Инна Шолпо

Рукопись, найденная на помойке

Посвящается маме.

Однажды императору снился сон, что он – бабочка, которая весело порхает с цветка на цветок, наслаждаясь своим полетом. Когда же император проснулся, он не мог понять, снилось ли ему, что он – бабочка, или бабочке снится, что она – император. Именно это и есть превращение вещей.

Даосская притча

Смотри: я спутал все страницы…

А.А.Блок

Предисловие

В последнее время я заметила, что память моя стала слабеть: в ней то и дело появляются странные провалы. И, да, как и полагается в моем возрасте, я начинаю вспоминать прошлое и забывать то, что было вчера: куда что положила, выпила ли таблетку, заплатила ли за электричество. В особенности же это касается моей книги.

Когда я перечитываю текст, законченный неделю назад, я нахожу в нем целые абзацы, которых не писала. То есть, наверное, я их всё-таки писала, иначе откуда бы они взялись, но я этого не помню. Совсем. Иногда я беру рукопись, чтобы внести в нее новую идею, пришедшую мне в голову только что, или по-новому повернуть сюжет, но, открыв текст, вижу, что все это там уже есть, хотя этого не может быть, потому что мысль появилась у меня вот только что, а к рукописи я прикасалась последний раз пару недель назад…

Я не знаю, что это и почему так происходит, но чувствую, что нужно спешить. Я пишу эту книгу уже три года, и пора, наконец, с ней расстаться, пока жизнь моя не превратилась в сон, в котором неизвестно, кто кому снится; пока не стерлись границы между тем, что было, и тем, чего не было. Нужно завершить эту работу, пока мне еще подчиняется порядок страниц, пока персонажи не начали бродить из рассказа в рассказ и устанавливать там свои порядки, пока я помню, с чего все началось и чем закончилось. Пока я еще могу вырвать перо у поющей птицы и поставить подпись на титульном листе. Но что-то не дает мне это сделать, и я снова пишу и снова стираю написанное, распускаю сотканное, как Пенелопа, чтобы оттянуть момент расставания.

Я хотела написать книгу об искусстве, о старых домах, о фотографиях и письмах – о том, что единственно остается от нас, таких разных, таких «не таких, как все», таких одиноких, глубоко несчастных и безудержно счастливых эфемерных созданий. Удалось ли мне это, я не знаю. Но пора заканчивать, потому что бабочка может проснуться.

Магазин ненужных вещей

Тебя и так окружает слишком много вещей. И тех, о которых ты вспоминаешь, и тех, о которых ты только мечтаешь.

Туве Янссон

I

«Не умеешь летать – нечего было выпендриваться, – думала Влада. – Как в том анекдоте». Анекдот этот про ворону и прочих зверей в самолете имел обыкновение рассказывать ее коллега по кафедре Юра Свиридов, когда бывал в подпитии, что случалось довольно часто. Но Влада, по-видимому, считала, что она-то летать умеет.

Пятнадцать лет они с Никитой прожили вместе, он три раза делал ей предложение, а она отказывалась. Почему? Сначала думала, что отношения у них ненадолго, потом – что уже как-то и странно, и незачем… Да просто она никогда не любила штампов, документов, а свадьбы так вообще терпеть не могла. Весь этот официально-публичный антураж вокруг отношений двух людей казался ей до тошноты фальшивым. А теперь вот выяснилось, что, будь они с Никитой женаты, Влада бы получала какую-никакую дополнительную пенсию по потере кормильца. Тысяч пять бы дали, в добавление к её двенадцати. Не спасение, конечно, но всё-таки…

Об этом как-то заранее не думаешь: живешь и живешь. Влада вообще была не очень практична, этакая «возвышенная натура». Но хорошо быть «выше материальных расчетов», когда с деньгами нет особых проблем.

Богатыми они никогда не были, но на жизнь хватало, и Владу все устраивало. В последние годы Никита получал пенсию и продолжал работать на полторы ставки, к тому же ходил в магазины и готовил еду, а Влада могла сколько угодно сочинять романы и издавать их за свой счет тиражом в сто экземпляров. Книжки покупали друзья, знакомые, друзья знакомых и знакомые друзей, но не факт, что все они их читали.

Владе вообще казалось, что с появлением «сетературы» и возможности печататься за свой счет все кинулись писать книги, но абсолютно перестали их читать. Вот и получается, что кругом, как в старом неполиткорректном анекдоте, одни писатели, а читателей – раз, два и обчелся.

Конечно, Влада не всегда тунеядствовала. Четверть века проработала в образовании и в науке – хотя какая это наука, если в ней нет ничего объективного, – пока не выдохлась. Ушла с факультета, немного не дотянув до пенсионного возраста, и дала себе слово, что больше никогда не будет никого ничему учить и изображать из себя ученую даму, а займется тем, чего ей действительно хотелось, – литературой. Никита ее поддержал. Он ее всегда поддерживал.

О чем были эти ее никому не нужные книжки? Так, обо всем, о чем обычно пишут женщины: о странностях любви, красоте природы, одиночестве, поисках пути и сердечной смуте… В сущности, Влада ведь почти ничего не знала в жизни, кроме самой себя. Ей всегда было сложно представить существование других людей. Нет, она осознавала, что они есть, но не понимала, как они могут быть другими, не могла отделить их от своего «я».

С самого детства Владе казалось, что это не она пришла в мир, а мир к ней. Она хорошо помнит, как это произошло. Ей было, наверное, года четыре, когда вокруг нее совершенно «из ниоткуда» возникла грязная, разъезженная грузовиками дорога – смесь оранжевой глины и снега, по обочине которой нетрезвой поступью шагали деревянные столбы линии электропередач. С одной стороны вдоль дороги тянулся новенький, пахнувший свежими досками забор из штакетника, за которым была – она это отчего-то знала – безопасная, своя территория; с другой – раскинулось огромное снежное поле. Где-то там, далеко, за полем темнели мелкий подлесок и кособокие деревенские дома – территория чужая, далекая и незнакомая. Влада скорее чувствовала это, чем видела, потому что из-за низенького своего роста разглядеть как следует могла только то, что было рядом.

Судя по погоде, это сотворение мира случилось в марте. Влада хорошо помнила, как ярко светило солнце, помнила влажный, темнеющий и оседающий снег на обочине, саму себя, стоящую посреди дороги – совсем-совсем маленькую по сравнению со столбами и забором – и высокое существо в бурках, укороченном пальто на вате и пыжиковой шапке-ушанке рядом с собой – папу.

С тех пор март для Влады всегда был временем тревожного ожидания чего-то нового. Это, конечно, вполне естественно и пропечатано в сознании литературным штампом. Если погуглить «весна как обновление», найдешь двадцать девять миллионов результатов с хвостиком…. миллионов с хвостиком… двадцать девять с хвостиком… (Что-то из кэрролловской «Алисы» – a sad tail). Но все-таки было для Влады в марте что-то особенное, только свое, что она не хотела ни с кем делить: такое ощущение, как когда выздоравливаешь после болезни. И хотя она не любила раннюю весну из-за грязи, луж и появляющейся из-под снега всякой дряни на газонах, сквозь эту болезненную слабость и апатию природы ей чудилась возможность обрести второе… или пятьдесят второе дыхание, достать чернил и плакать, когда что-то внутри, в душе перемогается и кажется, что впереди – тысячи лет жизни. Но до марта ей теперь еще нужно было дотянуть.

Полёт Психеи

С самого детства Мишель мечтал стать балериной. Не танцором, нет, а именно балериной. Он видел себя в белой жесткой пачке умирающего лебедя, в полувоздушных юбках Жизели, с прозрачными крылышками Сильфиды за спиной. Представлял, как легко, словно бабочка, парит над сценой, как взлетает вверх, опираясь на крепкие руки партнера, как делает фуэте или па-де-бурре и, встав на пуанты, растворяется в сумраке пахнущих пудрой кулис.

Он быстро научился молчать о своей мечте – после того, как сказал о ней вслух в первый раз. Мишелю тогда было лет шесть, у них были гости и его, конечно, спросили: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» Взрослые почему-то из поколения в поколение задают детям этот глупейший вопрос, не менее глупый, хотя и менее безнравственный, чем «Кого ты больше любишь – маму или папу?». И когда он честно ответил, что мечтает быть балериной, все отчего-то громко засмеялись, а папа сделался похожим на синьора Помидора, у которого вот-вот лопнут щеки. Мамина подруга тётя Софа, всегда так неприятно пахнувшая духами, отсмеявшись, встряхнула белесыми кудряшками и сказала:

– Ты хочешь стать артистом балета? Как необычно!

Ее муж пожал плечами:

– Да уж, странное желание для мальчика. Я вот космонавтом стать хотел. А тут – ногами дрыгать.

– Не скажи, – возразила тётя Софа. – Балет – это вообще-то огромный труд. Нужно диету соблюдать, чтобы не растолстеть, все время тренироваться. Видел, какие у них ноги мускулистые? Как женщин на руках поднимают? А сколько они у станка работают?

И она окатила презрительным взглядом дряблую мускулатуру и пивной животик несостоявшегося космонавта.

– У станка – на заводе работают… – пробурчал муж. – Там от этого польза обществу есть.

– Просто мы тут Мишу в театр водили, – извиняющимся тоном стала оправдываться мама. – На «Лебединое озеро».

Когда гости ушли, мама сказала Мише, что если уж ему так приспичило танцевать, то нужно говорить не «балерина», а «танцор», потому что балеринами бывают только девочки, а мальчики – это…

– Мальчики – это балеруны, – презрительно сказал папа, давая понять, что, как и муж тёти Софы, решительно не уважает такие желания. Сам он в детстве хотел стать водителем грузовика… ну или продавцом мороженого – слабость, конечно, но простительная.

Посочувствовала Мишелю тогда только старшая сестра Дина. Это она его так называла – Мишель, родителей это отчего-то раздражало. Дине в то время было около десяти, и все уже заметили, что для девочки она, во-первых, слишком умная, во-вторых… Трудно было сформулировать, что «во-вторых», но было ясно, что едва ли из Дины получится хорошая жена. Она решительно не хотела осваивать женские премудрости, и все попытки мамы и бабушки увлечь ее рукоделием или кулинарией кончались плачевно: Дина не могла связать даже простой шарф, превращая нитки в сложную путаницу узелков, а любое печенье у нее обязательно подгорало. И – главное – она не могла понять, отчего нельзя купить шарф или печенье в магазине.

Играть в «дочки-матери» с куклами или наряжать их Дина закончила в возрасте пяти лет, и с тех пор, если и брала их в руки, то только для того, чтобы поиграть в «лекцию» или «защиту диссертации». Она много читала, причем совсем не детские книги – толстые биографические романы, учебники и популярную литературу по биологии и медицине.

– Синий чулок будет, – вздыхала мама. – Вся в мою тётю Аню.

– Ну, наука – это хотя бы нужное занятие, – говорил папа, но отчего-то вздыхал.

Так вот, только сестра тогда заметила, как обескуражен Мишель странной реакцией на свой честный ответ, и посоветовала:

– Ты не говори никому пока. Всё равно тебе всерьез учиться балету пока рановато. Ты позже скажешь, только не «балериной», а «артистом балета».

– А почему? Я ведь балериной хочу… Чтобы как Одетта…

– Я тебе объясню потом, когда ты постарше станешь. А пока лучше молчи вообще. Ну, говори, что хочешь стать инженером. И с моей куклой при них лучше не играй, поиграй со своими машинками… для виду, понимаешь?

Мишель послушался и даже придумал свою игру с подаренными ему моделями автомобилей (мальчикам ведь должны быть интересны автомобили, верно?), которые раньше пылились на полке: он ставил с ними балет. Его любимой машинкой был белый кадиллак, самозабвенно крутивший фуэте.

* * *

К семи годам Мишель был худеньким, хорошо сложённым мальчиком с тонкими чертами лица, большими зелеными глазами под длинными, загнутыми кверху ресницами, про которые принято говорить: «И зачем такие мальчику достались?» – и темно-каштановыми кудрями. Кудри, правда, в восьмилетнем возрасте ему обрезали коротко, почти под корень, из-за того, что какая-то дама в автобусе сказала его отцу: «Какая у вас миленькая девочка!». Дина плакала по его волосам, кажется, больше, чем сам Мишель: она любила подолгу расчесывать шелковистые локоны брата и накручивать их на палец. У самой у нее волосы были прямые, рыжеватые и сухие, как солома. «Ты у меня самый красивый, – приговаривала она. – А я зато умная».

Мишель больше ничего не говорил о своей мечте стать балериной, но в школе стал под прикрытием сестры потихоньку от папы с мамой ходить в танцевальный кружок.

Когда ему исполнилась десять, Дина, преподнося в подарок брату красивую тетрадь для дневника, запирающуюся на замок, как бы невзначай спросила: «А ты по-прежнему хочешь заниматься балетом?». Они давно не говорили об этом, но Мишель знал, что Дина любит и понимает его больше всех. То есть, конечно, и мама, и папа, и бабушка его очень любили. Вот только для них он был не просто Миша, а сын или внук, и только сестра любила его, именно его, Мишеля. Она ведь и задала этот вопрос так просто – для проформы, что ли. Она и так всё знала. И поэтому он не стал отвечать, просто чуть прикрыл глаза.

– Тогда тебе нужно уговорить родителей отдать тебя в специальное училище. Ну, ты знаешь.

– Но в училище мне все равно не разрешат стать балериной, – печально возразил Мишель.

– Да… Балериной ты станешь позже, сам, когда уже никто не будет тебе мешать. А для начала ты просто научись всем этим штукам – батман, плие, бризе, растяжки всякие… потому что это нужно в детстве начинать. Ещё немного – и будет поздно.

С большим трудом Мишелю удалось добиться своего. Конечно, если бы не сестра, точно ничего бы не вышло. Слишком уж сильным было его желание, и именно эта сила вызывала у родителей страх и приступы отчаяния. А вот Дина, немного слукавив, сумела как-то спокойно и аргументированно убедить их в том, что гораздо хуже будет, если они погубят мечту своего ребенка, не дав ему шанса даже попробовать.

– Это же не обязательно насовсем. Он ведь потом, если захочет, сможет получить другую профессию, – говорила она.

– Настоящую? – с надеждой спрашивал папа.

– Ну да, он же аттестат получит и всегда в другое место поступить сможет. И, скорее всего, так и получится. У меня сестра подружки одной через год сбежала из училища. Там, знаете, какие нагрузки? Пашут, как лошади. И скукотища… Батман тендю, батман трындю…Стоишь у станка и ногой машешь. Если это не для Мишки – тут же сбежит. Но хоть не будет вас всю жизнь попрекать, что вот, мол, он из-за вас не стал великим…

– …балеруном.

– … артистом.

– А что, ну, может, талант у него, так что… – робко предположила мама. – Прославится, деньги будет зарабатывать.

– Как же, деньги! – скептически произнес папа. – На пенсию в сорок лет!

– Ну вон, Майя Плисецкая… – прошептала мама.

– Ты сравнила!

В конце концов они всё же сходили на консультацию в училище, и им сказали, что ребенок одарённый и перспективный, что хоть и поздновато начинать, но если он с детства так одержим и будет стараться… И Мишель поклялся стараться.

* * *

Прошло четыре года. Мишель не сбежал и упорно работал у станка. И учился делать поддержки, хотя в душе знал: это его должны поднимать вверх мускулистые руки, это его – придерживать за талию, пока он, радостно и с кажущейся легкостью (теперь он знал, как тяжело она дается), крутится на пуантах в своей белой пачке. И внимательно смотрел на женские движения – фуэте, па-де-бурре. Преодолевая стеснение, надоедал девочкам-одноклассницам, просил показать. Конечно, ему совершенно некогда и неинтересно было овладевать обычными школьными предметами, но он и тут старался – для родителей. А о балете научился говорить спокойно: «Мне нравится». И только перед Диной иногда танцевал, завернувшись в старую тюлевую занавеску.

– Почему тебе так хочется исполнять именно женские партии? – спросила его как-то Дина, хотя, конечно, давно все понимала.

– Потому что это же душа танца. Понимаешь – душа. А мужчина что? Так, подпорка, фон. Ну и…

– …и?

– Ну и я просто знаю, что рожден быть балериной. Просто знаю, понимаешь? Мне часто снится, что я летаю…

– Это всем детям снится, когда они растут.

– Да, но…я летаю всегда, когда я балерина. Над сценой, понимаешь?

Он по-прежнему держал это в себе, но в училище ему было намного легче, чем в школе: его хотя бы не дразнили строчкой из песни «Битлз», не заставляли играть в футбол и не говорили, что танцы – это для девочек и маменькиных сыночков.

Тем временем Дина, с медалью окончившая школу, собралась поехать учиться в Москву. Первым, кому она об этом сказала, был, конечно, Мишель.

– Зачем? – растерянно спросил он, и большие его зеленые глаза под неподобающими мужчине ресницами заблестели по столь же неподобающей мужчине причине. – Разве у нас в Питере нельзя в университет поступить?

– Можно. Только они меня начнут донимать: а когда ты выйдешь замуж? Когда нам внука родишь? «Нам», понимаешь? С детьми как-то косо получилось, так хоть на внуках отыграемся. Устала уж… и так всю душу вымотали: а у тебя есть парень? А кто он? А почему ты не заменишь очки на линзы? А почему не сделаешь завивку? Их-то какое дело! Все эти мамины подружки: тётя Софа, тётя Маша… ути-пути, сю-сю-сю… Я их терплю семнадцать лет, надоело! Я хочу заниматься наукой! И не нужны мне никакие ни мальчики, ни девочки, ни вообще… и размножаться я в ближайшее время не планирую. Да и потом посмотрю, стоит ли. Ведь нам грозит глобальная экологическая катастрофа! В общем, ты меня прости, Мишель… Но ты уже достаточно большой, чтобы постоять за себя. А если что… ну если серьезное что… тогда зови меня – я приеду…

– А у меня… у меня есть парень… я… влюбился, – неожиданно сказал Мишель. – Я не хотел говорить, но…

Дина, до тех пор стоявшая, очень-очень медленно опустилась на стул.

– В кого?

– Он старше меня… В десятом классе… Он танцует, как бог. Его Данила зовут. Я это никому не говорил, тебе вот только.

– А… а он? Он тоже?

Немного помедлив, Мишель взял со своего стола и протянул сестре ту самую тетрадку для дневника.

– На. Прочитай.

– Ты уверен?

– Да. Ты – это все равно, что я. Я знаю.

Дина взяла тетрадку.

– Вечером прочту, ладно?

Она внимательно посмотрела на брата, словно давно не видела. Когда живешь бок о бок, не замечаешь, как меняется человек. И вот уже перед тобой не «маленький лорд Фаунтлерой» в локонах и не несчастный, запуганный коротко остриженный ребенок, а худенький, но мускулистый подросток с заострёнными правильными чертами лица, лишившегося девчачей прелести, но получившего взамен какую-то особенную хрупкую одухотворенность; с теми же прекрасными зелеными глазами под неправдоподобно длинными ресницами, но каким-то новым взглядом – грустным и счастливым одновременно; с отпущенными вновь волосами – но уже не локонами маленького принца, а шевелюрой романтического бунтаря. И почему-то, глядя на него, спокойная и рациональная Дина почувствовала неожиданный приступ страха.

Утром, отдавая тетрадь, она сказала:

– Знаешь, я передумала уезжать. Ты прав, у нас очень хороший университет. И еще… ты не должен думать о себе плохо. О своих желаниях. Да, ты отличаешься от большинства, но это не преступление и даже не болезнь. Это просто как… ну, вот одни пишут правой рукой, а другие левой. И… скажу тебе как будущее светило биологии: у животных это тоже бывает. Я в иностранном журнале читала. А значит, это не нарушает законов природы. Понимаешь?

– Да, но… за это ведь в тюрьму сажают. Почему?

– Потому что люди несправедливы. Такая вот особенность биологического вида. Поэтому ты просто будь осторожен. Ты ведь умеешь молчать, верно?

Молчать он умел. Ему вообще не слишком нужны были слова: у него появился другой язык, беззвучный, но более красноречивый.

* * *

Став постарше, Мишель, конечно, понял, что мужчина даже в классическом балете – вовсе не обязательно «подпорка» для балерины. Узнал имена Рудольфа Нуриева и Михаила Барышникова. Душа живет в артисте – или она есть, или ее нет, – и дело не в его половой принадлежности или технических приемах. Ну и современный балет, конечно. Там все не так, как в классическом. Но Мишель все же оставался предан классике: может быть, потому что так сильно было его первое детское впечатление, то ощущение, когда в белом лебеде на сцене Мариинского театра он увидел себя. Ему казалось, что строгие правила классической хореографии создают тот каркас, на котором держится гармония. В противном случае чувство будет слишком обнаженным, бесстыдным, и оттого потеряет свою силу.

Приученный с детства скрывать свои мечты, Мишель в какой-то момент пришел к убеждению, что так и должно быть: самое главное остается невысказанным, и только поэтому навсегда сохраняет свою ценность. Абсолютная нагота не сексуальна – влекущим и возбуждающим становится тело, прикрытое полупрозрачным покровом. Когда танцор в современном балете катался по сцене и корчился от страсти или страдания, Мишелю становилось неловко, неудобно, словно он в неподобающий момент зашел в чужую спальню; ему просто хотелось отвернуться. Когда же отчаяние или страсть сквозили в каждом отточенном и, казалось бы, клишированном движении строгого классического танца – вот тут он мог испытать и трепет, и сочувствие.

В училище они подробно изучали античную мифологию. Больше всего тронули Мишеля две истории: миф об Аполлоне и Гиацинте, несмотря на пуританское изложение, понятый, вернее, почувствованный им как история любви юноши и мужчины, и миф об Амуре и Психее – любви и душе. Он подумал, как было бы замечательно станцевать Психею, душу, которая сначала подвергает любовь сомнению и тем ранит, оскорбляет ее, а затем проходит долгий путь познания, чтобы соединиться с возлюбленным и через любовь обрести бессмертие.

Ему хотелось создать дуэт с Данилой, которого он просто обожествлял, считая недосягаемым танцором, но за которым тянулся изо всех сил.

Он даже представлял себе пока еще совершенно не связанные фрагменты будущего танца: вот Психея на скале в ожидании появления страшного чудовища – расплаты за красоту, за непохожесть на других. Она в короткой кисейной юбочке и с крыльями на талии… как у Сильфиды, только больше… Появление Амура – и её страх перед ним, сменяющийся любовью, восторгом, радостью. Их единение, гармония – в темноте. Она не видит его: может быть, у нее завязаны глаза? Амур улетает. Полная темнота на сцене. И только тени обступают Психею – нет, это не завистливые сёстры, это ее собственные мысли и сомнения. Снова появляется Амур, они опять вместе, но едва он засыпает, Психея зажигает светильник, чтобы увидеть его, убедиться… Душа, не доверяющая интуиции, требующая доказательств?

Мишель рассказал Даниле про свой замысел.

– Так ты типа хореограф? – сказал Данила. – Ты всё так видишь… Но это уже не классика, или как?

– Нет, почему? Все на пуантах!

– А ты мог бы на пуантах?

– Я пробовал… сложно, да. Но… От этого какая-то невесомость в танце. Как точка, поставленная острым карандашом.

Представить себе всё остальное: попытки вернуть любовь, все испытания Венеры – было труднее. Но Мишель четко видел финал – Психею, теряющую свои одежды и поднятую вверх сначала просто в поддержке, руками партнера, а затем – силой собственных крыльев.

– Это как? – спросил Данила.

– Ну, подцепить на лонжу какую-нибудь к колосникам, на блок…

– Это уже цирк получается, – засмеялся Данила. – Но вообще-то да, конечно… эффектно.

Это был последний раз, когда Мишель видел его смеющимся.

* * *

Хорошо, что Дина никуда не уехала. Что была рядом, когда все это произошло. Лежа в своей комнате, Мишель слышал, как Дина и мама разговаривали на кухне. Слов разобрать он не мог, да и не хотел… Только интонации – мамины истеричные и Динины спокойные.

Потом он слышал, как Дина подошла к его двери и остановилась возле нее, не решаясь войти. Спустя несколько минут послышался шорох: Дина села рядом с дверью, прислонившись спиной к стене. Когда ночью Мишелю понадобилось в туалет, он едва не споткнулся об ее ноги. Дина дремала, но тут же проснулась.

– Ты куда? – испуганно прошептала она.

– Поссать можно? – ответил Мишель вопросом на вопрос и пошел по коридору. А Дина почему-то заплакала. Когда он вернулся, она сидела на его кровати.

– Ну почему! Почему? – спросил Мишель, обращаясь куда-то мимо Дины. – Почему? Аполлон не мог умереть. Гиацинт – да… он слишком любил, слишком хотел доказать, что он тоже может…

– Люди немножко отличаются от богов, ты знаешь?

– Читал. Но почему он… Это я виноват во всем!

– Давай не будем искать виноватых там, где их нет. Данила не выдержал. Он не мог быть не таким, как все. Как будто все одинаковые, правда, глупо? Мы ведь все «не такие», каждый по-своему. Только что теперь говорить об этом? Но ты же другой, ты сильный… И ты же не бросишь меня? …и балет?

Мишель долго молчал. Потом тихо сказал:

– Нет.

И лег.

Дина свернулась клубочком на одеяле у него в ногах.

– Ты как кошка, – сказал Мишель.

В восьмилетнем возрасте, прочитав «Алису в Стране чудес», он спросил сестру, почему ей дали «кошкино имя», а Дина в ответ начала истошно мяукать. Теперь же она только тихо и печально муркнула.

Мишель вздохнул… и стал рассказывать ей про свой замысел, который мечтал осуществить с Данилой.

* * *

Через много лет Мишель всё-таки поставит этот балет.

Тяжелая травма колена – и его мечта стать балериной так и не осуществилась. А ведь он, спустя три года после выпуска, уже танцевал у Эйфмана! Но природа проявила милосердие, и в нем открылся другой талант – хореографа. Впрочем, это видел еще Данила, его Аполлон, по странной прихоти судьбы ушедший вместо влюбленного в него мальчика.

И теперь не Мишель, а другой юноша на пуантах танцевал смятенную душу, другой юноша на пуантах крутил фуэте, трепетал всем телом, замирая над распростертым перед ним Амуром, и в финале взмывал вверх над сценой, отрываясь от рук партнера. Этому юноше уже не угрожали ни тюрьма, ни дурка – лишь косые взгляды обывателей, но что это может значить по сравнению с полетом Психеи?

Другие руки поднимали этого юношу – не те, которые до сих пор не мог забыть Мишель. И теперь сам он иначе понимал этот финал, интуитивно придуманный им еще тогда: это была душа, преодолевшая любовь.

На премьере рядом с хореографом сидел его друг, скульптор Андреев – элегантный, в серебристо-сером смокинге, так гармонично сочетавшемся с его седыми висками, с большими, красивыми кистями рук. Эти руки привыкли мять глину, они были сильные и одухотворенные, как у Данилы. Но – не те.

Место с другой стороны от Мишеля оставалось свободным. Никто не спросил его, почему. А после спектакля на сцену вынесли несколько корзин гиацинтов. В одной из них лежала записка: «Теперь я точно знаю, где у человека душа. Говорю тебе это как светило биологии».

Магазин ненужных вещей

II

Днями Влада была спокойна и даже по-своему счастлива. А вот по ночам из подсознания вылезала истерика. Ей снились разные люди из ее прежних жизней: отец глубоко в Альцгеймере – и переживаемый ею во сне ужас от того, что он, оказывается, жив и все их мучения еще не закончены; заведующий кафедрой, тоже на самом-то деле уже покойный, в припадке паранойи обвиняющий ее в неблагодарности, – и ее попытка налить ему яд в бокал во время постановки «Гамлета», новым переводом которого он наяву действительно увлекался; декан факультета, дама в бурном климаксе с выступающими на щеках багровыми пятнами и немигающим взглядом ледяных глаз, почему-то поселившаяся в паутине под потолком у Влады в квартире, – и ощущение бессилия, неспособности помешать ей высасывать из нее жизненные силы. Снился мальчик, которого она любила очень давно, и она снова страдала от этой неразделенной любви, а он снова целовался с другой. Снились разные знакомые и незнакомые, и все они отчего-то так или иначе причиняли ей боль. И часто, очень часто снилось, что она теряется в каком-то незнакомом городе и не может найти дорогу, а главное, не знает, куда ей, собственно говоря, нужно попасть.

После этого, уже наяву, она еще долго чувствовала себя такой же потерянной. Совершенно неожиданно Влада очутилась в другой жизни, где нужно было ходить в магазин, готовить еду, откуда-то брать деньги, наконец, – и ко всему этому нужно было как-то привыкнуть.

Утром – серым, тёмным, глубоко осенним – уговариваешь себя подняться нежными словами, которых тебе больше никто никогда не скажет: «Вставай, моя милая! Поднимайся, моя любимая, девочка моя хорошая». Вставать не хочется, потому что знаешь, что впереди опять серый, муторный день, полный хлопот и возни по дому, и это теперь всегда будет называться жизнью. Насколько же она была, оказывается, свободна, пока Никита был рядом!

Идя домой из магазина с тяжелым рюкзаком за плечами (рассчитать, сколько она может унести без напряжения, Влада пока не умела), она казалась себе безнадежно старой и разбитой. В январе, перебираясь через бульвар по узенькой тропке между двумя сугробами, она потеряла равновесие и завалилась боком в снег. Лежала – и не могла встать, потому что плохо уложенный рюкзак перетягивал ее на одну сторону. Лежала – и плакала: ее наконец пробила жалость к себе. Она представила себе, как выглядит, наверное, со стороны: старая зачуханная тетка, смешно барахтающаяся в снегу. Никому не нужная, выкинутая на помойку… Все у нее не так, все косо, все валится из рук!

Бывает, что от печали тошнит. И хочется, чтобы уж вырвало как-нибудь поскорее, вырвало этим твоим горем… Как это, однако, сладко, поняла Влада, лежа в сугробе, – пожалеть себя, преувеличив немножко свои несчастья, и поплакать… Но слезы на морозе замерзали. Влада сделала усилие, поднялась и потащилась к дому, строго напомнив себе о всех голодных, безногих, безруких и бездомных мира.

Конечно, она прекрасно понимала, что жалость к себе – такое же губительное и разрушительное чувство, как злость или зависть, но ей до ужаса не хотелось ни от кого банальной проповеди на тему о том, что нужно «держаться», «быть сильной», что у других еще хуже и что все пройдет… Когда она слышала эти слова, ей хотелось заорать и стукнуть советчика по голове. Владе нужно было, чтобы кто-то пожалел её, как маленькую, дал выплакаться. А подруги вместо этого совершенно неуместно начинали объяснять ей, что именно она должна чувствовать и как себя вести, и делились своим опытом… Но ни одна из них не теряла мужа! Да и интересовал ее этот чужой опыт меньше всего на свете.

Дом, где живут облака

Посылаю Вам ещё одно хайку

про очень старую женщину,

которая видит далекие синие горы.

Она не видела их, когда была молодая,

а теперь ей до них не добраться.

Туве Янссон

Он проводит у окон чуть ли не целые дни. Иногда у кухонного, которое выходит во двор. Из него можно увидеть крышу бывшего каретного сарая, превращенного теперь в теплоцентр; кирпичный брандмауэр пятиэтажного дома с прорубленными на верхнем этаже двумя окнами, не гаснущими до поздней ночи; большую черёмуху, вымахавшую выше третьего этажа (он помнит, как жилец из соседнего подъезда посадил маленький кустик тридцать лет назад), и несколько припаркованных машин. Но чаще он садится возле окна своей комнаты, которое смотрит на улицу. Напротив, через дорогу – только невысокое здание и широкий сквер перед ним, поэтому отсюда ему хорошо видно небо.

Он многому научился за эти несколько месяцев.

Раньше, например, он не замечал, как разнится полет чаек, уток и ворон. Да вообще не обращал внимания на то, что там летает: в голову бы не пришло над этим задуматься. А теперь безошибочно узнает их по силуэту и ритму движений.

Особенное чувство вызывает у него вид летящих уток. Он ни разу не видел их поодиночке – как минимум две, а чаще больше. Они летят деловито, вытянув шеи и быстро перебирая крыльями. И хотя теперь утки, изменив вековым привычкам, остаются зимовать в городе, все равно, когда он видит их в небе, у него возникает странное чувство близящихся перемен.

Ему теперь стало нравиться всё, что изменяется, исчезает, что невозможно зафиксировать, описать в двух-трёх словах. Поэтому его так привлекает небо.

Над крышей соседнего дома за сквером большое облачное нечто постоянно меняет форму. Может быть, это проплывают мимо разные облака, то сливаясь друг с другом, то вновь обретая самостоятельность, а может, одно и то же облако примеряет на себя разные образы… Только что оно было похоже на потягивающуюся кошку, теперь – на пирожное со взбитыми сливками, а еще через минуту станет горной вершиной, пенистым прибоем или снежной кроной большого дерева.

Иногда облака отражаются в окнах дома напротив, и возникает иллюзия, будто они живут там, внутри него. А тому, кто обитает в нём на самом деле, наверное, кажется, что они поселились здесь, в его квартире…

На днях он видел удивительное зрелище. Ему показалось, что он встретил такие облака в первый раз в жизни, хотя, скорее всего, раньше просто не обращал внимания. Они были похожи на горы, нарисованные китайским художником. Как будто небо – это свиток шелка, на котором тонкой кистью изображен горный пейзаж. Он не удивился бы, если бы увидел там очертания пагоды.

Созерцание теперь притягивает его больше, чем умственный процесс. Он научился любоваться облаками, деревьями и быть счастливым просто от того, что может это видеть, что он жив, что ему повезло больше, чем тому мужчине, который сидел с ним рядом.

* * *

Облака, подсвеченные солнцем, как будто улыбаются. Они маленькие, легкие, мимолетные – в буквальном смысле этого слова: они летят мимо. Но при этом успевают улыбнуться, успевают… нет, не запомниться, но остаться где-то в подсознании… Пусть детали моментально теряются, стираются из памяти, но это не так уж важно. Важна яркость момента. Как жаль, что раньше он так редко оглядывался вокруг себя, так редко поднимал голову!.. Теперь он часто останавливает взгляд на окружающих предметах, вглядывается в какую-то простую вещь и не может оторваться… Например, в завитки и изгибы морской раковины, лежащей на письменном столе. Или просто в ритм печных труб, в неровные кирпичи брандмауэра, в стакан с чаем, в конце концов. Ему хочется схватить это, передать, запечатлеть…. только не словами: слова ничего не значат.

После того, что с ним произошло, он провел в полной прострации почти всю зиму, даже не пытаясь выбраться из глубин полярной ночи. Засыпая, он забывал о своей беде, во сне видел себя здоровым и бодрым, но каждое утро неуклонно возвращало его к действительности, погружая в такую пучину боли, что хотелось немедленно принять снотворное и снова упасть в забытье.

Но однажды – это случилось весной, в марте, – вынырнув из ночного тумана, он долго лежал в постели, пытаясь понять, почему ему стало так хорошо… непривычно хорошо. И с удивлением почувствовал, что это из-за запаха свежего белья, которое накануне постелил ему Шурик. Как же дивно оно пахнет! В детстве это был его любимый запах. По субботам мама мыла его в ванне и меняла белье. Оно было немного жестким от крахмала, тугим, отглаженным… и благоухало чистотой. Потом, став постарше, он узнал, как пахнут новые книги – типографской краской, бумагой, клеем… и полюбил этот запах навсегда. А еще… ведь были еще какие-то запахи: он их знал, но забыл. Например, снег ведь чем-то пахнет, нет? Свежескошенная трава? Деревья после летнего дождя? Надо вспомнить.

Так началась для него весна, так возник вокруг него мир, обладающий ароматами, звуками, формами, для которых он не всегда мог найти название. Не мог наклеить на них ярлычок. И это было прекрасно и совершенно необычно.

Всю свою прошлую жизнь литературоведа-фанатика он любил только тексты. Слова. Любил их больше того, о чем они говорили. Красота какой-нибудь метафоры, звучание аллитераций приводили его в экстаз, и только они помогали ему что-либо увидеть. Он не видел красоты звёзд, пока она не была поймана и втиснута в поэтическую строку. Книги были его миром. Казалось бы, по логике вещей, теперь они должны были бы и вовсе заменить ему мир, дверь в который почти захлопнулась, оставив лишь узкую щель, но происходило что-то прямо противоположное. Ему больше ничего не хотелось читать… Книги? Что книги! – ему хотелось жить. Безумно…

Сначала весна была нерешительна и непостоянна, как девушка; внезапна в переменах погоды и настроения. Переход от пасмурного неба к солнцу в дымке происходил незаметно и неожиданно. В облаках появлялись то тут, то там голубые проталинки. Весна вздыхала… и тут же улыбалась. И вот уже от облаков оставались на небе только легкие мазки белил.

А спустя час наползли откуда-то серые тучи, освещенные солнцем немного снизу, и ветер качал верхушки елок мерно, как маятник. Погода-маятник… но тепло придет. Всех одолевает весеннее беспокойство: а каким будет лето? Он точно знает ответ: лето будет… Просто будет – и это главное.

Шурик принес ему вербу – белые, пушистые, как котята, шарики. Ему захотелось их погладить. И показалось, что он теперь не один в комнате.

Впрочем, с тех пор, как он начал замечать окружающее, он никогда не оставался совсем один. В шкафу жил запах платьев Олеси… Платьев давно не было, не было и Олеси, но запах остался. В старом кресле обосновался плюшевый ослик Иашка, который больше не нужен своему выросшему и ушедшему из этих комнат хозяину. А в окнах обитал утренний свет: он качался в прорезях кружевных занавесок, постепенно становясь все ярче, а если очень повезет – взрывался солнечными бликами в серванте.

Солнце входило в дом с кухни, окна которой смотрели на северо-восток. Ясным утром она наполнялась солнечным светом, но как-то не прямо, а косвенно, не резко, а осторожно. Утренние лучи не такие, как дневные. Они заглядывают нерешительно, словно спрашивают: «К вам можно?» Потом забираются в помещение, осматриваются с любопытством: «А что это у вас тут? Сахарница металлическая? Как она хорошо блестит! А вот чайничек бы почистить не мешало…» Он любил эти первые лучи еще низко стоящего солнца, любил их обещание и детскую непосредственность.

Тем временем света и весны становилось все больше и больше, долгие зимние сумерки отступали, и уже вот-вот должны были появиться первые листья… Воздух, врывавшийся в форточку, пах весной – тем особенным запахом, который он назвал «металлическим», потому что не мог найти более точного слова. Свежий металлический запах весны…

А в конце апреля неожиданно пошел снег. Он шел долго и молча. Казалось, будто целые сугробы падают с неба, медленно и прямо, и не успокоятся до тех пор, пока не выкрасят весь город в белый цвет. Но сидящий у окна человек в инвалидной коляске понимал: свет, заливающий мир, – все равно весенний, и скоро придут, никуда не денутся, белые ночи. Да и в воздухе по-прежнему стоит что-то невыразимое, но несомненно весеннее… И он открыл окно, чтобы в этом окончательно убедиться. Хорошо, что верхние шпингалеты были давно сломаны.

* * *

Облака сегодня какие-то деловые. Они быстро и сосредоточенно пробегают мимо, стремясь к одной, только им известной цели – белые ватные овечки, гонимые невидимым пастухом.

С неделю назад Шурик принес ему фотоаппарат.

– Пап, а если попробовать фотографировать? – предложил он. – Ты так смотришь на вещи, на небо… ты не хочешь попытаться…

– Остановить мгновение? Это чревато.

– Нет, я серьезно. Ты же не можешь целыми днями сидеть вот так.

Сын у него удивительно чуткий, внимательный. Вызвал мастеров и все в его квартире приспособил к его новому состоянию: убрал пороги, опустил вниз выключатели, поменял ванну на душевую кабину… Это же сколько денег стоило и времени! А у него ведь и у самого вечно полно забот с семьей.

И, конечно же, сын заметил, что отец охладел к литературе, как бы парадоксально это ни было. Впрочем, вообще трудно предсказать, что случится с человеком, когда его привычная жизнь сломается.

Он взял фотоаппарат в руки и покачал его, словно взвешивая «за» и «против».

На самом деле он уже много раз мысленно делал снимки – на сетчатке глаза. И иногда ночами, когда не спалось, прокручивал их у себя в голове, рассматривал, сортировал. А потом однажды понял, что если покопаться, можно найти у себя в голове старые снимки, сделанные много лет назад, когда он вовсе не отдавал себе отчета в том, что сохраняет в памяти какую-то картинку. Например, Олесю. Где это было? В какой-то гостинице. Номер был твин, с двумя кроватями. Олеся устроилась на той, что ближе к окну. Утром он проснулся рано, когда жена еще спала. Она лежала к нему спиной, одеяло прикрывала ее лишь наполовину. И окно тоже было зашторено только наполовину, и наполовину опущены жалюзи. И первый утренний свет окутывал комнату, кровать, глубокие складки одеяла, голое Олесино плечо и бедро. Олеся плыла в утренних лучах, а сползавшее на пол одеяло повторяло своими складками волну ее откинутых волос. Он видел это сейчас так четко, что мог бы воспроизвести, если бы существовала такая технология – напечатать фотографию того, что ты видишь перед внутренним взором.

