивай…

– Кстати, тут я был проездом в Алапаевске, – говорил Стерн. – В центральном универмаге мне попались очень хорошие духи. Эксклюзивный товар. Франция. Пришлось взять.

– Те самые духи? Названные в честь меня?

– На этот раз другие. Не хуже. Футляр пластиковый, черный, и надпись золотом. Забыл какая. Но запах вам понравится.

– Что вы сказали? Ах, вот как. Спасибо. Вы разоритесь на дорогих подарках. Оперативник написал печатными буквами на листке бумаги «Заканчивай разговор». Подчеркнул фразу и поставил жирный восклицательный знак. Он едва сдержался, чтоб не украсить записку парой крепких слов. Взял листок двумя пальцами и стал держать его перед носом директора.

– Простите, меня вызывают, – опомнилась Альтова. – Срочно начинается погрузка. То есть разгрузка… Пришел товар. Приезжайте, жду.

– Приеду, – пообещал Стерн.

Альтова положила трубку. Оперативники повскакивали со стульев.

– Зачем вы затеяли этот разговор? – заорал тот, что помоложе. – Ну, ведь мы с вами миллион раз все обговорили.

– Вы же слышали, он обещал приехать, – Альтова вытерла платком красный нос. – Значит, все нормально.

– Ничего нормального. Вы все испортили.

– Он меня словно загипнотизировал меня, – всхлипнула Альтова.

– По телефону загипнотизировал? – еще громче заорал оперативник.

– По телефону.

Альтова уткнулась в платок и разрыдалась. В кабинет вошел офицер связи и сообщил, что номер, с которого звонил Стерн, установить не удалось, но объект находится в городе.

* * *

Выкурив сигарету, Стерн продолжил свое пешее путешествие, но теперь он шагал не к городскому центру. Он шел в обратном направлении, к автокомбинату. Голос Альтовой не понравился Стерну. Какой-то дубовый, не человеческий голос. Чтобы понять, что женщина врет, не нужно даже защищать докторскую диссертацию по психологии. Во время разговора Альтова дважды переспросила Стерна, будто плохо слышала. На самом деле, слышимость была вполне приличной, даже хорошей. Переспрашивают люди, которые охвачены волнением, возбуждением. Они слышат слова, но вследствие своего эмоционального состояния, плохо понимают смысл сказанного. А с чего бы Альтовой волноваться и врать? Ведь она разговаривает не с боссом из областной администрации, не с обманутым мужем, не с молодым трепетным любовничком. С обычным рядовым клиентом беседовала, каких через склады взвод проходит, а то и целая рота. Рутина жизни, и вдруг такие эмоции. Неужели контрразведчики уже нанесли Альтовой визит вежливости? Но ФСБ не было ни единой зацепки, ни одной тропки, ведущей к Стерну. Тогда откуда такая прыть? Стерн проторчал полчаса у ворот автокомбината, пока, наконец, не нашел водителя «МАЗа», закончившего смену, но легко согласившегося поработать сверхурочно. Стерн залез в кабину грузовика и дважды повторил простую инструкцию. Водитель приезжает на склад «Амфора» по накладным получает две тонны мороженой рыбы и тут же, не теряя ни минуты, отвозит груз в район вокзальной площади, к кафе «Минутка». Стерн вытащил накладные, расплатился вперед. Дал денег, чтобы водитель не сам таскал ящики, а заплатил складским работягам. Пообещав еще подкинуть денег за оперативность, если водила уложится в отведенные полтора часа, Стерн сказал: – Я бы сам съездил в «Амфору», но зашиваюсь. Времени мало, а дел навалом. Короче, все запомнил? Приезжаешь к складу, идешь на вахту, даешь накладные…

– Запомнил, – водитель, которому давно не перепадало больших легких денег, был готов хоть на руках, по коробке перетаскать рыбу на другой конец города к вокзалу. – Ты жди, уже часа через полтора получишь своего окуня. Что я, первый раз что ли?

– Жду тебя ровно в пять.

Стерн открыл дверцу, спрыгнул с подножки на тротуар.

…Кафе «Минутка», занимавшая первый этаж старого купеческого особняка, находилось в десяти минутах ходьбы от вокзальной площади. Здесь полно проходных дворов, через которые, не привлекая внимания, можно быстро уйти. Для наблюдения за «Минуткой» Стерн выбрал четырехэтажный деревянный дом, назначенный под снос. Дом тем хорош, что расположен через улицу, наискосок от «Минутки», а его подъезды сквозные, выходят на две стороны: на улицу и во двор. Большая часть жильцов уже переехала в новые квартиры, по ночам в доме хозяйничали вокзальные бомжи и местные пьяницы, днем здесь справляли свадьбы бродячие собаки, в поисках поживы шуровали полчища голодных крыс. Стерн вошел в средний подъезд, поднялся на третий этаж и стал через мутное заплеванное стекло разглядывать «Минутку», старый двор внизу, тротуары и мостовую. Улица оказалась совсем тихой: пройдет пешеход, проедет машина, вот и все движение. В четыре двадцать перед «Минуткой» остановилась темная «Волга», из машины вышли три мужчины средних лет в гражданских костюмах, завернули в кафе. «Волга» укатила. Через семь минут в кафе зашли еще двое мужчин, которые вылезли из «Жигулей». Человек шесть пришли в кафе своим ходом, по одиночке. Наискосок от «Минутки» на противоположной стороне улицы остановился микроавтобус с затемненными стеклами. Водитель погасил габаритные огни, но из машины не вышел. Стерн решил, что сотрудники ФСБ действуют слишком прямолинейно, топорно. В «Минутку» набежало цело стадо переодетых в штатское офицеров, и, надо думать, за один вечер они сделают этому заведению недельную выручку. Стерн наблюдал за окрестностями еще минут двадцать, убежденный, что эти мужики в костюмах не просто прохожие, томимые голодом или жаждой, а контрразведчики. Без двадцати минут пять у кафе остановился тот самый «МАЗ» с серым тентом над кузовом. Знакомый водила выбрался из кабины, засмолил папиросу и стал расхаживать взад-вперед по тротуару. Временами он останавливался, стучал носком башмака по покрышкам и прикуривал новую папиросу. Стерн посмотрел на часы: без десяти пять. Пора уходить. Где-нибудь через полчаса в помощь контрразведчикам прибудут менты, блокируют весь район, тогда выбраться будет трудно. Он спустился вниз, вышел из подъезда на противоположную от кафе сторону. Попетляв по проходным дворам, дошагал до оживленной улицы и остановил такси.

* * *

Пригород Перми. 18 августа.

Стерн вернулся на строительный двор ПМК глубокой ночью. Семь километров от трассы он прошел пешком по темный дороге, раскисшей от проливного дождя. Чтобы не оставить в липкой грязи сапоги, разулся, закатал брюки до колен. Промокнув до нитки, посинев от холода, приплелся в бытовку едва живой. Снял с себя одежду, надел сухие трусы и майку, принес пару ведер воды из бочки. Наполнив ржавое корыто, побросал туда свои тряпки, присыпал их стиральным порошком. Сев к столу, разогрел чайник, потряс пустую жестянку из-под чая, открыл банку консервов, наспех перекусил. Ватутин постанывал и беспокойно ворочался на койке, наконец, проснулся от сиплого кашля Стерна. Уставший как черт, Ватутин сквозь прищуренные веки наблюдал за Стерном. Наконец, нашел силы сесть, спустил ноги с кровати, прикурил сигарету.

– Гостей не было? – спросил Стерн, допивавший уже третью кружку горячего кипятка с сахаром.

– Да кому мы нужны, чтобы к нам в гости ходить?

– Что у тебя?

– Весь двор развезло от дождя, – сказал Ватутин. – Грязи по колено. Рою яму для рыбы, а стенки не держат. И яму тут же вода заливает.

– Так ты сделал хоть что-нибудь?

– Я разделывал рыбные брикеты, – затянулся сигаретой Ватутин. – Тротил складывал в кузов грузовика и накрывал брезентом. А для рыбы бочку прикатил. Поливал ее в бочке соляркой и жег весь день. Чувствуете, как здесь воняет?

– У меня насморк.

– А у вас дела как?

– Никак. Я приехал пустой. Не будет больше взрывчатки. Мать их в душу, скоты…

– Что случилось?

– Случилось? – прищурился Стерн. – Рыбку получили гэбэшники. Теперь, небось, жарят нашего окуня на растительном масле, жрут. И нас с тобой добрыми словами вспоминают. По моим наблюдениям, чекисты любят рыбу, особенно морского окуня. От рыбы они немного умнеют.

Стерн выключил верхний свет, зажег настольную лампочку в колпаке, похожем на ночную вазу. Разложив на столе чистые листки бумаги, старые, пожелтевшие от времени, заточил ножом карандаш и погрузился в математические вычисления. Ватутин не спал. Он не стал приставать к Стерну с новыми вопросами, просто сидел на койке, болтал ногами. Он разглядывал ладони в волдырях и порезах, смолил сигарету за сигаретой и наблюдал, как Стерн покрывает математическими формулами чистые листы. После долгих размышлений, Ватутин придумал фразу, по его мнению, очень остроумную.

– Вы как этот, – сказал Ватутин. – Ну, которые в институтах дурака валяют. Слово забыл. А… Ну, как студент перед экзаменом.

И засмеялся. Стерн косо глянул на молодого помощника, сверкнул глазами и ничего не ответил. К половине четвертого утра Стерн закончил свои вычисления. Зажал карандаш в пальцах кулаках и переломил его надвое.

– Ни черта у нас не выйдет, – сказал он вслух. – Ни черта собачьего.

Когда Стерн вынес свое заключение, парень встал с койки, сбросив одеяло.

– Это почему же не выйдет?

– Взрывчатки не хватает, – Стерн закашлялся и кашлял добрую минуту, прижимая ладони к груди. – У нас примерно тонна шестьсот килограммов тротила. А нужно две тонны с небольшим. Нужен направленный взрыв определенной мощности, а мощности нет. Если взрывчатки недостаточно, то ничего не получится.

– Это почему?

– Плотины, мосты строят с огромным запасом прочности, применяют бетон высоких марок. И прочностные характеристики бетона с годами, как ни странно, только повышаются. Только крепче он делается. Понятно?

– Чего уж тут не понять? – Ватутин, кажется, расстроился до слез. – Значит, плакали наши бабки? Тот синий пароход и белое море? То есть наоборот.

– Не знаю.

Стерн уперся лбом в раскрытую ладонь, закрыл глаза и так, не двигаясь, просидел добрых четверть часа. Ватутин снова сел, молча кусал губу, он полагал, что Стерн думает, молча вычисляет, подгоняет цифры и делает важные выводы. А Стерн просто задремал. И проснулся только тогда, когда локоть съехал со стола. Стерн потряс головой, взял с вешалки ватник, надел брезентовые штаны.

– Одевайся, – скомандовал он. – Пошли на воздух.

– Зачем? – удивился Ватутин.

– Сейчас мы должны освободить кузов грузовика от тротила. Спрятать взрывчатку в том разломанном складе, где разрослись лопухи. Машина мне понадобится завтра утром. Надо купить две тонны селитры и концентрат серной кислоты. Третий компонент, мазут, у нас уже есть.

Подпрыгивая, Ватутин уже всовывал ноги в брючины. Он не видел непроглядной темноты ночи, не видел дождя и грязный двор. На горизонте снова замаячили девушки в открытых купальниках, белый пароход и сине море.

– Мы что, сделаем самодельную взрывчатку? – Ватутин натянул фуфайку, стал зашнуровывать башмаки. – А сможем?

– Это не сложно, – ответил Стерн. – И вообще, та взрывчатка плоха, которую нельзя изготовить дома, на кухне. Или на строительном дворе.

– А она сработает? Самодельная-то?

– Между прочим, самые страшные взрывы получаются, когда используют самодельную взрывчатку, а не фабричную. Разрушительная сила в ней, если все сделать по уму, – будь здоров. Про взрыв в Америке в Оклахома-Сити слышал? Некто Тимоти Маквей изготовил взрывчатку из аммиачной селитры и мазута. Припарковал свой фургон возле муниципального здания и пошел есть пончики. Итого: 168 трупов и боле пятисот раненых.

– Надо же, – Ватутин поскреб затылок. – Вы чему только не научите.

– На тротил и селитру мы положил мешки с песком. Таким образом, взрыв получится направленным. То есть взрывная волна пойдет вниз, а не вверх, что и требуется. А при уплотнении взрывчатки ее мощность опять же увеличивается. Короче, не вешай носа. Мы сорвем банк.

Через минуту Ватутин и Стерн, кашлявший уже без остановки, вышли под проливной дождь, подогнали грузовик к разрушенному складу и, светя переносной лампой, стали разгружать взрывчатку.

Глава девятая

Стамбул, район Длинного рынка. 18 августа.

Вторую неделю столбик термометра в послеобеденное время не опускался ниже тридцати семи по Цельсию. Колчин прилетел в Стамбул накануне и остановился в трехзвездочном отеле рядом с Голубой мечетью, зарегистрировавшись по паспорту бизнесмена из Чехии Мартина Гудеца. Номер Колчину достался вполне приличный, с кондиционером и ванной, и обошелся в сорок долларов в сутки. Вчерашним вечером Колчин, изнемогая от жары, совершил пешую экскурсию в район морского порта. Долго толкался среди туристов. И так внимательно осмотрел Галатскую башню, величаво возвышающуюся над бухтой, будто впервые в жизни видел это древнее каменное сооружение. Взобравшись по винтовой лестнице на смотровую площадку, делал вид, что разглядывает огромные морские корабли, покидающие гавань. На самом деле он высматривал в толпах туристов человека средних лет, одетого в синюю гавайку с пальмами, белые шорты и соломенную шляпу. Человек в гавайке появился с получасовым опозданием. Колчин перебросился с мужчиной парой ничего не значащих слов. Связник сунул в руку Колчина мятую пачку сигарет, служившую контейнером для записки, и исчез. Вернувшись в свой гостиничный номер, Колчин вытащил из пачки чистую бумажку. Заперевшись в ванной комнате, смочил листок разведенным водой яблочным уксусом, когда текст проявился, перечитал его несколько раз и, выучив наизусть, спустил бумажные клочки в унитаз. Около семи часов вечера он поужинал в рыбном ресторане, заказав шашлык из мидий, салат из креветок и жареную барабульку. Покончив с едой, взял такси и отправился в район Длинного рынка. В двух кварталах от него находилась контора грузовых перевозок «Мадьяр – Сли». Хозяином конторы был Юрий Сурков по паспорту Иштван Петаки, гражданин Венгрии. Сурков являлся одной из ключевых фигур русской нелегальной резидентуры в Стамбуле и в предстоящем деле должен был серьезно помочь Колчину. Контора «Мадьяр – Сли» занимала первый этаж унылого трехэтажного дома на пыльной небогатой улице, входная дверь была уже заперта, хотя рабочий день еще не кончился, свет в окнах конторы погашен. На втором этаже этого же дома помещалась сапожная мастерская «Усура». Третий этаж Сурков снимал под свою квартиру. Колчин зашел во двор, поднялся по прямой внешней лестнице, позвонил в дверь. Разговор с Сурковым занял не более десяти минут, условились о завтрашней встрече, выпили кофе по турецкому обычаю, вместе с гущей, запивая его холодной водой. И Колчин стал прощаться. Сурков, человек среднего роста и сложения, темноволосый и очень загорелый, пожалуй, мог бы сойти за турка, если бы отпустил усы и пользовался темными контактными линзами. Его светло голубые глаза мешали Суркову в быту и человеческом общении с местными жителями. Суеверные турки опасаются кладбищ, брошенных домов и дурного, то есть голубого глаза. В рабочее время, когда Сурков торчал в конторе на первом этаже, он не снимал темные очки. Хозяин проводил Колчина до порога, тряхнул его руку. «Приходи завтра в два часа. А уже в полдень я буду знать все, что надо», – сказал на прощание Сурков и дыхнул на гостя крепким водочным перегаром. «Надеюсь, будешь знать, – зло прошептал Колчин. – Если, конечно, ты сумеешь проспаться к завтрашнему дню. Эх… Просохни хоть немного». Выбравшись из квартиры в духоту безветренной южной ночи, Колчин поплутал по улочкам старого города, но не почувствовав ни облегчения, ни радости от такой прогулки, только тяжесть в ногах. На перекрестке двух узких улиц к Колчину привязался босоногий мальчишка лет двенадцати. Безошибочным внутренним чутьем попрошайка угадал в хорошо одетом мужчине русского туриста. Парнишка двинулся за Колчиным, забегал то вперед, то за спину, стал оживленно жестикулировать, хватать туриста за локти, за полы пиджака. «Господин, дай значок, – кричал мальчишка по-русски. – Пожалуйста, значок. Дай значок. Дай значок, тебе же говорю». «Отвяжись», – сказал Колчин и прибавил шага, но попрошайка не отстал. Тогда Колчин остановился, порывшись в кармане, выдал мальцу премиальные за настойчивость – двадцать пять центов. «Ельцин, мафия», – гаркнул мальчишка во все горло и убежал в темноту. Колчин взял такси и поехал в гостиницу, на сердце было неспокойно. Он думал, что алкоголиков во всемирном разведывательном сообществе, если считать в процентном отношении, пожалуй, наберется больше, чем среди шахтеров или, скажем, железнодорожников. Подобной сравнительной статистикой никто, наверное, не занимается, ни у нас, ни в Штатах, ни в Европе, но от этого не легче. О пагубном пристрастии Суркова к спиртному, о пристрастии незаметно переродившимся в болезнь, в Москве, разумеется, знали. Суркову готовили замену, но об этом не знал уже сам Сурков. Он дорабатывал в здесь последние месяцы, затем через Венгрию, его выдернут из Стамбула в Москву. И в центральном аппарате СВР опустят на дно болотной конторской работы, в огромную бумажную пещеру из которой есть только один выход. На заслуженный отдых. Но это в будущем, пусть недалеком, но в будущем. А сейчас, плох Сурков или хорош как оперативник, ему предстоит сыграть важную роль в предстоящей акции.

* * *

В два час Колчин явился в квартиру Сурков, сел в кресло возле окна. Хозяин, набросил на голое тело короткий халат, разрисованный мелкими двугорбыми верблюдами, опустил соломенные жалюзи и доложил все, что удалось узнать за последние сутки. Сегодня утром из Москвы поступило сообщение, что установлена личность третьего сообщника, того самого человека, который расстрелял Буряка в центре Варшавы. Это некто Гиви Смыр, абхаз, принимал участие в нескольких вооруженных конфликтах, профессиональный боевик, очень опасный субъект. Кроме того, Смыр – человек незаурядной физической силы, владеет всеми видами оружия. Трижды ранен, дважды проходил курс лечения в Турции, так что, в Стамбуле он свой человек. Гостиница «Аксарай», где остановились Зураб Лагадзе, Людович и Смыр, это не огромный «Оран Отель», а совсем небольшое заведение. Помещается в старинном здании, построенном из белого природного камня. Три этажа, двадцать две комнаты для гостей, все удобства в коридоре. Кондиционеров и завтраков в номер не предусмотрено, поэтому и плата скромная – пятнадцать баксов в сутки. Хозяин – бывший чеченский беженец Шахан Самбулатов, получивший в Стамбуле вид на жительство. В настоящее время более половины номеров в «Аксарае» пустует, хотя найдется немало желающих остановиться в гостинице. Сейчас пик сезона, еще недавно в «Аксарае» пачками селились небогатые туристы из Восточной Европы, челноки из России, студенты. Но, когда появилась троица из Варшавы, Самбулатов объявил, что номера не сдаются. Дескать, все заняты. Доверенный человек Суркова попытался снять номер, любой, одноместный или двухместный, но получил от ворот поворот. Видимо, Зураб не хочет, чтобы вокруг него болтались лишние люди. Возможно, он возместил хозяину убытки. Возможно, просто сказал «спасибо». Чеченцы, осевшие в Стамбуле, симпатизируют людям вроде этого Зураба. Некоторые коммерсанты отчисляют процент от прибыли на освободительную войну в Чечне. «Аксарай» имеет два входа, со двора и с улицы. Хозяин с семьей живет не в самой гостинице, как здесь принято у многих мелких коммерсантов, а в нескольких кварталах от своего заведения. Удобнее всего начать дело около четырех утра, когда и постояльцы и обслуга, то есть две горничные, спят глубоким сном, а окрестные улицы пусты. На ночь служебный вход запирают, но дверь на улицу оставляют открытой, в холле дежурит инвалид, то ли чеченец, то ли ингуш, что-то вроде ночного портье. Ему около пятидесяти, по время первой чеченской войны воевал на стороне сепаратистов. Контужен, получил сквозное ранение в грудь, а также искалечил кисть правой руки, потерял три пальца. Лечился в Турции, выписавшись из больницы, здесь и остался. Зовут портье Русланом Мусаевым. По закону в Турции хозяин или управляющий лавки, гостиницы, магазина может держать на рабочем месте автоматическое оружие для защиты своего бизнеса. Во многих торговых заведениях рядом с кассовым аппаратом можно увидеть автомат Калашникова, это вовсе не диковинка. На стене за спиной Руслана, гостиничного портье, висит помповое пятизарядное ружье двадцатого калибра со складывающимся прикладом. Возможно, под стойкой спрятан пистолет или что посерьезнее. Надо быть готовым к любым неожиданностям, разобраться с Русланом быстро и тихо. Можно воспользоваться парадным подъездом. Можно войти черным ходом, подобрав ключ или отмычку к навесному и врезному замкам. Оба варианта имеют свои достоинства и недостатки. Следует учесть, что внутренние стеновые перегородки в гостинице – деревянные, довольно тонкие. Можно услышать, что в соседнем номере человек чихнул. Поэтому действовать придется очень осторожно и, главное, тихо. Кстати, в гостинице только один телефон, и стоит он на конторке портье. Когда Колчин и его помощники проникнут в гостиницу, нужно подняться на второй этаж. Лестницы две. Одна парадная, широкая, застеленная ковровой дорожкой. Другая, довольно узкая и темная, для обслуги. Когда все будет кончено, разумно уходить по служебной лестнице на внутренний двор, заранее подогнав машину к черному ходу. Коридор на втором этаже прямой, упирается в торцевую стену, двери номеров расположены по обе стороны коридора, слева и справа. Наши троица занимают десятый и одиннадцатый номера, выходящие окнами на узкую улочку. У Лагадзе тесная отдельная каморка, похожая на крысиную нору. Смыр и Людович делят просторный, разумеется, по стамбульским понятиям, двухкомнатный номер. Смыра и Лагадзе предстоит кончить на месте. Времени и возможности избавиться от трупов не будет. Поэтому тела останутся в номерах. Людовичу, слегка придушенному, колют транквилизаторы. Сажают в машину и уже в салоне его переодевают в форму офицера российского торгового флота, вывозят в район морского порта, где сегодняшнем утром пришвартовался сухогруз «Северная звезда» под нашим флагом. Пьяный русский моряк, которого сослуживцы чуть не волоком тащат по сходням на борт корабля не вызовет подозрений полицейских или таможенников. Русские здесь часто напиваются до поросячьего визга. Подводит неопытность и высокомерие, моряки слишком легкомысленно воспринимают местную раку, анисовую водку, которая вкусом напоминает сироп от кашля, но по мозгам ударяет крепко. Морскую форму и документы для Людовича принесут сегодня вечером. Евгения Дмитриевича поднимают на борт, запирают в каюте второго помощника капитана, этим же кораблем из Стамбула уйдет и Колчин. Как только «Северная звезда» выйдет из бухты, можно привести Людовича в чувство и тут же приступить к допросу. С борта корабля отправить шифровку в Москву. Таким образом, операция «Людоед» будет успешно завершена. Во время своего рассказа Сурков не сидел на месте, он беспокойно расхаживал по комнате, останавливался у подоконника и снова начинал ходить. Кондиционер не работал уже вторую неделю, в квартире было жарко и душно. Сурков обливался потом, но время от времени доставал из-под журнального столика бутылку «Пшеничной», наливал небольшую рюмку, опрокинув водку в рот, продолжал рассказ. Гостю выпивки не предлагал. Последние двое суток у гостиницы дежурят два доверенных лица Суркова. Судя по их сообщениям, гости ни разу не покидали «Аксарай», еду заказывают в ближайшем ресторанчике. Видимо, ждут связника, который должен доставить чистые документы. Ну, а с новыми-то бумагами этих орлов ищи-свищи… Времени мало, поэтому Москва предлагает провести акцию послезавтра на рассвете.

* * *

Сурков достал из кармана сложенный вдвое листок, протянул бумажку Колчину.

– В списке пять человек, – Сурков сел в кресло, нырнул под столик и наполнил рюмку. – Все люди проверенные. Один сидит в машине. По два человека остаются возле черного и парадного входа, а мы с тобой идем наверх. Если начинается кипеш, наши парни снизу поднимаются на второй этаж и действуют по обстановке.

Колчин вытащил зажигалку, крутанул колесико, бросил горящую бумажку в пепельницу.

– Я резидент группы, – сказал он. – Принимаю решения и несу за них ответственность. Так вот, я решил, что помощники нам не нужны. Точнее нужен один водитель. Мы все сделаем вдвоем. Ты, я и водила.

– Почему?

– Потому что у нас нет времени на глубокую разведку. Мы почти ничего не знаем о том, что происходит в гостинице. Если там устроили засаду, в нее попадем только мы с тобой. Два человека. Если начнется большая стрельба, водитель успеет уйти. Простая математика: лягут шесть человек или только двое. У нас в запасе еще полутора суток. Нужно оружие, автоматические или полуавтоматические пистолеты с глушителями. Ножи, патроны. – Знаю, – махнул рукой Сурков. – Завтра я покажу тебе образцы. – Кстати, откуда ты достаешь «Пшеничную»? К русским туристам тебе запрещено приближаться.

– Для человека, прожившего в Турции почти десять лет, «Пшеничная» не проблема, – ответил Сурков. – Тут я могу достать все, что пожелаете. Старинные монеты никогда не существовавших государств, хоть гробницу египетского фараона достану, хоть святой Грааль. А водка – это семечки…

– Вы слишком много пьете, Сурков, – Колчин перешел на «вы».

– Да, неподготовленному человеку, приехавшему из сытой Европы в Стамбул, в эту чертову дыру, наверное, кажется, что в такую жару нельзя и подумать о водке, и, разумеется, женщинах, – Сурков заговорщицки подмигнул Колчину. – А я вот думаю об этом часто. И о бабах и о водке.

– А вы, Сурков, стали циником.

– Это не худшее из того, что много со мной случиться. После пары лет работы в этой стране любой человек с устойчивой психикой и так называемыми жизненными принципами сойдет с ума или сопьется. В лучшем случае станет циником. Сурков встал из кресла, прошелся от подоконника до стены и снова упал в кресло.

– Эта работа разрушает меня, – сказал он. – Точит, как червяк яблоко. Я чувствую себя загнанной лошадью. Устал говорить одно, делать другое, в уме держать третье. Я устал от безделья, от этих мечетей, минаретов, от жары. От страхов, надуманных и реальных. От самого себя устал. И мне все равно, что вы обо мне думаете. Потому что я сам все про себя знаю.

Сурков встал, подошел к окну, держа в одной руке рюмку с водкой. Он потянул за капроновую веревку, поднял жалюзи из соломки. Намотал веревку на оконную ручку, чтобы жалюзи не опустились. С высоты третьего последнего этажа открывался довольно тоскливый однообразный вид. Внизу по узкой улочке турки торговцы катили в сторону Длинного рынка и обратно телеги, груженые плотно набитыми тюками с ширпотребом. Над мостовой стояли клубы плотной серой пыли. Послеобеденное солнце зацепилось за далекий минарет, напоминавший острый карандаш. И, кажется, не собиралось опускаться вниз, в бухту Золотого Рога. – Когда не посмотришь в окно, видишь только этот чертов минарет и солнце, – сказал Сурков. – И еще турок с их телегами. Кажется, эти люди никогда не спят. Катят и катят свои телеги к базару и обратно. Днем, вечером, ночью… Сюрреализм чистой пробы.

Сурков опрокинул в рот водку. Поставил пустую рюмку на подоконник и стал пустыми глазами разглядывать знакомый пейзаж.

– Тебе не надо больше пить, – сказал Колчин. – Хоть сегодня.

– Я выпиваю, чтобы снять внутреннее напряжение и усталость.

– Водка тебя разрушает, не работа. Нельзя каждый день высасывать по три пузыря. Да еще в такую жару.

– А, бросьте, – Сурков раздраженно махнул рукой. – Я с вами разговариваю, как с другом. Мы давно знакомы. И вообще, я по душам ни с кем целую вечность не разговаривал. Не имею права по душам разговаривать. Я знаю, как ты поступишь. Ты вернешься в Москву, напишешь на меня докладную. Так?

– Посмотрим…

– Пиши. Черт с тобой. Начальство прочитает твою записку, а через пару недель меня отзовут отсюда, сделают невыездным и не дадут очередного звания. В Москве задвинут на третьи роли. Посадят куда-нибудь в пыльный нафталинный сундук. К аналитикам. Там я буду строчить бесполезные бумажки, которые никто никогда не прочитает. Эх, будь, что будет. В этом городе я схожу с ума.

– Ты был в России полтора года назад, – ответил Колчин. – Через Венгрию тебя выдернули в отпуск. Ты провел в Москве два месяца и вернулся назад. Тогда ты ни на что не жаловался. И не пил столько.

– Полтора года назад, – задумчиво кивнул Сурков. – Как давно. Мне кажется, это было полтора века назад.

Сурков на минуту задумался, помолчал. Стало слышно, как в сапожной мастерской, помещавшейся на втором этаже, постукивают молоточки, трещит подшивальная машина и по козлиному блеет шлифовальный станок. Сурков сказал:

– Слушай, это не с меня в Москве шкуру спустят, за такие-то дела, – он усмехнулся и щелкнул себя пальцем по горлу. – Не с меня. С тебя шкуру спустят. За твою самодеятельность.

– Поживем, увидим, – кивнул Колчин. – Но если ты выпьешь еще хоть рюмку, я отстраню тебя от операции. Понял? Еще рюмка и…

– Понял.

Сурков подхватил бутылку, в которой еще оставалось грамм триста водки. Унес ее на кухню, пустил из крана воду, спрятал «Пшеничную» в шкафчик. Другую посудину, пустую, ополоснул водой, вернулся в комнату, показал бутылку гостю.

– Вот, видишь. В раковину вылил.

– Хорошо, я сделаю вид, что поверил, – Колчин начинал злиться. – Но еще раз соврешь, и конец нашей дружбе.

– Ладно, не напирай. Не прикоснусь больше. Слово.

* * *

Пригород Перми. 19 августа.

Погода вопреки обещаниям синоптиков так и не улучшилась, но дождь и холодный ветер не расстроили планов Стерна. Второй день работа на строительном дворе ПМК кипела, не останавливаясь ни на минуту. Накануне Стерну пришлось вывести «КАМАЗ», съездить к районному складу агрохимии, чтобы купить за наличный расчет две тонны аммиачной селитры в мешках. Затем он побывал на химическом комбинате, свел знакомство с нужным человеком и приобрел триста литров концентрированной азотной кислоты, разлитые в тридцати литровые бутыли из толстого зеленого стекла. Стерн оставил кислоту на строительном дворе и снова уехал. Вернулся скоро, вместе с Ватутиным выгрузили из кузова небольшую бетономешалку с двумя съемными барабанами емкостью в сто килограммов, массивную станину, несколько пустых железных бочек, электрокабель и водяной насос. И еще упаковку жидкого стекла. Им нужно обработать чашу бетономешалки изнутри, чтобы кислота быстро не разъела металл. Станину бетономешалки установили в самом уединенном месте, за единственной уцелевшей от разгрома стеной бывшего склада, испытали движок. Агрегат работал на твердую четверку. Поставили барабан, подвели кабель от бытовки и протянули резиновую кишку от водяного насоса. В ста пятидесяти метрах от бетономешалки на скорую руку соорудили что-то вроде брезентового тента. Положили на землю старые доски, что нашлись на дворе, на них сгрузили мешки с селитрой, бутыли с кислотой и пустые бочки, натянули брезент. «Смесь азотной кислоты и аммиачной селитры – одна из простейших форм взрывчатки, – перекуривая, объяснял Стерн. – В чаше бетономешалки на самых малых оборотах смешиваем эти два компонента и добавляем к ним мазут, стабилизатор. Бетономешалку нужно без остановки поливать холодной водой из шланга. Да и дождь идет, это тоже не помешает. В чаше будет происходить химическая реакция. А где химическая реакция, там выделяется тепло. Поэтому емкость должна непрерывно охлаждаться». «А если все-таки рванет?» – спросил Ватутин. «Ну, мы же не сами будем заниматься этим дерьмом, – ответил Стерн. – Привезу я пару человек, найду добровольцев. Если рванет, ну, что делать… Тут шансы пятьдесят на пятьдесят. Тогда придется других рабочих искать. И новую мешалку покупать». «Да уж, – кивнул Ватутин. – И так сколько денег извели». «Когда реакция закончится, нужно перегружать азотированную селитру в бочки, – продолжил Стерн. – Бочки ставить под тент. Кстати, в чашу нельзя закладывать много селитры и кислоты. Чтобы взрыв, если он все-таки случится, в Перми не услышали. И чтобы мы не потеряли при взрыве всю селитру, кислоту и мазут». «Ну, вы прямо профессор», – Ватутин выпятил нижнюю губу. – Вам бы людей учить". «Вот я и учу тебя, – сказал Стерн. – Когда мешалка начнет работать, держись от нее подальше. И за рабочими следи издалека, чтобы технологию не нарушали». Стерн выплюнул окурок, дал задание Ватутину. А сам сел за руль грузовика и уехал. Вернулся через пару часов с двумя работягами. Это были плотники из далекой молдавской деревни. Люди, не обремененные законченным средним образованием. Старшего батрака, дочерна загорелого, заросшего седой щетиной, звали Тарас, его фамилию можно выговорить, если тренироваться неделю. Тог мужик, что помоложе, откликался на имя Яков Кешмаре. Высокий очень худой парень, в истертом до дыр костюмчике и сапогах до колен, он разговаривал высоким, каким-то бабьим голосом и ходил походкой цапли, высоко поднимая колени. Стерн не поленился много раз повторить все инструкции, он долго водил молдаван от тента, где сложили селитру и кислоту, до бетономешалки и обратно. «А зачем все это надо? – осмелился задать вопрос Тарас. – Ну, зачем мешать селитру с кислотой?» «Я фермер, – веско ответил Стерн. – И хочу применить новые технологии выращивания корнеплодов. Приехал сюда, чтобы хозяйствовать на своей родной земле. Ведь это же наши корни: родная земля, эти корнеплоды… Ну, и все такое прочее. Понимаете?» – Стерн больше не стал тратить время на молдаван, ничего не смысливших в передовых аграрных технологиях. Махнул рукой и ушел в бытовку переобуться в сухие кеды. Найти денежную работу где-нибудь в Подмосковье рабочие даже не мечтали, потому что там своих шабашников хватает, кроме того, молдаване не умели торговаться. Однако пробелы в образовании и языкознании, не помешали им сообразить, что из азотированной селитры, смешанной со стабилизирующим компонентом, никакое удобрение не получишь. Этой адской смесью можно только почву сжечь, да так, что на такой земле никогда, хоть через сто лет, даже сорная лебеда не вырастет. Когда молдаване начали работу, Стерн отошел на безопасное расстояние. Забыв про дождь, он остановился на ступеньках бытовки и выкрикивал короткие команды. «Поливай водой, не отводи струю в сторону», – кричал Стерн сквозь рвущийся из груди сиплый кашель. «Запускай барабан на самых малых оборотах, – надрывался он и снова заливался кашлем. – На самых малых. Слышь?» Ватутин стоял рядом. Он поддакивал и кричал во все горло, дублируя команды Стерна. Молдаване с опаской поглядывали на нового хозяина, когда тот появлялся возле бетономешалки, чтобы проверить, что за продукт получился после замеса. Молдаване хмурились, молчали. И только переглядывались между собой. В глазах рабочих застыл животный страх. Видимо, огромные деньги, сто пятьдесят долларов на нос, полученные вперед, теперь не радовали работяг. Напротив, жгли карман и навевали дикую предсмертную тоску. С апреля они работали в Пермской области на строительстве птицефабрики, в начале августа, когда на птичниках оставалось уложить мягкую кровлю, строительство без всяких объяснений прекратили. Денег под расчет выдали вдвое меньше обещанного. Предстояло найти новую работу до поздней осени, но это дело не из легких, хлебные места давно заняты, снова подряжаться в какой-нибудь колхоз, за копейки строить новый птичник или коровник, душа не лежала. Восемь дней молдаване, готовые взяться за любое дело, протолкались на городском строительном рынке, но ничего не подворачивалось. Поэтому появление Стерна, деньги, заплаченные вперед, стали чудесным сюрпризом. Но едва они очутились на строительном дворе, запустили бетономешалку, так тут же, ни их чего, прямо из воздуха, возникло предчувствие большой беды, близкой смертельной опасности и уже совершенной непоправимой ошибки.