Фотоаппарат казался ему чем-то лишним. Он честно попробовал его освоить, чтобы не огорчать Шурика. Но камера оставалась для него громоздким и неудобным протезом, который отказывался повиноваться ему, как и его ноги. Он однажды прочитал в Интернете, что в будущем человек сможет получать снимки глазами: у него там что-то такое может быть вживлено в мозг. Что видит – то снимает, и прямо в Инстаграм. Ну, деталей он не понял: филолог есть филолог. Это, наверное, ему бы подошло. А используя фотоаппарат, он постоянно получал в итоге не то, что видел, не то, что хотел получить. Конечно, он понимал, что просто не умеет фотографировать по-настоящему, что этому нужно учиться, но когда тебе почти семьдесят – это уже не так просто. Но пугала его не сложность обучения, а то, что техника встает между ним и впечатлением, как раньше вставало слово.

Единственным достоинством камеры оказался для него объектив с сильным зумом. Он мог приблизить к себе облака, крыши домов на другой стороне улицы, трубы, окна, деревья сквера, разглядеть людей, гуляющих в нем. А еще в окне дома напротив он заметил женщину, которая иногда сидела на подоконнике, натянув на колени длинную черную футболку, и смотрела на улицу. В то время, когда он был моложе, романтичнее и более склонен превращать жизнь в бледное подобие литературного текста, он счел бы себя вторым Фабрицио, а ее – Клелией. Но сейчас ему опостылели книги. Да и женщина в окне, похоже, была совсем не из тех, что кормят канареек. В руке у нее был коньячный бокал.

* * *

Раньше он не пользовался социальными сетями. Некогда было. Почта – да, для деловых контактов. Интернет – для поиска материалов, для текстов.

Но теперь Шурик посоветовал ему завести аккаунт на Фейсбуке. Попробовал, нашел там каких-то старых знакомых, однокурсников, коллег, бывших студентов. Пообщался немного, но ему быстро стало нестерпимо скучно. Какие-то, в сущности, чужие люди хвалятся своими автомобилями, дачами, женами, поездками в Египет…

Наличие социальных сетей, наверное, избавляет от чувства одиночества, но зато лишает уединения, нарушает приватность. Конечно, занимаясь своими делами (хотя, какие у него теперь дела?), можно не реагировать на звуковое уведомление, но, когда он его слышит, у него возникает ощущение, что к нему кто-то обратился, заглянул, вроде как в комнате присутствует кто-то посторонний. Можно, конечно, отключить звуковое уведомление совсем, но… странное чувство: а если что-то важное? Хотя ничего важного и неотложного там не бывает. Люди – знакомые и незнакомые – наводняют Интернет банальными истинами, цитатами и псевдоцитатами великих и не очень великих юдей. Твердят, как мантры, что-нибудь вроде «у природы нет плохой погоды» или призывают любить ближнего – и тут же жалуются на дождь или снег и дают ближнему пинка под зад. Интернет как-то особенно обнажает человеческую глупость и пошлость.

Кроме того, ему показалось, что социальные сети пробуждают в людях чувство классовой ненависти или, как минимум, зависти. Все стремятся выставить напоказ свое богатство, счастье, сытость, красивую жизнь. Особенно противно, если всё это сопровождается комментариями типа: «Объелась устрицами. Опять на Мальдивах. Надоело до смерти».

И почему кому-то должно быть интересно, что ты ел на ужин? С кем гулял и что пил? Какие успехи делают в детском саду твои внуки? Какое ему вообще дело до чьих-то внуков? Он ловил себя на том, что становится мизантропом. Когда он читал книги, такого за ним не наблюдалось. А здесь человеческая глупость лезла изо всех щелей: в новостной ленте мелькали безграмотные посты, сочащиеся ядом политические или гомофобные выпады, тупой юмор; на стену ему вроде бы адекватная с виду коллега налепила какую-то молитву, которая должна была принести ему много денег, в личку прислали «письмо счастья» типа «перешли это письмо десяти людям, потом залезь под стол – и найдешь там новый айфон». Под любой самой невинной фотографией разгорался спор, переходящий в скандал… Да, возможно, он мизантроп, но и все остальные тоже показались ему тупыми, озлобленными и агрессивными, не умеющими и не желающими слушать друг друга.

Больше всего его почему-то раздражали бесконечные жалобы на погоду, климат и злокозненность судьбы. Он думал: вы не в тюрьме, не в хосписе, у вас есть зрение и слух, крыша над головой, с голоду не умираете… что вам еще нужно? Иногда ему даже казалось, что погода отражает настроение людей, что люди своим негативом ее просто портят. И вообще… разве в ней суть? Гораздо важнее то, что у тебя внутри. Тогда можно увидеть красоту снега и тех домов и деревьев, на которые он падает, даже если это происходит в апреле. Красоту жизни. Но именно ее, похоже, мало кто из его бывших знакомцев замечал. Может быть потому, что все их время уходило на сидение в Интернете? Откуда у них вообще столько свободного времени? Они же не прикованы к креслу, в конце-то концов!

А вообще, думал он, страничка в соцсети похожа на витрину. Странное место, где, вроде бы, всё парадно, красиво выложено, чтобы показать товар лицом, однако через стекло видны не только манекены и товары на выставке, но и шевеление обыденности в подсобке. И не остается никакой тайны, одна банальная глупость.

Есть, правда, среди его «друзей» на Фейсбуке и парочка интеллектуалов, его бывших коллег. Но ему казалось, что и они старательно выкладывают на витрины свой товар. Просто хвалятся не поездками на Сейшелы, не новыми тряпками, а своей начитанностью, оригинальностью мысли, духовной элитарностью. И их непонятно кому адресованные размышления о какой-нибудь известной десятку специалистов книге вызывали у него такое же сильное раздражение, как пост о том, как приготовить осьминога, если к вам неожиданно пришли гости.

В детстве ему вместе с родителями довелось побывать в Сочи, в Одессе, в Тбилиси, в Таллинне, который тогда писался через одну «н», и, конечно, в Москве, где у них было много родственников. Но везде, куда бы они ни приезжали, больше всего его привлекали книжные шкафы. Он рылся в них и находил интересные книги, которых не было у них дома, и потом зачастую вместо того, чтобы идти со взрослыми осматривать город, оставался один в чужой квартире и читал, читал целый день, боясь не успеть до отъезда.

Теперь же его шокировали люди, которые, находясь на отдыхе где-нибудь у Средиземного моря, не просто выходят в социальные сети и спешно размещают там свои никому не нужные фото в купальниках и с коктейлями в руках, но ходят по группам и занимаются перепостом домашних лайфхаков, анекдотов, рецептов пельменей и схем вышивания, вместо того, чтобы просто наслаждаться этим самым морем. Но потом он подумал, что и сам, считавший себя интеллектуалом, не далеко от этого ушел. Просто другой уровень, другие формы… Вспомнил, как ехал отдыхать в Финляндию с сумкой книг: прелесть отдыха заключалась в том, что никто не мешал ему читать.

Вообще же из дома он уезжал не часто: всю жизнь боялся самолетов и из-за этого во взрослой своей жизни почти нигде не был. Только там, куда можно доехать на поезде или автобусе. Поэтому так и не побывал на Средиземном море…

Однажды он прочитал статью, очень логичную и убедительную, где объяснялось, что самолет значительно надежнее, чем автобус или маршрутка, в которых погибает гораздо больше людей. Прочитал, но летать активнее после этого не стал, только еще начал опасаться маршруток. Старался избегать. И вот-таки – не избежал.

* * *

С утра небо было однотонно-серым, казалось бы, безнадежно. Но затем сероватый тон начал потихоньку таять, и сквозь него стало проступать бледно-голубое пространство, заштрихованное белыми облаками. Потом и эти штрихи постепенно разбежались к краям, оставив в середине только голубизну, которая делалась все ярче и ярче. И ему показалось, что небо – это окно, которое кто-то там, наверху постепенно отмывает дочиста: сначала смывается пыль и грязь, потом уходит мыльная пена. И там, за этим окном, – весна, похожая на фото моноклем: волшебный перелив света и тени, словно бы и не на предметах, а прямо в самом воздухе; размытые формы и исходящая от них аура. Весной всё в дымке, будь то пар от проталин, сияние мокрых луж на солнце, нимбы вокруг сосулек или первый намек на молодую листву среди голых веток. Кажется, что в этой дымке, в этой моноклевой недосказанности материализовались все запахи весны от таяния до цветения – её клейкие листочки, её сплошное пьянящее обещание.

Наконец зацвела старая черемуха во дворе. Она цветет не один десяток лет, но раньше он не обращал на это внимания. То есть нет, он, конечно, видел это, знал, отмечал где-то на периферии сознания, но никогда не испытывал такого чувства – чувства восторга, смешанного с благодарностью. Запах влетал в открытую форточку и заполнял всю квартиру, проникал в самые дальние ее уголки. Как жаль, что он не может выйти во двор, встать на цыпочки, дотянуться, сорвать веточку, принести ее в дом, подарить Олесе. Или хотя бы просто сказать ей: «Посмотри, какая красота! Глушь и роскошь – не в слове… нет, это неправда!»

Есть в весне невнятное, смутное предчувствие, робкое от новизны и неизведанности каждой набухающей почки. И есть какая-то совершенно особенная истома, сонливость, ленивая расслабленность – от переизбытка вернувшегося света, цвета, звука и тепла. От переизбытка жизни и желаний. Хочется выгибать спину, потягиваться и мурлыкать. И еще хочется… Но об этом лучше не думать.

Когда он учился в девятом классе, отец привез из загранки журнал Playboy. Он на него наткнулся, грубо говоря, офигел и потащил в школу – мальчишкам показывать. И на уроке английского сидел и разглядывал картинки, положив журнал на колени и не в силах оторваться. А англичанка – молоденькая совсем, после института, к ней половина мальчиков неровно дышала – заметила, что он занят посторонними делами, и потребовала отдать то, что у него под партой. Было смертельно стыдно, терпел ее возмущенные крики, как Муций Сцевола. Дневник забрала, из класса выгнала, глаза у нее на мокром месте… но он выдержал всё и не показал.

Девочки тогда вызвали у него страстное любопытство. С мальчиками все понятно, а вот как там у них все устроено… Нет, он, конечно, видел изображения обнаженного тела на картинах в музее, он же был мальчиком из культурной семьи. Но этим изображениям чего-то не доставало. И книги читал, конечно, но там все как-то так… туманно, возвышенно и непонятно. Ему хотелось, чтобы какая-нибудь девочка сняла трусики, присела и раздвинула ноги…

А сейчас, когда никаких тайн больше не было, он порой ощущал тоску. Хотелось стать немного наивней. Не иметь, а предвкушать. Впрочем, теперь он уже не имеет, и иметь никогда не будет. Как бы поступила Олеся, если бы была жива? Конечно, осталась бы с ним, но кому это принесло бы радость? А была ли она хоть когда-то счастлива с ним? А любил ли он вообще? Нет, он был внимателен. Говорил ей всякие слова. Читал чужие стихи. Иногда даже свои. Делился с ней своими мыслями о книгах. Слова, слова, слова… И в его памяти четко возникло лицо Олеси, которое, как он понял только сейчас, было облаком, изменчивым облаком, и облака же отражались в ее серо-голубых глазах.

На кончике языка у него вертелись какие-то строки… Ну да, по старой привычке в голове по всякому поводу возникали слова, чужие слова, которыми он пытался выразить свои ощущения. Японское трёхстишие, про старость, про облака и птиц. Да… «Отчего я этой весною так сильно старость почуял?»

Он решил посмотреть в Интернете и нашел:

Отчего я так сильно

Этой осенью старость почуял?

Облака и птицы.

Осенью? Почему осенью? Весною! Должно было быть – весною. Потому что весной во всем воздухе разлито ощущение, что всё ещё будет, всё впереди: и говор вод, и мгла и жар постели, и мощь и дня и света, но внутри-то ты понимаешь, что это иллюзия, иллюзия для молодых – и чувства и ум стеснены тоскою… А на небе – две тучи, между которыми проступает ярко-голубая щель ясного неба, постепенно расширяясь, как синий клин, вбитый в непогоду. Путь в небо открыт. Но нет… Провода над городом словно сеть. Они не выпустят. Он видел, как в них запутался молодой месяц, зацепился рогами…

И всё пошло своим чередом: сначала весна, затем лето, затем осень. Кружевной сентябрь, прозрачный октябрь, тёмный ноябрь…

А потом выпал первый снег. Ночью. Видимо, между одиннадцатью и двенадцатью часами, потому что следов от мусоровоза на нем не осталось, а оттиски лошадиных копыт были отчетливо видны. (В одиннадцать ночи у него под окном с грохотом вытряхивают мусорные баки, а около полуночи он привык слышать цоканье копыт по переулку: это девушки, катающие туристов, уезжают после работы. Ночные всадницы. Иногда они заезжают во двор. Наверное, пописать.)

Снег лежал утром, еще свежий, почти нетронутый, потому что была суббота, а в выходные дни в их переулке всегда пустынно, особенно по утрам. Все еще спали. Воздух казался посветлевшим от снега.

В окне напротив показалась фигура женщины, той самой, что иногда сидела с бокалом. Она стояла у окна, отодвинув в сторону тюлевую занавеску.

Женщина была обнаженной. То есть на таком расстоянии, через улицу и сквер, он не мог этого видеть детально, но чувствовал: в такое утро не могло быть иначе. Молочно-белая кожа женщины светилась, как снег, как белый, чуть туманный воздух, как облако.

Магазин ненужных вещей

III

В декабре одна знакомая пригласила Владу съездить в Хельсинки: там была выставка Модильяни, а на автобусные билеты как раз случилась распродажа. После выставки они зашли в сетевой бар «Хемингуэй» недалеко от «Атенеума». Там оказалось очень симпатично, тихо, местами забавно: на дверях туалетов, вместо традиционного «эм-жэ» висели портреты молодого Хемингуэя и Мерлин Монро. Владе сразу вспомнилось, что Никита почему-то очень хотел зайти в такой же бар в Лаппеенранте, но им это не удалось: он был прочно закрыт на рождественские каникулы. А хельсинкский почему-то ни разу не попался им на глаза. И вот, сидя там и согреваясь чаем с бренди, Влада поймала себя на мысли о том, как она приедет домой и расскажет Никите, что побывала в «Хемингуэе». А потом спохватилась.

Возможно, чтобы не пропасть в жалости к себе самой, Владе стоило начать писать что-нибудь такое… не о себе, а о других… Найти сюжет. Хотя, что это значит? В жизни разве бывает сюжет? С завязкой, кульминацией, развязкой? Почти никогда. В жизни бывают события. Да и то не всегда.

Сестра ее деда, бабушка Вера, на старости лет написала мемуары. Дядя перепечатал их на пишущей машинке, переплел в мастерской, и разослал всем родственникам по экземпляру. Владе тогда было лет двадцать. Она взялась было читать эти записки, но постепенно ей стало не то чтобы скучно, но как-то… обидно, что ли, как будто ее ожидания все время обманываются. Вот пишет бабушка Вера о своей еще дореволюционной молодости: юг, дача в Хосте, цветущие магнолии или что там еще цветет, неожиданное знакомство с красивым молодым человеком на набережной… Ну и ждёшь ты: а что дальше? Как будут развиваться их отношения? А никак. Ну, просто, поговорили и разошлись. Масса ружей на стенах, и ни одно не стреляет. Рассказывает она что-то про своих знакомых, занимательная история, вроде, но чем кончилось – неизвестно. Потому что она и сама не знает: потеряла навсегда с этими знакомыми связь. Вот эти мемуары – это и есть жизнь как она есть, поняла Влада намного позже. Сплошные незавершенные истории. А литература – это выдумка. Там, как в ваянии: у неотесанного камня убирается все лишнее – и получается Венера. И Влада впервые засомневалась в своей способности что-то внутри этой глыбы разглядеть, предвидеть. Скала и скала. И в плесени на стене – ничего таинственного.

Волшебная флейта

Я влюбилась в неё с первого взгляда. Вернее, с первого звука.

Мама работала уборщицей в доме культуры, и иногда, когда ей было не с кем меня оставить, брала с собой на работу и сажала в подсобку – маленькую комнату, где стояли вёдра и швабры, – чтобы я никому не попадалась на глаза. Не потому, что маму бы стали ругать за то, что она привела с собой ребенка, – дело было во мне. В детстве я была такая миленькая, рассказывала мама, прямо ангелочек, и поэтому всем хотелось меня потискать или поговорить со мной на том странном сюсюкающем языке, на котором взрослые разговаривают с маленькими детьми. А я не выносила, когда меня трогали и заглядывали мне в глаза. Стоило кому-то ко мне прикоснуться, как я с рыданиями падала на пол.

Обычно я тихо сидела в подсобке и играла со своим плюшевым котенком. Он был таким мягким, его хотелось всё время обнимать, прижимать к себе – тогда было не так страшно. Я думала, что это, наверное, хорошо, когда тебя обнимают, но стоило кому-нибудь попытаться это сделать, как мне тут же становилось трудно дышать, сердце начинало колотиться быстро-быстро, и я плакала. Мама сказала, что, если я научусь обращаться с моим котенком так, чтобы не делать ему больно, она подарит мне настоящего. И вот я сидела в подсобке, обнимала его, а потом играла с бутылками, которые стояли на окне. Мама их собирала по кабинетам, когда делала уборку, а потом сдавала в магазин, где ей за это давали деньги. Если налить в бутылки воду на разную высоту, а потом начать ударять по ним карандашом, получатся разные по высоте звуки. Я могла часами переливать воду и выстраивать бутылки в нужном порядке, так, как мне казалось правильным, чтобы получалась музыка.

Но в тот день я неожиданно услышала откуда-то издалека звуки другой, настоящей музыки. Её волны, зародившиеся где-то в глубине здания, минуя коридор, проникали в подсобку, мягко накатывались на меня и щекотали внутри. Вначале до меня донесся приливный шум множества струн – их мощные, согласованный удары и переливы. Было чуть-чуть страшно и беспокойно, но очень приятно. Я насторожилась, прислушалась – и тут сквозь странно тревожащий рокот волн прорвался этот голос – светлый, звенящий, летящий, словно птица над морем. Играли первый концерт для флейты Вивальди Ор.10. Нет, тогда, в пятилетнем возрасте, я, конечно, этого не знала, как и слова «флейта». Но музыку-то я запомнила! Некоторые люди не могут в это поверить, но у меня в памяти хранятся все мелодии, которые я когда-либо слышала. Я помню, когда и где они звучали, кто их пел или играл. Я даже могу их повторить … Сначала мне казалось, что так происходит со всеми. Но потом выяснилось, что это не так. Что люди вообще – другие. Например, они не боятся обнять друг друга, понимают по лицу чужие чувства, но не знают, о чем говорит музыка.

Я слезла со своего стула, вышла из подсобки и, следуя за волнующими и щекочущими звуками серебряного голоса, оказалась в конце концов перед неплотно закрытой дверью в актовый зал, где репетировали музыканты. Там я простояла все время, пока они играли, не осмеливаясь даже заглянуть в щелку. Смятение солирующего инструмента передавалось мне и захватывало с такой силой, что руки и ноги у меня дрожали. Радость и грустные жалобы, волнение и ликование сменяли друг друга – и от всего этого у меня начала кружиться голова и всё в душе перепутывалось.

Потом музыка смолкла, раздался шум отодвигаемых стульев, чей-то смех, голоса и звук шагов. Я спряталась за одной из пыльных портьер, висевших по бокам двери. Музыканты вышли в коридор и поспешили куда-то – в буфет или в курилку, – почему-то не заперев дверь… И тогда я тихонько проскользнула в зал. Даже не понимаю сейчас, как у меня хватило на это смелости. Наверное, это было что-то вроде гипноза.

Инструменты лежали на стульях и подставках, такие красивые, вроде бы бессильные без людей, и в то же время могущественные, как волшебная палочка. Их было много, но я сразу же узнала её. В плохо освещенном зале она не то чтобы блестела, но будто бы сама светилась. Конечно, только она могла издавать эти волшебные звуки!

Я не выдержала, подошла к ней совсем близко и протянула руку, чтобы погладить. Мне захотелось прижать ее к губам и держать так долго-долго. Я ненавидела, когда меня слюнявили и никогда никого не целовала, даже маму. Но это было совсем другое. Я подумала, что эта серебряная трубочка поможет мне рассказать о том, что я чувствую. Словами говорить я тогда еще не умела.

Не знаю, решилась бы я к ней притронуться или нет, но в этот самый момент я поняла, что, кроме меня, в зале есть кто-то еще. Поэтому они и не заперли двери. Это была молодая женщина. Она сидела в углу на откидных креслах и пила чай из термоса.

– Привет! – сказала она. – Ты кто?

Я не знала, как ответить. Я не умела. И еще я испугалась, потому что боялась женщин: они гораздо чаще пытались меня потискать и тянулись ко мне своими слюнявыми крашеными ртами. Но эта женщина даже не встала с кресла. И у нее был такой красивый голос, почти как тот, что привел меня сюда, – высокий и блестящий.

– Меня зовут Ася. А тебя?

Я молчала. Только не могла оторвать взгляда от волшебной трубочки.

Обычно люди сердились, если я не отвечала. Они не могли понять, как это может быть, чтобы такая большая девочка не умела говорить. Но женщина не рассердилась. Она допила чай, завинтила крышку термоса, поправила свои медово-рыжие волосы и внимательно на меня посмотрела.

– Хочешь потрогать?

Я не ответила. Я только очень хотела.

Тогда женщина подошла ближе, взяла в руки заветную трубочку, протянула мне, и я прижала ее к лицу. Женщина сказала очень медленно:

– Это флейта. Она называется – «флейта».

И тогда я сказала свое первое в жизни слово:

– Флейта.

И у меня во рту стало вкусно. И я повторила:

– Флейта.

* * *

Я провожу август в Комарово. У Кристины, с которой я вместе работаю в музыкальной школе, там дом – старая академическая дача, доставшаяся ей от родителей, – и она предложила мне пожить в нем, совсем одной. Ее родители умерли, а сама она любит путешествовать, поэтому дача часто пустует. Но Кристина не хочет, чтобы дом забыл про людей. Да, так она сказала: дому нужны люди.

А мне здесь нравится. Вокруг двухэтажного деревянного здания – небольшой участок, но на нем нет всяких дурацких грядок с картошкой и теплиц с помидорами, а растут только сосны, большая кривая рябина, несколько старых яблонь да кусты сирени. Под самыми окнами разбита длинная цветочная клумба. Кристина все же сажает там цветы − «как при маме». Сейчас на клумбе цветут флоксы – белые, розовые и лиловые. Их запах слышен даже в комнатах. Это приятно, но немного слишком громко. Поэтому сплю я наверху, в мансарде. Оттуда видна дорога к морю, и пахнет там только разогретыми на солнце сосновыми стволами. Я выхожу на балкон и играю на флейте, и серебряные шарики звуков, цепляясь за ветки сосен, повисают, как дождевые капли.

Перед домом между двумя соснами пристроился старый гамак. Я кладу в него клетчатый плед, запасаюсь кислыми яблоками и долго сижу с Флажолет на коленях. Я взяла ее с собой, потому что мне не с кем ее оставить. Сначала она очень нервничала. Кошки – они такие, привыкают к дому. К тому же Флажолет никогда не выходила из квартиры. И здесь я ее тоже сначала не выпускала на улицу. Держала двери и окна закрытыми, опасаясь, что она убежит и потеряется, но потом поняла, что кошка даже выйти за порог боится. Тогда я подумала, что, может, было бы совсем неплохо, если бы она иногда погуляла в саду.

Я вышла и стала играть ее любимую мелодию. Играла минут десять, пока Флажолет, наконец, решилась. Она осторожно шла по заросшей тропинке, занося каждую лапу и задерживая ее на мгновение в воздухе, прежде чем с опаской поставить на траву. А потом я села в гамак, и она тут же устроилась у меня на коленях, похожая на валторну, но тёплая и мягкая. И мы долго сидели, глядя на то, как удлиняются тени, и слушая вечерние звуки.

Мне хорошо здесь, потому что я одна и никто не мешает мне слушать тишину, никто не врывается в мой мир со своим шумом. Хаос – вот что меня пугает больше всего. Например, телевизор. Там так много грохочущих и резких звуков, и все это одновременно, совершенно не согласовано друг с другом. В детстве, стоило родителям включить телевизор, как я с рыданиями падала на пол. В результате папа от нас ушел. Вместе с телевизором, потому что не мог без него жить.

В своей городской однушке, доставшейся мне от бабушки, я сделала полную звукоизоляцию. И теперь слышу только те звуки, которые хочу: мурлыканье Флажолет, мелодии Рахманинова, Шопена и, конечно, Вивальди. Но здесь, на даче, звукоизоляция не нужна. К счастью, соседей совсем не слышно. Только пение птиц и шум ветра в деревьях. Слева за забором, похоже, вообще никто не живет. Во всяком случае, я там ни разу никого не видела. А справа – очень тихая женщина, которая иногда сидит за столом в саду с ноутбуком и что-то пишет. Только однажды до меня донеслись оттуда звуки концерта Баха, того самого, который мы играли с Ильей. И я еле сдержалась, чтобы не побежать и не попросить выключить музыку. Правда, может быть, на самом деле я и не хотела, чтобы ее выключили. Я просто лежала в гамаке, прижимая к себе Флажолет, и ревела. Хотя все это – и Бах, и Илья – было давно. Так давно, что пора бы уже забыть.

* * *

В него я тоже влюбилась с первого звука. Это было уже в Консерватории. Он занимался по классу скрипки. На третьем курсе мы вместе играли Второй концерт Баха для скрипки, флейты и клавесина. На первой же репетиции я сразу поняла, что все, что говорила скрипка: ее волнение, и страсть, и настойчивая мольба – адресовано только мне и что я больше не одинока. Это было непривычно, странно, и я лишь робко и испуганно вздыхала в ответ…

После репетиции мы с Ильей вместе пошли в буфет пить кофе. И он повторил словами то, что уже сказали мне струны: что он уже давно обратил на меня внимание, что я самая красивая девушка и самая талантливая флейтистка на курсе и что он рад играть со мной вместе… Мне было приятно это слышать, хотя меня и удивило то, что он это говорит. Неужели он думает, что я не поняла там, в классе? Или он не понял того, что ответила ему моя флейта?

На каждой репетиции его скрипка говорила все больше, и каждый раз мы пили кофе, а иногда даже вместе выходили на улицу и шли до автобусной остановки. Илья брал меня под руку, и мне было хорошо, оттого что он и отдельно, и рядом со мной – чуть ближе, чем другие.

Но потом был концерт, и всё рухнуло.

Скрипка страдала, желала чего-то и почти требовала, волновалась и стремилась, и я поняла, что моя флейта почти не слышна, она тонет в волнах скрипичной страсти, растворяется в ней, она лишь робкий бледный подголосок… А после концерта Илья обнял меня за кулисами и поцеловал.

Мне было очень страшно, когда я поняла, что он хочет сделать, но я подумала, что смогу преодолеть этот страх. Я ведь его люблю, а все влюбленные целуются, к тому же я давно чувствовала, что изнемогаю от какого-то непонятного желания, странной тревожной вибрации во всем теле… Возможно, мне нужно именно это? Я ведь целую свою флейту, я прижимаю её ко рту, я отдаю ей своё дыхание, почему бы мне так же не сделать с ним? И я позволила Илье притянуть меня к себе и обнять. Я позволила нашим губам соединиться, хотя вся дрожала от страха. Но тут произошло страшное: он раздвинул мои губы, и его язык проник мне глубоко в рот. Он вошел в мое тело, внутрь меня! Я хотела закричать от ужаса, но не могла, потому что его язык заткнул мне рот… и я почувствовала, что мне не хватает воздуха и я теряю сознание… С трудом мне удалось освободиться. Меня трясло, а Илья смотрел на меня, ничего не понимая. А я ничего не могла объяснить, просто разрыдалась и ушла. На пол я к этому возрасту уже не падала.

Я рыдала, потому что поняла, что мы с Ильей никогда не сможем быть вместе. Если я не могу выдержать даже поцелуя, тем более я никогда не смогу лечь с ним в постель и впустить его в своё тело ещё глубже, туда, где всё так вибрирует при мысли о нем или при звуках его скрипки. Я знаю, что так нужно, но не понимаю, как можно допустить, чтобы кто-то другой вошел внутрь тебя. Он же никогда не сможет сделать это так, как музыка: так обнять, так ласкать, так проникнуть в тебя и пронизать все твое существо.

И дело не в Илье. Просто я вообще не способна на то, чтобы быть с кем-то рядом. Сейчас я иногда жалею о том, что живу одна, что у меня нет детей. Но невозможно даже представить себе, чтобы внутри меня начал расти другой, посторонний человек. Превратиться в какой-то кокон, оболочку… А потом, когда он отделился бы от меня, то все равно остался бы чужим, непонятным, может быть, совсем не таким, как я бы хотела! И не важно, что большинство женщин через это проходит, что говорят об ощущении чуда и всяком таком, что многие страстно этого хотят … Я знаю, что сошла бы с ума от ужаса.

Если бы я сказала об этом Илье, он бы не понял. Поэтому я даже не стала пытаться ему объяснить.

* * *

Она забыла запереть на ночь дверь на веранду. Флажолет обнаружила это совершенно случайно – просто хотела поточить когти, а дверь приоткрылась.

Кошка уже давно перестала бояться того, что находилось снаружи, хотя там по-прежнему было непривычно. Ведь в этой непривычности было столько чудесного! Незнакомые звуки, ощущения, запахи… Да, прежде всего, запахи. Они просто обрушивались на Флажолет, когда она выходила в сад. Запахи шли от цветов, от травы, влажной земли, старой древесины, каких-то маленьких зверьков… и еще один… полузнакомый, но манящий аромат подобного ей существа. Да, она смутно помнила, что котёнком жила рядом с мамой и двумя маленькими существами, такими же, как она. Но ее рано увезли от них, и потом она больше не встречалась с теми, кто был бы на нее похож. Осталось только смутное воспоминание о запахе… А потом однажды хозяйка принимала какое-то лекарство и пролила немного на стол. Флажолет тогда просто опьянела и чуть с ума не сошла от томления и неги. И сейчас в саду она чувствовала похожий запах, он витал в воздухе и манил, манил…

Флажолет любила хозяйку, которая умела при помощи серебряной трубочки издавать странные звуки, похожие то на птичье щебетание, то на кошачье мурлыкание, а иногда даже сама пыталась мяукать, хотя это у нее не очень хорошо получалось; хозяйку, которая вкусно кормила и нежно чесала под горлом и за ушами. Но иногда ей хотелось чего-то… Она не знала точно, чего именно, но это было связано с ее сородичами. Её обуревало смутное томление, переходящее вскоре в яростное желание, и она начинала истошно мяукать, не находила себе места и терлась головой обо что попало. Тогда хозяйка давала ей какие-то капли. Вкусные. И она на какое-то время успокаивалась. Но ее все же мучило смутное подозрение, что то, чего ей хотелось, было намного слаще этих капель.

И вот сейчас, стоя возле приоткрытой двери, она снова почувствовала, как невнятное беспокойство, мучившее ее уже несколько дней, перерастает в неудержимое влечение. Ночной воздух щекотал ей ноздри, вибриссы её вздрагивали, и все тело напряглось. Там, в саду, был кто-то, похожий на нее, – тот, чей запах она уже различала раньше. Флажолет помедлила на пороге, но только пару секунд – и в два прыжка оказалась в траве, утробно и призывно урча.

Большая лохматая тень скользнула из кустов сирени ей навстречу…

* * *

Мне часто снятся музыкальные сны. Вот и в эту ночь тоже…

Мне снилось, будто я иду по голому, пустому полю, над которым плывут по небу облака, похожие на басовые ключи. Я иду босая, и ноги по щиколотку погружаются в теплую мягкую пыль. Неожиданно начинается дождь. Дождь из звуков. Струи, сначала тонкие, струнные, клавесинно звенят; затем крепчают и гудят трубами органа. Бах. Токатта. И навстречу этому дождю из увлажненной почвы начинают подниматься хрупкие серебряные и золотые ростки флейт и кларнетов, раскрываются на тонких стеблях листья их клапанов, расцветают головки труб и тромбонов, созревают ягоды колков, завиваются валторны и скрипичные грифы, прорастают мелодии Вивальди… «La Notte». И вот уже вокруг меня не пустое поле, а дикие заросли аккордов и арпеджио, осыпающие меня золотыми семенами и почти заслоняющие небо… И где-то в самой гуще этих зарослей зарождается утробный звук, безумные кошачьи рулады.

От этого звука я и проснулась. Видимо, в сад забрели чужие коты, подумала я, еще не до конца проснувшись. Но один из голосов… да, он был мне знаком – голос Флажолет, когда ей хотелось кота. Наверное, на нее опять накатило. Нужно дать ей капли. И тут я проснулась окончательно: голоса раздавались из сада. Из сада! Я вскочила и подбежала к окну.

Полная луна освещала большую клумбу и кусты сирени. И там, на открытой полянке возле клумбы кружились в странном танце две тени. Одна, знакомая, переминалась на месте, слегка поворачиваясь, а другая − большая, лохматая, чужая − подходила к ней то с одного, то с другого боку…

Я кинулась вниз по лестнице, теряя тапочки и даже не накинув халат. Выскочив на крыльцо, я увидела, как огромный чужой кот хватает за загривок мою Флажолет и наваливается на нее сверху. «Брысь!» – закричала я, но они уже ничего не слышали. Несколько секунд они были одним существом, потом Флажолет ужасно закричала и кот отскочил в сторону, но она успела дважды ударить его лапой. Я бросилась к ним, машинально схватив стоявший в сенях веник, но кот в то же мгновение, мелькнув лохматой тенью, скрылся в кустах. А Флажолет, внезапно показавшаяся мне такой чужой, словно бы и не нуждаясь во мне и не замечая меня, принялась кататься по траве, тереться головой об землю, как будто хотела протереть шерсть на загривке, и издавать какие-то совсем новые звуки – звуки боли и блаженства…

Магазин ненужных вещей

IV

А еще в литературе должно наблюдаться развитие характера главного героя. С этим у Влады тоже были сложности, даже если она черпала материал из собственной жизни.

Как это ни покажется странным, думая о себе – прошлой – она не могла провести четких границ внутри периода, тянувшегося от начальной школы до окончания института. Как ей теперь казалось, разницы было мало. Влада даже не могла как-то особо выделить подростковый возраст, о котором столько потом всего начиталась и наслышалась. Похоже, он начался раньше и закончился позже, чем следует. Наивность, инфантильность, страсть к преувеличению своих чувств и переживаний, демонстрация своей уникальности и более серьезное, чем нужно, отношение к некоторым вещам, свойственные ей в детстве и в юности, – может быть, все это было следствием того, что до школы Влада почти не общалась с другими детьми. В детский сад ее не отдавали, и со сверстниками она почти не встречалась, потому что почти все время проводила не в городе, а в папиной загородной лаборатории, среди его сотрудников и аспирантов. Да и в городе ни на какие детские площадки ее не водили: родителям было некогда, а бабушка, с которой ее оставляли, предпочитала играть в карты и настольные игры, а не ходить на улицу. Только изредка Влада встречалась со своим троюродным братом Илюшечкой, бывшим на год ее старше – когда папина двоюродная сестра тётя Рена приходила к ним в гости – и всё.

Родители с Владой никогда не сюсюкали и не говорили «детским языком». Никаких там: «бо-бо» или «бибика». Поэтому подобные слова, однажды услышанные из уст Илюшечки, вызвали у нее культурный шок, а сюсюкание некоторых взрослых доводило до белого каления.

Одновременно у неё было чёткое сознание того, что она – центр вселенной.

Влада могла долго молча заниматься своими делами (с тех самых пор ей никогда не бывало скучно наедине с самой собой), но когда она создавала, к примеру, какой-нибудь «музей», открывала «магазин» или устраивала «концерт», туда добровольно-принудительно доставлялись все папины сотрудники и члены их семей, если таковые наличествовали. И все они должны были восхищаться и писать серьезные отзывы в специальную тетрадь.

Имевшиеся пустоты вокруг себя Влада заполняла фантазиями. Она создавала воображаемых людей и строила с ними воображаемые отношения. Решала, всерьез переживая, выдуманные проблемы и конфликты. И все эти созданные её фантазией люди так или иначе должны были признавать Владу единственной и неповторимой, все вымышленные мужчины в нее влюбляться, несуществующие братья и сестры – обожать и слушаться. Себя при этом она видела взрослой, в белом платье, настоящей героинею романа..

Когда же в ее жизни появились другие, вполне реальные люди – сверстники, не склонные подыгрывать ей, как это делали папины сотрудники, – ей пришлось сложно. Нет, трагедии, какого-то ярого неприятия не было. У Влады, как у всякой девочки, появились подружки. Но чаще всего ее тянуло к ярким, интересным девочкам, а в друзьях оказывались другие – вялые, безвольные, готовые подчиняться. Причина была, наверное, в том, что без всяких на то оснований Влада неосознанно пыталась подчинить себе всех, с кем сталкивалась. Так повторялось в трех школах, которые она успела поменять, так продолжалось в институте: за редким исключением, рядом с ней оказывались слабые и неинтересные люди, мающиеся одиночеством.

А еще, как только вокруг Влады появились сверстники, она сразу же начала влюбляться. В первом классе это был мальчик, которого, кажется, звали Алёша. Влада помнит только, что жил он в доме через скверик от нее, в квартире на первом этаже, и мимо его окна она каждый день ходила в школу. Обнаружила она это совершенно случайно, когда вечером возвращалась с мамой из Филармонии. Влада очень любила по вечерам смотреть в окна, когда в них горел свет и у многих были не задернуты шторы или оставалась между ними заманчивая щель. Там, в окнах, она видела чужую жизнь. Это было интересно и ужасно странно, потому что она никак не могла представить себе, что совсем рядом, за стеклом реально существуют какие-то «не-я». Так вот, она шла с мамой по улице от троллейбусной остановки, заглядывая в окна первого этажа, и в одном них, с плохо задёрнутой занавеской, увидела Алёшу, который сидел за своим секретером и в свете настольной лампы что-то писал. Наверное, делал уроки. А на подоконнике под особой лампочкой стоял аквариум, в котором плавали красные рыбки.

Алёша не подозревал об этой Владиной любви ни сном ни духом, но Владе вполне достаточно было выдумать себе роман, как раньше она сочиняла любовные истории с вымышленными героями.

В семь лет она написала первое стихотворение и немедленно решила стать великой поэтессой. И после этого лет до двадцати пяти все время что-то писала: то стихи, то исторические драмы, то романы – частенько на уроках или, позже, на лекциях.

Как правило, у всех персонажей были прототипы: то есть, когда Влада писала о том или ином герое, она представляла кого-то из одноклассников и, конечно, себя саму, но поскольку допущение существования других, отличных от нее людей, давалось ей с трудом, то на самом деле герои ее не имели ничего общего с прототипами – это были плоды ее вымысла в телах этих людей, актёры на роль, разные грани или дополнения ее самой.

Другая жизнь началась, только когда Влада окончила институт и пошла работать. Сочинительство отошло на второй план, а потом и вовсе заглохло. Во-первых, на него не стало хватать времени, и писать ей теперь приходилось только умные статьи и никому не нужные пухлые отчеты, планы и программы. А во-вторых, она всё же повзрослела. Развитие героя худо-бедно произошло, и Владе стало понятно, что слово «великий» к ней никак не приклеивается. Наверное, думалось ей тогда, писатели рождаются с какими-то особыми «царскими знаками», которых она на себе не обнаружила. И Влада погрузилась в простую, понимаемую, предначертанную жизнь.

Родители были довольны, хотя и не одобряли выбора гуманитарных дисциплин: оба они были физиками, то есть действительно занимались наукой. А всякая там лингвистика-филология-философия – это не наука вовсе, а болтовня. Сейчас Влада была с ними задним числом полностью согласна. Недаром в английском языке понятие «science» не включает в себя гуманитарные дисциплины. Но что поделать, если естественные науки ей не давались.

В общем, началась серьезная жизнь. Но теперь, когда Влада уже на пенсии, ей кажется, что всё это было, в сущности, сплошной игрой. Вот как в детстве были у нее разные развлечения: газету выпускать, спектакли ставить, «музей» организовывать, – так и потом вся это суета на кафедре, имитация научных трудов, высиживание на скучных собраниях с умным видом, претензия на учёность, хотя кому эта филологическая премудрость нужна? – всё это было какое-то странное театральное представление.

Семейная жизнь тоже была игрой – во взрослую. Хозяйка из нее так себе, но отчего же не попробовать себя в этой роли? С сыном мужа – припозднившееся желание поиграть в дочки-матери. (Почему, кстати, говорят «дочки»?) Не всерьез, в общем. А своих детей не было, да и не хотела. Это слишком навсегда, это не муж, не работа – не бросишь.

Роковая женщина – тоже роль, любимая. Ладно, бодливой корове бог рог не дает.

Теперь вот игра в писателя. Писатель, у которого не наберется и сотни читателей. Уже без претензии на «великость», даже на хоть какую-нибудь известность. Проводили тут какой-то опрос – выяснилось, что на настоящий момент в России считают себя литераторами более ста тысяч человек. А книг на ЛитРесе выставлено рядом с ее опусами – миллионы.