Когда стемнело Стерн разрешил рабочим немного отдохнуть. Молдаване сели за столом в своей бытовке, поужинали хлебом, куском колбасы «монастырская», купленным еще в городе, выпили по паре кружек кипятка и собрались прилечь на лежаки, сколоченные из досок и покрытые старыми матрасами. Но в дверях уже стоял Стерн: «Ну, отдохнули? Вижу, что хорошо отдохнули. Теперь пора за работу». Молдаване, не вступая в спор, поднялись, вышли под дождь, засветили переносную лампу, включили бетономешалку. Работа продолжалась до двух часов ночи. В третьем часу Стерн разрешил перекусить и ложиться спать. На еду и переодевание не хватило сил. Молдаване повалились на лежаки, как на пуховые перины, и тут же захрапели. Стерн вернулся в свою бытовку и сказал Ватутину: «До половины четырех утра этих деятелей буду охранять я. Потом твоя очередь. Разбудишь их в шесть тридцать. Проснуться – и за работу».

Стерн вышел из бытовки, встал на доску, прижался спиной к стене, чтобы дождь не капал за шиворот ватника. В три ночи скрипнула дверь, появился неясный абрис человеческой фигуры. «Ты куда это собрался», – откуда-то из дождя, из кромешной темноты спросил Стерн. Пожилой молдаванин вздрогнул и перекрестился. «Облегчиться… Хочу», – ответил он, зыркая по сторонам белками глаз. «Далеко не ходи, – велел Стерн. – Прямо здесь и облегчайся».

* * *

Стерн поднялся чуть свет, выглянул в окно. На строительном дворе все шло своим чередом: крутилась чаша бетономешалки, гудел мотор. Яков Кешмаре поливал агрегат из кишки холодной водой. Тарас подтаскивал мешки и пустые бочки, насыпал в ведра серо-желтые гранулы, отмеряя для загрузки новую порцию селитры и еще успевал сколачивать высокий настил из досок. На него в кузов грузовика поставят бочки с азотированной селитрой, а под днищем настила поместят тротиловый заряд. Когда взрывчатка рванет, образуется такое количество теплоты, что бочки сдетонируют. Таким образом, сила взрыва в тротиловом эквиваленте, по расчетам Стерна, составит около двух с половиной тонн. Что и требуется. Стерн вышел из вагончика, умылся, подошел к Ватутину.

– Что-то сегодня мне работяги не нравятся, – сказал Стерн. – Возможно, они бежать задумали. Черт знает, что у них на уме. И не упускай их из виду.

– Понял, – кивнул Ватутин.

Весь день Стерн не вылезал из кузова «МАЗа». Он укладывал взрывчатку, вставлял в тротиловые шашки электродетонаторы, прикручивал к ним провода, создавая единую цепь. Два десятка детонаторов сработают одновременно, когда цепь замкнется. Энергия идет по проводам от нескольких батареек к конденсатору, далее к детонаторам. Сейчас электроцепь разрывает будильник. Один проводок подсоединен к его звонку, второй проводок к молоточку. Остается установить время взрыва. Как только будильник зазвонит, его молоточек задергается и замкнет электрический контур. Это вызовет детонацию взрывчатки. Через мгновение рванут бочки с азотированной селитрой. Не доезжая пары километров до плотины ГЭС, Стерн остановит грузовик, заведет будильник, установит время. И поедет дальше. На середине плотины над одной из железобетонных опор «МАЗ» якобы сломается. Стерн побежит за трактором. На поломку грузовика никто не обратит особого внимания. За четверть часа до этого происшествия в городской черте взорвется цистерна с мазутом. Все население и правоохранительные органы будут отвлечены пожаром. …День прошел быстро. Стерн оторвался от работы только один раз, чтобы наскоро пообедать, и снова полез в кузов. Незаметно спустились первые сумерки. Стерн, уложил всю взрывчатку до последней шашки, собрал единую электроцепь, подсоединив к ней элементы питания, конденсатор и будильник. Накрыл взрывчатку брезентом. Вместе с Ватутиным они затащили в грузовик уже готовый настил для бочек. Стерн вылез из кузова, опустил полог тента. Теперь остается самая малость, последний шаг: по доскам закатить бочки в грузовик, закрепить их проволокой за борта, чтобы не болтались. Сверху положить мешки с песком. И можно трогаться. Стерн выкурил сигарету, глядя в вечернее небо. Ветер разогнал тучи, на чистом небе высыпали первые звезды. Стерн вернулся в бытовку долго крутил ручку настройки приемника, нашел местную радиостанцию и внимательно выслушал прогноз погоды на завтра и послезавтра. Тепло, солнечно, дождей не ожидается, ветер северо-западный. Лучшего и желать нельзя, погода как по заказу. Он открыл банку консервов, отрезал кусок хлеба. Ел и через окно наблюдал, как у бетономешалки крутятся мрачные молдаване. Кажется, еще час-другой, и они закончат работу.

Выпив кипятка, Стерн скинул сапоги, упал спиной на кровать. Закрыл лицо бумажным полотенцем, пропахшем табаком и горелым жиром. И мгновенно задремал. Сквозь сон он слышал скрип половиц, шаги Ватутина, шипение кипящего электрочайника, звон посуды. На какое-то время все звуки исчезли. Но снова скрипнули половицы, Ватутин толкнул Стерна в плечо.

– Они закончили.

Стерн открыл глаза, посмотрел на часы: двенадцать ночи без двадцати минут. Ватутин стоял над кроватью.

– Что? – не понял Стерн.

– Они все закончили. Последняя бочка полна. Сейчас сели жрать в своей бытовке.

Стерн поднялся с койки, влез в сапоги. Вытащил из-под подушки пистолет, сунул его сзади за пояс брюк.

– Пойдем.

Глава десятая

Пригород Перми. 19 августа.

Стерн вошел в соседнюю бытовку, остановился на пороге. Молдаване сидели рядышком за круглым самодельным столом, накрытым газетой. Закуска была небогатой. Несколько кусков хлеба, два яйца, сваренных в чайнике, и пара толстых кусков «монастырской» колбасы, оставшихся еще со вчерашнего ужина. От долгого лежания в душной бытовке колбаса приобрела какой-то странный серо-зеленоватый оттенок. Старший Тарас жадно глотал хлебный мякиш, присыпанный крупной солью, запивая еду кипятком. Даже забыл снять кепку, так проголодался. Яков ел медленно, откусывая от вареного яйца крошечные кусочки. При появлении хозяина рабочие перестали жевать, подняли головы. Лица молдаван сделались напряженными.

– Приятного аппетита, – сказал Стерн.

– Спасибо, – ответил Тарас.

Он вдруг вспомнил про кепку, снял ее и вытер ладонью влажный лоб. Стерн шагнул вперед, встал посередине комнаты. Задел головой тусклую полудохлую лампочку, свисавшую с потолка на коротком шнуре. Ватутин выглядывал из-за его спины.

– Устали? – Стерн улыбнулся. – Наверно намаялись за день.

Рабочие переглянулись, они не могли решить, что отвечать хозяину. За день они здорово наломались, но жаловаться на усталость как-то не принято. Дело не в рабочей гордости, но хозяин и сам видел, как они вкалывали. До хруста в костях.

– Пойдем со мной, – Стерн указал пальцем на Тараса. – Посмотрим на работу.

Тарас медленно поднялся из-за стола, надел кепку. Шагнул к двери, снял с гвоздя рабочую куртку, просунул руки в рукава. Было заметно, как Тарас волнуется, только с третьей попытки сумел застегнуть единственную пуговицу куртки, болтавшуюся на двух нитках. Даже в полутемной бытовке было видно, как побледнело его загорелое лицо.

– А вы тут пока посидите, – Стерн обернулся к Ватутину, подмигнул ему одним глазом. Тарас молча вышел за порог, за ним Стерн. Ватутин шагнул к столу, ногой придвинул к себе стул с тем расчетом, чтобы сидеть точно напротив молодого рабочего Якова Кешмаре. Тот отложил в сторону недоеденное яйцо. Он слегка отодвинул от стола свой табурет. Под столом стоял ящик с плотницким инструментом, что привезли с собой молдаване. Остро заточенный топор лежал топорищем к Якову. В случае чего, если на словах не договорятся, можно выхватить инструмент и хватить Ватутина лезвием топора между глаз.

– Мы работали на строительстве птичника, – сказал Яков.

Сейчас он говорил не высоким, как всегда, и низким утробным голосом чревовещателя. Он держал ладони на столе, перекатывая недоеденное яйцо, желток крошился по газете.

– Кое-что там получили. Не так уж много. Но все деньги здесь.

Яков показал пальцем на рюкзак, валявшийся в углу.

– Там и Тараса деньги и мои. Берите.

Ватутин не ответил, только отрицательно помотал головой.

За окном прозвучал сухой пистолетный выстрел. За ним второй. И снова наступила тишина. Яков вздрогнул, будто его ударили кулаком по лицу.

– Неужели нельзя с вами договориться? – в глазах Якова стояли слезы. – Мы ведь простые рабочие. То есть уже я один… Остался… Отпустите меня по-хорошему? Что мне за дело до тех бочек? Мне ведь все равно…

Ватутин покачал головой.

– Придет время, хозяин и тебя кончит, – сказал Яков. – Помяни мое слово. Так и будет.

– Мы с ним друзья, партнеры, – ответил Ватутин.

– Надо было днем отсюда бежать, – Яков кивнул на темное окно. – Я ему говорил, Тарасу: бежим. А он уперся. Струсил, не захотел.

– Вы бы не убежали, – ответил Ватутин.

Яков убрал правую руку со стола, опустил ее вниз, будто хотел почесать ногу. Он наклонился ближе к столу, кончиками пальцев дотянулся до топорища. Ватутин усмехнулся, разоблачив эту простенькую хитрость. Под полой куртки он держал пистолет. Под столешницей он направил ствол в живот Якова. И дважды нажал на спусковой крючок. Выстрелы прозвучали так громко, что в ушах зашумело. Стреляные гильзы отлетели в угол. Яков свалился с табурета. Перевернулся со спины на бок, обхватив живот ладонями, и протяжно застонал. Ватутин вытащил из кармана пачку курева, чиркнул спичкой. Не торопясь, дотянул сигарету до фильтра, пуская изо рта мелкие колечки дыма. Бросил окурок в недопитую чашку с кипятком. Яков был еще жив, когда Ватутин поднялся со стула, встал над ним, широко расставив ноги, и добил жертву двумя выстрелами в шею. Через минуту вернулся Стерн. Он, ухватив мертвого Тараса за кисти рук, волочил его за собой. Лицо рабочего было в крови, кепка потерялась где-то в грязи строительного двора. Стерн бросил тело прямо в тесном предбаннике возле двери. Зашел в комнату, долго копался в карманах рабочих спецовок и штанов, брошенных на лавке, но не нашел, чего искал. Тогда вытащил из дальнего угла объемистый туго набитый рюкзак, сел на корточки посередине комнаты под лампой. Развязал веревку, расстегнул клапаны карманов. Молдавские паспорта лежали отдельно от носильных вещей, в целлофановом пакете, завернутые в застиранную тряпицу. Стерн неторопливо перелистал паспорта, изучая сделанные в них пометки, разглядывая вклеенные фотографии.

– Мое имя, Заславский Юрий Анатольевич, с недавнего времени знают все чекисты и менты, – Стерн сунул паспорта в карман. – Возможность достать новые документы еще не скоро появится. Значит, пока сойдут и эти корочки.

– Но ведь нет никакого внешнего сходства, – удивился Ватутин.

– Это еще как посмотреть, – ответил Стерн. – Если мент, который спросит у меня документы, глянет на фотографию сквозь купюру в сто баксов, глядишь, оно и появится. Внешнее-то сходство. Даже молдавский паспорт не плох, если в нем есть зеленый вкладыш. Ватутин засмеялся, вышел из бытовки, прикурил новую сигарету. И стал смотреть в высокое небо, беззвучно шевеля губами, словно звезды считал или шептал любимые стихи. Стерн погасил в бытовке свет, запер дверь на массивный навесной замок.

Через минуту сели за стол в соседнем вагончике. Стерн позволил Ватутину махнуть двести пятьдесят водки, сам пить не стал.

– Ну, когда начинаем? – после выпитого лицо Ватутина налилось красками, порозовело. – Когда дело?

– Завтра, – Стерн стукнул по столу кулаком. – Завтра все и обтяпаем. Время не ждет, нельзя терять ни одного дня, ни часа. Проснемся в четыре. Закатим бочки в кузов. Ровно в шесть тронемся со двора. В это время «пробок» на дорогах нет. Примерно через сорок минут будем на месте. А дальше по программе. Быстро все закончим, оглянуться не успеешь.

– Здорово. Клево, – улыбнулся Ватутин. – Уже завтра.

Стерн посмотрел на наручные часы.

– Виноват, – сказал он. – Не завтра. Уже сегодня.

* * *

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа.

В половине четвертого утра Стамбул еще не проснулся. Колчин и Сурков оставили старенький синий «Рено Лагуна» за квартал от гостиницы «Аксарай». Вылезая из салона, Сурков похлопал водителя по плечу.

– Ничего не забыл? – спросил Сурков и скороговоркой повторил уже сто раз говоренное. – Без пяти четыре заезжай во внутренний двор гостиницы, останавливайся вплотную к служебному входу. Открывай заднюю дверцу.

– Все помню, – поморщился водитель. Это был смуглолицый парень с темными почти черными глазами, по отцу украинец, по матери калмык. Он прошел спецподготовку в Москве, хорошо себя зарекомендовал и уже четыре года работал на российскую разведку здесь, в Стамбуле. В серьезных делах пока не участвовал, выполнял мелкие разовые поручения, не связанные с риском для жизни. Сегодня – первое большое дело Ткачука.

– Хорошо, – кивнул Сурков. – Тогда с Богом.

Он вылез с заднего сиденья, прихватив плоский «дипломат» захлопнул дверцу. Колчин повесил на плечо ремень спортивной сумки, сжал зубами фильтр сигареты, отступил на тротуар. Не хотелось выкуривать эту, возможно, последнюю сигарету в жизни как-то наспех, на ходу. Сурков остановился в двух шагах от Колчина. Жара на город еще не опустилась, солнце не вылезло из-за низких домов, небо медленно меняло пепельно-серый цвет на голубой. А Сурков уже вспотел так, будто провел последние два часа в турецкой бане. Он поставил чемоданчик на мостовую. Беспокойными руками пошарил по карманам легкого в мелкую клеточку пиджака, нашел платок и вытер мокрый лоб. Во рту было сухо, язык Суркова сделался шершавым, едва ворочался. Колчин втягивал в себя табачный дым и думал о том, что человеческий мир устроен не так уж плохо. Можно жить в этом мире, даже быть в ладах с законом и самим собой. Вот только вспоминаешь эту истину почему-то в минуту опасности. Сурков тронул Колчина за рукав, растопырив пальцы, выставил вперед руку. Ладонь мелко вибрировала, пальцы дрожали. Всем своим видом Сурков показывал, что именно сегодня, как назло, он не готов к антиалкогольному броску.

– Можно? – спросил он. Колчин вопросительно посмотрел на Суркова.

– Только пятьдесят грамм?

– Пей, – кивнул Колчин. – Что с тобой делать?

Сурков залез во внутренний карман, вытащил плоскую бутылочку, отвинтил крышку. И жадно присосавшись к горлышку, влил в себя добрые сто пятьдесят все той же «Пшеничной». Блаженно вздохнул, крепко завинтил пробку, спрятал бутылочку. Колчин только головой покачал, бросил окурок на выложенную камнем мостовую, припечатал его каблуком.

Последний отрезок пути прошли пешком. Колчин, одетый в темно серый костюм и черную рубашку, шагал первым. Поотстав на полтораста метров, помахивая чемоданчиком, плелся Сурков. Через узкие улицы на уровне второго этажа протянули веревки со стираным бельем. Простыни трепетали над головой, словно белые флаги, выброшенные противником перед полной и безоговорочной капитуляцией. Соленый ветер, дувший из бухты, гнал по бумажный мусор. За всю дорогу навстречу попался один пожилой усатый турок. С мрачным видом, глядя себе под ноги, турок на ходу он перебирал пальцами голубые четки. И еще в ста метрах от гостиницы встретилась двухколесная арба, запряженная тихоходным ослом с провисшей от старости спиной и облезлыми боками. Возничий шел впереди и вел осла под уздцы. На арбе лежала плоские круглые лепешки и ситные булки, только что испеченные в пекарне и смазанные маслом, чтобы блестела корочка.

Колчин остановился, оглядевшись по сторонам, свернул в узкую арку. Сурков сбавил шаг, миновал арку и потопал дальше. Последние десять метров до гостиницы он прошел черепашьим шагом. Потянул на себя застекленную дверь, на которую с задней стороны прикрепили табличку на двух языках, английском и русском: «Простите, но временно мест нет». Сурков переступил порог «Аксарая», над головой звякнул колокольчик. За конторкой встрепенулся, за мгновение поборол сладкий сон Руслан Мусаев. Сурков осмотрелся: в холле никого, если не считать портье. Прямо перед входной дверью наверх поднимается деревянная лестница с истертыми перилами, застеленная вытертой ковровой дорожкой. Слева стойка портье, справа несколько кресел и пара картин на стене. Местный художник выписал маслом Султанский дворец и храм Софии. На золоченых рамках слой пыли, холст засижен мухами.

* * *

Сурков подошел к низкой конторке, положил на нее свой кейс, замками к себе. Поздоровался по-английски, достал платок и промокнул лоб.

– Я заказывал номер, – Сурков говорил по-английски медленно, коверкая простые слова. – Одноместный номер. Душ и завтрак включены в оплату.

Мусаев встал с кресла, зевнул, прикрывая пасть искалеченной рукой, на которую была натянута серая нитяная перчатка. Он был удивлен появлением раннего гостя, но вида не показал.

– Мы не принимаем заказов, – ответил он на ломанном английском. – И не подаем завтраки в номера. К сожалению, все места заняты.

– Я говорил по телефону, – Сурков пощелкал пальцами. – Мне сказали, что номера есть. Вот, я все записал.

Он открыл замки кейса, поднял крышку. В чемоданчике, завернутый в тряпку и прикрытый вчерашней газетой лежал испанский пистолет «Астра» с глушителем и пара снаряженных обойм. Сурков вытащил из дипломата кусок бумаги, протянул Мусаеву. Тот долго читал написанные по-английски слова, название отеля. Колчин в это время уже открыл первый навесной замок на задней двери. И теперь начинал возню с врезным замком. Он присел на корточки, капнул в замочную скважину машинного масла, вытащил из сумки отмычку, похожую на гнутый кусок проволоки и что-то заостренную металлическую пластинку, вроде пилочки для ногтей. Колчин работал спокойно. Здесь, возле задней двери гостиницы, он был закрыт от любопытных глаз развешанным на веревках стираным бельем. Частные дома, образующие квадрат двора крепко спали, внешние ставни на окнах закрыты. Колчин справился со вторым замком за минуту. Бросил инструмент в сумку, крутанул круглую латунную ручку, потянул дверь на себя. Через пару секунд он оказался в жарком тамбуре, вторая дверь, ведущая на служебную лестницу, оказалась не запертой. Колчин поправил на плече ремень сумки, остановился и прислушался. Стало слышно, как жирные мухи бьются в стекло и еще сюда долетают тихие голоса: это Сурков и Мусаев объяснялись в гостиничном холле. Колчин шагнул на ступеньку, собираясь медленно подняться на второй этаж. Сухое дерево громко заскрипело под башмаком. Колчин выругался про себя. Поставил ногу на вторую ступеньку, та заскрипела еще громче. У конторки портье продолжался бестолковое выяснение отношений.

– Тут у вас написано, – Мусаев тыкал пальцем в бумажку, – что гостиница называется «Араста». А наш отель – «Аксарай».

– Я приехал на такси, – ответил Сурков. – Таксист сказал, что мне нужно сюда.

– Он ошибся, – терпеливо объяснил Мусаев. – Названия похожи, вот он и ошибся. Вам нужно в район Султанахмет, ваша гостиница там. Это недалеко от храма Софии. Это хороший отель. Поняли?

– Не понял, – покачал головой Сурков.

Мусаев, начиная терять терпение, глубоко вздохнул. Турист ему активно не нравился: не поймешь, что за гусь. По-английски говорит через пень колоду, ищет дорогую гостиницу, а водкой пахнет, как от загулявшего грузчика. Портье хотел по второму разу объяснить тупому иностранцу, что он не туда попал, заблудился. Но вдруг Мусаев, обладавший отменным острым слухом, уловил какое-то движение на дальней служебной лестнице. То ли скрип ступеней, то ли ржавых петель на входной двери. Мусаев замер, насторожился, выставив вперед ухо. Служебной лестницей не пользуется никто из постояльцев. Двух пожилых горничных портье отпустил еще вчера вечером, строго наказав явиться поутру, не позже семи часов. Ключи от служебного входа есть только у Мусаева и хозяина «Аксарая» Самбулатова. Может, почудилось? И тут портье услышал новые скрипы. Нет, на этот раз он не ошибся. Забыв об иностранце, Мусаев повернулся через плечо, подскочил к стене, на которой висело помповое ружье. Поднял руки, чтобы снять ремень с гвоздя. Сурков выхватил из кейса пистолет, сбросил с него тряпку. И трижды выстрелил в затылок портье. Две пули попали в цель, третья застряла в отштукатуренных досках стены. Мусаев, уже мертвый, повалился под стойку. Падая, задел рукой провод. Телефонный аппарат с грохотом упал с конторки на пол, его пластмассовый корпус разломился надвое. Слишком много шума. Сурков поморщился, вытащил из кейса запасные обоймы, сунул их в брючный карман. Он взял с конторки ключ от входной двери. Вернулся, запер дверь, оставив ключ в замке. И стал подниматься вверх по парадной лестнице. Преодолев один марш, он остановился, прижался спиной к стене, свободной рукой вытащил из кармана недопитую фляжку с водкой. Отвинтил крышку, запрокинул голову, влил в себя водку. Осторожно, чтобы не зазвенела, положил фляжку в одноногую плевательницу. Похлопал себя по второму карману. Там, нагретая горячим человеческим телом, ждала своей минуты вторая полная фляжка водки.

* * *

В коридоре на втором этаже царил интимный полумрак. Слабый утренний свет проникал сюда через едиственное окно в дальней торцевой стене. На полу коридора вытертая дорожка цвета заплесневелой морской капусты. В прежние времена на ней можно было разглядеть желтый орнамент, вязь арабских слов, но рисунок быстро исчез, стертый башмаками постояльцев. В коридоре стояла нестерпимая духота. Откуда-то, кажется, с первого этажа доносилось жужжание вентилятора, чей-то храп и жужжание потревоженных мух. Двери в номера деревянные, довольно хлипкие, замки дешевые, простые. Колчин, дошагав до середины коридора, остановился перед одиннадцатым номером. Колчин сбросил с плеча ремень сумки, присел на корточки, вытащил отмычку. Из другого конца коридора появился Сурков. Ступая на цыпочки, он подошел к Колчину, выставил вперед руку с пистолетом. Колчин уже открыл замок, оставалось повернуть по часовой стрелке круглую ручку. Он вытащил из сумки пистолет. Поднявшись на ноги, прижался плечом к косяку, повернул ручку и толкнул дверь. Сурков сделал несколько шагов вперед, переступил порог, остановился, взяв на мушку узкую односпальную кровать в углу. Номер оказался очень тесным, с низким потолком. Единственное окно, закрытое горизонтальными жалюзи, почти не давало света. Колчин вошел в номер, закрыл за собой дверь. Язычок замка громко щелкнул. Человек, лежавший на кровати, натянул простынку выше, на голову, заворочался. Отвернулся к стене, сладострастно застонал и зачмокал губами. Видимо, последний сон, который видел Зураб, был переполнен эротическими образами. Колчин шагнул к кровати, двумя пальцами взял край простынки и дернул ее на себя. Человек, на котором из одежды были лишь длинные спортивные трусы, проснулся мгновенно. Зураб, он самый… Хозяин номера встрепенулся, сел на кровати. Дико осмотрелся по сторонам, почему-то прикрывая волосатую грудь ладонями. За короткую секунду он понял все. Глянул на Суркова, перевел взгляд на Колчина. Открыл рот, чтобы криком предупредить Смыра об опасности. А, может, Зураб хотел что-то сказать своим убийцам. Но не успел набрать в легкие воздуха. Сурков дважды выстрелил ему в лицо. Первая пуля попала в верхнюю челюсть, ниже правого глаза. Вторая пробила лоб над бровью. Зураб повалился спиной на кровать, широко открыл рот. Под глазами расплылась синева, рот открылся. Правая нога Зураба, мелко дергалась. Сейчас, в эту секунду, Колчин подумал, что при подготовке акции не следовало стрелять в Зураба из пистолета, нужно было воспользоваться ножом. Глушитель на пушке Суркова, патроны с дозвуковой скоростью пули снижали звук выстрела. Тем не менее «Астра» издавала довольно громкие хлопки, словно били из мощного духового ружья. К тому же дело портил лязг пистолетного затвора. И с этим ничего нельзя было сделать. Колчин посмотрел на Суркова, показал пальцем на стену. Там, в двенадцатом номере Смыр и Людович, могли услышать пистолетные хлопки, возню. Услышать и проснуться.

– Скорее, – прошептал Колчин.

Он вышел из номера первым, за ним в коридор шмыгнул Сурков. Никого. По-прежнему слышен чей-то храп и жужжание вентилятора. Жара, духота. И пахнет, как в зверинце, где клетки не чистили две последние недели, а то и месяц. Колчин присел у двери двенадцатого номера. Перед тем, как сунуть в прорезь замка отмычку, крутанул круглую ручку, но она не поддалась. Замок на ночь запереть не забыли. Сурков встал напротив двери, чуть наискосок, выставил вперед руку с пистолетом. Колчин повернул отмычку, язычок замка сдвинулся. Еще пол-оборота и замок откроется. Тогда останется повернуть ручку и…

Но замок так и остался неоткрытым Колчин неожиданно вытащил отмычку, поднялся. Выхватив из сумки пистолет, вжался в стену. Он услышал за дверью скрип пружинного матраса, тихие и быстрые шаги босых ног по доскам пола, какое-то шуршание. Сурков, видимо, тоже слышал эти звуки. Он посмотрел на часы: без десяти минут четыре. Теперь Колчин явственно услышал какой-то ни на что не похожий шуршащий звук и сообразил: кто-то из обитателей номера, дергая за веревку, поднимает вверх горизонтальные жалюзи, собранные из тонких металлических полосок. На несколько секунд все звуки стихли. А затем незнакомый голос довольно громко произнес по-русски несколько слов.

– Пожалуйста… Не надо… Я умоляю…

Сурков недобрым словом помянул маму. Он тупо водил глазами по сторонам, не понимая, что происходит за дверью. И ждал приказа Колчина, но тот, сбитый с толку, сам не мог решить, что же предпринять. И тут раздались два пистолетных выстрела, не слишком громких. Видимо, стреляли через подушку или какой-то большой мягкий предмет, заглушающий звук. Колчин кивнул Суркову. Тот бросился вперед, подпрыгнул, подняв в прыжке правую ногу, ударил массивным каблуком ботинка по замку. Места для разбега Суркову не хватило, от двери его отделяли всего несколько коротких шагов. Но он сумел вложиться в удар. И разнес правую часть двери в щепки. Тут же грохнул выстрел, за ним второй и третий. Стрелял Смыр, стоявший у окна. Он уже успел не только поднять жалюзи, растворил обе рамы. Видимо, Смыру не хватило нескольких секунд, чтобы спастись. Он рассчитывал перелезть подоконник, встать на карниз второго этажа, затем броситься вниз. Повиснув на бельевых веревках или толстой проволоке, протянутой поперек улицы, безопасно приземлиться на землю. И даже ногу не вывихнуть. Но дверь распахнулась раньше, чем Смыр успел вылезти в окно. На пороге появился Сурков. С улицы ворвался ветер, пух из простреленной подушки разлетелся по всей комнате, этот пух мешал четко видеть противникам друг друга. Смыр трижды пальнул наугад в темный абрис движущейся человеческой фигуры. Первая пуля просвистела над головой Суркова, вторая застряла в двери. Третья пуля задела правый бок. Он упал на пол, откатился в угол номера. Дважды выстрелил в Смыра, и оба раза промазал. Смыр, не выпуская из руки пистолета, перешагнул подоконник, наклонился, поставил одну ногу на карниз. Следом за Сурковым в номер ворвался Колчин. За короткую секунду сквозь белую завесу пуха Колчин сумел разглядеть человека, лежавшего на полу вдоль кровати. Людович, одетый в светлую пижамную курточку и штаны, тяжело стонал, прижимая к груди рваную подушку. Его лицо было забрызгано кровью. Смыр перекинул через подоконник вторую ногу. С порога Колчин дважды выстрелил навскидку. Одна пуля попала Смыру в бедро, другая вошла под сердце. Охнув, Смыр выпустил пистолет, и вывалился из окна. Перевернувшись в воздухе, он упал на мостовую головой.

* * *

Колчин подскочил к окну, глянул вниз. Улица была по-прежнему пуста. На брусчатке лежал человек в трусах и майке. Смыр поджал колени к животу, под головой расплылась кровавая неровная лужица. Колчин бросился в угол комнаты. Сурков, обхватив правый бок ладонями, сидел на полу, привалившись спиной к стене.

– Я в порядке, – сказал Сурков. – Это царапина. Ничего опасного. – Ты уверен? Ты сможешь сам спуститься к машине? – Смогу, – кивнул Сурков. – Надо уходить. Скоро здесь будет полиция.

– Успеем. Ты точно в порядке?

Сурков скинул пиджак, оторвал ладони от тела. На белой рубашке с правой стороны ниже ребер расплывалось кровавое пятно.

– Ну, задело немного, – поморщился Сурков. – Всех дел. Займись им.

Он показал пальцем на Людовича. Колчин, передвигаясь на четвереньках, подполз к человеку, лежавшему вдоль кровати. Тянунов впился пальцами в подушку, уже пропитавшуюся кровью, прижимал ее к груди, словно верил в ее чудодейственные исцеляющие силы. Видимо, Смыр имел приказ в случае чего прикончить Людовича. И успел этот приказ выполнить. Колчин сел на пол рядом с Людовичем, оторвал подушку от его груди. Да, раны тяжелые. Пуля девятого калибра вошла в правую сторону груди. Другая пуля прошла навылет, разорвав печень. С такими ранениями живут минуты три-четыре. Те самые минуты, которые уже кончились. Прострелянная грудь Людовича бурлила и клокотала. Рот был полон крови.

Колчин ухватил раненого за лацканы пижамной курточки, приподнял над полом.

– Я офицер русской разведки, – прошептал Колчин в самое ухо Людовича. – Ты понимаешь меня? Ты ничего не хочешь сказать?

Из прострелянной груди вырвалось шипение. Людович закашлялся, кровь попадала ему в бронхи.

– Я… Пытался… Я… Понял…

Людович захрипел. Ему не хватало воздуха. Сурков, хватаясь рукой за стену, поднялся на ноги, шагнул к распахнутой двери.

– Надо уходить, – Сурков повернулся к Колчину. – Через пару минут будет поздно. Брось его. Он уже сдох.

Колчин встал на ноги, наклонился над Людовичем, подхватив его под спину, поднял, посадил на матрас, подложив под спину свернутое одеяло.

– Вы слышите меня? – спросил Колчин.

Людович кивнул, его лицо сделалось серым, как олово. Жизнь быстро уходила от него.

– Говори, – прошептал Колчин. – Пожалуйста. Ты знаешь, что мне нужно. Скажи. Облегчи свою душу.

– Да что ты там, исповедуешь эту суку? – закричал Сурков. – Уходить надо. Говорю, он уже сдох. Валера, надо уходить.

Он стоял в дверном проеме. Прижимал ладонь к правому простреленному боку. Из-под пальцев кровь капала на брюки, на ботинки, на пол.

– Я знаю, что случилось с вашей женой, – заговорил Колчин. – Это большая трагедия. Но, подумайте… Евгений Дмитриевич, погибнет много людей. Они ни в чем не виноваты. Только подумайте. Их жизни в ваших руках. Мы ищем Стерна, но пока безрезультатно. Если вы сейчас не назовете место проведения терракта…

– Время кончилось, – заорал от двери Сурков.

– Дай мне двадцать секунд.

Глаза Людовича медленно закатывались к потолку. Он хрипел, не успевая выплевывать кровь изо рта, захлебывался и кашлял. Колчин сжал зубы, тряхнул раненого за плечи.

– Письмо, – прохрипел Людович. – В спальне…

– В какой спальне? – Колчин что есть силы тряс Людовича за пижаму. – Говори же, ну…

Людович плюнул кровью.

– Я оставил письмо… В спальне у Шахана Самбулатова. В его доме. Письмо за кроватью. Я хотел его отправить… Но не успел…

Людович закашлялся, высунул язык, словно передразнивал какого-то человека, которого видел он один.

– Так что же ты сбежал от меня тогда, в Варшаве? – крикнул Колчин.

– Я… Я не знал, кто вы…

– Он не знал, – заскрипел зубами Колчин.

– Я бросил письмо за кровать, – голова Людовича завалилась на сторону. – Боялся, что Зураб найдет… Бросил… Оно там…

– Скажи, какой объект вы хотели уничтожить? Где проведут терракт? Ну?

Но Людович уже перестал понимать смысл слов. Он хрипел, задыхался, кашлял. Глаза вылезли из орбит и остекленели. Колчин отпустил пижамную куртку. Голова Людовича упала на грудь, он перестал сжимать кулаки и хрипеть. Все, кончился Людович.

Колчин бросился в коридор.

* * *

Пригород Перми. 19 августа.

К пяти утра сборы были закончены. Десять бочек с азотированной селитрой нарыли герметичными пластиковыми крышками, по доскам закатили в кузов «МАЗа», поставили их на деревянный настил, толстой проволокой прикрепили бочки к бортам. Внизу, под настилом ровными рядами лежали тротиловые шашки. Стерн еще раз проверил электрическую цепь, соединяющую детонаторы с элементами питания, конденсатором и будильником. Порядок. Теперь осталась лишь рутинная физическая работа. Стерн с Ватутиным принялись таскать к грузовику джутовые мешки с песком, поднимали их в кузов и укладывали поверх бочек. Когда тротил и бочки с азотированной селитрой рванут, разрушительная взрывная волна пойдет не вверх, не в пространство, а вниз на бетонные конструкции плотины. Ватутин, шатаясь от усталости и недосыпу, работал наравне со Стерном, но ни разу не пожаловался на слабость и плохое самочувствие. Стерн, видя, что помощник выбивается из сил, отпустил его в бытовку передохнуть, а сам доделал то малое, что еще осталось. Поднял в кузов несколько мешков с мелкой картошкой, купленной на рынке. Рассыпал картошку, маскируя тротил и вьющиеся по низу провода. Внимательно осмотрел работу, отряхнул ладони от пыли. Спрыгнув на землю, поднял и закрепил борт, закрыл полог тента. А затем, раздетый до трусов, брился, стоял перед бочкой с водой, поливая себя из ковшика и растираясь полотенцем. Стерн вернулся в бытовку, надел чистое белье, вытащил из чемоданчика новые брюки, свежую рубашку, белую в темную полоску. – Ну, вы словно жениться собираетесь, – сказал Ватутин. – Все новое…

– Привычка у меня такая странная. Предпочитаю чистые вещи грязным. Ты поторопись, через четверть часа отправляемся.