И всё-таки желание продолжить эту «игру в писателя» не отпускает. Чешется вот что-то в душе. Но все сюжеты, которые приходят ей в голову, ужасно банальны. Наверное, это потому, что они из жизни, а жизнь, по сути, весьма тривиальная штука. Парадокс в том, что когда с тобой случается самая обыкновенная история, она тебе кажется уникальной, потому что твои чувства необыкновенны и ты сама тоже. Никто, как ты, любить не может, и всё такое… И пишешь, вот пишешь, стучишь пальцами по клавишам – всё про себя, хотя кому ты нужна? Всё равно тебя никто не поймет. Пожмут плечами и скажут, что это уже сто раз было, да и мысль изреченная есть, по большому счету, ложь.

Может быть, только чувство ее к Никите было настоящим, потому что она видела, что он совсем не такой, каким она его выдумала, но не могла его бросить. И он тоже, он ее понял, раскусил. И всё же любил ее. Именно такую.

Две связки писем

После третьей рюмки язык у С. развязывался, и он садился на своего конька:

− Нужна идея! Никого сегодня не интересует просто хорошая картина, хорошая фотография! Невозможно сделать персональную выставку, ну там, кроме юбилейных, без какой-нибудь заковыки. Кураторам нужен «проект», нужна «концепция»! Чем мудрёнее, тем лучше. Хороший портретист не может взять и просто выставить свои работы, нужно объединить их каким-нибудь бредом, скажем портреты обнаженных старушек рядом с их одетыми фотографиями в юности… в смысле, фотографиями старушек одетыми, или безбородые отражения бородатых мужчин в разбитых зеркалах. Потому что все уже было и простое изображение никому не интересно. Типа просто снять может любой. Или же нужна какая-то социальная проблема, ну там ЛГБТ, бомжи и проститутки, бездомные котики. Только это уже тоже отражено всё вдоль и поперек.

Жена С., Елена, занималась реставрацией мебели. Их квартира была обставлена уникальными вещами, найденными на свалке и либо отреставрированными, либо превращенными во что-то другое: фибровые чемоданы становились комодом, из деревянных ящиков строилась этажерка. В свободное от горьких размышлений о судьбе искусства время С. помогал жене в поисках и отборе материала. Возможно, именно это и подсказало ему его последнюю идею – создать коллажи, объединенные темой исчезающей памяти.

Помойки настраивали его на философский лад. Ему попадались там детские карандашные рисунки былых времен, на которых велись бои не между роботами и инопланетянами, а между красными кавалеристами и фашистами; старые фотоальбомы с наклеенными уголками для фотографий и самими этими фотографиями – пожелтевшими, выцветшими, но аккуратно надписанными на обороте химическим карандашом; письма и потертые поздравительные открытки к первому мая и седьмому ноября; покалеченные игрушки советских времен («кукла Наташа № 2», такая была у его сестры); книги с пометками на полях… Однажды он даже нашел толстую папку с тесемками – из тех, что, как ему думалось, уже вышли из употребления. Внутри оказалась рукопись сборника рассказов. Текст был распечатан на принтере, но в некоторых местах поправлен от руки шариковой ручкой. Возможно, книгу опубликовали и рукопись выбросили за ненадобностью. Хотя сейчас, пожалуй, и выводить на принтер незачем, все в электронном виде делается. А может, это сочинил какой-то графоман. Ну, или не графоман, а просто никому не известный писатель, которого не публикуют. Вот он и напечатал… для себя. Чего только не найдешь в мусорном баке!

С. пытался соединить кусочки этих находок со своими фотографиями этих самых помоек, старых разрушенных домов, каких-то объектов, преображенных руками жены.

Последняя, кстати, поначалу отнеслась к его замыслу скептически: этот трэш уже всем надоел. Но однажды ей пришла в голову мысль:

− Ты всё время говоришь о памяти. О том, что всякое существование окончательно исчезает, когда о нем забывают. Но это же в принципе очевидно, как апельсин, и уже сто раз обыгрывалось. А что если попробовать сравнить это с тем, что останется от поколения наших детей, вернее, внуков? Ни писем, ни фотоальбомов, ни новогодних открыток, ни дневников – ничего же не будет… Всё виртуально, всё поглотит Интернет. А это самая большая и бездонная помойка, из которой уже ничего невозможно будет извлечь. На обычной свалке можно что-то отыскать, спасти, дать вещам вторую жизнь. А виртуальные тексты и фотки, они же просто сгинут и всё. Что если ты попробуешь сопоставить твои артефакты с какими-то современными реалиями?

С. задумался. Конечно, это задачка потруднее, но идея показалась ему перспективной. Он сделал несколько фотографий внука, погруженного то в социальную сеть, то в компьютерную игру. «Хорошо бы найти свои детские снимки, – подумал он. – Только вот где они могут быть?» А потом вспомнил про чемодан вещей, которые перевез к себе после смерти матери и засунул в кладовку, потому что разбираться в них у него не было времени.

В чемодане он действительно нашел несколько фотографий себя ребенком: смешной, лопоухий, в «семейных» сатиновых трусах и майке, он сидел около окна с книжкой в руке; в парадной пионерской форме читал стихи на утреннике; в красивом «взрослом» костюме стоял с цветами на пороге школы… Заодно наткнулся на свое присланное маме из пионерского лагеря письмо, в котором жаловался на то, что ему скучно, кровать жесткая, и он бы уже убежал, если бы не фотокружок; на рисунок, который он подарил ей на день рождения – рыцарь, похожий на Самоделкина, с букетом ромашек на шлеме. И еще – на картонную коробку от печенья «Ленинград» с изображением штурма Зимнего на крышке, в которой лежали две связки старых писем, каждая перевязанная особой ленточкой. Собирая чемодан, С. мельком заглянул в коробку, и решил, что это письма, присланные маме отцом в самом начале их совместной жизни, когда тот ездил в экспедиции в Казахстан. И только сейчас он заметил, что лишь в одной связке письма были написаны почерком отца. А другая…

Он взглянул на подпись – и сразу понял, кто это. Папин аспирант Петя Котенко, по прозвищу Кот, который после защиты уехал к себе в Хабаровск, но, пока отец был жив, периодически появлялся на горизонте.

Когда С. было лет тринадцать, бабушка, папина мама, обронила при нем одну фразу, что-то насчет того, что у Котенко с мамой был роман, но С. не обратил на это внимания. Мало ли что взбредет в голову бабушке, которая маму никогда не любила. Тем более что в Котенко, как ему казалось тогда, и кажется и теперь, не было ничего, что могло бы позволить даже сравнивать его с отцом. Откровенный донжуан, нарцисс, глядящийся на себя в каждую отражающую поверхность, любитель выпить, шутник грубоватого свойства, человек гораздо менее культурно развитый и воспитанный, чем мать и отец, провинциал… Да тут даже и говорить не о чем! А сказала это бабушка тогда, когда С. узнал, почему они перестали дружить семьями с папиным сотрудником Романом Рихтером: его жена Лариса влюбилась в отца, рассказала зачем-то о своих чувствах мужу, и тот потребовал прекратить все внерабочие отношения, хотя раньше они все праздники отмечали вместе. С. это расстроило до слёз, потому что ему очень нравилась дочка Рихтеров – смуглая темноволосая девочка младше его на пару лет. Такие вот монтекки и капулетти у них получились, но в силу возраста и будучи всецело на стороне мамы, С. об этом быстро забыл. Он тогда ни на минуту не усомнился в прочности отношений между родителями – и был прав. Они прожили вместе долго и счастливо. Но, выходит, бабушка сказала правду?

Читать чужие письма нехорошо. И что ему делать? Свезти на дачу и сжечь? Это, конечно, лучше помойки, но всё равно − уничтожение. Амнезия. С. боролся с собой две недели, но в конце концов решился. Он прочтет хотя бы одно. Нет, по одному из каждой связки. Чтобы понять. Тем более, что все действующие лица уже умерли. И вообще… он же роется в чужих жизнях, готовя эту свою выставку, и особых мук совести не испытывает. Так почему бы и нет?

Он начал с писем отца. Они были теплыми, заботливыми. Отец рассказывал маме о своей жизни в экспедиции, расспрашивал её о здоровье и настроении… Читая, С. словно бы слышал его слегка уже подзабытый голос, но, если быть честным, ему было не слишком интересно – письма были будничными и предсказуемыми, и он отложил эту пачку в сторону и взял другую.

В ней поверх всего лежал листочек, сплошь исписанный круглым маминым почерком. Она перенесла на него отрывки из Петиных писем, которые, вероятно, были ей особенно дороги. Рядом с каждой цитатой стояла дата. Да, в этом вся мама – всегда методичная аккуратистка… С. вспомнил «бухгалтерские книги», в которых она вела строгий учет расходам. Он скользнул глазами по этому «дайджесту» – и обомлел. Ласковые, нежные, страстные слова, бесконечное люблю, люблю, люблю… и даты – через день, через два… С. не выдержал и стал читать письмо за письмом.

Он понял, что Петя с мамой писали друг другу «до востребования» чуть ли не каждый день. «Прости меня, солнышко, за долгое молчание», – так начиналось письмо, отправленное после трёхдневного перерыва. Выходит, чуть ли не каждый день мама заходила на почту?

С. читал Петины письма и не мог оторваться: столько в них было нежности и страсти. Солнышко, лапочка моя, хорошая моя, любимая, веснушка моя… Веснушка? Разве у мамы были веснушки? С. этого совершенно не помнит. Мама всегда загорала дочерна. Все диву давались, как у нее это получалось нашим северным летом. Мамины каштановые волосы выгорали на солнце, так что она становилась похожа на негатив… А вот веснушек С. не помнил.

Первые письма – самые затертые по сгибам, на самой желтой бумаге – были написаны в январе, еще до отъезда Пети в Хабаровск. Уезжал он тогда, как понял С., еще не насовсем, а только до лета. В июне он должен был приехать в Ленинград на защиту. Но разлуку на несколько месяцев они с мамой переживали так, словно расставались на годы.

«Солнышко моё! Это последний чистый лист бумаги, который есть в моей комнате. Остальные я уже испортил за тот час, который пытаюсь написать тебе. Видимо, такой уж я бестолковый, что даже как следует не могу поздравить тебя с днём рождения. Как-то уж больно быстро промелькнул этот день, и, к величайшему моему сожалению, он не остановился в тот момент, когда мы смотрели кино и ты была рядом со мной, так близко, что я мог дотронуться до тебя.

Лапочка моя, если бы исполнение твоих желаний зависело от меня, они бы все были исполнены в тот момент, когда ты этого захотела. К сожалению, мир устроен так, что всё невозможное наиболее желанно. Скоро я уезжаю, и не на два-три дня, а надолго. Как я буду жить в Хабаровске, не имея возможности увидеть тебя, представить невозможно.

Целую тебя крепко, лапочка моя, и надеюсь завтра увидеть».

Похоже, что они встречались всякий день и при этом были в переписке. Папины аспиранты всегда паслись у него в квартире, столовались, обсуждали научные дела и пели песни под гитару. В летнее время все – сотрудники, аспиранты и семья С. – жили в одном доме при лаборатории в Саблино. Но наверняка были у мамы с Петей и другие встречи – наедине… С. встряхнул головой, чтобы отогнать непрошенное видение.

Письмо от первого февраля было написано на маленьких листочках, выдранных из записной книжки.

«Катенька, солнышко мое!

Чем дальше я улетаю от тебя, тем сильнее, больше, крепче, не знаю даже, как сказать, я люблю тебя, моя ласковая, моя единственная. Меня всё время мучает мысль, что я не смог в те короткие минуты, когда мы были вдвоем, объяснить тебе, что не просто люблю тебя, а что не могу жить без тебя. Твои глаза, твои губы, улыбающиеся и целующие меня так нежно и крепко, твои ласковые руки так явственно представляются мне сейчас, что сама мысль о том, что я тебя не увижу очень долго, кажется мне неестественной и дикой. Извини, моя лапочка, что я пишу тебе на таких листках: кроме записной книжки у меня нет бумаги. Да и самолет немного трясет. Но я просто не могу не писать сейчас. Мне очень грустно, что я не смогу увидеть тебя ни завтра, ни через неделю, ни даже через месяц.

Любимая моя, пожалуйста, скорее пришли мне свою фотографию, чтобы ты была на ней такой, какая ты есть сейчас, очень милая и с веснушками, которые я так хочу (но, увы, не могу) поцеловать.

Катенька, моя самая близкая и любимая! Я буду самым счастливым человеком на земле, если приеду в июне и буду знать, что ты еще любишь меня, помнишь, как нам было хорошо вместе (как же редко это было!).

Пиши мне чаще, солнышко моё, и не забывай, пожалуйста. Целую тебя крепко-крепко.

Твой Котик».

Котик… Божечки, как пошло. И уже на следующий день… на следующий день! Не успел приехать домой – и уже бежит на почту, уже надеется…

«Милая моя Катенька!

Первым делом, конечно, я пошел на почтамт, но пока что ничего нет. Читаю старые твои письма, и кажется мне, что ты совсем рядом. Солнышко моё, как мне не хватает тебя, твоих шуток, улыбок, ласковых слов! Сейчас здесь страшная суета: то экзамены, то универсиада, надо готовиться к лекциям, отчитываться о командировке… А наплевать бы на это всё, приехать в Ленинград, позвонить тебе и хотя бы услышать твой милый и нежный голос, который обещает быть на факультете в три часа дня! Когда я был там, этого казалось мало, а сейчас я так мечтаю увидеть тебя хотя бы издали.

Лапочка моя, каждую ночь я вижу тебя во сне, и каждый раз, как только я собираюсь обнять тебя, почему-то просыпаюсь, и всё исчезает. Ужасно обидно!

Целую тебя крепко-крепко, твои глазки и красивый пальчик.

Жду от тебя писем.

Еще раз целую, и еще, …

Твой всегда Котик»

Что еще за «красивый пальчик»? Мало ему веснушек! И что за старые письма? Значит, переписка была достаточно оживленной еще в Ленинграде? Ну да… Тише, Маша, я Дубровский.

Видимо, пару раз им удавалось поговорить по телефону. О мобильной связи никто тогда даже и не мечтал. У С. дома был телефон, а Петя звонил, вероятно, с почты.

«Ласковая моя! Вот я услышал твой голос и теперь хочу увидеть тебя хоть краешком глаза, издали. Понимаю, что сразу же захочется увидеть и вблизи, и обнять, и целовать тебя долго-долго, всю. Обязательно сделаю это, если ты еще будешь любить меня, когда я приеду. И не беспокойся, любимая моя, какие студентки, о чем ты? Разве я могу тебя когда-нибудь разлюбить? Я себе этого даже представить не могу… Жду всегда писем и боюсь, что перестанешь ты меня любить, и что я тогда буду делать?

Грустно мне очень без тебя, просто удивительно. И еще долго я тебя не увижу, а это уже совсем плохо. Тоска ужасная, очень хочется к тебе, поцеловать хотя бы твой красивый пальчик, услышать ласковое слово, почувствовать твои нежные руки на шее…»

За февраль С. насчитал одиннадцать писем. И в каждом из них – бесконечные уверения в любви, страх утратить взаимность, порой даже эротические фантазии, хотя довольно целомудренные… Какой это год? Шестьдесят восьмой? Конечно, с сексом в Советском Союзе тогда были проблемы…

Даты на письмах частично проставлены карандашом маминой рукой. Милая, педантичная мама… А свои письма она даже нумеровала!..

«Катенька, милая! Получил от тебя письмо № 14 (а № 13 еще не получил, оно на Главпочтамте, завтра схожу). Солнышко моё, писатель мой дорогой, не сердись на меня за слово «писатель», я ведь любя, и если от тебя не будет писем, я просто с ума сойду. Поэтому пиши мне всё, и чаще, и, конечно, ласковые и нежные письма, такие, как это последнее.

Как я хочу, чтобы ты поцеловала меня в шею, так, чтобы твой носик я чувствовал, а сам мог дотянуться губами до твоего ушка и потихонечку сказать тебе, что ты для меня самый родной и близкий человек. А потом я бы поцеловал тебя столько раз, что не осталось бы места, которое я не целовал (не могу посчитать, сколько раз это было бы, но думаю, что мне этого все равно было бы мало).

Катенька, когда я всю тебя целую, имеется в виду, что ты уже спросила меня, мешает ли мне твоя одежда, и я ответил, что очень.

Лапочка, а сколько писем ты от меня получила? По словам моего братца, я пишу каждый день, а сам я не считал и не нумеровал их. Напиши мне, пожалуйста. Надеюсь, ты их сразу ликвидируешь? Лапочка, боже сохрани хотя бы одному из них попасть на глаза шефу!»

Отец был не из тех, кто мог бы залезть в мамин стол и прочитать чужое письмо. И она, конечно, ничего не ликвидировала. Старые, ветхие, по сто раз перечитанные письма, пережившие тех, кто их писал и кто читал… И едва ли Котенко на самом деле думал, что мама их уничтожала, иначе не спрашивал бы ее о том, сколько их.

«Солнышко, я сегодня немножко под хмельком по случаю приближающегося праздника, а это значит, что пишу только то, о чем думаю, без обычной боязни, что это может выглядеть со стороны мужчины слишком сентиментальным. Я всё время думаю о тебе, о том, что мне никто, кроме тебя, не нужен, о том, что нет женщины более нежной, более страстной и более любимой, чем ты. Знаешь, я даже иногда не понимаю, почему ты меня любишь. Не может быть, чтобы мне так повезло! Моя маленькая, милая, любимая, нежная и сумасшедшая Катенька! Наверное, никто на свете не хочет так увидеть тебя, как хочу этого я. Никто не хочет так обнять тебя, почувствовать прикосновение твоих нежных рук, твоё дыхание, твои всегда такие тёплые губы, как я. И вообще, никто не любит тебя так, как я, я в этом уверен. Лапонька, дождись моего приезда, не разлюби меня, пожалуйста!

Каждый раз мне кажется, что я пишу что-то не то, что из моих писем совсем не видно, как я тебя люблю, как хочу тебя видеть, обнять, целовать твои глазки, твой красивый пальчик…»

Вот дался же ему этот пальчик! «Нет женщины более нежной, более страстной…» Слова эти с трудом связывались в голове С. с образом мамы, всегда такой спокойной и ровной…

«Получил твои фотографии. Очень ты похожа на мою любимую и ласковую Катеньку. Мне так захотелось обнять тебя снова. Катёнок, ответь мне, только честно, почему я тебя так люблю? Ведь это же не просто так, случайно? Наверное, ты знаешь что-то такое, чего другие женщины не знают, а?

Рубашку, которую ты мне прислала, я ношу почти все время и мне кажется, что это ты меня обнимаешь. Обязательно летом увидимся, иначе я умру или сойду с ума.

Как жаль, что я не увижу твоих веснушек, наверное, к приезду моему их уже не будет, а мне они очень нравятся.

Целую тебя, Катенька, твои веснушечки, глазки и персонально красивый пальчик. Крепко целую еще раз и люблю».

Пальчик, пальчик… Это уже конец марта. В апреле писем становится меньше, а в мае… В мае Петя неожиданно сообщает, что влюбился в свою студентку и собирается жениться, но она, Катенька, ему по-прежнему дорога, и хотя он подлец и мерзавец, но хочет, чтобы они и дальше оставались друзьями, если только она сможет его простить… Тьфу! С. в сердцах плюнул. И чего стоил весь этот поток красивых слов? Чего стоила вся эта безумная любовь до гроба? Письма действительно продолжались и после, редкие и, хоть и нежные, но уже чисто дружеские. Или не совсем? С. не стал в них вчитываться и сердито отбросил от себя.

Немного поостыв, он подумал: а что он собственно так рассердился? Чего ждал? Молодой мужик, красавчик, неравнодушный к женщинам и явно вызывающий у них ответные чувства, импровизатор любовной песни. Мама старше его на десять лет, замужем, у нее двое детей. Никаких перспектив: наверняка он понимал, что она никогда не расстанется с отцом. Ну, приедет он в Ленинград, защитится – и уедет потом навсегда в свой Хабаровск. И что? Времена Абеляра и Элоизы давно прошли. Не умер, не сошел с ума… и слава богу.

А все-таки, как безумно жаль, что бумажные письма ушли в прошлое! Да, электронные прилетают мгновенно, но их невозможно трогать, думая о том, кто держал их в руках, прежде чем отправить; их нельзя целовать; они не пахнут духами; не выдают изменением почерка или чуть расплывшимися чернилами там, куда капнула слезинка, настроение того, кто их писал…

С. удивился собственным мыслям. Целовать письма? Куда это его занесло, когда это он… Нет, было. Письмо, которая Лена, тогда еще не жена ему, прислала из Сочи, где отдыхала с подругами. Целовал, сходя с ума от нежности, и чувствовал запах «Красной Москвы»… ее запах…

С. сидел на полу около чемодана с двумя стопками писем и думал о родителях. Раньше он никогда не задумывался о них как о мужчине и женщине. Они прожили вместе больше пятидесяти лет и никогда, ни разу не позволили ни ему, ни кому-либо другому усомниться в своей взаимной любви. И С. был уверен в том, что это не было игрой на публику или заботой о детях. Родители сами никогда не допускали мысли о том, что могут расстаться, хотя у каждого из них были какие-то романы, о которых С. никогда не задумывался. Он мог косвенно догадываться или даже о чем-то знать, но представить себе родителей живущими с кем-то другим он не мог.

При этом никаких бурных изъявлений страсти нежной или романтических разговоров в доме никогда не было. С. не раз слышал выражение, что «женщины любят ушами», но знал, что отец почти никогда не говорил маме о любви. Вернее, говорил, но только в самом начале их совместной жизни. Среди маминых вещей С. нашел листочек со стихотворением, которое отец написал, должно быть, после их первой близости. Стихотворение это – страстное и эротичное – настолько не вязалась с обликом отца, каким С. его знал и помнил, что повергло его в шок. Но чем дальше, тем меньше отец произносил ласковых слов, справедливо считая, что любовь выражается не в них. Любил сильней, но не для многих глаз… Как-то, уже после смерти отца, мать рассказала, что однажды спросила его: «Ты меня ещё любишь?», и тот обиженно ответил, что, видимо, грош цена его любви, если она об этом спрашивает, если не чувствует по его поступкам, как дороги ему она и их дети. Тогда С. всецело был на стороне отца. Но теперь, после этих писем понял, чего матери не хватало всю жизнь. А Котенко заливал ее потоками любовных слов, сетуя при этом на то, что совсем не умеет писать.

«Солнышко моё, я очень-очень люблю тебя, но вот письма писать не умею, и каждый раз, когда я получаю твои – нежные и ласковые, мне почему-то кажется, что я несчастный сухарь, не умеющий в словах выразить хотя бы сотую часть своей любви к тебе».

Эх, что бы ни отдал С. за то, чтобы прочесть мамины письма Котенко…Но их нет. Это вам не электронная почта, которая сохраняет «отправленные». И маминых писем к отцу тоже почему-то не осталось в архиве. Хранил ли он их? Бог весть.

С. аккуратно перевязал обе пачки ленточками, положил их обратно в коробку, закрыл чемодан и пошел в мастерскую, где работала Елена.

– Я тебе давно не говорил, что люблю тебя? – спросил он жену.

Елена подняла голову от бамбукового столика, над которым трудилась уже часа три.

– Не помню, – ответила она с некоторой тревогой. – Может, лет пять. А что? Ты мне тогда сказал, что нет смысла все время повторять одно и то же и что если что-то изменится, ты мне об этом сообщишь. Что-то изменилось?

– Нет, – ответил С. – То есть, да. Я очень люблю тебя. Я не могу без тебя жить. Без твоих рыжих вихров, твоих дурацких веснушек и подгоревшей каши. Ты – самая прекрасная женщина на свете. Я тебя не заслуживаю. Ты…

– С тобой все в порядке? – испуганно спросила Елена. И неожиданно заплакала.

Магазин ненужных вещей

V

Тяжелые жизненные моменты и разочарования Владе всегда помогала пережить уборка: она принималась стирать белье или мыть полы и делала это с каким-то особенным сладострастным энтузиазмом. И теперь, слегка отойдя от первого шока, Влада поняла, что нужно привести в порядок квартиру, разобраться с вещами – господи, сколько барахла накопилось в доме! – и выкинуть все лишнее.

За две недели она вынесла на помойку несколько тюков с одеждой: Никитиной, своей, родительской. Туда же, на помойку, отправились засохшие комнатные цветы, которые Влада лет пять собиралась пересадить, пустые горшки с окаменевшей землей, банки, крышки от давно сгоревших кастрюлек, старые иностранные детективы в бумажных обложках, которыми они с папой когда-то увлекались, Владины университетские конспекты, ненужные сувениры и обкусанные чашки с кухни, вместо которых Влада поставила хорошую посуду, по старой советской традиции томившуюся в серванте в ожидании умозрительных гостей. Об этих своих подвигах она рассказывала Алле.

Алла – её старая подруга. То есть настоящих подруг у Влады не было, наверное, со студенческих лет. Так, знакомые. Но Алла, во всяком случае, не объясняла Владе, что та должна чувствовать и как себя вести, поэтому с ней можно было спокойно посидеть в кафе, когда одной в доме становилось невмоготу.

– Понимаешь, – говорила Влада, – мне даже дышать легче стало. А то столько лишнего в доме: какие-то фигурки, вазочки бесконечные, тряпки сто лет не ношенные…

– Ты там не очень размахивайся-то, все выкидывать, – прервала ее Алла. – Продать же можно.

– Да кому продать? Что я – к метро пойду с ковриком?

– Зачем с ковриком? Через «Авито», или еще лучше – через какую-нибудь группу в Контакте. Там их полно. Я так сапоги продала, которые мне не подошли.

Мысль показалась Владе интересной, хотя как-то страшновато было: придется сталкиваться с чужими людьми, впускать в дом неизвестно кого. Но потом она почитала объявления и увидела, что, если вещи не тяжелые, можно встретиться у метро. Да и товар у Влады не настолько ценный, чтобы сильно переживать, если ее обманут.

Начала она, правда, официально – со скупки: отнесла туда золотые серьги и кольца, которые давным-давно не носила, какие-то шкатулки, малахитовые бусы и папину коллекцию монет. Но, посмотрев на цены продажи и покупки, поняла, что намного выгоднее будет продавать из рук в руки. Позже Влада, к тому же, убедилась в том, что кое-какие вещи, которые в скупке пренебрежительно отбросили, оказалось возможно сбыть за очень неплохие деньги.

Например, рихтеровскую готовальню довоенных времен. На нее, как и на папину немецкую губную гармошку, на которой Никита так и не научился играть, даже образовался небольшой аукцион: покупатели в группе стали набавлять цену, перебивая вещи друг у друга. В конце концов Влада отдала готовальню довольно молодому мужчине. Ей стало интересно, зачем она ему понадобилась – для коллекции или же ими еще пользуются.

– Поставлю на стол, любоваться буду – сказал он. – Я в школе очень черчением увлекался! Но не сложилось.

«На всякий товар найдется свой покупатель», – заметила, помнится, ее бывшая одноклассница, учившаяся в Институте торговли, узнав, что другая их соученица вышла замуж.

Постепенно Влада перестала бояться людей. Теперь она по нескольку раз в неделю встречалась с кем-то в вестибюле ближайшего к дому метро. Стоя там в ожидании покупателей, Влада любила угадывать, кого ждут другие люди. Получалось редко. Оказывалось, что этот взволнованный, гладко причесанный мальчик с цветами встречается не с девушкой, а с пожилой дамой, а аккуратно одетая девочка в круглых очках, не поднимающая глаз от книжки, – не с подружкой, а с волосатым пареньком в наушниках. Влада пыталась мысленно сочинять про них истории, но фантазия давала сбой. Ей не удавалось понять закон сочетания людей… Хотя его, возможно, и не существует.

Порой какая-то продажа, какая-то встреча рождали новый сюжет, который мог бы, наверное, ей пригодиться. Она даже пыталась их записывать, но без особой надежды, что из этого получится что-нибудь путное.

Влада, например, не очень-то надеялась, что у нее купят старый фотоаппарат «Зоркий», потому что приемная катушка от него была потеряна давным-давно. Но ей написал какой-то мужчина, сказал, что катушка не нужна, потому что он не собирается фотографировать – просто повесит на стенку как память. Еще один фетишист, однако. Они с сестрой Натальей, дескать, на таком аппарате учились фотографировать, а потом его украли. Сестра, оказавшаяся ровесницей Влады, собственно, и пришла на встречу. Рассказала о том, что брат Володя в своей комнате просто музей семидесятых годов устроил: поставил бобинный магнитофон и слушает старые пленки. Видимо, фотоаппарат займет почетное место на стенке среди старых фотографий и почетных грамот за отличную учебу. А у самой Натальи месяц назад умер муж. Об этом она стала повествовать в деталях, сообщила, что на днях уедет на дачу в Карелию и будет там сидеть затворницей, потому что друзья замучили её разговорами, а она хочет быть одна и ни с кем не общаться. При этом она проговорила с Владой без умолку не менее получаса и закончила тем, что предложила поехать на дачу вместе с ней.

«Странные люди, эти другие», – подумала Влада. И как же часто, если вспомнить про готовальню, вещь превращается для человека в какой-то символ… А что такое вообще вещь? Можно ли ее любить? И есть ли у нее душа?

Жёлтый зонтик Миссис Смит

Когда в воскресенье в середине дня я открыла электронное письмо от моей бывшей одноклассницы, ныне живущей в Лондоне (назовем ее миссис Смит), с предложением сходить вечером на спектакль мужского балета под названием «Полёт Психеи», нельзя сказать, что это привело меня в восторг. Во-первых, в этот день у меня была короткая деловая встреча у метро, перенесенная с шести часов на пять, во-вторых – урок итальянского по скайпу, перенесенный с двенадцати на три, то есть импровизации на один день было уже, на мой взгляд, достаточно. В-третьих, двухчасовой балет был на музыку Баха, которую я воспринимаю только в джазовой обработке, в-четвертых, я вообще не люблю балет, в-пятых, на улице было холодно и мокро… Но поскольку повидаться с миссис Смит, которая не каждый день приезжает из Лондона в Питер, мне хотелось, да и на халяву уксус сладок, я согласилась. Мы с миссис Смит созвонились и условились встретиться у театра без двадцати семь.

– И не забудь свой желтый зонтик! – сказала я.

* * *

Экстравагантная миссис Смит, с которой в школе мы вовсе не были близки, появилась – или, скорее, промелькнула − в моей жизни не так давно, после встречи одноклассников в связи с сорокалетием выпуска. Кстати, зову я ее столь официально потому, что никак не могу поверить в ее тождественность моей однокласснице Ленке Смирновой.

А зонтик был причиной, по которой она возвращалась на другой день в ресторан, где происходила встреча. Ресторан произвел на нас обеих не лучшее впечатление, и миссис Смит сказала, что заставило ее туда вернуться только то обстоятельство, что забытый зонтик был желтым.

Кстати, удивительно, но именно миссис Смит уговорила меня на эту встречу прийти. Я туда совершенно не собиралась, о чём сразу же сказала неожиданно позвонившей мне из Израиля Тасе Гончаренко. Ни малейшего желания встречаться с людьми, с которыми я не общалась сорок лет, у меня не было. Нет, я не социофоб, я не избегаю знакомств с новыми людьми (а мои одноклассники, равно как и я, несомненно, изменились за сорок лет, так что превратились уже именно в новых людей), но для этого желателен все же какой-то мотив, какой-то общий круг интересов. Короче, я решительно отказалась. Но за неделю до встречи мне на электронную почту написала миссис Смит, доставшая адрес у Маринки Кругловой, единственной одноклассницы, с которой я сейчас иногда общаюсь. Что-то было такое в этом письме, что меня зацепило. Скорее всего, ее слова о том, что из тех двух лет, что она проучилась в нашем классе перед выпуском, она лучше всего помнит меня.

Мне это показалось очень странным, поскольку мы были абсолютно разными. Конечно, поначалу, когда Ленка пришла в класс, я стала с ней активно общаться. Как с недовольством отмечала моя мама, я всегда вцеплялась в нового человека, потому что остальные меня уже знали, и вываливала на него свои фантазии. Фантазий у меня тогда, действительно, было много, но с Ленкой они совсем не сочетались, поэтому наше общение оказалось очень недолгим.

Я выросла в интеллигентной семье, среди книжек, посещений Эрмитажа, абонементов в филармонию и Кировский оперный театр. Отец – ученый-химик, успевший, впрочем, поучиться в консерватории и всю жизнь сочинявший музыку и стихи, правда, только для себя. В молодости он еще вдохновлялся примером Бородина, но потом как-то не сложилось. Я, помнится, будучи подростком, подарила ему пачку нотной бумаги, перевязанную шелковой лентой, с надписью «опера» на титульном листе, но она так и пролежала у него в шкафу до самой его смерти. Мать – учительница математики, рисовавшая на досуге неплохие акварели и знавшая наизусть все родословное дерево французских королей. В общем, такой физико-лирический коктейль, в котором увлечения искусством были постепенно вытеснены более практическими вещами, превратившись в сладкую добавку к прочной материалистической основе. Но мне позволялось купаться в мечтах о лирике, моими родителями неосуществленных.

В восьмом, кажется, классе нам на уроке физики рассказали про Нобелевскую премию. Мы с Маринкой Кругловой твердо решили ее получить, только никак не могли придумать, в какой области. Науки меня к этому возрасту увлекать уже перестали (раньше я хотела стать великим биологом, но когда узнала, что придется резать лягушек, передумала). А потом оказалось, что существует Нобелевская премия по литературе, и я успокоилась, потому что сочиняла стихи. Однако к девятому классу я всё же решила, что лучше стану великой актрисой. (Слово «великий» я всегда присоединяла к названию своей будущей профессии). Я искренне считала себя необычайно талантливой во всех отношениях, зачитывалась мемуарами актеров, коллекционировала записи опер, утверждала, что люблю Вагнера, хотя мне гораздо больше нравились популярные мелодии Верди, и по-настоящему искренне любила импрессионистов и Родена, чьи скульптуры пыталась изобразить (после чего моим родителям сообщили, что я рисую голых людей на уроке истории). Вообще же я считалась ученицей способной и по большей части прилежной. Иногда, конечно, позволяла себе нонконформистские выступления из-за наивного правдолюбия и веры в справедливость, но в основном вела себя послушно, поскольку одобрение и любовь (желательно, в мировом масштабе) были мне жизненно необходимы.

Миссис Смит, тогда еще просто Ленка, была для меня посланницей из другого мира. Возможно, именно это и вызвало поначалу мой интерес. Если я была «хорошая девочка», то она, напротив, – «плохая», в связи с чем, кажется, поменяла до этого несколько школ: училась едва на тройки, курила, красила ресницы и употребляла нецензурные выражения. И еще встречалась с разными мальчиками. Иногда мы шли из школы вместе и разговаривали, но о чем, я как-то не могу припомнить. Вспоминаются только два случая, которые не делают мне чести.

Первый – когда я заговорила с ней о том, что молодые люди не обращают на меня никакого внимания, да и было их в нашем классе раз-два – и обчёлся. Ленка тогда предложила познакомить меня с каким-то мальчиком, который погуляет со мной пару недель, и если ему понравится, то может сделать хороший подарок, например, польскую косметику… Вряд ли я тогда понимала, что значит «погулять», вероятнее всего, мне представлялось, что мы будем слоняться по дворам между унылыми пятиэтажками и разговаривать об искусстве. Мне тогда просто хотелось кому-то что-то доказать, неважно как. Был даже такой период, когда я собиралась прийти в школу без формы и закурить на крыльце. (Открытую пачку сигарет, оставленную кем-то из гостей, я нашла дома и опробовала, но мне не понравилось). К счастью, проект не был осуществлен, не помню уже, по какой причине.

Второй разговор был, напротив, связан с какими-то сетованиями Ленки по поводу того, что она «ни на что не способна» и поэтому ей «одна дорога – в дворники» (традиционное для того времени пугало, которое любили использовать учителя). Стыдно вспомнить, но вместо того, чтобы попытаться помочь подружке отыскать в себе какой-нибудь иной талант, кроме подметания улиц, я стала объяснять ей, как важна и прекрасна работа дворника. И нарисовала такую картинку: вот она, дворник Лена, прекрасно почистит от снега улицу, на которой я живу, и у меня, великой актрисы, от этого повысится настроение, я не упаду и не сломаю ногу, и поэтому прекрасно сыграю свою роль и принесу ей и другим зрителям радость. Все работы хороши, выбирай на вкус… Что-то в таком духе. Особенно смешно мне это вспоминать сейчас, когда миссис Смит живет в Англии и имеет свой туристический бизнес, а я не могу даже уйти на пенсию, потому что мне на нее не прожить, и, так и не став никем великим, продолжаю работать в своем музее и буду там сидеть, пока сама не превращусь в экспонат.

В общем, я поддалась на уговоры миссис Смит и оказалась-таки на встрече одноклассников.

* * *

В ресторан я пришла первая и, ругая себя за пунктуальность, заказала апельсиновый сок – лишний расход, но не сидеть же просто так. Потом появилась Софа Рабинович. Узнала я ее с некоторым трудом, хотя прежние острые черты худенькой еврейской девочки с большими романтическими глазами были еще вполне различимы под глянцевой суперобложкой дамы элегантного возраста.

Как и Тася, которая это мероприятие организовала, Софа специально приехала на встречу из Израиля – факт, глубоко меня изумивший. Возможно, их там давно разоблаченная морока одолела. Она с порога радостно кинулась ко мне целоваться и тут же начала рассказывать о своих внуках, демонстрируя их фотографии.

Что меня совершенно никогда не интересовало, так это чужие внуки и вообще маленькие дети. Особенно меня раздражают всякие «ути-пути» по поводу грудных младенцев, которые, по мнению окружающих, «такие сладкие» и на кого-то там похожи – на маму, на папу или на всех родственников сразу, но по частям. А уж истории об истерическом поведении четырехлетнего ребенка, который добивается от бабушки Софы, чтоб она постоянно покупала ему новые игрушки, а та не может ни в чем ему отказать, потому что он говорит: «Бабушка, я тебя так люблю», – заставили меня вспомнить реплику Соленого по поводу Бобика. Так что мне с трудом удавалось держать себя в руках.

К счастью, вскоре, хотя в гораздо меньшем количестве, чем ожидалось, подтянулись остальные, и это меня выручило. Все сели за столы, поставленные буквой «П», заказали салат и вино, и стали по очереди рассказывать о своих жизненных достижениях.

Почему-то эти рассказы мгновенно навеяли на меня жуткую тоску. Оля Ильина, вышедшая замуж за нашего одноклассника Серёжу и прожившая с ним уже сорок лет – такое возможно? боже, как скучно! – говорила об обыденной жизни: муж, семья, работа, дача. Меня это всё всегда до смерти пугало, а Оля выглядела довольной.

Я помню ее в старших классах – крепкую, коренастую, раньше других по-женски оформившуюся деваху с длинными вьющимися волосами, густо накрашенными ресницами и низким шершавым голосом. В ней была какая-то грубоватость, но одновременно – пикантность и легкая ироничность, привлекавшая мальчиков. Поэтому это была скорее «плохая девочка», от которой я никак не ожидала превращения в верную супругу и добродетельную мать.

Роман у них с Серёжей начался, кажется, в девятом классе, и поженились они сразу после окончания школы. Теперь Оля заметно пополнела, оплыла, открытое обтягивающее платье нежно-бирюзового цвета казалось рискованно натянутым на ее теле, которому не хватало в нем пространства. Волосы и голос остались теми же, а вот пикантность исчезла, уступив место спокойному удовлетворению, привычке свыше. Впрочем, это были только мои внешние наблюдения. И я подумала о том, что, в сущности, никогда не знала никого из тех, с кем училась рядом столько лет.

Софа Рабинович, тая от умиления, снова повторила свой рассказ о работе профессиональной бабушкой.

Тася, ставшая похожей на большую непропеченную булку, показалась мне бесформенной и бесцветной, несмотря на два высших образования (в Израиле ей пришлось поменять профессию) и умение крепко стоять на ногах. Из ее монолога я вообще ничего не запомнила.

Мальчиков пришло только двое. Валера, жилистый и какой-то подсохший, вдохновенно рассказывал о своем торговом бизнесе и понтил. Дорогой костюм сидел на нем, как влитый, и просто кричал о своей цене, на пальце самоварно блестел перстень, и расплачивался Валера золотой кредитной картой. Лицо его при этом неприлично сияло.

Боря, которого я помню смешным упитанным мальчиком в круглых очочках – этаким Телевичком, – превратился в демократично одетого в джемпер и очки Келвин Кляйн солидного мужчину с наползающим на брючный ремень животиком. Он тоже рассказал о том, как строил свой бизнес – только в области медицины, как сотрудничал с бандитами в девяностые, а под конец сообщил, что теперь он преуспевающий нарколог и раздал всем визитки с рабочим телефоном – вдруг пригодится. От прежнего Бори остался только своеобразный юмор и характерный подскакивающий в животе смешок. Оба мужчины изо всех сил старались подчеркнуть, что они состоялись.

Совсем по-другому повела себя Маринка Круглова. Классе в шестом мы с ней были очень дружны. Обе увлекались рисованием, сочинительством, ролевыми играми и актерством. Две недели на летних каникулах мы провели вместе на даче у Маринкиной бабушки. Разрисовали акварелью оклеенные белой бумагой стенки в нашей комнате на чердаке, исписали две бухгалтерские книги своими произведениями, которые по ночам читали друг другу, сняли фильм на восьмимиллиметровую пленку. Маринка тогда просто фонтанировала фантазиями и идеями, и мы вовсю занимались прожектерством. Впрочем, она быстро остывала, но кое-что до конца довести нам всё-таки удавалось, например – поставить в школе спектакль на новый год.