Ватутин болтал ложечкой в кружке с кипятком, размешивая сахар. Покончив с этим увлекательным занятием, он включил радиоприемник, настроенный на волну пермской радиостанции. Передавали попсовую музыку. Стерн сел к столу, смахнул тряпкой хлебные крошки, разложил карту города. – Итак, мы выезжаем вот отсюда, – он ткнул пальцем в карту. – Сначала я, через десять минут трогаешься ты. По объездной дороге проезжаем Кислотные дачи. После АЗС я двигаюсь прямо, ты сворачиваешь на улицу Лянгасова. В пути за пару километров до плотины я делаю остановку, завожу будильник, устанавливаю время, когда он прозвенит. Это можно сделать хоть сейчас, но к чему лишний риск. Далее…

Стерн протянул руку к приемнику, чтобы уменьшить громкость. Но тут музыка оборвалась. Сухой дикторский голос, прерываемый треском помех, сообщил, что правоохранительные органы Перми, обращаются к жителям и гостям города со срочным сообщением. Стерн замер. Ватутин отставил в сторону кружку с кипятком и навострил уши. Диктор сказал, что прошедшей ночью из колонии строгого режима Балмашная, расположенной в городской черте, бежали двое особо опасных уголовника, осужденные за грабежи и убийства. Беглецы имели сообщника из вольнонаемных и воспользовались машиной для перевозки хлеба. В грузовом отсеке фургона был оборудован тайник, где спрятались рецидивисты, чтобы покинуть территорию ИТУ. Хлебовозку уже нашли в районе Бумажного комбината. Поиски беглецов, а также их сообщника, водителя хлебного фургона, чеченца по национальности, продолжаются. Диктор прочитал тест с описанием преступников: возраст, телосложение, особые приметы… – Управление внутренних дел обращается с просьбой к гражданам информировать правоохранительные органы обо всех подозрительных личностях, попадающих под описание преступников, – сказал диктор. – Ответственные работники УВД выражает уверенность, что в течение первой половины сегодняшнего дня беглецы будут найдены и обезврежены.

Заиграла музыка. Стерн потер ладонью лоб, будто у него вдруг разболелась голова.

– Ну, блин, везет, как утопленникам.

Он встал, расстегнул пуговицы рубашки, упал спиной на кровать.

– Мы что, никуда не едим? – спросил Ватутин.

– Ты очень догадлив, – Стерн сунул в рот сигарету. – Пока торчим тут. Сейчас всех городских ментов подняли по тревоге. И солдат наверняка нагнали. Они шмонают все машины. Особенно грузовики. За забор нам нечего и носа высовывать. Надо ждать, пока этих гавриков поймают. Странно, но сейчас менты играют за нашу команду. Кому сказать, не поверят.

Ватутин от расстройства плюнул на пол, растер плевок подметкой ботинка.

– Я знаю эту зону, – сказал он. – Я там не чалился, просто ездил к одному кенту. Собрали ему курева и харчей, я поехал. Сама зона внизу, а наверху, на горе, микрорайон или поселок Балмашная. Поэтому и зону так называют. Сверху из поселка зона, как на ладони. Видны утренние и вечерние построения. Видно, кто чем занят. Поножовщина, драки… Все видно. Кстати, Камскую ГЭС тоже зэки строили.

Ватутин минуту помолчал и спросил:

– А, может, на завтра все перенесем? Завтра их точно захомутают. В городе особо не спрячешься. Деваться им, дуракам, некуда.

– Нет, – твердо ответил Стерн. – Все сделаем сегодня. Как только объявят, что этих сук взяли, сразу трогаемся. Сразу.

Он набросил на лицо старое вафельное полотенце, чтобы не кусали мухи, и закрыл глаза.

Глава одиннадцатая

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа.

В гостиничном коридоре стояла такая тишина, будто здесь ничего не произошло. Хозяин «Аксарая» Самбулатов выселил последних постояльцев второго и первого этажа еще вчерашним вечером. Только в номерах на третьем этаже еще оставались две-три семейные пары. Оттуда слышались приглушенные голоса, мужской и женский, какая-то возня, шорохи и скрипы. Люди, разбуженные выстрелами, проснулись и теперь не могли решить, что же им предпринять. Заперевшись на все засовы, торчать в номерах, ожидая приезда полиции, или спуститься вниз, выяснить, что там стряслось. Благоразумие и осторожность взяли верх над любопытством. Сурков, без пиджака, в светлой рубашке, пропитавшейся кровью, дошел до конца коридора. Голова кружилась, пол уходил из-под ног. Сурков хватался рукой за стену, чтобы не упасть, оставляя на светлых обоях багровые полосы свежей крови. Когда Колчин вышел из номера, Сурков уже начал спускаться вниз по служебной лестнице. Там, во дворе, ждал синий «Рено Лагуна» с распахнутой задней дверцей. Сурков, крепко держась за перила, преодолел один лестничный марш, на минуту остановился перевести дух. Колчин, оставив сумку с отмычками, быстро зашагал к лестнице. Он в три прыжка преодолел первый пролет. Вцепившись ладонью в перила, Сурков стоял на тесной площадке между пролетами лестницы. Он не мог опустить ногу на следующую ступеньку, потому что эта ступенька то проваливалась под башмаком, то поднималась вверх. Он потерял много крови и теперь, сжав зубы, собирал остатки сил, чтобы, наконец, дойти до машины.

– Я здесь, – сказал Колчин. – Сейчас помогу.

Он чуть пригнул спину, шагнул вниз, чтобы подхватить Суркова под плечо, помочь ему. Двери во двор оставались распахнутыми. Возня на третьем этаже стихла. Колчин уже подлез под плечо Суркова, переложил пистолет в левую руку, правой рукой ухватил раненого за брючный ремень. Но тут из-под лестницы выскочил усатый мужчина в темном пиджаке и большой кепке. Мужчина держал в руках помповое ружье. Вскинув ствол, он не стал тратить время на то, чтобы взять цель на мушку. С расстояния в несколько шагов и целиться не обязательно. Мужчина нажал на спусковой крючок, из ствола вылетел сноп искр. Картечь пробила грудь и живот Суркова. Это был смертельный выстрел, не оставляющий жертве ни единого шанса. По лестнице поплыл пороховой дым. Заряд картечи отбросил Суркова назад, он сел на лестницу. Но уже через долю секунды, полетел вниз, пересчитывая головой ступеньки. Стрелок потянул на себя скользящее цевье, досылая новый патрон. Колчин успел инстинктивно прижаться спиной к стене. Не перекладывая пистолет в правую руку, дважды выстрелил навскидку. Противник успел дослать патрон в патронник. Но первая пуля, пущенная Колчиным, сбила с его головы кепку, вторая пула угодила в глаз. Падая на спину, человек пальнул из ружья в потолок. На голову посыпалась сухая штукатурка. Перескакивая через ступеньку, Колчин бросился вниз. Перепрыгнув тела убитых, остановился. До двери, до спасительного выхода, оставалась метра три, но за углом или под лестницей мог прятаться еще один убийца. Сделав шаг вдоль стены, Колчин отступил в самый угол тесного коридорчика. В дверном проеме мелькнуло что-то темное, на пол легла длинная человеческая тень. Мужчина, заглянул внутрь. Увидев под лестницей два неподвижных тела, смело шагнул вперед, переступил порог, сделал еще один шаг. В полусогнутой руке человек держал пистолет. Колчин выстрелил от бедра. Пуля вошла чуть выше уха, застряла в голове. Человек упал на грудь, подвернув под себя обе ноги и перегородив своим телом путь во двор. Кто были эти люди и откуда они взялись? Вероятно, хозяин гостиницы оставил парочку вооруженных охранников, чтобы сторожить гостей. Возможно, это люди Зураба, они устроились на ночлег в одной из надворных построек или в каморке под лестницей. Впрочем, не важно, кто они. Разгадывать этот ребус нет времени. Колчин посмотрел на часы: четыре с четвертью. Двор начинал просыпаться, издалека слышались чьи-то крики. Колчин шагнул вперед, прошелся башмаками по мертвому телу. «Рено Лагуна» стояла у крыльца гостиницы. Ткачук, как ему и положено, сидел на водительском месте. Плечи опущены, шея согнута, голова упала на грудь. Изо рта на синюю рубашку сочится слюна. В левом виске входное отверстие от пули. Видимо, стреляли с близкого расстояния, почти в упор. Колчин не мог разглядеть, что творится вокруг, белый плотный занавес из стираного белья закрывал всю панораму двора. Виден был лишь верхний третий этаж противоположного дома. Открылись ставни окна. Какой-то молодой черноволосый парень лег животом на подоконник, стал поворачивать голову за спину и кого-то звать по-турецки таким зычным пронзительным голосом, что услышать его наверняка можно на соседней улице. К парню присоединился мужчина, он тоже лег животом на подоконник, стал кричать и показывать на Колчина пальцем. Колчин дернул на себя дверцу, водитель вывалился со своего места на ровные булыжники мостовой.

– Стой, стой, бандит, – кричали мужчины из окна, но сами с места не двигались. – Он ограбил гостиницу. Держи его. Хватай…

Колчин сунул пистолет под ремень, ухватил Ткачука за ноги, оттащил его от машины. Сев за руль, повернул ключ в замке зажигания и дал по газам.

* * *

Машина, совершив круг по двору, содрала пару простыней с бельевых веревок, едва вписалась при повороте в узкий колодец полукруглой арки. Чуть коснулась стены передним бампером и пластмассовым зеркальцем заднего вида. Зеркальце разлетелось в мелкие куски, словно боевая граната. Машина вырвалась на улицу. Возле тела выпавшего из окна Смыра уже стали собираться люди. Три-четыре мальчишки, торговец из ближней лавки, какой-то старик с гривой всклокоченных волос. Женщина в платье до пят с лицом, закрытой фиолетовой паранджей, идет по противоположной стороне улицы. Но все эти люди не в счет. Главное, на месте еще нет полицейских. Скрипнули тормоза, «Рено» вылетел на узкую улочку, понесся вверх по ней. Колчин гнал машину к дому владельца гостиницы «Аксарай» Шахана Самбулатова. Если ехать ближней дорогой, доберешься до цели за десять минут. Но ближняя дорога не всегда самая короткая дорога. Колчин решил сделать круг, подъехать к дому Шахана не со стороны гостиницы, а со стороны городской барахолки. Так безопаснее. Навстречу стали попадаться пешеходы. При виде летящей на всех парах машины они отходили в сторону и останавливались, оборачивались в след «Рено». Видя, что его никто не преследует, Колчин сбавил газ. Вытащил из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер российского торгового представительства. Этот канал связи действовал до шести утра, Колчин имел право использовать его только в самом крайнем экстренном случае.

– Слушаю, – мужчина говорил по-турецки с заметным акцентом.

– Подберите меня у входа на книжный базар. Ровно через час. Если меня не будет к тому времени, значит, я совсем не приду. Ждать не имеет смысла.

– Тебя одного? – переспросил мужчина.

Колчин свернул направо.

– Да, одного, – повторил Колчин.

– Какой объект они выбрали? – спросил мужчина. – Говорите прямо по телефону, какой объект. Нет времени на иносказания.

– Я не знаю, – проорал Колчин. – Буду знать через час. У входа на книжный базар. Поняли?

– Мы будем ждать, – сказал собеседник. – Запомни: черный «Сааб» с дипломатическим номером.

Колчин дал отбой, опустил трубку в карман. Придерживая руль локтем, он достал из-под ремня пистолет, выщелкнул из рукоятки расстрелянную обойму, бросил ее на коврик. Вставил снаряженную обойму, передернул затвор. И тут услышал вой сирен, где-то совсем близко, на соседней улочке или за поворотом. Очевидно, в гостиницу «Аксарай» уже мчались все городские полицейские. Значит, за синей «Лагуной» тоже началась охота. Колчин сбросил скорость до пятидесяти километров, вывернул руль, гася инерцию движения машины. Машину крутануло на брусчатке, вынесло на встречную полосу, развернуло на сто восемьдесят градусов. Колчин ударил по газам. Машина понеслась в противоположном направлении, свернула направо, выехала на тротуар, едва не задела магазинную витрину. Но сшибла несколько голых манекенов, выставленных перед входом в еще не открытый магазин одежды. Бессистемно меняя маршрут движения, Колчин несколько минут петлял по улицам, заметая следы. Вой сирен остался где-то позади. «Лагуна» повернула направо, потом налево. Впереди незнакомая трущобная улица. А улицу перегородил желтый «Форд» с логотипом известного ресторана на кузове. Возможно, неумелый водитель безуспешно пытается заехать в узкую арку дома или… Однако не исключен вариант, что на «Форде» колесят по Стамбулу, ведут скрытое наблюдение полицейские, работающие в штатском. Двери желтой машины распахнулись, два парня вылезли на мостовую. Пассажир держал в руках длинноствольный револьвер «Магнум». Колчин сбавил скорость, услышал низкий звук заблокированных колес, рывком вывернул руль в сторону, выехал на тротуар. Вернул руль в прежнее положение. «Лагуна» проскочила в притирку между стеной дома и «Фордом», но все-таки чирикнула задней дверцей по его бамперу. Колчин снял подметку с педали тормоза и выжал газ. В зеркальце он увидел мужчин, мечущихся возле желтой тачки. Теперь, чтобы выбраться с узкой улочки на громоздком «Форде» полицейским потребуется не меньше пары минут. Колчин остановил машину в тесном дворике, похожем на огромную помойку, пересел на заднее сидение. Сбросил с себя серый пиджак с рукавами, забрызганными кровью, стянул через голову черную рубашку, ладонью пригладил волосы. Вытащил из пакета аккуратно сложенную форму моряка торгового флота, приготовленную для Людовича, и живо переоделся. Выходной китель был слегка тесноват в плечах, но брюки оказались впору. Фуражка со светлым верхом чуть великовата, козырек наезжает на глаза. Эта форма не лучшая маскировка, но на худой конец и этот вариант не плох. Ориентировки на Колчина, его приметы и описание одежды наверняка получили все полицейские. В своем сером гражданском костюме в бурых кровавых пятнах он не пройдет по городу и пары кварталов, оглянуться не успеет, как окажется в полицейском участке. На человека в морской форме в Стамбуле никто не оглянется, город просто кишит моряками, военными и гражданскими, из всех стран мира.

* * *

Пригород Перми. 20 августа.

Время текло, как вода сквозь пальцы. По радио гнали эстрадную музыку, тупую, надоевшую до тошноты. Время от времени этот музыкальный понос прерывался сообщениями местного радио. Диктор повторял ту же информацию, что и ранним утром: из колонии строгого режима бежали заключенные, но уже найден фургон, в котором они покинули территорию ИТУ, а также его водитель, соучастник побега. На ноги поднят весь личный состав городской и областной милиции. У рецидивистов нет шансов выбраться из города. И так далее… Стерн, накрыв лицо полотенцем, лежал на кровати. Он беспокойно ворочался и все никак не мог найти удобную позу. Ватутин, чтобы чем-то себя занять, тасовал замусоленную колоду карт, сам с собой играл в очко.

– Им просто деваться некуда, этим зэкам, – повторял он. – Ведь передали по радио: четверти часа не прошло, как их хватились. Ну, это же западло… Суки, нашли время…

Ватутин дожидался ответа Стерна, но тот угрюмо сопел и не отвечал. В восемь с минутами утра передали, что один из бежавших заключенных задержан на улице Строителей. Сопротивления беглец не оказал, задержание прошло гладко, без крови, без единого выстрела. Однако задержанный отказывается сообщить, где находится второй беглый зэк. – Или не знает, – сказал Ватутин.

– Не знает, – сказал Стерн.

Диктор, выдержав паузу, произнес:

– Теперь в руках следствия находится водитель фургона и один из заключенных, чье имя пока держится в секрете в интересах следствия. Поиски второго преступника продолжаются.

Заиграла музыка, певица запела о солнце, которое встает над равниной, и о своей любви, которая чахнет день ото дня под этим палящим солнцем. Стерн скинул полотенце с лица, глянул на часы и снова закрылся полотенцем. На часах восемь двадцать. Интересно, где сейчас Зураб? В Польше или в Турции? Если он в Стамбуле, то сейчас наверняка сладко спит, обняв за талию какую-нибудь блондинку. Склонные к полноте блондинки в его вкусе. Да, Зураб спит… Ведь в Стамбуле сейчас пять с четвертью утра. Стерн лежал, закрыв глаза, и перелистывал недавние воспоминания, словно страницы хорошо знакомой книги. В начале лета они с Зурабом заказали отдельный кабинет в тихом ресторане «Загорье» в пригороде Варшавы. Интерьеры рестораны были выполнены в совершенно диком безвкусном стиле. «Загорье» больше напоминало дом терпимости, чем кабак. В залах и кабинетах развесили красные светильники, настенные бра задрапировали темно багровой тканью. По стенам вместо обоев красный атлас. И, наконец, главная изюминка – застекленные гобелены работы художника, сдвинутого на сексуальной почве. На всех картинах множество обнаженных мужчин и женщин совокупляется на фоне величественных картин природы: водопадов, гор, покрытых шапками снегов, дремучих непролазных лесов. Если приглядеться повнимательнее, заметишь, что во всех этих оргиях принимают участие домашние животные: собаки, лошади и даже одинокая корова. Потолок украшали пухлые грудастые нимфы, голые купидоны и амуры, слепленные из гипса и покрытые золотой краской. Если абстрагироваться от интерьера, не смотреть по сторонам, то аппетит не пропадет. В тот вечер на ужин заказали фирменные блюда: утку, фаршированную черносливом, паштет из гусиной печенки и тушеные овощи, сдобренные кавказскими пряностями, такими острыми, что дыхание перехватывало. Хозяином «Загорья» был один грузин, давний приятель и земляк Зураба. Поэтому кабак считался среди своих надежным заведением, где можно говорить о чем угодно, не опасаясь, что твои слова прослушают полицейские ищейки или контрразведчики. «Польша вполне приличная страна, но очень продажная, очень коррумпированная, – Зураб попробовал белое вино и кивнул официанту. – Ну, разумеется, не такая продажная, как Грузия. И взяточников тут в сто раз меньше. Впрочем, с Грузией по этой части никакое государство не сравнится. Грузия, пожалуй, самая продажная страна в мире. Там все куплено и перекуплено снизу доверху. А Польша мне понятна. Поэтому я себя здесь нормально чувствую, почти как дома. А тебе как Варшава?» Стерн на минуту задумался и честно ответил: «В моей жизни нет настоящих душевных привязаностей. Поэтому мне живется легко в любой стране мира. Разумеется, если у меня все в порядке с наличностью». Когда подали коньяк, Стерн сказал: «Этот Людович, он странный тип. Не интересуется деньгами, премиальными. Я не доверяю таким людям. Откуда вы его откопали?» «Сам нас нашел, – ответил Зураб. – Он несколько раз приходил в „Приют милосердия“. Видимо, подозревал, что за этой вывеской скрывается не вшивая гуманитарная шарашка, а что-то серьезное. Обращался к Цыбульскому, говорил, что ему нужно встретиться и переговорить с самым высоким начальством. Наши спонсоры решили присмотреться к этому человеку поближе». Зураб долго возился с утиным крылышком, запеченным до поджаристой корочки. Он пообтерся в Европе, усвоил хорошие манеры и теперь даже дичь, которую нормальные люди разделывают руками, ел при помощи ножа и вилки. «Мы следили за Людовичем в течение нескольких месяцев, слушали телефон, выясняли его личность, – сказал Зураб. – Нужно было убедиться, что он не работает на Внешнюю разведку или ГРУ. Когда его проверили, мы пошли на контакт. Это его идея – терракт в Перми. Он всесторонне обосновал предложение. Сделал все расчеты. Мы перепроверили – объект диверсии выбран идеально». «Тогда, при нашей встрече с Людовичем, он говорил о какой-то незаживающей ране на теле России, – сказал Стерн. – Якобы эта рана образуется после нашей акции. Это что, просто образное выражение?» «Нет, все очень конкретно, – ответил Зураб. – Просто не было времени все растолковать. После взрыва на плотине ГРЭС произойдет много всяких неприятностей. О них Людович уже говорил». Зураб мучительно долго ковырял вилкой овощи. Видимо в это минуту он решал, посвящать ли Стерна во все тайны предстоящей акции. Или скрыть некоторые ее детали. Но Зураб не из тех людей, кого подолгу грызут черви сомнения. Доверяя какому-то человеку, он доверяет ему до конца. «Понимаешь, дело тут вот в чем, – сказал Зураб – Ниже по течению реки находится секретная бактериологическая лаборатория, в ней спрятаны почти все самые опасные вирусы, знакомые человечеству. И незнакомые тоже. Во времена „холодной войны“ русские проводили там опыты по созданию убойного бактериологического оружия. „Холодная война“, как утверждают политики, кончилась. Но вирусы-то остались. Так вот, эта лаборатория попадает в зону затопления». «И в этом случае удержать вирусы в лаборатории не будет возможности?» – продолжил мысль Стерн. «Вот именно, – кивнул Зураб. – Как бы не старались власти, чего бы они ни делали, в ближайшие день-два после акции тысячи людей заболеют сибирской язвой, чумой и другими болезнями, у которых даже нет названий, только секретные порядковые номера. Я сильно подозреваю, что там есть болезни пострашнее СПИДа. С водой вирусы распространятся не только на Пермскую область, но и на все ближние регионы. И дальше число больных будет расти в геометрической прогрессии… Секретная бактериологическая лаборатория – и есть наша главная цель. Понял?» Стерн молча кивнул головой. «Людович считает, что этого тебе, как исполнителю, лучше не знать», – добавил Зураб. «Тогда зачем ты об этом говоришь?» – Стерн прикурил тонкую сигару. «А я считаю, что ты должен знать все, – ответил Зураб. – Все тонкости, все нюансы. Возможно, когда-нибудь наша акция станет достоянием гласности. Твое имя внесут в книгу рекордов Гиннеса. Как человека, который убил больше все людей. Не любил, а убил». Зурабу понравилась собственная шуточка, он смеялся так долго, что на глазах выступили слезы.

…Стерн открыл глаза и снял с лица полотенце. Смеялся не Зураб, а Ватутин. Заливисто, звонко…

– Вы анекдот про зеленую собаку слышали? – спросил Ватутин, продолжая посмеиваться. – Только что по радио предавали. Я чуть не…

– Не слышал. К сожалению.

– Может, рассказать?

– Позже.

Стерн посмотрел на часы. Оказывается, он задремал и проспал добрых сорок пять минут. Уже девять часов утра…

– А тебе что, заняться нечем?

– Нечем, – ответил Ватутин. – Картишки есть, но во фраерские игры сам с собой я не играю. А в секу партнер нужен.

Стерн стал придумывать, чем бы загрузить свободного от дел напарника, но ничего путного в голову не пришло.

– Ты вот что сделай, – сказал Стерн. – Там на столе книжка лежит, почитай ее внимательно. А потом мне перескажешь. Ну, своими словами.

Действительно, на столе лежала брошюра в ядовито желтой обложке, служившая подставкой под кастрюли и чайник. Тяжело вздохнув, Ватутин перелистал страницы, прикидывая, много ли времени придется потратить на эту лабуду. Без малого восемьдесят страниц. Это долго. Ватутин вслух прочитал заголовок:

– «Твердые мозоли: их профилактика и лечение».

– Ну вот, видишь, действительно, интересная книжка попалась. И, главное, очень полезная. Прочитаешь и будешь знать, как бороться с твердыми мозолями. А твердые мозоли – это тебе, брат, не хрен собачий.

– Автор – профессор Борис Сердюков, – с выражением прочитал Ватутин. – Введение. Профессор Сердюков – известный ученый, врач, который щедро делится своим опытом и глубокими знаниями не только со студентами медицинского института, где он заведует кафедрой…

– Если можно, не в слух, а про себя, – попросил Стерн. – Пожалуйста.

* * *

Стамбул, район Длинного рынка. 20 августа.

К дому хозяина гостиницы «Аксарай» Колчин пробрался извилистым лабиринтом проходных дворов. Зашел во двор не с улицы, а с тыла, через подворотни. Появись Колчин пятью минутами раньше, и он столкнулся бы с Шаханом Самбулатовым нос к носу. Однако этой встречи так и не суждено было состояться. Шахан в сопровождении двух вооруженных телохранителей только что вышел улицу, где ждала машина, и уехал в «Аксарай». Знакомый торговец фруктами и зеленью своим телефонным звонком разбудил Самбулатова в четыре утра с минутами и, задыхаясь от волнения, заявил, что гостиница, принадлежащая Шахану, разгромлена, а все постояльцы поголовно вырезаны неизвестными бандитами. Зеленщик настолько разволновался, что, не вдаваясь в подробности, сообщил новость и бросил трубку. Самбулатов успел натянуть штаны, поднять на ноги двух своих людей, проверенных земляков, живших в его квартире. И тут телефонные звонки стали звенеть, не останавливаясь. «Я все знаю, выезжаю», – кричал в трубку Самбулатов и порывался надеть рубашку, но телефон снова звонил. Беспокоили соседи, знакомые, земляки. «Роза, отвечай по телефону», – крикнул Шахан жене, надел куртку, опустив в карман пистолет. Он выбежал за дверь и помчался к машине так быстро, что молодые охранники, вооруженные карабинами, едва поспевали за хозяином. Колчин, не заставший всей этой суеты и беготни, на минуту остановился и оглядел двор. Шахан занимал верхнюю половину двухэтажного каменного дома. На первом этаже помещалась скорняжная мастерская. Вдоль второго этажа протянулась внешняя галерея, напоминающая летнюю веранду. Во двор выходило четыре окна, закрытых внешними ставнями. Колчин пересек двор, поднялся на два лестничных пролета, остановился перед дверью. Вытащив из-за пояса пистолет, поставил курок в положение боевого взвода, положил палец на спусковой крючок и спрятал оружие за спиной. Левой рукой он снял с головы морскую фуражку, надавил пальцем кнопку звонка.

Дверь открыли без спроса. С другой стороны порога стояла высокая худая женщина лет сорока пяти в длинном бордовом платье с широкими рукавами. Каштановые с проседью волосы стянуты узлом на затылке, на шее нитка дешевых бус. Женщина окинула Колчина взглядом, прищурила глаза, соображая, какая нужда привела русского торгового моряка в дом чеченского переселенца. Разумного объяснения не нашлось. Гость поздоровался, извинился за свою бестактность и ранний визит. И объяснил, что ему нужен по совершенно неотложному делу господин Самбулатов.

– Это насчет гостиницы? – спросила Самбулатова.

– Совершенно верно, – Колчин улыбнулся затравленной улыбкой. – Насчет гостиницы. А вы Роза?

Лицо женщины сделалось суровым, уголки бескровных губ опустились. Этот бравый морячок казался осведомленным человеком. Слишком уж осведомленным.

– Мы уже все знаем.

Роза толкнула дверь, пытаясь захлопнуть ее перед носом Колчина, но гость толкнул дверь со своей стороны и легко вошел в квартиру. Бросил бесполезную фуражку на пол. Видимо, хозяйка хотела закричать во все горло, но Колчин уже вытащил из-за спины пистолет, направил дуло в живот Розы и отрицательно помотал головой.

– Не надо, – прошептал Колчин. – Не ори. И никто не пострадает. Муж дома?

– В гостиницу уехал, – Роза отступила к стене.

– И хорошо, – кивнул Колчин. – Другие мужчины в доме есть?

– Нет. Только дети. Они спят.

Дом Самбулатова больше напоминал офицерскую казарму: чистота и никакого домашнего уюта. Длинный коридор, стены и потолок покрашены серой краской. По правой стене окна, выходящие во двор, слева двери комнат.

– Где у вас гостевая спальня?

– Последняя дверь налево.

– Проводи меня туда.

Не оглядываясь, Роза пошла вдоль коридора. Колчин, озираясь по сторонам, двинулся за ней. Первая дверь в коридор, была закрыта. Вторая дверь оказалась распахнутой настежь. Колчин повернул голову: посередине комнаты на горшке сидел коротко стриженый мальчуган полутора лет. Ребенок напевал песню, при виде незнакомого мужчины, помахал ему рукой. Роза дошагала до конца коридора, открыла дверь.

– Здесь спальня для гостей.

– Оставайся на месте, – велел Колчин и вошел в комнату, на ходу засунув пистолет под ремень.

В разных углах стоят три одинаковые железные кровати. Слева большой платяной шкаф с зеркалом. Окно, задернутое прозрачной короткой занавеской, выходит на узкую улицу. Колчин за спинку ухватил первую же кровать, отодвинул ее от стены. Увидел на полу два вытертых чемодана, покрытых слоем вековой пыли. И больше ничего. Он подошел к следующей кровати, сдвинул ее с места. Рядом с плинтусом лежал исписанный листок почтовой бумаги. Колчин сел на кровать, опустил руку вниз, выудил листок. И прочитал две первую строчку: «Я, Е.Д. Людович, бывший инженер-строитель, пишу это письмо с чувством глубокого раскаяния и сожаления. То, что я совершил, трудно назвать простой ошибкой человека, запутавшегося в жизни, озлобившегося на весь мир». Кажется, то самое письмо. Людович не обманул. Колчин сунул бумагу в карман форменных брюк, встал с кровати и придвинул ее к стене. – Слышь, ты.

Колчин, сидя на кровати, оглянулся на голос. В дверях стояла хозяйка. В руках Роза держала автомат АК – 47. Ствол был направлен в лицо названного гостя.

– Встань, повернись ко мне, – скомандовала Роза. – Но сначала сними китель. И подними кверху руки.

Колчин выполнил приказание. Медленно скинул китель, бросил его на кровать, встал на ноги и поднял руки.

– Теперь вытащи из-за пояса свою пушку, – сказала Роза. – Делай это очень медленно. Держи пистолет за рукоятку двумя пальцами. Дулом вниз. Вот так. Брось его на кровать. И отступи на четыре шага.

Колчин чуть замешкался, не понимая, в какую сторону ему отступать.

– В угол, – заорала Роза.

В комнате была такая жара и духота, будто окно здесь не открывали с тех незапамятных времен, когда построили дом. Колчин чувствовал, что под рубашкой вспотела спина и грудь, горячая испарина выступили на лбу. Капли пота щекотали брови. Хотелось вытереть пот рукавом, но боязно сделать одно неверное движение, которое будет неправильно понято хозяйкой. Он продолжал держать руки поднятыми.

– Роза, я ничего вам не сделаю, – Колчин старался говорить ровным спокойным голосом. – Клянусь, я не желаю вам зла.

– Еще бы ты желал мне зла, русский ублюдок. Сволочь. Вы, русские, убили двух моих братьев. Но я, лично я, отомстила за их смерть.

– Не я убивал твоих братьев, – робко возразил Колчин.

Роза не услышала или не захотела услышать эти слова.

– Я научилась хорошо стрелять. И отомстила.

– Вот видишь, за братьев ты уже отомстила, – Колчин сглотнул застрявший в горле комок. – Значит, все в прошлом. Та война, те жертвы. А моя кровь, моя жизнь тебе не нужна.

– Я ничего не забыла, – Роза упрямо покачала головой. – Ты ворвался ко мне в дом. Ты чуть не убил меня из своего пистолета. Я имею право тебя пристрелить. Мне ничего за это не будет. А полицейские только «спасибо» скажут.

Колчин искал выхода из положения, искал спасительную лазейку. Но не было ни выхода, ни лазейки, ни мышиной норы. Не было даже простых убедительных слов. Язык словно окостенел. Колчин думал, что время близится к половине шестого. У книжного базара его высматривают сотрудники СВР, легальные разведчики, работающие под дипломатической крышей. Дожидаются, чтобы вывести на территорию посольства и спасти. Они будут ждать до шести. Возможно, прихватят еще минут десять, но не более того. А он торчит здесь, под дулом автомата, и, если быть честным, шансов выбраться живым из этой душной комнаты, похожей на огромный гроб, совсем мало.

– Вы, русские, сожгли мой дом. Мы с мужем и детьми уехали от вас навсегда. Мы хотели только немного мира и спокойной жизни. Но вы не даете нам жить даже в Турции. Ты вломился в мое жилище. Ты угрожал мне оружием. Здесь, в моем доме, обыск учинил. Что ты искал?

– Письмо, письмо от друга, – брякнул Колчин и тут же решил, что соврал плохо, неубедительно. – Письмо от Людовича, он гостил в вашей квартире на днях, а потом переехал в «Аксарай». Письмо завалилось за кровать.

– Ты лжешь, – в женских глазах горело адское пламя ненависти. – А что ты сделал там, в гостинице моего мужа? Это ты убил людей?

– Меня там не было.

– Отвечай правду, собака шелудивая.

– Я говорю правду.

Капля пота попала в глаз Колчина, он заморгал веком. Со стороны могло показаться, будто он озорно подмигивал хозяйке, предлагая ей нечто непристойное. Но Роза не заметила этой фривольности, она была слишком возбуждена, разгневана.

– Давай сюда это письмо. Нет, не подходи ко мне. Положи его на кровать. Туда, где китель лежит.

Роза говорила громко, низким срывающимся на хрип голосом, почти кричала. Ее жилистые, видимо, очень сильные руки далеко высовывались из рукавов платья. Колчин думал, что женщина через несколько секунд навертит в нем дырок больше, чем в головке швейцарского сыра. Он покосился на окно. Колчина и Розу разделяли пять-шесть шагов, но о том, чтобы прыгнуть, выбив плечом оба стекла и рымы, полететь вниз со второго этажа, и думать нечего. Если бы в руках женщины был пистолет, она могла бы промахнуться. Но из автомата, да еще с короткой дистанции, не промахнется человек, совсем не умеющий стрелять. Да и падать слишком высоко. – Вынимай письмо, – закричала Роза.

Колчин полез в карман. В этот момент что-то загремело в прихожей или в соседней комнате. Истошно закричал ребенок. Видимо, мальчик, долго сидевший на горшке, задремал и свалился с него. Роза лишь на мгновение отвела взгляд в сторону, себе за спину. Это мгновение решило все. Колчин полетел на пол, ушел с линии огня, перевернулся через плечо. Совершив кувырок, резко задрал ногу кверху и ударил каблуком ботинка в автоматный магазин. Роза нажала на спусковой крючок, короткая очередь полоснула по фанере потолка. Колчин ударил женщину в опорную ногу на уровне колена и, видимо, попал, куда целил. Роза, вскрикнув от боли, выпустила автомат из рук, чуть присела. Колчин, лежа на спине, ударил Розу каблуком в низ живота. Женщина, вскрикнув, упала спиной на пол, приложившись затылком о крашенные доски. Вскочив на ноги, Колчин пинком ноги отбросил автомат в дальний угол. Наклонился над Розой, занес тяжелый кулак. И разжал пальцы. Роза находилась в глубоком обмороке. И лишних зуботычин уже не требовалось. Выскочив в коридор, он побежал к входной двери, перепрыгнув ребенка, выползшего из комнаты. Сбежав вниз по ступенькам, остановился и посмотрел на часы. Шесть часов две минуты. Деньги остались в сумке, брошенной в гостинице. Значит, добраться до книжного базара на такси он не сможет. Придется на своих двоих. Но в этом случае Колчин не поспеет к сроку. Его время кончилось.