Позже между нами возникла какая-то дистанция, со временем всё больше увеличивавшаяся. Возможно, это было связано с тем, что Маринка во всем, что мы делали, оказывалась талантливее меня: и в стихах, которые мы обе носили в поэтический клуб «Дерзание», и в разрисовывании стенок, и в актерстве (при поступлении в театральную студию Дворца пионеров я срезалась на первом же туре, а она прошла, но дальше идти не захотела, сказав, что это была просто проба сил, и это меня, конечно, сильно уязвило). В старших классах Маринка была высокой и статной (иначе не скажешь), неспешной до медлительности в речах и движениях. Она, конечно, относилась к «хорошим девочкам» (единственным отступлением от школьных правил было черное вельветовое платье с большим кружевным воротником, вместо форменного коричневого), была отличницей, после школы поступила в престижный вуз. Тут наши пути разошлись уже окончательно, но несколько лет назад я встретила ее на художественной выставке, и мы стали изредка встречаться.

Так вот, на встрече одноклассников Маринка, оставшаяся, кстати, такой же статной и неторопливой, сказала, что ей кажется, будто её жизнь только начинается. Звучало эффектно, может быть, даже оптимистично на первый взгляд, но у меня осталось впечатление, что вся ее биография была изложением какой-то бестолковой репетиции спектакля, сыграть который времени уже не будет. Проработала пару лет по профессии (полученной, как выяснилось, только в угоду родителям), потом годами хваталась то за одно, то за другое, занималась недвижимостью, переводила, организовывала разные мероприятия, носилась с какими-то странными прожектами… Словно бы и не изменилась со времен подростковых фантазий.

Ну а что же я сама? Мне-то и вовсе не о чем было рассказывать. Не о том же, что я со своим знанием трёх языков всю жизнь проторчала во второстепенном музее и даже не защитила диссертацию? И не о том, что так и не вышла замуж после первого своего не слишком серьезного студенческого брака? Что живу теперь одна, то есть не одна, а с Мурзиком – это мой кот, ему уже почти двадцать лет. Что были попытки снова впустить в свою жизнь мужчину, но Мурзик не одобрил… Нет, про это точно рассказывать было нельзя.

Как я теперь выгляжу, я не знаю. То есть я, конечно, вижу себя в зеркале, но это ничего не значит: со стороны все может быть совсем иначе. Наверное, все отметили и мой самодельный маникюр, и дряблую кожу на шее и руках, и то, что мужская рубашка и китайские джинсы выглядели бы еще ничего, если бы были надеты на молодую девушку, а не на пятидесятисемилетнюю женщину крупных размеров. Отметили, что лицо у меня оплыло, приобрело трапециевидную форму и как-то погрубело, а в уголках рта прорезались глубокие складки.

В общем, мне было неуютно и скучно, как я, впрочем, и ожидала.

Единственное действительно яркое впечатление – сложное и неоднозначное – произвела на меня миссис Смит. Своей экстравагантной, яркой одеждой, броским, на грани вульгарности, макияжем и порывистой легкостью движений и речи она была похожа на яркую экзотическую птицу, случайно залетевшую в стайку серых воробьев. Несколько эксцентричные манеры, явно прочитываемая во всем облике неординарность в сочетании с обескураживающей открытостью избавляли ее от необходимости много говорить или что-то делать для того, чтобы произвести впечатление. Впрочем, она к этому совершенно и не стремилась.

* * *

После этого вечера, на котором нам с миссис Смит почти не удалось пообщаться, мы пару раз за три месяца обменялись электронными письмами, и вот теперь – неожиданное приглашение в театр.

В общем, остаток дня выглядел, как убыстренные ленты немого кино. Одной рукой я готовила суп, другой красилась, успела сбегать в магазин и на деловую встречу и наконец, вся при параде, вылетела из дома в начале седьмого, забыв взять зонтик и свою книжку стихов, напечатанную в пятидесяти экземплярах, которую собиралась подарить миссис Смит. Ну, не так чтобы прямо забыла, но просто они не влезали в мою винтажную театральную сумочку. Все же с иностранной леди в театр иду, да к тому же на какой-то модный балет, не хухры тебе мухры, приходится соответствовать.

Правда, когда я уже собиралась выходить, иностранная леди позвонила и сказала, что она немножко всё перепутала. Балет не двадцать девятого октября, а двадцать девятого ноября, а сегодня вовсе даже опера Верди «Травиата». Это известие меня, мягко говоря, не обрадовало. Дело в том, что, когда я училась в школе, «Травиата» была моей любимой оперой, в результате чего я несколько раз была на ней в театре и слушала пластинки. Венчал все фильм с Терезой Стратас и Пласидо Доминго. В общем, я понимала, что едва ли это выдержу, но не бросать же друга в беде.

Стоя под накрапывающими осадками у входа в театр, я философски наблюдала, как публика ломится в одну входную дверь, а две другие периодически открываются изнутри охранниками, выглядывающими наружу и тщетно пытающимися зазвать народ. К счастью, я не успела промокнуть: на горизонте ярко вспыхнул желтый зонтик миссис Смит.

Выяснилось, что ей тоже не улыбается в десятый раз идти на «Травиату», которую она слушала недавно на арене в Вероне, поэтому она решила сделать попытку вернуть билеты. На мой вопрос, как ей вообще удалось купить билеты не на тот спектакль, она ответила, что изучила дома афишу, а потом просто сказала в кассе: «Два на сегодняшний вечер». Ну а потом уже разглядела, что на них написано.

Как я поняла, билеты для пенсионеров с пятидесятипроцентной скидкой не подлежали возврату. Поэтому для начала миссис Смит сделала попытку продать их какой-то иностранной паре, долго объясняя, как им это будет выгодно. Иностранцы – одинаково сухопарые и похожие на верблюдов − смотрели испуганно, но в конце концов мужчина выставил перед собой, как щит, кредитную карту, и объявил, что у них нет наличных. Тогда миссис Смит пошла на штурм кассы, заверяя кассиршу, что согласна на возврат трех тысяч вместо четырех. Потому что, если у нас не возьмут назад билеты, то ей от меня не поздоровится. Потому что я не хочу слушать «Травиату», а пришла на балет. И где билет на балет?

Кассирша оказалась стойкой и неподкупной, но в итоге билеты взяла и деньги вернула полностью. Мне показалось, что она готова была сама еще приплатить, чтобы ей перестали выносить мозг.

– Блин, так хотела на этот балет, – сказала миссис Смит, когда мы вышли из здания театра. – У нас про него много писали, они в Лондоне выступали, но я тогда не смогла.

– А что в нем такого?

– Ну, необычный. Этот хореограф, Михаил Бершадский, он Вагановское закончил, еще в СССР. У Эйфмана работал, подавал большие надежды, а потом у него травма там какая-то была, в общем, танцевать в полную силу не мог больше. Ну, Эйфман ему помог… Короче, стал хореографом, а потом уже, когда все стало можно, создал мужской балет, там мужчины на пуантах танцуют и все такое. Прикольно, в общем. А именно этот спектакль… Я в нашей желтой прессе читала, что это его мечта была с детства. У него в училище был друг… ну, гей. Старше его и тоже очень талантливый. Он его обожал по всем статьям. А тогда, сама знаешь… Как-то выплыло, что тот гей: он вроде как к кому-то стал клинья подбивать, да ошибся. Ну и его то ли хотели в психушку отправить, то ли просто буча поднялась… В общем, он покончил с собой. Ну и вот это балет создан типа в его память. Прямо, говорят, насквозь пробирает…

Меня уже в этот момент стал насквозь пробирать холод.

– Пойдем в «Европу» слушать блюз, – предложила миссис Смит. (Видимо, до того, как встретиться со мной у театра, она уже опробовала тамошний бар).

Надо сказать, что к отелям типа «Европы» или «Астории» у меня со времен советской молодости осталось весьма настороженное отношение. Поэтому я слегка удивилась, когда услужливый швейцар отнес мое ненорковое пальто в гардероб, а не попросил меня на выход. Впрочем, увидев цены в баре, я поняла, что селекция публики осталась в прошлом. Заходи, пожалуйста… Плати по десять тысяч за рюмку коньяка. В общем, мы заказали кальвадос по восемьсот пятьдесят рублей за сорок миллилитров и чайничек какого-то необычного чаю (платила за всё, естественно, состоятельная англичанка) и выпили их под живую музыку. Слегка затюканного вида девушка играла на рояле и пела блюз, в целом, неплохо, но без полета. Но как по мне, обстановка была некомфортно пафосная, и даже интерьеры в стиле ар нуво и туалет, в котором, кроме жидкого мыла, над раковиной висел лосьон для рук (да, конечно, я по ошибке пыталась им намылиться), не спасали и не делали пребывание более приятным.

К счастью, миссис Смит посетила спасительная мысль: а что если поехать в какой-нибудь джаз-клуб, например, в «JFC»? Я уже давно никуда не ходила, к тому же, по моим представлениям, мы категорически не успевали к началу концерта. Но не по представлениям миссис Смит, привыкшей передвигаться по городу на такси. Она тут же позвонила в клуб, выяснила, что сегодня выступает Андрей Кондаков с «Electric project», вызвала машину, и уже через пятнадцать минут мы были на месте. Как ни странно, народу в этот вечер в клубе было мало, и нам без проблем удалось получить хорошие места на диванчике.

Что было дальше? Приличный армянский коньяк и шикарный драйвовый концерт с англичанкой Эми Питерс в качестве гостя.

В перерыве миссис Смит обнаружила, что не помнит, где ее мобильник. Мы вышли в гардероб, и она попросила разрешения у гардеробщика «порыться в карманах» своего пальто, но, по-моему, прихватила парочку соседних. Недосмотрев до конца эту мизансцену, я пошла пудрить носик, а когда вернулась, застала миссис Смит уже в зале, оживленно беседующей с Эми Питерс, ко всему прочему, на русском языке. Я присоединилась к ним, мы все тут же подружились (интересно, помнит ли об этом Эми), восхитились прическами, цветом глаз и прочими талантами друг друга, обсудили силу доминантных и рецессивных генов… Известно же, что коньяк способствует не только восприятию искусства, но и ощущению всеобщей взаимной любви, а также повышает интеллектуальные возможности. Правда только принимаемый в умеренных дозах и при благоприятных базовых данных.

На протяжении всего концерта миссис Смит периодически толкала меня в бок со словами: «А представь себе, мы бы сейчас на “Травиате” сидели!». А после концерта она минут пять искала свой номерок под грозным взором гардеробщика, угрожавшего штрафом в тысячу рублей. Номерок нашелся, поскольку потеряться ему было решительно негде, но миссис Смит пришлось вывалить на столик администратора все содержимое своей сумки, и в итоге она опять чуть не забыла свой желтый зонтик. Наконец было снова вызвано такси – и мы поехали.

− Знаешь, − сказала я уже в машине, − меня всё время мучает воспоминание о том, что я тебя в школе поучала, как хорошо быть добросовестным дворником.

− Да ну? А я и не помню… Я вообще мало подробностей помню, только общее. Вот как-то нас с тобой вместе поставили в классе окна мыть. И мы все время болтали, и так смеялись, так смеялись… А почему, не помню. А ты?

− А я вообще не помню, чтобы мы с тобой вместе мыли окна…

Когда мы проезжали по набережной Невы, миссис Смит показала на подсвеченное здание Петропавловской крепости на том берегу.

– Вот, – сказала она, – смотри, какая красота! Однажды мы стояли тут в пробке, и в это время включили подсветку. И я влезла в долги и купила квартиру в центре Питера. Из-за этой подсветки. Хотя бываю тут пару раз в году.

– Да, центр – это вещь. Я так рада, что родители тогда поменяли квартиру… И в наши края совсем не тянет.

– Дамы, – спросил таксист. – А куда дальше ехать-то?

Он сделал пару кругов вокруг моего дома, пока я наконец смогла внятно объяснить, где живу; я вылезла из машины и помахала рукой миссис Смит.

– Зонтик не забудь!

* * *

Ну вот, собственно, и всё. А где же сюжет? Кульминация? Развязка? Так они только в рассказах бывают. А это не рассказ вовсе, а просто случай из жизни.

Ах, да. Чуть не забыла. Прошло несколько лет. Сначала мы с миссис Смит попытались поддерживать знакомство: пару раз обменялись электронными письмами, еще раз встретились во время ее очередного приезда в Питер, и я увидела ее роскошную квартиру, обставленную английской мебелью. Квартира выглядела слишком красиво и немного тоскливо, как может выглядеть дом, в котором не живут. А потом Ленка как-то снова пропала с моего горизонта, пока однажды, лет через пять, под новый год я не получила посылку из Лондона с обратным адресом адвокатской конторы. В ней не оказалось даже сопроводительного письма. Но вы, конечно, уже догадались, что там было.

Магазин ненужных вещей

VI

Избавление от лишних вещей приносило Владе удивительное удовлетворение, даже несмотря на то, что многие из них были памятными. Один коллекционер, которому она предложила купить фотографию своей бабушки, сделанную в ателье Карла Буллы, попрекнул ее: «Не понимаю родственников, которые продают фотографии предков». Он-де у таких даже и брать ничего не желает. Выходит, ему нужно, чтобы все сначала попало на помойку, а потом уже к нему в коллекцию? Владе это было непонятно.

Незадолго до этого, зайдя в ближайшую библиотеку, чтобы оставить там связку ненужных ей книг «по школьной программе», Влада попала на выставку странных коллажей и инсталляций. Похоже, автор нашел на помойке чьи-то старые снимки, письма, дневники и детские рисунки и, дополнив современными фотографиями, использовал их для создания своих произведений. Это была история о том, как чьи-то вещи, дорогие человеку при жизни, – следы его существования – после смерти оказываются на помойке и складываются в какой-то новый гипертекст.

Влада знала, что с ее вещами будет именно так. Детей у нее нет, с прочими родственниками тоже не сложилось. То есть они как бы есть, но совсем чужие. Друзья? Ну, на что им ее вещи… И вот теперь, после этой выставки, она задумалась над тем, как к этому относиться. Страдать? Заранее что-то кому-то отдать? С другой стороны, не все ли равно, что с ними будет? А вот фотографии, письма… жалко, конечно. Только они же никому не нужны, кроме нее.

Но выставка в библиотеке была не только об этом. Рядом с «помоечными» коллажами автор поместил образы реалий современной жизни – фотографии гаджетов, скриншоты с соцсетей, тексты смс-ок. И в душу зрителя невольно заползал какой-то холодок, закрадывался вопрос: а что останется от нынешнего молодого поколения? От тех, кто не пишет писем, не ведет дневников, не хранит фотоальбомов?

Влада подумала о Никитином «архиве» – старом потертом дипломате, который она, почти не разбирая, отдала его сыну. Она тогда обратила внимание на то, что там почти не было ничего личного, в основном, документы. А где же были его письма? Фотографии его первой и второй жен, родителей, детей? Однажды, когда они еще не жили вместе, Влада видела у него в комнате большую коробку с фотографиями. Почему он не взял их с собой потом? Раньше Влада об этом не задумывалась: в конце концов, она не очень верила в реальность его пятидесятилетнего существования до встречи с ней, но теперь это показалось ей странным. Он не взял даже портрет Маши, своей второй жены, умершей за три года до этого, который стоял у него на книжной полке. Где все это теперь? Наверное, у его сына, который уже давно живет самостоятельно.

Владе неожиданно пришло в голову, что Никита почти всю жизнь прожил каким-то неприкаянным, у него, по сути, почти не было своего собственного жизненного пространства. Она не знала, угнетало это его или ему было все равно.

Ну, детство в коммуналке – обычное дело для многих поколений, но и потом – сперва в однокомнатной с матерью, потом в двушке вместе с родителями жены. Через какое-то время, когда родилась дочь, они получили свою квартиру, но почти сразу после этого развелись, и Никита вернулся к матери. Позже он женился на Маше и въехал в ее крохотную комнатенку в коммуналке, где родился и вырос его сын. Там у него вообще не было никакого личного пространства.

С Владой они прожили первые несколько лет на съемной квартире, где Никита спал на диване в проходной комнате, иногда вместе с сыном. И, наконец, годы совместной жизни в квартире Влады – поначалу вместе с ее мамой, с которой ему приходилось делить кухню, потому что готовкой занимался он. Здесь у него вроде бы и была своя комната, но она же одновременно являлась и их с Владой гостиной, где стояли бабушкино пианино, шкаф с неинтересными ему книгами, стол-книжка… И его собственная территория ограничивалась диван-кроватью, ушастым креслом бержер, любимым телевизором и музыкальным центром.

Может, отсюда происходила его так раздражавшая Владу привычка не спешить домой после работы, прогуливаться по магазинам, заходить в рюмочную? Может быть, только там, в толпе, он мог наконец остаться один?

А полюбившееся ему кресло было куплено для Влады родителями еще в годы ее студенчества у бабушкиной подруги тёти Шуры. Купили его за тридцать рублей, потом отреставрировали за триста: обили бархатом, обшили бахромой. Тётя Шура жила в большом красивом доме на улице Пестеля, в коммунальной квартире. Чтобы вынести кресло из ее комнаты, пришлось открыть много лет не открывавшуюся вторую створку двойной двери, а для этого – отодрать линолеум между дверями. На новое место кресло несли вчетвером – Влада, мама, мамина подруга и Владин троюродный брат. Шли зимним вечером в темноте по набережной Мойки, потом через Дворцовую площадь, где остановились отдохнуть возле Александрийского столпа и мама посидела в кресле под фонарем, потом по Александровскому саду… А когда подошли к парадной, испугались, что кресло не пролезет в двери. Но после нескольких попыток им удалось найти нужное диагональное положение и протолкнуть его внутрь.

Влада очень любила это кресло и провела в нем множество часов с книгой в руках. Потом, когда она уехала на съемную квартиру, его перенес к себе в кабинет Владин отец. А после смерти отца его облюбовал Никита. Со временем кресло явно снова стало нуждаться в реставрации: подлокотники потемнели, сиденье горбатилось буграми, не помешало бы сменить пружины. Но оно по-прежнему оставалось, пожалуй, самой уютной вещью в ее старой квартире. Теперь Влада часто сидела в нем, когда читала или шила. Ей казалось, что оно похоже на Никиту. Ну, это как в детской игре в ассоциации: «Если бы это была мебель, то какая?»

Отопление в эту зиму работало слабо, и Влада частенько надевала большую шерстяную кофту мужа. Никита был полный, а Влада – довольно хрупкая, поэтому ей приходилось оборачивать кофту вокруг себя так, что правый карман приходился на левый бок, а левый скрывался где-то в глубине. Кофта была очень теплая и мягкая, толстой вязки, и Владе казалось, что это Никита ее обнимает. Большой, мягкий, теплый – живой.

Влада вообще постоянно чувствовала какую-то связь с Никитой, иногда очень неожиданную. Например, она со страхом думала о том, что скоро кончатся американские резиновые перчатки, в которых она стирала и мыла посуду. Коробку этих перчаток Никита принес ей с работы. Она корила себя за то, что раньше ими не дорожила: не экономила, разбрасывалась, потому что была уверена, что он принесет еще. Вроде бы, что за чушь… ну, купит она себе перчатки, не такие хорошие, конечно, но вполне сносные, из-за чего тут страдать… Но непонятно почему, вот именно эти перчатки, а не какие-то другие Никитины подарки, духи там или украшения, часть из которых она без жалости продала, связывали Владу с ним. Наверное, как дура, будет хранить последнюю пару. Может, потому что такое не дарят минутным любовницам, а только тем, с кем накрепко срослись.

Про принцев и лягушек

У жизни вообще сюжетов раз-два и обчелся, по большому счёту, каждому из нас выпадают одни и те же испытания, и истории у всех одинаковые. Истории одинаковые, а смысл у каждого свой.

Наринэ Абгарян

Алине часто снились сны про школу: то она кого-то учит, иногда еще и какому-нибудь предмету, в котором вообще ничего не понимает, например, химии; то никак не может найти свой кабинет и в панике блуждает по бесконечным лестницам и коридорам; то нужно выставлять четвертные, а у нее мало текущих оценок; то дети ее не слушаются, шумят и безобразничают. Порой во сне она начинала рыдать и просыпалась потом в слезах, с ощущением горькой обиды на всех и жалости к себе. Надо же, столько лет она уже не преподает, но ее всё еще не отпускает этот тайный страх! А ведь выбирала она профессию вроде бы «по любви». И, наверное, не так уж безнадежно все было, как ей это представляется теперь: во всяком случае, ее до сих пор находят в социальных сетях старые ученики, и кто-то, оказывается, ей за что-то благодарен. Но всё равно Алине никак не избавиться от ощущения, что много лет она занималась не своим делом, напрасно растрачивая годы и здоровье.

А вообще, как, интересно, люди становятся учителями? Ну, кто-то идет в педагогический институт, потому что туда поступить легче, чем, скажем, в университет. Или после университета не находит себе места в «чистой науке». Это в сторону. А если сознательно, по желанию?

Пресловутая «любовь к детям», о которых абитуриенты говорили на собеседовании, имея о ней очень туманное представление, – «педофилия», как шутили они в молодости (теперь так шутить опасно)? Романтическое желание сделать мир лучше? Альтруизм? Пример любимого учителя, который в школе увлек своим предметом или оказался самым значимым взрослым, повлиявшим на судьбу? Желание противопоставить себя учителю ненавидимому?

Или, наоборот, жажда власти – физической или, хуже того, моральной власти над теми, кто слабее тебя; жажда, самим человеком порой не осознаваемая? Самореализация отвергаемых, недооцененных окружающими людей за счет более слабых? Психологический садизм, для проявления которого у учителя в школе есть масса возможностей?

А может, это потребность в аудитории? Синдром несостоявшейся актрисы, которой необходима публика, желательно восторженная, для подтверждения своего таланта или неотразимости? Или же хронический дефицит любви и надежда получить ее от детей в ответ на свой самоотверженный труд и свою абстрактную «любовь»?

Работая в школе, Алина как-то не задавалась этим вопросом – просто делала свое дело, и ей это поначалу нравилось. Размышления пришли позже, когда она, полностью выгорев, наконец, отыскала для себя тихую нишу в районной библиотеке. А первые годы работы после института прошли в каком-то фанатическом экстазе. Алина перестала общаться с прежними подругами и встречаться с молодыми людьми (или они с ней, потому что, согласитесь, не каждый вынесет бесконечные часы рассказов о каких-то незнакомых детях). Вся ее жизнь крутилась вокруг учеников, их талантов, психологических проблем, побед и поражений. Сначала это было совершенно бескорыстным служением, но со временем Алине всё больше и больше становилось необходимо вознаграждение – в виде изъявлений любви и преданности, желательно исключительной, то есть в ущерб всем коллегам и даже родителям; всё больше и больше нравился пьедестал, на который она сама себя возвела; всё больше и больше казалось, что она знает о жизни все (ну как же иначе, ведь она прочла столько правильных книг, вся русская классика за ее плечами) и должна перелить в детей некую великую нравственную премудрость и научить их жить, причем прямо сейчас, немедленно.

В одном классе, самом любимом, ее прозвали Пиявкой.

* * *

В день ее пятидесятипятилетия позвонил Шурик. Алина учила его всего два года в старшей школе, в самом начале своей работы. Лет двадцать спустя, когда появились социальные сети, некоторые ученики из этого ее первого выпускного класса разыскали Алину, и с двумя-тремя она даже время от времени встречалась. С Шуриком, отношения с которым в свое время строились непросто, но которого она всегда нежно любила, – чаще всего.

Они встретились в кафе, и неизменно ироничный Шурик подарил ей антибук с надписью «Что надеть в библиотеку (советы стилиста)». Алина смотрела на этого интересного, но уже не юного мужчину (боже, какой из него теперь Шурик), немного напряженного, втайне тревожного, словно постоянно чем-то озабоченного, и вспоминала нежного, наивно открытого сероглазого мальчика, похожего на молодого Блока, которого учила. О своих проблемах Шурик говорил неохотно, но Алина знала, что он рано потерял мать; что отец его недавно стал инвалидом-колясочником после аварии в маршрутке; что его беспокоят сын, который совсем не читает книг, и дочь, которая не знает, чего хочет. И еще что-то такое… кризис сорока лет? Или сколько ему? Уже больше…

Алина только сейчас по-настоящему осознала, что она старше своих первых выпускников всего-то лет на восемь. Сейчас эта разница почти не чувствовалась, а тогда, когда она сразу после института пришла к ним в девятый класс преподавать литературу, – совсем другое дело. Хотя на самом деле, какой же девчонкой она была, и сколько при этом было у нее амбиций и пафоса! Теперь Алине просто неловко это вспоминать. Кем она себя воображала? Проводником истины? Инженером человеческих душ?

Единственным смягчающим обстоятельством для себя прежней Алина сейчас считала свое искреннее и страстное желание немедленно и в полном объеме обеспечить учеников разумным, добрым и вечным.

Вспомнилось, как кто-то, кажется, тот же Шурик, сказал: «Ну не выучил я стихотворение Некрасова. Ну не успел, времени не было, оно же длинное. Почему вы на это реагируете так, словно я лично вас обидеть хотел? Вот прямо как будто я вам в душу плюнул?» Едва ли они понимали, насколько тесно она тогда связывала себя со своим предметом и какое место хотела занимать в их жизни.

Если кто-то из учеников оказывался не таким, каким Алина желала его видеть, она расстраивалась до слез, обижалась, делала глупые, бессмысленные попытки его изменить. Она сердилась, если кому-то не нравились ее любимые стихи. Возмущалась равнодушием к задевающей ее до глубины души мелодии. Ей казалось, что это невозможно – не восхищаться тем, что восхищало ее саму; что нужно немедленно вбить в ученика чувство прекрасного.

Алина вспомнила еще один тогдашний разговор с Шуриком. Наедине, после уроков. Это было связано с какими-то долгами по «Войне и миру», и Шурик сказал ей, что из всех героев романа ему ближе всего Николай Ростов и что он разделяет его жизненную позицию. Как??? Алина прямо-таки взметнулась. Вот это вот «какое мы имеем право рассуждать», «вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить – ни на секунду не задумаюсь и пойду»? И она так оскорбилась, так расстроилась, что потом полчаса сидела в классе и рыдала.

Она спросила у Шурика, помнит ли он этот разговор. Он не помнил. Совсем. Да и образ Николая Ростова в его памяти давно померк. А она до сих пор не может этого забыть. Так и стоит у нее перед глазами ее кабинет; Шурик, стоящий у окна с ярко-желтыми шторами; заваленный тетрадками стол; ее собственные тоскливое отчаяние и обида. Да, Алина всегда обижалась на людей за то, что они не такие, как она, или не такие, какими она хотела бы их видеть. И что с этим поделать?

* * *

А на пятый год работы в школе Алина влюбилась в восьмиклассника, которого учила с четвертого класса.

Молодые люди вне школы ее в принципе больше не интересовали, да и на знакомства времени не было. Но почему она не влюбилась в кого-нибудь из класса, где учился Шурик, хотя бы и в него самого? Наверное, потому что материал для ее комплекса Пигмалиона там был недостаточно податливым. Всё-таки не такая большая разница в возрасте, не такой высокий пьедестал…

Мальчик, ставший предметом ее страсти нежной больше чем на семь лет, был одним из двух братьев-близнецов, похожих друг на друга, как… как близнецы. Звали их Кирилл и Михаил, но одноклассники с четвертого класса, после рассказа учителя истории про возникновение русской письменности, прозвали братьев Кириллом и Мефодием. (На Кирилле это никак не отразилось, а вот бедному Мише пришлось несладко).

До седьмого класса Алина обращала на них не слишком много внимания. Читать они не любили, озорничали вовсю и учились кое-как. К Алине они относились хорошо, но на уроках все больше находились под партой: не нарочно, а то ручка упадет, то яблоко закатится, то солдатик. А вот в седьмом, когда она поставила с классом спектакль про лицеистов, где Кирилл играл Жанно… Что-то совсем новое разглядела она в этом мальчике, который считал, что стихотворение «19 октября» посвящено декабристам (почему же их тогда не назвали октябрятами?). Ей удалось как-то растрясти его, пробиться внутрь, пробудить жажду читать, узнавать, понимать. Она поверила в него – и он откликнулся на эту веру. С того момента – она видела это – ему захотелось вдруг стать лучше, умнее… Это было то, чего ждала ее душа Пигмалиона. И она уже видела в нем Жанно – декабриста, который отказался после поражения восстания принять паспорт из рук своего лицейского друга Горчакова и бежать за границу, ибо считал постыдным избежать участи своих единомышленников.

Многие учителя, проучившие класс по нескольку лет, все равно постоянно путали братьев. Алина в первые два года тоже испытывала с этим некоторые затруднения, хотя одноклассники Кирилла и Миши считали, что различить их легко, потому что у одного есть на щеке родинка, а у другого нет. Но к восьмому классу Алина уже узнавала Кирилла даже издали, когда смотрела на мальчиков, идущих через футбольное поле, из окна своего кабинета на втором этаже.

Позже Алина поставила с учениками «Дракона» Шварца. Кирилл, ясное дело, играл Ланцелота, а Миша активно участвовал в массовке, и после спектакля кто-то сказал, что это мешало понимать спектакль, тем более что у братьев были похожие свитера. А Алина, режиссер, даже не подумала об этом, настолько перестала видеть сходство между ними… Разве могло быть у кого-нибудь еще такое лицо, такие глаза, когда он говорил, обращаясь к залу: «Эй, вы! Не бойтесь. Это можно – не обижать вдов и сирот. Жалеть друг друга тоже можно. Не бойтесь! Жалейте друг друга. Жалейте – и вы будете счастливы!».

Хотя одноклассники как раз считали, что актерских способностей Кириллу явно не хватает. Да и сам он, похоже, прекрасно это знал, терзался и терзал Алину своей неуверенностью и раза два за время репетиций пытался отказаться от участия. Но Алина держала его мертвой хваткой. Она любила его – и он обязан был быть талантливым.

* * *

Почему она сейчас вспомнила об этом?

Устроив в честь достижения счастливого пенсионного возраста генеральную уборку письменного стола, Алина залезла в годами не открывавшийся ящик со «школьным архивом», который давно уже пора было вынести на помойку. (Возможно, – кто знает? – это положило бы конец тревожным снам). Там хранились ее «дневник наблюдений» в коричневом коленкоровом переплете, который она вела в первые пять лет преподавания, записки учеников, их стихи, с десяток фотографий и несколько писем, написанных мелким затейливым почерком, который она так хорошо помнила – почерком Кирилла. Надо же! Она про них совершенно забыла! А ведь тогда…

После двух лет сложных и бурных переживаний своего романа – сначала платонического, но постепенно все более и более превращавшегося в мучительную страсть, сопровождавшуюся множеством трагинервических явлений – Алина ушла из школы, недоучив любимый класс год до выпуска. Кирилл думал, что она сделала это из-за него, да и она сама так думала или хотела думать, хотя на самом деле ей просто предложили место в другой школе – рядом с домом и к тому же с театральным уклоном, который ее всегда интересовал. (Тогда она не понимала, что уклон будут реализовывать профессионалы и как раз ее порывы что-нибудь поставить останутся безответными: просто времени на это у детей не будет).

После этого они с Кириллом несколько раз виделись, что опять же говорит о том, что ушла Алина вовсе не из-за высокой нравственности или чувства самосохранения. Бывшие члены ее театрального кружка собрались тогда у нее дома перед новым годом. Алина была уверена, что Кирилл не придет, хотя, будь она честной сама с собой, признала бы, что только ради него и затеяла это мероприятие. Но он пришел, вел себя почти естественно и попросил Алину немного позаниматься с ним индивидуально перед выпускными экзаменами… В мае месяце, когда их редкие деловые встречи подошли к концу, Алина, не выдержав весеннего обострения страстей, написала ему любовное письмо. Хорошо, что оно не сохранилось: она попросила Кирилла вернуть ей письмо, а потом сожгла в унитазе. А вот его ответ все еще лежит в «дневнике наблюдений».

«На этот раз Вы ошиблись. Даже во мне. Не умею говорить ласковые слова, тем более писать их. Но знайте, что для меня Вы остались такой же, как и были.

Пускай я останусь в Вашей памяти как образ любимого человека. Может, это и жестоко, но не забывайте меня.

Вы идеал моей души. Моя опора. Я не в состоянии забыть Вас никогда. Но увы…»

Алина вспомнила, что это письмо, над которым она проплакала три дня, что-то тогда переломило в ее душе: тяжкая страсть ушла и ее место заняло нечто более легкое и светлое, но, возможно, более страшное. Потому что страсть, если не убивает, имеет обыкновение проходить, как гроза, а то, что пришло ей на смену, напоминало скорее затяжной дождь. Это было беспросветно возвышенное идеальное чувство. Оно жило где-то в самой глубине души – затаившаяся боль, выдающая себя за счастье. Словно у тебя в груди – сосуд с драгоценной влагой, и ты боишься пошевелиться, чтобы ее не расплескать, боишься любого живого движения.

Любви моей ты боялся зря –

Не так я страшно люблю…

Как нравилась Алине в те годы эта песня Новеллы Матвеевой! И только сейчас стало понятно – страшно. Еще как страшна такая любовь! Кажется, что она ничего не требует, а на самом деле, стоит только пойти ей навстречу, откликнуться – и она поглотит свой объект целиком.

Бедная, до противности романтическая девочка, обожествившая свою боль, впившаяся в нее, как пиявка… И ведь ей уже было двадцать шесть лет! А ему – семнадцать.

* * *

Потом Кирилл поступил в институт, кажется, на экономический факультет, и Алина почти ничего о нем не слышала, ибо до времени социальных сетей было еще очень далеко…

Прошло года полтора, когда неожиданно пришло от него первое письмо. От его одноклассницы Оли Алина уже знала, что Кирилла отчислили из института и он загремел в армию, а за ним и Мефодий, который хоть и не поступил в вуз, а учился в кулинарном техникуме, но по закону, запрещавшему разлучать близнецов, тоже до этого не был призван.

Сложно вспомнить сейчас, но, вероятно, письмо это тогда было для Алины почти чудом. Нет, она знала, что в армии многие ребята, чувствуя оторванность от всего привычного и близкого, начинают писать всем друзьям и знакомым. Парочка одноклассников Шурика тоже писали Алине, а еще раньше – троюродный брат, с которым они ни до, ни после этого не были особенно близки. И адрес ее Кирилл помнил, потому что бывал у нее дома. Так что ничего особенно необыкновенного в этом не было, и все же…

О чем он писал? Алина помнила, что там было что-то про погони за нарушителями. Да, мальчики служили на финской границе, причем Кирилл – в отряде, а Мефодий как повар (правда, недоучившийся) был определен готовить еду какому-то начальству. Больше она ничего не помнила.

Писем было три. И еще две новогодних открытки.

«Дорогая Алина Леонидовна!

Пишет Вам Ваш бывший ученик. Я очень благодарен Вам за то, что Вы привили мне любовь к литературе, будучи моим учителем, и даже больше, другом. Поэтому не удержался от того, чтобы написать Вам.

Наверное, Вы думали, что Ваши прежние ученики забыли Вас. Нет, просто я вот как-то не решался начать первым.

Только здесь, находясь за несколько сот километров от Ленинграда, я получил возможность посмотреть на свою прежнюю жизнь как бы со стороны и полностью осмыслить всё то, что происходило со мной.

Меня ужасно угнетает однообразие, которое царит вокруг меня. Вместе со скукой я начинаю ощущать деградацию ума. Каждый день я придумываю себе все новые и новые занятия, чтобы не забыть хоть то, что я накопил за последние семь лет. Я уже не говорю о развитии.

Все время вспоминаю четыре строчки из стихотворения Пастернака. Не знаю, почему, но именно они отложились у меня в памяти.

…Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты вечности заложник

У времени в плену…

Неважно, правильно ли я написал. Важно то, что это четверостишье я впервые услышал из Ваших уст.

Очень рад, что у меня есть такой знакомый человек, с которым я могу поделиться своими мыслями. Так сложилась моя судьба, что я покинул на довольно-таки продолжительный срок всех своих друзей. Но ничего, в данном случае я фаталист. Все, что происходит со мной, все к лучшему.

Ужасно не хочу, чтобы мое письмо было похоже на сочинение, поэтому заканчиваю.

Алина Леонидовна, спасибо еще раз за то, что Вы были моим учителем. Если бы не Вы, я бы, наверное, был сейчас обыкновенным современным молодым человеком. Вы все еще носите шляпку с вуалью?

Кирилл Скабина»

Письмо это, которое Алина стала перечитывать перед тем, как выкинуть, единственно из любопытства, неожиданно взволновало ее до такой степени, что она вынуждена была пойти на кухню, выпить воды, а потом сесть в кресло поплотнее и перечитать его еще раз. Надо же… Сейчас, спустя столько лет, Алина наконец поняла скрытое в нем послание, которое тогда до нее не дошло… Восемнадцатилетний мальчик, который отнюдь не был хорошим учеником, писал почти без ошибок, не забывая про запятые и абзацы. Но удивительнее и красноречивее всего был его стиль. После шаблонного, казенного начала, выдающего его неуверенность и робость, – такие неожиданные слова: «из ваших уст», «так сложилась моя судьба», «посмотреть на мою прежнюю жизнь как бы со стороны», «угнетает однообразие, которое царит вокруг меня»… От этих слов веяло даже не двадцатым, а слегка девятнадцатым веком. И еще Пастернак. Интернета тогда не было, и сомнительно, чтобы в армейской библиотеке можно было найти Пастернака. Значит, действительно помнил? В то время, наверное, всё это казалось ей нормальным. (Хотя память упорно отказывалась воспроизвести чувства, которые она испытывала, читая письмо тогда). А теперь выглядело совсем иначе, открывало щелочку в другой мир – мир, в котором они жили четверть века тому назад.

Упомянутая Кириллом шляпка с вуалью до сих пор у Алины где-то валяется. Тогда она была в моде, но мода быстро прошла.

Однажды Кирилл сказал Алине:

– Вам надо эту… вуаль… подлиннее чтобы. Всё лицо чтобы закрывала.

– А что, оно у меня такое страшное? – засмеялась Алина.

Он покраснел.

– Нет, совсем… то есть… Совсем по-старинному чтобы было.

Разговоры о «современности» и «несовременности» они тогда вели часто.

Однажды, когда Кирилл был в девятом классе, Алина сказала ему:

– Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? Чем ты отличаешься от других и лучше других? Ты не современен, Кирилл. Понимаешь, о чем я? Если бы ты только сумел это сохранить…

Сохранить? В шестнадцать лет молодые люди, как правило, хотят быть современными сильнее, чем самими собой. Только сейчас, кажется, Алина поняла, как страдал тогда Кирилл от этой своей (или ею внушенной) несовременности, сколько усилий прилагал к тому, чтобы стать таким, как другие мальчишки! И всё равно оставался чужим, иным. Хуже – смешным. То, что у остальных само собой получалось нормально, у него выглядело неестественно, как-то глупо. Ему даже джинсы не шли. В компании его принимали, но так, за клоуна, и даже не скрывали этого. А он делал вид, что ничего не замечает, потому что не в силах был оставаться в одиночестве. У него еще хватало сил улыбаться в ответ на колкости, поэтому многие считали его дурачком. Настоящих друзей у него, похоже, не было.

В начале девятого класса Кирилла выбрали комсоргом. Трудно теперь понять, почему. Может быть, никому не хотелось заниматься общественной работой, а Кирилл тогда очень стремился стать лидером, приобрести в классе какой-то вес. Алина помнит, что это сильно повлияло на него – и не в лучшую сторону.

– Кира, у тебя стало лицо ответственного работника, – сказал как-то их классный анархист и фотограф Саша.

Он сфотографировал Кирилла за учительским столом во время собрания: дипломат рядом, часы перед собой положил, чтобы за временем следить, листочки с докладом в руках держит. Фотографию поместил в стенгазете с подписью «Юность бюрократа».

Алина тогда пыталась убедить Кирилла отказаться от этой должности:

– Тебя же нельзя к власти подпускать на пушечный выстрел. Откажись!

Но Кирилл упорно цеплялся за иллюзию лидерства, пытаясь угодить и ребятам, и классному руководителю, и в итоге все больше портил со всеми отношения. В конце концов, на очередном собрании ему наговорили всяких язвительных слов и выбрали на его место кого-то другого.

Тогда они с Алиной единственный раз поссорились. После собрания Кирилл вместе с другими шел на репетицию. Перед ним в класс вошел Саша, а он замешкался в дверях.

– А Кирилла не переизбрали, – сказал Саша.

И Кирилл – уже на пороге – услышал, как Алина ответила:

– И правильно. Я рада.

Он тогда что-то пробормотал про неожиданные обстоятельства – и ушел.

Все время на репетиции Алина не могла успокоиться, а после нее попросила Сашу отвести ее к Кириллу домой. Одна она идти боялась.

Дверь им открыл Мефодий. Саша буркнул:

– Алина Леонидовна с Кириллом поговорить хочет.

Развернулся и пошел вниз по лестнице. А удивленный Мефодий молча пропустил Алину в комнату Кирилла, который к ней даже не повернулся: стоял и смотрел на дождь за окном.

– Кирилл, прости меня. Не сердись. Я не хотела делать тебе больно.

– Зачем же тогда так? И говорить еще, что рады? И… И еще вы надо мной смеетесь, часто. Когда я не могу что-то сказать, потому что я не такой умный, как Саша или Никита, – не сумев сделать голос равнодушным, сказал он, не поворачиваясь.

– Неужели ты не понимаешь? Я же говорю с тобой так, чтобы скрыть, как я тобой восхищаюсь. Будь ты взрослее, ты бы сам понял.

– Вы? Мною? – он растерялся, резко обернулся к ней, и видно было, как мгновенно исчезли обида и непримиримость и распахнулось в нем что-то детское, беззащитное. – Да за что? Я же дурак. Я же двух слов сказать не могу. Да вы же сами говорили…

– Мало ли что я говорила.

– У меня ведь друзей в школе нет никого… кроме вас.

– Прости меня.

– Да разве я… Да это вы…

Он потянулся к ней, коснулся ее плеча, чтобы обнять, успокоить. Она резко испуганно отшатнулась, и он поспешно отнял руку. Дождь стучал в окно. И она молчала, и он молчал…

Она встала, но всё ещё медлила и чего-то ждала от него. Он ничего не говорил и постепенно заливался краской. Стало неловко и тяжко. Наконец она вышла. Ушла – под дождь.

* * *

«Здравствуй, Алина Леонидовна!

Наконец-то нашел в своем времени то мгновение, когда я могу написать письмо Вам. Хотя здесь, в армии, у меня довольно часто проявляется в памяти Ваше имя. И причем, ни в коем случае не хочу Вас оскорбить, только в тяжелые минуты. Тяжелые не физически, а морально, когда мне очень требуется чья-то дружеская, но одновременно совсем ненавязчивая помощь. Этим письмом к Вам я получаю возможность выговориться, и в то же время, даже когда я ничего не рассказываю, у меня возникает такое чувство, как будто я говорю с кем-то. И этот «кто-то» стал для меня человеком, понять которого я, наверное, могу, даже не разговаривая с ним, мысленно, не пользуясь даже письмами, при помощи которых можно заочно высказать все то, что у тебя накопилось и так же заочно услышать духовно близкого тебе человека. Хотя я совсем не обязываю Вас писать мне. Тем более, что я совсем не знаю, как Вы сейчас относитесь ко мне. Может быть, это письмо станет какой-то насмешкой над прошлым. Но я совсем не хочу этого! Мне бы очень хотелось иметь человека, с которым я могу поделиться в трудные минуты, но который не будет докучать мне своей помощью.

Я получил Ваше последнее письмо сразу же, как пришел из отпуска, и заново переживал внутри все то, что было год назад, когда я приехал в этот пограничный отряд. И оно здорово поддержало меня тогда! Хотелось бы, чтобы мои письма тоже поддерживали Вас именно в такие минуты, минуты отчаяния. Хотя в то же время не хочу этого. Потому что Вы для меня учитель, а я всего лишь ученик, и, наверное, это мое письмо будет выглядеть оскорбительно для вас. Прости меня.

Читая Ваше письмо, я вместе с Вами радовался Вашему празднику! Я вместе с Вами переживал эти чудесные дни! Вместе с Вами переживал школьные проблемы. Хотя я даже понятия не имею, что такое дриады и что такое Аменемхет, да и многое другое. Наверное, все-таки армейская деградация приумножила мои незнания. Кстати, заметно ли это, судя по стилю и ошибкам?

Этот год пролетел для меня очень быстро. И я совсем не жалуюсь на армию, которая, как говорят, делает бессмысленными лучшие годы жизни. У меня здесь все очень хорошо, но не хочу хвастаться!

До свидания!

Кирилл».

Алина даже не сразу осознала, в чем странность и скрытая сила этого второго и, как она потом поняла, главного письма.

Целую страницу Кирилл сбивчиво и уже не так гладко, как год назад, пишет о том, что ему очень важна возможность обратиться к ней в трудную минуту, «минуту отчаяния», выговориться, рассказать – и в итоге ничего не рассказывает! Кажется, что он просит у нее дружеской поддержки, но не говорит, в чем. Больше того, завершает письмо тем, что у него все хорошо. И то, что казалось только вступлением к письму, длинным разбегом, оказывается его содержанием, возможно, целью. Хотя разгадка тут, наверное, простая: «Даже когда я ничего не рассказываю, у меня возникает такое чувство, как будто я говорю с кем-то». Он не пишет ей о своих проблемах, мыслях и чувствах потому, что уже рассказал – «не разговаривая». Он не просит её ни о чем, а благодарит за то, что она сделала – сама того не зная. И тут же словно пугается и начинает расставлять фигуры по местам: «Вы для меня учитель, а я всего лишь ученик». Та граница, через которую ему никогда не переступить. Случайные обращения на «ты» – «здравствуй», «прости». Обмолвки. И эта постоянная оглядка на стиль и наличие ошибок. Страх оказаться плохим учеником, страх потери уважения в ее глазах…

Алина, конечно, не помнила теперь, что и почему она писала ему о дриадах и египетских фараонах, но из его ответа понятно, что она, должно быть, много рассказывала Кириллу о своей жизни, о своей работе и об отпуске в Париже, который стал для неё праздником. Она писала о жизни, он – о смятении чувств.

На этот раз Кирилл уже не пишет фамилию внизу письма, отчего становится сразу намного ближе. Может быть, опасно ближе.

И Алине вспоминается, отчетливо, со всей его болью, день, когда она принимала экзамен за девятый класс (тогда ненадолго в качестве эксперимента ввели экзамены после каждого класса).

Кирилл отвечал плохо. Конечно, он всё знал, наверняка готовился и даже «Войну и мир» читал, но говорить не умел, а тут еще Алина видела, как у него дрожат руки, как он пытается не смотреть на неё, но не может… Нужно было уйти, пусть бы отвечал ассистенту. Но Алина не ушла.

Наконец, Кирилл сбился окончательно и замолчал, растерянно глядя на нее. Алина поморщилась, как от зубной боли.

– А какой твой любимый герой в романе Толстого? – спросил, спеша на выручку, ассистент.

– Андрей Болконский.

– Почему?

– Потому что он единственный из всех на меня похож.

– И ты в нем все принимаешь? – не выдержала Алина.

– Да.

– И отрыв от жизни?

– И отрыв от жизни, – сказал он и как – то сразу же успокоился.

– Ладно… – вяло произнесла Алина. – Прочитай что-нибудь наизусть.

– Вообще – то мой любимый поэт – Тютчев, – сказал Кирилл. – Но я хочу прочитать стихотворение Ольги Берггольц.

Алина вздохнула, ожидая стихов про блокаду, в то время как ей хотелось от Кирилла чего-то более интимного. Но…

Взял неласковую, угрюмую,

С бредом каторжным,

С тёмной думою,

С незажившей тоскою вдовьей,

С непрошедшей старой любовью

Не на радость взял за себя,

Не по воле взял, а любя.

Да откуда же он это взял эти стихи, которых Алина никогда не читала? И почему прочитал их на экзамене?

Потом, когда все ушли, она механически связала цветы, по привычке подровняла парты. Спустилась по лестнице, вышла из школы, отошла, оглянулась и посмотрела на окна своего кабинета. Бывшего своего кабинета. Вот и все. И сердце на клочки не разорвалось. Любимый поэт – Тютчев.

Вспоминая об этом сейчас, Алина неожиданно для себя самой ощутила острую боль, которой тогда не было. Или она плохо помнит?

* * *

«Алина Леонидовна, поздравляю Вас с Новым Годом! И желаю, чтобы он принес тебе только хорошее! Останьтесь в новом году такой же увлеченной, радостной и красивой! Пусть он пронесется, как день в Париже, и будет таким же загадочным и неповторимым! Пусть у Вас не будет никаких неприятностей в новом году, точнее, пусть они будут, без них не интересно, но не принесут огорчений! Будь счастлива в новом году».

Открытка с Дедом Морозом и Снегурочкой, дурацкой картинкой, никак не вяжущейся со сбивчивыми строчками поздравления, с его соскальзыванием с «вы» на «ты» и обратно. Наверное, она предложила ему перейти на «ты», но это оказалось для Кирилла слишком сложным.

Больше всего Алину позабавила… нет, не позабавила, а на самом деле поразила фраза про «неприятности», которые должны быть, но не должны приносить ей огорчений. Похоже, что Кирилл еще тогда понял в ней то, что Алина осознала только сейчас. Понял, что в то время она просто не могла жить без драм. Ей нужны были конфликты, желательно, классицистического характера – между чувством и долгом. Нужны были сложные отношения, страдания, вина, раскаяние и прощение. Нужен был какой-то особый мир, совсем не такой, как тот, в котором они ежедневно существовали: мир с дуэлями, Сенатской площадью, метелью, лицейским братством, питьем шампанского из туфельки дамы сердца, свечами, в свете которых преображаются лица, и длинными письмами, запечатанными восковыми печатями; мир с разлуками, встречами, восторженными стихами, целованием рук, вальсом в белоколонном зале, беззаветной дружбой и честной враждой. Тот мир, где, записной карьерист Горчаков, рискуя всем, предлагает паспорт Жанно Пущину. Где, венчаясь, приносят вечные клятвы, и женщины следуют в Сибирь за своими мужьями. Где измена присяге и измена себе сталкиваются в неразрешимом противоречии. Этот мир она старательно возводила вокруг себя и пыталась включить в него своих учеников, сделать их литературными героями.

Да, вот он и ответ на вопрос о том, почему она стала учителем! Она собиралась построить свой мир и населить его своими учениками, забыв, что каждый из них – отдельная вселенная.

И вот сейчас в этих письмах она увидела, как мальчик, которого она придумала и полюбила таким, каким придумала, которого пыталась вылепить для себя, где-то там, в реальной жизни, на погранзаставе, безуспешно пытается сохранить в себе крупицы этого мира.

И еще одно она с удивлением поняла: что она этом мире сейчас – абсолютно чужая.

* * *

И вот, наконец, последнее письмо.

«Здравствуй, Алина!»

Отброшено отчество, и обращается он к ней на «ты». Письмо заканчивается словами: «А так у меня все нормально. Настроение, кстати, сейчас тоже очень даже ничего!» – вероятно, ответ на упрек, что вспоминает о ней только тогда, когда ему тяжело. Пишет не ученик, а друг. И в письме говорится уже не о том, как она ему нужна, чтобы рассказать о том, о чем потом молчит. Оно наконец-то о реальной его жизни, воинской службе, о брате Мише, о красоте почти нетронутой человеком карельской природы… О наивной «романтике» бесплодных погонь («Один раз даже вылетал на вертолете, мы сверху должны были увидеть и остановить нарушителя, представляете, как в боевиках о Вьетнаме!») и сидения ночью в заслоне в полной темноте. О безразличии к тому, что делаешь, поскольку лично он ничего против этих нарушителей не имеет. Не Болконский, но и не Николай Ростов. И видно, как нужна она была ему как учитель и друг, но уже не в этой, реальной, а в уходящей прошлой жизни. И как невозможна для него та любовь, которой она от него желала.

Боже мой, поймала себя Алина: она ведь анализирует его письма. Еще немного – и готова рецензия.

* * *

Конечно, он не захотел увидеться с ней, когда вернулся из армии. Они вообще больше не виделись и ничего не знали друг о друге. И всё же Алина провела тогда еще несколько лет, обреченно пытаясь вспомнить, как выглядел след от гвоздя.

К счастью, воспоминания имеют свойство тускнеть. И вот теперь, спустя четверть века, Алина уже может относиться к этому своему «роману» почти спокойно.

И всё же ей захотелось узнать, как сложилась дальнейшая судьба этого мальчика. Что стало с ним теперь? Но в сети о Кирилле, равно как и о Мефодии, оказалась на редкость скупая информация. Один из них значился в черном списке бизнесменов, поскольку занимал большие суммы денег и не возвращал; второй фигурировал в какой-то денежной тяжбе. Фотографий не было. Видимо, братья, владевшие, как поняла Алина, совместным бизнесом, не желали себя афишировать. В социальных сетях их тоже не было.

Но всемогущий Интернет всё же помог: в Фейсбуке Алина нашла молодого человека, на аватарке которого стояла фотография, буквально заставившая ее ахнуть… Ну да, нет… не может быть, конечно… сын, она могла бы сказать это, даже если бы фамилия их была Иванов или Сидоров. Сын, но которого из братьев? Было указано только имя, без отчества. Надо же, какое поразительное сходство – просто наваждение! Юрий Скабина, совсем недавно закончил технический вуз, спортсмен. Она изменила параметры поиска в Интернете, и нашла-таки отчество. Юрий Кириллович. И на всех фотографиях – то же открытое, слегка отуманенное, романтическое лицо и обаятельная улыбка мальчика, которого она любила тридцать лет назад, как, пожалуй, больше никого и никогда.

И только теперь Алина поняла, как хорошо, что любовь эта была неосуществленной и осталась далеко-далеко в прошлом. Но только почему-то он снова начал ей сниться. Хотя на самом-то деле его уже не было. И ее тоже.

* * *

В библиотеке Алина, кроме всего прочего, устраивала «встречи с читателями». Для этого нужно было, во-первых, найти какого-нибудь писателя, во-вторых, убедить читателей с ним встретиться. Впрочем, обе задачи решались довольно легко. Писатели выстраивались в очередь и сами обеспечивали основную аудиторию своими друзьями и родственниками. К этому прибавлялась парочка бездомных или пенсионеров из соседнего дома. Писатели, конечно, были «не настоящие», не те, про которых она рассказывала детям в школе. Просто с развитием интернета и возможностей напечатать книжку за свой счет или выпустить электронную вообще бесплатно каждый человек, ощутивший зуд в правой руке, стал называть себя писателем. Даже работая в районной библиотеке, Алина перестала ориентироваться в этой большой свалке макулатуры. Хотя иногда попадались люди с интересными книжками. Вот одна дама читала рассказ про человека, нашедшего старые письма своей матери. Вернее, не ее письма, а письма к ней от ее любовника. И как он их читает и понимает многое про прошлое и про свою настоящую жизнь. Жалко, теперь никто писем не пишет. Вот, кстати, что ей теперь делать: уничтожить письма Кирилла или пусть их потом после ее смерти читает ее сын? Хотя сын читать не станет, просто выкинет. Вот разве что внук…

Она тут недавно шла из библиотеки и недалеко от здания соседней школы увидела идущего после уроков мальчонку класса из третьего, в большущих очках, с ранцем за спиной и мешком со сменкой на локте. Шел он, как большинство современных детей, не глядя ни вокруг, ни под ноги, а только на то, что у него в руках. А вот в руках у него она увидела… нет, не телефон, а красивую бумажную книга. Шел он еле-еле, нога за ногу, останавливался иногда и, шевеля губами, читал про себя и улыбался прочитанному. Алина даже глазам не поверила: будто ей это приснилось… Вот, может, внук когда-нибудь прочитает… и даже сам напишет кому-нибудь письмо. Настоящее, на бумаге. С кляксами, зачеркиванием, неравномерным взволнованным нажимом, ощущая чувственное наслаждение от соприкосновения пера с бумагой.

* * *

Позже, лет через десять после истории с Кириллом, Алина работала в частной школе. Школа была немного странная, но Алине нравилось то, что классы в ней маленькие, не больше десяти учеников, часов на литературу выделено много и никто не придирается к программе. Руководили школой две дамы, одна из которых была по профессии музыкальным руководителем детского сада, а другая вела студию художественного слова.

В первый год работы Алина преподавала в двух классах – пятом и шестом. С последним у нее сложились особые отношения, пожалуй, чуть более свободные, чем позволяет профессиональная этика (её любимые грабли). Когда Алина задерживалась в классе после урока, чтобы проверить тетради, вместе с ней частенько оставались два-три шестиклассника. Иногда, чтобы о чем-то спросить, иногда – поработать над проектом для школьной конференции, а то и просто поболтать или побегать. Они резвились вокруг Алины, как котята, а она купалась в этой любви, потому что – и теперь она может в этом признаться – идя работать в школу, конечно же, хотела вознаграждения. Не материального (откуда ему там взяться), и не вознаграждения властью, а – любовью.

Но вскоре поведение одного из шестиклассников стало ее немного тревожить. Толик ходил за ней хвостиком, заглядывал по-щенячьи в глаза, залезал под стол, когда она проверяла тетради, и сидел там, прижавшись к ее ногам и изредка мяукая, что выглядело как-то не по возрасту. При всей своей начитанности, эрудиции и несомненной гуманитарной одаренности, он был, мягко говоря, несколько инфантилен: носил с собой в школу плюшевого медвежонка, приходил в отчаяние из-за четверок и обиженно залезал под парту, где тихо исходил слезами. И сам он был похож на мягкую игрушку.

Вскоре Толик стал задерживаться в классе позже всех, вместе с Алиной выходил из школы и шел до метро, куда она заталкивала его чуть ли не насильно, потому что он был почему-то уверен, что им и дальше по пути, хотя ей нужно было на троллейбус. Толик же, видимо, считал, что она «заметает следы», и не хотел уходить.

− Я хочу ехать с вами до вашего дома.

− Это далеко.

− Я хочу жить в вашей квартире.

– Э…

– Я хочу спать в вашей кроватке.

– …

В конце концов Алина решила, что мальчика нужно показать психологу, но в школе таковой отсутствовал. С мамой Толика разговаривать не имело смысла: это была весьма экспансивная, неуравновешенная особа с глазами навыкате (явная дисфункция щитовидной железы), полностью растворившая в себе ребенка и, с одной стороны, необычайно сильно подавлявшая его своей оценкой, с другой – готовая любого разорвать за него в клочья.

Поэтому Алина решила поговорить с администрацией школы. Одна из руководительниц просто пожала плечами, заметив, что это неординарный ребенок, а вторая с горячим пафосом, который всегда странно сочетался в ней с абсолютно ледяным взглядом немигающих глаз, воскликнула:

− Он вас любит! Не отвергайте его! Пусть у мальчика будет первая любовь!

«Ну всё, все в сад», − подумала Алина и решила махнуть рукой на ситуацию, в надежде, что она как-нибудь рассосется сама собой. Что, в общем-то, и произошло: через год ребенка перевели в другую школу.

Странно, что только спустя много лет она − филолог называется! − поняла, откуда были эти слова про кроватку, в которых не было и тени пошлости… Вспомнилось детство: книга сказок братьев Гримм, прочитанная только однажды, потому что она пугала и отталкивала её; сказка про заколдованного принца, превращенного в лягушку. Эта сказка была не такая жестокая, как другие, собственно, на первый взгляд и не жестокая вовсе, не то что «Золушка» со всем этим членовредительством. Но Алину в детстве ужасно испугала настырность этого самого принца-лягушки, норовившего есть из тарелки принцессы и залезть в ее постель. А ведь ему просто очень хотелось быть расколдованным…

Впрочем, это уже, наверное, совсем другой сюжет. Не из этого рассказа. Писем он ей не писал.

Магазин ненужных вещей

VII

Неожиданно для Влады нашелся покупатель на куколок из серии «Дамы эпохи» от «Де Агостини». У Влады их было штук двадцать. Они стояли на книжных полках, без коробок, так что изрядно пропылились – коллекционеры бы такие не взяли. Но на данное без особой надежды объявление откликнулась женщина, которая купила их для маленькой дочки. Так и должно быть, подумала Влада: с куклами нужно играть, а не держать в коробках. Продала всех оптом задешево, только одну себе оставила – уайльдовскую Сессили. И не только потому, что эта куколка в изящном туалете серого шелка и прелестной шляпке по моде конца девятнадцатого века была, с ее точки зрения, самая хорошенькая…

Когда выходили куклы, Влада заранее смотрела анонсы и выбирала, что ей больше нравится, потому что покупать все было бы безумием. В Сессили она сразу же влюбилась по фотографии и с нетерпением ждала дня ее выхода. Покупал куколок ей, конечно, Никита – по дороге с работы, в одном и том же киоске. Но в тот долгожданный день он пришел домой ни с чем и сказал, что всё уже разобрали. И Влада, пятидесятилетняя баба, расплакалась прямо в прихожей. Тогда Никита, не раздеваясь, пошел назад на улицу – искать по окрестным киоскам. И нашел. И не попрекнул ведь: просто поставил мешок с продуктами на табуретку и вышел, а вернулся – счастливый.

Тогда Влада это восприняла как само собой разумеющееся. А сейчас словно глаза открылись: он же и вправду ее любил.

Она почему-то рассказала об этом женщине, покупавшей кукол, а та почему-то обещала, что обязательно расскажет об этом девочке, которая будет с ними играть… потом, когда та подрастет.

Тем временем незаметно из зимней темноты выплыл день Святого Валентина. В последние годы Никита не признавал этот праздник, но, словно в противовес, дарил Владе ромашки на день Петра и Февронии. Он отчего-то очень хотел на ней жениться. И после того, как Влада трижды отвергла его предложение, потому что они и без того жили вместе и она совершенно не понимала, что такого замечательного таит в себе официальное признание интимных отношений, он сердито сказал, что больше предлагать не станет, подождет, пока она попросит. И всегда презрительно фыркал, когда Влада называла себя его женой или его своим мужем: обзывал «сожительницей», вкладывая в это слово массу эмоций. Наверное, он был очень обижен. Возможно, даже чувствовал, что Владе не просто «не нужен» штамп – а она активно его не хочет. Да, вероятно, это было так. Хоть и формально, но штамп накладывал на нее какие-то обязательства, а Влада их не желала.

Но вот когда они только начали жить вместе, было иначе. В первое четырнадцатое февраля совместной жизни Влада встала ночью и налепила блестящие самоклеющиеся сердечки на все предметы, с которыми Никита должен был столкнуться утром, уходя на работу: на его кожаную куртку, на бачок унитаза, на кружку, на зубную щетку, на холодильник. Бедняге нужно было торопиться на работу, а он, смеясь и ругаясь, отлеплял от куртки наклейки. В свою очередь, он подарил Владе бархатное сердечко с надписью «Я тебя люблю», удивительно пошленького вида, но зато музыкальное: нажмешь на него – и звучит «К Элизе» Бетховена. Когда они потом ссорились и расходились по разным углам, и Влада хотела помириться, она нажимала на сердечко и запускала эту музыку. И Никита приходил и целовал ее. Это сердечко она хранит и будет хранить, хотя музыкальный механизм в нем уже давно испортился.

В этот год – первый без Никиты – Влада пошла в цветочный магазин. Сжав зубы, выбирала там букет вместе с мужчинами и молодыми людьми, по лицам которых бродили мечты и ожидания. Принеся домой, поставила цветы на секретер возле Никитиного портрета, достала из ящичка бархатное сердечко и нажимала и нажимала на него, надеясь на чудо. Но музыки не было.

Возвращение

Она живет одна в старом финском доме девятнадцатого века, вызывающем воспоминания о далеком дачном детстве и ностальгию по тому, чего она никогда не испытывала и о существовании чего лишь смутно догадывалась, рассматривая картины Жуковского и читая Бунина. Дощатые полы и потолки, запах свежих дров, лежащих возле кафельной печки, щелястые музыкальные двери с облезающей краской, старинный секретер, глубокоуважаемый шкаф и еще более уважаемый сундук, диван с жесткой спинкой в густавианском стиле с раскиданными по нему думками и пледами, плетеная корзина для пикника и множество старинных предметов не всегда понятного назначения, бесшумное явление трехцветной кошки, ступающей по домотканым половикам, а главное − нереальная тишина, такая, от которой звенит в ушах, – всё это возвращает её куда-то, где она бывала только во сне или не бывала вовсе.

Дом этот в маленьком тихом городе Ловииса Вероника сняла на неделю через Интернет. Последний год она провела, ухаживая за девяностолетней матерью, страдавшей деменцией и почти лишенной возможности двигаться, и в конце концов поняла, что еще немного – и, несмотря на прилежное потребление прописанных ей антидепрессантов, сама сойдет с ума. Поэтому она решилась поместить мать на пару недель в частный пансионат и поехать отдохнуть. И вот, впервые за долгое время – на самом деле, едва ли не за всю свою жизнь – оказалась одна, в тишине и покое.

* * *

Вероника не раз снимала жилье за границей во время своих поездок с бывшим мужем, но никогда не испытывала ничего подобного. Стоило ей только открыть незапертую дверь этого дома, войти в прихожую и вдохнуть его запах, как у нее возникло странное ощущение, будто бы она не приехала сюда впервые, а вернулась, и не в качестве гостя. Это было какое-то наваждение. Особенно неожиданно было ощутить это déjà vu, вернее – déjà ressenti – в деревенском по сути доме, потому что всю жизнь, за исключением дачного детства, она провела в большом городе. Да и дачное детство было совсем не таким, то есть дача – совсем не такой, без поющих дверей и антикварной мебели.

Хозяином дома был итальянец – личность, видимо, неординарная и слегка эксцентричная, художник, переехавший из Милана в Финляндию и купивший старый, отчаянно нуждавшийся в ремонте дом позапрошлого века, который он стал постепенно приводить в порядок. Маленький гостевой домик рядом с ним был уже отремонтирован и сдавался. Собственно, на него Вероника и рассчитывала. Но накануне приезда Антонио сообщил ей, что она будет жить в главном доме. Сам он в тот же день уезжал по делам в Хельсинки, поэтому они договорились встретиться на автовокзале в двадцатиминутный интервал между их автобусами, чтобы Вероника могла забрать ключи от дома. «Хотя я его никогда не запираю», − написал Антонио.

Автобус из Петербурга, на котором ехала Вероника, прибыл в Ловиису чуть раньше расписания. Автовокзал представлял собой небольшое одноэтажное здание, в котором располагались кафе и сувенирный магазин, и две скамеечки под окнами. На одной из них сидело три человека, ожидающих автобус. Кандидатов на роль Антонио, фотография которого, впрочем, не слишком отчетливая, была на сайте, среди них не оказалось. Вероника поставила сумку на свободную скамейку и достала было телефон, но тут из стеклянных дверей магазина вышел невысокий, худощавый, но очень ловко скроенный брюнет в больших очках, несколько тяжеловатых для его узкого с мелкими чертами лица. Над мягким ртом забавно топорщились тонкие усики, волосы слегка волнились. В руках он держал предназначенный для Вероники туристический проспект.

Заметив, что Антонио сильно ниже ее ростом, Вероника не стала подниматься на крыльцо, а остановилась на первой ступеньке. Антонио передал ей проспект, показал на карте, как пройти к его дому, сообщил, что вернется через пять дней и свозит её куда-нибудь на машине и в результате чуть не забыл отдать ключи. Впрочем, он тут же снова добавил, что дом не заперт.

И это было действительно так. Конечно, из женского любопытства Вероника зашла и в гостевой домик, уже отремонтированный, если не считать дырки в полу прихожей, через которую нужно было осторожно перешагивать. Он был менее просторным и менее колоритным, чем хозяйский, хотя и в нем внимание Вероники привлекли старая черная металлическая печка на ножках и потертые фибровые чемоданы, превращенные в шкафчики и журнальные столики. Кровать в спальне была не застелена, на ней валялась мужская рубашка в узкую полоску и безмятежно спала трёхцветная кошка, которую Веронике между делом поручили кормить. В гостиной, по всей вероятности, служившей Антонио мастерской, вообще царил полный хаос: повсюду лежали папки для рисунков, стояли прислоненные лицевой стороной к стене холсты, на журнальных столиках и черной винтажной этажерке помещались банки с кистями и коробки с красками. В углу стоял мольберт, завешенный старой простыней.

Но среди этого хаоса взгляд Вероники моментально зацепился за две больших картины маслом, обрамленные в багет и висевшие на стене напротив окна. Картины были написаны в современной манере, размашисто и небрежно, с незаполненными белыми фрагментами фона, но одновременно включали в себя подробно, реалистически выписанные главные фигуры, из-за своей объемности и инородности выпадавшие из плоскости полотна.

На одной из них среди странного хаотичного скопления очень больших сиреневых и белых гиацинтов или, может быть, колокольчиков – Вероника не поняла точно, потому что они казались не столько цветами, сколько тенями цветов, перекрывающими друг друга – был изображен сидящий обнаженный мужчина лет сорока, с удивительно красивым, одухотворенным лицом и очень печальными глазами. Его фигура классических античных пропорций, при всей безупречности форм, была какой-то раздробленной… словно бы каждая часть тела, почти идеальная сама по себе, существовала отдельно. Присмотревшись, Вероника поняла, что они написаны с разных точек зрения, в разных ракурсах. Это не была нарочитая вывихнутость, нет, прием не выпирал, художник сдвигался лишь на несколько сантиметров, но в результате создавалось впечатление разрыва… Нет, Вероника не смогла бы сформулировать это впечатление, но у нее по коже поползли мурашки. Скользя взглядом по фигуре, она заметила, что мужчина сексуально возбужден, что совсем не вязалось ни с печалью глаз, ни с раздробленностью фигуры, хотя, возможно, усиливало ощущение этой самой раздробленности. В одной руке он сжимал что-то похожее на венок из листьев. Лавровый венок? Листья казались сухими и ломкими.

Вторая картина представляла собой белый холст, заполненный лишь на четверть. В левом нижнем углу среди абстрактных цветных линий вырастали, разрывая холст, сочные, реалистически скрупулезно выписанные цветы – гиацинты и анемоны – и среди них – черная бабочка с бархатистыми крыльями. Их бархатистость была передана с таким искусством, что они казались реальными, и Вероника едва удержалась от того, чтобы их погладить. А в верхнем правом углу полотна на фоне неба была изображена другая бабочка – легкая, почти прозрачная, будто бы и не бабочка, а только намек.

Картины были тревожными и дисгармоничными, несмотря на их яркую, даже изящную красоту, заслонившую собой художественный беспорядок мастерской, и что-то ей напоминали. Смутное узнавание шевельнулось – и тут же исчезло. С ней это теперь происходило часто: какая-то неоформленная мысль или неясный образ щекочут мозг, мучительно хочется их поймать, но…

На кухне, чистой, отреставрированной в стиле пятидесятых, когда и был построен этот гостевой домик, тоже царствовал беспорядок: на столе валялись бумаги, фломастеры, карандаши, какие-то рисунки и непонятные технические приспособления, на спинке стула висели стильный голубой пиджак и полосатый галстук. Вероника попыталась вспомнить, во что был одет Антонио на автовокзале, но не смогла.

* * *

В первый же день своего отпуска, гуляя по центру Ловиисы, Вероника купила на рыночной площади букет душистого горошка и всю дорогу до дома улыбалась, вдыхая его сладкий, ни с чем не сравнимый запах: запах детства, бабушкиных именин… Почему-то в Петербурге ей давно не удавалось купить эти цветы. Старушки у метро говорили, что их очень сложно выращивать.

Бабушку звали Ольгой. Семейное предание рассказывает, что в день ее именин, двадцать четвертого июля, дедушка Женя всегда шел на рынок и покупал ей букетик душистого горошка. А бабушка подавала к столу черничный пирог со сметаной и вишневое варенье без косточек. Когда родилась Вероника, дедушки уже не было в живых, но душистый горошек и черничный пирог неизменно сопутствовали бабушкиным именинам.

Придя в дом, Вероника убрала со стола в гостиной не очень симпатичный ей декадентский букет засушенных роз и поставила вместо него принесенные цветы. Их запах напомнил ей о других цветах из ее детства, давно не виденных и наполовину позабытых. Иван-да-марья с колокольчиками розово-фиолетового и сине-лилового цветов… (Она прочла в Интернете и посмотрела фотографии: цветки желтые и синие. Но память упорно показывает ей розово-лиловые, и с этим ничего не поделаешь. Она помнит их растущими по бокам деревянной лестницы на крутом берегу реки − по этой лестнице они шли купаться). Кремово-желтый львиный зев на краю канавы. Бело-розовые, как зефир, но колкие кошачьи лапки. Фиолетово-красные полевые гвоздички, которые она называла «часиками», потому что лепестки их вращались, как стрелки часов. Золотые чашечки купальниц на влажном лугу. Серебристые кукушкины слёзки, они же трясунки. Синие плети мышиного горошка. Малиновый клевер, основания лепестков которого, если их пососать, отдают сладкий сок. А еще чертополох с мягкими фиолетовыми цветками, которые Вероника назвала «бритвенные кисточки» – за их сходство с помазком, и высокие лопухи, усыпанные колючими репьями, вечно цеплявшимися к одежде.

Почему-то воспоминания об этих растениях на какое-то время заполнили ее сознание почти целиком: их названия постоянно вертелись в голове и вызывали странное томление. Она снова и снова пробовала их на вкус: иван-да-марья, львиный зев, кошачья лапка, купальница, мышиный горошек, кукушкины слёзки… А вот лютики Вероника никогда не любила. Что-то в них есть мелкое, тревожное и горькое. И даже само слово немного горчит и смущает.

* * *

Вероника заполняет горячей водой чугунную ванну на птичьих лапах, высыпает туда оставшуюся от предыдущих постояльцев ароматную соль и с наслаждением опускается в нее. Прямо над ванной – прикрытое кружевной занавеской окошко, через которое видно небо и сосны на холме. Веронике всегда нравились ванные комнаты с окнами, тогда их действительно можно было назвать комнатами.

Тело Вероники расслабляется, млеет, и неожиданно в ней просыпается странное, почти забытое эротическое беспокойство, легкий, но настойчивый зуд в интимных местах: ее подавленное антидепрессантами либидо напоминает о себе − неожиданно и беспредметно.

Вероника спускает воду, ополаскивается под душем, заворачивается в белое пушистое полотенце и идет в спальню, где долго сидит на кровати, рассматривая свое отражение в тусклом зеркале трюмо.

Старые зеркала умеют льстить. Она видит высокую женщину, не сказать, чтобы стройную, но и не рубенсовских масштабов. Патина скрывает морщинки на лице и дряблость шеи, мягко очерчивает линию полных бёдер, плеч и красивую, аккуратную грудь. Пожалуй, выглядит она не на свои шестьдесят два, а лет на десять моложе. И с чего это вдруг она поставила крест на своей сексуальной жизни? Причем еще раньше, чем стала принимать антидепрессанты.

Вероника с наслаждением вытянулась на широкой, пахнущей лавандой кровати, и той же ночью увидела эротический сон. Ей снилось, что она просыпается от того, что в комнату входит какой-то человек, но не через дверь, а через зеркало трюмо, однако это ее не удивляет и не пугает. Она словно бы ждет его, ждёт давно и нетерпеливо, но делает вид, что даже не замечает, и лежит молча, затаив дыхание. Он наклоняется, откидывает одеяло – а она всегда спит обнаженной – и проводит рукой осторожно и медленно от ямочки между ее ключицами, через впадину между грудями до самой нижней, сокровенной ложбинки. Неуправляемая волна желания захлестывает Веронику, заставляет выгнуться всем телом и стонать уже только от одного предвкушения. От этого стона она просыпается.

Наутро Веронике захотелось сделать что-то для того, чтобы дом почувствовал ее любовь. Она перебрала на кухне бутылки с моющими средствами и нашла очиститель для стекол. Порывшись в комоде, достала какую-то тряпку и принялась мыть окна. Аккуратно и осторожно тёрла – почти гладила − местами треснувшие стекла, чувствуя, как исчезают внутри тревога и грусть последних месяцев… да что там месяцев – лет! Потом полила полузасохшие цветы в горшках, вымыла стакан для зубных щеток и фарфоровую мыльницу в ванной, поменяла губки на кухне. Дому явно не хватало женской руки… Но похоже, что хозяин не интересуется женщинами.

* * *

На третий день своего пребывания в Ловиисе, Вероника отправилась на прогулку вдоль моря. Собственно, если не знать, нипочем не догадаешься, что это залив, а не озеро, поскольку изрезанные берега и островки повсюду перекрывают линию горизонта. Но Вероника знала, и поэтому могла представить себе, как скользят где-то там большие корабли, на которых она никогда не плавала: между Финляндией и Эстонией, между Аландами и Сааремаа, мимо Готланда и Борнхольма, через Каттегат и Скаггерак (из глубин памяти выкатывались стеклянными шариками звучные названия) – из Балтийского в Северное море.

Вероника прогулялась по пляжу с трогательными голубыми домиками для переодевания и постояла на понтонном пирсе, вдыхая морской ветер. В прибрежных камышах плавали утки, а чуть подальше – канадские белощекие казарки с длинными черными шеями.

Потом она отправилась дальше – мимо пристани и старых складов, выкрашенных красной фалунской краской, мимо маленького розария с кустами красного и бледно-розового шиповника, над которыми плыл головокружительный запах и в увядающие цветки которых впивались жадные пчёлы. Вероника неожиданно вспомнила, как в детстве, классе в пятом читала «Песнь о Роланде», где о бороде императора Карла говорилась, кажется, что она белее, чем цвет шиповника в апреле. Строки эти когда-то долго ее мучили, наверное, потому, что она впервые почувствовала неоднородность мира: во-первых, шиповник она в своей жизни видела только красный, во-вторых, цвел он в июне. Потом она не раз пыталась найти эти строчки в Интернете в разных переводах – и не смогла. Может, память ее обманула, как с иваном-да-марьей?

За пристанью дорога становилась все более похожей на лесную, и по обочинам в изобилии росли цветы, о которых Вероника так упорно думала накануне: мышиный горошек, клевер (она неожиданно вспомнила детское название – «кашка»), ромашки… И еще множество других, названия которых она припоминала с трудом или не могла припомнить вовсе: кипрей, конский щавель, вьюнок, усыпанный белыми цветками-«граммофончиками», cурепка. и еще вот эти с белыми, резко пахнущими зонтиками соцветий, и вот эти, бледно-сиреневые, она их помнит, и желтые кружочки, кажется, это лечебная ромашка. А рядом травы: мятлик («Петушок или курочка?»), тимофеевка, подорожник… Интересно, как называюся вон те метелки мелких белых цветов? Она вдруг вспомнила, как делала куклам обед: из ромашек получалась яичница-глазунья, а из этих цветочков, названия она, может быть, никогда и не знала, – манная каша.

А вот колокольчики. Одни потемнее, помельче и более звездчатые, другие – побольше, посветлее и более закрытые. Вероника вспомнила, как однажды они с родителями пошли на другой берег реки и там, в зарослях кустов, собирали огромные, по пояс (её или родителей?), колокольчики с толстыми стеблями и крупными сиреневыми и белыми цветами. Что это было? Скорее всего, садовые цветы, «убежавшие» из чьего-то сада, как расползается по канавам люпин. Хотя рядом, вроде бы, не было жилья, и кусты были такие густые… а может, они ей только казались такими, потому что она была маленькая? Всё это для нее теперь загадка, но ей совершенно не хочется ее разгадывать. Пусть большое останется большим, кусты – лесом, иван-да-марья цветет розово-лиловыми цветами, а тайна сохранит свою терпкость. (Только вот колокольчики… не их ли изобразил на своей картине Антонио? Или там всё-таки гиацинты, которые просто кажутся большими?)

Странно, Вероника давным-давно не вспоминала свое детство, никогда о нем не жалела, не ностальгировала. Больше того – в юности просто не любила о нем думать, хотя жаловаться ей было совершенно не на что: ее не обижали, не унижали, ни в чем особенно не ограничивали. Но, ребенком, ее часто преследовали беспричинные страхи, а еще ей случалось совершать глупые, а порой и гадкие поступки – и обо всем этом очень не хотелось вспоминать. Сейчас же накрывшая её волна воспоминаний не несла в себе ни страхов, ни горечи, ни стыда – ничего, что могло бы уколоть или ранить. Это, собственно были не воспоминания как таковые, а просто поток красок, образов, запахов, пропитанный ощущением счастья. И надо же, чтобы все это нахлынуло на нее теперь здесь, в Финляндии, хотя все эти цветы и травы можно легко встретить под Петербургом. Но память – это не место.

* * *

Недалеко от дома Антонио начинался парк, вернее сказать, кусочек изобиловавшего валунами смешанного леса с дорожками, тропками и скамейками. В день, когда Вероника решила туда сходить, дождя не обещали, но, естественно, он-таки непредсказуемо случился. К счастью, это произошло как раз тогда, когда она подходила к небольшой смотровой башенке, называемой Кукушкиным гнездом. Вероника быстренько забежала в беседку нижнего яруса, успев заметить, что на самом верху сидит очень полная женщина с маленькой собачкой на руках. Дождь всё усиливался, и вскоре Вероника услышала тяжелые шаги по металлическим ступеням винтовой лестницы. Женщина спускалась, потому что над верхним ярусом вообще не было крыши, а на среднем был защищен только самый центр площадки. Дойдя донизу, женщина села недалеко от Вероники, не поздоровавшись и даже не повернув головы в ее сторону, что показалось ей странным. Приглядевшись, Вероника поняла, что женщина слепа: в руках она держала белую трость, а глаза, хоть и не прикрытые черными очками, выглядели безжизненно. Она нежно прижимала к себе беленькую собачку, объясняя ей, что нужно подождать, пока кончится дождь, но взгляд ее был направлен куда-то мимо.

Так они просидели минут десять, потом дождь прекратился, женщина опустила собачку на землю и вышла на дорогу, а Вероника поднялась наверх, откуда можно было увидеть залив и ряд островов. Снова вышло солнце, и с окружающих башенку сосен и рябин при каждом движении воздуха сыпались вниз большие мокрые капли, в которых вверх ногами отражался освеженный мир. Интересно, подумала Вероника, зачем слепой женщине понадобилось подниматься наверх? Она была очень полная, и Вероника видела, как ей сложно было спускаться по узкой винтовой лестнице с тростью да еще и с собачкой на руках. Зачем карабкаться на смотровую площадку, если можно посидеть внизу, все равно ведь она ничего не видит?

Вероника глубоко вдохнула влажный грибной запах, заполонивший лес.

Запахи, возможно, были самой сильной частью накрывших ее воспоминаний. Накануне, идя по лесной дорожке, она почувствовала, что лес пахнет щавелем. Сад возле дома – свежим огурцом и смородиновым листом. А дом… Когда Вероника в первый раз вошла в него, то сразу же ощутила запах старой дачи, бывало, встречавший ее в детстве, когда они приезжали туда после зимнего перерыва – запах нафталина, холодного несвежего воздуха, пыли и одиночества, неизбежный спутник первых часов отчуждения. Но потом дом стал привыкать к ней, и в нем открылись совсем другие ароматы: нотки кофе и сухих специй на кухне, чистого белья и лавандового саше в спальне, смолистых дров и деревянных стен в гостиной. Может быть, для той женщины разные ярусы башни имели разный запах? А может, когда-то она не была слепой и поднималась туда, чтобы полюбоваться пейзажем, а теперь, сидя на том же месте, снова видит его там, внутри себя? Или ей просто нужно было оторваться от земли?

* * *

Трёхцветная кошка с острыми, чуть загнутыми назад ушками обитала в гостевом домике или на террасе, гуляла по окрестностям, а в дом приходила только для того, чтобы поесть, два раза в день. Если корм успевал обветриться, она призывала Веронику к себе возмущенным «мяу» и требовала свежий. В остальном же держалась отстраненно и настороженно. В дом кошка проникала через специальную маленькую дверцу, которая легонько хлопала, предупреждая о ее появлении; бесшумно и неспешно ступала по домотканым дорожкам на давно не крашеном полу кухни к своим мискам, стоявшим около древней чугунной плиты, аккуратно ела, и так же тихо удалялась, по-хозяйски подняв хвост трубой.

Но на третий день она, видимо, поняла, кто ее кормит, и зашла в гостиную. Потерлась о Вероникины ноги, милостиво муркнула, минут пять посидела на диване, потребовала погладить и с достоинством удалилась по своим делам.

А в доме… в доме стали происходить странные вещи. То криво лежавшая на столе салфетка оказывалась аккуратно разглаженной, то чашка из-под кофе, которую Вероника, поленившись вымыть сразу, поставила в раковину, – чистой, то крышка унитаза опущенной. «Вероятно, я становлюсь рассеянной», − подумала Вероника.

* * *

Антонио приехал на пятый день и тут же занялся ремонтом пола в прихожей гостевого домика. Увидев, что Веронике нравится его дом, он провел по нему маленькую экскурсию. Рассказал про то, в каком виде он его купил, что сделал и что еще собирается сделать. В пятидесятые годы дом был сильно изменен новыми хозяевами: веранда превратилась в дополнительную комнату, даже две, потому что была сделана еще одна перегородка, которую Антонио уже убрал. Второе окно в гостиной почему-то исчезло, он собирается его восстановить, тогда в комнате станет светлее. Дверь между верандой и гостиной и окошко с кухни на веранду тоже были забиты, но их он уже открыл. Антонио поделился с Вероникой своими планами: вернуть веранду, сделать вход с улицы, увеличить спальню… При этом лицо его освещалась даже не энтузиазмом, нет… скорее, нежностью. Рассказал о каждом старинном предмете мебели – его возрасте, истории, где и как он его приобрел. «Возможно, это не так уж и ужасно – любить вещи, – подумала Вероника, чье пионерское детство прошло в коллективном презрении к материальному, «мещанскому» миру. – Они ведь тоже могут быть живыми…»

На старом сундуке в углу гостиной Антонио собрал предметы, найденные им во время реставрации дома – какие-то металлические скобы, монетку царских времен, пару мощных ржавых гвоздей, коробочку от леденцов и картонку от папирос. И Вероника неожиданно подумала, что можно влюбиться в дом, как в человека. Или в человека из-за его дома. (Но, предупреждаю сразу, этот рассказ не будет рассказом о любви).

В гостевой домик Антонио ее тоже провел. Вероника отметила, что хозяин успел, насколько это было возможно, навести там порядок. Она снова остановилась возле картин: пройти мимо них было просто невозможно.

– Это ваши картины?

– Да, – ответил Антонио.

Вероника хотела что-то спросить или сказать, но почему то поняла, что не стоит, и только судорожно стянула на груди кофту от внезапного холода. Но Антонио сам продолжил:

– Вот эта называется «Аполлон». А вторая – «Психея».

Вероника кивнула. Она догадалась об этом за секунду до того, как он сказал. Более того, она поняла, о чем они ей напомнили тогда, когда она увидела их впервые. Незадолго до отъезда в Финляндию она прочла один рассказ. Он назывался «Полёт Психеи». Вернее, она прочла сборник рассказов. Когда мама наконец засыпала, для Вероники наступали любимые часы покоя, и она допоздна читала книги на ЛитРес. По совету подруги Алины, работавшей в библиотеке, она завела электронный библиотечный билет и могла читать бесплатно. Сориентироваться там оказалось сложно: она увидела, что на ЛитРесе выложены тысячи книг – от классики до никому не известных авторов самиздата. Сначала Вероника перечитала кое-что из старого полузабытого, потом стала перебирать книги наугад. И вот, открыв вкладку новинок, попала на сборник рассказов некоей Владиславы… фамилия уже вылетела у Вероники из головы. В общем, Вероника рассчитывала на легкое чтение, дамские рассказы о любви: на серьезное у нее уже сил не хватало. Оказалось не совсем так, вернее, даже совсем не так, потому что о любви там почти ничего не было. Точнее, было, но иначе, чем ей представлялось. Но книга ей понравилась. Во всяком случае, она говорила Веронике о том, что она не одинока в этом мире. Но больше всего её там почему-то зацепил рассказ, казалось бы не имеющий никакого отношения к ее жизни и переживаниям. Рассказ о мальчике, который хотел стать балериной и станцевать Психею.

* * *

На следующий день Антонио собирался в Стрёмфорс, в музей чугунолитейного завода, потому что на его территории находился большой магазин старых строительных материалов, где можно было купить двери, оконные рамы, печные заслонки, светильники, кафель и другие тому подобные вещи разных эпох, начиная аж с девятнадцатого века. Антонио пригласил Веронику составить ему компанию: пока он будет искать необходимые ему вещи в магазине, она сможет осмотреть музей и погулять вокруг.

По дороге в машине они разговорились. И в легкой беседе о том о сем и ни о чем особенном как-то неожиданно стало понятно, что их вкусы совпадают почти полностью, ну, кроме сушеных цветов. Антонио стал казаться Веронике давним другом, так же как и его дом, частью которого она его воспринимала. Она уже совсем не удивлялась тому, что он оставил Милан и уехал жить в маленький финский городок, почти что в деревню. И не спросила, почему он это сделал.

Магазин, в который ехал Антонио, оказался огромным тёмным ангаром, заставленным стеллажами. Немного побродив среди старых вещей, Вероника отправилась гулять по музейной территории. Спустя примерно час, осмотрев все интересное, она решила поискать Антонио и обнаружила его все в том же ангаре. Он был радостно возбужден.

– Я купил четыре окна для веранды всего за пятьсот евро!

Они сели в машину и поехали назад в город. Спросив, что Вероника видела в Ловиисе, и узнав, что она не была в самом знаменитом кафе в старом городе и даже не знала о его существовании, он сразу же решил завезти ее туда.

– Ты не можешь уехать, не побывав там! Люди специально приезжают туда из Хельсинки, чтобы выпить чашку кофе!

Из-за пожара, случившегося в середине позапрошлого века, в Ловиисе мало что сохранилось от старого города – всего пара улочек деревянных домов с высокими заборами, аккуратно выкрашенных желтой и красной краской. Вероника бродила там накануне, но кафе не заметила, и немудрено: за скромной дверью с неприметной вывеской находилась небольшая комната на пару столиков. Пройдя ее, они с Антонио оказались во внутреннем дворе, огороженном высоким деревянным забором. Здесь, неприметно для беглого туристического взгляда снаружи, и располагалось самое главное: столики, почти все занятые; необычные декоративные скульптуры; кусты, цветы, черешневое деревце и даже виноградная лоза. Возле дверей, пофыркивая и не обращая внимания на фотографирующих его посетителей, пил молоко из фарфоровой тарелки симпатичный ёжик.

Антонио с Вероникой удалось найти столик под деревом. Всем обслуживанием занималась одна пожилая женщина в черном платье и белом фартуке – сама хозяйка, улыбчивая, стройная, с аккуратно забранными в пучок седыми волосами. Она прекрасно знала Антонио как завсегдатая, а потому и Вероника сразу же почувствовала себя в гостях у друзей. Чтобы помочь хозяйке, они убрали со своего стола оставленную предыдущими клиентами посуду, а потом долго, но без всякого нетерпения ждали свой заказ – вкусно пахнущий кофе и божественный пирог с ревенем и взбитыми сливками, – упиваясь неспешностью летнего вечера и разговаривая.

– Знаешь, – сказала Вероника Антонио, – я всю жизнь мечтала о доме. У нас большая квартира в центре Петербурга, жаловаться не на что. Но я бы лучше вместо этого купила маленький домик…

– Может быть, когда-нибудь это сбудется… Если ты действительно этого хочешь.

Вероника печально улыбнулась. Множество «нет» репьями вцепились ей в мозг. И дело было не только в маме, но и в ней самой, в ее шершавых страхах. Разве в шестьдесят два года можно изменить жизнь?

* * *

О возвращении в Петербург Вероника думала с неохотой, почти с ужасом, но маленький ее отпуск закончился, и от этого было никуда не деться. Однако почему-то глубоко внутри она чувствовала, что что-то в ее жизни изменится. Не может не измениться.

Она отдала Антонио ненужные ключи, он отвез ее на автовокзал, и они крепко по-дружески обнялись. А с домом Вероника попрощалась еще утром, пройдя по всем комнатам и погладив рукой стены и мебель.

Питерская квартира встретила её спертым воздухом, пахнущим тоской. Вероника прошла на кухню и включила холодильник «Минск», оставленный на время ее отсутствия проветриваться с открытой дверцей, но все равно сохранивший в себе неистребимый запах когда-то погибшей еды. Потом медленно обошла всю квартиру и открыла везде форточки. В маминой комнате стояло особо густое амбре – смесь пота, дезинфекции, лекарств и шанели номер пять. Вероника окинула её взглядом, желая убедиться в том, что та готова снова принять маму. Комната стояла необычно чисто прибранная и сурово отчужденная. Кровать застелена свежим бельем и аккуратно покрыта плюшевым покрывалом, на кресле – новый чехол, на столике – гладко расправленная скатерка, из-под кровати поблескивает желтым боком эмалированная кастрюля, служащая ночной вазой. Над кроватью, в облезлой раме – картина маслом, написанная маминой тёткой еще до войны. Маме нравилась эта, в общем-то, довольно дилетантская картина, потому что на ней был изображен кусочек ее дачного детства: круглый столик на резной ноге с букетом полевых цветов в стеклянной банке, распахнутое настежь окно с белой занавесочкой на бечевке, привязанной к досконально выписанным гвоздикам по бокам, а за ним – три знакомых ей березы, кусок забора и дорожка, бегущая в лес. Леса видно не было, но мама знала, что он там, за краем рамы. Вероника взяла влажную салфетку и протерла картину. Ей почему-то показалось, что комната выглядит осиротевшей, брошенной навсегда.

* * *

Назавтра Вероника поехала в пансионат повидать маму, которую должна была забрать домой через два дня. Она приехала утром, после завтрака. Сиделка встретила ее в вестибюле и, как-то странно глядя в сторону, сказала, что накануне вечером они вызывали скорую, что у мамы был гипертонический криз, и что она совсем не ест и не может сесть на стульчак, хотя еще накануне все было нормально.

Вероника вошла в палату. Мама спала, лежа на спине, и шумно, хрипло дышала. Вероника позвала ее, потом потрепала по плечу. Мама открыла глаза, сфокусировала их на Веронике, но ничего не сказала.

– Мама, я приехала. Ты меня узнаешь?

Мама по-прежнему молчала, но глаза ее – сомнений не было – осветила улыбка. Именно глаза, но не губы, потому что рот как-то неестественно кривился на сторону. Потом она попыталась что-то сказать, зашевелила губами, но не смогла выговорить ни одного членораздельного звука. Но Вероника неожиданно почувствовала, что мама, которую она из-за ее деменции уже почти перестала воспринимать как свою мать; мама, которую она давно потеряла под оболочкой жалкой сморщенной неопрятной старухи, вернулась. Что это ее глаза. И еще… в пансионе ее по просьбе Вероники подстригли, и вот теперь, стриженная, с прямой челкой на лбу, она стала похожа на старое фото из альбома – то, где ей четыре или три года. Пухлая девочка с улыбающимися глазами, в ситцевом платье, с большим бантом и пушистыми волосами.

В нечленораздельном ее мычании Веронике послышалось слово «мама». В последние месяцы она часто путала свое детство с детством Вероники, а её саму – со своей матерью. Но сейчас в этом слове прозвучало что-то особенное.

– Мне кажется, это инсульт, – сказала Вероника. – Нужно вызывать скорую.

* * *

И еще один раз, последний, Вероника увидела эти улыбающиеся глаза девочки, когда ее впустили в реанимационную палату. Она гладила маму по голове, а та, напрягаясь изо всех сил, что-то говорила и говорила, а что именно – Вероника не могла разобрать. То ли прощала ее за невысказанные желания, то ли отпускала, то ли бежала уже по знакомой дорожке, ведущей от дома к лесу, – дорожке, нарисованной на тёткиной картине, и пышный бант смешно подпрыгивал на макушке.

А цветы, которые Вероника называла иван-да-марья… Она случайно увидела их фотографию в Интернете. На самом деле это была медуница. Красивое, сладкое, пахучее название. Медуница по обочинам тропинки.

* * *

Когда Вероника была маленькой, у них в доме был магнитофон «Днепр». Родители часто ставили на него большие бобины, обмотанные шоколадного цвета лентами, и слушали слегка шуршащие потертостями записи одного и того же певца. Его звали необычно и странно – Булат Окуджава. Почему-то он не пел ни по радио, ни в телевизоре – только в магнитофоне. Слова его песен были порой совсем непонятны Веронике, голос – хрипловатый и совсем не певческий, гитара звучала глухо и без переборов, но родители и их друзья любили его слушать и, что страннее всего, Вероника тоже. Ей нравилась песня про заплутавшего в ночи всадника, который должен ехать на ясный огонь, и она отчетливо представляла себе и синюю гору, и красную реку, и фонарщика – такого, как в книжке «Маленький принц», только заснувшего от усталости. Нравилась и песня о двери, которую нужно было оставить незапертой, манившая и искушавшая добротой, доверием и открытостью. Слушая Окуджаву, маленькая Вероника хотела куда-то ехать, скакать на ясный огонь, оставив незапертой дверь своего дома, но чтобы потом можно было туда вернуться… А самая любимая её песня была – про огонь, который «неистов и упрям», про жизнь, которая одна на всех… Да, она мало что понимала, но чувствовала, что это про настоящую жизнь, которую еще нужно будет отыскать.

Только одну песню маленькая Вероника не могла слушать и всегда убегала от нее на кухню или запиралась в туалете – песню о голубом шарике. Потому что там все плакали – и девочка, и девушка, и женщина, и старуха… и всех было жалко, а шарик все летел и летел.

Магазин ненужных вещей

VIII

Постепенно Влада вошла во вкус, и у нее образовались даже постоянные клиенты, для которых она создала свою страничку в Фейсбуке. Кто-то интересовался камнями, которых в доме от отца-геофизика осталось немеряно, кто-то – посудой советского периода, в свое время припасенной запасливой и хлебосольной мамой, кому-то для коллекции могли пригодиться шкатулки и маленькие вазочки, долгие годы собиравшие пыль на книжных полках. Постепенно разбирая шкафы и антресоли, Влада выставляла вещи на продажу и на удивление много заработала, продавая за копейки всякую ерунду.

Иногда с кем-то из покупателей у нее возникала переписка в социальной сети, что-то вроде личных отношений, хотя и совсем мимолетных. К примеру, Алёна, забравшая у нее серебряные ложки, написала о том, почему она покупает красивые вещи с историей: за время жизни с мужем-военным «на чемоданах» она не успела обрасти вещами, и ей без них неуютно.

Флейту купил больничный охранник. Сказал, что собирается учиться играть, давно хотел. Упражняться будет на работе, в моменты затишья, когда никого нет. А дома жена не выдержит. Чем не сюжет для очередного рассказа?

Никитину коллекцию джазовых дисков и проигрыватель приобрел оптом довольно молодой мужчина, звукооператор, и потом писал Владе о том, какой у ее мужа был замечательный вкус, как он счастлив, что купил эти диски и теперь пользуется плодами Никитиных желаний и трудов и потому волей-неволей ощущает с ним творческую близость, чувствует «связь их мировоззрений, характеров и духовных ценностей». А потом даже попросил разрешения поставить в церкви свечку за Никиту… И при этом, кстати, ни словом не упрекнул Владу за то, что она эти вещи продала.

А одна покупательница, с которой Влада встречалась в первый раз, подарила ей букет фрезий. Владе давно не дарили цветов, тем более чужие люди, тем более без повода. Фрезии напомнили о чем-то очень молодом и далеком, о годах студенчества, когда она впервые узнала эти цветы и полюбила их запах. (Ей всегда казалось, что они пахнут абрикосами – такой сладкий, фруктовый аромат.) И вспомнилось, как весной, учась на втором курсе, она пошла погулять во время перерыва между лекциями, купила возле метро несколько букетов фиалок и, вернувшись на факультет, подарила своим однокурсницам. Причем не тем, у кого с ней были относительно близкие отношения, а тем, с кем она всегда хотела дружить, но они мягко уклонялись от ее попыток сближения. Влада теперь уже не помнит их реакции. Наверное, они удивились этому, как удивлялись – впрочем, беззлобно – другим её странностям. А вот себя, свои чувства она до сих пор помнит: её переполняло какое-то весеннее счастье, желание дарить и любить. И сейчас Владе показалось, что через столько лет к ней бумерангом вернулись те давние цветы.

Она ходила по улицам и всем существом чувствовала, что наступила весна. И ей становилось так грустно, так безумно грустно от того, что Никита этого не видит! Из глаз прямо на улице начинали течь слезы. Не от жалости к себе, как тогда, когда в сугроб завалилась, нет. Просто она наконец осознала, что его нет. Не в её жизни – с этим она как-то легко смирилась, и с одиночеством, и со всем – а вообще нет. Она может жить и радоваться. А он – нет, и ничем невозможно этому помочь, ничего нельзя сделать. При этом она еще сильнее ощущала, что она – есть. Еще сильнее – словно бы за двоих – радовалась весне, еще острее чувствовала жизнь.

Иногда только её охватывало беспричинное беспокойство. Но это, наверное, из-за погоды. Такая погода-качели – то туда, то сюда. Можно утром выйти из дома – тепло, солнце, настоящая весна, – а днем промерзнуть на пронизывающем ветру со снегом… даже скорее градом, когда злые льдинки бьют в лицо. А поздно вечером, уже сидя дома, через окно смотреть на ливень, на лужи и слушать истерику водостоков. Так и настроение весной – то радость, то слёзы.

Несколько дней она ходила и пела про себя мелодию Adаgio Альбинони. Раньше она всегда воспринимала её как скорбную, траурную: возможно, потому, что её так используют. Но этой весной Владе стало казаться, что это неправда, что в этой музыке нет скорби как таковой, нет ни безысходности, ни отчаяния. Напротив – мелодия звучала в ней жизнеутверждающе: это была не столько скорбь, сколько ее преодоление, прибывание света в каждом звуке и выход к радости.

Конечно, эта музыка по-прежнему заставляла её плакать. Но весной она всегда становилась особенно сентиментальной и слезливой. Слезы, они ведь как тающий снег души: холодный снег тает, и становится легко и свободно. «Образ, однако, – подумалось ей. – Нужно бы использовать в каком-нибудь рассказе…»

Каждый день Влада радовалась тому, что живёт. Неужели для этого нужно было потерять всех родных? Она полюбила мелкие, почти физиологические радости: вкусно поесть, выпить чуточку коньячку, пообщаться с подругой в кафе, просто погулять по парку. Иногда её даже посещало радостное предчувствие чего-то нового, счастливого, хотя для этого не было никаких предпосылок.

Вот, шла под дождем к метро, чтобы продать пуговки за сто пятьдесят рублей, и утешала себя тем, что, может быть, благодаря этому случится что-то приятное, что-то изменит ее жизнь к лучшему, может, какое-то знакомство… Ничего такого не случилось, но Влада потом его себе придумала, сидя вечером на кухне и попивая чай с медом. Промокшие носки сушились на батарее. И в душе шорохалось какое-то странное счастье.

Влада никогда не была мистиком. И до сих пор для нее смерть людей, которых она знала, включая родителей, была окончательным фактом, исчезновением их из мира. С Никитой – совсем не так. Особенно в эти весенние дни, когда так ярко светит соскучившееся по свободе солнце. Владе было просто сложно поверить в то, что он этого не видит, не чувствует, и у нее появилось ощущение – странное и совсем не религиозное – его присутствия в мире. Совсем рядом.

Она пригласила Аллу на выставку джазовой фотографии. И все время, пока они бродили по залам, думала о Никите: как она пошла бы с ним и он стал бы рассказывать обо всех этих джазменах, о своих с ними встречах, по-детски наивно тщеславясь тем, что он с ними, якобы, «на ты и за руку», ну что-то такое. А потом ей пришло в голову странное – стало казаться, что Никита теперь видит, слышит, воспринимает то же, что и она. И что она теперь как бы даже должна ходить туда, где ему было бы интересно, и передавать ему свои впечатления.

Впечатления… – это то, что впечатывается?

Это грустное слово «свобода»

Лучшее, что может быть, – это свобода.

Туве Янссон

По утрам я люблю ходить по пустой квартире неодетой, снимать чистое белье – с сушилки, с веревки на кухне, с вешалки в ванной – и складывать его в комод или вешать в шкаф. Почему-то именно в эти моменты я чувствую себя особенно спокойной и умиротворенной.

Пока мы с Андреем жили вдвоем, это случалось довольно часто: я в то время преподавала английский на курсах и работала, в основном, по вечерам или в середине дня, а он уходил в свой институт рано утром. По традиции, уже собравшись, муж подходил к кровати и целовал меня. Я чувствовала это сквозь полусон, после чего еще часик досыпала, а потом вставала, раздергивала шторы на окнах и медленно, со вкусом собирала белье. Стиральной машины у нас тогда не было, стирать приходилось на руках, а значит – почти каждый день.

Ходя из угла в угол, я с наслаждением впитывала пустоту нашей двухкомнатной хрущёвки, словно бы получая от нее жизненную силу, хотя квартирка напоминала скорее картонную коробку, чем надежное жилище – маленькая, с тонкими стенками, словно бы кое-как подвешенная между небом и землей.

Собрав белье, я делала зарядку под кассету с песнями Джо Дассена, а затем, позавтракав и одевшись, могла пойти в магазин и, кроме всего необходимого, купить себе мороженое или миндальное пирожное. Или и то и другое. Заваривала дома крепкий черный кофе в джезве, наливала его в красивую кобальтовую чашку, ставила ее на сервировочный столик вместе с выложенными на тонкие стеклянные блюдца лакомствами и катила его в комнату. Садилась на диван и неторопливо наслаждалась едой и тишиной в квартире, чувствуя себя малышкой Мю в клубке ангорской шерсти.

Нет, я любила Андрея, очень. Мне до сих пор его не хватает, и нет такого дня, чтобы я его не вспомнила. Но с ним мне становилось как-то… тесно, что ли? Тесно, шумно и беспокойно. В этом беспокойстве имелась, конечно, своя прелесть: жизнь делалась полной и разнообразной. Но одновременно и тревожной, потому что была лишена стабильности. А у меня и без того повышенный уровень тревожности.

Когда Андрей умер – нагнулся зашнуровывать ботинки и упал, – я переехала назад к маме. У нас большая квартира в центре города, после смерти отца мама жила там одна и уже с большим трудом выходила из дому, поэтому возвращение моё восприняла с радостью. А в нашу хрущёвку въехала дочка Андрея от первого брака, и что там теперь и как – не знаю. Я там больше никогда не была.

Жить с мамой оказалось гораздо сложнее, чем с мужем. В том картонном домике я хотя бы чувствовала себя хозяйкой, здесь же за это приходилось постоянно бороться, потому что снова играть роль маленькой девочки после пятнадцати лет замужества, когда тебе уже стукнуло пятьдесят пять, просто невозможно, но мама меня иначе воспринимать не могла. Пару лет мы скандалили по всякому поводу: какой посудой можно пользоваться, а какой нет, потому что она «хорошая, вдруг разобьется»; на каких простынях спать, поставив заплатку, а какие «на всякий случай» поберечь. Но постепенно мне всё-таки удалось получить контрольный пакет. Особенно после того, как я отвоевала кухню.

Сначала мама вознамерилась промыть холодной водой свежесваренные макароны – чтобы не слиплись; в другой раз начала лить воду из-под крана в кастрюлю с только что приготовленной кашей – чтобы помыть; затем едва не отравила нас газом и, наконец, упала на пол, потеряв сознание, когда чистила картошку. После этого я решительно запретила ей заниматься хозяйством и, несмотря на её сопротивление, вызвала на дом участкового врача.

Высокая фигуристая блондинка средних лет с выражением брезгливости и недовольства на красивом лице присела на самый краешек стула в маминой комнате.

– А что вы хотите в таком возрасте? – произнесла она, пожимая плечами, в ответ на мамины жалобы. (Вернее, жалобы озвучивала я, потому что мама от страха совсем потеряла дар речи и стала заикаться).

– То есть что вы мне советуете: на помойку её выбросить? – спросила я.

Врачиха немного смутилась, что-то прописала, и ушла, сказав, что нужно приехать в поликлинику на анализы, а без этого ничего сказать невозможно. Но мама к тому времени уже год как вообще не выходила из дома, поэтому ни в какую поликлинику идти не согласилась.

Конечно, нужно было положить ее на обследование в больницу, но при первом же упоминании об этом мама устроила истерику, сказав, что ей точно известно (по телевизору сказали), что есть указание сверху стариков в больницах убивать, чтобы не платить им пенсии. И все мои попытки её госпитализировать встречались словами: «Конечно, ты хочешь от меня поскорее избавиться».

На какое-то время я махнула на все рукой. Не в моих правилах заставлять взрослого человека что-то делать против его воли, хоть бы и «для его же блага».

Сама я уже была в это время на пенсии и подрабатывала уроками по скайпу. С одной стороны, это был способ заработать деньги, не выходя из дома, с другой – окошко в мир, возможность общаться с людьми. Я бы без этого, наверное, совсем свихнулась. У меня же повышенный уровень свихиваемости.

С каждым днём мне всё сложнее было уходить от мамы. Даже собираясь в магазин за углом, я должна была сказать ей, когда вернусь. Вернее, вопрос звучал так: «Когда мне начинать волноваться?» Вопрос бессмысленный, особенно потому, что мама забывала, когда я ушла, а потом и вовсе разучилась определять время по часам. На прощание она оглядывала меня с головы до ног и, бормоча себе под нос, перечисляла все, во что я одета, словно готовилась составлять объявление о пропаже. Выход в кафе или на выставку с подругой становился событием, а уж вечерний концерт… Поэтому я всё больше и больше замыкалась на маршруте «дом – магазин». Ничего лишнего, в рамках жизнеобеспечения.

Когда мама разучилась определять время года и уже не могла без моего руководства снять ночную рубашку и надеть халат, я вызвала на дом психиатра из нашего районного диспансера – женщину приятную и любезную, которую знала давно: она помогла мне выкарабкаться из депрессии после смерти Андрея. Задав маме массу вопросов о ее месте во времени и пространстве, она вздохнула, поставила диагноз «деменция смешанного типа», прописала лекарства – маме и мне, но ничего обнадеживающего сказать не смогла.

А мама на следующий же день упала на пол посреди комнаты, когда застегивала халат. Я прибежала из кухни на её крик и каким-то титаническим усилием закинула тяжелое тело на кровать. Объяснить, что произошло – то ли сознание потеряла, то ли оступилась, – она не могла. Весь день мама пролежала в постели, потом захотела встать, чтобы пойти в ванную, но у нее ничего не получилось: она делала шаг и в страхе садилась обратно.

С тех пор мама полностью перешла на лежаче-сидячий образ жизни. С утра, услышав ее пронзительное «ау», я вставала с постели, шла к ней, давала утренние лекарства, потом руководила надеванием халата, поскольку вместо этого она могла попытаться «надеть» на себя носовой платок или наволочку, обтирала ей лицо и руки влажными салфетками, пересаживала в кресло, давала полоскание для рта, выносила горшок, подтирала, кормила завтраком… Впрочем, то, что мама не могла передвигаться, я воспринимала как благо: иначе неизвестно что она могла бы натворить.

Сначала я еще пыталась пробиться к ее разуму, втолковать ей хотя бы, что день и год – это разные вещи, что на улице зима или весна… Но это не приводило ни к чему, кроме моей собственной истерики. Услышав от мамы, что день недели сегодня – январь, я начинала кричать – без слов, выпуская из себя воздух, отчаяние, страх. Изо всех сил колотила кулаками подушку, пытаясь избавиться от корежившей всё внутри злобы – не на маму, конечно, а на то, что случилось с ней и что еще, возможно, случится со мной. Но потом постепенно как-то смирилась с тем, что моей мамы уже больше нет, а следом начала утрачивать ощущение и самой себя, превращаясь в механического робота-домработника.

Иногда меня посещали злые, нехорошие мысли. Я думала о том, как хорошо, что у меня нет детей: когда я превращусь в старую рухлядь, некому будет желать мне смерти, я не буду раздражать своих близких и заедать их жизнь. Мне казалось, да и сейчас кажется чем-то абсолютно ненормальным ежедневно видеть, во что превращается самый близкий тебе человек, когда разум постепенно покидает его тело и на первый план выходят животные инстинкты и потребности, а само это тело становится уродливым, дурно пахнущим и жалким. Дело было даже не в моей брезгливости и не в утомительности этой свалившейся на меня работы, нет, самым страшным было то, что это была моя мать, моя когда-то красивая, умная, добрая мамочка… Она была где-то там, внутри этой пугающей меня неопрятной старухи. И до нее было уже не добраться.

Не спрашивая на этот раз маминого согласия, я пригласила платного врача из гериатрического центра, поскольку гериатр из поликлиники по домам не ходит: пусть бабки сами бегают.

Врач оказался забавной, разговорчивой старушкой со странностями и провалами памяти. Она много говорила, много писала, даже попробовала погулять с мамой под руку от кровати до дивана. Прослушала ее, померяла давление, задала ей те же сверхсложные вопросы о том, какое нынче тысячелетье на дворе, и полчаса заполняла какие-то бумажки.

Заодно я пожаловалась ей и на свои проблемы: головокружение, скачки давления и панические атаки:

– Как бы мне не умереть раньше мамы.

Я это сказала так, вроде бы и не всерьез, но на самом деле это давно уже стало моим главным навязчивым страхом, потому что мне начало казаться, что моя жизнь вот так и кончится рядом с больным полусумасшедшим существом, в котором уже так мало осталось от моей мамы, и это представлялось мне такой несправедливостью!

– А что, это очень даже может быть! – бодро отозвалась врачица. – Довольно часто бывает, что тот, кто ухаживает, уходит раньше. Вам нужно заняться собой. Своим здоровьем.

Уходя, она тихо спросила меня в прихожей, не думаю ли я отдать маму в интернат. Я ответила, что у нас нет таких денег. На самом деле я уже просматривала в Интернете рекламы частных заведений, но цены были просто заоблачные.

– Ну, есть ведь и бесплатные. Правда, туда попасть… лично я бы не хотела.

– Вот именно. Так что выхода я не вижу.

Я, конечно, пару раз заговаривала с мамой о том, чтобы нанять сиделку или вызвать социального работника, который был ей положен бесплатно и по возрасту, и по инвалидности, но она начинала кричать, что чужой человек в доме ей не нужен. Да и мне, конечно, эта идея не очень нравилась, но что было делать?

Пару раз я пыталась, для облегчения души, рассказать знакомым, как мне тяжело, но в ответ получала рассуждения о том, какая я счастливая, потому что моя мама еще жива. И что вот, я потом пойму, как мне повезло… Я перестала встречаться с этими знакомыми. Да я, в общем, и не имела больше возможности ни с кем встречаться. Мамина подруга, почти такая же древняя, как она, но бывшая еще в довольно трезвом уме и передвигающаяся по городу самостоятельно, пару раз заходила к нам в дом, после чего говорила мне, что мама, на ее взгляд, вполне себе ничего, и я преувеличиваю. Хотелось бы мне, чтобы она провела у нас не два часа, рассказывая маме про общих знакомых, которых та на самом деле давным-давно позабыла, а хотя бы сутки!

Я не верю и никогда не верила в Бога, но иногда в минуты отчаяния я тогда стала обращаться к какой-то неведомой мне самой высшей силе. Возможно, к судьбе. Я, конечно, не просила, чтоб мама скорее ушла. Это было бы слишком страшно озвучить. Я только просила дать мне ее пережить и хотя бы несколько лет провести так, как мне хочется, пока я сама не превратилась в старую развалину и не оказалась в какой-нибудь богадельне. Наверное, это было одно и то же. Но ни тогда не было, ни сейчас нет у меня чувства вины за эти мысли. Говорят, Бог посылает нам испытаний не больше, чем каждый может вынести. А я тогда чувствовала, что мой предел близок. Наверное, у меня пониженный уровень переносимости испытаний.

* * *

После маминой смерти я неприлично быстро для окружающих начала разбирать ее вещи и освобождать комнату. Снесла одежду в благотворительный контейнер «Спасибо», разобрала на части и вынесла на помойку шкаф и кровать, переставила мебель, поменяла картинки на стенах, оставив лишь старую черно-белую репродукцию фрагмента «Сикстинской мадонны» – крупный план мадонны и младенца. Я помню ее с самого раннего детства: тогда я думала, что это фотография мамы со мной на руках.

Нет, мне не хотелось забыть или вычеркнуть что-то из своей жизни. Но я не могла спокойно проходить мимо двери, пока комната была наполнена мамиными вещами, её запахом, хранила обстановку, не менявшуюся годами. И без того первый месяц я очень беспокойно и настороженно спала и то и дело просыпалась с опасливым чувством, что сейчас меня поднимет с постели мамино «ау». В последние месяцы жизни мама подзывала меня именно так, причем даже и не подзывала, а, по ее словам, проверяла, на месте ли я. Я никому не признавалась в этом, но я не испытывала той боли, того горя от маминой смерти, которое должна была бы. Наверное, это потому, что я теряла ее день за днём в течение многих месяцев. Я думаю, что та собака, которой жалостливый хозяин обрубал хвост по кускам, чувствовала уже не боль, а облегчение, когда ей нанесли последний удар. Но чтобы это понять, нужно пережить подобное самому. Мои знакомые… я снова стала с ними общаться, но никто из них не был мне близок настолько, чтобы рассказать им о моих чувствах.

После разборки вещей я перестала спотыкаться о чувство маминого присутствия, но и привыкнуть к пустоте её комнаты не могла еще долго. Я уже вполне отдавала себе отчет в том, что живу одна, но полновластной хозяйкой собственной квартиры себя не ощущала: рядом со мной как будто образовалась черная дыра.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы как-то очень постепенно, шаг за шагом наладить контакт с маминой комнатой. Сначала я решила переклеить обои. В одиночку это сделать было довольно сложно, если учесть трехметровые потолки, поэтому работа заняла больше месяца. Но зато я как будто заново знакомилась с этой частью своего дома, гладила стены, наполняла собой пустое пространство. Потом поменяла старые, местами проносившиеся шторы на новые, кремовые, почти по Булгакову – и всё сразу же преобразилось, стало красивым… только немного чужим. Странное дело: мне начало казаться, что я живу внутри театральной декорации и словно бы не своей жизнью. И оттого, что я сама эту декорацию построила, она не становилась чем-то более реальным. Скорее наоборот.

Помнится, в детстве я очень хотела иметь кукольный дом: увидела у какой-то девочки, дочки папиных друзей. Мы были у них в гостях, и я прямо бредила потом, но у родителей не было на это денег… А позже, в молодости, мечтала быть дизайнером или чем-то в этом роде, только тогда я и слова такого не знала, и необходимых художественных дарований у меня не обнаружилось.

Потом, в девяностые годы, я устроилась работать в образовательный кооператив – учить дошкольников английскому языку. И во время летнего отпуска мне вдруг пришла в голову идея построить игрушечный домик, чтобы детям интереснее было изучать названия окружающих их в быту предметов. Осуществляла свой замысел я вместе с мамой: она тоже увлеклась, как ребенок, и даже проявляла иногда больше изобретательности, чем я. В своих шкафах со всякой всячиной, которые я сейчас «расхламляла», она выискивала удивительные штуковины, из которых можно было сделать игрушечную мебель или посуду.

Домик был двухэтажный и устроен в коробке от цветного телевизора, к которой мы пристроили еще картонный холл со скошенным потолком. Кроме холла, на первом этаже располагались кухня и гостиная; на втором, куда вела крутая лестница, – кабинет, ванная и спальня. Одна стенка откидывалась, и можно было рассмотреть интерьеры. Мы с мамой мастерили столы, комоды и диваны из спичечных коробков и бархатной бумаги, лампы из ниточных катушек и колпачков от флаконов, ванну и раковины из пластиковых коробочек. Были и совсем мелкие предметы, такие как пепельница из перламутровой пуговицы или посуда из бирюлек. В ход шли пробки, проволока, бутылочки от лекарств, палочки от мороженого, коробочки всех сортов. Стены оклеивались цветной бумагой. На них висели картины в золотых рамах, вырезанные из какого-то музейного проспекта. На столике в холле лежали шляпы из пластмассовых крышечек и ситечка для ванной и связанные мамой миниатюрные перчатки и шарф. Больше всего я гордилась санузлом: там были ванна с душем, раковина, зеркало, миниатюрный кусочек мыла, унитаз, сделанный из куска пенопластовой коробки от яиц и булавочки с жемчужным шариком на конце, и даже миниатюрный рулон туалетной бумаги на стене.

Осенью мы с моей коллегой Ниной на руках отнесли этот дом в кооператив; шли пешком километра три. Дети, конечно, были в полном восторге. Больше всего им нравился дверной колокольчик, в который можно было позвонить, и ящик «для писем и газет» возле входной двери. Но мне показалось, что на взрослых наше сооружение произвело даже более сильное впечатление, чем на детей. Наверное, не я одна не доиграла в детстве.

Я тогда еще ничего не знала о кукольном доме муми-троллей, построенном Туулики Пиетиля и Пеннти Эйстола вместе с Туве Янссон. Позже я увидела его в библиотеке города Тампере. Там все, конечно, сделано по-настоящему, из настоящих материалов – многолетний титанический труд. Но по сути это тоже была просто игра, игра троих взрослых людей. Самое главное, что игрушечная мебель и предметы обихода были не куплены, а созданы своими руками. Именно в этом для нас, давно уже вышедших из детского возраста, и состояла прелесть кукольного дома.

А несколько лет тому назад мне попалась в Интернете одна интересная программа для дизайнеров, уж и не помню, в связи с чем я на нее вышла. С ее помощью можно было построить модель дома в трех измерениях, выбрать обои, отделку, сантехнику, мебель, оборудовать и засадить участок вокруг дома… И потом это всё сфотографировать или даже устроить видеотур. И я немножко с ней позабавлялась, но потом как-то устыдилась этого занятия: я же не дизайнер, а так, балуюсь, вместо того, чтобы заниматься делами. И вот теперь я неожиданно вспомнила про эту программу, потому что мне стало казаться, что у себя дома я тоже играю: возвожу картонные стенки. Клею пленку «под кафель», обои «под кирпич», потому что нет ни сил, ни денег на настоящий ремонт – вот и получается у меня кукольный домик. Хотя, если бы у меня была возможность нанять рабочих и всерьез обновить свое жилье, используя настоящий кафель и кирпич, побелить потолки и настелить ламинат, мне кажется, отчуждение только возросло бы, потому что вызвано оно вовсе не непрочностью и игрушечностью материала. Во всех случаях меня окружало бы что-то новое, незнакомое и как будто ненастоящее, но так я, по крайней мере, сама ощупала каждый кусочек пространства, облизала его, как кошка котенка. И всё же… Мне снова вспомнились муми-тролли, то, как они обживали плавучий театр, живя среди декораций и реквизита. Непонятное, не свое жилище, к тому же плывущее по воле волн неизвестно куда…

* * *

Ощущаю ли я одиночество? А что это значит? Я просто чувствую, что нахожусь в пустом, но ограниченном пространстве, как бы внутри большого стеклянного шара с прозрачными стенками. Нет никакой боли, есть только свобода – ее разреженный воздух. Есть счастье – и невозможность им поделиться. Но ведь это ощущение, в сущности, безусловно, оно ни от чего не зависит. Оно было мне присуще всегда, просто таилось где-то внутри, а теперь вышло наружу. Стеклянные стенки позволяют все видеть и слышать, но не дают возможности прикоснуться, не подпускают никого близко.

В молодости, до неприличия засидевшись, что называется, «в девках», я однажды с ужасом подумала: а что если я никогда не выйду замуж? Родители ведь когда-нибудь умрут, и как же я тогда останусь совсем одна? Мне казалось, что жить одной в пустой квартире мне будет страшно. К тому же я совершенно не представляла, как решаются разные бытовые проблемы – от оплаты счетов до вызова сантехника… Стоило мне только представить, какой беззащитной и одинокой я тогда останусь, как меня охватила настоящая паника. У меня же повышенный уровень паникерства… да.

Я отчетливо помню, что эта неожиданная мысль посетила меня в трамвае по пути с работы домой, и вызвана она была неудавшимся романом с женатым мужчиной. Но поскольку эта неясная перспектива маячила где-то очень далеко впереди (и родители, и я были еще достаточно молоды и здоровы), я отогнала от себя страхи и на всякий случай влюбилась в другого. Теперь же, когда мне уже почти шестьдесят, я не чувствую ни страха, ни беззащитности, ни даже одиночества – только странную, непривычную свободу: я же за всю свою жизнь никогда не жила одна, только с родителями или с мужем. И мне кажется, что я всегда стремилась именно к этому – собственному пространству, отдельному ото всех, даже от самых любимых людей. Нет, я никогда не хотела получить его такой ценой, но так сложилось.

Если меня и царапает какая-то непонятная полубессознательная тревога, то это от того, что старая жизнь закончилась, а новая еще толком не началась, и непонятно, какой она будет. Я чувствую себя девочкой, выпускницей, только что вышедшей за порог школы.

И ещё одно тревожное ощущение появляется иногда – ощущение нереальности, временности происходящего. Словно мне дали короткий отпуск и эта свобода – не навсегда. Словно я не существую, а снюсь кому-то… черному королю или бабочке. И этот кто-то в любой момент может проснуться. Может быть, это оттого, что мы воспринимаем наших родителей как барьер между собой и смертью, а когда они уходят, отчетливо понимаем, кто следующий. Как странно это ощущение сочетается с дразнящей радостью новой жизни, которая робко шевелится где-то внутри – жизни в этом теперь уже не родительском, а моем доме…

* * *

Закончив с маминой комнатой, я принялась за кухню. Оклеила стену возле обеденного стола найденными на антресолях винтажными обоями с большими цветами. (Не знаю, откуда и почему у нас появились эти два рулона нигде не использовавшихся обоев.) Прикрыла доски на месте отвалившихся линолеумных квадратиков ковриками для табуреток. Постелила на стол старую скатерть с бахромой. И неожиданно поймала себя на ощущении, что эта моя декорация – вовсе не питерской квартиры, а какого-то деревенского жилья… Вспомнился старый деревянный дом, в котором мы останавливались с Андреем, путешествуя по финской провинции. Деревянные полы, домотканые половики, треснутые оконные стекла, кружевные занавески, облезая краска на старых кухонных полках… Тогда меня это все не слишком прельстило – дом и дом, надо сказать, несколько запущенный. А теперь отчего-то вспомнилось и стало бессознательно воплощаться в том, чем я себя окружала…

Приходя домой, я громко здороваюсь в прихожей: «Здравствуй, дом! Я пришла». Мне кажется, что квартира мне отвечает. Нет, я совершенно не чувствую себя одинокой.

Раньше мне никогда не приходилось испытывать ничего подобного. Я даже не могла сказать, что очень привязана к дому. Помню, как провела две недели у друзей во Франции и, вернувшись, расплакалась в прихожей: таким жалким мне показалось мое жилище. Теперь же я чувствую свою связь с ним, но в то же время… В то же время – и это так странно – мне кажется, что я не смогу быть спокойной и свободной, начать свою новую жизнь, оставаясь в нем. Что где-то в другом месте меня ждет другой дом, безраздельно мой. Вот только сны…

Мне стало часто сниться одно и то же. То есть нет, сны совсем разные, но по сути… Мне снится, словно я где-то отдыхаю – на море или в какой-то чужой стране, и вдруг выясняется, что завтра уезжать, а я еще ни разу даже не искупалась или же не видела самой главной достопримечательности, а теперь уже не успеть, а если и успеешь, то все равно обидно: что же я раньше делала, на что так бездарно потратила время? Каждый раз я просыпаюсь с ощущением тоски от упущенных возможностей.

Не стоит, конечно, толковать эти сны слишком буквально, напрямую, но иногда мне кажется, что я затеяла какую-то безнадежную тяжбу со временем. Мне совсем не хочется стать молодой – той молодой, какой я была, например, в восемнадцать лет. Слишком глупой и наивной я была, слишком много страхов мешало мне в жизни: страх чужой оценки, беременности, косых взглядов… Слишком серьезно я относилась к тому, что нужно воспринимать легко. Сейчас мне гораздо легче, я стала похожа на воздушный шарик. Но вот только никто уже не оценит ни мою мудрость, ни мой опыт, ни мою свободу. И сил… сил осталось так мало!

А еще… еще меня тревожит это письмо. Я нашла его, выгребая из маминого стола старые бумаги. Оно было написано маминым почерком, который я хорошо знала – круглые, мягкие буквы, похожие на саму маму. Нашла давно, но почему-то полгода не решалась ни выкинуть, ни прочесть.

«Солнышко, родной мой!

Обнимаю тебя и целую нежно-нежно. В конце письма это всегда бывает с грустью, как при расставании, а мои поцелуи пусть будут и нежными, и радостными, как при встрече. А теперь у меня к тебе просьба: ты не читай этого письма, я прочитаю тебе его сама, а ты послушай. Я буду говорить тихо-тихо, почти шепотом, но ты ведь совсем рядом, ты услышишь, верно?

Так вот, солнышко, у меня есть к тебе одна просьба. Сейчас ты живешь, конечно, хорошо, и не так часто вспоминаешь обо мне, о нас. Боже сохрани, у меня нет никаких претензий: всё правильно, всё на своих местах. Но мне очень бы хотелось, чтобы один день в году был моим (по-моему, это не так уж много), чтобы в этот день ты думал обо мне, вспоминал, и вспоминал не только события, но, главное, те чувства, которые были. И я выбрала такой день. Я не знаю, какого числа это будет, но пусть это случится тогда, когда ты увидишь первый снег наступающей зимы.

Возможно, ты увидишь эти первые летящие снежинки, когда будешь на улице, – тогда подставь им своё лицо. Они будут падать и тут же таять, и, может быть, ты представишь мои поцелуи… ах, нет, ведь мои губы «были всегда такими теплыми, даже на морозе зимой». Ну, тогда значит, твое лицо просто стало мокрым от моих слёз.

Я не знаю, когда был первый снег в прошлом году, может быть, мы даже были в этот момент вместе, но просто не обратили на это никакого внимания. Но зато, когда я хочу вспомнить, каким хорошим ты бывал со мной, я часто вспоминаю нашу прогулку зимой к Зимней канавке. Тогда шел снег (конечно, не первый). Снежинки искрились на твоей пушистой шапке и даже на ресницах, и лицо твоё светилось улыбкой, и в нем было тоже что-то от этих снежинок. А всюду были какие-то дворники, и поцеловаться было очень трудно. А потом мы остановились в нише, возле самого того места, где бросилась в воду Лиза, но мой Герман был со мной и мне было очень хорошо. Я помню чувства свои, совсем особенные, когда лицом к лицу, когда ты совсем рядом, когда казалось, что за миг счастья можно отдать всё, не так уж часто это случается.

А еще снег падал густыми хлопьями, когда мы пошли с факультета по набережной и через Тучков мост. Я вспоминаю, как стояли мы у Невы против Юбилейного, и поцелуи с привкусом снега (только по форме, не по содержанию), и церковь, в которой шла служба, показавшаяся мне тогда чем-то знаменательным и особенным, как будто что-то объединяло нас навечно.

Шел снег и тогда, когда улетал ты от меня в январе, когда я была твоей «единственной» и очень-очень любимой. Я запомнила тебя на фоне бесконечных снежинок, кружащихся в свете фонарей, а ты все убегаешь и возвращаешься и целуешь меня без конца на удивление окружающей публике. Я не знала тогда, что таким я тебя вижу в последний раз, а потому даже не плакала, а улыбалась: мне же было очень приятно, что я так любима тобой.

А может быть, проснувшись однажды утром, ты просто поймешь, что ночью выпал снег. Ты подойдёшь к окну, посмотришь на то, что осталось от этих первых, робких снежинок и будешь думать обо мне. Ты скажешь жене: «Доброе утро, дорогая!» Она нальет тебе кофе, а ты вспомнишь, как часто его наливала тебе я. Ты вспомнишь, что когда-то ты мысли о счастье своём связывал со мной. Они, конечно, были нелепыми, теперь они тебе кажутся даже неправдоподобными (да могло ли это когда-нибудь быть!), но в них было что-то особенное, необычное, из них не вышло ничего плохого, а потому можно вспомнить о них без неприязни, а скорей наоборот. Ты всё равно будешь думать обо мне в этот день, а ночью я тебе обязательно приснюсь.

Прости за кляксы… да, это слёзы. Я всегда была такой плаксой…

Ты…»

На этом кончался первый листок, а продолжения мне найти не удалось.

Кому было адресовано это письмо? Почему оно оказалось в маминых бумагах: она его так и не отправила или же попросила адресата вернуть ей? Зачем хранила столько лет? Кто теперь знает!

Читая это письмо, я рыдала в голос, как уже давно никогда не рыдала, с подвыванием, по-бабски. Почему? Конечно, оно было грустным, местами душещипательным, но, в конце концов, это даже не литература, а просто дела давно минувших дней. Давным-давно мама кого-то любила, но бумага с тех пор пожелтела и потерлась и чернила выцвели. Судя по всему, в тот момент она уже была замужем и не думаю, что хотела стать женой этого человека, который почему-то представился мне совсем молодым, моложе ее. Она прожила с отцом долгую счастливую жизнь, а тот, кого она любила, по всей вероятности, сначала уехал куда-то далеко (может, это был ее студент или аспирант с их кафедры, который вернулся в родной город), потом разлюбил, встретил кого-то, женился… Мужчины не больно-то способны долго любить на расстоянии. Всё это, конечно, печально, но не могло бы вызвать у меня такие рыдания. Так не плачут о других, только о себе.

Возможно, это покажется невероятным, но, читая, я испытывала странное ощущение, словно нашла свое собственное старое письмо, словно все эти слова написаны мной и рассказывают мою и только мою историю. Нет, я ни с кем не целовалась возле Зимней канавки, никого не провожала на самолет, но… Это был мой стиль, мой язык слов и мой язык чувств. Читая, я слышала свой голос, свои интонации. Я видела снег… да. Я видела трамвайную остановку на восьмой линии Васильевского острова, мальчика в лохматой ушанке, который провожал меня вечером до трамвая, и снег, снег – огромными медленными хлопьями, – и взгляд из-под длинных пушистых ресниц, на одной из которых повисла снежинка. Я вспомнила, как потом рисовала гуашью его портрет – его лицо, выступающее в свете фонаря из ночной темноты, и снег, снег, и как потом накладывала мазки белой гуаши, которой рисовала снежинки, все чаще и чаще – пока они не скрыли лицо. Потом вспомнила другой зимний вечер, тоже темный и снежный. Другого мальчика… нет, конечно, уже мужчину – мальчиком он был только для меня. Он был моложе меня, я была замужем… Помню, как мы сидели в кафе возле театра, как вышли потом на улицу под падающий снег и медленно направились к ближайшему скверу. Там стоял бронзовый памятник великому композитору, грустный, одинокий, с сугробами на плечах и на голове. Деревья тоже печально согнулись под тяжестью снега. Мне было холодно, но мы стояли и стояли там, за памятником, не размыкая рук и почти не разнимая губ. А когда промерзли так, что находиться на улице было уже невозможно, зашли в пустой магазинчик и долго разговаривали о пустяках, стоя возле прилавка, пока скучающая продавщица не сказала:

– Ну, купили бы хоть что-нибудь для приличия!

А потом я проводила его до автобусной остановки возле своего дома. Когда мы подходили, автобус как раз отъезжал. Он побежал за ним и вскочил в заднюю дверь. И помахал мне рукой через заиндевевшее стекло. А я не почувствовала тогда, что вижу его в последний раз. Как маме в аэропорту, мне было тогда сладко от того, что меня так любят… Так? Да, любят, безумствуют, говорят красивые слова, а назавтра… Сначала после этой прогулки заболела я, потом он. Прошло несколько месяцев электронных писем, становившихся все реже и суше, а затем… затем он образумился.

А еще… ах, да мало ли снега было в моей жизни, но почему же случилось так, что именно он стал для меня символом самой пронзительной любви… и для мамы тоже? Значит, счастье – не сон. Оно здесь. Оно будет возможно, когда выпадет снег… Чьи это строчки?

Мы, наверное, редко думаем о своих родителях как о героях любовной истории. Мама – это прежде всего мама, затем – папина жена. Но за словом «жена» мы не угадываем ни страстей, ни любовного безумства, ни ревности, ни измены. И почти никогда мы не думаем о маме как о женщине. Просто женщине. Такой же, как любая другая. Женщине, у которой в жизни был, вероятно, не один мужчина, которая за свою долгую жизнь любила многих. Которая плакала бессонными ночами, писала любовные письма, бегала на тайные свидания…

Мне всегда казалось, что я совсем не похожа на маму. Ей, вероятно, тоже. Помню, как однажды она сказала мне, что, конечно, любит меня, потому что я ее дочь, но как человек я ей не нравлюсь. Давно это было, и, может, неправда, но я не забыла, и с тех пор никогда не стремилась открыть ей свою душу, хотя и скрыть свои влюбленности не умела… Но они воспринимались всегда с легкой иронией. «Никто меня не любит», – начинала я твердить как мантру (и совершенно напрасно, не понимая, что занимаюсь самовнушением). «И как зовут этого никто?» – спрашивала мама, зная, что я опять безответно в кого-то влюбилась, после чего так или иначе давала мне понять, что любить меня совершенно не за что. Ну да, я эгоистка, я не очень добрая, во мне нет тепла, нет дара семейной жизни. Мама была другая: умная, интеллигентная женщина, она полностью ушла в тень моего отца; она жила для него и для меня, забывая о себе. Она была доброй, приветливой со всеми, даже с папиными родственниками, которых терпеть не могла. Всех жалела. Всем помогала. Помнила вкусы всех знакомых, даже иногородних коллег, появлявшихся в доме раз в год: кто любит селедку под шубкой, кто не ест яиц или зеленого горошка… Она великолепно готовила, даже в условиях советского дефицита или пустых магазинов времен перестройки умудряясь сооружать застолья, о которых ходили легенды. Мамины пироги, торты, какие-то особенные блюда и десерты… Я этого ничего не умела и не умею, а мама любила гостей – и не любила одиночество.

Я никогда не думала, что она способна написать такое письмо – немного книжное, сентиментальное, но такое пронзительное… в общем, такое, как написала когда-то я. Написала – и просила вернуть, а потом уничтожила. Но я его помню. И еще – я никогда не думала, что она была или считала себя плаксой. Я видела ее плачущей только в последний год ее жизни – ушедшей в свой мир и оплакивающей уходящую жизнь, свои ускользающие воспоминания; жалевшей меня за то, что, как говорила она сама, стала для меня обузой. Раньше же… я не помню её слёз. Плаксой всегда была я. Из-за этого надо мной смеялись в школе и в институте. И остаюсь… вот, залила мамино письмо своими слезищами.

Я помню, как однажды мы с мамой гуляли по Курортной улице в Комарово, где отдыхали на академической даче у друзей. Я была уже взрослой, училась на пятом курсе, но мне все еще было комфортнее и безопаснее рядом с родителями. Неожиданно мама пристально посмотрела на мои волосы:

– Ой, а что это у тебя за рыжая прядь? Никогда не замечала. Надо же! А я еще, помнишь, когда шиньон из твоих волос делали, ругалась, что каких-то рыжих насовали.

Я повернулась к маме и посмотрела на ее волосы. Под вечерним солнцем горел медный локон.

– На том же месте, что и у тебя?

– У меня?

Мы остановились удивленные. Ни я, ни она раньше не обращали внимания на эти рыжие прядки, видимые только на солнце. Прядки на одном и том же месте, справа.

– Как у лошадок, – сказала мама. – Наследственность.

Сейчас, сидя с маминым письмом в руке, я почувствовала то же самое.

И я всё рыдала, рыдала, рыдала – оттого, что так плохо знала маму, оттого, что в чем-то так на нее похожа; оттого, что почувствовала себя сиротой – то есть навсегда безусловно одинокой – и мне стало нестерпимо жалко себя. А затем – внезапно и неизбежно – накатила волна отчаяния, с которой я не смогла совладать.

С тех пор она догоняет меня постоянно. Не часто, может, раз в неделю или в две – но неумолимо. И я рыдаю взахлеб в своем счастливом одиночестве от чувства неизбывной вины. Я начинаю вспоминать обо всем, что сделала не так. Почему там, в реанимации, я лишь прикоснулась к маминой руке, не обняла, не поцеловала, не постаралась понять, что она пытается мне сказать в инсультной немоте? Почему безропотно слушалась предписания проводить в палате не больше пяти минут в день? Почему не совершала безрассудных и бессмысленных вещей, которые бывают вызваны любовью, а делала лишь то, что считала разумным и уместным? Почему во мне не было ни отчаяния, ни чувства протеста? Почему она умерла одна в больничной палате? Почему я не умею любить так, как другие? И думаю: простила бы меня мама, прощу ли я сама себе эту легкость освобождения?

* * *

На улице стоит скучная погода: лужи, мокрый, холодный ветер. В автобусе пахнет псиной, как всегда в сырую погоду. Автобус переполнен, люди влажные и злые. Только одна женщина, чуть постарше меня, сжимает в руках, как Эскалибур, весёлый жёлтый зонтик и улыбается. Да еще парочка молодых людей с мокрыми волосами целуется, стоя в толпе, ни на кого не обращая внимания.

Мне иногда почему-то становится жалко молодых. Всех этих девочек с синими волосами, густо подведенными глазами, в мешковатых черных пальто и солдатских ботинках на босу ногу; мальчиков с наполовину выстриженной головой, в рваных джинсах и с пирсингом на верхней губе. Хотя, вроде бы, должно быть наоборот, я должна им завидовать – их молодости, тому, что все у них впереди, тому, что им дано столько возможностей, которых не было у моего поколения – стильно одеваться, ездить за границу, ходить на музыкальные фестивали, учить языки, пользоваться компьютером… У них есть все, о чем мы мечтали, и то, о чем даже не могли мечтать. Почему же мне их жаль, почему? Почему мне кажется, что они чем-то обделены и никогда не узнают того счастья, от которого перехватывает дыхание, когда ты достигаешь того, к чему стремился долгие годы? А может быть, мне жаль их потому, что им столько всего предстоит еще пережить – измены, болезни близких, смерть родителей, ворох разочарований? И еще – уж очень жалки, сиротливы, одиноки и беззащитны эти голые щиколотки из-под пальто…

Магазин ненужных вещей

IX

Холодильник у них на кухне сплошь облеплен магнитиками. Сверхбанальная вещь, почти уже дурной тон. Но Влада может долго стоять перед ним, забыв, зачем пошла, и рассматривать их. За каждым грошовым сувениром – столько воспоминаний! Вспоминаются страны, города, воздух, запах цветов, крик ослов, домики, люди, смешные случаи, вкусная еда… И везде – они с Никитой вдвоем. Как же дорога может оказаться сердцу всякая фигня! Как же счастливы они были! И почему они тогда этого не знали? Хотя… это же есть у кого-то, кажется, у Пруста. Что момент существует только тогда, когда его вспоминаешь… как-то так. А то, что впервые переживается, не чувствуется по-настоящему.

Жаль, что впечатлениями так сложно с кем-то поделиться. Как же много набралось у Влады в жизни вещей, про которые некому сказать: «А помнишь?», как же много Влада с Никитой испытали вдвоем за эти годы, сколько всего хранилось в их общей – и только их – памяти! А помнишь поездку на осликах на Родосе, когда я кричала: «Ослик, ты что – осёл?»? А водителя автобуса, который командовал: «Go, go», призывая пассажиров не толпиться у дверей? А как нам греки вызывали такси на Филеримос? А каталонские танцы в Калелье? А как мы ехали из Малаги в Михас через горный перевал по серпантину и шофер на ходу обнимался с какой-то девицей? А как в Лимассоле совершили экскурсию в горы с гидом-водителем Паникосом, семьей сухопарых англичан и толстой египтянкой, которая села напротив них, чтобы, как она сказала, «уравновесить» машину? Как Паникос рвал для нас тимьян? Можно было перечислять бесконечно, но мешали слезы. Грустно, когда становится не с кем разделить воспоминание. Можно только рассказать о нем кому-нибудь, но этот кто-нибудь не сможет увидеть, услышать, почувствовать все так, как это было на самом деле, как бы красочно и подробно Влада не описывала. Он не сможет оказаться внутри. Да и зачем оно ему, это чужое воспоминание? И не щелкнет этот выключатель, когда ты мгновенно оказываешься там: слышишь истошное мяуканье павлинов на горе Филеримос, выбираешь губки в маленькой лавочке на острове Сими или пьешь виски, накрывшись брезентом, на катамаране, идущем в шторм из одного испанского городка в другой.

Влада поняла, что ей обязательно нужно написать об этом, потому что она не может держать все эти воспоминания в себе. Только вот как, как сделать это так, чтобы читатель все это увидел, почувствовал, услышал запах, осязал? А главное – чтобы оно имело для него смысл? Да и где он, этот воображаемый читатель? Пиши не пиши – всё равно ее книжки, и эта рукопись тоже, в конце концов окажутся на помойке.

Забавно, кстати, что текст, набираемый на компьютере, называется рукописью.

В школе, помнится, бывали такие задания – сравнить произведение с черновиком. Можно было проследить ход мысли поэта: как он менял слова, ища самое точное для выражения своих чувств. А еще Владу поразили фотографии черновиков Пушкина, когда она их в первый раз увидела, поразило то, как там все почеркано. И картинки на полях. «Это, – сказала учительница, – он рисовал, когда обдумывал, что написать, и мы теперь можем понять, о ком или о чем он думал, когда сочинял эти строки».

А сейчас черновика уже не существует. Нет зачеркнутых слов и профилей на полях. И физическая радость письма тоже пропала: где взять то чувственное наслаждение от соприкосновения пера с бумагой, какое было раньше? Влада до сих пор помнит, как выбирала в магазине авторучку и чернила к ней (поначалу ей нравились синие, потом фиолетовые, а потом черные). А бумага? Мама – она дружила с завхозом – иногда приносила с работы финскую, белую-белую.

Влада долго не переходила на шариковую ручку, хотя в институте это уже было разрешено. Но потом пришлось, чтобы писать для подруг конспекты лекций под копирку. Да и неудобно как-то было, что у такой взрослой девушки вечно пальцы в чернилах. А теперь? Теперь она стучит по клавишам и, может быть, поэтому ее собственные слова кажутся ей чужими и, перечитывая, она их не узнает. А может быть, просто с возрастом слабеет память.

Скромное обаяние богемы

Мы будем первым поколением, что не оставит от себя следов.

Павел Субботин

Уехать бы куда-нибудь что ли, на какой-нибудь остров, ну хотя бы на год. Возможно, тогда удастся сосредоточиться и что-то сделать. Без телефона, без интернета, без людей… Нет, в принципе, конечно, уезжать не обязательно: я мог бы просто запереться, оборвать провода и не реагировать на раздражители. Но слишком сложно отказаться от мысли, что, может быть, если ты будешь везде мелькать и во всем участвовать: в конкурсах, флешмобах, коллективных выставках, не брезгуя библиотеками и клубами; если станешь своим в тусовке, где иногда появляются известные люди, – тебя заметят, и ты попадёшь в обойму. Потому что без этого, будь ты хоть гений, все равно так и помрёшь в безвестности, и даже посмертная слава тебе не грозит. Вот и участвуешь во всех конкурсах – от международных до местного трамвайного депо, – суешься в каждую бочку.

Ведь что такое сейчас фотография, и кто сейчас не фотограф? Все вокруг снимают, причем разве что не на утюги. Интернет просто трещит от фотографий – плохих, посредственных, хороших, иногда, на мой взгляд, гениальных, но автор какого-нибудь замечательного снимка, как выясняется, – никому не известный имярек, у которого даже ни одной выставки не было и, скорее всего, не будет… А какую-то фигню покупают за миллион долларов. Тупик да и только! Нужно ходить на вернисажи, заводить тысячи «друзей» в Фейсбуке, делать умное лицо на чужих выставках, выпивать на брудершафт с «великими», которые тебя наутро уже не вспомнят… Вот и крутишься, хотя, по большому счету, не веришь в то, что тебе повезет. А работать-то когда? Когда остановиться и подумать о том, что ты делаешь?

Вот, у С. на днях выставка в районной библиотеке. И кто ее там увидит? Бомжи из соседней ночлежки? Бабушки-пенсионерки? Но выставиться задаром – это сейчас удача. И на вернисаж пойти, конечно, придётся. Ну, во-первых, С. – всё-таки фигура заметная. Во-вторых, я не буду ходить – и ко мне потом никто не придет. Ну и знакомства там разные. Хотя, как правило, публика на таких персоналках бывает одна и та же: штук пятнадцать фотографов или себя таковыми считающих, несколько человек, которых все знают, но с которыми никто не знаком (они бывают на всех вернисажах – то ли от любви к искусству, то ли ради фуршета, то ли от беспросветного одиночества), какой-нибудь местный сумасшедший, родственники виновника торжества, ну и парочка записных тусовщиков, мелькающих повсюду: и на художественных выставках, и на поэтических вечерах, и на приватных концертах и квартирниках… Богема, так сказать, вроде этой маленькой поэтессы с большим бантом, у которой случается по несколько мероприятий в день. Как бишь ее зовут? Аглая… Агата Блум.

Интересно, это ее настоящее имя? Я тут из любопытства стихи ее нашел в Интернете. Не понял ничего.

Я иду, звеня браслетами и систрами,

как сестра Сиринги, легкой поступью.

След мой – буквы, зыбкие, как крестики,

вышитые верной Пенелопой.

На ковре из гиацинтов сломанных

я тебе отдамся – звук в мелодии,

томиком Верлена в пальцах, жаждущих

полихроматических слияний.

Впрочем, в современной поэзии я вообще ничего понять не в состоянии: с моей точки зрения, это всё бред. А зачем тогда искал? Да просто любопытно стало. Смешная она и жалкая невыносимо. Фотографируется в претенциозных позах около чужих работ. А спроси, для чего? Почти ни с кем не общается, только ест и фотографируется. Зачем ей наша тусовка? У нее должна быть, по идее, своя, поэтическая. Или там плохо кормят? Вот я и решил проверить.

Оказалось, вроде как действительно… поэтесса. Портретов ее – половина интернета, один диковиннее другого. Она же, вроде, еще и модель. Странно как-то. Худая, как зубочистка, почти плоская, словно вырезанная из картона, с руками и ногами-палочками… что в ней модельного? Набор ломаных линий. Ну, вот одета всегда причудливо – это да: банты, шляпки, алый розан в волосах. Крупными украшениями нагружена так, что вызывает сочувствие: каково ей нести на себе все эти кандалы? Говорят, сама свои туалеты изобретает. Немножко она мне Фуфалу напоминает… нет, нельзя быть таким злым… Скорее, что-то из салонов серебряного века, да. Салонная такая дамочка в стиле модерн. И эти ее позы изгибистые…только плавности не хватает, так что уклон уже, скорее, в кубизм. Интересно, какие модели были у кубистов?

Ладно, вернемся к С. и его выставке. Говорят, там что-то необычное будет. А называется… как же называется-то? Вот беспамятный стал до чего! Мы все теперь такие, а кто помоложе, так те еще хуже. Не помним ни одного номера телефона, ни одного почтового адреса, ни одного дня рождения: на всё есть гаджеты с приложениями. События в жизни реконструируем исключительно по фотографиям в Инстаграмме. Представить себе, что вся эта технически совершенная вселенная, вся эта всемирная паутина однажды рухнет – и мы не вспомним даже имен своих знакомых. Кажется, и у С. проект о чем-то таком. А, вот же, «Амнезия» называется.

* * *

Народу пришло относительно много.

Фотографов человек двадцать, да еще несколько художников. Из известных персон удостоили скульптор Андреев со своим другом Бершадским, который хореограф. Естественно, жена С., Елена – замечательный мастер по дереву. Появился даже корреспондент из «Аргументов и фактов». Местная сумасшедшая, взобравшись на табуретку, попыталась прочитать стихи неизвестного английского поэта в своем переводе, но ее быстро нейтрализовали коньяком. Смешной дедок с выпученными глазами и редкой бородкой – из тех, кого все знают, но с кем никто не знаком – в перерывах между бутербродами с икрой и копчеными колбасками поделился своим впечатлением от выставки со всеми и каждым. Как всегда, все фотографировались с автором и на фоне его работ. Но мне удалось-таки ухватить С. за пуговицу и поговорить с ним минут десять о кризисе современного искусства – это его конёк.

Слава богу, выставка оказалась действительно интересной, было за что зацепиться и что похвалить. А то ведь иногда не знаешь, что и делать. Меня это мелкое тщеславие богемы просто убивает. Все ведь гении, и не дай бог их недооценить. Обидчивые такие! Напишешь в Фейсбуке неосторожную фразу под работой какой-нибудь фотографини – и тут же получишь по мозгам от нее и от ее подружек, которые вообще неизвестно откуда материализовались в эфире. Начнут в твоих словах выискивать скрытый смысл, о тебе заговорят в третьем лице или начнут называть «некоторые»: «Некоторые лучше бы завидовали молча». Ну, ладно, бабы – у них натура такая. Но ведь и мужики туда же! Какой-нибудь член союза художников может обидеться на то, что его работа не вошла в топ в полудилетантской группе, и пойти по соседним, поливая своих прежних сотоварищей грязью: и конкурсы у них – отстой, и фотографии – только дырки в стенках прикрывать. И пошло-поехало, человек двадцать переругаются вдрызг, начнется холивар, остальным придется решать «за кого они». Даже странно, что среди этих мелочных, тщеславных людишек случаются иногда реально талантливые. Не знаю, совместимы ли гений и злодейство, но талант и тщеславие, как видно, – даже очень. Мне иногда кажется, что та часть души, которая творит, и та, которая с людьми общается, мало знакомы друг другом. В общем, пока Аполлон к священной жертве не потребует, ничего хорошего от этих гениев ждать не приходится.

Так вот, поговорили мы с С. Он, как всегда, ворчал на тему невозможности «просто снимать» – он ведь, по сути, портретист отличный, а тут какую-то помоечную инсталляцию закрутил. Но талант не пропьешь: получилось интересно, только жутковато. На самом деле, если подумать, что от нас останется? Ни дневников, ни почерков, ни лиц. Только цифровой мусор.

Поэтесса тоже появилась, вся в лиловом. Платье и палантин свисают декадентскими складками, на голове – очередной бант, серебряные кольца и перстни на всех десяти пальцах. Черные и голодные глаза, как всегда, густо подведены а-ля Клеопатра, а губы, сложенные изящным бантиком, обильно накрашены фиолетовой помадой.

Появилась она, «звеня браслетами и систрами» (кстати, что это такое вообще?), довольно поздно. Общение было в самом разгаре, таланты и поклонники – все под градусом – оживленно разговаривали друг с другом, разбившись на группы. Поэтесса выпила, закусила полудюжиной конфеток (бутерброды мужики уже съели), заставила, как обычно, кого-то ее портретировать, но выглядела при этом так покинуто и чужеродно, что мне даже стало ее жалко… Никто не выразил желания с ней общаться, так что она бродила, как тень по елисейским полям, и от нее за версту веяло такой бесприютной тоской, что мне неожиданно пришло в голову: возможно, она очень одинока. Впрочем, все мы одиноки, даже те, кто совсем не. И с какой стати мне о ней думать? Пусть звенит, чем хочет.

* * *

Кто вообще этот мужик? Опять на меня косится, недобро как-то, язвительно. Совершенно не похож на фотографа, но, судя по всему, из них. Такое впечатление, что я его на каждой выставке вижу, хотя тут уверенной быть нельзя: внешность у него такая, что посмотришь – и не вспомнишь, что с ним уже сегодня здоровался. Свитер выручает: всегда один и тот же, с оленями. Наверное, другого у него нет. Или это фишка такая, чтобы его запомнили, раз уж лицом не вышел.

Без фишки нельзя. Я это еще в детстве поняла. Надо мной в школе из-за внешности всегда смеялись – «глиста во фраке», всё такое. А уж когда как-то прознали в пятом классе, что я влюблена в Шурика из десятого «Б»… Шурик был такой красавец, просто с ума сойти, и похож на молодого Блока с известной фотографии, где на нем галстук бантом, и воротничок крахмальный… Я эту фотографию поставила себе на секретер и все время на нее смотрела. Кудри темного золота, высокий, а лицо такое, ну просто неземное какое-то… Его все звали Шуриком, словно не видели в нем ничего особенного, что он не такой, как все… А я не могла. Для меня он был Александром. Так я и называла его про себя. А вслух… вслух вообще никак не называла: мы же не общались. Он меня в упор не видел, во-первых, потому что я была малявка, а во-вторых, он был по уши влюблен в свою одноклассницу Дашку. Та была, конечно, красива до противного – как эта глупая луна на этом глупом небосклоне – и не больно-то на него обращала внимание: головка маленькая, мозгов мало, что поделать. Зачем ей молодой Блок, она и читала-то, небось, только то, что по программе. А я уже тогда знала и про Незнакомку, и про Прекрасную Даму, и так хотелось, чтобы обо мне кто-нибудь сказал, что я дышу духами и туманами… Я и дышала, кстати: духи у мамы тайком брала, польские, «Может быть», а тумана… тумана в голове было хоть отбавляй. Но Александр запал на Дашку и так переживал, что просто нельзя было смотреть без боли. Тогда я и начала стихи писать…

Во время его выпускного вечера я несколько часов вокруг школы ходила, чтобы только на него посмотреть еще раз. И потом все надеялась его хоть мельком увидеть: он ведь недалеко от школы жил, я еще раньше в учительскую пробралась и адрес в журнале посмотрела. Ходила потом туда и бросала в почтовый ящик конверты с засушенными цветами и строчками из стихов. Несколько лет… Однажды я действительно его увидела: он застал меня на лестнице возле почтовых ящиков, но, конечно, понятия не имел, кто я такая. Просто прошел мимо с мусорным ведром в руках… Это был шок, правда. С мусорным ведром! Я подумала: может, он еще и в туалет ходит?

А уже когда я сама в десятом классе училась, нам новый учитель по литературе в начале года очень много рассказывал про Серебряный век, про декадентов, про их какую-то театральную, пьянящую жизнь, со всеми этими стихами и страстями. Учитель был гривастый, лохматый, похожий на Макса Волошина. Я влюбилась в него тут же и еще поняла две вещи… или даже три. Ну, во-первых, что я оттуда, из того мира, что мое место там, просто я немного заблудилась. Даже как будто я что-то помню: какие-то стихи, вроде как я сама их написала, и людей, и встречи…только очень смутно. Во-вторых, что они – все эти художники, поэты, – как бы это поточнее сказать… друг друга выдумывали что ли, сами сочиняли про себя легенду, создали свой отдельный мир, со своими кумирами, своими законами. Нельзя же просто напялить на себя корону, ходить и кричать, что ты король поэтов – нужно, чтобы это признали другие, пусть сначала в узком кругу. Но за это ты их тоже должен записать в гении, наверное. И я стала тосковать по такому вот кругу. Ну, как символисты, акмеисты, завсегдатаи «Бродячей собаки». Мне показалось, что там я была бы, а может, и была уже в прошлой жизни не последней, и Александр не смотрел бы сквозь меня своим ни за что не зацепляющимся взором. А если бы и смотрел сквозь, то это было бы простительно и мне совсем не обидно, потому что моя любовь рождала бы прекрасные стихи, от которых поклонники сходили бы с ума. И вовсе не обязательно быть красавицей, можно надеть узкую юбку, чтоб казаться еще стройней, можно создать миф, Черубину де Габриак, и из-за тебя будут стреляться бывшие друзья… А в-третьих… в-третьих, сложно сказать… в общем, я поняла, что я смогу. Что у меня хватит смелости.

Я научилась шить и переделала на себя кое-что из бабушкиного гардероба, потому что достать нужный материал в те годы было сложно, а мне просто необходимы были шелк, и бархат, и настоящее кружево, и мех. На выпускной я себе сделала отпадное платье – изысканное, изящное, в стиле модерн… и приколола бутоньерку с настоящей орхидеей, бог весть, как я ее достала. Конечно, это был только первый опыт. Я была одна, и они не поняли… и лохматый учитель литературы не упал к моим ногам, и никто не пригласил меня танцевать, ну и бог с ними… Обыватели! Я уже знала. Знала, что все смогу, и мне было на них наплевать.

Я много читала, я ходила в музеи, я окончила филфак и стала специалистом по Серебряному веку, собрала вокруг себя небольшой кружок поэтов, почти таких же талантливых, как я. Мой друг-фотограф познакомил меня с вернисажной жизнью… Сам потом отошел от этого всего, а я осталась. Всё завертелось: жизнь – театр, жизнь – игра. Бал бумажных дам.

Я до сих пор представляю себе, что влюблена в Александра – прекрасного и недостижимого моего рыцаря в серебряных доспехах – или в учителя, который представляется мне страстным и немного порочным. Поэту нужна великая любовь, желательно несчастная, ещё лучше – две, чёрная и белая. Потому что от счастья стихи не пишутся, от него только попрыгать хочется.

Это не мешает мне очаровывать других. Вот этот мужик в единственном свитере недаром на меня смотрит. Хотя и неодобрительно смотрит, но на самом-то деле я ему, конечно, интересна. Но я никогда не выйду замуж. Нет, может и вышла бы, но только если бы муж смог принять то, что я никогда не стану домашней хозяйкой. Я не домашняя, я дикая, вернисажная, богемная. Я никогда не буду готовить обед, пусть даже не мечтает. Обед, хозяйство – какая это всё пошлость! Это для унылых теток, в каких превратились мои бывшие одноклассницы.

По утрам я пью шампанское – или думаю о нём, днём – кофе, много-много кофе. Если есть деньги – иду в ресторан, нет – на вернисажах можно перехватить. Мне вообще много еды не нужно. Талант должен быть голодным. Ну или мама накормит гречкой, в конце-то концов… только об этом никто не должен знать. Как и о том, что я зарабатываю себе на хлеб преподаванием литературы в этом долбаном институте. И про мужа тоже, если он будет… потому что мне нужны поклонники, много поклонников. А муж – это так пошло!

Но до чего же, однако, мрачную выставку устроил С.! Хотя я вполне согласна с общей мыслью. Но можно было бы обойтись, наверное, без лазания по помойкам. Это как-то не комильфо, не изящно. К тому же, он ведь фотограф. Впрочем, это, видимо, его фишка, и в чем-то он прав: чтобы на тебя обратили внимание, приходится надевать брюки через голову.

А по сути всё так… Как бы я хотела получать настоящие письма, а не лайки в Фейсбуке! Настоящие, на красивой почтовой бумаге с водяными знаками и тисненым узором на полях. Написанные от руки красивым почерком. С засушенными лепестками розы в конверте… Я хранила бы их, перевязанные голубой ленточкой, в жестяной коробке от иностранных конфет, на крышке которой нарисована влюбленная пара на фоне Эйфелевой башни. Хранила бы рядом со своим дневником, в котором я каждый день описываю то, что со мной не случилось…

* * *

Можно считать, что выставка удалась. Если корреспондентша ничего не перепутает, как это у них бывает, может получиться приличное интервью. Народу на вернисаже, конечно, не много, но что поделать – и масштабы зала не те. Зато Елена воспользовалась поводом и пригласила Андреева. Он человек влиятельный, вхожий в следующий круг. А его друг – вообще знаменитость.

Эх, если бы их снять! Портреты знаменитостей – это уже совсем не то, что просто фотографии неизвестно кого. Тут были бы и выставки, и деньги… А какие руки у Андреева – руки скульптора! Сильные, большие, пластичные. Женщинам должны нравиться… Впрочем, он женщинами не интересуется. Но смотрит на всех, словно лепит, словно держит в руках, обладает… А у Бершадского рука тонкая, нервная, беззащитная какая-то, а лицо прямо античное, греческое. И тело, должно быть, тоже хорошо, несмотря на возраст. Жалко, что он сам не танцует. Наверное, Андреев без ума от его физики. Он же в своих скульптурах всегда отталкивается от античного канона… Чтобы его искорежить, конечно, иначе какой постмодернизм… Но видно, что любит-то он классику, хоть и скрывает, потому что это не модно.

Вот бы снять что-нибудь наподобие… ну, там «Скульптор и его модель». Надо попытаться, через Лену. Может быть, Пигмалион и Галатея? Бершадский в образе оживающей скульптуры? Банально, да, но под соусом гомосексуализма пройдет… А может, немного не так: скульптор ваяет прекрасную статую юноши, влюбляется, она оживает под его руками, а потом… Потом он ее уничтожает, потому что ему не нужен живой человек, ему нужно его представление о нем, идеальный образ. Но это уже сюжет с развитием – для балета, а не для фотографии. Могу продать.

Все подходят, хвалят. Ну еще бы: столько коньяку поставил. Мужик в свитере с оленями… как его? А, да…Эрик. Или Эдик? Вот он меня понимает. Искусство изжило себя. Жемчужные зерна теряются в куче навоза, да и не нужны они никому. Я бы сфотографировал этого Эдика в темной комнате, в углу с паутиной. Только тоненький лучик света откуда-то сверху. Никогда он не станет тем, чем хочет. Смотрит высокомерно, держится отчужденно, а на самом-то деле ему тоже нужно одобрение. Всем нужно. Говорил спьяна, что уедет на необитаемый остров искать себя. Искать черную кошку в темной комнате, в которой ее нет. И кричать иногда: «Поймал, поймал!». Никуда он не денется: он такой же суетный, как и мы все. Иначе не болтал бы, а давно уехал. А может, так: пустой угол, да пустой. И его тень на стене. Да, только тень. Выразительная, узнаваемая тень.

А вот и Агата пришла. Кошка голодная. Блуммм! Женщина в лиловом. Как бы я ее снял? Она, кстати, страсть как любит фотографироваться. И даже не понимает, какая она нелепая. Все в ней пародийно… кроме глаз. Взгляд, да. Он не наружу, а внутрь. Внутрь себя. Она никого не видит на самом-то деле. Я бы ее снял в тёмных солнечных очках. Или с глазами, нарисованными на веках… Нет! У нее в глазах или в очках должна отражаться она сама! И непременно снял бы голую, и чтобы все эти ее… дурацкие тряпки… висели на вешалке на стене, а она стояла рядом… с глазами, в которых отражается она сама.

Интересно, что за стихи она пишет? Как-то ни разу руки не дошли. Я в литературе вообще не особо разбираюсь. Хотя вот та рукопись, что я на помойке нашел… Я ее почитал немного даже. Что-то странное в ней: как будто про себя читаешь. Заставила задуматься. Мне даже в какой-то момент показалось, что нас на самом деле нет, будто мы все кому-то снимся или нас какой-то писатель выдумал, не очень талантливый. Даже страшновато стало – не дочитал. Серёге отнес, он в редакции работает, может, ему пригодится.

– Снимаешь?

Это Елена. Я сфотографировал бы ее в кресле. Вернее, она как бы сама и была бы креслом. Старинным, мягким, прочным… Почему я этого до сих пор не сделал? Не знаю… просто только что пришло в голову. Она знает эту мою манеру – смотреть на всех, как будто я фотографирую.

– Да.

Когда я снимаю людей, я их люблю, они мне интересны. Каждая черточка модели кажется по-своему прекрасной. Но в остальное время я их ненавижу. Да, да… и когда портрет оживает, его хочется уничтожить и любить то, неживое изображение, которое на самом деле живее и правильнее. Я некоторое время работал в ателье «Фото на документы». Не получилось: люди не узнавали себя, а я их видел насквозь.

И еще для этой выставки (я уже начал собирать ее мысленно из портретов всех присутствующих – один за одним) я снял бы автопортрет. Отражение в зеркале, разбитом на тысячи кусочков.

– Не злоупотребляй коньяком. Бутербродик хочешь? Я припрятала.

Да, бутербродик – это хорошо. А коньяком я не злоупотребляю. Просто помогает открыть чакры для восприятия искусства. Потому всех и напоил. Ну а себе – для того чтобы хоть на время всех полюбить и быть любезным.

Бершадский остановился у портрета моего внука, где тот сидит, вперившись в айфон. Уже несколько минут стоит. Нравится? Эх, как бы сговорить его на портрет! Но чувствую, что тут не в искусстве дело. Что-то его другое пробило. Какой-то он стал… стал похож на мальчика, совсем подростка. Повернулся к Андрееву, провел рукой по лицу, словно стирая что-то, улыбнулся виновато и пошел к столу. Наверное, вспомнилось что-то из детства. Когда люди вспоминают прошлое, они становятся похожими на себя тогдашних. Интересно, все это видят? Вот мадемуазель Блум сейчас лет семнадцать. Бершадскому – тринадцать-пятнадцать, Эдику… или Эрику – лет сорок… да ему столько и есть, значит, он сейчас здесь. А Елене лет пять… конечно, она ест свою любимую конфетку. И я ее люблю… Елену… всегда.

* * *

Я был знаком с одним итальянским художником. Он даже написал мой портрет. Я ставил в Милане небольшой балет на мифологический сюжет, а он делал декорации. Не знаю, почему я об этом вспомнил. Может быть, потому что вот сейчас, на этой выставке по-настоящему почувствовал, что тоже умру? И что от меня тоже ничего не останется, хоть я и стал известным и все такое? Сейчас таких широко известных в узких кругах – как грязи, это мало что дает. Ну, существуют записи балетов, да. Но они тоже только бледное отражение того, что я есть. Разве что вот тот портрет останется. Антонио хотел отдать его мне, но я не согласился: это слишком личное. Его личное. Да и Андреев бы приревновал.

Андреев видит тело, лепит тело, любит тело, а потом сминает формы, искажает просто ради моды, ради финта. А Тони… он видел душу, и если искажал форму, то только как отражение души. В этом разница, хотя оба они любят гармонию, но намеренно ее разрушают. Я пытался, я честно пытался ее сохранить… Может быть, если бы не травма… Вот, вроде бы, считается, что танцор – инструмент, а хореограф – творец и поэтому может больше. Но мне… я бы лучше остался «инструментом». Тело может точно выразить. Выразить всё. А объяснить другому… Можно придумать рисунок танца, показать движение, рассказать о чувствах, но вдохнуть себя в другого – нет, у меня не получается. Да и это было бы несправедливо по отношению к «инструменту», потому что он живой. Это же не кукла, не скульптура, в которую можно засунуть свою душу…

Балет и скульптура – два самых телесных искусства. Может, поэтому нас с Андреевым так и потянуло друг к другу? Мне поначалу даже показалось, что я смогу полюбить. Но нет, не смог. И уже, наверное, никогда. Тони тогда это понял. Да. Спустя пару лет я хотел его найти, но мне ответили, что он уехал куда-то в другую страну. Где-то теперь мой портрет? Моё странное разбитое отражение?

Почти наверняка я мог бы найти Тони через соцсети. Но почему-то не стал. Я не люблю все это… Инстаграммы, твиттеры, весь этот эксгибиционизм, показуху. У меня есть официальная страничка для рекламы, без этого нельзя, но ничего личного.

Мальчик, уткнувшийся в айфон на этой фотографии, немного похож на Данилу – чисто внешне. Но одновременно – он инопланетянин. Хорошо, что у меня нет детей. Мы бы никогда не могли понять друг друга… а это печально. Очень печально. Думаю, мои родители это вполне испытали. Иногда мне их даже жаль становится. Хотя у них есть Дина. Утешение всё-таки. Но, наверное, тяжело однажды понять, что твой ребенок – это не кусок тебя, это другой. Такой же другой, как миллионы остальных. Можно еще пережить это, если его инаковость не бросается в глаза. Но если плюс к этому он не укладывается в рамки портрета, который не стыдно показать соседям, как это было со мной… Да, мне их жаль, но… Все – другие. Даже Дина, хотя никто меня никогда не понимал лучше, чем она. Даже Данила… Иначе он не ушел бы, не бросил меня одного.

* * *

И что вот пришли, натоптали, наследили. Толклись целый вечер. Заняться им больше нечем? Мусор за собой не весь убрали: вон, бутылку на подоконнике оставили. Творческая интеллигенция!.. Пару глотков осталось. А хороший коньяк! Не бедный значит художник-то. А туда же – на помойку за вдохновением. Ну, это сейчас в этом… как его… трэше… нет, тьфу, тренде. Рисунки какие-то нашел, письма, фоточки… А что, хранить все это? Так и зарастешь прошлым. А жить как? Жить нужно… в чистоте. Что это? Сережка чья-то. Потеряли. Нужно сохранить: вдруг прибегут, хватятся. Хотя дешёвка, стекляшки. Богема! А молодежь, они теперь все в сетях, в компутерах. Только, я думаю, от этого мусора не меньше. И, главное, не выкинешь… Внук говорил: он у себя что-то стер, но оно где-то осталось и можно восстановить. К тому же страницу легко взломать и все твои письма прочитать. И еще, что если фото в сеть попало, то и никак его оттуда не заберешь. Ну, я в технике не понимаю, но это все как-то… уже и не сжечь ничего? А как же прощай письмо любви, она велела?

А что это тут, на столике – еще бутылка? В ней бумажка какая-то… написано что-то. И вокруг чего-то накидано, какие-то осколки… телефон что ли разбил кто? Основательно так… Нет, а вот, трудно что ли было донести до мусорки-то? Просили же их за собой все убрать. Эх…

– Доброе утро, Вера Павловна.

– Доброе утро, Алина Леонидовна. Убираю тут за художниками.

– Вера Павловна, я вас умоляю! Не трогайте послание!

– Какое послание?

– К потомкам. Бутылка у вас в руках – это инсталляция. Послание к потомкам, брошенное в цифровое море. И осколки не трогайте, осколки… Художник два гаджета разбил, не пожалел. Это же экспонат!

Магазин ненужных вещей

X

Наступило лето, и в голове у Влады поселились приятные летние мысли. Легкие, подсвеченные солнцем, как облака за окном. Да, конечно, лето холодное и мокрое, но все равно это лето, потому что уже ощущаются, пусть и пасмурные, но белые ночи, потому что воздух другой…

На редкость утомили её посты в Интернете от недовольных погодой друзей и знакомых. Лето у них, видите ли, холодное, дождливое, вот, град выпал, да это вообще не лето, а осень какая-то, загораем в шубах. Когда уже наступит, наконец, хорошая погода!..

А тем временем лето, какое бы оно ни было, проходит. С его редким солнцем, похожим на улыбку сквозь слезы, неустойчивым робким теплом, истерическими грибными дождями и страстными грозами, пионами и ромашками, долгими днями и короткими светлыми ночами. Оно проходит, и при том – навсегда, то есть насовсем.

Большинство людей и к жизни относится так же: когда уже я разбогатею, похорошею, найду время, встречу великую любовь, выйду на пенсию, куплю квартиру, поеду на море… Когда наступит настоящая жизнь? А тем временем она тоже проходит. Вот эта, которая сейчас, – с печалями, проблемами и с холодным летом. Другой не будет. Да никто и не обещал. И какого же рожна тратить время на брюзжание и плоские шутки о погоде, нелюбимой работе, плохой зарплате, не тех мужчинах? Да купите уже себе, наконец, очень красивый желтый зонтик и яркие резиновые сапоги! Быть счастливой – легче легкого, особенно в красных сапожках.

В трёх измерениях

Это было кафе, которое меняло погоду. Если вы входили в него при ясном солнце, то, покидая, попадали под дождь или мокрый снег с сильным ветром в лицо в придачу. Если же забегали, спасаясь от дождя, и ставили зонтик сушиться на специальную стойку, то выходили в теплый солнечный день и не сразу спохватывались, что забыли его внутри.

Когда же вы находились в самом кафе – маленьком и уютном, то практически не видели того, что происходило снаружи: полуподвальные окна с подоконниками, плотно заставленными цветущими комнатными растениями, не давали большого обзора, а уютный интерьер в стиле шебби-шик с множеством декоративных деталей, которые хотелось бесконечно рассматривать, отвлекал внимание от окон и заставлял забыть и о погоде, и о времени – времени года, времени дня, времени вообще.

Во всяком случае, так казалось Марусе, хотя она всегда была изрядной фантазеркой. Она любила приходить сюда в дождь – иногда одна, но чаще вместе с Асей, чтобы исправить погоду. Официантам, наверное, нравился дождь, потому что в такую погоду было больше клиентов. Вообще же кафе почти всегда стояло полупустым и тихим, несмотря на то, что находилось на шумной центральной улице.

Марусе недавно исполнилось шестьдесят три, а Асе вот-вот должно было стукнуть шестьдесят пять. Официанты их знали, потому что приходили они хотя и не часто, но регулярно, долго сидели, заказав после неторопливого придирчивого выбора два маленьких пирожных и чайничек молочного улуна, в который затем пару раз просили подлить кипятку. Иногда, по особому случаю, к этому добавлялось по рюмочке португальского портвейна или бокалу просекко. В общем, клиентки не выгодные, но чаевые относительно своего скромного заказа оставляли хорошие.

Анвар всегда радовался их приходу. Ему вообще нравились петербургские пожилые дамы – немного молодящиеся, с достоинством носящие европейскую одежду из секонд-хенда, доброжелательные и приветливые. Они на редкость гармонировали с «потёртым шиком» кафе и словно намекали на существование какого-то другого, незнакомого Анвару, но притягательного мира.

Иногда, проходя мимо столика Маруси и Аси, облюбованного ими раз и навсегда, Анвар с интересом ловил обрывки их разговоров. Они равно увлеченно говорили о прочитанных книгах, выставке в библиотеке («какие-то странные артефакты с помойки вперемешку с фотографиями»), визите сантехника, неожиданном замужестве общей знакомой («в её-то пятьдесят пять, ну зачем ей такая обуза!») и ночных эскападах кошки Каси.

Сегодня они, по-видимому, что-то отмечают, потому что заказали просекко. Анвар принес бокалы и с непонятным ему самому удовольствием посмотрел на женщин. Он знал, что полную, всю какую-то удивительно мягкую и округлую даму с медово-рыжими пушистыми волосами зовут Ася. Сегодня она одета в бледно сиреневый джемпер, серую водолазку и длинную лиловую юбку; серьги и подвеска переливаются аметистами, а пальцы, как всегда, унизаны серебряными кольцами. Кажется, она преподает музыку. А высокая, крупная, очень коротко стриженая немного угловатая брюнетка – это Маруся. Она, как обычно, в черном: черные широкие брюки, шелковая рубашка мужского покроя и шерстяной черно-белый жилет с металлическими пряжками. На шее – крупная эффектная подвеска, в ушах – очень длинные серьги с кисточками из оленьего меха.

Маруся взяла бокал и тут же, приподняв его в приветственном жесте, обратилась к Асе:

– Ну что же… За наш домик!

* * *

Маруся живет в центре города, в старом доме с историей. Дом цвета какао украшен полукруглыми эркерами, балконом с полуразрушенными опорами и лепным карнизом в форме цветочных гирлянд, куски которого иногда падают на тротуар. Лестница встречает входящего высокими белыми колоннами и опасно щербатыми и отполированными за полтора века ступеньками, по краям которых видны медные прижимы для ковровой дорожки. Сама дорожка, впрочем, отсутствует, вероятно, с 1917 года.

Маруся вместе с родителями переехала сюда из новостроек, когда была еще студенткой. Она очень хорошо помнит, как в первый год их жизни в этом доме шла пешком домой с Василеостровского рынка с сеткой картошки в руках – мимо здания Академии художеств, мимо египетских сфинксов. Именно в этот момент она всем существом почувствовала, что живет в Петербурге, пусть и называвшемся в то время Ленинградом, что «Петербург» – это не какое-то историческое прошлое, не памятник культуры, не собрание музеев и театров, куда нужно добираться из дома час в переполненном автобусе, а фон (или часть?) ее повседневной жизни. Однажды они с подругой перешли Неву по льду – от сфинксов к Сенатской площади. Просто так. И сейчас Марусе даже сложно представить, как это можно – жить в каком-нибудь спальном районе.

При этом десять лет, проведенных в новостройках, не оставили у нее плохих воспоминаний. Какая же это была тогда радость – выбраться из одной комнаты в коммуналке, пусть и на Петроградской стороне, в кооперативную четырехкомнатную квартиру в шестьдесят четыре метра! Квартира была на первом этаже, кругом еще оставались следы строительства, но Марусю это совершенно не расстраивало. Она училась тогда в пятом классе, и ей всё было интересно: широкие тротуары, газоны под окнами, на которых люди высаживали кусты и даже деревья, много зелени, огромный пустырь рядом с домом, который через несколько лет был преобразован в подобие парка, футбольное поле и много места для игр. А из окна можно было выпрыгнуть прямо на газон и оказаться во дворе, чтобы не обходить длинный дом. И, конечно, своя собственная комната – целых тринадцать метров.

По тем временам такие жилищные условия воспринимались как роскошь. У других ребят в классе всё было гораздо скромнее: её подружка Маринка Круглова, например, жила в хрущевской однушке вместе с родителями и бабушкой, что, кстати, не мешало одноклассницам приходить к ней в гости и устраивать веселье.

Естественно, все иногородние родственники, друзья и коллеги отца считали само собой разумеющимся, приехав в Ленинград, остановиться у них. Так что в четвертой, самой большой комнате, служившей «гостиной» и именуемой «южная» – в отличие от большой «северной», где помещался папин кабинет, – почти все время кто-то жил. Марусю в детстве это очень развлекало, потому что ей гораздо больше нравилось общаться со взрослыми, чем со сверстниками.

В общем, переезд обратно в центр был, конечно, проявлением исключительно родительской ностальгии, а Марусю волновал не слишком, хотя и не огорчал, потому что в детстве и юности она очень любила перемены. Но когда, потратив почти год на изучение справочников с объявлениями и пересмотрев больше сорока вариантов, родители наконец смогли осуществить обмен, стоивший им потери одной комнаты и досрочной выплаты денег за кооператив, Маруся очень быстро поняла, до чего же они были правы.

Её тут же пленили широкие подоконники, на которых можно сидеть, помпезная парадная, высокие потолки, толстые кирпичные стены и какая-то особенная атмосфера полковничьего дома, которую не уничтожили до конца ни разделение одной залы на три комнаты, ни капитальный ремонт, ни многолетняя история коммуналки. Это был настоящий дом – тот, который «моя крепость». Одна из комнат имела просторный эркер, которого капитальный ремонт почему-то не коснулся. Благодаря этому, на потолке в нем сохранились лепнина и мощный крюк для люстры, а когда Маруся стала переклеивать там обои, то, начав сдирать слой за слоем вековые отложения, дошла до дореволюционных газет.

Вообще, Марусе всегда хотелось, чтобы в жилище было что-то особенное, какая-то изюминка. Ей, например, вспоминалась иногда коммуналка на Васильевском, где жили знакомые родителей. На самом деле из всей квартиры она помнила только длинный коридор, какие-то закоулки и то ощущение таинственности и почти восторга, которое они вызывали. В другой коммуналке, где ей довелось однажды побывать, в комнате была небольшая низкая дверь, а за ней – лесенка, ведущая на пол этажа наверх, в персональный чердак-чуланчик. Марусе тогда ужасно хотелось, чтобы у них в квартире тоже было что-нибудь такое. Она устроила бы там библиотеку и читала целыми днями. Мальчик, с которой у нее случился мимолетный роман в студенческие годы, жил на Петроградской стороне в квартире с гостиной о пяти углах. Наверное, это привлекало ее в мальчике больше всего. Если бы у него вдобавок была спальня на антресолях, она бы, наверное, вышла за него замуж.

Уже вполне взрослой девушкой, Маруся стала предаваться мечтам о собственном домике. Иногда даже садилась рисовать план. Планы эти, как правило, страдали гигантизмом. В центре располагалась большая гостиная-библиотека: двусветное помещение, потолок из темных дубовых резных панелей (она видела такой в каком-то из пригородных дворцов), деревянная лестница ведет на галерею со старинными книжными шкафами, опоясывающую комнату, а дверь оттуда, замаскированная одним из шкафов, – в спальню… Как правило, проект оставался недоделанным, поскольку Маруся была слаба в черчении и математике и у нее всегда что-то не сходилось: комнаты получались слишком большими или слишком маленькими и где-нибудь образовывался совсем уж кривой треугольный чулан с очень острыми углами. Но она знала, что в ее доме, как в доме её любимых муми-троллей, должно быть множество удивительнейших уголков и потайных комнат, лестниц, балкончиков и башен.

Замуж Маруся выскочила рано. Ее муж, Митя, был архитектором. Вернее, в то время – студентом Академии Художеств. Она до сих пор помнит его курсовые проекты – домик лесника и въездной знак в город Выборг. Маруся пыталась принять в них посильное участие: въездной знак в Выборг она предложила выполнить в форме валуна, но Митя сказал, что это банально, пошло и слишком очевидно, и долго выдумывал что-то конструктивистское. В итоге он получил тройку, а пятерку поставили за проект, выполненный в форме валуна, о чем Митя с неподдельным возмущением рассказал едва сдержавшей ехидное хихиканье Марусе. Зато домик лесника, закрученный в плане вокруг большой печки, у Мити получился замечательно….

Через три года они развелись. Теперь Маруся иногда об этом жалела: глядишь, Митя построил бы им домик в лесу.

Вокруг воображаемого дома Маруся всегда рисовала сад, где должны были быть яблони, большие клумбы с лилиями, флоксами и пионами, розовые кусты, беседка, обсаженная душистым чубушником, и – самое главное – много сирени, чтобы весь дом в начале лета был окутан ее благоуханием.

Повзрослев, Маруся как-то подзабыла об этих своих фантазиях и стала считать себя типичной горожанкой. Особенно когда Петербург в начале двухтысячных преобразился, украсился многочисленными кафешками, магазинами с манящими витринами, клубами и барами с живой музыкой, маленькими театриками… Город привлекал её своей суетой, своим джазовым движением, импровизацией вечеров, синкопами настроений, возможностью наблюдать за толпой прохожих, сидя в одиночестве за столиком у промытого дождем окна, когда хочется плакать, или смешаться с ней, слушая уличную музыку и танцуя, когда тебя переполняет радость.

* * *

Ася, напротив, живет в спальном районе. Всю молодость она провела в центре, но когда их дом пошел на капитальный ремонт, родители решили не перебираться на неопределенное время в маневренный фонд и согласились на новое жилье на окраине.

Сначала Ася очень переживала: никак не могла привыкнуть к долгим поездкам в метро, позднему возвращению домой после театра, картонным перегородкам, по причине которых она была посвящена как в тонкости взаимоотношений соседей слева, так и в музыкальные вкусы соседа сверху, к низким потолкам нового жилища.

Она всё время вспоминала свой бывший район – проходные дворы, парадные одноклассников с отполированными сотней рук деревянными перилами лестниц и большими, иногда витражными окнами, на широких подоконниках которых они порой сидели с бутылкой портвейна; грохот старых лифтов в металлических клетках, которые в некоторых домах были вынесены наружу; скамеечки в маленьких сквериках, где соседствовали песочница, горка-слоник для малышей и будочка вентиляции бомбоубежища.

Вспоминала свою прежнюю квартиру – кухню с большой старой плитой, служившей столом; холодную кладовую, устроенную в бывшей шахте дровяного подъемника; длинный коридор в форме буквы «П»; большую проходную комнату, в которую выходило столько дверей, что из мебели удалось поставить только стол в центре, и поэтому она служила столовой; полки для продуктов между двумя дверями в прихожей (место так и называлось «между дверей»); щель «для писем и газет»; грохочущий, как казалось, прямо в бабушкином стенном шкафу старый лифт…

Вспоминала, как в институте они убегали со скучных лекций на третий этаж Эрмитажа к импрессионистам, а потом шли перекусить в «Минутку» – бульоном и пирожком с саго или рисом. Как после удачно сданных экзаменов отправлялись в «Лягушатник» – знаменитую мороженицу на Невском, прозванную так за своеобразный, шикарный по тем дням интерьер: отделанные салатными изразцами стены с рельефами кувшинок; стулья и диванчики с высокой спинкой, обитые темно-зеленым бархатом, и такого же цвета тяжелые портьеры на окнах и скатерти на столах… Отстояв очередь, можно было заказать мороженое в металлических креманках (четыре шарика – она уже взрослая), бокал шампанского, сифон газировки.

Вспоминала долгие прогулки по Неве белыми ночами, разведенные мосты, сидение в обнимку на гранитных ступенях, ведущих к воде, и даже ночное купание в неподобающем месте и виде. Медленно поднимающееся солнце и его первые лучи на золотых розетках ограды Летнего сада и постепенно выступающих из темноты лицах статуй. И ощущение безграничного полета, охватывавшее посередине пустынной рассветной Дворцовой.

Но постепенно Ася привыкла к своему новому жилищу и даже стала находить в нем некоторые преимущества: и воздух здесь свежее, чем в центре, и лесопарк рядом, и обои клеить и белить потолки можно самостоятельно. В лоджии можно было развести цветничок, читать книжку и даже загорать на шезлонге (в юности) или сушить пеленки (в зрелости). Работу она нашла совсем рядом с домом, и выходы в театр или концерт стали значительно реже, но зато воспринимались как что-то особенное. Это называлось – «поехать в город».

Став после смерти родителей хозяйкой квартиры, Ася поначалу хотела было перебраться куда-нибудь в центр, но в первые годы было не до этого – у нее к тому времени было уже двое детей и все никак не съезжал бывший муж. А позже, когда муж, наконец, уехал к матери в Ростов, а Лёшка и Денис выросли, завели свои семьи и стали жить отдельно, многолетняя привычка и неизбежный в Асином возрасте страх активных перемен перевесили. И она осталась одна в своей уже слегка потрепанной «распашонке», решив, что куда-то двигаться ей не по силам. Говорят же, что один переезд равен двум пожарам. Продать, купить, и чтобы не обманули… Да ещё разобраться со всем хламом, накопившимся за долгие годы жизни…

Удивительно, насколько человек обрастает вещами! И ведь почти каждая из них – это память; выкинуть – рука не поднимается, даже если что-то уже не нужно или пришло в негодность. Папин письменный стол и коллекция минералов. Мамина тумба, которую купили, чтобы держать там Асины пеленки, и в которой потом хранились пеленки ее сыновей. Семь слоников – классический символ мещанства – наследство от бабушки. Фрегат, собранный Лёшкой. Денискины рисунки в рамочках. Бабушкина швейная машинка «Зингер». Старая радиола. Сервиз «Мадонна».

В одной из комнат пылились вещи, которые все еще не мог собраться увезти Лёшка. В лоджии стояли две пары лыж и винтажные трёхлитровые банки. В комнатах давно пора было сделать ремонт… ну, хотя бы обои поклеить новые, ведь это совсем несложно, раньше Ася легко справлялась с этим одна! Но Асе по-прежнему приходилось подрабатывать, давая уроки фортепиано, – пенсия мизерная, а слишком рассчитывать на помощь детей она считала неправильным, – так что она очень уставала, и в свободное время ей совершенно не хотелось заниматься ремонтом. Вместо этого она ложилась на диван, с полного одобрения кисы Каси, которая устраивалась у нее на животе.

В принципе, Асе нравилась ее жизнь. Нравилось одиночество. Можно не готовить обед. Можно не мыть посуду сразу после еды. Можно ночью пойти в туалет, не накидывая халат. Заночевать у подруги после театра. Никому не звонить, никого ни о чем не предупреждать. И даже курить в квартире. Что еще человеку нужно?

* * *

Годам к шестидесяти к Марусе неожиданно возвратилась старая мечта о доме. Только теперь она вовсе не хотела чего-то грандиозного. Нет, просто небольшой, совсем небольшой домик. Но уютный, свой. И, конечно, с садом.

Сначала ей мечталось о домике где-нибудь в теплых краях, в Испании, например, или на Кипре. Она любила море, тепло… и жизнь там недорогая. Но потом она несколько раз съездила в Финляндию, чтобы оправдать мультишенген, – и влюбилась в маленькие уютные финские городки, чистые, приветливо смотрящие домики, сады с яблонями, мир и покой. И при этом – знакомый, привычный климат и пейзаж. Всё давнее, детское всплыло: и беседка с чубушником, и яблоневый сад, и – главное – сирень. И домик, пусть он будет даже одноэтажный и деревянный. Даже лучше деревянный! Маруся представляла его себе, видела во сне, мысленно ходила по скрипучим половицам и вдыхала запах старого дерева… Потом так же мысленно выходила в маленький садик, где сладко пахло сиренью после дождя… Как-то при этом ей вспомнился чеховский «Крыжовник». Да, у Чимши-Гималайского обязательным пунктом был крыжовник, а у нее – сирень. И подумалось: как они на уроках этого Николая Ивановича костерили, да и сам Чехов тоже. А ведь всего-то хотел человек, чье детство прошло в деревенской усадьбе, иметь свой домик и сад. Правда, слишком многим для этого пожертвовал, но это уже другая история.

Кстати, Маруся читала записные книжки Чехова, и там был набросан сюжет с крыжовником, но с совсем другим финалом. Если в рассказе человек, получивший, наконец, вожделенную усадьбу, закрывает глаза на очевидные ее недостатки, с наслаждением ест кислый крыжовник, доволен своей жизнью и похрюкивает, то в записной книжке мечта воплощается в жизнь лишь когда герой стоит на пороге смерти, у него рак желудка и крыжовник он есть не может.

Можно презирать средства, которыми герой добивался воплощения своей мечты, но стоит ли презирать саму эту мечту?

У нее уже, конечно, не было реальной возможности накопить денег на свой «крыжовник». Тем более в Финляндии. Можно, конечно, было бы купить дом в Карелии, природа та же, а дешевле намного, но… страшно. Ни дорог, ни транспорта, того гляди подожгут-ограбят…

Маруся, конечно, предложила Асе безумную идею – поселиться вместе, одну квартиру продать и на эти деньги купить домик… Она недавно читала книжку какого-то немецкого писателя про двух старушек, которые поселись вместе. Они еще потом кого-то убили… а, жену своего друга, и он тоже с ними поселился. Но Ася мягко дала понять, что ей нравится ее одиночество.

Надо сказать, Марусю ее одиночество тоже устраивало. По правде говоря, она не могла представить себе совместный быт с кем бы то ни было. Ася была единственной, с кем это можно было бы теоретически допустить, и то если дом большой, с двумя ванными… Но это уже мечты за пределами реальности… где же его взять?

На шестидесятилетие Ася подарила Марусе картину – вроде бы простенький, но очень сочный и живой натюрморт – букет сирени в приземистой, круглой вазе. Фон размыт и совсем не привлекает внимания – какая-то перламутрово-серая стена, край стола, белая салфетка. Ваза блестящая, тоже светящаяся перламутром. Но обо всем этом забываешь, едва отведя глаза от картины, главное в которой – сама сирень. Живая, сочная, белая, лиловая, розовая – вперемешку – сирень словно не помещается в вазе и хочет вырваться, выползти из нее, и пара оторвавшихся кисточек уже лежит на салфетке.

Маруся повесила эту картину на стене спальни напротив кровати прямо на подрамнике, без рамки, потому что сирень отрицала всякие ограничения. В сумерках белой ночи или в предрассветной дымке картина казалась трехмерной, приобретала какую-то особенную объемность. Кисти сирени выходили вперед из плоскости холста, свешиваясь в комнату. Маруся почти ощущала её запах. Запах своей несостоявшейся мечты.

* * *

Анвар услышал тост и задумался. Дамы не были похожи на лесбиянок. На близких родственниц вообще-то тоже. Но, вполне возможно, что они решили купить общую дачу или даже дом, чтобы жить вместе. Почему нет? Пожилым людям трудно в одиночестве. Мало ли что…

Анвар вспомнил свою бабушку, потом почему-то – айвовое варенье с миндалем, родительский дом, далеко, там, где не идут так часто серые дожди, где цветет миндаль и зреют в саду айва и абрикосы. Когда-нибудь он вернется туда, женится, и детишки будут объедаться фруктами и мучиться животами, а жена – варить варенье. Только сначала нужно выучить английский язык и найти работу в каком-нибудь из тех роскошных ресторанов, где иностранцы оставляют сказочные чаевые. Там, конечно, никогда не будет таких посетителей, как эти две пожилых дамы, или как те две студентки из консерватории в тоненьких свитерках – одна из них со скрипкой в потертом футляре, – чьи непонятные разговоры о лигатурах и транспонировании звучат, как сама музыка. Но потом… потом, накопив денег, он построит себе свой собственный дом, заведет семью, и дочка у него будет играть на скрипке под стук падающих абрикосов.

Невольно ему захотелось побольше услышать из разговора подруг, и Анвар старался чаще проходить мимо их столика.

Через некоторое время Маруся достала какие-то бумаги – чертежи, планы и что-то вроде сфотографированной 3D модели.

– Вот, смотри. На первом этаже будет кухня, столовая с эркером, между ними окно такое раздаточное, как в том домике в Испании, где мы останавливались… Потом гостиная, а по другую сторону коридора – сауна. Вот тут. Из нее есть выход на террасу, и там дорожка к озеру. А тут лестница на мансарду…

– По лестнице подниматься полезно. Мы еще не настолько старые. Все-таки хочется второй уровень. Обожаю эти мансардные окна… Еще бы башенку!

– …две спальни и ванные en suite…

– …марокканские изразцы…

– Я люблю, чтобы в ванной было окно…

– …беседка. Тут плющ, а тут чубушник… А под самыми окнами гостиной – сирень.

– Нет, но если тебе хочется, то сделаем…

– И маленький гараж для велосипедов и лыж. Ты научишься ездить на велосипеде, ничего сложного. Очень удобно до магазина ездить.

– А какой цвет обоев тебе больше нравится?

Говорила, в основном, Маруся, Ася только изредка вставляла какие-то замечания, о чем-то спрашивала и смеялась.

«Веселые старушки, – подумал Анвар с легкой завистью. – И есть чему радоваться. Впрочем, они заслужили. Будут себе отдыхать… Хотя дом – это же столько труда! И еще сад». Он вздохнул. Много-много труда. Анвар снова вспомнил свой дом, отца, чинящего сарай или поправляющего покосившееся крыльцо, мать, с утра до вечера возившуюся на кухне или в саду…

Его задумчивость прервал взгляд Маруси. Она это умела – привлечь к себе внимание одним взглядом и легкой улыбкой.

– Посчитайте, пожалуйста.

Анвар принес счет. Женщины расплатились и поднялись. Проходя мимо вешалки, Анвар услышал, как, забирая свой солнечно-жёлтый зонтик, Маруся сказала:

– Просто прекрасная программа. Все такое реалистичное. Когда я туда захожу, мне прямо начинает казаться, что это настоящий дом. С одной стороны – план, с другой – всё в трёх измерениях…

– Это для дизайнеров, наверное, – ответила Ася.

– Ну, ясно, не для того, чтобы в нее играли впавшие в детство пенсионерки …

Магазин ненужных вещей

XI

Влада стояла на автобусной остановке на бульваре, смотрела на покрытые июньской свежей листвой деревья, на солнечные блики на доме напротив – и неожиданно почувствовала себя внутри давно прошедшего дня. Хоть он, наверняка, был теплее, и воздух – более летним, но какое-то что-то в атмосфере, свете, запахах – и вот уже вокруг нее возник июньский день в Пушкине, в гостях у маминой давно покойной подруги. Влада с мамой у подруги в квартире, потом та провожает их вечером на автобус. Становится прохладно, и она дает Владе вязаную белую кофточку с жемчужными пуговками: «Можешь не возвращать». Деталей этого дня Влада совсем не помнила, так, какие-то отдельные моменты. Серая кошка, легкая, как пушинка. Напиток «Инвайт» – «Просто добавь воды!». Фиалки на подоконнике. Наверное, они гуляли, ходили в парк… И, главное, ничего в этом дне не было особенного, важного или памятного. Но Влада почему-то оказалась в нем.

И так с ней бывало уже не раз: приходили какие-то воспоминания, иногда настолько смутные, что она не могла даже понять, где и когда это было, потому что в них не было ни людей, ни слов – только запахи, прикосновение к коже, воздух, луч света на краю стола… но при этом она чувствовала себя там и тогда, и мучительно хотелось вспомнить – где я? С кем?

Порой эти воспоминания провоцировала какая-нибудь прустовская «мадленка», но чаще всего они возникали самопроизвольно и без причины. Наверное, причина на самом деле была, но где-то за гранью нашего понимания. Кто знает, почему неожиданно какой-то далекий день встречается с днем сегодняшним и они приветствуют друг друга кивками? Наверное, память – это что-то вроде магазина ненужных вещей. Красивых, дорогих, но ненужных.

Странно, но, втягиваясь в свой маленький бизнес, особенно продажу посуды, Влада стала неожиданно испытывать любовь к изящным предметам. Если вначале она продавала мамины коллекционные чашки без всякой жалости, даже с радостью, то теперь ей иногда становилось грустно при взгляде на пустые полки некогда заполненного посудой серванта. Пару раз они с Аллой ездили в Финляндию – на выставку в «Атенеум», потом на денек в Лаппеенранту, как все, – за сыром, и, конечно, пройтись по кирпушникам, где можно было за копейки купить приличную одежку. Бродя по магазинам, Влада наткнулась на прелестные кофейные чашки и красивейшие старинные настенные тарелки. Стоили они сущие пустяки, клеймо английское… Она купила их с мыслью перепродать, прочитала уже дома в Интернете, что это действительно ценные антикварные вещи, порадовалась своей проницательности, но… неожиданно ей стало жаль с ними расставаться. Так приятно было держать их в руках! Нет, конечно, на продажу она их всё-таки выставила, специально назначив высокую цену в тайной надежде, что никто их за такие деньги не купит… Но купили, и Влада получила пятьсот процентов прибыли.

Это вдохновило ее на дальнейшие изыскания. Подумать только, что сказали бы родители, что сказали бы коллеги по кафедре: филологическая дама превращается в спекулянтку! А что сказал бы Никита? Наверное, одобрил бы. Он не мог ее не одобрить. Влада подумала, что при других обстоятельствах и в другом месте она могла бы стать хозяйкой маленького антикварного магазинчика. Она бы тогда смогла подержать в руках очень много красивых вещей, но не захламлять ими свой дом. Вещи бы приходили и уходили, успев доставить радость каждому, кто брал их в руки. Почему-то эта работа показалась ей очень заманчивой, хотя в том, чтобы купить что-то дешево, а продать дорого, несомненно, нет ничего благородного. Может быть, подумала Влада, она могла бы сочинить какой-нибудь рассказ… придумать сюжет про антикварный магазин, магазин ненужных вещей…

Иногда, обняв колени, она садилась с рюмкой коньяка на широкий подоконник в комнате – нет, никакого женского алкоголизма, просто как средство от головной боли – и, глядя на улицу, представляла себя такой вот романтичной лавочницей. Это было что-то вроде новой роли, которую подкидывала ей жизнь.

Ей нравился этот подоконник, на котором можно было так удобно расположиться, нравилось свое странное положение на нем – не внутри и не снаружи. Нравилось смотреть на летящие по небу вереницы облаков и провода, на которые садились воробьи, на молодой месяц, запутавшийся в проводах рогами, на то, как загорается свет в чужих окнах.

Когда Влада была маленькая, их семья жила на Петроградской стороне, потом они дважды переезжали – сначала в новостройки, потом сюда, в центр. Но ей до сих пор почему-то часто вспоминается окно в доме напротив на улице Ленина. Чья-то комната, спальня, кровать и столик. Смутное ощущение, что там человек болеет: наверное, из-за освещения (лампа с накинутым на абажур платком?) или того, что Влада еще не спит, а там, в постели, кто-то лежит. А может, из-за замедленности и осторожности движений людей в комнате. Влада не помнила, что делали люди – осталось только впечатление. Странное такое, грустное и удивительное впечатления утекающей чужой жизни, почти за гранью реального.

Когда они переехали в новый район, то долго жили в доме, перед окнами которого был пустырь. Наверное, от этого отсутствия близких соседей, у нее осталась эта привычка – не задергивать шторы. И хотя сейчас напротив её окон, пусть и на достаточном расстоянии, снова чужие, она все равно частенько оставляет их незанавешенными. От этого границы комнаты как будто расширяются и в дом входят ночь и кусочек чужого непонятного мира. Это что-то вроде игры: она одновременно и защищена стенами своего дома, и не одинока, хотя по-прежнему не может почувствовать, что это значит – другие люди.

В одном из окон дома напротив она в последнее время стала замечать какого-то человека. Поначалу Влада думала, что это старушка вроде тех, которых она помнила с молодости: положив на подоконник подушку, они часами наблюдали прохожих, наполовину высунувшись из окна. Правда, едва ли это можно делать, живя на третьем этаже. Но кое-что увидеть можно. Сама Влада не так уж часто подходит к окну, но все равно ей известно, какая машина у соседа, какая – у его зятя, и когда они на даче. А еще она заметила, что с вечера пятницы по воскресенье напротив их дома паркуется один и тот же серый автомобиль… Так что можно сочинять детектив или любовный роман.

В общем, ее одолело любопытство. В конце концов, Влада достала с антресолей папин полевой бинокль и рассмотрела: это мужчина. Пожилой, но еще не такой старый.

Интересно, на что он смотрит? Явно не на автомобили. Почему часами сидит неподвижно? Лицо вполне осмысленно, так что на деменцию не похоже. Владе почему-то захотелось понять, кто он и почему проводит у окна чуть ли не целые дни… Хотя понять другого невозможно. Можно что-то узнать, что-то придумать, но главное-то все равно потёмки… И так обидно, что они, эти другие люди, никогда не узнают ничего о ней, а она – никогда не поймет их. И что все они когда-нибудь исчезнут, как исчез Никита. Так никем и не понятые, и не узнанные. И останется только кучка ненужных вещей, да и то – ненадолго. Но значит ли это, что мы не можем быть счастливы?

Content

Инна Шолпо
Рукопись, найденная на помойке

Предисловие

Магазин ненужных вещей

Полёт Психеи

Магазин ненужных вещей

Дом, где живут облака

Магазин ненужных вещей

Волшебная флейта

Магазин ненужных вещей

Две связки писем

Магазин ненужных вещей

Жёлтый зонтик Миссис Смит

Магазин ненужных вещей

Про принцев и лягушек

Магазин ненужных вещей

Возвращение

Магазин ненужных вещей

Это грустное слово «свобода»

Магазин ненужных вещей

Скромное обаяние богемы

Магазин ненужных вещей

В трёх измерениях

Магазин ненужных вещей