И тут под лестницей он увидел черный старомодный велосипед. Ухватив велосипед за руль, вытащил его на свет, перебросил ногу через раму, вскочил в седло и нажал на педали.

* * *

Стамбул. Район книжного базара. 20 августа.

На площади возле мечети Баязида, во дворе которой и располагался книжный базар, было как всегда многолюдно. Колчин, издали разглядел посольский черный «Сааб». Поставил велосипед у стены, зашагал в нужном направлении. Теперь он видел, что возле автомобиля топчутся два мужчины в серых наглаженных костюмах. Тот, что помоложе, Василий Ушаков. Второго мужчину, с седой шевелюрой и бородкой клинышком, Колчин видел впервые. Ушаков, заметив Колчина в толпе, помахал ему рукой. Когда до автомобиля оставалось десять метров, на дороге появились два полицейских. Тот, что постарше, остановил Колчина движением руки и попросил предъявить документы.

– У меня нет при себе документов, – ответил Колчин по-английски.

– Вам придется пройти с нами в участок, – сказал старший полисмен.

Сквозь толпу к полицейским пробились Ушаков и его спутник. Они слышали последнюю реплику полицейского, тут же, представившись русскими дипломатами, ввязались в разговор.

– Этот человек сотрудник российского консульства в Стамбуле, – сказал Ушаков. – Вы не имеете права задерживать его и доставлять в участок.

– Я юрист из русского консульства, адвокат, – сказал спутник Ушакова. – Моя фамилия Розовский.

Полицейские нахмурились.

– Он фигура неприкосновенная для полиции, – Розовский показал пальцем на Колчина. – Поскольку на нашего соотечественника распространяется дипломатический иммунитет. Если вы все-таки его задержите, будет большой международный скандал. Очень большой. Это я вам обещаю. Полицейские переглянулись. Затем посмотрели на Колчина. Брюки запылились, на форменной светлой рубашке темные разводы грязи, волосы слиплись от пота. Как-то не верилось, что из-за человека в грязных штанах и несвежей рубашке может разразиться большой международный скандал. Этот тип похож на матроса, списанного с корабля за беспробудное пьянство и самовольные отлучки на берег.

– Вы говорите он дипломат? – переспросил старший полицейский и усмехнулся. – Вы можете доказать свое утверждение?

Теперь переглянулись сотрудники посольства. Ушаков выглядел растерянным. Розовский вынул из нагрудного кармана и надел на нос очки с темными стеклами, отвернулся куда-то в сторону. Колчин стоял, как провинившийся школьник, запустил руки в карманы, склонил голову. Он подумал, что турецкая тюрьма не самое приятное место, а здешние законы не щадят иностранцев. Сейчас его задержат, проводят в управление полиции. Где-нибудь через год состоится суд, ему пришьют жестокие убийства, совершенных в гостинице «Аксарай». Свидетелей наберется столько, что живая очередь выстроится в два ряда. Обвинительный приговор и долгое, возможно, пожизненное заключение, можно сказать, в кармане. Разумеется, русская разведка открестится от своего сотрудника: не наш, ничего не знаем… Это неприятно, когда свои отказываются от тебя. Но таковы неписаные правила всех разведок мира. Однако перед тем как отправиться в участок, Колчин успеет передать кому-то из дипломатов письмо Людовича. Полицейские не сумеют ему помешать.

– Он сотрудник российского консульства, – повторил Ушаков. – Игнатьев Николай Иванович. Вот…

Ушаков посмотрел в глаза Колчина и повторил.

– Игнатьев Николай Иванович. Помощник консула по связям с общественностью.

Ушаков полез во внутренний карман пиджака, вытащил дипломатический паспорт, протянул его полицейским. Стражи закона долго разглядывали фотографию Колчина, вклеенную в документ, сравнивая карточку с оригиналом. Сомнений быть не могло, перед ними действительно Игнатьев. Собственной персоной.

– Просим прощения, – старший полицейский вернул документ Ушакову, приложил ладонь к фуражке. – Мы только что получили описание одного жестокого убийцы. Ваш дипломат по приметам похож на преступника. Простите.

– До свидания, – ответил Ушаков.

Через несколько секунд полицейские потерялись в толпе.

– Садись в машину, – Ушаков похлопал Колчина по спине. – Что-нибудь получилось?

Колчин вытер пот рукавом рубашки.

– Получилось, черт побери. Получилось.

Глава двенадцатая

Москва, Ясенево, штаб-квартира Службы внешней разведки. 20 августа.

Генерал Антипов получил шифровку из российского консульства в Стамбуле в одиннадцать утра по московскому времени. Шифровка состояла из краткого, в несколько строк, донесения Колчина и полного текста письма Людовича. Копия шифровки ушла в ФСБ. Антипова вызвали к руководству, первому заместителю директора СВР, который курировал операцию «Людоед». Генерал вернулся в свой кабинет только через полтора часа. Сев за стол, коротко переговорил по телефону с полковником ФСБ Иваном Павловичем Шевцовым. Положил трубку, прошелся по ковру вокруг стола и только сейчас понял, что теперь, когда в игру вступили контрразведчики, ему остается только ждать известий, очень хороших или очень плохих. Антипов вызвал к себе своего помощника подполковника Беляева. Когда Беляев, чуть прихрамывая, зашел в кабинет, Антипов усадил его за стол для посетителей, сам сел напротив. Раскрыл перед подполковником красную папку с документами, с которыми полчаса назад поднимался к руководству. Беляев дважды перечитал бумаги, поднял глаза.

– Что скажешь? – спросил генерал.

– Ясно: наши соседи, – Беляев имел в виду контрразведчиков, – они ошиблись. Все соображения их умных аналитиков, выстроенная, отточенная версия о террористическом акте на одной из атомных станций – просто ерунда. Только одно не понятно, с чего бы вдруг Людович, как говориться, взялся за перо. – Ну, в конце концов, он ведь человек, а не людоед. Он совершил самую большую в своей жизни ошибку. А потом ужаснулся тому, что сделал. Видимо, совесть заела Людовича еще в Польше. Но пути к отступлению уже отрезали. Хорошо хоть успел составить свое покаянное письмо.

– А почему он оставил его под кроватью в чужом доме? – спросил Беляев.

– Ты знаешь столько же, сколько знаю я, – сказал Антипов. – Делай выводы. В Варшаве Людовича день и ночь его охраняли громилы Зураба Лагадзе. Не было возможности позвонить в наше посольство или бросить письмо в почтовый ящик. В Стамбуле в доме Самбулатова он воспользовался суматохой. Возможно, Зураб на время оставил Людовича. Тот засел за письмо, но не успел его дописать, запечатать в конверт. Вернулись Зураб и Смыр. Людович в спешке бросил письмо под кровать. Логично?

– Пожалуй, – кивнул Беляев. – Наверное, так оно и было.

Людович хотел при первой же возможности дописать свое послание и отправить его. Но пришлось в срочном порядке переезжать с квартиры в гостиницу. Потому что так приказал Зураб. Недописанными остались лишь слова раскаяния. Людович сообщил главное: указал место проведения террористического акта, его цели. И, наконец, назвал имя Стерна.

– Кстати, твое мнение об этом Стерне?

– Все это невероятно, – сказал Беляев.

– Что невероятно?

– Что один человек мог сделать такое, – ответил Беляев. – Путь Стерна протянулся через Махачкалу, Дербент, Москву, Чебоксары… Он всех обвел вокруг пальца, не попался ни на один крючок. И, я думаю, Стерн довел начатое до конца, если бы ему досталась хоть чайная ложка удачи. Сотни специалистов из внешней разведки и ФСБ днем и ночью работали, чтобы взять его, в затылок дышали… И оказались бессильны против жалкого одиночки. Стерну не везло с самого начала. И сейчас не повезло.

– Ну, во-первых, он не одиночка, – возразил Антипов. – Ему помогали. Контрразведку наводили на ложный след. Кто-то делал ему документы. Кто-то доставлял до места взрывчатку. Кто-то арендовал строительную базу этой ПМК, где сейчас торчат Стерн и Ватутин. Мы еще очень много не знаем, но в одиночку Стерн ничего бы не смог сделать. Ничего.

– Возможно, – пожал плечами Беляев. – Не мне судить. А во-вторых?

– По твоему тону можно понять, что ты чуть ли не восхищаешься Стерном. А ведь он отброс общества и вообще редкий подонок.

Слова «отброс» и «подонок» генерал произнес как-то вяло, без нажима.

– Да, разумеется, подонок, – поспешил согласиться Беляев. – Но сейчас я не рассматриваю Стерна как человека, как личность. Я говорю лишь, что с профессиональной точки зрения его работа… Она достойна уважения. Когда Стерна возьмут, думаю, мы получим возможность плотно пообщаться с ним в СИЗО.

– Я так не думаю, – покачал головой Антипов. – Я только что говорил с Шевцовым. В Перми весь личный состав ФСБ поднят по тревоге. Сейчас, когда мы с тобой душевно беседуем, Стерна уже обкладывают со всех сторон. И ему не уйти. К делу подключили офицеров МВД. У них приказ при малейшей опасности стрелять на поражение, не брать ни Стерна, ни Ватутина живыми. Как-никак у них около полутора тонн тротила. Поэтому в ФСБ решили не рисковать.

– Жаль, – сказал Беляев, споткнулся на этом слове и развил мысль. – Жаль, что не удастся допросить Стерна. А, может, мы слишком рано его хороним?

– Все может быть. Стерну дадут шанс спасти шкуру. Другой вопрос, воспользуется ли он этим шансом.

* * *

Пригород Перми. 20 августа.

В три часа передали краткий выпуск местных новостей. Женщина диктор сообщила, что последний преступник, бежавший минувшей ночью из колонии строгого режима, в настоящее время найден. Он находится в подвале недостроенного многоквартирного дома в районе Бахаревки. Возможно, преступник вооружен. Милиционеры вступили в переговоры с беглецом и надеются, что он проявит благоразумие и сдастся.

– Ну, наконец-то, – Ватутин вытащил из пачки сигарету.

Он обрадовался сообщению, теперь не нужно дочитывать научный труд о лечении и профилактике твердых мозолей. Ватутин кинул брошюру в дальний угол бытовки. Стерн, отлежавший бока, сел на кровати, сунул ноги в сапоги с обрезанными голенищами.

– Выезжаем? – спросил Ватутин.

– Подождем еще полчаса. На всякий случай.

– Если по радио передают, то милицейские посты с дорог уже убрали.

– Я сказал: подождем полчаса.

Стерн разложил на столе карту, поводил по бумаге пальцем, пока не нашел район Бахаревки.

– Это другой конец города, – сказал Стерн. – Всех пермских ментов перебросили туда. Зэка из подвала выковыривать.

Сложив карту, Стерн бросил ее на подоконник. Вскрыл ножом банку тушенки, воткнул в розетку штепсель электрического чайника. Ватутин, привстав, отдернул занавеску. Подперев подбородок ладонью, стал меланхолично глазеть в окно. За немытым забрызганным грязью стеклом был виден обнесенный бетонным забором двор, запертые на замок железные ворота в рыжих проплешинах ржавчины. С внешней стороны забора шумели листвой высокие березы и мрачные серые осины. Бензовоз и груженый тротилом «МАЗ» стояли в дальнем конце двора, метрах в ста пятидесяти от бытовки. За то время, что Ватутин изучал научный труд о мозолях, погода совсем испортилась. Солнце спряталось в низких облаках, закапал дождик.

– Осенью тянет, – сказал Ватутин. – А вчера по радио солнце обещали.

– Черт с ней, с погодой, – ответил Стерн. – Ждать дольше мы все равно не можем. Сегодня вот беглых зэков нашли, а завтра… Может, этот дождь теперь до самой зимы не кончится. Потом белые мухи полетят. А мы будем сидеть у окошка?

Минуту Ватутин о чем-то размышлял, глядя куда-то в даль. Глотать холодную тушенку не хотелось, а на сердце было тяжело, как-то неспокойно.

– Что будет, когда рванет фура с взрывчаткой? – спросил он.

Стерн долго не отвечал. Он взял ложку, вытер ее носовым платком, отрезал кусок сохлого хлеба и начал есть. Ватутин повторил вопрос.

– Мы ведь договорились, что не будем касаться этой темы, – сказал Стерн. – Ну, всплывет в речке немного рыбы. Тебя это скребет?

– Мне плевать, – сказал Ватутин.

Подняв чайник, Стерн налил в кружку кипятка, бросил в воду пару кусков сахара. Встав, Ватутин подошел к двери, щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула лампочка в сто свечей. Он снова сел на стул, стал раскачиваться на задних ножках. Стерн попробовал тушенку, откусил хлеб и запил это дело сладким кипятком. Ватутин качался на стуле и смотрел в окно. Стерн наклонился над столом, утопил в банке с консервами ложку. Уже открыл рот. И тут раздался такой звук, будто на пол уронили стакан тонкого стекла. Стерн, не поняв, что случилось, поднял глаза и увидел, что Ватутин, задрав ноги кверху, полетел на пол. Стерн решил, что его молодой помощник доигрался, задние ножки стула подломились, и теперь он упал на пол и больно ударился задом. Глянув в окно, Стерн увидел все ту же унылую панораму двора: лужи, грязь, мокнущие под дождем грузовики. И дырку с неровными краями в треснувшем стекле. В следующую секунду он, упав на пол плашмя, растянулся на досках. Падая, смахнул рукой со столешницы пустую бутылку из-под пива. Посудина покатилась по полу. Стерн перевернулся на спину, вытянул руку, ухватил бутылку за горлышко. И запустил в лампу, горящую под потолком. Во все стороны разлетелись мелкие осколки стекла, свет погас. Стерн снова перевернулся на живот. Он подумал, что невидимый снайпер занял хорошую позицию за забором, замаскировался в ветвях деревьев. Когда в бытовке загорелся свет, тщательно прицелился и выстрелил, метя Ватутину в сердце. Выстрела не было слышно, только тихий звон пробитого пулей стекла. Значит, за Стерном пришли не менты, у которых нет на вооружении комплексов для бесшумной и беспламенной стрельбы с хорошей оптикой типа «Винтореза», нет простых СВД. Пришли контрразведчики из ФСБ. Стерн подполз к парню. Тот смотрел в потолок, моргал глазами, зажимая ладонью рану в левой части груди, выше сердца. Он, видимо, так и не понял, что же случилось. Пуля укусила его, сбросила со стула. Ватутин посмотрел на Стерна ясными осмысленными глазами.

– Ну, все, блин, – Ватутин попытался улыбнуться. – Душите меня плоскогубцами. Хана? Так?

– Да, похоже, нам не выбраться.

Стерн уперся локтями в пол, прислушался. Стало слышно, как где-то неподалеку тяжело пыхтит двигатель то ли грузовика, то ли трактора. Стерн подполз к кровати, дернул на себя ремень спортивной сумки, расстегнул «молнию», вытащил и рассовал по карманам пистолет, деньги и молдавские паспорта. Выложил на пол заряженный карабин.

* * *

План сложился в голове за несколько коротких мгновений. Стерн отползет в глубину бытовки. Оттуда, невидимый снайперу, успеет несколько раз прицельно выстрелить в бензовоз. Солярка примется легко, ветер на дворе переменчивый, густой черный дым от пожара расползется по всей округе. Под прикрытием этого дыма Стерн сумеет добраться до соседней бытовки, оттуда побежит к бетономешалке, стоящей в глубине двора за руинами склада. А там дернет к забору, перемахнет его… А дальше как бог пошлет. Тем временем огонь перекинется на «МАЗ» с тротилом. Загорится тент, сделанный из прорезиненного брезента, через три-четыре минуты огонь подберется к взрывчатке. Взрыв будет такой силы, что его услышат за десятки километров отсюда. А Стерн, оторвавшись от преследователей, успеет углубиться в лес. Кости и кишки чекистов, собравшихся вокруг строительного двора, местные грибники еще долго будут находить в окрестных лесах. Встав на корточки, Стерн, вытянув шею, выглянул в окно. Движок работал где-то рядом, совсем близко. И тут эхом прокатился глухой тяжелый удар, будто по листу жести долбанули огромной кувалдой или молотом. Обе створки ворот сорвались с петель, влетели вверх, будто были сделаны из картона, а не сварены из металлических листов. Описав в воздухе дугу, упали в грязь. Протаранив ворота, на полном ходу во двор въехал тягач с прицепом, груженным бетонными стеновыми панелями, установленными вертикально. Машина, выпустив зловонный выхлоп, встала на месте, загородив собой всю панораму. Видимо, водитель под прикрытием снайперов выбрался из кабины и добежал до укрытия, опасаясь получить пулю в спину. Стерн крякнул от досады: бензовоз и «МАЗ» с тротилом теперь были отгорожены от бытовки стеной из бетонных блоков. План спасения развалился. Теперь пуля не достанет бензовоз. Так или иначе, из бытовки нужно выбираться. Дверь и окно под прицелом, но малый шанс прорваться сквозь снайперский огонь еще остается. Стерн лег на пол, снова подполз к сумке, запустил в ее нутро обе руки, вытащил тротиловую шашку и кусок предохранительного шнура сантиметров сорок длиной. Эту шашку Ватутин, остановив бензовоз на одной из городских улиц, должен был подложить под цистерну, зажечь шнур и убежать подальше. Теперь взрывчатка пригодятся для другого. Стерн пополз к двери, подтягивая за собой карабин. Ватутин лежал на том же месте, глазел в потолок, будто разглядел на его закопченной поверхности священные письмена. Он был еще в сознании, перевез взгляд на Стерна и прохрипел не своим низким с хрипотцой голосом:

– Я так и не успел… Не рассказал тот анекдот… Ну, про зеленую собаку.

Грудь Ватутина жгло огнем, а сил совсем не осталось. Он хрипел и захлебывался кровью.

– Ничего, – ответил Стерн. – Потом расскажешь. Прощай.

– Прощай, – ответил Ватутин. Он повернул голову, плюнул кровью на пол и заплакал. Стерн дополз до двери, ведущий в тесную прихожую. И тут услышал металлический голос, доносившийся из мегафона. – Стерн, сопротивление не имеет смысла. Сдавайся и выходи с поднятыми руками. У тебя три минуты на размышление. По истечении этого времени…

Голос был совсем близким, впечатление такое, что человек с мегафоном стоит по другую сторону порога. Видно, штурмовая группа уже подошла на максимально близкое расстояние. И теперь бойцы ждут команды «фас».

– Повторяю: по истечении этого времени…

Стерн не дослушал, ясно, что случится по истечении трех минут. По бытовке откроют шквальный огонь из автоматического оружия. Превратят вагончик в решето. Чекисты знают его псевдоним и, конечно же, мечтают взять Стерна живым. Наверняка за забором притаился не один снайпер. Когда Стерн, неподвижно сидел за столом, освещенный яркой лампочкой, он представлял собой прекрасную мишень. Стрелки могли запросто срезать его прицельными выстрелами. Но пристрелили одного Ватутина. Видимо, это не случайность, потому что случайностей в таких делах не бывает. Где же он облажался? Когда допустил ошибку? Каким образом контрразведчики взяли его след? Стерн обернулся назад. Ватутин лежал на полу, повернув голову к двери, глядел на него пустыми стеклянными глазами. Из раскрытого рта вывалился язык. Парень больше не стонал и не кашлял. Стерн выполз в тесную прихожую, заваленную коробками и сырыми тряпками, растянулся на грязном полу. Он не стал тащить за собой карабин, воспользоваться им все равно не сможет. Стерн вытащил тротиловую шашку, кусочком проволоки просунул в отверстие предохранительный фитиль, достал зажигалку и посмотрел на часы. Из отмеренных трех минут одна минута уже прошла. Он поднес огонек зажигалки к концу фитиля. За дверью слышались голоса, но слов нельзя было разобрать. Стерн смотрел, как горит начинка шнура – черный порох. Медленно, пуская зловонный серый дым, тлеет текстильная прокладка и наружная водонепроницаемая оболочка. Оранжевый огонек медленно сантиметр за сантиметром приближается к тротиловой шашке. Пора. Толкнув дверь тыльной стороной ладони, Стерн кинул шашку. Распластавшись на полу, закрыл уши ладонями. Грохнул взрыв. Стерн вскочил на ноги, вылетел из бытовки, пробежав метров десять до другого вагончика, уже готов был свернуть за угол. Автоматная очередь ударила Стерна по ногам ниже колен. Он машинально выбросил вперед руки, повалился грудью в грязь. Хлопки выстрелов слышались с разных сторон строительного двора. Барахтаясь в луже, Стерн засунул руку за пазуху, хотел вытащить пистолет из внутреннего кармана куртки. Пули обожгли спину ниже правой лопатки, левое бедро. Стерн вскрикнул, но уже через несколько секунд перестал чувствовать боль.

* * *

Подмосковье, Дарахово. 28 августа.

Колчин вышел из электрички, щурясь от яркого солнца, дошагал до конца железнодорожной платформы. Спустился вниз и остановился перед гудящими рельсами, дожидаясь, когда пройдет встречная электричка на Москву. Покопавшись в карманах пиджака, прикурив сигарету. Двинулся дальше, перешел пути, по широкой протоптанной тропинке взошел вверх на насыпь. Отсюда дорожка спускалась в низину к поселку железнодорожников. Дом, где жила Валентина Семеновна Бочарова, стоял первым, если идти от станции, и напоминал барак или общежитие путейских рабочих. Двухэтажное здание сложенное из круглых бревен. Перед окнами за низким штакетником забора большой палисадник, засаженный осенними астрами и золотым шаром. Колчин вошел в темный подъезд, вдохнув запах сырости и плесени, которым тянуло из подвала. Поднявшись на второй этаж, остановился перед дверью, обитой облезлым, вытертым до белизны дерматином. Поправив галстук и воротник светлой сорочки, нажал кнопку звонка. Долго не открывали, наконец, послышался скрип половиц. Повернули ключ в замке, упала цепочка. С другой стороны порога стояла пожилая среднего роста женщина в синем однотонном платье, подпоясанным каким-то шнурком. Седые волосы зачесаны на затылок и сколоты гребнем.

– Вы из военкомата?

Серыми водянистыми глазами женщина посмотрела в лицо Колчина, затем перевела взгляд на его гражданский костюм. Видимо, Бочарова ждала человека в военной форме.

– Да, из областного военкомата, – кивнул Колчин. – По поводу меня вам звонили.

– Проходите, пожалуйста.

Хозяйка пропустила гостя в прихожую, уговорила не снимать обувь, провела в большую комнату, которая выглядела пустой. Из мебели здесь стоял лишь круглый стол, черно-белый телевизор на ножках и застекленный сервант. Напротив серванта висели три книжные полки. Два окна выходили на палисадник и железнодорожные пути. Колчин, спросив разрешения, присел к столу. Женщина села напротив него и стала теребить в руках вышитую крестиком салфетку.

– Я, собственно, много времени не отниму.

– Ничего, если даже отнимете, – ответила Бочарова. – У меня времени много. На полставки работаю в лаборанткой в железнодорожном техникуме. И еще дом наш обещают сломать к зиме. Помогаю соседям с переездом. Вот и все мои дела.

Колчин почувствовал, что волнение Бочаровой передалось и ему.

– Я по поводу вашего сына, Бочарова Александра Васильевича.

– Я так и поняла. Ну, когда из военкомата позвонили. Поняла, что вы насчет Саши придете. Какие-то новости?

Голос Бочаровой дрогнул.

– Боюсь вас разочаровать, – покачал головой Колчин. – Я просто должен уточнить некоторые факты. Мы до сих пор ведем поиск лиц, пропавших без вести во время войты в Афганистане. Некоторые из них живы, но осели за границей.

– Это хорошо, что ведете поиск. До сих пор.

Глаза Бочаровой как-то потускнели. Видимо, она хотела услышать совсем не эти слова. – Вы меня поправьте, если что не так. Колчин коротко изложил биографию сына Бочаровой. Александр закончил здесь, в поселке, среднюю школу. Затем поступил в один из московских технических вузов, но был отчислен с четвертого курса за систематические прогулы и два экзамена, которые он ухитрился провалить на летней сессии, еще на третьем курсе. Через полгода пришла повестка в военкомат. Бочаров первые полгода нес службу в одной из десантных дивизий Закавказского Краснознаменного военного округа. К зиме дивизию перебросили в район боевых действий под Кандагаром. Прослужив год и два месяца, Бочаров пропал без вести при выполнении специального задания.

– Все правильно, – кивнула хозяйка. – То же самое мне сказали в военкомате восемнадцать лет назад. Пропал без вести… И бумага где-то есть. Официальная, с печатью. Поискать?

– Не ищите.

Гость откашлялся в кулак и замолчал. По железной дороге пошел длинный товарный состав. Поезд шел медленно, колеса пересчитывали стыки рельс. В серванте жалобно звенела посуда. Колчин думал, что самое трудное в его сегодняшней миссии – показать матери фотографию мертвого сына. В теле Стерна застряло девятнадцать пуль. Оперативники, пытавшиеся взять его, хотели убедиться, что подстреленный, лежавший в грязной луже человек действительно мертв, а не симулирует смерть. Они ждали от Стерна, даже мертвого, только больших неприятностей. Боялись, что в руках, прижатых к животу, он сжимает гранату или тротиловую шашку с горящим фитилем. Опера перестарались, нашпиговав Стерна свинцом. Однако лицо, точнее, его височную область, задела, чиркнула по касательной лишь одна пуля. Сутками позже в судебном морге Стерна вымыли, переодели в чистую сорочку, причесали. На лицо наложили слой грима, открыли глаза, чтобы фотограф сумел сделать такие карточки, где Стерн выглядел бы как живой. Вся эта музыка с гримом нужна была только потому, что на икроножной мышце левой ноги судебные эксперты увидели тусклую наколку. Несколько цифр, фамилия и инициалы. Над именем другая татуировка в виде скрещенных крылышек, эмблема воздушно-десантных войск. Цифры – не что иное, как номер воинской части, где проходил службу Стерн. С фамилией и инициалами – все понятно. Такие наколки делали в Афгане военнослужащие, чтобы в случае гибели и утери солдатского жетона их тела могли опознать свои. Итак, личность Стерна установили по этой полустертой наколке. В архивах областного военкомата нашли личное дело с пожелтевшей от времени и конторского клея фотографией три на четыре. Снимку почти двадцать лет, сходство, безусловно, есть. Но некоторые сомнения в том, что Стерн и Александр Бочаров одно лицо, все же оставались. Поезд все шел и шел и, кажется, не будет ему конца.

– Ничего, я привыкла, – крикнула Валентина Семеновна.

Встав со стула, плотно закрыла обе рамы окна, опустила шпингалет.

– Взгляните. Колчин достал из кармана фотографию, передал ее Бочаровой. Хозяйка снова встала, полезла в ящик серванта, надела очки. Встала у окна, и, щуря глаза, долго разглядывала снимок.

– Это ваш сын? – спросил Колчин.

– Это он, – кивнула Бочарова. – Точно он? Вы не ошибаетесь?

– Еще бы мать сына не узнала. Господи… Хоть столько времени прошло… Видно, помотала его жизнь по свету…

– Помотала, – согласился Колчин.

– Я была уверена, что Игорь жив, – видимо, хозяйка хотела всплакнуть, но сдержала слезы. – Я знала, что он обязательно вернется. Приедет на электричке, как вы. Сойдет с поезда. Тут пять минут ходьбы от станции. Не хотела даже переезжать в новую квартиру. Если я уеду отсюда, куда же он вернется? Колчин смотрел в сторону и молчал.

– Откуда у вас эта фотография?

– Фотография сделана за границей, – ответил Колчин. – Большего я сказать не могу. Не имею права. – Понимаю. – А почему вы были уверены, что сын жив?

– Сердцем чувствовала. И еще…

Бочарова сняла с серванта, сунула в руки Колчина фотографию какой-то курносой женщины, державший на руках спеленатого младенца.

– Это его сестра, моя дочь Лена. Она работала у нас в железнодорожном депо. Зарплата была мизерная. Бог Лену красотой не наградил. Как видите. И она засиделась в девках. Никто не брал без хорошего приданого. Десять лет назад тут появился незнакомый мужчина. Спросил у Лены паспорт и вручил ей пакет с деньгами. Сказал, что это денежный перевод от одного родственника. Но у нас нет богатых родственников…

– Как звали того человека?

– Он не назвался. Отдал деньги и ушел. А где-то через год появился еще один мужчина и снова принес деньги. И опять сказал, что это от родственника.

– Сколько было денег?

– Сказать страшно. Первый раз – десять тысяч долларов. А второй раз восемь тысяч. Лена справила себе хорошее приданое, купила квартиру в Наро-Фоминске. Вскоре вышла замуж. Сейчас у нее трое детей. И муж не пьет. Без тех денег век бы ей…

Бочарова замолчала, поняла, что говорит лишнее.

– Как выглядели те люди, что передали деньги?

– Прошло много времени, лиц я не помню. Обычные мужчины. Загорелые такие. Вроде вас.

– Может, вы получали письмо или открытку?

– Ничего. Только эти деньги.

– Спасибо, – Колчин поднялся со стула. – Я должен идти.

– У вас нет адреса Игоря? Хоть маленькую записку ему написать.

– К сожалению, адреса нет.

– Можно мне оставить себе эту фотографию?

– Нельзя, – покачал головой Колчин, взял фото Стерна из рук женщины и спрятал его в карман. – Если будут новости, вам сообщат.

Он сделал несколько шагов к двери, остановился возле книжных полок. Колчин пробежал взглядом корешки книг, сдвинул в сторону стекло.

– Можно посмотреть? – он обернулся к Бочаровой.

– Смотрите.

Колчин снял с полки не слишком толстую книжку в затертом переплете, дважды перечитал ее название, имя автора: Лоренс Стерн. «Сентиментальное путешествие по Англии и Франции». Перевернул несколько страниц, пробежал глазами начало вступительной статьи, написанной известным литературоведом. «Лоренс Стерн – крупнейший английский писатель восемнадцатого века… Проза отмечена лиризмом и неподражаемым юмором автора».

– Это одна из книг Игоря, – шагнула вперед Борчарова. – Он очень любил читать. Правда, делал это бессистемно. А Лоренса Стерна перечитывал раз десять. И все время находил в книге что-то новое. У Игоря развито чувство юмора. И неплохой литературный вкус.

– Да, мне тоже нравится эта книга.

Колчин поставил роман на полку, попрощался с Бочаровой за руку и ушел.

* * *

Москва. 29 августа.

На первый долгожданного день отпуска Колчин провел так, как провел бы его любой человек, немного уставший от работы. Отключив телефон, проспал до полудня, затем долго слонялся по квартире, намечая культурную программу на сегодняшний вечер и переворачивая на ходу листки записной книжки. Многие женские имена вычеркнуты темным фломастером. Бросив книжку на журнальный столик, Колчин упал в кресло и подумал, что число его знакомых еще не выскочивших замуж или не успевших развестись с мужьями уменьшается, редеет не по дням, а по часам. Если так и дальше пойдет, звонить будет некому. Останется два варианта дальнейшей частной жизни. Вариант первый: жениться на какой-нибудь порядочной, честной и красивой девушке, которая, по какому-то недоразумению, еще остается свободной. Вариант второй: записаться в клуб холостяков, посещать их скучные посиделки и купить кулинарную энциклопедию, которой он все равно не станет пользоваться. Оба варианта серьезной критики не выдерживали. Имен порядочный и красивых девушек Колчин просто не мог вспомнить. Тут или одно или другое: или порядочная или красивая. И надо бы завести новые связи, закрутить интрижки, но все как-то времени не хватает, руки не доходят. Да и надежды найти свой идеал женщины в случайной знакомой – чисто умозрительные, призрачные. Ну, а клуб холостяков – это просто какое-то извращение. Филиал мужского монастыря, только без молитв и великого поста. Итак, оба варианта отпадают. А что же остается? Жить, как жил до сегодняшнего дня и ни о чем не думать. Вздохнув, Колчин снял трубку и набрал рабочий телефон Нади. Он сказал, что купил хорошего шампанского и кое-чего вкусненького. Нужно отметить первый день отпуска и вообще погода шепчет. Надя приняла предложение, но с некоторыми оговорками.

– Если ты меня не отведешь куда-нибудь, у нас ничего не получится, – сказала она. – Я хочу побыть среди людей. Стандартный выпивон в твоей берлоге меня не устраивает. Кстати, Валера, как дела на работе? О твоем грядущем повышении ничего не слышно?

– Пока ничего, – ответил Колчин. Он хотел сказать совсем другие слова, но прикусил язык. Для Нади он по-прежнему оставался сотрудником компьютерной фирмы, инженером на голом окладе, влачащем жалкое существование и терпеливо ожидающим продвижения по служебной лестнице. – Но намечается загранкомандировка, – неожиданно ляпнул он.

– Загранкомандировка? – в голосе Нади появилась нотка заинтересованности. – Твоя первая загранкомандировка?

– Первая, – робко отозвался Колчин.

– Надеюсь, хоть не в Монголию?

– Это пока не известно, – ответил он. – Начальство решает.

– Мне почему-то кажется, что тебя пошлют именно в Монголию. Потому что ты доходчивее других сумеешь объяснить скотоводам и пастухам устройство компьютера. Это ведь им, пастухам, очень нужно знать. Для работы. Чтобы быть на уровне и соответствовать.

Надя засмеялась. Видимо, представила себе Колчина в компании пастухов. Он испытал болезненный укол самолюбия.

– А что значит, побыть среди людей? – спросил Колчин. – В кабак что ли пойдем? Или в кино?

– На кабак у тебя денег не хватит. Все отпускные там оставишь. А мне придется добавлять. Поэтому давай лучше в кино.

– Тогда на «Пушкинской» без четверти шесть. Билеты будут.

– А что там крутят?

– Последний фильм о Джеймсе Бонде.

– О, обожаю, – выдохнула Надя. – Годится.

* * *

Из кинотеатра вышли в девятом часу. Надя предложила проехаться на метро, но Колчин, как истинный джентльмен, стал ловить такси. Хотя видел, что на метро получится быстрее. Пассажиров оказалось куда больше, чем свободных машин. Колчин с вытянутой рукой топтался на бровке тротуара, Надя стояла рядом.

– Как тебе кино? – спросила она.

– Это как-то неправдоподобно. Когда одним выстрелом кладут троих, ну, и все остальное…

– Откуда тебе знать, что правдоподобно, а что нет?

Надя раскрыла сумочку, достала сигареты и прикурила от зажигалки. Ее рыжие волосы трепал ветер, машины мчались мимо. А Колчин продолжал махать рукой.

– В жизни все бывает круче и страшнее, – честно ответил он.

– А, по-моему, здорово. Я вижу крутого прикинутого мужика. И пусть это только кино. Хоть на экране посмотреть. Ну, а каким тебе представляется современный суперагент?

– На месте режиссера я показал бы необычного героя. Мой Джеймс Бонд – это человек, который сомневается в ценностях сегодняшнего буржуазного мира, да и в себе самом. У него больна мать или кто-то из близких родственников. Герой разрывается между сыновним долгом и выполнением профессиональных обязанностей. И еще в свободное время он слушает классическую музыку. Читает серьезную литературу. Например, Генриха Манна, Лоренса Стерна…

Надя бросила на асфальт недокуренную сигарету и рассмеялась.

– Кино снимают не для умников с университетскими дипломами, а для простых зрителей. Зрителям не нужен слабак, который во всем сомневается, сидя у постели любимой мамочки и читает книжки.

Колчин открыл рот, чтобы возразить. Но посмотрел на Надю и подумал, что она очень красивая женщина. Возможно, что не самая честная женщина на свете. Но это, в конечном счете, не так уж важно. Колчину расхотелось продолжать этот бессмысленный тягучий спор. В конечном счете, женщины всегда и во всем правы.

Content

Андрей Троицкий
Операция «Людоед»

Часть первая: Наемник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть вторая: Сентиментальное путешествие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая