Жизнь — минуты, годы...

СЕГОДНЯ И ВСЕГДА

Литературная мозаика

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Какие пагубные страсти! Это ветры, вздувающие ветрила корабля, они его иногда топят, но без них он не может плыть.

Вольтер

ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ ШЕСТИЧ

шел с поникшей головой, заложив руки за спину, и каждому встречному могло показаться, что человек просто прогуливается, что ему никуда не надо идти, хотя в действительности было совсем не так. Нет, совсем не так!

Справа и слева — старые ветвистые деревья, меж их могучими стволами завоевывают себе место под солнцем кусты туи, тут же и молодые побеги ольхи, выбившиеся из травы и уже поднявшиеся над нею. Недавно над городом прошел дождь, и дорожка поблескивала зеркальцами лужиц. Бездельником слонялся меж деревьями ветер и для собственной потехи стряхивал на головы прохожих густую капель. Здесь — заброшенный уголок старого парка, сюда, ища уединения, приходят влюбленные и подолгу сидят на скамьях; сейчас здесь зелено-зелено, но как только просохнет, трава станет пепельной и небо тоже станет пепельным, а пока что оно голубое, с подрисованными розами белых облаков, с солнцем, с ласточками и черными гирляндами заводского дыма. Если бы удалось забросить камень в небо, то по нему, как по тихому плесу, разошлись бы волнистые круги, хлынули бы через горы и по склонам докатились бы до самого парка, по тропинкам зашумели бы ручьи, и тогда Василий Петрович разулся бы, связал бы свои полуботинки и шагал бы, перекинув их через плечо. Представив себя в таком виде, он улыбнулся, но сразу же лицо его помрачнело. Сегодня он не имел права даже улыбаться. Чтобы не думать о том, что лишало его права на это, стал размышлять о всяких пустяках.

Туфли в руке, думал он, а босые ноги, белые, как из мрамора, босые женские ножки, мрамор с прожилками… чепуха… точеные ушки, шея — отточенный штамп; ленятся искать новое, вот и штампуют… Кажется, голубая с короткими рукавами блузка… Ты меня любишь в этой блузке?.. Я тебя люблю во всякой одежде, ты во всем хороша. Ей все к лицу, особенно вышитый киптарик[1]… Долго смущалась и затем вовсе оставила самодеятельность. Я пела только для тебя, милый, ты знаешь, что я пела только для тебя, я все делаю только для тебя. На этой скамье мы сидели, на красной, боялась, чтоб кто-нибудь не увидел, тени были длинными, луна висела над верхушкой ясеня… А теперь расплачивайся за все, дорогой Василий Петрович! Краденое счастье. Интересно, что там они решат? Уволят? Это все он, Семен Иосифович. Хочет избавиться, ему нужны сотрудники смирненькие, покладистые… Гадко, я весь дрожу. Товарищи, простите, я больше не буду… Школярщина! Школяр-переросток, допустил грубую ошибку — полюбил. Любить — воспрещено! Ты забыл? Да. Люди всегда о чем-нибудь забывают и допускают ошибки. Товарищи, я больше не буду… Но почему? Запрещено? Черта с два! Жизнь — борьба, за любовь также надо… Кто кого. Впрочем, того, кто узаконит свои действия, никто не упрекнет, что он когда-то незаконно… Я не позавтракал, булочка, кофе с молоком… Интересно, что будут говорить? Шельмец, морально разложившийся… А еще? Бабник, ловелас… Товарищи, вы представляете себе, как низко пал этот человек, как запятнал весь наш коллектив.

Из-за домов неслышно взмыл в небо самолет и, достигнув зенита, натужно заревел, угнетая своим гулом всю землю: умолкли птицы, перестал журчать ручей, беззвучно мчались по магистрали за парком машины, неслышно спадали с листьев капли. Бесшумно покачивались ветви.

Слабый одинокий голос в хоре противников, продолжал размышлять Василий Петрович… Придавят, как придавил самолет своим гулом землю… Встану один против всех. Иван Иванович, Семен Иосифович, Цецилия Федоровна, Гавриил Данилович, даже Вероника. Все! Я один против всех. Голубчик, знаешь ли ты, кто не похож на всех? Гении и глупцы, а остальные — все одинаковы.

Над горами самолет сделал полукруг и утих, на магистрали снова загрохотали машины, деревья зашелестели листвой, снова защебетали птицы. С Высокой послышался прерывистый звон колокольчика. Звонил мусорщик. В этом углу города он появлялся только после обеда, и тогда женщины выбегали из дворов, ставили на бровку тротуара ведра, горшки и тазы с мусором, а старый мерин привычно останавливался у ворот, не ожидая картавого «тпр-рр-у». Конь был очень стар и свои обязанности знал отлично. Василий Петрович повернул к скамье, стоявшей у беседки, здесь было «их место», они обнаружили эту красную скамью случайно, а потом уже приходили сюда постоянно, как на давно условленное место, так скамья стала принадлежать им. Широкий куст сирени прикрывал скамью со стороны дороги, он как бы стоял на страже, чтобы кто-нибудь не засек ворованного счастья, а со стороны поля опасаться было нечего. Ветер донес откуда-то запах папиросного дыма и бензина, скамья была разогрета солнцем, кое-где, зацепившись за ветки, поблескивали паутинки бабьего лета, было очень душно, и по контрасту в воображении Василия Петровича возникла другая картина.

…Холодно, слякотно, дует ледяной ветер от реки, ее щеки от ветра раскраснелись, руки — она забыла дома перчатки — стали фиолетово-красными. Быстро сбежала с насыпи в парк, укрылась от леденящего ветра и, смеясь, окликнула его:

— Иди сюда, здесь теплее.

Газетой вытерла скамью, села и, поежившись, спрятала руки в рукава шубки, продрогшая, она пыталась смеяться, а глаза были печальны, и парк был печальный, оголенный и казался каким-то бесцветным. Под кустом сирени лежал поблеклый бугорок дотаивавшего снега. Сел рядом с нею, ощущая волнующий запах ее волос, и не знал, что говорить. Казался себе очень уж неуклюжим и даже смешным, думал, что она будет подтрунивать над ним, и смущался еще больше.

— Согрей мне руки, — попросила она и протянула к нему озябшие пальцы.

Взял ее маленькие руки в свои большие ладони.

— Холодные как лед, — сказал он, не зная, что же дальше делать с этими холодными и нежными женскими руками. — Возьми мои перчатки — они теплые.

— Нет, нет, я хочу, чтобы ты отогрел…

Неподалеку прошла тетка Мальва, ее вел на поводке белый лохматый песик. Тетка Мальва села на свою скамью возле клумбы, а песик улегся на свое место под скамейкой и принялся грызть кость. Он ежедневно приводил сюда свою хозяйку, и вместе они здесь роскошествовали: песик приносил свою кость, а тучная тетка Мальва приносила только самое себя, потому что положенное ей количество мяса она съела еще в молодости, когда была женой важного господина, окружного начальника. Василий Петрович не хотел никуда идти, он хотел сидеть на красной парковой скамье, которая так много знала о его жизни, что с нею можно было поговорить, как с доброй знакомой. Но его ждали, там уже, видимо, все собрались. Он же, обиженный на всех, еще находился здесь.

Еще бы, думал Василий Петрович, на такое собрание все прибегут! Особенно женщины. Цецилия Федоровна ребенка у соседей оставит. Сенсация, вы представляете? Наш Василий Петрович, этот жираф? Слово предоставляется Цецилии Федоровне Мрычко… Товарищи, коллеги, я хочу сказать пару слов! И после этого будет тарахтеть, пока на нее не зашикают. Язык как маятник — туда, сюда. Кто следующий — подходите. Иван Иванович погладит темя. Вот как, товарищи-коллеги: высокие нормы морали… Ерунда! Что же это получается? На людях об руку, а дома… соседи сбегаются… Хороший день, в прошлом году в ноябре купался… И теперь можно бы, а я все забросил. Работу тоже. Я должен был бы сидеть и писать. Слабонервный… О, кажется, белочка… Если бы знать заранее, где начинается беда, никогда бы не дал маху… Действительно, белочка, возле санатория их много, совсем ручные, и хвост хорош, ушки кисточками… Откуда мне знать, когда все это началось меж нами?.. Она ведь тоже — словно где-то на улице встретила меня. Ты показался мне немного смешным, такой высокий, а на лекции то и дело поглядывал на меня. Интересно, разве я только на нее одну смотрел… О! теперь спасайся! Глупенькая, куда же ты, там полон двор детворы, в парк, в парк беги! Чудесный пушистый хвост, эх, черт, как же он ее поймал, видно, доверилась. За такое надо бы уши драть.

— Эй, мальчик, ну-ка подойди ко мне.

Стоит запыхавшийся, босоногий, шустрый, с лукавинкой… Да это же нашего Семканича сын, и на кой черт мне с ним связываться, хотя бы сделал вид, что не слышит. Умно! Обманывайте, притворяйтесь, а после: кто вас этому научил? Ребенок рождается добрым, tabula rasa, а, впрочем, поди докажи.

— Зачем белочек ловил?

Плутоватый, в отца.

— Это не я, это Савков Омелька, возле санатория чуть было в клетку не запер.

— А ты не дал…

— Я никого не дам мучить.

— Молодец! А я тебя ругать хотел. В какой класс ходишь?

— Во второй.

— Ну ладно, иди.

— Я никогда белок не ловлю.

Глаза прячет, похоже, обманывает, и отец его тоже плутоватый… наследственность… Гм, так ли? Пожалуйста, зачем нам наследственность. Вон старикан — видишь, видишь! Порог переступает кряхтя, а глазами ест, бородка как у козлика, доктор или графоман, а она хорошенькая, красота — девичье приданое. Вон как вскочил, шаркнул ножкой: садитесь, пожалуйста. А порог еле-еле с палкой переступает. Жена, дай-ка руку, не одолею. Самая большая причуда природы в том, что старые любят молодых. К старухе — никто, даже трухлявый старикашка. Видишь, милый, когда-нибудь я буду такой бабушкой, старенькой-престаренькой, и мне в жизни ничего не понадобится, кроме еды, мы будем жить вместе лишь по привычке, живые существа, привыкшие находиться рядом. Я буду называть тебя милым, и со стороны это будет смешно, однако эта ирония не будет укладываться в наши понятия. Люди часто поступают нелепо, смешно, потому что не осмысливают этого. Мы будем, наверное, смешными, ты возьмешь меня под руку, опираясь на палку, и так будем прохаживаться по аллеям парка, затем сядем на нашу скамью, а в парке будут шептаться влюбленные молодые пары. Влюбленные будут вечно, когда от нас и следа не останется.

Старикан с белой профессорской бородкой, видимо, сказал девушке что-то веселое, потому что она вдруг звонко рассмеялась, и он тут же придвинулся к ней поближе, но она вскочила и торопливо пошла прочь.

Поймал? — посмеялся мысленно Василий Петрович. Ну, что же, носи, старикан, этого леща. Интересно, что этот старик сказал? Мы тогда с нею вон там встретились. Прибежала веселая и какая-то возбужденная. А знаешь, милый, муж поехал на охоту, и мы сегодня свободны весь день, Сашеньку я отвела в садик, ой, какой он потешный, мой Сашенька. Она тоже — потешная, наивная, возможно, я ее только за наивность… серьезные любят наивных, каждый — за то, чего у самих нет… Милый, почему ты так редко смеешься, ты такой славный, когда веселый, ну-ка улыбнись, засмейся просто так, без причины. Без причины смеются ненормальные. А ты прикинься немного ненормальным, знаешь, это хорошо: тогда видишь себя со стороны и понимаешь, что тебе дозволено. Ты пробовала? Да. Я поняла, что мне надо быть немножко наивной, серьезность мне не подходит, не идет, поведение — как платье, не каждому к лицу один и тот же покрой. Говорит нелепости, а мне нравится, слушал бы целыми днями, увлеченное щебетанье, детская болтовня. Кандидат наук! В романах не терплю, банально, фальшиво, надуманно, а жизнь не выдумывается. Милый, а ты знаешь, я тебя выдумала, в действительности же тебя нет. Да, да, я тебя выдумала. Милый, ты такой, что нет тебе равных: черно-серый, черный — серьезен, сложен, а я очень простая, вся прозрачная, или не так? Если бы! Возможно, когда-нибудь пойму ее, жену тоже не понимал, а после стала ясной, как простой механизм. Неужели и Калинка? Чтобы такой примитивной отмычкой? Неинтересно… всегда требуется загадочность, тогда влечет, интригует, мотыга и детям неинтересна.

— Добрый день, Василий Петрович.

— Доброго здоровья.

Честное слово, абсолютно не… ах да, где-то встречал… Каждый день так, люди думают, что зазнался. Зазнайство, молодой человек, никого не украшает. До сих пор не вспомнил, возможно, где-то на совещании, пусть извинит, разве всех упомнишь. Прямо-таки пылала от обиды. Милый, ты станешь знаменитым ученым, и тебя все будут знать, и мы поедем в Льеж на международный симпозиум. Почему в Льеж? Мне этот город нравится, и еще я люблю Локарно. И Рио-де-Жанейро. Это в Америке? Правда, а я почему-то думала, что на юге Франции, очень уж ассоциируется с Жанной д’Арк. Латинскую Америку я тоже очень люблю, метисы или мулаты, а что, разве плохо, особенно мулаты?

Со стороны Окольной вдруг раздались тревожные сигналы пожарных машин. Они напомнили войну — долгое и пронзительное завывание заводских сирен. Сигналы пожарных сирен всегда наполняют город тревогой. Где-то пожар, может быть, совсем маленький пожар, только что позвонил сосед по телефону-автомату: немедля выезжайте, на улице Боржавской вижу дым. Красные пожарные машины с блестящими никелированными поясами преломили солнечные лучи, отбросили их прочь и, властно выскочив на проспект Воссоединения, помчались в сторону заводского района. На обочинах улиц столпились прохожие — пожар или учебная тревога? На заводской стороне, в небе черное как деготь облако дыма.

(Лирический дымок пастушьего костра, дым, пахнущий свежим хлебом… дым, пожирающий человеческое жилье… И черный дым Майданека, Освенцима, Бухенвальда… Люди планеты, вижу дым! Будьте бдительны! Люди планеты, будьте бдительны!)

Тревожные сирены, отдалившись, умолкли, утихла в груди тревога, и люди заторопились каждый по своим делам. Люди всегда торопятся по своим делам! Этих своих дел всегда очень много… А впрочем, это всего лишь дым, возможно, учебная тревога, или где-то сжигают старую хату-развалюшку… Василий Петрович отмахнулся от этих мыслей и снова погрузился в прежние размышления.

…Милый, правда, войны никогда не будет, войны никто не хочет! Никто! Ее все боятся, никому не хочется умирать. Почему же все-таки возникают войны, если никто не хочет умирать? Я никогда тебя не пущу на войну! Никогда, никогда. Я тебя не отдам смерти! Мой отец погиб в Праге после капитуляции Германии. Не знаю точно, где он погиб, но чувствую, что именно в Праге, я в этом себя убедила, человек может себе внушить то, чего никогда не было. Мой отец погиб в последний день войны, когда сердце каждого наполнилось миром. Это самое нелепое — погибнуть в первый день мира.

— Все же где-то здорово горит, дым очень густой, вам не кажется?

— Обычный заводской дым.

— Что-то не похоже.

— Я работаю на мебельном комбинате, мне лучше знать. Это из сушилки, вчера привезли целый вагон досок, пока не просушат, из них ничего нельзя делать.

— А вы, товарищ дорогой, повернитесь вон туда, вправо, к реке.

— Пошли, ребята, старина паникует.

— Вон как, спасибо за откровенность… конечно, к словам старых паникеров нечего прислушиваться, они ничего не понимают… Вам, товарищ дорогой, не кажется, что это совсем не заводской дым? Поглядите-ка вон туда, видите, над рекой.

Да тут разве поймешь. Клубится черный дым, район-то заводской, в сорок четвертом одно лишь пепелище было, два налета, одна фугаска угодила прямо в хату — сразу троих детей, мать мгновенно поседела. Ходит на кладбище, а там только плита с тремя именами… Только могильная плита… Если бы память могла умереть, чтобы также под плиту… «Здесь почивает человеческая память». Мать была бы спокойна. Ведь она каждый день приносит цветы — двадцать лет. Черный дым печей Освенцима — тоже память. Сырье — живые люди, шихта из живых людей…

— Скажите, вы не знаете, где пожар?

— В заводском районе.

— Вот те на, а я думала, что пожарники тренируются!

Зачем я так сказал? Теперь пустят слух, что весь город горит, вон уже всплескивают руками, и на кой черт сболтнул, разве с такими людьми можно допускать шутки? Не любят покоя, обязательно выдумают что-нибудь этакое, лишь бы пострашнее. Самозапугивание. Самообслуживание страхом, вы слыхали? Ой, пожар! Весь город в дыму, завод уже — до щепочки, чтоб я так жила, видите, как почернело небо, уже по всей земле пошло, и небо почернело… Склонила голову мне на плечо. Милый, положи руку так, чтобы я видела небо, я никогда не забуду этого голубого дня, ты видишь, какой сегодня голубой день? У тебя теплая рука и сильная… держи так, чтобы я чувствовала твою ладонь, вот я теперь вся у тебя на ладони, ты держишь на ней свое счастье, или не так? Когда-нибудь скажу: я лежала у любимого на ладони. Нет, я скажу: был голубой летний день. Среда, не забудь, милый, что среда. А сегодня тоже среда, насмешка судьбы — расплата за любовь в среду, на прошлой неделе в среду с женой ссорился.

— Здравствуйте, товарищ директор.

Какой я, к черту, директор. Любят преувеличивать. Подхалимство.

— Доброго здоровья.

— Как живете?

— Спасибо.

…Милый, среда будет нашим днем, в среду я буду говорить с тобою только о хорошем, вчера ты сидел со мною до самой полуночи и рассказывал о себе, мы обо всем переговорили, а муж сердился: почему я молчу. Отныне я буду говорить с тобою только по средам, потому что это наш день…

— Минутку, товарищ директор, вот как кстати мы встретились. Я ведь специально собирался к вам.

Чего он от меня хочет?

— Вы, вероятно, уже слышали, товарищ директор, нет, нет, дорогой мой, это невозможно. Сколько я себя помню, здесь никогда дороги не было, и вы не думайте, что наше поколение было безголовым.

— Да, но я не имею ни малейшего отношения…

— Нет-нет, вы можете, я это знаю, вы в хороших отношениях с Емельяном Викторовичем, я вас с ним видел… И очень прошу. Разве можно так бессмысленно разрушать все, так пренебрежительно относиться к традициям, это полное неуважение к делам старшего поколения. Пока я был председателем, я отстаивал, а теперь со мною не считаются.

— Но я думаю, Клим Николаевич, что дорога здесь очень нужна.

— Нет-нет, простите, товарищ директор, здесь совсем не место для дороги, здесь никогда ее не было.

— Многого когда-то не было, а потом появилось. Жизнь не может стоять на месте.

— Вы меня не понимаете.

— Очевидно.

— Я не отрицаю прогресса, но эта дорога, поверьте мне, товарищ, никакими планами не предусматривалась. А мы над этими планами столько корпели! Напрасно вы думаете, что мы жили для себя, наша жизнь целиком принадлежала вам, молодым. Потому-то и горько видеть, как к этому относятся.

— Хорошо, я скажу.

— Спасибо. Вы прямо Емельяну Викторовичу, он с вашим мнением считается. Кстати, над чем работаете? Я читал недавно вашу статью.

— Простите, в другой раз, я очень тороплюсь. До свидания.

— До встречи, товарищ директор. Говорят, Руфимов дом сгорел, это в вашем районе.

— Не знаю, я с утра дома не был.

ДОМА…

Сквозь кухонное окно, как горячая вода из опрокинутой бочки, лилось солнце, оно заливало всю кухню. Жена сидела в этом зное и прикрывала ноги юбкой от палящих солнечных лучей. Это была еще молодая и красивая женщина, ее голубые глаза были наполнены солнечными бликами и слезами. Ей было душно, и, когда ей стало невмоготу, она отложила шитье, пошла в комнаты, подняла шторы и настежь раскрыла все окна, однако вместо прохлады в дом половодьем хлынуло солнце, его здесь никогда не было так много, потому что женщина на целое лето опускала шторы и поднимала их лишь тогда, когда солнце уже покидало зенит, едва доходя до середины заводской трубы, — хозяйка оберегала, от солнечных лучей мебель, которая, как известно, выцветает на солнце.

Оглядев свое залитое ярким светом помещение, она встревожилась и попятилась от окна. Показалось, что стены, отгораживавшие от внешнего мира ее крохотный уголок, на который она имела ордер, вдруг упали, и теперь ее светлый мирок слился с соседскими дворами, с заводской территорией, с горами, вздымавшимися за рекою. Она ощутила себя такой беспомощной и незащищенной, что уже и не пробовала что-либо предпринимать.

На столе в комнате мужа были разбросаны бумаги, они так лежали уже несколько недель, никто к ним не прикасался. Раньше не интересовалась, о чем писал ее муж, и статей его в журналах не читала, а теперь подошла к столу с жадным интересом обманутой женщины. Прочитала: «Однообразие порождает утомление, апатию и в конце концов раздражение. Людям от природы свойственно стремление к свежим впечатлениям. Правда, жизнь не всегда может поспеть за обилием человеческих пожеланий, и объективные, а порою и субъективные условия предлагают многоразовые повторы жизненных ситуаций, что грозит спадом положительных эмоций, обесцениванием. Предупредить это можно только путем эксплуатации новой формы, новым ее варьированием или философским углублением в сущность явления». Не поняла, о чем идет речь, взяла другую страницу, читала далее: «Только человек, изучавший науки по неполному курсу, думает, будто человечество, а в меньшем масштабе коллектив, безошибочно в своих действиях, и все проблемы в коллективной трактовке получают целиком верное решение. Люди подобного рода, с амбицией, достойной лучшего применения, готовы доказывать: человек все может. Наивный оптимизм, который с первого взгляда будто бы поддерживает общественную активность личности (по принципу: поверь в свои силы и тогда обязательно победишь), на практике часто приводит к потребительской успокоенности и вредной пассивности!» Это тоже не имело ничего общего с ее судьбой. Перелистала еще несколько страниц. И в конце последней страницы, не понимая смысла, прочитала: «Конформизм — это сумма безответственных «я».

Со двора прибежала дочь и, удивленная, остановилась:

— Что случилось, мама?

— Ничего, Таня, иди играй, доченька, только не кричи так, потому что и без тебя в ушах звенит.

Таня с веселыми выкриками вприпрыжку пробежала по светлым комнатам и снова устремилась во двор, а женщина взяла в руки шитье и склонилась над ним. Она думала, что все ее усилия напрасны, но не могла смириться. «Пусть делает, что хочет, но не позволю позорить семью. Любит или нет, на лбу не написано. Да, да… Если Емельян Викторович не поможет, я и до области доберусь, в Киев поеду!.. Где-то пожар, боже, какой шум. А может, не дай бог… Телевизор, ковры, мебель… Столько лет собирали. Проехали дальше, видимо, в колхозе. Слава богу, что не у нас».

— Таня, не дразни собаку, пусть не скулит.

— Мама, к нам идет тетя Ирина.

— Открой ей калитку, Таня, ключ там, на гвоздике.

Наш день среда… И тогда была среда, подумал Василий Петрович, вспомнив вдруг ту среду.

Сошли с автобуса, торопливо пересекли дорогу и укрылись в кустарнике. Кустарник был низкорослый, они шли дальше и дальше, пытаясь найти более надежное укрытие, и вскоре очутились по ту сторону зарослей, там начинались заболоченные луга, а выше по склонам — виноградники.

— Напрасно мы сюда приехали, — сказал он.

— Мы приехали, чтобы побыть вдвоем, — ответила она.

— Здесь же негде спрятаться.

— Здесь нам и не надо прятаться, потому что мы мужчина и женщина.

— Хорошо, что штамп о браке ставится не на лице, а только в паспорте.

— Мы с тобой состоим в законном браке уже только потому, что любим.

— Любовь — это еще не закон. Установленный порядок нарушать не полагается.

— Даже во имя большой и чистой любви?

Сели на траву, положила ему голову на плечо, у нее чудесная головка, волосы подстрижены коротко — под мальчика, спадают светлой челкой на лоб, на брови, на глаза, от этого она казалась совсем юной, блузка на ней была голубая, слишком просторная, она любила просторный покрой, чтобы выглядеть посолиднее.

— Тебе эта блузка не идет.

Достала из сумочки круглое зеркальце, вытянула руку, посмотрелась в него.

— Больше я ее не надену.

Прижалась щекой к его щеке, и в круглом зеркальце он увидел ее печальные глаза, зеркальце слегка отклонилось, и он увидел свое лицо.

— Ты узнаешь его?

— Нет.

— Это нехороший человек, который обхаживает чужую жену.

— Правда?

— Пока не повстречала тебя, жила так счастливо, готовила мужу обед, стирала белье, гладила сорочки.

Она вздохнула, из зеркальца на нее смотрели печальные глаза, в них были слезы.

— Милый мой, почему настоящая, большая любовь дается так трудно?

— Настоящее счастье не легко приходит.

Он был счастлив, что любил, что должен был бороться за свою любовь, защищать ее от тех, кто выплеснул на нее грязь: экий негодник, к чужой жене ходить повадился, ловелас. Все они наверняка говорят в животном экстазе нежные слова… Но огонь, что сушит древесину, и огонь, пожирающий дома, испепеляющий в печах крематориев молодых парней и девушек, идентичны.

— Ты о чем задумался?

— Думаю о тех, кто недоцеловал, недолюбил…

— Мне не хочется, чтобы ты вспоминал войну.

— Да, но ведь и мы могли погибнуть, и этот мир мог бы для нас уже не существовать.

— Разве могло не существовать на земле моего мира?

— Могло.

— И ты в этом мире не существовал бы? И это место не существовало бы в нашем мире?

Чахлый кустарник, укатанная дорога, два ясеня, несколько елей… Ели уже давно выбросили молодые побеги, и они успели потемнеть, зимой, на ветру, ели шумят как-то тоскливо, он с детства помнит, как шумят зимой ели. Они росли на склоне, за домом. Он спросил:

— Ты слышишь зеленый шум леса?

— Зеленый шум леса — это хорошо. Белое завывание зимнего ветра — тоже хорошо.

День был утомительный, где-то за зарослями, на шоссе, гудели машины.

— Уйдем отсюда, — тихо сказала она.

Пошли по склону мимо виноградников, она нагнулась, сорвала несколько колокольчиков.

— Фиолетовый цвет — это измена. Я их выброшу, ладно?

— Все равно будешь изменять, — сказал он и тут же умолк.

На виноградниках и в поле было тихо, в овраге мужчина косил высокую траву, на нем была выгоревшая на солнце майка и длинные, почти до колен, трусы.

Остановились у границы зарослей, она расстелила на траве газету и легла на спину. Он скользнул взглядом по ее круглым коленям.

В памяти возникло нечто подобное… да, да…

(…лицом кверху, удивительно неестественно: запрокинутая голова, рука откинутая, словно для объятия, другая подвернута под спину, оголенные ноги, и темнеют круглые колени, из-под изорванной сорочки видна девическая грудь, а под левым соском загустевшая черная кровь. Да где же он видел такое?..)

Ах, да, на войне… Такое всюду, где война!

Василий Петрович вспомнил.

Знаешь, я была уже взрослой и не умела целоваться, думала, что это так же, как с мамой… Один раз видела, как мама целовалась, он был столяром, часто приходил к маме, а мне приносил коробки шоколадных конфет. Мне тогда было столько, сколько сейчас моему Саше, я ничего не понимала. Ты Саше тоже приносил, когда муж уезжал в командировку. Помнишь? Ты больше никогда не приноси конфет, я суеверна. Потом мама спросила, хочу ли я, чтобы дядя Денис был нашим. Я тогда совсем ничего не понимала, а дядьки Дениса не любила, потому что терпеть не могла шоколадных конфет. Я ответила, что не хочу видеть его, и стремглав выбежала из дома. Мама страшно переживала. Дядька Денис больше к нам не приходил, а мама была очень грустна и часто плакала. Я испортила ей всю жизнь, ей тогда было не больше, чем сейчас мне…

Ты понимаешь: женское счастье и конфеты?

Жизнь состоит из мелочей, как море из капель воды, думал Василий Петрович. Песчинки… клеточки… Что я сегодня? Читал газету, штопал носок, прогуливался… Сегодня среда, наш день… Брился я или нет? Да, еще ворчала: ишь, как перед зеркалом красуется, словно юноша, к ней собираешься? Умру, но тебя не отдам… Не отдаст? Почему? Чтобы быть, как другие, чтобы об руку ходить по улице со своим собственным мужем. Мой! Муж, холодильник, рояль, телевизор, дом, пес. Не люби, но на людях будь, как все, ты слышал, как наш бухгалтер — «ласточка», «душечка». А дома? Два лица: одно — для людей, другое — для себя. Несколько масок для разных жизненных ситуаций. Не забудь: мы приглашены в восемь часов к Ивану Даниловичу, ах, боже мой, почему ты напустил на себя такой официальный вид, ведь мы идем не на заседание ученого совета, на день рождения моего начальника. Будь добр, сию же минуту преобразись.

— А-а-а, здравствуйте, Василий Петрович, как жизнь?

Ну и везет же мне на приятные встречи!

— Извините, товарищ бухгалтер, я тороплюсь… на собрание.

— Вы по Воссоединению? Пойдемте, мне все равно куда. Вы не слыхали?

— Нет, не слыхал.

— Говорят, наш добрый друг Клим Климович поехал защищать кандидатскую. Собственно, я не могу поверить. Вы знаете его возможности?

— Нет, не знаю.

— Кажется, он экономист.

— Кажется.

— Интересная наука. Я, верите ли, умею понимать язык цифр. Курите, Василий Петрович?

— Спасибо, не курю.

Сейчас удивится, словно никогда не слышал.

— Да что вы говорите, Василий Петрович?.. Вы же когда-то одну за другой…

— Было. Прошло.

— У вас есть сила воли… Простите, Василий Петрович… но ведь мы мужчины: правда ли, будто у вас… тут женщины на работе… Будто бы с женой у вас… Простите мне, ради бога, мою бестактность, я просто по-дружески. Ведь ваша жена у меня работает… понимаете…

— Уж если вы, бухгалтер, что-то слышали, значит, точно, что-то есть.

— Шутить изволите, Василий Петрович?

— Мне не до шуток, по крайней мере сегодня. Сейчас…

— Я прошу извинить меня, что вмешиваюсь в ваши, так сказать, семейные…

— Пожалуйста, продолжайте.

— Я считаю, что общественность, так сказать, не может стоять в стороне, наша святая обязанность вмешаться, во всяком случае, я так понимаю свою роль в обществе.

Попроси дурака хлеба нарезать, так он и палец отхватит, ждет, чтобы в газете похвалили: дескать, герой, не стоял в стороне, вмешался. Спасибо, а теперь пошел ко всем чертям, в печенках сидишь…

— До свидания.

— Вы простите, ради бога. По правде говоря, мне с вами не по пути, но я не могу оставаться, так сказать…

— А вы встаньте вот здесь и кричите на всю улицу.

Осел, а между тем разбирается. Какая там любовь? Первая заповедь обывателя: соблюдай добропорядочность, следи за чистотой верхней одежды, главное — внешний вид… Ведь существуют же этакие философы, которые рассуждают: как можно терпеть такую частную собственность, как семья? Давайте ее обобществим… Не проще ли совать свой длинный нос, пусть даже через замочную скважину, в чужие супружеские постели. Не пережитки ли это: я сам по себе, и не дышите над моим ухом, и семья — это моя семья, не ваша. Как не наша? Все наше!

И снова мысль вернулась к той самой «их среде». Он стоял, положив на ее плечо руку, и чувствовал, как сильно билось ее сердце, на блузке были маленькие белые пуговицы, пять пуговиц, они расстегивались совсем легко, а она молчала.

Осколок сбил туфли вместе со ступнями, второй осколок снял поношенную юбку (смотрите, смотрите!), И сорвал с плеч блузку, а под блузку война ничего не надела: ни сорочки, ни бюстгальтера (смотрите, смотрите!). Снял осколок с плеч и девичью голову…

Не отворачивайтесь, это же для кого-то привычное зрелище, как стриптиз.

Правда, не на сцене, освещенной прожекторами, не в фешенебельном баре в центре Парижа.

Здесь светит пламя пожаров. И кому-то это нужно, иначе во имя чего бы ей, такой молодой, снимать с плеча золотоволосую голову.

Быстро застегнул все пуговицы и лег рядом, лицом вверх. Сквозь реденький шатер из ветвей акации просвечивалось синее небо. Много-много гектаров немереного неба с жаворонками, аэростатами облачков, с ласковым в хорошую погоду и гнетущим в засуху солнцем. Вспомнил Болконского из «Войны и мира» и мятежные чувства охватили его.

(«Над ним не было ничего уже, кроме неба — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками… «Как же я не видал прежде этого высокого неба?»

Л. Н. Толстой)

Прикрыл глаза и увидел маленькие ручки сестренки, розовые пальчики, они похожа на молодые грибки, которые выбились из-под мха, увидел ее круглое личико рядом с большой материнской грудью в сетке синих прожилок. На матери — толстая рубаха, твердая как жесть, окрашенная барвинковым цветом, теперь все ходят в фиолетовом: на отце фиолетовые брюки, на детях тоже, фиолетовой кажется и материнская грудь, которую сестренка ловит обеими руками, отыскивая сосок.

Мы не замечали красоты материнской груди, она была только грудью, к которой мы все четверо тянулись как к источнику питания. А потом, насытившись, откатывались прочь, как спелые яблоки. Двое старших из нас вот уже двадцать пять лет как ушли на войну и не вернулись.

Кажется, официант из «Отдыха», подумал Василий Петрович, увидев приближающуюся фигуру. Хороший человек. Это действительно он.

— Здравствуйте, Василий Петрович. Почему давно не заходили? У нас сейчас очень хорошо, я часто посматриваю на тот столик, в уголочке под черемухой, где вы сиживали. Кстати, знаете, я ее вчера встретил, с мужем куда-то шла. Она очень красивая, можете мне поверить, я человек твердых принципов и никогда не кривлю душой.

— Как-нибудь загляну.

— Непременно приходите, с нею. Я для вас устрою — не пожалеете. Тридцать два года работаю официантом. Кому только не устраивал! Ну, об этом не говорят.

— Где вы ее видели?

— На улице встретил. Она меня узнала, улыбнулась. Вам просто повезло… такая женщина… конфетка. Я сегодня же вас жду.

— Спасибо.

— Я тогда любовался вами целый вечер, она была в розовой кофте, или не так?.. А муж ее ничего не говорит? Он, знаете, очень неприветливый, и, в конце концов, кто? Техник, а вы пишете, я даже что-то недавно ваше читал. Правда, я всего не понял. А знаете, у меня отец заболел, и это так неожиданно, старик никогда ничем не хворал.

— Да…

— Он был всегда здоров как бык.

— Это прискорбно. До свидания, я к вам обязательно загляну. Сегодня же.

И снова в воображении возникла та среда.

Она встрепенулась и проговорила:

— Милый, ты помнишь, у Толстого?.. «Как же я не видал прежде этого высокого неба?»

— Я сейчас только об этом думал.

— Правда? Мы всегда думаем об одном и том же.

Помолчали.

— Я как раз думаю о человеческой душе, стремящейся в небо, — отозвалась она.

— Фантазия первобытного человека.

— Все же в этом есть что-то символическое. Человеческий дух ищет высот, высот, реально недосягаемых. Тело за какие-то десятки лет изнашивается, а люди хотят жить вечно и тянутся к небу.

— Ты у меня философ, а я и не знал.

— Но ведь я говорю правду, не так ли?

— Да.

— Удивительно. У нас во всем сходятся взгляды, а с мужем мы постоянно спорим, даже из-за мелочей.

— Видишь ли, где нет настоящей любви, там трудно понимают друг друга.

— А ты знаешь, я проголодалась.

— Зря мы ничего не купили.

— Действительно, надо было что-нибудь купить.

Солнце висело низко, тень от виноградников сползала в долину, надвинулась на заболоченный луг, где косарь продолжал работать; приятно позванивала коса, шли мимо оврага, искали место, чтобы перебраться на другую сторону, потом она сбросила туфли и побежала, под ее босыми ногами чавкала ржавая вода. Он побежал вслед за нею. Перебравшись на другую сторону, она вытерла ноги и пошла по краю ржаного поля, где белели маргаритки, пахла медуница, а вокруг было привольно и пусто. Они шли все дальше и дальше от людей, искали уединения. Наконец она остановилась. Несколько ольховых кустиков над овражком, с другой стороны — стена высокой ржи и белые ромашки, много-много белых ромашек. Бросила под куст сумочку и туфли. Стала снимать блузку. Он хотел ей помочь.

— Отвернись, я сама, — сказала она.

— Вы с ума сошли или вам жизнь надоела? Сигналю, сигналю, а он топает, как жираф.

— Простите, пожалуйста, я задумался.

— Задумался, задумался… Опомнитесь на том свете, среди святых, а мне — тюрьма. Разиня… Счастье ваше, что тормоза в порядке, а то ждали бы дома.

ДОМА…

— Прекрати дразнить собаку, Таня, сколько раз говорить тебе! Видишь, Иринка, какая у меня жизнь.

— А я бы не обращала внимания.

— Чужая беда никого не трогает.

Женщины сидели на кухне, разговаривали, солнечные лучи заливали все вокруг, со двора доносился громкий голос Тани и сердитое рычание собаки.

— Посиди, Иринка, я пойду отшлепаю девчонку. Танька, ты меня когда-нибудь будешь слушаться? Погоди, погоди, я еще до тебя доберусь. Это он ее так воспитал, разбаловал. Видишь, как мне тяжко живется. Стараюсь, чтобы все было как у людей, а этого никто не ценит.

Она чинила дочкину юбку, порванную в игре с собакой, стежки ложились ровно, аккуратно, но, как ни старалась, шов был виден. Соседка проговорила:

— Почему не разведетесь? Ты же его не любишь. У вас уже давно нет семьи.

— Все будут пальцами показывать: разведенка, муж бросил. Нет, Иринка, я его не отпущу. Не отпущу, потому что хочу жить как все… На той неделе в среду мы с ним поговорили откровенно, я так и сказала: не надейся.

— А он что?

— Молчит. Ну, я тогда пошла к Семену Иосифовичу, рассказала все, не удержалась. Он меня направил к Емельяну Викторовичу.

— Ой, голубушка, поможет ли это…

— Будь что будет… Я и Емельяну Викторовичу рассказала… Всю нашу жизнь раскрыла. Пусть знает.

— Ой, не знаю, Юленька… уж если порвалось, то как ни клади шов, а след виден. Ни Емельян Викторович, да и никто другой по наряду тебе любви не выпишет. А какая же без нее жизнь?

— Ах, какая там любовь в нашем возрасте? Не очень-то и тогда, когда женились, а теперь уже и волосы седые… А у вас разве такая большая любовь?

— Мы любим друг друга.

— Танька, сколько раз тебе говорить?

Тьфу, черт! Еще бы секунда, и конец, с запозданием испугался Василий Петрович. Тьфу, и сердце заколотилось, где это мой носовой платок? И какая нелепость, как это я вдруг и оглох, и ослеп, какой черт попутал? Ссутулился и топает по проезжей части, и, будьте любезны, расступайтесь, автомашины, жираф идет, из африканских саванн забрел. Один лишь миг… да где же это платок? Однако же — вечная память Василию Петровичу. Он, товарищи, наш дорогой Василий Петрович, отбыл в лоно Авраама, и давайте заодно уж помянем покойника, гоните по трешке. Ну-ка, кто там сбегает в «Прогресс»? «Московскую» или «Столичную»? А вы, Цецилия Федоровна, что-нибудь торжественное сыграйте, вроде «Карпатского танго». Очень подходит для такого случая. Уже на полонинах желтеют цветы… Интересно, есть ли танец смерти? Агония, конвульсии, пот, каскад диких звуков, потом на пол, во фраке, простите, фрак не фрак, а смерть не выбирает… Стоп, не то еще раз! Ошалел я, что ли?! Обругал, как мальчишку. Нахал! Пожалуйста, на Заречную, ребенок болен. А я вам не «скорая помощь». Но вы поймите… А вы меня поймите, гражданин: отойдите, потому что я не «скорая помощь». Хам! А по внешнему виду порядочный человек, в хорошем костюме. Требуются опознавательные знаки: красный язык на лацкане пиджака — большой хам, пьяницам — бутылку на лацкан. Нашла, когда подметать улицу, пылить…

— Бабушка, ну какого черта вы как раз сейчас взялись подметать улицу?!

Бабушка, голубушка… Ведьма! Да что это сегодня со мною? Нужен намордник. Поддался биологическому, неосознанному. Кора больших полушарий — я Общественный, а неуправляемые инстинкты — я Биологический. Иду добывать пищу, потому что я голоден, спасаюсь от более сильного Существа — «простите, я задумался», поедаю более слабую — «бабушка, какого черта». Бедняжка, ей бы дома на завалинке сидеть. Я Общественный — человек с обузданными инстинктами, знаю три иностранных языка, пишу философские статьи, ежедневно хожу на работу. Обманываешь, дорогой Василий Петрович, идешь добывать пищу, ставишь другому подножку, борешься за существование, изысканно тонко, чтобы не прослыть дикарем. Дипломатично. Культурный человек, разве к лицу ему показывать острые зубы и кулаки? Черкнуть анонимку, шепнуть кому-то на ухо… Культурное рычание — гр-р-р… Чем слабее интеллект, тем сильнее животное, дети страшные забияки, но со временем споры решают при помощи интеллекта. А порою — аффекты, аффекты на публику. Человечество прошло долгий путь от дикости к цивилизации. И вдруг — цивилизованный дикарь… И все рушится: города, государства. Фактически войны никогда не прекращались.

И снова мысль возвращается к приятному.

Они вместе шли той же дорогой, мимо ржаного поля, под кустом, меж цветов ромашки осталась газета с ее фамилией, выведенной химическим карандашом.

— Пусть читают, пусть знают все, — сказала, грустно усмехнувшись. — Пусть знают, что здесь была дуреха. Все равно ведь всем известно, что не аисты приносят детей.

— Я вспомнил анекдот, — попробовал он рассеять ее задумчивость. — Говорит отец: «Ивашок, тебе аист принес маленькую сестричку, показать?» — «Нет, покажи аиста».

Однако она не улыбнулась.

Солнце упало за гору и сквозь тучи раскинуло по небу золотой веер, и невозможно было оторвать глаз от этого зрелища. А они шли, недовольные самими собою, своей нерешительностью, своим чувством вины перед собственной совестью. Все время их преследовал косарь в синей майке и длинных сатиновых трусах. Едва она успела снять блузку и приладить ее на тонкой ветке куста, как вдруг фигура косаря оказалась где-то неподалеку на ржаном поле. Она торопливо надела блузку и долго сидела среди ромашек, а коса позванивала в явственной близости от них. Золотой веер медленно перемещался по небу. Они молча шли бороздой, по обеим сторонам шелестели налитые колосья, а когда вышли на простор, то увидели косаря, косившего на лугу — на прежнем месте! — он спокойно делал свою нелегкую работу, и, казалось, коса в его руках пела свою привычную песню.

— Дома меня ждут муж и сын.

— Ты считаешь этот день потерянным?

— Нет, этот день должен был быть, я лишь жалею, что не подумала о нем утром.

Вышли на утоптанную тропинку, которая, пробегая мимо огородов, выходила на шоссе.

— Нам больше не следует встречаться — все это бессмысленно и несерьезно.

— Да, но ведь я без тебя просто не могу жить.

— У меня муж и ребенок. Я их люблю, я люблю своего мужа.

Смеркалось. Тропинка забежала в сад, обогнула заболоченное место и вышла на обочину шоссейной дороги, неподалеку от ярко освещенного стеклопластикового павильона. Вошли. У буфетной стойки толпились мужчины, они не советовали брать ни колбасы, ни сыра, эти продукты были несвежими, точно так же, как и кабачковая икра. Оставались шоколадные конфеты.

— Шоколадные конфеты хорошие, — сказала продавщица.

Взяли бутылку вина, сели в уголок за отдаленный столик, налили фужеры, пили, закусывали конфетами. Она ела нарочито небрежно, покачивала головой, улыбалась.

— Я захмелела, — сказала громко.

— Это быстро пройдет, ешь конфеты.

— Не хочется, уйдем отсюда.

Уже совсем стемнело. Он вышел на дорогу, чтобы остановить попутную машину, она подошла к нему, встала рядом и тихо сказала, что не может больше прятаться, что ей это надоело.

— Нас могут увидеть вместе, — сказал он.

— А я хочу, чтобы нас увидели.

— Ты капризна, как избалованный ребенок.

— Меня муж балует.

— Делает глупость.

— Мужчины все глупые, когда увлечены.

Из-за поворота, набегая, вспыхнули фары и осветили дорогу, пустую, вечернюю, изгибавшуюся у подножия горы, дорогу. Он повелительно сказал:

— Спрячься! Слышишь, сойди на обочину!

— Не повышай голоса, — спокойно ответила она.

Они вместе подняли руки, и машина, скрипнув тормозами, остановилась.

…Мотор гудел убаюкивающе, как гигантский шмель, а дорога была пуста, и весь мир был пустым, несуществующим. Реально существовали лишь выхваченные светом фар из темноты небольшое пространство дороги и аллея черешен.

— Милый, мы едем в какую-то пустоту, в никуда… посмотри, и позади нас ничего нет, мир заканчивается за нашими спинами. Правда?

Всего-навсего одна секунда, вдруг подумалось Василию Петровичу, и я был бы под колесами. Я превратился бы в ничто, а шофера судили бы за мою рассеянность. Фактически сам по себе один человек преступления не совершит, всегда при участии другого. Ударился ногою о камень — виноват камень, разумеется по логике преступника. Снова забыл позвонить в ателье, не вызвал телевизионного мастера, все забываю… Мужчины все глупые, когда увлечены. Я все понемногу забываю, стирается в памяти, высшую математику начисто забыл, надо начинать все с азов, иначе отстанешь. Кое-кто умеет пускать пыль в глаза, пару цитат, пару формул. Атомная физика… Атомная бомба и атомная электростанция, творец и вандал, кто кого осилит… Она забавно сказала: «Мы едем в какую-то пустоту, в никуда».

Есть фокус прожектора человеческой памяти, а дальше — ничто, но через этот фокус — вечные путники, идут из небытия маленькие стада дикарей и уходят в никуда… идут племена… народы… нации, идут континенты — черный, белый, желтый… Вечно ищущие, вечные путники, где-то впереди мерещится им правда, высятся будды, иеговы, шивы, вотаны, магометы. Люди ищут правду, и она, вчеканенная в твердый гранит, написанная на пергаменте, на бумаге, созданная в легендах, приходит к ним, но они снова ищут. Подлинную, настоящую! Племена, народы, нации, — где-то там, в седой древности, в предыстории человечества, на далеких подступах к семнадцатому году.

Она прижалась к его плечу и шепнула на ухо:

— Я хочу вечно ехать вот так, рядом с тобою, чтобы никого не было, только мы.

— Это тебе очень скоро надоело бы.

— Я знаю, что надоело бы, и все же я этого хочу. Я с тобой так счастлива.

— Полчаса назад ты говорила совершенно противоположное.

— Если бы человек вдруг удовлетворил сразу все свои желания, он стал бы самым несчастным существом на земле, не правда ли?.. Я хочу быть с тобою всегда.

Увидев впереди знакомый двухэтажный дом, Василий Петрович остановился, он почувствовал, как им овладевает робость, захотелось вернуться назад и позвонить по телефону-автомату, сказать, что он нездоров, но такое малодушие показалось ему унизительным. На какое-то мгновение он остановился в нерешительности, потом снова двинулся вперед, чувствуя, что у него дрожат руки и колотится сердце. Он достал носовой платок, вытер вспотевшее лицо, шею, ему стало вдруг душно и от жары, и от неловкости перед встречей с товарищами по работе, невыносимым был уже сам факт, что он трусил перед своими товарищами. Не врагами, а товарищами… Из коридора повеяло свежестью и тишиной. Василий Петрович даже не попытался приободрить себя надеждой, что никто еще не пришел, и спросил уборщицу:

— Кто-нибудь есть?

Уборщица не поняла его вопроса и в ответ что-то невнятно пробормотала, чего Василий Петрович не смог разобрать; поднимаясь на второй этаж, он считал ступеньки, насчитал двадцать шесть, зачем-то постучал в дверь, хотя никогда раньше этого не делал.

— Здравствуйте, — сказал он негромко, и, вероятно, его голоса не услышали за разговорами, потому что никто не ответил.

Уже ждут, подумал Василий Петрович. Цецилия Федоровна придет последней, третий стул у окна — ее стул, у каждого он свой — Иван Иванович сядет у печки, Кирилл Михайлович рядом… Свой стул, свое традиционное место, когда-то сел случайно, а теперь место — свое. Эмиль хочет сеять бобы, но Робер на этом месте раньше него посеял дыни. Будь добр, освободи это место, потому что я, по теории Руссо, завладел им раньше. Что думают обо мне? Отворачиваются… Представляете, товарищи, до какой подлости дошел наш коллега! С грязью смешают, как Титинца за пьянство. Плакал бедняга. Нет, плакать не буду, я укушу, попробуй только замахнись на меня — без руки останешься. У Ивана Ивановича уши как знак вопроса, не хватает внизу только точки, какой-нибудь сережки или кольца, чтоб как у дикаря, зато у Кирилла Михайловича уши — ни дать ни взять — расписные кувшинчики — куманцы.

Два, четыре, шесть… Елена Ивановна на дежурстве, Василий Васильевич не придет, внезапно ребенок заболел или еще что-то, семь… восемь… Чей же это стул? Ах да, Галина Николаевна сидит поодаль, рядом с Анной Андреевной… Восемь… еще многих нет… Семен Иосифович появится последним, минута в минуту. Иван Иванович озлобленный, а Анна Андреевна симпатичная, ей, вероятно, тридцать, не меньше, Семен Иосифович ее ужасно ревнует. Ну, и ухаживал бы за некрасивой, коль уж так ревнив. Не ревнует тот, кто не любит… Что скажу? Оправдываться? Отмалчиваться?.. Изворачиваться?.. Все будет зависеть оттого, как я себя поведу, сейчас надо быть сообразительным, хитрым как лиса, мудрым как змей, и оскаливать зубы, как шакал. Прекрасно! И это — религия. Еще успею покурить, где спички? Кажется, прихватил с собой. «Не разрешайте детям играть со спичками», а они хотят играть именно спичками. Запрещенное всегда манит. Не разрешайте мужьям заигрывать с чужими женами… Интересно, что было бы… Да где же спички? Ведь хорошо помню, что брал их со стола, черт возьми, я всегда встаю с левой ноги… думаю левым полушарием, и вообще я отродясь левша.

— Прости, у тебя спички есть?

— Ты же не куришь.

— Гм… и в самом деле.

Забывчивость — признак старения, но я же точно помню: на столе коробок, на этикетке горящая спичка: «Не разрешайте детям…» Разве это не сегодня? Но ведь, честное слово, помню, как встряхнул коробок и спички в нем застучали, их немного было. Сегодня? С левой ноги. Правда, когда? Это какая-то аномалия. Хоть бы чуть потише, голос как у колокола: бом-дзеле-бам, сразу слышно, что появилась Цецилия Федоровна. В уши сами полезли слова:

— …когда важничает: я, мол, умный, и я тебя буду учить, потому что ты глупый.

— Для того и пишется, чтобы воспитывать.

— Но ты же своему ребенку не говоришь: иди сюда, я тебя буду воспитывать.

— Да это так по радио транслировали…

— Погоди, погоди-ка, в каком же это журнале? Кажется, «Советская женщина», очень симпатичное…

— А мне не идет, я длинная как жердь.

— …никогда на них не кричу, а такие вежливые, такие воспитанные…

— Смахивает на конский хвост.

— Просто-напросто такими родятся, можешь воспитывать кого-то…

— Уж если тенденциозность установлена, я говорю: возьми, потому что ты делаешь из меня глупца, не доверяешь.

— Не курите, будьте добры.

— Простите, Анна Андреевна.

— Нужно и о своем здоровье подумать, или его у вас в излишке?

— И здоровье надо беречь, и сигареты надо курить, и водку пить, а чего не надо?

— Не надо делать людям пакости.

— Вы слишком усложнили себе жизнь, и я, честное слово, начинаю завидовать первобытному дикарю.

— Почему не начинаем?

Начало в ноль-ноль… Семен Иосифович любит сенсации. Может, из горкома пригласили Емельяна Викторовича, тогда хоть под землю проваливайся. Он умышленно выбрал момент, когда секретарь парторганизации в отъезде. Ну и голосок, бом-дзеле-бам, и сама как колокол, когда в черном с золотой лентой платье. Бомм…

Василий Петрович, глядя на грузную Цецилию Федоровну, представлял себе людей-колоколов. Все они медные с прозеленью внутри, с поблескивающими вмятинами от ударов. Одни колокола большие, другие — поменьше, они раскачиваются, а когда ударяются друг о друга, то гулко рявкают: простите, пожалуйста, бомм. Это сравнение развеселило Василия Петровича, и он чуть было не улыбнулся, но вовремя спохватился и стал серьезным, сосредоточенным. Однако на него коллеги сегодня не обращали внимания, каждый избегал встречи с ним, избегал разговора, потому что сейчас Василий Петрович был не такой, как все, он всегда был немного не таким, как все. Снова захотелось курить, и он машинально ощупал свои карманы. Точно помнил, что брал из ящика письменного стола портсигар, серебряный портсигар с шишкинскими медведями и коробку спичек с призывом: «Не разрешайте детям играть со спичками». Хотел у кого-то попросить сигарету, но никто не смотрел в его сторону, и он подумал: «Ну, черт с вами, обойдусь». И лишь после этого сообразил, что он уже два года назад бросил курить.

Повернулся к Ивану Ивановичу, тот сидел ближе всех, и начал смотреть на его маленькие красные уши, похожие на знак вопроса, и подосадовал, что этим ушам недостает сережек, тогда сходство с вопросительным знаком было бы полным. Потом он посмотрел в раскрытое окно, в которое выплывал волокнистый папиросный дым, и небо казалось в волокнистых облаках, на деревьях по-осеннему золотились листья, а солнце светило и пригревало по-летнему жарко. По ту сторону улицы, во дворе склада, рабочие в замасленных комбинезонах складывали деревянные ящики. Они с грохотом опускали на землю эти ящики, подымая клубы пыли.

— Ферко, сбегай-ка в контору за накладной.

— Берегись, смотри, чтоб ноги…

— Здорово, что привезли?

Василию Петровичу не хотелось смотреть в окно, и товарищей видеть не хотелось, он их побаивался, они сейчас были не с ним. Склонил голову на ладони и прикрыл глаза. Солнце так припекало затылок, будто к нему приложили горячий парафин. Стал вспоминать приятное.

Нет, нет, не смейся, у меня тогда были черные, я это хорошо помню, совсем черные, я тогда была маленькой, представляешь себе, я вся была очень маленькой, с черными глазами. Мы ехали с мамой вдвоем, поезд был набит людьми — негде яблоку упасть, и было ужасно душно. Одни курили, а другие их ругали, требовали, чтоб не дымили, потому что в вагоне дети. На мне была мамина фуфайка, на всех людях тогда были старые ватники или военные шинели, я плакала, а какой-то усатый солдат дал мне краюшку хлеба и кусок сахара, я сперва стеснялась, не хотела брать. Теперь, когда вспоминаю этот случай, каждый раз пытаюсь понять: по своей доброте он это сделал или хотел расположить к себе мою маму, а маме тогда было столько лет, сколько мне сейчас, и она была хорошенькой. А я тогда этого не знала, я была маленькой, в старой маминой фуфайке… Она и сегодня маленькая, наивная, жизнь еще не натянула на нее свою серую фуфайку будничности… Почему не начинают? Меня уже пробирает дрожь, сейчас бы нужна бронированная фуфайка, чтобы никакая критика… Броню на совесть, тридцатимиллиметровую… тридцатимиллиметровый лист толстокожести и черствости. Стреляй — не пробьешь. Припекает, надо пересесть на другое место. Господи, если ты сотворил Севистан, зачем же тебе понадобился ад? Кто это сказал? Иван Иванович составляет тезисы, хочет накалить атмосферу, довести до ста градусов по Цельсию. Товарищи, в то время, когда… Штамп, крокодилий путь из реки на берег и обратно через воткнутый в песок, острием вверх, нож. Придумали метод. Иван Иванович каждый раз идет одним и тем же путем: товарищи, в то время, когда… Стоп! Разве не видишь — острие торчит. Инфляция слов равнозначна инфляции валюты.

— Кирилл Михайлович, опустите, будьте добры, штору.

— Кто мог бы подумать… такая жарища!

— Вспоминаю: тепло, тепло, лишь природа какая-то осиротевшая и на душе как-то жутко и одиноко.

Кирилл Михайлович опустил штору.

Полосатая штора придала всему помещению оранжевый оттенок, лица у всех стали немного таинственными, изменили свой естественный цвет. Василий Петрович удовлетворенно улыбнулся и вновь поторопился принять серьезный вид. До сих пор он жил не так, как все, потому и не мог быть наравне со всеми. Он тоже припомнил осиротевшую природу. Утром все вокруг было белым от инея, потом взошло солнце, иней быстро растаял, а лес до полудня стоял немой и печальный, а потом, при полном безветрии, начали осыпаться листья, они падали и падали на землю, неслышно отделяясь от ветвей, и во всем этом была какая-то покорность и обреченность, будто сама природа не понимала, что с нею происходит. А через несколько часов лес стоял уже по-зимнему голый и почерневший, словно опустив в бессилии руки, как бы говоря: вот и все, это случилось со мною так внезапно. В жизни вообще все происходит неожиданно и внезапно.

Что будет, что станем делать, когда все обнаружится? Что-нибудь придумаем, надо будет что-то делать. И вдруг все раскрылось так внезапно, и она сама этому способствовала, не таилась. Ой, Василек, как бы я хотела пройтись с тобою вдвоем, чтобы нам все завидовали. А если бы просто так, без зависти? Нет, я без зависти не хочу, я хочу, чтобы мне завидовали. Ты у меня эгоист. Возможно, но ведь люди все в известной мере эгоисты, разве что старуха Гаченька не хочет, чтобы ей завидовали… Листья покидали ветви, падали на землю, стелила нам осень свои золотые ковры. Золотая осень, золотая молодость, золотая правда и золотой… Штамп — это традиция, стереотип… ныне, присно и во веки веков… А листья шуршали под ногами, я боялся, что она поранит свои ноги, потому что была в босоножках… Жизнь — тоже штамп, я тщательно повторяю известный ритуал в видоизмененной форме, повторяю первобытного дикаря. Он смотрел на ее красивое лицо, на сжатые губы… Нет, дикари не целовались. Я смотрю на ее сжатые губы, на ее красивое лицо…

— Помню, в октябре выпал снег.

— Природа несовершенна, вообще мир сотворен лишь вчерне, люди обязаны его шлифовать.

— Смотря с каких позиций рассматривать его.

— С каких угодно.

— Американцы на одном из островов истребили всех птиц, потому что те мешали самолетам, а после пришлось оставить аэродром, потому что его сплошь изрыли черви…

Цецилия Федоровна смотрит на меня как на волка, утащившего из кошары овцу. У нее большая мужская (видимо, никогда не делает маникюр) рука, такой рукой можно прикрыть пять ртов. Вот и сейчас — спала ли она ночью? — когда зеваешь, прикрывай рот ладонью. Вероятно, были гости или ругалась с мужем… Собака с кошкой, взаимное отчуждение, а меня небось будет критиковать: нарушил-де святая святых брака! Аще бог сочета, человек да не разлучает.

— Рудик!

Бородатый поп надел им на руки кольца, окольцевал — на каких угодно широтах узнают. Не вздумай разорвать, аще бог сочета. Мы моральные… Да? А это что за синяк, Цецилия Федоровна? Это так, дрова… Скоро заживет. Пока не швырнет в меня новое полено. Мы стойкие. Мы!

— Слышишь, Рудик!

Осмелится — скажу: чье б мычало… Странно, меня как будто бы нет, все заняты, всем некогда. Максимальное давление на квадратный сантиметр. Все спешат, мазки, стрелы, метелица, и где-то словно угадывается рука, лицо, крыло самолета — все в радуге колеров. Двадцатый век! Скорость — тысяча девятьсот шестьдесят девять километров в час, давление — тысяча девятьсот шестьдесят девять атмосфер. А вчера еще — на телегах. Н-но, миленькие! Ухабы, выбоины, пахнет сеном, хорошо лежать на возу, перед глазами отцовская спина, бронзовая шея, небо… Хорошо пахнет, укачивает, кустарник, ручеек, в оврагах лягушки. А если порожняком, да еще в долину! Н-но! Грохочет, черно-зеленые мазки, слившиеся от движения формы, красно-огненные пятка лиц, медь рук. Н-но-о! Н-но-о!

(«…Кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и вон она понеслась, донеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух. Не так ли и ты, Русь?..»

Н. В. Гоголь)

В канавах жабы… Если ударить — опрокинется, показывая желтое брюшко. Не бей жаб! А зачем лезут на глаза? Не стой на виду, Василий Петрович, иди в свое индивидуальное болото и живи как знаешь, изменяй — в своем болоте. Там нет правил, там все без ограничений. Где двое — там рамки, ограничение свободы ради любви, любовь сильнее всего. Семейная жизнь — ограничения ради продолжения самой жизни.

— Пора бы начинать.

— Семен Иосифович почему-то запаздывает.

— Задерживается.

Что, собственно, я могу сказать? Товарищи, я глубоко раскаиваюсь, не нахожу слов. Поверьте, я не могу без нее. Не мо-гу! А семьи у меня нету вот уже несколько лет. И наконец…

— Здравствуйте, товарищи, извините, что немного задержался… Не мог…

Семен Иосифович с улыбкой Джоконды прошел к своему месту, — если даже он бывал в командировках, на его кресло никто не садился. Оно перешло к нему как бы в наследство от его предшественника, директора — так с тех пор и пошло по традиции.

— Ну как? — спросил, пристально оглядывая сидевших.

Все ответили, что хорошо, только Василий Петрович промолчал, и это было понятно, и только хмурому виду Ивана Ивановича трудно было найти объяснение.

— А с тобой что? Здоров ли?

— Брось ты, — отмахнулся Иван Иванович. — Мы уже давно не маленькие. Просто, плохо спал.

Семен Иосифович недовольно покачал головой и значительно вздохнул, дескать, ничего с тобой не поделаешь. Потом сказал, обращаясь ко всем, что человек должен хорошо высыпаться, потому что сон — самое главное: если человек не выспится, то из него плохой работник. И вообще, продолжал он, надо себя беречь, так как для строительства нового мира нужны люди здоровые, бодрые, с комсомольским огоньком.

— Однако вы, Семен Иосифович, не очень себя бережете. Мой муж идет с третьей смены, а у вас свет в окнах горит, — сказала Анна Андреевна.

— Командир должен последним ложиться, а первым вставать, — ответил он, улыбнувшись, но, увидев сидевшую в углу Ларису Николаевну, нахмурился. — А у вас отчего глаза грустные?

— Да вы не беспокойтесь, Семен Иосифович.

— Как это так — не беспокойтесь?

— Муж у нее заболел, а в больнице мест нету.

— Вот видите! Надо сказать, а она заладила: не беспокойтесь! Да для чего же я здесь, в конце концов? И какой же из вас работник, в конце концов, если в доме беда?

Семен Иосифович озабоченно, не скрывая раздражения, пошел в свой кабинет, чтобы кому-то позвонить, он кого-то называл паразитами, говорил, что Ларисе Николаевне за такое дело следует выговор вкатить, а через некоторое время вернулся и велел Ларисе Николаевне идти домой и везти больного в больницу, так как место уже нашлось.

Кто он такой? Человек высоких температур? — спросил себя Василий Петрович. Пока будут существовать на земле люди, они всегда будут удивляться самим себе, оставаясь для себя самих навсегда вечным чудом.

— Рудик, иди домой! Слышишь, Рудик!

Осточертела со своим Рудиком.

— Закройте, пожалуйста, окно, этот крик доведет меня до инфаркта.

— Это проявление слепой любви. Никогда нельзя любить слепо.

— Получается, что даже со своим родным ребенком нельзя быть добрым и искренним!

— Человек всегда должен быть искренним. Абсолютно искренним.

— Абсолютно искренни только глупцы.

— А где же в таком случае человечность, принципиальность?

— А вы будьте принципиальны: выгляните в окно и выскажите ей все, что вы о ней думаете. Открыто и искренне.

— Я с вами, Иван Иванович, не согласен.

— Жизнь, Кирилл Михайлович, очень деликатная вещь.

— Если вас послушать, то выходит, что надо погасить в себе естественные чувства, от колыбели и до могилы быть артистом.

— Человеком, Кирилл Михайлович, быть человеком. Только животное безрассудно удовлетворяет своя инстинкты. Ну, выгляните в окно и будьте искренни, скажите ей свое теплое слово… Черт! Отвечу вам: удивляют меня ваши мальчишеские рассуждения. Мое поколение в ваши годы было более серьезным, у него было больше святого за душой.

— Ваши взгляды, Иван Иванович, безнадежно устарели.

(«Современная молодежь обожествляет роскошь. У нее нет хороших манер, она не признает авторитетов и не проявляет никакого уважения к людям старшего возраста. Современные дети — настоящие тираны. Они не встают, когда старший входит в комнату, грубо отвечают родителям, занимаются пустыми разговорами в обществе своих сверстников и мучают воспитателей».

Сократ)

Еще не обтесался, не перебродил, в его возрасте и я думал так: долой предрассудки, посмотрим новый мир. И каждый раз новый хозяин вводит новые порядки в хозяйстве, а старики озабочены: погубят наше дело…

— Рудик, ты слышишь свою маму?

Потом дети становятся сами родителями… Кирилл Михайлович будет меня защищать, правда, я его не выношу. Крикун. Зоя Петровна промолчит. Когда глупец умен? Когда молчит. Зачем он этот плакат вывесил? Любит запугивать. На крестинах — «Вечная память», не забудьте, дескать, новорожденного ожидает… Гриб… мухомор… людоед… атомный людоед. Интересно, если бы вдруг всему конец, всему-всему, и чтобы собраться вон там, в ночном небе, наученными опытом смерти. Как бы тогда мое дело обернулось, что сказал бы каждый? Перед ничем, видимо, все проблемы — ничто. Товарищи, я вам сейчас расскажу все честно, сейчас уже нечего скрывать: люблю, люблю, и если там я этого не говорил, то лишь по одной причине — любил не так, как все, и не хотел быть осмеянным: Ромео атомной эпохи. Ведь я действительно любил, как Ромео, а здесь я ничто, моя любовь тоже ничто, и вы все здесь ничто, поэтому я могу быть с вами вполне откровенным. Лука вернулся из психиатрички и говорит, что побывал на том свете и теперь он Абсолют, потому что в нем все — жизнь и смерть, бытие и небытие.

После резких пререканий Ивана Ивановича с Кириллом Михайловичем всем стало как-то неловко, и они это поняли, и им тоже стало неловко перед товарищами, они замолчали. Кирилл Михайлович стал сосредоточенно перелистывать страницы старого журнала, а Иван Иванович надел очки и не менее сосредоточенно делал какие-то записи. У склада закончилась разгрузка грузовой машины, ящики были уложены под навес, крытый черной просмоленной бумагой, а чтобы ветер не сдул эту бумагу, ее придавили старыми автопокрышками.

Гм, как же она называется, эта просмоленная бумага? — мысленно спрашивал себя Василий Петрович.

Машина задним ходом протиснулась между кучами разного материала, сваленного посередине двора, хромой сторож раскрыл ворота, и шофер дал пронзительный сигнал, такой же лишний здесь и раздражающий, как голос соседки, окликавшей своего непослушного Рудика. Водитель стоял на ступеньке машины и весело смеялся своей шутке, а сторож заткнул уши. Он был низенького роста, коротко стриженный и чем-то смахивал на турка…

(«Турок-тур, хватай кур, петуха тащи попадье на щи», — всплыла в памяти Василия Петровича мальчишеская присказка, и он чуть было не улыбнулся.)

…Затем шофер хлопнул дверцей кабины, и машина, резко постреливая выхлопными газами, обдавая все вокруг черным дымом, покачиваясь, выползла на улицу; сторож притворил ворота и, шаркая ногами, скрылся за штабелями ящиков. Василий Петрович ссутулился и с опаской окинул взглядом коллег, он заранее знал, кто и как отнесется к нему, когда Семен Иосифович откроет собрание; под красной скатертью стола он увидел чьи-то ноги и по ним пытался определить, кому они принадлежат.

Чтобы удушить, не обязательно надо наступать на горло ногами, вернее, кованым сапогом, человека можно погубить и ядовитым словом, подумал Василий Петрович.

По дороге промчался мотоциклист, на нем парусом надулась сорочка, из школы-интерната с шумом выбежали на улицу ученики, они все были в синих вельветовых костюмчиках, в черных беретах, все на таком расстоянии казались абсолютно одинаковыми, словно отштампованными.

Василий Петрович подумал: государственный стандарт-59, вероятно из пятьдесят девятой десятилетки, третий класс. Тане пошел пятый… Как же она называется, эта просмоленная бумага? Толь? Толька. Черная бумага… Штампованные, все одинаковые, ни красавицы, ни уроды, ни умные, ни не… Абсолют, совершенство или ничто, выбирай любую, выходи за любого. Просмоленная бумага. Но ведь есть же название, не просто бумага… не просто человек… Кажется, толь? Вельветовые костюмчики, беретики, розовые лица… Когда я была маленькой, всегда хотела стать взрослой, а теперь хочу быть маленькой. Ах, если бы нынешний опыт, а все остальное стереть… чистая доска — пиши, пожалуйста, свою новую жизнь, начинай с большой буквы… А теперь сложились свои характеры, каждый имеет свое лицо, а на расстоянии — все одинаковые. Малознакомый человек для нас является тем же человеком на расстоянии. Самая лучшая, беззаботная пора — детство. Как я тогда с ивы! Посчастливилось, что угодил в болото, на мягкое, а если бы не в болото — конец. Новые штаны одной штаниной остались висеть на сучке, дома не ночевал, боялся. А сейчас? Каждому времени свои штаны… Прошло и стало мелочью. Когда-нибудь буду смеяться над собой, сегодняшним. Интересно, какой я была в детстве. Мама говорит, худенькой-прехуденькой, ну, тростиночкой и очень хорошенькой, светловолосой и черноглазой, она меня только один раз отшлепала, никогда этого не могу забыть, я тогда хотела умереть от стыда — на людях меня отшлепала. И теперь меня тоже на людях. Умереть? Там — наказание за порванные штаны, а здесь — за порванную семью, за попранные обычаи… У меня совершенно расходились нервы, что же это со мной творится, надо, вероятно, думать о другом, Толстой говорил, что самое большое несчастье — совесть и болезнь. Для меня самым большим несчастьем когда-то были порванные штаны, а теперь — суд коллектива. Сейчас надо справиться со своими нервами, ведь со временем все может стать порванными штанами. Когда Терезка утопилась, все говорили: напрасно, некоторые имеют по два незаконнорожденных младенца, и то не думают топиться. Наибольшее несчастье — это первое несчастье. Терезка была красивой, с лирической душой, слабовольная, а слабых судьба по первому заходу опрокидывает на землю. Председатель цехкома произнесла такую трогательную речь… Дорогая наша Терезка, она для всех была примером душевности и скромности, ее светлый образ навсегда останется в наших сердцах. А при жизни охаивала: проститутка, морально разложившийся элемент. Из-за нее Терезка и утопилась. Есть люди, которые топятся, а есть те, которые топят… Поскорее проходили бы, так нет же, еще и остановились под окнами.

— …Пусть шумят, на то они и дети.

— Разве счастье в том, чтобы кричать во все горло?

— Это естественная потребность детского организма.

— Если быть последовательным, то надо признать, что у детей есть и другие естественные потребности, однако они их не демонстрируют при всех. Или, может быть, это только у меня в детстве были такие нескромные потребности?

— Вы циник, Иван Иванович.

Любопытно, почему Анна Андреевна так пристально смотрит на меня. Может, хочет что-то сказать… Калинка тогда тоже так смотрела, но я в то время знал лишь одно — она прекрасна. Больше я ни о чем не думал. Теперь не знаю, какова она; когда двое любят, они для себя самые красивые. Пирика и Мишка для себя очень красивы. Гипноз влюбленных. Никогда не забуду ее взгляда, выражением глаз можно очень многое сказать. Первобытные люди, вероятно, только взглядами и договаривались.

Молодая мулатка с тонкими чертами лица держала закутанного в тряпье младенца, черного, как антрацит. Красавица цыганка с черным младенцем понимающе поглядывала то на него, то на Калинку: любит, не любит? Любит! Да, да, блондинка, ты еще не опытна, а я тебе говорю: любит!

Я сразу поверила молодой цыганке. И почему я поверила? Ведь до этого я видела тебя в театре на постановке «Чужая возлюбленная» всего один раз. Цыганка мне наворожила своими глазами… Милый, а что, если действительно есть какая-то неведомая сила, подчиняющая нас себе?.. Сладостная, милая наивность… Сладостная пора вызревания. Ей двадцать пятый. А человечеству сколько? Гордые, самоуверенные существа — люди. А что, если не люди, дельфины? Дельфины гуманны. А люди? Их уже три миллиарда, непрестанно множатся, а животных становится меньше, некоторые виды и вовсе вымерли. Люди? Люди истребляли их. Фашисты убивали с перспективой, готовили мир для своих потомков. Звери так не поступают.

— …как говорил Эйнштейн?..

— Вы хватаете очень уж далеко.

— Меня заинтересовало то, что люди с нормальным развитием считали само собою разумеющимся, и я открыл теорию относительности. Вот что говорил Эйнштейн…

— Получается, что ненормальные…

— Я довожу вашу мысль до конца…

— …на Мытной у кулака, который по утрам выходил во двор…

— Как вам не стыдно?

— Да вы же сами, Анна Андреевна, вы же сами… У человека много естественных потребностей…

— Вы вульгарный человек, Иван Иванович.

— Спасибо за откровенность, Анна Андреевна.

— Кстати, вы знаете Валентиновых?

— Семен Иосифович, пора начинать.

— …хвастается тем, что не красит губы и не пудрится. Гордая…

— И с чего это вы взяли, боже мой, на нее жалко смотреть.

— Скромный человек живет так, чтобы ничем не выделяться.

Непонятно, по каким признакам гадала молодая цыганка с младенцем? Черный ребенок, как будто из дымохода, он также найдет себе пару, Пирика с Мишкой самые счастливые. Если бы только одни красивые влюблялись, человечество давно бы вымерло. Узнать бы, почему Ольга Степановна ушла от своего мужа? Бездетные, дети цементируют семью, сначала — любовь, потом — дети, далее — привычка…

(«Проходят месяцы, год, много — два, и бурная страсть уже угасла… Почему же? Да на основании закона, по которому яркость страсти поддерживается обманчивостью страстного образа. На протяжении года, на протяжении двух… яркость страсти исчезла. Любовь, однако… не исчезла… это — любовь по привычке — дружба».

И. Н. Сеченов)

(Факторы, которые связывают пары в их общей жизни (в процентах). Приведенные данные — результаты анкетного опроса 342 лиц

Из журналов)

…без привычки невозможно. Будут десять раз рассматривать на собраниях, и я привыкну, затем сам попрошу: разберите, будьте добры, скучно стало, намыльте шею — сразу станет веселее. Кирилл Михайлович радуется возможности поговорить. Молод, крикун, у него прозрели глаза только на себя, других он не видит. Потом увидит. Жаль, что партийного секретаря нет дома. Тол? Нет, тол — это взрывчатка. У меня на уме толь. Черная бумага. Секретарь рассудительный. У тебя, милый, начинается склероз, иначе бы ты помнил тот случай в театре на постановке «Чужая возлюбленная». Ты был удивительно забавен, даже несколько смешон, когда попросил прощения.

— Простите, пожалуйста. — Он смущенно отдернул локоть и взглянул на свою соседку. До этого он ее просто не замечал, хотя уже шло второе действие. Небольшой зал городского театра тонул в мягком голубом освещении, что создавало какую-то интимную обстановку. Он еще раз поглядел на свою соседку. Это была миниатюрная блондинка с мальчишеской челкой, на голове — забавная белая шляпка с кисточкой. Решил, что она очень юная и не заслуживает внимания серьезного человека, далее как-то странно просить прощения у такого птенца.

Ты выглядел действительно смешным: такой серьезный человек просит прощения у такой юной соседки, ты мне показался тогда намного старше, теперь ты молодой, мы почти ровесники. Потом я тебя нарочно толкнула, и ты снова торопливо извинился, хотя это должна была сделать я. Неужели ты и вправду не помнишь?

Сквозь полосатую штору в помещение заглядывало небо, оно было черным, а по нему летали белые, ослепительно белые голуби, они летали по небу, словно скользили по льду, то исчезали совсем, то вдруг заполняли весь просвет окна. Василий Петрович сердился, что штора опущена слишком низко, однако никто не решался первым встать и потянуть за шнурок. По улице прогуливались парень и девушка, он прямо-таки висел на ее шее. Какая-то пожилая женщина прошла мимо них, потом обернулась и плюнула. Она в эту минуту готова была поклясться, что никогда не позволила бы такому здоровяку висеть на своем плече.

Все любят… планета влюбленных… и планета громов и молний, думал Василий Петрович. Миллионы миниатюрных кукол в маленьких постельках, и миллионы пушек, танков, самолетов. Дают жизнь беззащитным детям и тут же изготовляют атомные бомбы. Милый, я подарю тебе сына… Черные танки и мой маленький сын на дорогах истории, он появился на свет, не зная, что я до его рождения создал атомную бомбу для его защиты, а другой отец тоже создал атомную бомбу… Мадонна с черным сыном на руках, она любит, так же как белая, а он черный, как из дымохода, у негров бог черный, с белыми зубами; на реке сейчас хорошо, да еще если искупаться, на пляже теперь уже пусто. Летом он переполнен, весь перетоптан, с пляжа я всегда приношу домой блох — многие приводят с собою собак и купают… Тогда была ранняя весна, кажется, апрель.

Первая трава пробилась только на дамбе, дорожки еще не все просохли, на березах суетились синицы, их было очень много. В это время года природа еще серая и сырая, как жилье, давно покинутое людьми. Они шли дорожкой вдоль пляжа, и обоим почему-то было тоскливо. Пустой пляж навевает грусть так же, как пустой дом, как обезлюдевшая земля… Представьте себе на минуту: безлюдные города, огромные города без людей… Он сказал:

— Я здесь не купаюсь, не терплю тесноты.

— Ты любишь уединение?

Она была задумчива и продрогла. В долине реки, как в длинном коридоре, сквозило — дул апрельский ветер, он летел сюда со склонов белых гор, с целинных снегов высоких полонин.

— Смотри, смотри! — вдруг вскрикнула она. — Черный мотылек! Первый черный мотылек! Это к счастью.

Черный мотылек пролетел в сторону парка, вернулся, сделал над ними круг.

Она оживилась, радостно вскрикнула:

— Поймаем наше счастье! — и пустилась в погоню за мотыльком, а он пролетел над пляжем и затерялся в весеннем воздухе, она же мгновенно повеселела и чувствовала себя самой счастливой на свете.

(Чтобы быть счастливым, надо поверить в счастье,

Чтобы победить, надо верить в победу,

Чтобы умереть, достаточно родиться.)

Люди хотят жить, любовь — инстинкт сохранения рода, все любят, о любви складывают песни, потому что все живут большой, светлой любовью. Об атомных бомбах ни… это уже привнесенное, воспитанное. Милый, я подарю тебе сына, маленького-маленького. Крохотный сын — это жизнь. Зрелость вырастает из детства… ребенок в темноте веков, с одной только палкой против губительных когтей природы. Кто возьмет верх? Дикая стихия или разум, разрушитель или созидатель? Двуединая сущность человека. Рука разрушающая и рука строящая. Почему не обе строящие? Без борьбы жизнь теряет смысл — прочитанная до конца книга, которую надоедает читать вторично. Не забыть бы об этом. Я все забросил, думаю только о ней. Сегодня обязательно заставлю себя сесть за письменный стол! Обязательно! Черт возьми, кажется, я говорю это не впервые. Однако же надо себя заставить!.. Человек должен быть в движении, в борьбе. По восходящей линии через баррикады, от дикости к цивилизации, борьба за утверждение самого себя на земле, среди враждебной природы, за продолжение вида, рода, разума, идей… Для первобытного человека вся природа — враг: гром, землетрясения, животные, люди из чужого племени. Иноплеменника также не выделяли из враждебной среды, — его мясо тоже можно было есть, как любого другого существа. Ныне не едят, а все же кое-где чужеземцы выбирают позу повоинственнее и с готовностью к бою становятся один напротив другого. А ведь все являются пассажирами космического корабля, имя которому — Земля. Кажется, у Экзюпери есть этот образ: пассажиры планеты. В дороге люди быстрее сближаются. Вы откуда летите и как ваше имя? Да неужели? Оказывается, тезки: я — Иван… а я Жан… Ян… Янош… Дайте руку на дружбу. Простите, а вам куда лететь? Да неужели? Боже мой, выясняется, что нам всем надо лететь в одном направлении! Неужели и вы держите путь к Счастью?! А не знаете, как еще далеко? Ну, тогда садитесь за наш стол, выпьем за дружбу по одному бокалу. Отведайте нашего рома… Виски… Пива… Оказывается, вы так же, как мы, едите хлеб, а нам говорили, что у вас на второе обязательно подают буржуев и попов. А что вам говорили те, кто у вас возделывает поля, работает на заводах?.. Видимо, сейчас уже начнут, кажется, все собрались. Зачем директор ходил в свой кабинет? Какие-то бумаги, вероятно, выступление. Готовился, это же ответственная работа, хочет, чтобы все прошло хорошо, волнуется, я ему не завидую. Впрочем, вряд ли он завидует мне. У каждого свои заботы, каждому свое. В Бухенвальде или Освенциме — каждому свое. Людоеды двадцатого столетия. Скорее бы начиналось собрание. Мы все пассажиры космической ракеты. Салон для сытых. Гм… Сомнительная дружба между сытыми и голодными. Скорее бы начиналось.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сочувствие ко мне ты проявляешь

и, как ножом, мне сердце поражаешь.

Шекспир

СЕМЕН ИОСИФОВИЧ СКОРУЙКО

положил перед собою бумаги, оперся ладонями о стол и всей своей фигурой атлета подался вперед, стол скрипнул, за окном прогрохотала машина, загремел гусеницами бульдозер, в шкафу задребезжало стекло, прислоненная к чернильнице ручка соскользнула и покатилась по столу. Семен Иосифович подхватил ее и водворил на место. Ждал, пока установится тишина, он явно затягивал время начала разбирательства этого неприятного дела, которое все же надо было на этом собрании начать и довести до конца. Невольно промелькнула банальная мысль, что чужая семья — темный лес, однако он и не думал расслабляться этой истиной, убеждая себя в том, что в ней таится давний обман. Волновался, и сознание того, что он волнуется, раздражало, у него нервно начало подергиваться плечо. С недавнего времени он стал замечать за собой это подергивание правым плечом, вызванное неизвестно откуда появившейся досадной неуверенностью в своих силах, каким-то сомнением в правильности собственных поступков. Это чувство проникало глубоко в сознание. Раньше он был уверен, что все делает правильно, его всюду хвалили, ставили в пример другим, но когда он все чаще стал допускать ошибки, Емельян Викторович сделал ему несколько замечаний. А когда человеку делают замечания, он еще больше теряется, начинает ошибаться. Семен Иосифович знал это и не раз повторял своим подчиненным, что критические замечания никого в коллективе не должны расслаблять, наоборот — они должны мобилизовывать, и, казалось, такая позиция давала свои благотворные результаты. Однако замечания, высказанные в его, Семена Иосифовича, адрес, он воспринимал как личное оскорбление. Вот и в данном случае. Разве он не знал, что Емельян Викторович не скажет ему спасибо. Знал, но не хотел поднимать вокруг этого дела излишнего шума, думал, что так будет лучше. Колебался. А впрочем, он и сейчас колеблется.

С чего это я размяк? — мысленно спросил себя Семен Иосифович. Ну, чуть-чуть оступился, по собственной неосмотрительности. А он лежит… Надо бы добить его. А я трушу. Что, если не поддержат?.. Постарел я, отсюда и слабость, руководитель должен быть твердым как сталь, верить в свои силы. И зачем, собственно, я затягиваю? Жду еще одного звонка? Эх, Семен, видимо, все же верно: обгоняют, того и гляди, оттолкнут. Впрочем, хватит!

— Ну что же, будем начинать, товарищи. Я прошу прекратить разговоры.

Голос его прозвучал неожиданно твердо, и шум мгновенно оборвался, лишь застучали, заскрипели стулья — каждый усаживался поудобнее. Семен Иосифович сразу же приободрился, властно и уверенно обвел присутствующих изучающим взглядом и тут же сделал для себя радостный вывод: со мною! Немного смущал хмурый вид Ивана Ивановича, но большого значения этому он не придавал. Он знал свой коллектив. Разумеется, Кирилл Михайлович не в счет — он всегда был где-то в стороне, шел своей особой тропинкой. «Ну, брат, довоевался», — с некоторым укором подумал о Василии Петровиче. Под штору в помещение пробралась оса и тонко зажужжала, атакуя стекло, хотя совсем рядом, всего в нескольких сантиметрах от нее, рама была приоткрыта. «Допрыгался!» Рассудок должен быть стыдлив: не годится так, нечестно, все же коллега. Но эмоции не подчинялись рассудку.

— Кого еще нет?

— Василий Васильевич просил передать, что он не сможет быть.

— Юрия Гавриловича не вижу.

— Уехал… кажется, к сыну поехал.

— Тогда, товарищи, разрешите начать. На обсуждение выносится один вопрос: поведение нашего коллеги по работе Шестича Василия Петровича… Какие будут соображения?

— Утвердить.

— Так вот, товарищи, разрешите проинформировать вас об этой, сказать по правде, прискорбной истории… У меня прямо-таки в голове не укладывается. На днях позвонил мне Емельян Викторович, спрашивает: что там у вас происходит, товарищ Скоруйко? То-то и оно, что случилось. Прозевали, запятнали честь коллектива… Ну, я, конечно, попросил: подождите, Емельян Викторович, разберемся… Вот так-то, товарищи. Что ты на это скажешь, как ответишь, товарищ Шестич?.. Молчишь… Молчать легко, тебе молчать очень легко… Один делает исподтишка черт знает что, а коллектив, весь коллектив краснеет. Да ведь после всего этого и среди людей не показывайся — на всех собраниях будут донимать: вот у вас, товарищ Скоруйко… а еще передовой коллектив, интеллигентные люди.

Семен Иосифович делал особое ударение на своем главном аргументе — честь коллектива. Он хотел, чтобы каждый осознал, что речь идет в конце концов не о Василии Шестиче, а обо всех. Речь идет о коллективе, который никому не позволено позорить хотя бы уже потому, что за него отвечает он, Семен Иосифович, что именно им был создан этот коллектив, честью которого он дорожил больше, нежели своей собственной.

— …вот о чем идет речь. И мне странно, товарищи, что до сих пор все молчали, хотя, я уверен, каждый давно что-то замечал, потому что такое делается не в один день. И в абсолютной тайне этого не удержишь.

— Именно такое делается в абсолютной тайне, тем более когда люди женаты. Вы же знаете, какая супруга у Василия Петровича?

— Я, между прочим, попросил бы вас, Кирилл Михайлович, отставить шутки в сторону.

Кириллу Михайловичу только бы посмеяться над кем-нибудь… Здесь у всех волосы дыбом встают, а ему хоть бы что. Телячье дело. Ему двадцать три или двадцать четыре… Тысяча девятьсот сорок пятого, после войны, я в двадцать четыре был более серьезным, фронт прошел, а у него биография из трех слов: родился, учился, поступил на работу… Извини, это еще не заслуги, за тебя все это сделали другие — и на свет тебя выпустили, и выучили, и на работу… Готовенькое подали, на блюдечке, а нам каждый шаг большой крови стоил. Разве когда-нибудь поймут…

Семен Иосифович искренне обижался на скептиков, которые и в самом деле не несли никакой ответственности, даже за самих себя, не говоря уже о коллективе. А Семен Иосифович за долгие годы и низовой, и руководящей работы так сумел срастись с окружающей обстановкой, что и не представлял себе собственного существования без потребности отвечать за других. И о себе заботился только потому, что нужен был другим. Это было его призванием — отвечать за всех и за все.

Или, может быть, думаете, не лучше было бы мне где-нибудь над рекой побродить, полюбоваться природой? Но нет, мне не все равно… Шестичу или, может быть, этому крикуну оставить то, во что они душой не вросли, то, что за один день превратят в развалины… А мы здесь все по крупинке, как ласточки гнездо… Вы меня извините, речь не о должности, но покажите: кому? Я не могу допустить разрушения, я годами бился, пока наладил эту жизнь. Люди теперь здесь счастливы, живут спокойно, дружно. А иногда поглядишь, баламутят, пятнают. Ну что же, посмотрим, я этот бой выдержу. Возразишь, не пристало нам копаться в чужой душе? Возможно, все возможно…

— Я вас прошу не превращать серьезное дело в какую-то шутку, это к вам относится, Кирилл Михайлович, именно к вам!

Ну, хватит! Не следует давать волю нервам.

— Семен Иосифович, не обращайте на него внимания. Продолжайте. А вы постыдились бы, Кирилл Михайлович. Болтаете, как старая баба. Тьфу, а еще мужчина.

Не терпится, все они падки на такое, моя — тоже. Вероника, — эта умная, молодые много знают, от них никуда не уйдешь, у нас не было условий. Борьба, работа. Анна Андреевна спокойная, самая спокойная, она молодец. Семен Иосифович, не кривите душой, вам не дать больше сорока, глазки поблескивали. А разве что, все мы люди… да, но ведь сорок с солидным гаком… Сдрейфил. Она была немного хмельна, и у нее такие губы. Сдрейфил. Семен Иосифович, не кривите душой… Хватит.

Семен Иосифович медлил, умышленно интригуя женщин (он знал значение тактики), развернул сложенные вчетверо листки бумаги. Василий Петрович опустил голову и начал что-то искать в карманах; оса измучилась и сидела на раме, отдыхала.

— Продолжаю, товарищи… Речь, товарищи, идет о том весомом кирпиче, из которого в цивилизованном мире сооружается большое общественное здание. С осознания значимости этого кирпича в общественном прогрессе, с точки зрения сегодняшнего дня и нашего завтра мы должны быть внимательными по отношению к нему. Думаю, что не совсем верна ссылка на интимность вопроса, а следовательно, и на неэтичность обсуждения его на собрании коллектива. Это проблема общественная, но никак не личная! Она, если хотите, тесно связана с общественным производством. Какие-либо поблажки в этом вопросе могут в конце концов привести, товарищи, к структурному хаосу, к своеобразной полигамии, что означало бы преступление против общечеловеческого развития. Сегодня еще трудно приоткрыть занавес и заглянуть в будущее, предсказать возможные прогрессивные повороты или катаклизмы, но во всех случаях будущее представляется нам исключительно как мозаика крепких семейных организмов. Отсюда следует, что борьбу со всякой распущенностью, ненормальностями в семейной жизни следует рассматривать как важную государственную проблему и считать своей первоочередной гражданской, общественной обязанностью, товарищи, не проходить мимо таких, я сказал бы, тревожных фактов.

Семен Иосифович говорил плавко, будто читал, а между тем на листках, в которые он заглядывал, было записано всего несколько слов. Он умел очаровывать аудиторию своим красноречием, логикой, масштабностью мысли. Не последнюю роль играла здесь и его привлекательная внешность.

— Товарища Шестича Василия Петровича мы знаем довольно давно. Этот человек пользуется — и мы должны это признать — хорошей репутацией среди общественности нашего города. Высокая образованность, лекции о морально-нравственной чистоте и стойкости характера советского человека, наконец, работоспособность Василия Петровича Шестича, его скромность… И хочу еще добавить ко всему сказанному: какая завидная судьба — достичь такого совершенства, я имею в виду, что все это представляется великолепно отточенной игрой на огромной сцене жизни. Но сегодня, товарищи, я прихожу к весьма огорчительному выводу: стояли мы перед этой великолепной сценой безбилетными зрителями, сперва с настороженностью, а затем, целиком отдавшись очарованию мастерской игры; хлопали в ладоши. Сейчас об этом уже можно говорить как о доказанном факте. У меня возникает логический вопрос: где подлинный Шестич, где настоящий человек, всегда остающийся в своем морально-нравственном совершенстве монолитом? Человек, в полном значении этого слова, не может жить двойной жизнью, сохраняя искренность. Ведь живя двойной жизнью, он каждый раз идет против самого себя. Если когда-нибудь человечество придет к своему совершенству — я говорю «если», имея в виду возможные катастрофы, скрывающиеся в отставании морали и нравственности от динамичного развития научного прогресса, — то, естественно, что в первую очередь это совершенство проявится в полной гармонии чувства и действия. Как музыкальный инструмент, могущий создавать только ему одному свойственный звук, человек будет создавать жизнь только по велению своего внутреннего естества. Хотя, должен признаться, сравнение человека с инструментом лично у меня вызывает внутренний протест, потому что человек никогда не может быть похожим — даже отдаленно! — на неодушевленный предмет, тем более на высокой ступени общественного развития и на высокой стадии биологической эволюции. Но простите меня, дорогие друзья, речь идет о более значительном, нежели точность слова. Раздвоение личности — это признак моральной, нравственной ущербности. Именно так можно истолковывать суть разбираемого нами вопроса. У Шестича в его проступке ярко проявилась именно эта моральная ущербность. Дисгармония души. Сегодня, когда научный прогресс дал человеку небывалую силу и практически привел его к дилемме «быть или не быть?», вопросы морали, нравственности должны занять подобающее место во всей нашей дальнейшей работе. Ибо дальнейшее форсирование развития науки при явственном отставании морально-нравственного совершенства ставит нас перед проблемой огромной важности, короче говоря, мы рискуем собственным существованием. Вот почему я сегодня, здесь, бью в набат.

Нет никакого сомнения в том, что сам по себе единичный случай, о котором я веду речь, не таит в себе прямой угрозы для человечества, но в каждом самом маленьком явлении или факте нужно уметь видеть общую перспективу. Большой преступник начинается с самой невинной кражи бублика, и если существует прямая связь между украденным когда-то бубликом и эшафотом, то не менее прямая связь просматривается между единичным случаем морально-нравственного падения и общей катастрофой — сегодня изуродовал жизнь собственной семьи, а завтра, имея для этого все интеллектуальные данные, нажмет на кнопку, чтобы изуродовать планету. Нынешние возможности человека не имеют себе прецедента в истории общества. Если в далеком прошлом Нерон мог поджечь Рим, то наш современник, стоя на нижней ступеньке общественной иерархии, может поджечь целые континенты.

Любовь, привязанность — это самое красивое, самое возвышенное из всех человеческих чувств, однако — и это я говорю со всей категоричностью! — только при одном условии, что эти чувства имеют общественную позитивную значимость. В противном случае можно оправдать все преступления, происходящие на почве любви или какой-либо другой свойственной человеку страсти. Убийцы тоже совершают антиобщественные действия под влиянием сильных переживаний, возможно не менее сильных, чем любовь, однако они ни при каких обстоятельствах не заслуживают оправдания. Почему же любовь должна составлять исключение?

Я убежден, что живое существо, наделенное интеллектом, должно уметь подниматься над своими страстями, должно находить удовлетворение в победе над своими чувствами, над своей природой. Только достигнув абсолютного самообладания, современный человек сможет считать себя достойным членом нашего общества, а человек завтрашнего дня нам представляется личностью, у которой сознание полностью будет доминировать над эмоциями, над нерегулируемыми порывами, приносящими нам сегодня так много огорчений, которые будут до конца устранены. Анализ нашего развития, во всяком случае за последнее десятилетие, полностью подтверждает эти выгоды. Разумеется, я не говорю здесь о процессах, происходящих в эксплуататорском обществе, которое по своему антигуманному характеру порождает неустроенность личности и — на почве крайнего обнищания или чрезмерного богатства — доводит ее до безрассудства, гангстеризма, убийств и самоубийств…

— Странно, — довольно громко произнес Кирилл Михайлович.

Остальные молчали. Большинство женщин ожидали совсем другого и поэтому слушали не очень внимательно, тихо меж собой переговаривались о будничных делах. Иван Иванович двумя пальцами снял очки и начал протирать их скатертью. Семен Иосифович, выдержав короткую паузу, спросил:

— Что — странно?

Галина Николаевна наклонилась к соседке и вполголоса спросила:

— Что ты читаешь?

— Получается, что человек будущего — это совершенный механизм без каких-либо эмоций, вот что странно, — саркастически улыбнулся Кирилл Михайлович.

— Вы, Кирилл Михайлович, всегда преувеличиваете, — упрекнул его Семен Иосифович, он не любил, когда кто-то вклинивался в его речь своими репликами, тем более когда эти реплики исходили именно от Кирилла Михайловича, годившегося ему в сыновья. Семен Иосифович продолжал: — Товарищи! На современном этапе нашего развития центр борьбы за прогресс постепенно перемещается из социально-экономического полюса к морально-этическому полюсу. При коммунизме борьба за социальные преобразования отойдет на второй план и главной ее ареной станет сам человек. Если сегодня мы еще правомерно ссылаемся на социальный фактор, то в будущем, на мой взгляд, все мотивы нужно будет искать только в биологической и моральной сущности самого человека. А если смотреть в корень, то уже сегодня трудно оправдать некоторые антиобщественные поступки, не рискуя впасть в грубую ошибку, одним только социальным фактором или — что равнозначно — живучестью пережитков прошлого. Такой вывод можно считать скорее нашей консервативностью, нежели диалектическим анализом объективной действительности. На практике, хотим мы этого или нет, такой вывод часто защищает нарушителя нашей морали, нашей нравственности — дескать, во всем виновны пережитки.

Я, товарищи, не нахожу другого мотива, кроме моральной нестойкости и распущенности, в этом антиобщественном поведении Шестича. Семья, выросшая на социалистической почве, где материальный или классовый фактор лишен сколько-нибудь заметного влияния, где ведущим, главным стимулом создания семьи являются только чувства зрелых людей, — такая семья не может быть разрушена, и чьи-либо попытки разрушить ее, тем более если она скреплена детьми, должны безусловно осуждаться.

Шестич сидел ссутулившись, спрятав лицо в ладони, он не мог смотреть на товарищей, на коллег, а те старались не смотреть на него. Он тем временем вглядывался в себя, в свою жизнь. И видел ее на расстоянии годов, с той вершины, на которую успел подняться, и осознавал то, что стоит он не очень высоко и что в будущем поднимется значительно выше. Он хотел посмотреть на себя с той, с будущей высоты, хотел дать оценку своему поведению оттуда, но не мог. Человек не может опередить свой опыт. Опередить себя. Правда, Шестича-подростка Василий Петрович Шестич обогнал на много лет. Тот оставался где-то там, внизу, не защищенным от опытного глаза Василия Петровича, и над ним можно было даже посмеяться, посочувствовать его беспомощности: ах, какой же ты глупенький паренек. Это она, твоя будущая жена, с которой ты когда-нибудь начнешь расставаться! Посмотри на себя.

Шел за нею, мысленно умолял, чтобы оглянулась, и страшился встретиться с ее синим взглядом — знал, что недостоин ее, красивой, стройной, с длинными черными косами. А все же на что-то надеялся. Он надеялся, этот жираф, который фактически ничем не умел привлекать к себе девушек. Тропинка извилисто бежала по берегу реки, уходила в весенние цветы, пестревшие здесь как узорный ковер. По обеим сторонам тропинки — цветы, а на тропинке — она. Первая в жизни, вышедшая на его тропинку. Как душистое яблоко, внезапно скатившееся к ногам усталого путника. Поманило его краснобокой спелостью, росистой свежестью, и руки сами потянулись к нему. Девушка взмахивала прутом, как легкой саблей, сшибала придорожную зелень, а черные косы вьюнами сбегали по ее спине. Над крутым обрывом остановилась, сняла белую босоножку. Догнал ее, спросил смущенно:

— Вам не страшно одной?

Улыбнулась, ответила:

— Но ведь мы вдвоем.

Посмотри на себя. Ты имел тогда жалкий вид попрошайки.

Небо накрахмаленное, слегка подсиненное, в него крепко-накрепко впаялись луна и несколько крупных звезд, оно смахивает на немудреную детскую аппликацию и вообще имеет вид потертый, дешевый.

— Какая прекрасная лунная ночь, — сказала она, заглядывая ему в лицо.

Он ответил, что прекрасного ничего нет, а есть только соответствующее нашему настроению наше отношение ко всему окружающему, и подтвердил свою мысль примером: если бы сейчас у нее было бы плохое настроение, то и ночь была бы далеко не прекрасной.

— Но все же эта ночь действительно прекрасна! — повторила она.

Он взял ее за руку. Нет, не просто взял — долго думал, как это сделать, представлял ее отношение к этому: отдернет руку, мягко отстранит, откачнется или просто убежит.

Первое прикосновение руки, первый поцелуй. Потом будут прогулки, будет много впечатлений, веселых разговоров, но первая глубокая взволнованность не повторится.

— А луна очень хороша! — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Потом легонько положила ладонь на его руку и слегка пожала ее. — Поздно уже, дома ждут.

— Посидим еще немного.

— Смешной ты.

— И ты смешная.

— Мне этого никто никогда не говорил.

— Ты красива. А красивые могут всем любоваться и всему улыбаться, потому что они красивые, счастливые… Завтра придешь?

— Нет.

— Почему?

— Часто встречаться не следует. Счастье надо тратить осмотрительно, бережливо.

— Ты скупая?

— Наоборот…

А это твое письмо, паренек, ты не мог заснуть, вскочил с койки, когда было далеко за полночь, писал в нетопленом доме, к утру в тазике вода покрылась легкой ледяной корочкой, ты проломил ее, умылся, а потом увидел себя в зеркале, свое изможденное и почерневшее лицо.

«Дорогая Юленька! Сейчас четвертый час ночи, кругом очень тихо, все умные люди спят. А я не сплю, предо мною тикает будильник. Он тоже глупый. Только что пропел соседский петух, он поет, когда ему захочется, а иногда и вовсе молчит. От мороза потрескивают окна, но у меня на душе весна, вспоминаю, как мы с тобой шли тропинкой по берегу реки меж цветами. Ты помнишь тот первый день? День открытия нашего Сак-Сальвадора. Удивительно, правда? Безбрежный океан, никакой надежды увидеть берег, и вдруг — он! А мы могли проплыть мимо, злой ветер мог погнать нас меж Сциллой и Харибдой. Я сейчас не могу представить себе жизни без тебя. Она была бы просто пустопорожней, лишенной какой-либо целесообразности. Жизнь и в самом деле может оказаться совершенно лишней, если изъять из нее то, что приносит счастье. Тогда она будет схожа с новенькой автомашиной без двигателя или с новыми часами без пружины.

Вчера ребята затащили меня на каток, а я на коньках как неподкованный конь. И смеху же было! Я там видел тебя, ты была в желтом свитере и красных брюках. Едва удержался, чтобы не подойти, но не хотел разочаровываться. Сейчас я радовался бы даже галлюцинации, только бы она приносила тебя.

Экзамен по философии сдал на пять. Никак не ждал — на семинарских занятиях я здорово-таки обозлил профессора. Он мне сказал на прощание: хорошо, когда человек умеет возразить, и плохо, когда он не согласен, но не говорит об этом. Мне еще осталось сдать литературу, а после будешь Ты… Я хотел бы написать тебе много нежных слов, но боюсь быть сладеньким. От природы я с шипами и всегда опасаюсь, что как-то ненароком могу сделать тебе больно. Хочу, до сумасшествия хочу скорее поехать к тебе и считаю дни, как скупец деньги. Остается пять дней — это для меня целая вечность!

Я иногда думаю о человеческой природе, о постоянной жажде: сначала — хотя бы один взгляд, затем — поцелуй, затем… Я же когда-то не желал ничего, только бы знать, что ты живешь на свете, а потом… а потом… Чем все это кончится? Хватит ли этой глубины на долгий человеческий век? Или, может быть, когда-нибудь наступит полное удовлетворение? Нет, этого не должно быть. Этого никогда не будет, Юленька».

— Товарищи, в настоящее время, как известно, в нашей стране число мотивов для разрыва браков очень сузилось, а в перспективе, товарищи, когда осуществится разумное решение проблемы ранних, скороспелых браков, общество полностью освободится от необходимости вмешиваться в чужую семейную жизнь.

— Город Солнца Кампанеллы.

— Я здесь, Кирилл Михайлович, не вижу причин для иронизирования.

— Зачем же рисовать будущее, абстрагируясь от сущности человека? Полагаю, что Василий Петрович женился не на приданом и не подростком. Причина, видимо, в человеческой сущности.

— Человеческая сущность также подвластна эволюции.

— Мой далекий пращур, обнимая женщину, испытывал точно такие же чувства, которые испытываю я в двадцатом веке, и думаю, что космический путешественник будет тосковать по покинутой на Земле возлюбленной так же, как мы с вами, уезжая в длительную командировку.

— Хватит, вы после возьмете слово и выскажете свою мысль.

Семен Иосифович снова разгладил лежавшие на столе листки бумаги, прокашлялся, давая этим понять, что дальше речь пойдет о более интригующих вещах. И действительно, все насторожились в ожидании чего-то необыкновенного.

— Я, товарищи, мало интересуюсь вашей интимной жизнью, я не знаю, чем вы живете после работы. А вот поведение товарища Шестича невольно бросилось мне в глаза. Я не раз видел его в парке, на скамейке, с чужой женой. В обнимку! Вы себе представляете? Это же в конце концов… Я не знаю… Видел, как она выходила из его квартиры… средь бела дня…

Женщины перестали разговаривать.

— Ах, да что вы, Семен Иосифович! Да как же так?..

Оставив калитку открытой, чтобы не задерживаться на глазах у соседей, она вбежала, взволнованная, задыхающаяся, в дом и плечом прислонилась к дверному косяку, будто в это мгновение ее окончательно могли покинуть силы.

— Что с тобой?

— Ничего, дай мне воды.

Потом она повернула в дверях ключ и проговорила:

— Тебя нету дома, пусть звонит кто угодно, — и после этого счастливо улыбнулась своей грустной улыбкой.

Да, их не было дома целый день, лишь перед вечером снова был медленно повернут в дверях ключ, потом под ногами громко заскрипели половицы, и они испуганно затаились, потому что до сих пор разговаривали шепотом. А после все становилось обычным: белая майка на балкончике — жду. Торопливые, воровские шажки и скрипящий в замке звук ключа, впускавшего в комнату нерегистрированное счастье. И в доме было тихо до тех пор, пока снова не скрипел в дверях ключ. Закрывали свое счастье на заржавелый замок, железным ключом. От людей! От честных и завистливых, от злых, любопытных и равнодушных.

Разве можно заглядывать чужими глазами в таинства любви, в сладостную загадочность бытия! Это — засвеченная фотопленка.

— Нет никакого оправдания грубому попиранию норм нашей морали товарищем Шестичем. Думаю, что не трудно понять и всю низость их ночной прогулки на окраине города…

А в действительности была ночь воспоминаний, тепловатая, с черным снегом под одинокими фонарями, с озерками луж, с воткнутыми в мокрый асфальт подфарниками грузовых автомашин, заснувших в дороге, была ночь с черным болотистым небом, капавшим солдатской слезой на каменные надгробия.

Прошли между могилами, как меж уснувшими от усталости косарями. Осторожно, чтобы не наступать на натруженные руки, не потревожить их спокойного сна. Земля здесь дышала угасшими годами, как перегоревшими сучьями в отпылавшем костре, теплилось, проглядывая из-под снега, минувшее, разноголосо шумела правда и кривда столетий.

Перед ними был только холмик слежавшегося снега, двойное проволочное кольцо, оставшееся от венка, черный кувшинчик из-под зелени.

— Ее расстреляли и похоронили без нас, мы лишь позднее узнали об этом. Меня тогда несколько недель продержали в тюрьме, допрашивали… Я совсем еще мальчишка… Да что плакаться, я не затем говорю.

— Говори, говори. Я слушаю.

— У меня была честнейшая мать, она никому никогда не прощала и малейшей несправедливости… А здесь лежит рядом с преступником. Это же издевка какая-то. Смерть, оказывается, тоже может поиздеваться над человеком.

Они возвращались по старым своим следам, тянувшимся цепочкой к настежь распахнутым воротам и далее к мокрому асфальту, к каменным кварталам нового района. Разрастался город, оттеснял к реке могилы, которые молча отступали, словно понимая, что все, находившиеся в них, свое дело в жизни закончили.

— Думаю, товарищи, что нам нет надобности говорить детально обо всем. Факт морального падения не требует каких-либо дополнительных доказательств. Василий Петрович, как мне кажется, тоже не возражает, так, Василий Петрович?.. И это тем более прискорбно, что коммунисты нашей организации думали принимать его в свои ряды… Известно, что виновный никогда не признает за собой вины. Это старая истина… К сожалению, старая истина…

— Старые истины трухлявеют, между прочим, так же, как люди, — послышался голос Кирилла Михайловича. — Библия когда-то считалась вершиной правды…

— Елена Ивановна, дай мне посмотреть журнал.

— Мы собрались здесь, Кирилл Михайлович, не для того, чтобы обсуждать теоретические проблемы. Меня просто удивляет ваше несерьезное отношение к делам коллектива.

— Галина Яковлевна взяла, возьми вот этот.

КИРИЛЛ МИХАЙЛОВИЧ ВОЛОХ

пренебрежительно усмехнулся. Он был самоуверен, как и многие молодые люди, успевшие в свои молодые годы сделать вывод, что старшие поступают неправильно. Он сидел, закинув ногу на ногу, чтобы иметь более независимый вид. Это злило Семена Иосифовича, потому что он прожил большую и заполненную многими перипетиями жизнь и, бесспорно, заслуживал уважения в коллективе, даже и тогда, когда стал часто прихварывать и в своей деятельности где-то чего-то не дотягивал. В конце концов надо считаться с тем, что жизнь прожита и была заполнена не картежными играми, а трудом, и если оглянуться назад, то хорошее и полезное, сделанное им, оставило заметный след. Семен Иосифович был реалистом, он никогда не переоценивал своих способностей и заслуг, но и терпеть не мог, когда желторотый новичок пытался встать с ним на одну доску. «Сперва нос научись вытирать, молодой человек», — мысленно говорил он такому.

— Вы хотите высказаться?

— Нет, — ответил Кирилл Михайлович, иронически улыбаясь.

Он пододвинул к себе книгу, лежавшую на столе, это была общая история, и начал думать со свойственным его характеру сарказмом, адресуясь к какому-то им самим созданному миру.

История Кирилла Михайловича Волоха в двух томах — детство и зрелость… Три миллиарда историй, море… Из капель — людской океан. Из капель! А я Посейдон, повелитель океана. Запрещаю всем сомневаться в моем могуществе. § 1. Аз есмь господь бог. § 2. Будьте кротки, аки овцы. Тс-с-с, ведь Семен Иосифович лучше знает. Все для доброго имени Семена Иосифовича. Я для него пустое место. Ах, как вам не стыдно, он же для нас как отец родной, о всех заботится… Значит, ты, малец, помолчи. Ты самый счастливый, о тебе заботятся. Помнишь: Элиза Дулиттл из «Пигмалиона»? Купите фиалки, босая на углу улицы. Ой, поскорее дайте ведерко, не то слезы пролью… Неужели ты завидуешь Александру Македонскому, завоевавшему полмира? Или Наполеону?! Не приведи бог испытать подобные муки, Лучше маленькое счастье: сатиновая рубашка, брюки из чертовой кожи, поясные поклоны перед иконой творца. Вот-вот разрыдаюсь от переполняющих меня чувств, дайте скорее ведерко для слез.

Обособившись от того, что происходило вокруг, Кирилл Михайлович с наслаждением высмеивал черновой вариант жизни, которую ему предстояло доделать. Он даже знал, как надо к этому приступить, но его никто не понимал. Кирилл Михайлович был волевым молодым человеком, тренировался по системе йогов, изучал гипноз, читал Гегеля, интересовался Фрейдом и жил, надев на себя маску законченного скептика. Он никогда не допускал и мысли о том, что можно прожить жизнь пигмеем.

Ищет истину. Давай. Люди всегда ищут истину. Планета — огромный Клондайк, все роют ямы, все ищут золото, яма за ямой, и в конце концов — последняя. История даже имени не сохранит, дети будут стыдиться — прожил, чтобы предупредить: ищите там, здесь нету. Как трогательно, скорее дайте ведерко! Сказочка для детей школьного возраста. Ну-ка, деточка, вытри носик и послушай, каким надо быть. Ну, скажи, каким будешь? Я буду скромным и послушным. Блаженны убогие духом. У меня действительно нет более возвышенной мечты, чем походить на роющего землю крота, чтобы Семен Иосифович ставил меня в пример: видите, каков он, настоящий человек? Все для других, а для себя… Кукиш с маком, спасибо, вкусный. «Если я не за себя, то кто же за меня? Но если я только для себя — для чего я?» Умен был Гиллель! Умных мало. Пора бы уже и закруглиться. Моралист…

— Товарищи, я заканчиваю… Вот… Человек сотворен для счастья, но счастье надо правильно понимать, вряд ли польстится сильный характер на минутную радость, которая в результате оборачивается двойным горем…

На всю жизнь счастья не шьют, возразил мысленно Волох. Портится, как свежие фрукты, счастье постоянно добывают и постоянно теряют, высосал сладкий сок — и все, а потом снова одолевает жажда. Когда наступит вечное всеобщее счастье, тогда исчезнут люди. Жизнь — в поиске. В движении. Движение к горизонту, без конца. Знал, но рисковал, во всем — риск. Трусы не рискуют. По-настоящему любить могут только смелые и честные. Любовь — это тоже борьба. Василий не отступится, он сильный. За Калинку стоит бороться — красивая, умная, вот только он — жираф. На какой почве? Что-то же должно привлекать, иначе нет ничего общего: жизнь — океан, в нем плавают связанные пары, одни — тонкой ниткой, другие — цепью, как скованные невольники счастья. Невольники счастья… Умно, очень умно. Кто же это сказал? А впрочем, почему непременно нужен авторитет? Икс, Игрек сказал, его правда давно истлела, а мы ломимся, как мусульмане, в Мекку. Людям нужны светила, чтоб показывали путь. Людям нужен гений Ленина, а не истлевшие головешки, чадящие из глубины столетий кострами инквизиции. Ницше раздул печи Маутхаузена и Бухенвальда. Дескать, долой слабых, пусть живут сильные, да здравствуют первобытные джунгли, право кулака. А что, если бы выиграл? Тогда бы ничего не было, просто — хайль Освенцим, хайль оберпалач. Победителей не судят.

Тем временем Семен Иосифович довел свое выступление до конца, вытер платком лицо, проговорив:

— Душно. — Потом окинул взглядом сидевших в зале и добавил: — Диву даешься, как может зрелый человек, имеющий прекрасную репутацию, так дешево котировать свою честь. Но главное, коллеги, я вас прошу помнить и никогда не забывать: коллектив есть коллектив!

Кирилл Михайлович молчал. Он умел делать это весьма красноречиво, и в то же время тактично: сперва он бросает реплики, вызывает у противника полемический огонь, а потом — ни слова. Это равносильно тому, что подать голодному тарелку супа и отобрать у него ложку как раз тогда, когда тот уже зачерпнул ею.

Он мысленно полемизировал с Семеном Иосифовичем так.

Это звучит — котировать свою честь… Разве честью торгуют? Любопытно, в каком возрасте люди становятся рационалистами? Ведь в молодости все мечтатели беспредельно искренни. Неужели и мне суждено когда-нибудь? Милая, на что ты потратила целый рубль? Брюки, ботинки… Дайте триста граммов маринованных огурцов, только, будьте добры, выберите, которые получше. Колбаса? Нет, спасибо, она очень дорогая, разве вот этой, что на копейку дешевле. И так день за днем: базар, пеленки, дегтярное мыло, стакан чая за две копейки, хлеб — на копейку. Проблема жизни и смерти — бухгалтерия. Такая жизнь меня не влечет. Нет, не влечет! Прогресс — это борьба. Борцов мало, но они никогда не умирают. Муций Сцевола живет тысячи лет, Бруно горит с тысяча шестисотого. А все обыкновенные умирают и утрачивают свое индивидуальное лицо. Их родословная входит в общий образ — предки: они штурмовали Зимний, строили Днепрогэс, прокладывали дорогу жизни на Ладоге. Конкретных имен не много, подлинные герои эпохи — миллионы людей. Может, все-таки попросить слова? Нет, пусть Иван Иванович, он всегда первый, старики обижаются, когда я нарушаю традиции. Консерваторы, традиционалисты. Бутончик в утренней росе еще ни разу не посмотрел в мою сторону. Ух и брови, как ласточкины крылья, видимо, подкрашивает… Делает вид, что меня вовсе не замечает. Милая, глаза у тебя синие, как васильки во ржи. Бутончик в утренней росе, мое далекое счастье и мое мученье.

— Товарищи, кто желает высказаться? Может, вы, Василий Петрович? Объясните коллегам…

— Вы же знаете… Наша семья давно распалась. Больше мне нечего сказать.

— Как это — нечего? Вы что, смеяться над нами вздумали? Соберитесь с силами, найдите в себе мужество и скажите: да, признаюсь, я запятнал честь коллектива и… Ну, и так далее, и так далее…

«Честь коллектива», мысленно съязвил Кирилл Михайлович. Общее коллективное лицо. Конформность. Честь заводской марки, честь мундира. Личного мундира Семена Иосифовича. Мундир руководителя, юный друг, никогда не бывает личным. Спасибо за предметный урок, старший товарищ. О! Скользнула ослепительным лучом прожектора, и ресницы же у нее как веер! За любовь надо бороться, за правду — тоже. Защищать правду! Парадокс. От зверей или от марсиан? Людскую правду защищать от людей! Для людей! Парадокс. Надо как-нибудь к ней заглянуть, она, кажется, живет у тетки; правда, не очень-то хорошо, когда поблизости свои, сразу берут на прицел: кто? Какой оклад? Квартира? Машина? У нее кто-то, видимо, есть, такую хорошенькую не могут не заметить — бутончик. Красота — девичье приданое, и гордиться этим, пожалуй, нечестно, потому что не собственными руками добыта, а она гордится, будто самое себя создала. Слепая природа. Одному тонко, ювелирно все черточки физиономии выточила — залюбуешься! А иной раз так схалтурит, будто не доплатили ей или родители об этом не позаботились. Дать бы всем полуфабрикаты, и пусть каждый сам себя вытачивает — тогда и задирай нос. Красота, молодой человек, не играет никакой роли, нас увлекает душа человека, его дела. Ах, как пронимает, дайте ведерко, не то слезы польются прямо на пол. Почему, Иван Иванович, молчите? Первая скрипка. Товарищи, в то самое время, когда… Он, видимо, о себе не думает. Живет вне себя самого… Что ж, придется нарушить традиции. Может быть, Цецилия Федоровна?

— Разрешите мне, товарищи.

Семен Иосифович неприязненно поморщился, его раздражала бесцеремонность Волоха, особенно то, что обратился он не к нему лично, а ко всем — товарищи. Кирилл Михайлович встал нарочито медлительно, чтобы этим как-то подчеркнуть свою солидность, о которой ничего не могло сказать его юношеское лицо с кромкой редких усиков. Он поставил перед собою стул, двумя ладонями пригладил давно не подстригавшиеся волосы, торчавшие на его затылке, как ястребиные когти. Когда он поворачивал голову, когти шевелились, словно оживали. Все повернулись к нему, но он заметил только то, что на него устремила свои голубые прожекторы Вероника — бутончик в утренней росе. Кирилл Михайлович опустил голову, чувствуя, что краснеет. Хотел начать: «Я скажу несколько слов». Но он постоянно воевал против штампа.

— Мы должны смотреть на это дело не только глазами нашего уважаемого Семена Иосифовича…

Семен Иосифович прокашлялся в кулак и потянулся в карман за носовым платком, стремясь придать своему лицу равнодушное выражение.

— К каждому делу, — продолжал Волох, — следует подходить с позиций нашей общей идеи — всемирного прогресса, борьбы с пережитками прошлого и всякого рода суевериями. Мы не можем выдергивать из общей системы изолированные факты, это неразумно и противоречит законам диалектики. Семен Иосифович стремится вести нас по своего рода музейным комнатам, где повсюду выставлены древние кувшинчики, обветшалые мумии с надписями: «Осторожно! Руками не трогать!» Он нас ведет только к одному факту, на который кто-то указал пальцем. И все же между кувшинчиками, мумиями и рассматриваемым делом есть прямая связь. Не следует только все нивелировать. Пусть кувшинчик остается кувшинчиком, а мумия мумией, они были в своей эпохе, перешли в нашу. Мумии и кувшинчики бесчувственны и поэтому равнодушны. А прогресс начинается там, где кончается равнодушие.

Кирилл Михайлович волновался, потому что у него не выходило так складно, как он думал, для себя он умел быть более убедительным и непринужденным. Вероника машинально вертела в пальцах карандаш, бесцеремонно уставившись на Кирилла Михайловича. Бутончик, пластмассовая кукла с длинными изогнутыми ресницами. «Убери поскорее свои прожекторы, я уже и так весь пунцовый».

— Прогресс напоминает собою мелкие ручейки: бегут они меж камнями, оврагами, ищут, выбиваются вперед, а лишь добежали до водоема — остановились. Только-только люди нашли более-менее выгодную для себя форму существования — движение замедляется. Всем уютно, всех сковывает сытость, начинается массовая стандартизация и вовсе исчезает прекрасная многокрасочность, свойственная движению. И как только кто-либо нарушит утвержденный инстанциями биологической инертности стандарт, мгновенно объявляется тревога: «Все на защиту!» Вы, Семен Иосифович, хотите иметь музей с дорогими реликвиями, чтобы приглашать на экскурсии… А это же, как я убежден, не коллектив…

Кирилл Михайлович говорил неубедительно, по-книжному, и виною всему была

ВЕРОНИКА ЮРЬЕВНА ЛЯЛЬКО,

бутончик с утренней росой, пластмассовая кукла с большими синими глазами. У нее чудесные черные волосы, собранные на затылке в конский хвост, у нее белое, как молоко, лицо с густым здоровым румянцем, она всего лишь полгода работает здесь секретарем и почти ничего не делает, однако этого никто не замечает, потому что все видят только то, что она очень славненькая, хорошенькая. Семен Иосифович иногда берет ее за руку и с отцовским укором покачивает головой: «Вы снова забыли сделать это, правда?» — «Забыла, Семен Иосифович, больше этого не будет, честное слово». Родители ее работают учителями на селе, один раз в месяц она ездит домой и привозит оттуда лесные орешки, угощает ими всех, Семену Иосифовичу дает больше, чем всем другим, а сама грызет эти орешки, как белка. У нее ровные, крепкие перламутровые зубы. Словом, Вероника родилась для счастья, и ни у кого сомнений по этому поводу не было. Самой первой к такому выводу пришла, разумеется, ее родная мать, убедившая в своем мнении и отца Вероники, а позднее к этому выводу пришла и сама Вероника, бутончик с утренней росой, с ямочками на щеках. Она носила два имени: Вероника и Верочка или просто Ви — наша маленькая Ви. Она любила рисовать на всех собраниях и заседаниях вместо ведения протокола, она рисовала своих коллег, и, как правило, тех, кто выступал, поэтому всегда так пристально и бесцеремонно смотрела на них. И сейчас на чистых листах белой бумаги, приготовленной ею для писания протокола собрания, она рисовала и думала.

Жаль Василия Петровича, он добрый, иногда улыбается, правда очень редко, он не такой, как все. Другие — все, — а он — нет, и Семен Иосифович нет, а Иван Иванович, Кирилл Михайлович, Цецилия Федоровна, Гавриил Данилович… и другие. А я — не другие, я — оригинальная. Юра, смотри, как поразительно они похожи, две Вероники: пластмассовая и живая, наша. Ой, глазки мои синенькие! Больно было, всегда брала пальцами за подбородок, любя можно и задушить, я где-то слышала, как одна мать… Потом и сама. Какие матери глупые. Ты, Ви, должна стать врачом. А я не хочу, просто никем не хочу быть.

Кончик карандаша сломался, и Вероника капризно бросила карандаш на стол.

— Цецилия Федоровна, дайте, пожалуйста, мне свой карандаш. Спасибо, после собрания я верну.

Карандаш был мягкий, и Вероника обрадовалась. Тут же начала рисовать Цецилию Федоровну.

Массивное, мужское, скуластое лицо. Ее очень просто рисовать. Нос с широкими ноздрями, лоб выпуклый, волосы пышные… губы полные. Губы у нее женственные. Ошибка природы — она перепутала детали. Шапку-кубанку — и казак. У меня нос мамин, а глаза чужие. У папы и мамы серые, а у меня спине. Синие васильки.

— Это ты меня?

— Я только так, пробую.

— Ой, как хорошо! Дай я покажу мужу, скажу: видишь, какую имеешь. А ловко сделала. Правда, точно? Только я в жизни, видимо, несколько постарше.

— О нет, совсем наоборот, еще моложе.

— Ой, обманываешь!

— Честное слово.

Знает, что неправда, а радуется. Покажет мужу, и тот засомневается: может, это только мне так кажется, вот художник видит точнее… Возможно, зрение обманывает, говорят же, что вещи не такие, какими мы их видим. Я даже где-то читала… Ничего не понимала о прочитанном, мне всегда ставили оценки незаконно. Вероника Лялько отвечала хорошо, ставлю четверку. Мне было стыдно. Когда в учительской только мы одни, вдвоем, у него дрожали губы. Вы славненькая, Вероника, но учиться надо лучше. Круглый и милый, как ребенок, мне иногда было даже жаль его. А Семен Иосифович хороший, его, наверное, всегда все любили. На подбородке ямка… «Чернявого Иванка, он строен и высок…» Ох, как пели! Девочки в газовых платьях, а ребята в черном. «И школьный вальс опять звучит для нас». У Алексея Гавриловича дрожали губы, это было так смешно. Круглый и милый, но я не смеялась, потом все, все рассказала девушкам, он догадался, но не мстил, задавал самые легкие вопросы. «Высокий и стройный, расшитая рубаха». Ах, как прекрасно было! Уже небо зеленеет, а мы продолжаем, никогда так много не танцевала. Никого не боялись, парни при учителях курили и танцевали твист; я немного захмелела, поцеловала Николая на площадке, при всех, а небо — как золото. «Как золото исколото». А горы черные, такие большие. Добрались до виноградников и оттуда смотрели на город. Все спят, только мы, ночь да музыка какая-то необычная, я такой никогда раньше не слышала. «Карпатское ле-е-то, не забудем вовеки, потому что в то лето дней счастливых без счета…» Дай-ка попытаюсь Ивана Ивановича изобразить… Уши маленькие, как лист подорожника, покатый нос, турок, кажется, или молдаванин. Молдавания и Волощина были, кажется, под турками. Вот та-ак, хорошо. Чуть побольше, горб надо, нос-труба, на охоте и рожок не потребуется. «Всюду буйно расцвела черемуха». А на выпускном почему-то не подходил ко мне. Алексей Гаврилович! Только издали смотрел, я его пожалела, пригласила на вальс, обрадовался, почему-то молчал. Жена у него болела раком, а ребенок почти через год после нее, я тогда в третий ходила, мы несли венки. До сих пор не женится.

— Иван Иванович? Правда? Молодец, Ви, как ты точно умеешь схватить главное! Ну-ка, Кирилла Михайловича возьми на карандаш.

— Его трудно, вертится.

— Молодой.

Когда постарею, горб на спине вырастет. Здравствуйте, бабушка Вероника, давайте мы вам поможем. Спасибо, сыночки, что пожалели старую. Когда-то, сыночки, и я была молодой, в школу ходила, тайно с парнями целовалась. В меня все влюблялись — красивейшая в школе. В девятом ребята организовали конкурс красоты, тогда мне вручили первый приз, после этого конкурса всех членов жюри в полном составе вызывали к директору, Николая хотели из школы исключить, а я приз не отдала, сказала, что от страха выбросила в реку. А на нем выгравировано: «Первый приз за девичью красоту». По рублю собирали. А на выпускном я призналась директору, он тоже смеялся. Взрослые тоже влюблялись, только они осторожнее, а Василий Петрович осторожно не умеет, волосы ежиком, оброс колючками. Кажется, у ехидны тоже колючки. Это в Австралии. У Василия Петровича колючки коротенькие и острые, он каждого может уколоть, невзначай уколет. Мужчины глупые. Ой, какой же он смешной, мой папочка-тапочка. Тебе смешно, дочка, тебя все смешит. И что за дети пошли! Я в твои годы… Все герои, потому что смотрят на мир со своей собственной колокольни, она для них самая высокая. В Горбках чабан волка сам задушил, а все кричат: мы! Отец и вовсе не воевал, а говорит: наше поколение фашистов громило. Аня даже думала, что он действительно воевал, так и я буду говорить когда-нибудь: мы осваивали космос, атом расщепляли. А я расщепляла лесные орешки. «Мы пахали», — сказала муха. Я не люблю математики, не хочу, чтобы было все точно. О-о, как только начну размышлять! Все такое прекрасное, что и поверить трудно, ни представить себе не могу, ни нарисовать, просто прекрасное, на земле такого нет. Я хочу, чтобы ничего нельзя было объяснить.

— Не надо допускать, чтобы человек поверил, будто он нашел самый лучший способ, мы должны знать, что все, сделанное нами до сих пор, несовершенно, что лучшее сделается потом, в будущем.

— Кирилл Михайлович, позвольте вас спросить: какое имеет отношение все это к делу, которое мы принялись рассматривать?

— Мы должны научиться перечеркивать, отбрасывать штампы, отжившие традиции.

— Я спрашиваю, к чему этот разговор?

— Мы привыкли думать готовыми формулами, категориями, а представьте себе, сколько мы могли бы сделать открытий, если бы умели выходить за привычные нам плоскости, просто видеть мир в иных аспектах, сомневаться в достоверности наших выводов, искать и искать…

Николай говорит, что жизнь — загадка, с нею можно играть в жмурки. Где ты? Я зде-е-сь! Ау-у-у! Жизнь умнее, чем мы. «Чеммы». Хорошее получилось слово. Откуда люди понабирали столько разных слов? Николай хотел создать такой язык, чтобы в нем не встречались «дз», «дж», и мне не по душе эти звуки, мы хотели, чтобы никто не смог прочесть наших писем. Прочесть «на шихпи сем». Он специально подкладывал Пифии «До рога яте бялю блюо ченьнем огубезте бяжит плюс мягкий знак». Мы так смеялись — она никак не могла расшифровать. Старые девы злятся на красивых девушек. Я каждый день стояла возле классной доски. Девушки должны быть скромными, вы учитесь у… А я не хочу быть скромной, хочу, чтобы все оглядывались на меня, я теперь цветок, а когда выйду замуж, некогда будет смотреть на других.

До сирої ями

З тобою ітиму

І шлях наш піснями

І дружбу інтимну…

Забыла, а звучит очень хорошо; Василий Петрович свою жену, видимо, не любил никогда, их редко видели вдвоем, Пифия тоже одна ходит. Как Симкова утка. Пока пес не разорвал селезня, ходили вдвоем, она белая, а он рябой, с синими перьями на крыльях, и с каждым прохожим здоровались: рап-рап-рап. Теперь одна сидит у дороги и ни с кем не здоровается. Жаль ее. Пифию тоже жалко, она сидит со стариком Архимедом иногда, а день рождения у нее первого апреля, стесняется. Ребята нет-нет, да и посылали ей телеграммы, подписывая: твой любящий друг. Нас с Николаем никто никогда не разлучит, мы будем вечно… Вечная любовь… Вечная молодость. Я хотела бы сейчас стать бабушкой на один день. Как тебе живется, Николай Яковлевич? Меня болезни мучают. А у меня, милая, ноги отекли, помоги-ка мне, кахи-кахи. А как там дети живут? Я уже себе местечко на кладбище облюбовал, очень хотел бы, чтобы меня хорошо похоронили. Б-р-р-р. Условились в восемь, у кинотеатра. Мой Лобачевский… Ах, Николай, Николай, Нико-ла-а-й…

— Что с тобой, Вероника?

— Кто там поет?

— Простите, больше не буду.

Все засмеялись, Вероника смутилась и тоже рассмеялась, она знала, что ничего плохого не сделала, у нее просто было легко на душе, как у всех, сидевших рядом с нею. Семену Иосифовичу тоже было приятно оттого, что Вероника так мила и наивна и что она начала тихонько напевать. Конечно, она могла бы и не говорить этого детского: «Я больше не буду», но она знала, что так надо, что это ей идет.

— Не забывайте, что вы находитесь на собрании.

Мог сказать: «не забывайте, что вы на собрании», но когда люди настроены официально, они несколько даже забавны в сухости своей. Я, нижеподписавшийся, настоящим доверяю получить надлежащую мне сумму 1 рб., прописью: один рубль, ноль-ноль копеек. Я никогда не любила, я, сидящая на круглом гнутом стуле с мягким сиденьем и мягкой спинкой производства Мукачевской мебельной фабрики… У Семена Иосифовича передние зубы как у тушканчика, у Ивана Ивановича лошадиные, а у Василия Петровича ослиная голова: иг-го-го… тарелка овса и охапка сена. Я, кажется, что-то забыла, мне не совсем… Ах, да лифчик на номер больше. Тогда носила второй номер, тайно купила, боялась, что мать будет ругать, а она радовалась, что дочь уже большая. Лучше всего в шелковом или в трикотажном, плотнее прилегают. А Бочка носит седьмой. Слева как будто чуть теснее, плохо пошит, нескладно. Точно, режет, надо бы выйти, да неловко.

Вероника незаметно подсунула пальцы под блузку, нащупала шлейку лифчика, передернула плечами и оглянулась, не заметил ли кто-нибудь, но на нее никто в этот момент не смотрел. Кирилл Михайлович все еще говорил и упирался ладонями в стол, словно хозяйка, раскатывающая скалкой тесто. Иван Иванович смотрел на свои кулаки, лежавшие на столе, у него морщинился лоб; Елена Васильевна читала Мопассана, она забаррикадировала от взора Семена Иосифовича книгу своей большой хозяйственной сумкой, а Ольга Степановна переговаривалась со своей соседкой, они так ловко натренировались в такой форме разговора, что невозможно было определить, откуда слышны звуки приглушенных голосов. Вероника, убедившись в том, что на нее никто не смотрит, уже смелее просунула пальцы в короткий рукав блузки, взялась за край лифчика, резко дернула и затем с облегчением вздохнула — все стало на свое место. Прислушалась к разговору соседок:

— Я тебе ничего не говорю, делай как знаешь.

— Я тебе потом расскажу.

— Не слышу.

— После собрания.

— Твой что-нибудь знает?

— Нет. Так мне кажется.

— А почему меня спрашивал?

— Может, кто-то сболтнул.

— А может, ты сама?

— Рехнулась, что я, безголовая?

— Он мне как-то намекал на него.

— Во всяком случае, молчи.

— Откуда мне знать.

— …отойти от традиционных разрешений всех споров между народами, просто надо поверить, что можно по-иному. Без войны. Кажется, Уэллс говорил: либо мы уничтожим войну, либо война уничтожит нас. Надо научить человека смотреть на мир без предубеждения, расковать его ум, освободить от предрассудков, от стандарта. Представьте себе, что до сегодняшнего дня мы все ничего, ровным счетом ничего не знали о нашей земле и только что впервые ее увидели. Мы повнимательнее присмотрелись бы к ней и сказали бы: это хорошо на ней, а это плохо…

— Ничего, мы, дорогой Кирилл Михайлович, не сказали бы. Без опыта, разумеется. А между прочим, не могу понять, к чему вся эта многословная, пустая философия.

— …Поэты написали бы оригинальные стихи, не рискуя услышать от критики: классики писали не так. Художники создали бы прекрасные полотна, а жильцы не попадали бы по вине архитекторов в неродные им квартиры.

— Интересный вы человек.

Где-то музыка играет, подумала Вероника. Люблю модерную музыку, хотя и не понимаю ее. Люди любят то, чего не понимают. У Аньки много пластинок, записывает на ленту заграничную музыку, отец ей ничего не говорит, а мой меня ругает… О, это Шопен, видимо, кого-то хоронят. Но звучит не реквием, а, кажется, ноктюрн. Какая я глупая, что не захотела учиться музыке, отец даже пианино купил, деньги взял взаймы. Там-та-ля-ля-лам, нет, не Шопен. Интересно — кто? Жаль, если умер молодой, а валторна, наверное, с завода «Дружба», красивый парень, усики как шнурочек, они ему идут. Там-та-ля-ля-ли-и-и, очень тоскливо, на похоронах надо плакать. Юбилей — те же похороны… Уже где-то возле киоска тети Гали.

Похоронная процессия приближалась, Семен Иосифович встал, отодвинул стул и подошел к окну, все последовали за ним, на некоторых из стульев лежали портфели, хозяйственные сумки, сумочки, книги, вязанья. Сразу стало видно, кто чем занимался во время собрания. Когда человек оставляет насиженное место, он оставляет на нем свой след — каждому ясно, чем жил хозяин. Все подошли к окнам, заслонив собою свет. В левый от печки угол — у самого пола — пробился солнечный зайчик и засветился ярко, как электролампа, а когда вдруг исчез, стало темно.

— Молодая женщина, — проговорил кто-то.

— Некоторых смерть делает молодыми.

На прежнем месте снова засветился зайчик, правда теперь уже чуть повыше.

— Моей бабушке было под семьдесят, а выглядела сорокалетней.

Зайчик снова погас.

— Поднимите штору, — послышался чей-то голос.

Но к шторе никто не прикоснулся. Стоявшие близко у окна видели хорошо, а кто был поодаль, те не доставали до шнуров. Поэтому и осталось все по-прежнему: кое-кто видел процессию, а некоторые тщетно пытались найти просвет между сблизившимися у окон головами.

— Очень жаль молодого.

— Поднимите же штору!

Наконец Цецилия Федоровна высвободила руку, дотянулась до шнура и резким движением дернула его вниз, дернула слишком резко, потому что была чем-то обозлена. Штора быстро взметнулась вверх, и всем стало удобно смотреть в окно. Тлим-ти-ли-ли-и-и, бум… бум… бум… Будто плачет в своем одиноком горе оставленный ребенок — тоненьким, высоким, захлебывающимся голосом, а кто-то из старших, наученных жизненным опытом, идет рядом с поникшей головой и размеренно повторяет печальным басом: так… так… так… Итак, все это свершилось, и больше ничего нельзя сделать, мы всего-навсего люди. А молодые этого не понимают, не хотят понять. Да, да, мы всего лишь люди, мы сделали все, что в наших силах: давали лекарства, подбадривали. И сейчас мы сделали все, что в наших силах: сплели венки, выкопали могилу, идем за гробом, играем Шопена! И доведем до конца: засыплем землей, на могиле посадим цветы, потом время от времени будем наведываться. Но это потом, а сегодня выпьем на поминках, а когда хмель немного уймет горечь, мы будем до конца побуждать себя к тоске и размышлениям. На втором окне тоже подняли штору, процессия двигалась посередине улицы — никто не мешал мертвой, улица принадлежала ей. Вероника начала всхлипывать.

— Ты что, девочка?

— Не могу.

— Да, не каждый может.

Василий Петрович только теперь подошел к окну, у которого теснились мужчины, приподнялся на цыпочках и, чтобы не потерять равновесия, слегка оперся на плечо Ивана Ивановича.

— Интересно бы узнать, сколько людей умерло за все время существования человечества?

— Живые умершим счета не ведут, а мертвые не могут.

Василий Петрович понял, что держит руку на чужом плече, быстро убрал ее и подошел к другому окну, где стояли женщины.

— Медицина еще очень беспомощна. Надо, чтобы человек уходил из жизни в глубокой старости и сознательно.

За окном уже двигался редкий хвост черного шествия, в самом конце которого ковылял косоногий тучный мясник, человек десять отделились от процессии, отошли в сторону, остановились у тротуара и начали закуривать — они свое сделали. За процессией медленно двигались автомашины — могли бы объехать, но не делали этого по неписаному правилу уважения к упокоившимся. Процессия повернула за угол и потекла дальше по улицам города, чтобы завершить свой путь на кладбище, чтобы быть вскоре всеми забытой и чтобы живые могли продолжать свои обычные занятия. Семен Иосифович первым вернулся к своему стулу, поглядел на пустые места и слегка поморщился, потому что пустое место — это фактически смерть… фактически к этому идет земля, если человечество не образумится… вся планета станет вдруг пустым местом…

— В больших городах процессии запрещены, — послышался чей-то голос.

— В больших городах сжигают, раз — два — и вся церемония.

— Жуть!

(«Народу было мало — у одних не хватало духу присутствовать при таком необычном и жутком обряде, другие были возмущены покойной, может быть, и нечаянно, невольно, но все же дерзко поправшей уставы того общества, к которому она принадлежала по своему древнему и благочестивому роду. На передней скамье сидел муж и несколько самых близких родных — мужчины все в черном и с креповыми цилиндрами на коленях, женщины в глубоком трауре. Церемония совершалась где-то там, за траурным занавесом, который висел в глубине залы, закрывая нечто вроде театральной сцены. И зачем-то между его сдвинутыми черными полотнищами торчало бутафорское подобие золоченого гроба. А на мраморных колоннах по сторонам этих полотнищ пучили глаза изваянные совы. Кроме траурного занавеса, гроба и сов, ничто иное не обозначало зловещего назначения этой пустой залы с окнами чуть не во всю стену.)

.    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .    .

(…И те прозрачно-розовые, инде горящие ярко-синим огоньком известковые бугры и возвышенности, что были на этом прямоугольнике, это и были скудные остатки нашего друга, всего ее божественного тела, еще позавчера жившего всей полнотой и силой жизни. Больше ничего! Чувствуя на лицах и руках палящий зной от этой адской сковороды, мы стояли и тупо глядели. Асбест рдел, змеился лазурными огоньками… Потом стал медленно бледнеть, блекнуть, приобретать светло-песочный цвет… И тогда я среди его неровностей различил то, что осталось от головы, от наиболее крупных костей, от таза… и еще раз весь содрогнулся от грубости и жестокости всего этого дела и, главное, от кощунственного бесстыдства, с которым мне показали что-то такое, чего никому в мире не должно видеть…»

И. А. Бунин)

— Двести или триста граммов пепла — в них все, что называлось человеком, — сказал с какой-то иронической горечью Иван Иванович. — Двести или триста граммов.

— Прекрасно! — воскликнул Кирилл Михайлович. — Послушайте сенсационную новость: триста граммов пепла влюбились в двести граммов пепла.

— Ах, перестаньте, ради бога, вы — циник, — резко сказала Анна Андреевна. Ей было не по себе от таких разговоров, и внутренняя тревога отражалась на ее красивом лице.

— Циник — это человек, говорящий прямо о разных вещах то, что мы о них думаем втайне.

— Будем продолжать, товарищи, — предложил Семен Иосифович.

Все с явной неохотой возвращались на свои места, а Кирилл Михайлович Волох прямо от пререканий перешел к продолжению своего выступления, прерванного похоронной процессией.

— Мы только что толковали о сожжении и пепле, кое-кто ужасается. А все дело в том, что еще не сложилась традиция, спустя какое-то время все это станет обычным. Вот в чем дело. Не хотим делать лучше только потому, что другие делают так, как издавна повелось, — пусть это плохо, но привычно, и нужна сильная личность, которая осмелится и пойдет против отживших традиций и разного рода пережитков… Смелые люди, новаторы всегда страдают оттого, что поступают не так, как все. Но я вижу, как Семен Иосифович нервничает, он и сейчас еще не может понять, к чему я веду свою мысль.

— Да, да, подтверждаю, не понять. Вы делаете какой-то слишком уж большой круг, а мы привыкли к лаконичности и откровенности.

— Я где-то читал, — продолжал Волох, — какая страшная судьба у птиц альбиносов: родители их не принимают, гонят из своей стаи, несчастные в конце концов гибнут только из-за того, что природа окрасила их перья в другой цвет.

— Думаю, что Василий Петрович сам не согласится, чтобы его приравнивали к альбиносам, — проговорил Иван Иванович. — А относительно традиций… Извините за вклинивание в вашу речь… Неужели вы ратуете за ликвидацию традиционно сложившейся семьи и призываете узаконить вольные браки и свободную любовь? Я так вас понимаю?

— Вы понимаете совсем не так.

— Возможно, — с обидой в голосе сказал Иван Иванович и демонстративно отвернулся от выступавшего.

— А по-моему, Василий Петрович действительно в какой-то степени своеобразный характер, поэтому он и настроил против себя… некоторых! И нам незачем здесь кивать на коллектив. И семья тут тоже ни при чем.

— Вы закончили? — спросил Семен Иосифович.

Волох молча пододвинул к себе свой стул и сел. Анна Андреевна поглядела на Семена Иосифовича и спросила:

— Может быть, сделаем перерыв?

Когда Семен Иосифович объявил о перерыве, все быстро двинулись к двери, шли торопливо, словно давно собирались это сделать, будто их не выпускала закрытая дверь.

(2) ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ ШЕСТИЧ

вышел последним, все направились в сад, а он задержался во дворе, возле огненных клумб сальвии. Весною вместе с другими коллегами он закладывал эти клумбы, и было по-весеннему очень весело — весна дает людям особенную радость, неповторимую в другие времена года: растут травы, пестреют цветы на прошлогодних клумбах, из ничего — прямо из ничего! — всего лишь оттого, что солнце целует землю, ходит в обнимку с нею под теплым весенним небом. Под теплом солнечных лучей рождается жизнь. Весна — радость обновления, тревога родов и веселые песни крестин. Василий Петрович прошел мимо пламенеющих красных воспоминаний — мимо сальвий — и направился по меже в сад.

Каждый день рождается заново, продолжал он думать о своем. Всегда другая, дважды одинаковой ее не видел. Милый, скажи, я красивая? Ты очень красивая, ты неземная. Я потому красивая, что хочу такой быть, чтобы ты меня больше любил. Все больше и больше. Другие, кажется, не изменяются, а впрочем, я других не вижу, она заслонила всех. Влюбился, как говорят, но уши, жить не могу без нее, вероятно, посмеиваются. Пусть. Я живу, не хочу утрачивать своего чувства. Иначе сразу стану опустошенным, как проржавевший жбан с сухими стенками, с полосами отложившейся накипи. А есть потребность в свежей воде, особенно в зной, когда горят поля, земля так и клубится за подводами, молотилка рокочет, а горло забито пылью, как нечищеный дымоход… Полное горло черной сажи, дохнешь — и черный дым повалит изо рта. Черные слова измены. Жена, я тебе не изменяю, я люблю другую. Если бы было просто: полюбил, и ты перемучься, перетерпи, пересмотри. Не нравится этот пиджак — возьму напрокат другой. А тут черт знает что — живой организм на части рубить надо. Ужасно больно, тяжко, а все же надо, не могу утратить смысл своей жизни.

— …он со своей жить, и зачем становиться поперек жизни?

— Итак, свободная любовь.

— Просто любовь, иначе то, что вы именуете семьей, — фикция…

— Послушайте, Кирилл Михайлович…

— Дайте мне закончить мою мысль.

Семен Иосифович поднял яблоко, внимательно осмотрел его и сказал, будто отвечал своему собеседнику:

— Червивое, вот.

Пробежал по деревьям ветер, донес откуда-то издалека, сквозь грохот центральной улицы, звуки траурного марша.

— Он долго терпел.

— Это вы уж бросьте — терпел… Била она его, что ли?

— Где нет любви, там всегда терпят.

— Допустим, но любовь — это же не что-то абстрактное, оторванное от грешной земли, она порождается образами, действиями, которые вызывают определенные эмоции. Если они соединяли свои судьбы, то делали это не с завязанными глазами, стало быть, что-то таилось в каждом из них, что влекло друг к другу, другое дело, что после кто-то расстроил эту гармонию чувств, и речь идет о том, чтобы их восстановить. Помочь восстановить гармонию! Проявить мгновенный героизм, ну, к примеру, пойти в загс даже с нелюбимым — это не так уж трудно, но речь идет о том, чтобы остаться подлинным героем на всю жизнь.

— Ой, подайте скорее ведерко, не то расплескаю… Героизм… а ради чего?

Иван Иванович подумал и проговорил:

— Между прочим, а почему мы не занимаемся психологией брака? Есть психология педагогическая, спортивная, военная. Неужели семья настолько простой механизм, что не требует серьезной научной разработки?

— А зачем? — засмеялся Кирилл Михайлович. — Соберутся бабы у колодца или на скамейке у ворот и походя разрешат все семейные проблемы. Подумаешь…

— В американской средней школе, представьте себе, девушки проходят курс умения нравиться.

— Я в этом, Семен Иосифович, не вижу ничего смешного.

— Оставьте, ради бога, что же мы, дрессировать девушек начнем, учить их, как подмигивать хлопцам?

— Дело не в подмигивании…

— Забавный вы, Кирилл Михайлович.

Забавным быть не трудно, ответил мысленно Василий Петрович, слышавший издали этот разговор, надо только предложить то, чего до сих пор не было, новое всегда кажется странным и смешным, изобретатели всегда смешили сытых обывателей, и ученые смешили солидных и умных всепонимающих людей. А смешные потом оказывались гениями.

Семен Иосифович оставил коллег, он свернул на боковую аллею, осмотрел привядшие кусты агруса, и вид у него стал озабоченным. Он был недоволен тем, что люди живут плохо, и он должен был вмешиваться в их жизнь, налаживать ее, а часто и сам не знал, как ее налаживать — эту чужую жизнь. Она чертовски сложна, ее не измеришь сантиметром, не отсечешь лишнее. И все же он как-то делал это, иногда копался в ней, как в отказавшем вдруг телевизоре, выстукивал, подвинчивал, сглаживал — копался вслепую. И бывали случаи, правда не частые, когда чужая жизнь налаживалась — что-то самое нужное подправил, попал в самую точку, и она пошла. Хромала она или шла более-менее ровно — это уже другое дело, главное — шла. Нет, человек — не телевизор! Только хвастун может сказать: я знаю абсолютно точно, где беда. Сегодня Семен Иосифович нервничал еще и потому, что его ждали неотложные дела по подсобному хозяйству: надо договориться с ремонтной конторой о строительстве нового свинарника, заказать крольчатник (и на кой черт он согласился взять на свою голову еще и эту мороку!)… Ведь он вынужден был здесь тратить время на то, что никакими планами не предусматривалось. Вынужден! Потому что речь шла о справедливости.

Сад упирался в полуразрушенный забор, нависший над Глубокой — тихой боковой улицей, вымощенной кругляком. На эту улицу из соседних дворов часто выходили куры и рылись в мусоре, совсем как в селе. Кирилл Михайлович сорвал с ветки яблоко и швырнул в кур. Те с криком и кудахтаньем переполошились, словно поняли, что это большое озорство — швырять яблоками в мирных птиц.

— Люди всегда разговаривают на разных языках, — сказал Гавриил Данилович Титинец. Он был умен, всегда держался тихо и скромно, и его часто не замечали. — Если их взгляды на основные предметы совпадают, то на множество мелочей они смотрят по-разному.

— Это, однако, не мешает им жить в согласии. Тем более когда речь идет о мужчине и женщине.

— До тех пор, пока в сферу ума не вмешиваются чувства. А после этого — конфликт, — продолжал Титинец. — Людей объединяет только любовь.

Война тоже конфликт, размышлял Василий Петрович. Конфликт между двумя правдами — убийцей и честным человеком… Надсмотрщик концлагеря с собакой и пленный за колючей проволокой с электрическим током… и втоптанная в грязь роза — красная, как разлившаяся по снегу кровь. Переделали психику, убедили: так надо, вы — передовая нация, внушала идеологическая машина Геббельса. Есть правда вьетнамского патриота и заморского разбойника. А должна быть только одна правда. Правда — не шахматная игра.

— Василий Петрович, почему вы уединились?

— Мы с вами разные люди.

— Интересно. По каким же признакам разные — по глазам, носу или по округлости головы? А не допускаете ли вы мысли, что подсудимый может стать обвинителем?

— Посмотрите, посмотрите! — вдруг вскрикнул Кирилл Михайлович и показал рукой на улицу.

Вдвоем, обнявшись, шли низенькие, уродливые он и она. На нем длинное демисезонное пальто, под мышкой сучковатая палка, на голове кургузая шляпа, зеленая, с пучком красных цветов за креповой лентой. На ней цветистое платье, а в руке огромная белая хозяйственная сумка. Трудно было определить их возраст, но это была явно влюбленная пара, неразлучная, они идут по середине улицы, он то и дело целует ей руку, лицо, а она, слегка отстраняясь, громко говорит: «Мишка, не смеши». Их постоянно преследуют дети, кричат вдогонку: «Пирика — Мишка!» Поэтому Мишка держит под мышкой палку и выбирает для прогулок тихие боковые улочки, где меньше детей. Сейчас их никто не дразнит, и они тешатся, они счастливы.

— Кто посмеет сказать, что природа не озорница? Вы представьте себе: прекрасный Аполлон — Мишка и фея Пирика, но удивительное здесь, понимаете, в другом: они нашли друг друга. Вот что удивительно.

— У некоторых существ есть прекрасный, точный радар, прямо уникальный, — сказал Иван Иванович, — Могут найти родственную душу за многие километры.

Но счастье Пирики и Мишки длится не долго. Неизвестно откуда внезапно появился нарушитель спокойствия, его нигде не видно, но он горланит на всю улицу:

— Пирика — Мишка… Пирика — Мишка!

Кричит с интервалами, нараспев и с наслаждением.

Идиллия большой, действительно необычной любви вдруг нарушается, Мишка снимает руку с плеч Пирики, хватается за палку и принимает воинственную позу. Но он не видит, где укрылся враг, только слышит громкое и протяжно-резкое: «Пирика — Мишка!» Тогда хватает с мостовой камни и начинает швырять в придорожные кусты. А Пирика его уговаривает:

— Мишка, не смеши.

Насмешка природы над собой… Он не может не смешить, люди иногда настолько смешны, что смеются сами над собой. Оставили в музеях Венер Милосских и заполнили залы сюрреализмом, оголенной биологической аномалией, любуются уродством. Милая, ты видела портрет молодой женщины? Божественно, гениально! Зеленое с черным, на щеках немножко красного, нос смещен вправо, глаза посажены на лоб, одна грудь съехала к поясу, другая где-то у самой подмышки. Ах, милая, неужели это и есть пресловутое настоящее искусство?.. Надо ревностно следить за стройностью и лицом нашей дочки: не прихрамывает ли, хороша ли у нее внешность? Дорогая, а ты случайно не замечала, что у нашей Оленьки левый глаз чуть-чуть косит?

Уродливая пара юродивых вызвала в памяти у Василия Петровича совсем иную картину.

Она раскрыла глаза и улыбнулась, была усталой и умиротворенной, засверкали белые-белые зубы, он откинул рукой с ее щеки прядь волос и любовался ее милым лицом, а она смотрела ему в глаза и улыбалась какой-то таинственно-непостижимой улыбкой, будто вслушивалась в свою думу, пытаясь понять, что же происходит в ней. Она взглядом просила, чтобы и он прислушался. Хотел запомнить ее такою, какой она сейчас была, провел пальцами по ее лицу, разгладил ей брови, лоб у нее был влажный, покрытый легкой испариной.

— Мне так хотелось бы, чтобы этот день длился долго-долго, — проговорил он.

Она улыбнулась, попросила у него карандаш. Он принялся искать и нашел в ящике письменного стола огрызок красного карандаша, подал ей. «Красный еще лучше!» — воскликнула она и взяла со стола календарь и весь листок окрасила красным, а слово «СРЕДА» и цифру «8» обвела выразительно, четко.

— Сегодня праздник, милый. Наш первый большой праздник.

Так они начали вести свой календарь любви, в нем были красные, розовые и черные дни. Черных было более всего, и она, порою просматривая календарь, сокрушалась:

— В жизни всегда больше будней.

— Пирика — Мишка! Пирика — Мишка! — раздавалось уже несколько голосов из-за кустов, и Мишка, подбирая с мостовой камни, яростно швырял их, грозно размахивал палкой.

— Всякая любовь берет свое начало от женщины. Первоначально, и это бесспорно, дитя любит мать, — вдруг высказался Гавриил Данилович. Он любил иногда пофилософствовать.

— А потом юноша любит девушку, женщину… — продолжал Иван Иванович.

— Эй, вы, озорники, и вам не стыдно? Прекратите сейчас же! — крикнул властным голосом Семен Иосифович в сторону кустов.

Голоса умолкли, а Мишка снял шляпу и, изысканным поклоном поблагодарив Семена Иосифовича, взял под руку Пирику, и они пошли дальше, изредка бросая настороженные взгляды.

— И постоянный круг, бесконечное движение: любовь к женщине порождает новую жизнь, а она из-за любви…

— У попа была собака… — рассмеялся Иван Иванович. Он не считал этот разговор серьезным и потому подсмеивался над мечтательным Титинцом.

— Разве не инстинкт самопродолжения? — решительно возразил Семен Иосифович.

— Мой дорогой, я подарю тебе сына, маленького, маленького.

Не хочу. А вдруг — Мишка, юродивый? У нее — Саша, желтоволосый Сашик-Ушастик, он уже догадывается, не хочет приходить ко мне, наверное, отец подговорил. Мама, говорит, пойдем лучше к папе. Вероятно, пять лет. Тане тоже пять. Папа, ты ходишь к чужой тете?.. Рассказала, а детям не надо такое знать… Да, однако рано или поздно, а сказать придется. Не отдаст. Женщины сильнее привязаны к детям. Сумею ли я без нее? Прижмется щечкой, обовьет ручонками. Папа, правда же ты хороший, ты нас с мамой не бросишь, правда? За грехи родителей. Сколькие страдали, а сколько погибло!.. Какой еще народ столько вынес? Тамерланы, батыи, чингисханы, гитлеры… Водораздел между правдой и кривдой.

(Тогда при Олеге Гориславиче,

разоряла, разбирала усобица,

погубляла добро земледельца.

В княжих крамолах

век человеческий сократился.

Тогда

по Русской земле

редко пахарь покликивал,

но часто вороны граяли,

трупы меж собою деля,

да галки свою речь говорили,

собираясь полететь на добычу.

То было в те войны,

в те битвы,

а этакой битвы

не слыхано!

С рассвета и до вечера,

с вечера и до рассвета

летят стрелы каленые,

гремлют сабли о шеломы,

трещат копья харалужные

в поле незнаемом

среди земли Половецкой!

Черна земля под копытами

костьми была посеяна,

а кровью полита, —

бедою взошли они

по Русской земле.

«Слово о полку Игореве»)

От сотворения мира гибнут повсюду — с севера до юга, от Карпат до Камчатки, встали бы все, при оружии, под знамена. Смотрите, живые, мы тоже хотели жить, у нас были дети, у меня был Сашко, ему было пять, когда я на фронт пошел, у меня была Таня, ей тогда шел пятый. Страшно, когда мертвые судят! «Слушайте, слушайте, гудит со всех сторон…» Могилы раскрываются глухо, и поднимаются из могил павшие, их суд справедлив, потому что только тот знает настоящую цену жизни, кто испытал небытие… Целый лес, на одном только Пискаревском шестьсот пятьдесят тысяч, белый костяной лес среди ночи, под луной…

Семен Иосифович шел с заложенными за спину руками, вид у него был спокойный и уверенный, и никто не мог догадаться, какая внутренняя мука терзала его душу. У него уже почти совсем не было обиды на Шестича, у него было единственное желание: склеить семью. Все другое для него сейчас не имело значения, как не имело значения и то, для чего, во имя чего ее восстанавливать?

— Казалось бы, умные люди, а спорят о разных глупостях, — сказал он довольно громко.

Василий Петрович шел поодаль от коллег, он рассеянно слушал их разговоры, улавливал лишь отдельные фрагменты, непроизвольно вливавшиеся в поток его собственных мыслей.

— Это не глупости, Семен Иосифович, — возразил Волох. — Человек не может проходить равнодушно мимо того, чем живет земля. Тем более мимо самого себя… Все это на земле оттого, что человек не знает самого себя.

— Разумеется, — усмехнулся Семен Иосифович.

— Если брать эволюцию природы и эволюцию человека в частности, то напрашивается вывод, что человек топчется на месте. Он почти не изменился. Взять, к примеру, те же варварства… — Мысли Титинца несколько обособленно входили в общий разговор — он больше жил в себе и не всегда поспевал следить за развитием мысли собеседника.

— Ну, это уж нет! Вспомните средневековье: выкалывали глаза, сажали на кол, отрубали языки.

— И это все меркнет перед варварством двадцатого столетия, — высказался Кирилл Михайлович Волох. — Страшно то, что в наше время и дикарь держит в своих руках атомную бомбу.

— Это верно, только атомную бомбу дикарю вручили отнюдь не ангелы, он сам ее смастерил.

— Смастерил человек, а дикарь завладел. Оппенгеймер не сбросил бы ее на Хиросиму, — возразил Титинец.

— Больно вы горячи, — сказал Семен Иосифович, чувствуя с некоторой досадой, что его не понимают. — Вы думаете, что можно вывести какую-то новую породу людей, свободных от всех изъянов, стоит, мол, только отрешиться от старых форм человеческой деятельности. Утопия.

— Надо решительно улучшить воспитание, — поддержал его Иван Иванович. — Все дело в воспитании.

— Улучшить… — рассмеялся Волох. — А я, признаться, не вижу существенной разницы между методикой воспитания, действовавшей в начале века, и нынешней. Думаю, что никто не сможет доказать, что продолжительность формирования сознания у человека благодаря улучшению методики сократилась, предположим, на двадцать или тридцать процентов.

Самое трудное, дорогие мои, изучить человека, мысленно вмешался в общий разговор Василий Петрович. Можно изучить строение клетки, ее физическую структуру, но труднее изучить интеллект, душу… Ум надо изучать таким же умом — обрабатывать алмаз алмазом. Нужен какой-то особо одаренный человек, чтобы во все проникал своим умом. Иначе идут искания впотьмах, возникает интерес к аномалии, к внесознательному.

Женщины находились в другой стороне сада, они разговаривали обо всем.

— Мини сейчас пойдут только Веронике.

— А почему Семен Иосифович не поставит вопрос ребром: или повинуешься, или уходи.

— Он очень добр, а с такими надо говорить по-иному.

— Мой записался на «Волгу».

— …двух маток сосет, а строптивое ни одной не имеет.

— Перерыв закончен, товарищи! — крикнул Семен Иосифович.

— Что до меня, то пусть себе ссорятся, лишь бы меня не трогали.

— Она простенькая, как штапельная блузка. И что он в ней нашел?

— Ну, пора уже…

ГАВРИИЛ ДАНИЛОВИЧ ТИТИНЕЦ

сел на свое место в углу, напротив Цецилии Федоровны. Он не любил сидеть на виду у всех. Роста он был невысокого, казался каким-то вечно утомленным и, может быть, поэтому малозаметным, его вообще могли бы и не замечать, но у него в характере было одно, отличавшее его от всех прочих, свойство: в забаррикадированном углу Гавриилу Даниловичу никто не мешал мечтать, и он, будучи в жизни неудачником, возводил в мечтах заоблачные дворцы, не считаясь с тем, что жизнь шла своим путем, не подвластным ему, и он иногда подолгу задумывался над собственной судьбой, собственной жизнью.

Жирафу, размышлял он, повезло в жизни — такая женщина! А мне не везет, я трусишка, если бы сейчас кто-нибудь сказал, что я с нею… Сгорел бы от стыда. Плюнуть бы на это, подумаешь, величина — одна трехмиллиардная… Потому я с ним и дружил, каждый ищет в другом то, чего в себе не находит. Одних природа щедро одарила, а других обманула. Одна трехмиллиардная… А что, если вдруг дадут слово? Я же не знаю, что говорить. У меня нет своего мнения. Надо бы на всякий случай подготовиться, чтобы после не краснеть, как в тот раз. Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей — вот, товарищи, что записано в моральном кодексе… Неоригинально, Кирилл Михайлович бросит едкую реплику, не пощадит, насмешник. Надо из легенды что-нибудь… Товарищи, я не буду говорить много, я скажу кратко… Коротко. Гм… Ну-ка, ну-ка, оригинальная мысль, укладывайся, не то, мы — чик-чик. Да, мастера были древние греки. Поехать бы, осмотреть все. Тысячелетия прошли, а вот, пожалуйста: Архимед, Сократ, Платон… Так, так, ну а где же мои филиппики, речи Цицерона, Днепрогэсы, Магнитки? Товарищи, я не буду говорить много, потому что Василий Петрович этого не заслуживает. Вот, граждане пятидесятого столетия, читайте и завидуйте Цицерону двадцатого века. У Семена Иосифовича поза, будто он стоит на обломках Ноева ковчега, на Арарате. Он воевал, имеет награды, почему-то глухо ненавидит Василия Петровича. Боится? Пустое, он никого не боится. Поза-то, поза какая! Встречают по одежке, у него одежда — будь здоров! А Гевко едва на тройки вытягивал, а сейчас, поди ж ты, директор института. Раскусят? Не торопитесь. Дурак, если только он не круглый идиот, тоже умеет себя щитом прикрыть. Маленький был — не умел маскировать свою дурость, а сейчас… Пожалуйста: Пикассо, дадаизм, сюрреалисты; однако имейте в виду то, что они ищут новые формы, а это уже само по себе похвально. Вот вам и дурак, смотрите во все глаза, кто еще занят творческими муками. Когда немного выпью, я становлюсь совсем другим — хмель отпускает тормоза, тогда я становлюсь самим собой. Все остолбенели. Что, не узнаете? Это я, Гавриил Данилович Титинец, собственной персоной. Смотрите на меня, я сейчас Титинец, а во все другие разы вы привыкли видеть немую бездарность. Да, я только сейчас, в это мгновенье, родился на свет, я еще без кривлянья и традиций и делаю то, что свойственно моей природе, я теперь бог прямоты и справедливости, потому что только тот может быть объективным судьей жизни, кто стоит как бы вне ее. Вы, Семен Иосифович, умеете играть Соломона Премудрого, но, когда я сниму с вас маску, вы сами над собой посмеетесь — обычный серячок. А вы, Иван Иванович, честный человек, но сухарь и аскет, это вам говорит бог справедливости. Позднее, когда все кончилось, от стыда готов был умереть. Да как вы осмелились, как решились на такое, Гавриил Данилович? Мы всегда считали, вас образцовым, скромнейшим человеком. Скромнейшим. Они никогда меня не поймут. А надо бы знать, что каждый требует к себе уважения. Внимания и уважения. Когда правители перестают уважать массы, массы бунтуют. Когда я сниму с вас маску… Семен Иосифович неплохой, это я спьяна так… Он большой счастливец, чтобы понять других, люди лишь тогда начинают ощупывать жизнь, когда она забуксует, перестанет тянуть. Счастье делает людей беспечными, этим пользуются несчастные. Когда плохое настроение, немного выпью, оно явственно улучшается. Пьяница — очень грубо звучит. Нельзя так с людьми. Силючко посылали на лечение, это хорошо, а вернулся и снова за свое. Волошин утонул в луже. «А Волошин сено косит, в поле жнет Волошка, а Волошин есть попросит — принесет немножко». У каждого что-то свое есть. Он был легко ранимый, водкой лечил огорчения и обиды. И я иду к этому, хотя и знаю, что надо бороться с самим собой. Брать себя самого за горло. Когда в разладе сам с собой, лишь тогда немного пью. Вот так и меня, пожалуй, найдут где-нибудь в дождевой луже, ноги на сухом, а голова в воде. Шапку на дороге обронил, дети шли в школу, увидели, иначе долго бы лежал — далеко от дороги отошел. И какая нелегкая его туда понесла? Пошел в буфет, а оказался на том свете, в вечном покое. «Над вечным покоем». Жутко — церквушка на лысом бугре, несколько заброшенных могилок, гнущиеся на ветру деревья, а дальше — безмерье воды. Левитан умел тронуть живые струны души. Я должен был зайти к сапожнику, да вот те на, забыл. Анна Андреевна и не подозревает, что ради нее хочу починить каблуки. Интересная ассоциация: каблуки и любимая женщина. Парное молоко и Галина Анисимовна. Она стояла у плиты с тряпкой в руке. Черная плита, чугунок, а молоко все же сбежало, потому что она смотрела на меня. Ей было чуть больше сорока. Шныряла по дому, как девчушка, в ней я видел только одно хорошее. Слеза между пальцев просочилась — встревожился: что с тобой? Плачу, Гаврильчик, от горя и счастья. Ты должен меня оставить, ведь это все равно когда-нибудь произойдет. И лучше, если сейчас, чтобы помнилось только хорошее, ради светлых воспоминаний, ради них на это надо решиться немедленно. Она была умницей, мы случайно встретились на длинной дороге жизни. Хочется знать, что Калинка нашла в этом долговязом жирафе? Хороша собой, в нее влюбляются все, и вдруг — такого выбрала. Красивые женщины счастливы, а впрочем… ни Кармен счастливой не была, ни Катюша Маслова, ни Катерина. Красивые женщины гордые. А у меня совсем нет гордости. А ведь сперва надо уважать самого себя, тогда и другие будут тебя уважать. Я выступаю, говорю вроде дельные вещи, а все улыбаются. У Анны Андреевны симпатичный подбородок. Возмущаюсь, а в общем-то напрасно — раб своих слабостей. Влюбленные — тоже рабы «Так вонзай же мне, ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук». Я плакал, как тень ходил за нею, потом забыл, осталась загадка. Минувшее, настоящее, будущее — люди в трех измерениях: прошедшее — опыт, настоящее — действие, будущее — приманка. Берут конфетку и приманивают: ну, еще шаг, еще шаг… А конфета все дальше, а мы еще и еще шаг. А научились ходить и радуемся, что не схватили эту приманку, потому что сразу же съели бы. Движение от «эврика» до «что? как? почему?». Когда держал в зубах трубку, тогда ничем не интересовался, вся «эврика» — черепичная трубка. На престольный праздник парни дали ему водки, и тогда признался, что танцевал у Хлипты на свадьбе и что хотел бы хоть раз покурить хорошего табачку. Ему было более ста, когда он умер. И все удивлялись: неужели он еще жив? Выпал из жизни, как ненужная гайка из кармана. Мне уже тридцать два года, а в голове ветер. Вечно строю заоблачные дворцы, уже побывал во всех чинах и рангах, объездил весь мир. Когда шведский король вручал мне Нобелевскую премию, я сказал: «Благодарю, ваше величество». Тридцатилетний мальчишка, короткие штанишки, ботинки сорок второй номер и усы запорожского казака. Человек сам с собою всегда наивен, до самой могилы в каждом из нас живет ребенок, но мы стыдимся показывать это. В глубокой старости, когда тормоза сдают, тогда все видят: ребенок в маске старого человека. Цимбалиху считали выжившей из ума, а она всего-навсего не могла разобраться в простых вещах — не понимала, что можно, а чего нельзя делать, жила для всех так, как для самой себя. Как жила, так и на тот свет отправилась. Колышек сломался, и гроб торчком упал в вырытую могилу. Могильщик потерял равновесие и свалился вместе с гробом в яму. После, когда возвращались с кладбища, все хохотали, до сих пор могильщика спрашивают: как провел время с мертвой Цимбалихой? Под хмельком мне и пишется легко, мысли в голову сами так и лезут. Когда напечатали первое мое стихотворение в газете, я прямо-таки Сосюрой стал. Ги де Титинец, великий поэт. «Ой сижу я над водою, кофе пью, и ты со мною». Высиживающая бездарность. Всегда сидел за книгами, хлопцы ходили на свидания, а я учился и в тридцать лет достиг вершины: чемпион районного городка по шахматам, участник художественной самодеятельности, автор нескольких стихотворений, талантливый самодеятельный композитор. Любопытно, откуда запах вина, — наверняка кто-то крепко заложил. Я сам с собой откровенен, естествен. Когда я вошел, профессор сидел на ковре и играл с куклой — седоволосый добряк. Он приговаривал: вот мы тебя, голубушка, нарядим, ну, ну, не будь капризной, платьице модное. Увидев меня, густо покраснел. С женой, вероятно, тоже откровенен, со своей, конечно. Лемачок свою бросил, потому что была циничной. Не следила за чистотой в доме, неделями не убирала со стола пищу. Уродство. Природа все некрасивое скрывает. Если бы заглянуть вовнутрь… Бр-р… Старые становятся уродливыми, и природа их убирает. Кажется, Зыкина? Какой сильный голос, лирический, но мешают слушать. Нежный женский голос. Если бы не женщины, жизнь стала бы насквозь прокуренной, как старый кабак. Настроение, однако, такое, словно все черти собрались и разрывают душу. Надо будет переехать на другую квартиру — хозяйка меня терпеть не может. Если предоставят слово… Ничего не скажу, просто не хочу. Сами заварили — сами и расхлебывайте. Может быть, у Анны Андреевны, у нее новый дом, муж и двое детей. Если бы одна, я мог бы и зайти. В доме опрятно, тихо, дети уходят в школу, муж — на работу. Она умница и не гордая. Гавриил Данилович, я читала в газете ваши стихи, очень хорошие, я никогда не думала, что вы поэт. Заходите как-нибудь, обязательно заходите.

— Товарищи, я не представляю себе, как может серьезный человек, товарищи, нет, это просто не укладывается в моей голове. Вы только подумайте: дома ждет жена, ждет ребенок… семья ждет… Нет, не укладывается, я не представляю…

Очень просто представить. Ночь, часы постукивают, а его нет, тень качается по углам, и в душе черно. Мама, где папа? Ложись, сынок, спи спокойно, я его подожду. Верная своей тоске, своему женскому горю, сгорбилась на табуретке, вздрагивает при каждом шорохе, стукнет ветер, а она подхватится — он. Напрасно ждешь, жена… Пессимистично. Обманутая любовь, но подобное название уже где-то встречал. Обманутые чувства. Двое обманутых, треугольник: две любят одного нехорошего человека. День летний, лес стоит как завороженный, тишина такая, что и дыхание слышно. Любопытно, а как муж Калинки, неужели ничего не говорит? Тишина такая, что хочется упасть на колени. Милая, сядем здесь, я тебе цветов настелю, сам припаду к твоим ногам. А она боится этой невероятной тишины, пугается самое себя, глядит на его продолговатое скуластое лицо, и в ней начинает что-то, чему она не знает названия, пробуждаться. «Что это я? — спрашивает себя молодая женщина. — Почему я здесь, зачем я с ним?» Она не впервые осознает, что сделала плохо, но понимает, что суд над собою уже ничего не может изменить. Теперь уже нет возврата. Она вспоминает, как это случилось. Он сказал: встретимся после работы в парке. Она тогда боролась с собой, она не хотела встречаться, она в нем ничего не находила, и вдруг ей захотелось поиграть с собой, поиграть со своей судьбой. Сядем, милая, вот здесь, а она стояла перед ним с опущенной головой и обрывала лепестки на маргаритке, гадала: любит — не любит. Выпало — любит. Ее забавляло то, что он любит, и пугало собственное равнодушие к его чувствам… Что она в нем нашла? Красивая, молодая — и, пожалуйста, пятнистый жираф. Оазис, высокие пальмы, а жираф со своей шеей свободно достает листья с верхушек. Жара, как в Сахаре… Гвадалквивир… Кажется, река. Квивир… Квивир… Счастливые иногда хотят поиграть со своей судьбой, испытать ее расположение к себе, к Калинке она ласкова. Кажется, у Горького, молитва, чтоб бог послал беду, потому что счастье пугает. Человек боится незаслуженного счастья, просит: господи, пошли пожар на мое хозяйство, нашли на меня болезнь, иначе стану никудышным, научусь жить без отдачи… Она села на полевые цветы, он обнял ее тонкий стан, руки у него как у кузнеца, пальцы как корневища бука… Гигантские когти, его молния свалила, несколько раз поджигала, и был он весь черный, обгорелый. Мы в грозу убегали подальше, потому что под ним черт прятался. «Спрячусь в корову. — Убью корову, дам людям другую. — Влезу в человека. — Убью человека — создам другого. — Спрячусь в воскресную лучину». И бог умолк, потому что он был не властен над воскресной лучиной. Сильно это у Ольбрахта! Там! Там! Где-то там должен был спрятаться черт. Если бы я так умел! Романтическая любовь у Эржики и Свозеля, она как-то просто, словно кувшинчик с водой подала. До чего же люди циничны. Извечно. Пойдем. Подожди, мужа куда-нибудь выпровожу. Негодник! Жираф! Я так ему и скажу прямо в глаза! Хулиган! Сидит, будто это его и не касается.

— Негодник!

Чего это вы все на меня уставились, разве не так? Известное дело, молчать легче, никакой ответственности… Я свое сказал, честно сказал!

— Вы хотите выступить, Гавриил Данилович? — послышался голос Семена Иосифовича.

— Негодник! — прозвучало в ответ.

С чего они ржут, как лошади? Палец показали?

— На собрание, Гавриил Данилович, надо являться трезвым. — Мягко прозвучал голос Семена Иосифовича.

— Кто пьян? Я?

Стоп!.. Что это я? Как с цепи сорвался… так делают разве что сумасшедшие, а я не должен, Анна Андреевна смотрит, боже мой… теперь пропал…

Семен Иосифович взял графин, налил в стакан и услужливо поднес разгоряченному Титинцу, тот решительным жестом отстранил стакан, помотал головой.

— Ничего, ничего, выпейте, — проговорил Семен Иосифович.

Гавриил Данилович в полном замешательстве взял стакан и залпом выпил его до дна.

Смотрят, как на… Что я? Это так глупо, смешно… Мальчишка! Анна Андреевна меня понимает, снова не буду спать всю ночь. Тьфу! Не думать! Не ду-у-мать! Тучи белые на воде, тучи белые, зеленые… Семен Иосифович, дайте мне слово. Друзья, поступок нашего товарища по работе действительно позорный и заслуживает самого решительного осуждения. Буду всю ночь метаться, а когда начну засыпать, снова: негодник! Не думать, не думать! Не умирают от этого, хотя еще и не такое бывало. Точка. Гремит Гвадалквивир… И не такой позор переносят. Делают вид, что не замечают. И все! А мне что? Я его незаслуженно обидел, после собрания подойду и попрошу прощения: прости, Василий Петрович. А вид у меня, видимо, был тот еще! Противно смотреть со стороны, Анна Андреевна смущается, ей за меня стыдно. О, вновь посмотрела… Я не думала, что вы поэт. Заходите как-нибудь. Мужчина должен быть сдержанным, сильным, женщины льнут к сильным, ищут защиты… Не думать! Но когда не хочешь, обязательно начинаешь думать. Толстой был просто ребенком: встань возле стены и не думай о сером волке. Что я наплел? Видно, был хорош! Не думать! Березки стремятся в небо, а длинные ветви на ветре танцуют вальс, все кружатся на зеленой лужайке и поют «Сказки венского леса». Хочешь, я достану тебе звезду? Нет! Победить себя надо, сильные не сдаются.

Чтобы как-нибудь забыться и спрятать лицо от товарищей, Гавриил Данилович достал из кармана записную книжку и начал просматривать бессистемно сделанные записи мыслей, своих и чужих. Эти записи должны были стать материалом для большого произведения, которое он давно задумал написать — сразу же после опубликования в районной газете своего первого стихотворения. Однако пока он не мог основательно засесть за работу, потому что всегда что-то мешало. Он горячечно читал свои заметки, но очень плохо понимал, что к чему.

Нам только кажется, что понимаем людей до конца, а в действительности перед нами всегда айсберг — с незначительной макушкой на поверхности. Надо запретить либо науку, либо войну. Западный ученый. Странно, как могут уживаться два антипода: любовь и война! Яблоко Эриды, война за любовь. За право владеть самкой тетерева, олени и многие представители живых существ дерутся насмерть. Называть вещи своими именами в культурном обществе не принято, даже считается непристойным. Наука в наше время достигает, казалось бы, невозможного, хотя явления, все еще непонятые нами, относят к категории невозможных. Разум человеческий может либо предотвратить катастрофу, либо ускорить ее. В первую очередь необходимо изучать самого человека, пока он не привел мир к катастрофе. Все остальное — освоение Марса, Луны или Венеры — дело не срочное. В будущем наука может вызывать, например, манию самоубийств в армии противника — вся армия сама себя уничтожит. Писать об обыкновенных вещах не стоит, а, между прочим, все вещи необыкновенные, если глубоко вникнуть в их суть. Любит — не любит: фатум, что выпадет, с кем сведет судьба. Стоит все же прочесть Мелвилла. Новую форму жилья, одежды, автомашины принимаем, а в литературе — нет… Должен ходить в постолах, потому что дед так ходил. Синтезировать поэзию, художественную и научную прозу. Главное — мысль, идея. Почему обязательно агроном, ученый, учитель? Просто человек, априорно! Разнообразие взаимоотношений полов, право первой ночи, угощение путешественника женой. Почему мы не говорим сегодня того, о чем обязательно скажем завтра. Генетика?.. Фашистский теоретик: периодичность войн — 15—20 лет. Чепуха! Что не служит человеческому счастью, не имеет права на существование. Мы восхищаемся детьми потому, что они не похожи на нас; а мы тоже дети, но только для себя. Всегда самое большое зло исходило от фанатиков, боровшихся за счастье людей. Белое или черное всем видно, — буду серым. Не давай много — пожелают большего. Всегда прав тот, кто не колеблется и не сомневается. Разумеется, прав перед самим собой. Боги не понимают людей, а люди богов. Самая жестокая казнь — ожидание казни.

Выступала Цецилия Федоровна, но Титинец ее не слушал, она всегда говорила темпераментно и очень громко, пересыпала свою речь цитатами, которых она знала бессчетное количество. По сути она повторяла чужие мысли, и ее почти никто не слушал. Однако на людей, мало знавших ее, она производила хорошее впечатление и пользовалась репутацией незаурядного оратора, слыла человеком широко эрудированным и принципиальным. Цецилия Федоровна надеялась на быструю карьеру, иногда даже ходили слухи о выдвижении ее на более высокую должность, но время шло, менялась обстановка, однако повышение по должности так и не состоялось.

Как всегда внимательно и собранно слушал ее Семен Иосифович, потому что на Цецилию Федоровну можно было положиться.

Хватит, пусть говорят что хотят; пусть хоть ловят, думал Титинец, как только закончат, надо проскользнуть вдоль стены, мимо шкафа, Анна Андреевна, я знаю, посторонится. Глупости говорят, Василий Петрович честный человек, споткнуться может каждый. Перегорит — и забудется. С каждым может случиться. Взять, к примеру, меня — умираю по Галине Анисимовне. Гаврошик… Ах, как она добра, я даже прослезился от счастья. Но — не думать! У Анны Андреевны муж ревнивый, он где-то в лаборатории работает, химик. Не думай о сером волке… Да, когда же она закончит в конце концов? Значит, так: обойти стол этой стороной, что ближе к двери, но — Иван Иванович и Кирилл Михайлович зацепят; Анна Андреевна, она добрая. Решился!

— Куда же вы, Гавриил Данилович? Собрание еще не закончилось.

Гавриил Данилович не ответил, он, балансируя, прошел меж стульев и прихлопнул за собою дверь. Все рассмеялись.

ИВАН ИВАНОВИЧ РУТЬКО

повернулся к Анне Андреевне и спросил:

— Позволите?

— Пожалуйста.

Он взял книгу, прочитал несколько строк на последней странице.

— Интересная?

— Сэлинджер, — ответила Анна Андреевна.

Иван Иванович о Сэлинджере ничего не слышал. Он читал только научную литературу, но не хотел показывать себя в глазах молодой женщины ограниченным, поэтому проговорил:

— Да, да, разумеется.

Вернул книгу и оперся острыми локтями о стол. Решалась судьба товарища, и полагалось быть внимательным. На очереди выступавших не было, но Иван Иванович пока слова не просил. Он чего-то в этом деле недопонимал. Смотрел на Василия Петровича и думал о том, что тот еще молод. Нет, не завидовал, только с досадой чувствовал свою старость.

Пятьдесят восемь… с… тысяча девятьсот одиннадцатого… да. Пролетело. Мой дедушка уже холодный. Это она правильно, дедушка стал холодным, со временем все становится холодным, даже солнце. На день рождения теплые носки и свитер, всегда что-нибудь придумает, а сын с невесткой только шлют телеграммы. На пятидесятилетии был полон дом, негде было сесть, радиолу подарили, чтоб танцевал… Что ж, люди всегда немного лицедеи — слабого жалеют, а сильного боятся. Иван Иванович, сделайте, пожалуйста, помогите; Иван Иванович, никогда этого вам не забудем. Забыли, не здороваются.

Желающих выступать все еще не находилось, и вакуум заполнял сам Семен Иосифович. Он по-отцовски корил Василия Петровича, искрение сожалея, что тот запутался:

— А про обязанности перед семьей вы подумали?

— Кроме обязанностей человек еще пользуется и правами.

Если не воспользоваться правами, никто не осудит, но обойти обязанности нельзя. Человек в обществе всегда имеет больше обязанностей, чем прав. Наша обязанность сейчас — восстановить семью. Любой ценой! Однако же разве это разумно?.. Действительно, разумно ли? Любить насильно…

— И чего вы, собственно, хотите, Василий Петрович?

— Ничего.

Смешно, конечно, так думать — ничего. Извини, ты наш коллега и должен хотеть того, чего хотим мы. Не из-за нашей капризности, дорогой Василий Петрович, нет, совсем не из-за нашей капризности, а по принципам человеческого общения. Люди корнями переплелись: не хочешь по-нашему — ищи для себя другую планету. Что это еще за мода — полюбил другую? Дедушка мой уже холодный… Я и смолоду не разрешал себе подобных… Трудно, вероятно, решиться на такое только в первый раз… Горячая была, огневая, а я тоже мужик был — будь здоров… Теперь смешно, конечно, но сколько лет не могу забыть… Вот уже и уши припекает, черт! Променял все на девическую улыбку, касался ее нецелованных губ, а она судорожно сжимала его в своих объятиях, душила, как петлей. Страстные ее руки так и въелись в его совесть… Он сам накинул себе на шею тугую, горячую петлю воспоминаний.

Ах, пустое все это, пытался успокоить себя Иван Иванович. Может, все-таки решиться и взять слово? Не так давно было — всегда первым выступал. Потому-то и заметили, и выдвинули… На крыльях поднимали вверх, а потом… Беспрепятственно и легко заскользил вниз… Ей сейчас, поди, за тридцать стукнуло… ага, тридцать восемь… А тогда — девчушкой была.

Взял ее за руку и почувствовал, что это рука не девочки, а вполне зрелой, ищущей любви девушки. И хотя оставалось еще в ней что-то детское, напоминавшее подростка, ее рука уже горячо передавала свои желания азбукой Морзе: я женщина, я женщина, я женщина!

Пойдем, пожалуй, ко мне, предложил ей, все равно автобусы не ходят. И она пришла. Глаза прищуренные, стыдящиеся, но пытливые: вы довольны? Я очень хочу, чтобы вы были мною довольны.

Очаровательная и страшная, в своей жажде познать жизнь, молодость.

И откуда все это лезет в голову? — рассердился на себя Иван Иванович. Может, решиться и взять слово? Но я не знаю, что я должен говорить. Очевидно, не надо поддаваться сомнениям, я почти никогда не уступал себе, я был сильным. Но что значит быть сильным? Не раздумывать? Черт! Человек имеет право на размышления. Однако факт остается фактом, и, пожалуйста, не ссылайся на право, я тоже имел право, но… овладеть собою, подчинить разуму сидящего в тебе дикаря, вот что важно. Если бы тогда… А впрочем, я не был пижоном, не искал приключений, другой не удержался бы. Что же он молчит? Прикидывает… Каждый огораживает свой отдельный мирок, что ли? Каждого посадить за свой забор, чтобы он и соседей не видел, чтоб не привлекала чужая жена? Не представляю себе, как можно: отнять у детей мать, у мужа жену, — злодей. Молчит, черт. Впрочем, он вам сейчас скажет, только послушайте: характерами, видите ли, не сошлись, десять лет сходились, а тут вдруг заело, потому что молодая подвернулась. Ничего не попишешь, к жирафу и простуда приходит с запозданием. Нет, парень, за такое надо строго, мы не менялы, а честные люди. Ух, черт, снова забыл! Скорее бы заканчивалось, не то снова будет пилить, что за шахматами засиделся.

— Пора заканчивать, Семен Иосифович, — послышались просящие голоса.

— Попусту время тратим.

— Все равно ничего не сможем добиться.

— Как так — ничего? Мы должны прийти к общему мнению.

— Мы все согласны с вашим мнением, Семен Иосифович.

И это активисты! За чужую спину. Черт! Из-за таких все зло на земле. Бойтесь равнодушных. Они тоже голосуют. За компанию. Монах за компанию обвенчался. У них один голос «запротив». За спиной коллектива, как все. Да здравствует конформность… А почему, почему всегда я должен? Нас здесь шестнадцать человек… Кто-то думает, волнуется, переживает, а другие — «запротив», и пожалуйста: их голоса, видите ли, полноценные. Единогласно, стало быть, товарищи, общее мнение коллектива таково, что… бездумно… Куда иголка, туда и нитка. А надо активно, каждый должен…

— Иван Иванович, может, ты возьмешь слово?

— Нет, нет.

— Да что это сегодня с тобой?

— Я хочу послушать, что молодежь скажет.

Черт! Почему всегда я? Пусть хоть раз кто-нибудь другой, у нас нет штатных ораторов. Я-то могу, конечно, да просто не хочется сейчас. Я хочу быть принципиальным в первую очередь с самим собой. Поплачусь за это? Ничего. Я толстокожий. Вы ни бельмеса не смыслите. Это я сказал откровенно и прямо, может быть, не так сказал, обидно, грубо, но душой не кривил. Куда это годится? Какая-то вытянутая стандартная поза, рука — до самого неба, что-то этакое на «ура!». Задрал голову, а под ногами лужи. Я так и сказал: дорогой товарищ, это парк культуры и отдыха, здесь люди отдыхают, им нужно что-то земное, лирическое, ну, к примеру, влюбленная парочка… Словом, теплота нужна, потому что от нее начинается жизнь. Площадь Любви. Парк Первого поцелуя, Аллея Молодоженов, вся в цветах: японские черешни, сирень и все прочее. Лирику, лирику вдохни в монументальную скульптуру. Ни бельмеса, товарищ инспектор. А оказалось, я ни бельмеса. Вот забыл сказать, черт, опять укорять будет, что в шахматы играл… А работенки-то всей — пару гвоздей вбить. И пожалуйста: Сад Влюбленных. Красота! Зайду по дороге к Левчуку, попрошу молоток и гвозди. Женщины капризны. Да какие там, к черту, шахматы, можешь ли ты мне хоть раз в жизни поверить? Взять слово? Но почему я? Как всем, так и мне, — коллектив. Черт! И я тоже, кажется, приложил руку. Вы что, не с нами? Ну, смотрите, смотрите! Но с чего это я, откуда такое взял? Семен Иосифович действительно болеет за всех, работает как ломовая лошадь, подумать только — всех поднял на высоту, из грязи вытащил, потому-то с нами везде и всюду теперь считаются. А до него — страшное дело. Комиссии, ревизии, заметки в газетах, выматывание нервов. Теперь тихо, полный порядок, все довольны. Когда люди довольны, они молчат. А впрочем, честно говоря, трудно разобраться, ведь обыватели тоже молчат. Гнилое болото берега не мутит. Постой, постой, где-то читал, будто можно воспитать… Коллектив навыворот… Все за одного… Семен Иосифович — за всех. Каждый… гм, черт! Трудно разобраться.

— Подумайте, Василий Петрович, стоит ли травмировать семью? У вас хорошая жена, ребенок растет, а вы бросаете, просто бросаете, как ненужную вещь. Ради кого? Кто она?

(Я выхожу из морской пены на рассвете, когда едва-едва из-за горизонта показывается солнце, я выхожу из морских глубин, и мириады искорок сверкают на маем плече, я поблескиваю морем и солнцем, у меня глаза — ясное небо над океаном, мои одежды — прозрачная морская волна. Ты спрашиваешь, милый, кто я? Иду легко по пенящейся волне к песчаному берегу, и вола ковром расстилается под моими белыми ногами, а ветер прикасается ко мне губами. Ты спрашиваешь, кто я?)

Она стояла по колено в воде и счастливо улыбалась ему, она и в самом деле напоминала золотоволосую Афродиту, выходящую из морской пены. Голубой купальник ее почти сливался с голубизной воды, а тело четко вырисовывалось своей весенней, еще не загоревшей под солнцем и не обветренной белизной.

— …Вы когда-нибудь пожалеете, осознаете, что сами себя обманули.

— Возможно.

Время все изменяет, изменяется и человек, думал Иван Иванович. Вы меня простите, друзья-товарищи, но иметь свое мнение легче, нежели пользоваться чужим. Хочешь влюбленную пару в парковую скульптуру? Игнорируешь? Черт! — скажет, что опять в шахматы, хоть ты ей кол на голове теши. Капризной стала. Ты совсем забыл меня, никогда со мною не посидишь! Вот тебе и старушенция! Прихорашивается, помада, кремы, пудра. Подкраска фасада. Дедушка, а ты тихохонько, чтоб паркет не скрипнул, чтобы детей не разбудить. Сглупил я, что тогда не решился, моя ведь никогда не узнала бы. А какая красивая была, до сих пор еще свежесть сохранила. Здравствуйте, Иван Иванович, как живете? Немного, правда, располнела, старость подкрадывается исподволь, как кошка, а паркет не скрипнет… Никак не пойму, когда успела ко мне подкатиться. Незаметно… Полысел, макушка блестит, а ведь шевелюра была густая! Копна сена на голове, и вдруг как ветром сдуло. За один год. Старушенции лысина тоже не нравится. А если рассудить, то на кой мне шевелюра, без нее гигиеничнее — обмыл ладонями, как арбуз, аж блестит. Жираф, этот густоволосый, гривастый. В конце концов, у него есть резон: не любит, так зачем же резину тянуть, мучить друг друга? А может, все же взять слово, все ждут, а может, Анна Андреевна что-то скажет, остальные — «запротив». Довольны… Болото. Помню я болото — запах на всю округу, нос приходилось затыкать, а как вода спала, оказалось, что там сдохший волк, уже и шерсть облезла.

— Семен Иосифович, дайте-ка мне, скажу пару слов…

— Пожалуйста, Иван Иванович.

— Товарищи, в то…

Иван Иванович хотел начать со своей традиционной фразы, но встретился с насмешливым взглядом Кирилла Михайловича, запнулся и после паузы продолжал:

— …товарищи, я могу высказать разве только свое возмущение поведением нашего коллеги. В такой ситуации можно понять какого-нибудь легкомысленного юношу, но Василий Петрович — серьезный человек, семейный, такое положение обязывает к более осмотрительным поступкам, каждый свой шаг надо соизмерять с интересами семьи, если хотите, с интересами общества. Что было бы, если бы каждый семьянин так легкомысленно относился к своим обязанностям?

— Первобытное стадо.

— Очень точное определение, Иван Иванович, действительно, что бы было?

Точное определение… Вы ни бельмеса не смыслите, а вдобавок ко всему еще и с работы сняли, и выговор влепили… Вот вам и точное определение. Ведь вы ни бельмеса… Есть свой мир, неприкосновенный, даже для жены. Боже мой, что это было! Ах, так, я для тебя уже старая, на молодую позарился! Да пойми же ты, я ничего, ну, понимаешь, ничегошеньки, просто поцеловал, как дочку, она же на много лет… куда там, попробуй переубеди ее. Лучше молчи, не научился жить — молчи.

— Товарищи, я понимаю: чувство… это всегда очень сложно… однако посмотрите, к чему это приводит. Разрушен семейный очаг…

— А если его и вовсе не было?

— Да, вполне возможно… Черт… Словом, поставьте перед собой вопрос: на что я променял свое человеческое достоинство? Кто она?

(Я обыкновенная девушка из Вероны, я чувственная и красивая. Выхожу на балкон, всматриваюсь, вслушиваюсь в тишину, поджидаю своего милого. «Ромео! Ромео, где же ты, Ромео?.. О милый мой, если любишь, тогда скажи честно. Если считаешь, что очень быстро победил меня, я, нахмурясь, отвечу капризно: нет. Отвечу так для того, чтобы ты умолял меня. Ночка темноокая, дай мне моего Ромео! А если вдруг он умрет, возьми его и раздроби на маленькие-маленькие звезды, и тогда он так ярко озарит собою все небо, что мир вынужден будет полюбить ночь и перестанет поклоняться солнцу». Она стояла посреди хаты на табуретке, с артистично протянутыми руками, а в глазах у нее искрились неподдельные слезы разлуки.)

— Молчите… Вам просто нечего сказать коллективу в свое оправдание. Подумайте, стоит ли разорять уют…

Глупец, так вопрос не ставят — стоит ли. Лад в семье. Согласие. Целую, когда иду на работу. Уют… Возможно, конечно, он имеет основания, возможно, что правда на его стороне. Черт, две правды. Ноль целых пять десятых правды Василия Петровича плюс ноль целых пять десятых правды Ивана Ивановича равны одному целому. Чья? Общая?

— А впрочем, честно говоря… Черт!..

Иван Иванович запнулся, начал поглаживать свое отполированное темя.

Вообще говорил он сегодня не так, как обычно. И его слушали с некоторой настороженностью. Анна Андреевна положила книгу на колени и прикрыла ее ладонью. Рука Анны Андреевны четко выделялась своей белизной на черной обложке книги. Иван Иванович скользнул взглядом по изящной женской руке, и мгновенно возникло воспоминание о скульптуре в парке. Он отстаивал свою мысль, казавшуюся всем весьма оригинальной и, увы, бессмысленной: где ж это видано! Но Иван Иванович тогда был молодым, и мысли у него были завихренные.

— Я сомневаюсь… Прямо-таки сомневаюсь в целесообразности моего вмешательства в эту весьма деликатную ситуацию. Руки у меня огрубели, стали корявыми, а любовь — тончайшее дело… Я лишь могу повторить: надо сохранить семью… Но я не знаю…

— Не совсем понимаю тебя, Иван Иванович, мы рассчитывали услышать от тебя совсем другие слова. Свои.

— Рассчитывали услышать… Вот черт!

Мои слова рассчитывали услышать — черт! Ни бельмеса вы не смыслите…

Иван Иванович вытер ладонью слегка вспотевший лоб, потом сунул руку в карман и вытер ладонь о ткань кармана. Ему было душно. Он поглядел на окно, однако оно оказалось закрытым. Как-то неуверенно сел, качнул несколько раз головой и обратился к Анне Андреевне:

— Интересная книга?

— Вы уже спрашивали.

— Ах, да, черт! Простите, пожалуйста, здесь ужасно душно. Собственно, я вообще не собирался выступать.

Установилась тишина. Все смотрели на Ивана Ивановича и ждали, что он еще что-нибудь скажет или, во всяком случае, вскочит с места и крикнет свое: черт!

Семен Иосифович смущенно переложил на столе бумаги с одного места на другое и проговорил, не обращаясь ни к кому:

— Вот как.

(3) ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ ШЕСТИЧ

успел освоиться со своим незавидным положением и понемногу успокаивался. Никто больше не хотел выступать, и Семен Иосифович обращался поочередно то к одному, то к другому, но каждый уклонялся, дескать, пусть поначалу выскажутся другие, и при этом поглядывали на Анну Андреевну, привыкшую выступать на собраниях одной из первых. Шестич в душе посмеивался над коллегами, хотя в действительности был рад их молчанию.

Душа на замке, думал он, а наружу выпирает дипломатия: сколько будет дважды два? А ведь раньше спорили, искали правду… Но какое, в сущности, мне дело, пусть как хотят. Не всегда человек может быть самим собою. Экзистенциалисты, кажется. А Ивана Ивановича не могу понять. Что-то у него в душе произошло. Ведь до сих пор они с Семеном Иосифовичем шли в одной упряжке. Два столпа в коллективе. Все же он несколько забавен, а может быть, даже и интересен. Негнущийся, как высохший прут, а Семен Иосифович его все же согнул… Жизнь обкатывает, отесывает, то встряхнет на ухабине, то на кочке подкинет, и глядишь, как крашенка, клади за пазуху — не царапнет. Дважды два? Вам сколько нужно, Семен Иосифович? Молодец! Я, товарищи, считаю, что Семен Иосифович высказал очень правильную мысль, в то время, когда… А здесь вдруг снова в свою собственную борозду, впрочем, по правде говоря, он из нее и не выходил… Скоруйко не ожидал этакого поворота. От Ивана Ивановича?! Известное дело, после такого выступления в горле пересохнет, полный стакан, залпом. Что ж, сам напрашивался. Я вам советую, молодой коллега, не вмешиваться, потому что пока еще с меня спрашивают и пока еще мой собственный котелок неплохо варит… Прикрыл всех крыльями, как квочка цыплят. Создал в коллективе уют. Вам что-нибудь надо? Ну, вот и выполняйте честно свою работу, пусть вас больше ничего другое не волнует, положитесь на меня, сами видите, спина моя широкая. Им, видимо, это нравится. Тихая заводь, болото… Авторитет успокаивает людей, убаюкивает: он все знает, он все может… Электрическая лампочка против керосиновых моргалок — зачем моргать, если все равно в полутьме не видно? А электричество светит! Маковые зернышки собирай! Человечеству понадобились века, чтоб возражать против авторитета атомной структуры мира. Волох говорит правду: надо сомневаться, на зуб пробовать, а вдруг внутри дупловина.

— Товарищи, кто еще хочет выступить?

— Семен Иосифович, вы уж сами…

— Заладили — сами, сами!.. Я вас прошу высказываться. Итак, кто следующий? В конце концов я же здесь не один… вы видите: дело сложное.

SOS? Викинг взывает о помощи?! Или это дипломатический ход? Ну, кто следующий, пожалуйста… кажется, SOS… Зверич был одним из лучших пловцов, многих спасал, а сам на мелком месте утонул. Сперва думали, что он так, в шутку… А сейчас похоже, что Семен Иосифович сам начинает тонуть, но кто же ему здесь поверит. Не шутите, Семен Иосифович, вы гранитный. Каждый сам себе скульптор, сам себя создает — один из гранита высекает, другой из глины лепит. А иные из сахара, чтоб послаще. Случается, лепят и из воска или из резины, такие податливые, на них и держатся Семены Иосифовичи… С чего это он вдруг? Мраморный, у него лицо белое, белый итальянский мрамор. А душа? Тоже с мраморным холодком, с аптечной стерильностью. А может быть, совсем не так? Ведь заботится обо всех… Или все это только ради себя?.. Несколько миллиардов клеток коры больших полушарий, попробуй разгадай весь механизм мысли. Надо бы простенький мозговой механизм, как радиоприемник на кристаллике. Настроил на одну волну — и все ясно… На какой частоте? Прижми руку, вот сюда. Слышишь? Тук-тук, тук-тук, семьдесят в минуту. Не забудешь, милый?

Нечаянно вспомнилось.

Только и успел сказать: позвони в девять по номеру сорок два семьдесят один. Не забудешь? Потом ждал изо дня в день. Она не звонила и не приезжала, а времени оставалось совсем мало — всего несколько дней, потом снова будет знакомый город, знакомые люди и тысячи знакомых глаз. И лишь издали, через улицу, можно будет встретиться мимолетным взглядом. Неужели не расслышала? Не может быть! Она тогда шла с какой-то молодой женщиной, а когда увидела его, очень смутилась, покраснела. Она всегда краснела при встречах. Хотела пройти мимо, делая вид, что не заметила, но он окликнул:

— Можно вас на секунду?

Осматриваясь, не слышит ли их кто-либо, назвал ей номер телефона. Она повторила и сказала, что запомнит. Неужели забыла? Сорок два семьдесят один, — достаточно прикрыть веки, чтобы увидеть черный диск и белые цифры: четыре, два, семь, один. Черный диск и резкий звонок. Особенно ночью — слышно, словно в церковный колокол бьют. Он вскакивал с постели, но телефон молчал. Звенело только в ушах. А когда засыпал, телефон снова начинал издеваться над ним. Он умолял: хочу только услышать твой голос, больше я ничего не желаю, ну же, отзовись в черной трубке, если ты и дальше будешь молчать, я просто не вынесу. Ты мне нужна, я без тебя ничто. Две человеческие силы, умноженные на любовь… Сколько это?

Никто больше не желал выступать, все тихо гудели и говорили, что пора заканчивать, и Семен Иосифович негодовал. Он настаивал, поругивая Василия Петровича, уговаривал, просил, убеждал, а тот пропускал все мимо ушей, он вслушивался в другой голос.

Кто умер любя, тот понес свое чувство в вечность. А какова она, эта вечность? Я хочу быть вечной, повторяться в будущем, как эхо. Милый, хочешь, я крикну? А лес будет эхом повторять: люблю, люблю… Деревья тоже любят; дуб любит рябину, рябина тянется к дубу: «Как же мне, рябине, к дубу перебраться». Видишь, какие прекрасные цветы на бурьяне? Цветок — это любовь. А лепестки моей любви ты видишь? — красные, голубые, синие, белые… Это спектр, цветовая гамма моей любви. Если не будет любви, тогда все вокруг станет черным. Черный неплодоносный камень, черное мертвое небо, черная трава — огромная, на всю планету, Хиросима, и над всем миром гигантский черный гриб — людомор. Но я хочу, чтобы вместо черного гриба была белая-белая лилия. Белый цвет — это невинность. И хочу, чтобы росла красная роза. Красный цвет — это любовь. И чтобы вокруг колосилась и ходила волною зеленая пшеница. Зеленый цвет — это надежда. Взгляни на меня. Ты видишь, какая я? Красная роза, белая лилия, зеленая пшеница и голубая незабудка. Милый, ты все еще не знаешь меня? Я — женщина.

Когда удастся передать сущность человека строгой математической формулой, тогда наступит всемирная тоска. Механизм… ОН-27 вступил в брак с ОНА-21 Институт «ЧЕЛОВЕК—3000 Р» дал вывод, что ОН-27 и ОНА-21 имеют наиболее близкие психические и физические качества. Правда, ОН-27 предварительно должен был провести некоторые доработки физического порядка: заменить свой с горбинкой нос классическим греческим, поставить более волевой подбородок, перекрасить цвет радужных оболочек своих глаз в темно-карий цвет. Граждане, пользуйтесь услугами института «ЧЕЛОВЕК—3000 Р». В складских холодильниках института в широком ассортименте имеются запчасти: сочные полные губы, вступающие в моду в нынешний весенне-летний сезон, есть в достаточном количестве ассортимент лбов — от низкого кретинообразного до высокоинтеллектуального сократовского. В ближайшее время поступят сердца марки Л-3000, которые будут сообщать вам способность любить. Лабораторные исследования и эксперименты дали блестящие результаты: два существа с сердцами марки Л-3000 начали называть себя Ромео и Джульетта, они искали уединения и целовались под луной. Толпа, увлеченная столь необычным зрелищем, шла следом за ними и скандировала: Ромео — Джульетта! Ромео — Джульетта!

(Мишка отчаянно швырял камни, а ватага мальчишек бежала за ними и выкрикивала: Пирика — Мишка, Пирика — Мишка!)

Сорок два семьдесят один. Запомнишь?

Серое небо, осенняя слякоть с самого утра, а сейчас июнь — месяц летних отпусков. Пасмурно, на столбе у самого угла дома целый день горит электрическая лампочка, неясно отражаясь в мокром асфальте. Два мира — действительный и иллюзорный; у телеграфного столба — бледная копия столба, под машиной — перевернутая кверху дном машина, у дома — другой дом, в стиле импрессионизма. Грубые мазки кисти, скука серых цветов, а зонтики — как маки на лугу, и плащи на женщинах пестрые. Без них город с мокрым асфальтом, с блестящими озерками лужиц был бы бесконечно тоскливым и серым. Город без женщин — город без будущего, без детского гама, без молодости и без вечности. Лезли в голову разные глупости, он без дела слонялся по городу, под ногами шуршала мелкая галька, шлепал мокрый асфальт, дождь постукивал дробными каплями по капюшону, и в ушах непрестанно шумело.

Сегодня очень плохая погода.

«Кошка под дождем». Возникали в памяти обрывки фраз, особенно итальянский текст. Он когда-то любил изучать иностранные языки, одолел французский, английский и немецкий, а итальянский ему просто очень нравился своим милозвучием.

— Здесь была кошка, — сказала молодая американка.

— Кошка?

— Да, да. Самая настоящая.

— Кошка? — прислуга засмеялась. — Кошка под столом.

— Да, — ответила та, — здесь, под столиком!

Он знал наизусть целые диалоги из Хемингуэя.

«— А ты меня никогда не разлюбишь?

— Нет.

— И это ничего, что дождь?

— Ничего.

— Как хорошо. Я очень боюсь дождя.

— Почему?

— Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя.

— Я люблю дождь.

— Я люблю прогулки под дождем. А для любви дождь — плохая примета.

— Я тебя буду всегда любить.

— Я тебя буду любить в дождь, и в снег, и в град, и… что еще бывает?

— Не знаю. Мне почему-то вдруг спать захотелось».

Он разговаривал с нею, он был Генри Фредерик, а она была Кэтрин Баркли, милая англичанка Кэтрин. Шли по асфальтовой дорожке, блестевшей от дождя, на ней был целлофановый плащик, тоже блестевший, над головой она держала ярко-красный зонтик, на ногах были хромовые сапожки, ступавшие по асфальту мягко и часто, а широкие низенькие голенища хлопали по икрам.

Сорок два семьдесят один.

Прямо за спиной зазвонил звонок. Телефон! Он резко рванулся на этот звук. Велосипедист круто вывернул руль, выписал затормозившим колесом на асфальте сухую линию и пробурчал:

— Пьяный ч-ч-черт!

Шел двенадцатый час, в ушах шелестел дождь, панорама гор дымилась, как густая каша, секунду назад снятая поваром с плиты. Видимо, только что заварили мир, и мастера взялись придавать ему определенные формы. Сейчас мастера ушли на обед и оставили все: за дорогой рокотал заведенный трактор, но без тракториста, земля была разрыта, зиял глубокий котлован, высились пирамиды сброшенной с самосвалов глины, краснели штабели кирпича, леса, сам котлован был наполовину заполнен дождевой водой, искрившейся под сеявшими моросью тучами.

Пройдя мимо котлована, он повернул в сторону заброшенного сквера, ветвистый куст прикрывал стоявшую молодую парочку, он держал ее за обе руки, словно опасался, что она может убежать, однако она и не думала куда-либо бежать. Видимость была ограничена туманившейся пеленой моросящего дождя. Первозданная морось. И стояли в ней первейшие жители земли — Адам и Ева. «И сказал человек: вот это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа своего. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут оба одна плоть».

Телефон не звонил, и приходили на ум всякие глупости.

«И сказал змей-искуситель жене: если отпробуете с этого дерева плода, откроются вам глаза и будете, как боги, знающие добро и зло».

Человечество издревле хочет знать истину.

Сорок два семьдесят один.

«И увидела жена, что дерево хорошо для пищи и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья и сделали себе опоясания… И сделал господь бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их».

Четыре, два, семь, один. Сорок два семьдесят один.

Когда-то, видимо, прутьями чертили на земле иероглифы, и так уславливались о встрече. Сердце, пробитое стрелой, — люблю, жду тебя, мой Адам. Грубые кожи или шкуры крепко пахнут. Где-то у пещеры, в зарослях кустарника она говорит: мне душно, Адам, сними с меня накидку из шкуры. И он снимает с ее плеч одежду из невыделанной кожи антилопы, и перед ним — Ева. Сядь ко мне на колени, ты так нежна… Из пещеры потягивает запахом жареного мяса и прогорклым дымом, из вековых лесов слышится рев диких зверей и животных, а полная луна висит в чистом небе, как медный таз. Ты знал, что я приду? Я прочитал на песке твой знак — нарисованное сердце. Он тоже сбросил с себя тяжелую невыделанную медвежью шкуру и расстелил ее…

Сеялся мелкий дождь, торопливо шли прохожие в плащах болонья, под зонтиками, плыл по неасфальтированной земле клочковатый туман и делал землю похожей на дымящийся от пара, разогретый на костре зеленый горошек.

Он наконец нашел, как ему казалось, удачное сравнение: зеленый горошек, дымящийся от пара.

Звонка все не было, и он в отчаянии не находил себе места, слонялся по скверу. На столбе горела лампа дневного света, жирным пятном отражалась на мокром асфальте, и в голову лезли мысли одна глупее другой.

Свет ламп играет всеми цветами радуги, порою пригасает, и тогда виден только привлекательный силуэт ее стройной фигуры, а когда снова вспыхивает слепящей яркостью, ясно видна каждая волосинка ее длинных ресниц, без труда можно увидеть, как пробегает по всему телу конвульсивная дрожь, а джаз раздирает воздух, нагнетает истерию. Где-то из глубины сцены появляется Он с простертыми к ней руками. Свет, медленно переливаясь, гаснет. «И были двое наги: человек и жена его, и не стыдились». Бизнес остается бизнесом, почему бы не поторговать и наготой, если есть на нее спрос? Бог бизнеса изготовил мужчине и женщине одежду из прозрачной искусственной ткани нейлона, чтобы все формы человеческого тела четко просматривались. А шкуры из натурального меха продал старьевщику — несколько долларов тоже деньги, зачем же добру пропадать.

Он прошел дорожками сквера к возвышенности, где должно было быть небольшое клеверное поле, а далее — маленький хвойный лесок и несколько аккуратных домиков. Но теперь за сквером не было ничего, просто открывалась белая пустота, край земли. Он вернулся на территорию дома отдыха. В беседке несколько человек шумно играли в домино, яростно били по столу костяшками.

— Вы не тот самый, а?.. Как вас?

Он насторожился, посмотрел на игравшего в домино человека. На нем была полосатая зеленая пижама.

— Тебе ходить, — сказала полосатая пижама, обращаясь к сидевшему рядом игроку.

Костяшка стукнула по столу, подскочила и упала на пол.

— Вы тово, не этот? Здесь какая-то девушка спрашивала.

— Шестича?

— Кажется… Погоди, забыл. Ну, вроде бы так, Шестича, да? Вась, ты не помнишь?

— Нет, нет, я ничего не помню. На вот, держи.

— Шесть — пусто?

— Это точно? Ты не шутишь?

— Сроду шуток не терпел.

— А какая она из себя? Давно? Ничего не говорила о телефоне или еще чего?

— Стоп!

— Что — стоп?

— Пожалуйста, не мешайте нам.

— Ничего не говорила?

— Ничего… Просто спрашивала… кажется, спрашивала. О вас, кажется. Мне ходить?

— А вы не заметили, куда она пошла?

— Ну и погодка сегодня.

— Мне такая нравится, в самый раз.

— Не говорила — будет ждать? Извините, мне это очень важно знать.

— Понятно, понятно, молодая женщина — это всегда важно. У меня когда-то была подобная ситуация в Кисловодске, красивая молодая женщина…

— Давай ходи…

— Мы три дня разыскивали друг друга. Бывают такие неудачи. Можете себе представить: ходили рядом, руку протянуть. И неудача.

— Бывает.

Он побежал к корпусу, мигом взлетел на второй этаж, но там ее не оказалось.

— Меня никто не спрашивал? — волнуясь и переводя дыхание, попытался он выяснить у дежурной.

— Что-то случилось?

— Ничего, просто меня должны были искать.

— А я подумала… Что-то дома стряслось…

— И не звонили?

— Нет, разве что до меня могли, я заступила на смену в одиннадцать, когда Марийка уже ушла.

«Вот так мы ходили совсем рядом, можете себе представить…» Вокзал в полукилометре, могла уехать. Интересно, почему не звонила? Он выбежал во двор; по водосточным трубам, журча, сбегала вода, вымывала острой струей в размокшем грунте лунки, а дождь шел через густое решето низких туч, и день шел хмурым стариком, накинувшим на плечи серую фуфайку с насквозь промокшей ватой. Дождь будто подстегивал, вынуждал к быстрой ходьбе. На пустом перрончике вокзала ее не было. Самое худшее, когда счастье вдруг так нелепо выскальзывает из рук.

«А я тебя сразу увидела, как только ты показался из-за насыпи, ты шел быстро и был встревожен. Я так обрадовалась, что чуть было не крикнула тебе, но удержалась, чтобы издали понаблюдать за тобой, посмотреть, что ты будешь делать дальше. Люди непосредственны лишь тогда, когда остаются сами с собою наедине».

Он в отчаянии махнул рукой и вошел в помещение вокзала. Так идут на пожарище, когда уже все сгорело и остались одни только дотлевающие головешки.

Огонь уничтожает и вместе с тем создает; вода затапливает, оставляя содержание. Прошелся огонь по белому дню, уничтожил счастье и все минувшее. Солнце — огонь. Любовь — огонь. Любовь испепеляет сердца и дает новую жизнь… Я был полностью опустошен, но на пожарище надежды тлели головешки. На перрон ли, вправо или влево — все равно. Если бы на земле было всюду одинаково, люди вертелись бы вокруг собственной оси. И вошли бы в землю. И это было бы своеобразным удобством. В судный день протер глаза, встряхнул головой и бегом на страшное судилище: товарищи ангелы-воины, вот я, Василий Петрович Шестич, по вашему повелению на суд явился. Молодец, скажет апостол Петр, за дисциплинированность половину грехов списываю с тебя, а за оставшуюся половину иди в рай — будешь носы вытирать маленьким ангелочкам. Есть носы вытирать!

— Василий Петрович, — раздался голос Семена Иосифовича, — вы ведете себя так, будто совершили что-то достойное одобрения, но в вашем поступке мы не видим ничего такого, что давало бы вам повод улыбаться.

— Простите, я не улыбаюсь, мне сейчас не до этого.

Бросился было навстречу, но рядом с ней увидел незнакомку и сдержал свой порыв. Незнакомка своим внешним видом смахивала на подростка, однако лицо, по которому прошелся тонко заостренный карандаш времени, наметивший сеточку будущих морщин, выдавало ее зрелый возраст. Правда, молодость еще оставила свой румянец на ее щеках.

— Знакомься, моя лучшая подруга.

— Соня.

Он заметно покраснел и забыл назвать себя, а она успокоила его взглядом: не бойся, Соня не выдаст.

— Ну, как ты?

— Как видишь, приехала. Ты поманил пальцем, а я бросила все и побежала.

Соня стояла рядом, и он не знал, как себя вести.

— Почему ты не звонила?

— У вас телефон не работает, я несколько раз вызывала.

— Быть этого не может.

Соня рассеянно слушала, глядя ему в лицо, но взгляд ее ни о чем не говорил — она просто изучала любовника своей подруги.

— Как ты здесь живешь?

— Плохо, без тебя мне везде плохо.

— Я схожу в буфет, кажется, он с той стороны, — сказала Соня.

Она быстро пошла в своем поношенном плащике, ловко лавируя между лужами, а когда дошла до угла вокзального здания, обернулась и махнула рукой, дескать, буфет здесь. «Картошечка», — с благодарностью подумал он о Соне. В ней было что-то привлекательное, мальчишеское.

— Зачем ты ее привезла?

— Она давно все знает, ты не бойся.

— Ты, однако, беспечна.

— Милый, ты же не трус.

— Пойдем в зал, здесь нас могут увидеть.

Он взял ее под руку — он не из трусливых. Зашли в небольшой зал ожидания, уставленный прочными дубовыми скамейками, с высокими, как барьеры, спинками, и сели в уголочке.

— Помнишь, как ты тогда накричал на меня, когда останавливали машину?

— Ты не забыла?

— Я этого никогда не забуду. Любящие люди слишком чувствительны, их не следует бить.

— Кто не испытал огорчений, тот может вырасти легкомысленным человеком.

— Хорошо, я сегодня не буду спорить с тобой. Сядь ближе ко мне, я хочу, чтобы ты был моим и мы никогда не разлучались. Ты со мной теперь не показываешься на людях…

— Кажется, вор боится показаться среди людей в украденном пиджаке.

— Я же не пиджак.

— Зато краденая. «Украденное счастье» ты смотрела?

В ее глазах запрыгали веселые бесенята, на лице появилась саркастическая улыбка, она стала еще более обаятельной. Смотрела ему в переносье, придвинувшись к нему вплотную. Трудно было угадать, что она затевает, но в такие минуты она могла быть жесткой.

— Опасаешься. Ну что ж, по крайней мере это естественно: чувство страха за содеянное преступление.

— Я соскучился по тебе страшно, — попытался он перевести разговор на другое.

— Муж мой уже обо всем знает, я ему рассказала.

— К чему сейчас такие шутки?

— Он заявил об этом у тебя на работе. Он ни перед чем не остановится… Ну что, нравится тебе краденая жена?

— Я не понимаю твоих шуток.

— Я говорю серьезно.

— Твоего мужа ведь нет дома.

— Он вчера приехал, и я ему показала твои письма. Видишь?

Она подняла рукав блузы, и он увидел повыше локтя большие синяки.

— Представляю себе, какой можешь ты быть со своим мужем, если даже меня не щадишь. Маленькое жестокое существо.

Он смотрел на нее растерянно, смотрел долго, потом спохватился и спросил:

— Ты хотела испортить мне настроение? Если так, то считай, что ехала не напрасно.

За окном по шоссе пролетали автомашины, ветер, казалось, вычесывал из зеленых кудрей леса водяной душ, и он обрушивался на машины, на людей, на разноцветные женские зонтики. За багажниками машин вздымались седые облака водяной пыли, шины отпечатывали на асфальте зубчатые следы, которые тут же исчезали, заливаемые струями свежего дождя.

Какой там, к черту, свежий, обругал он самого себя за неудачный эпитет, ему надо было на ком-то сорвать злость. Гнилой дождь, журчит со всех сторон, сеется, как из прогнившей бочки.

Бил ветер, и лес колыхался волнами густо-зеленых ветвей, спускался вниз и с разбега застывал, наступая на дорогу шеренгой могучих дубов. А сверху катил и катил зеленый лесной шум, на дорогу лился с ветвей зеленый дождь, разбивался — разбрызгивался розовым вином на женских зонтиках, фиолетовыми чернилами на маслянистых пятнах дороги, змеился ручьями, сбегавшими по склонам к реке.

— Ты выпила бы чего-нибудь?

— Птичьего молока.

— Не капризничай. Я тебя такой не люблю.

— Это мое естественное состояние.

Он встал и пошел к выходу, она последовала за ним. К вокзалу подъехал поезд на электрической тяге — он останавливался здесь на минуту-две, и пассажиры, стоя на ступеньках среди протиснутых в тамбур чемоданов, торопливо прощались с провожавшими; женщины целовались, а мужчины пожимали друг другу руки — запомни силу моей руки и положись на нее в трудную минуту. Поезд подчистил перрон и, повитый зелеными облаками верб, весело помчался в мокрые поля, потонул в пелене седоватых далей.

— Я в буфет не пойду.

— Хорошо.

— Я пойду сейчас домой.

— Хорошо.

Она вышла на железнодорожную насыпь и спустилась к реке, он пошел за нею. Река несла свои бурные воды, затопленные прибрежные кусты верхушками выглядывали из воды, а волны то топили их, то снова поднимали над собою. Старые ивы забрели далеко в реку и теперь шли против течения, шли все быстрее, сбивая высокую пенистую пелену, обхватывавшую их израненные, с бугристыми наростами колени.

— Слышишь, я сейчас пойду домой, я говорю вполне серьезно.

— Хорошо.

Они стояли над рекой и смотрели в изменяющуюся затуманенную ширь, где старые ивы усталыми рыбаками тянули против течения полные неводы, шлепали босыми ногами, то замедляя на секунду, для передышки, свое движение, то снова торопились в путь. А волны налетали — грозные, рокочущие.

Она смотрела на воду, смотрела на идущие против течения деревья, на сбегавшие в реку ручьи, и у нее вдруг закружилась голова. Она вскрикнула и ухватилась рукою за его плечо.

— Уйдем отсюда, — тихо сказал он.

— Я никуда не хочу идти, я буду смотреть, как плывет весь огромный мир. Весь мир — как платформа вагона.

— Ты так можешь упасть в воду.

— А что бы ты делал, если бы это случилось?

— Трудно сказать.

Она удивленно посмотрела на него и резко отвернулась, потом пошла по берегу, ноги в промокших босоножках скользили, идти было трудно. Вскоре она остановилась и повторила вопрос:

— Что бы ты делал, если бы я упала в воду?

— Смотрел бы, как ты в ней барахтаешься.

— Я хочу чего-нибудь выпить. Малинового сока.

— Пойдем в буфет.

— Угостишь меня стаканчиком сока?

— С удовольствием.

— Ты настоящий кавалер, рыцарь.

В буфете у стойки стояла Соня. Ела бутерброд. Она как раз откусила большой кусок, набила полный рот и ничего не могла сказать, лишь показывала пальцем на свои оттопыренные щеки да смеялась одними глазами.

Он взял шоколадный ликер, бутерброды с ветчиной и конфеты. Других закусок не было.

— Помнишь, в павильоне тогда тоже не было закуски, и мы взяли конфеты. У нас все повторяется, не так ли?

— В жизни все повторяется, милая.

— А молодость неповторима, — сказала Соня, успевшая съесть свой бутерброд.

— Она повторяется в наших детях. Угощайтесь конфетами.

— Спасибо, я конфет не ем.

Они сели у окна, выходившего на улицу.

— Соня, вы с нами выпьете?

— Немножко, пожалуй, могу.

— А я выпью полный стакан, — сказала она.

Выпили. Сопя поморщилась и проговорила:

— Горчит!

— Привкус горьковатый, — ответила Калинка. Она мгновенно потянулась к нему, коснулась его губ и сказала: — Сладко, только я хочу не так, а крепко-крепко.

Он наклонился к ней, но она отстранилась:

— Здесь люди.

— Только Соня. Буфетчица на нас не смотрит.

— При мне можете, — улыбаясь, сказала Соня.

— Слышишь? А ты ее испугался.

— Мы знаем друг про дружку очень многое, поэтому и не храним наших тайн, — пояснила Соня. — А я вас видела в сквере, только не узнала. Калинка обрисовала вас совсем не таким.

— Так это вы спрашивали обо мне? Мне говорят: красивая девушка спрашивала.

— Ха-ха-ха, девушка.

— Я бы сгорела со стыда, если бы должна была кого-то спрашивать о тебе.

— Спасибо, Соня, вы и не догадываетесь, как вы осчастливили меня. Пью за вас, пусть и вам всегда улыбается счастье.

— Я сейчас поеду домой, а вы с Калинкой оставайтесь.

— Сонечка! Я действительно могу ненадолго остаться?

Она стремительно обняла Соню и поцеловала. Ветер хлестал по стеклам дождевыми каплями, буфетчица упустила на пол бутылки и, укоризненно глядя на осколки, сказала:

— Тьфу на тебя.

Затем она взяла веник, совок и зазвякала осколками. Вошли двое молодых людей с накинутыми на головы капюшонами. Один из них обратился к буфетчице:

— Здравствуй, Марийка. Разбиваешь помаленьку.

— Разбиваю.

— Это к счастью.

— К какому счастью?

— Ну, хотя бы к такому, что я пришел.

— Такое счастье могло б и за дверью остаться.

Соня закончила бутерброд с ветчиной, носовым платком вытерла руки, уставилась в окно и долго, озабоченно вытирала лицо, пока оно не разрумянилось.

— Ну, так я пойду.

Она подала руку.

— Будь добра, зайди в садик за малышом, я, видимо, не успею.

«Картошечка», — снова мелькнуло у него в голове, и он с чувством благодарности пожал Соне руку. «Моя лучшая подруга».

Счастливые они, не завидуют друг дружке. А старые — скупые в чувствах, едва увидят счастливых — тут же во все колокола звонят. Старая панна Мальва. Не слыхали? Ой, верно, ой, как верно — у теперешней молодежи стыда совсем нет. Противная старуха, когда-то к ней губернатор сватался. Гражданка, пропустите, пожалуйста. Я вам не гражданка, я панна Мальва. Нафталином от нее — за километр, а собачка беленькая, миленькая. Мальва сидит на скамье, а собачка рядом. Дожила: осталась обглоданная кость, это все богатство. Может быть, и Соня тоже так будет завидовать, если останется ей на старости лет лишь обглоданная кость. Гражданочка, возьмите, пожалуйста. Не ест? Что поделаешь, если уже съел свою порцию мяса, отпущенную жизнью. В жизни — как в хозяйстве: сегодня перебрал — завтра недоберешь.

— Я сказала бы так: незачем нам в чужую жизнь вмешиваться. Чужая жизнь — чужой огород: не знаешь, где что посеяно, можешь навредить.

— Екатерина Алексеевна, я бы просил вас несколько посерьезнее.

Екатерина Алексеевна Головей — миниатюрная стройная женщина лет пятидесяти, она разговорчивая и веселая.

— Знаете, иду как-то вечером мимо театра, а юноша берет меня за талию, наклоняется и шепчет: с вами можно познакомиться? А как увидел мое лицо, извинился и тут же исчез. А я ему вдогонку: я согласна, давайте знакомиться, я тетя Катя. Позднее рассказывала мужу, он смеялся до слез.

— Все равно не договоримся. С работы его прогоним или как?

— Работа и семья — вещи разные.

— С какого это времени мораль и труд в нашем обществе разделяются на части?

— Товарищи, я прошу придерживаться порядка!

— Он добросовестно работает, у него всем нам не мешало бы поучиться.

— …известны случаи, когда великие люди были абсолютными шалопаями в жизни.

— Это не относится к Василию Петровичу, он скромный.

— Скромный человек уже давно встал бы и признал свои ошибки.

— Даже тогда, когда их нет?

— Я говорю о скромности.

— Скромность вовсе не беспринципность.

— Анна Андреевна, у тебя что-то упало… вон там, под стулом.

— Как можно так беспардонно игнорировать человеческие чувства? Тем более что речь идет о таком сложном и святом чувстве, как любовь.

— Вот и нашел — любовь. Может быть, в них живут Ромео и Джульетта?

— Чуть правее… возле ножки…

— Спасибо, вижу.

— Просто смешно слышать в наш век — Ромео… не смешите, ради бога.

— Просто сильное увлечение, с кем не бывает.

— Товарищи, я призываю вас к порядку. А вам, Василий Петрович, советую еще раз хорошенько подумать.

Мысль — сознание, а любовь — чувство… Огонь и вода. Как объединить огонь и воду? Может быть, действительно увлечение, а пройдет время и все забудется? Всякое случалось! Бывало, места себе не находил! И ничего.

(Ночь за окном, и все белое, как свадебная фата, бело-голубое небо, земля, дорога, белая луна, словно просверленное в небе круглое отверстие прямо во вселенную (сквозь эту лунную дыру и возносятся на небо умершие!). Мороз не очень злой, старчески-болезненный, и снежок слабый-слабый летит — с неба на землю или с земли на небо? — не понять, летит в белую ночь. На столе просеянная сквозь решето кукурузная мука, чтобы в ней отпечатались следы души, прилетающей оттуда. Откуда же это — оттуда? Она не лежала в последний раз на этом столе, и не из дома ее вынесли. Домой ей не разрешили — мертвой, расстрелянной. А душа бывала в доме каждую ночь, оставляла следы на муке, насеянной на столе. Потом муку не просеивали, но мать приходила к нам.)

А теперь — одно только горестное воспоминание.

(Земля гудела от августовской жары, осыпалось лето переспелыми семенами в сухую землю и перетлевало в ней, как в печи, а она пасла коз, белых костлявых коз, и пела вместе с птицами, с пересохшими горами, прополаскивала горло зноем, настоянным на чабреце, она пела целое лето, а потом вместе с птицами улетела в теплые края. Была вся белая-белая, волосы были черные, а губы чуть-чуть фиолетовые. Коз потом досматривал пастушок, он никогда не пел, а всем говорил, как Христинка одела белую сорочку, вплела в волосы барвинок, зажмурила глаза и улетела вместе с птицами, в тот край, где солнце не покидает землю даже зимой, улетела, потому что должна была петь  т а м.)

Тогда он умирал от горечи и тоски, а теперь — одно только воспоминание.

Облака проплывали по небу, как льдины по реке в ледоход, — все цвета самых мрачных красок: черный, коричнево-бурый, темно-фиолетовый, грязно-синий. А в поднебесной реке — голубые полыньи, и чем дальше на юг, тем больше, там рваные клочья облаков редеют и редеют. На поляну вышло солнце, позолотило оцинкованную крышу вокзала, выбило на шоссе серебряные пятаки луж, а в горах зазвенел стеклянный дождь, крупный, зернистый. Она выбежала из буфета под дождь и громко запела:

Дождик, дождик,

Посильней

На капусту

Бабе лей…

Она пританцовывала среди дороги, и все, кто был поближе, весело подпевали ей:

…на дедовы дыни,

Чтоб не съели свиньи.

А вот без этого и жить невозможно.

Из буфета пошли через дорогу, в лес.

Буковый молодняк пропах грибами и влагой, и грибная тропинка вилась у самых кустов, уходила в темную чащу, где грибы росли большие и чистые. Обочины дыбились, упираясь в зеленые травы поляны, хмель свой зеленый хвост замочил в черном озерке. Меткой стрелою сквозь зеленую крышу леса пробился острый как меч золотой луч и уткнулся в илистое дно.

— …и подняла эту стрелу гадкая жаба. Опечалился старший брат, склонил буйную голову… А ты любил бы меня, если бы я вдруг обернулась жабой?.. Не обманывай, я тебя знаю… И повел младший брат свою суженую в отцовский дом. Ты представляешь себе, милый, жизнь с жабой! С жабой!.. Ау-у-у, здесь так хорошо. Сядем вон там, на пенек.

Она бочком села на черный, как антрацит, пень, потом подобрала под себя ноги и сидела как на пьедестале.

— Ой, да он ужасно мокрый. Ну, почему он еще мокрый, почему так много дождей в это лето? Ты не знаешь?

— Нет.

— Ты ничего не знаешь, милый. Даже того не знаешь, что я тебя люблю.

Над черной гладью озерца висел опрокинутый старый пень с живым творением слепой стихии. Она вскочила с пня, встала во весь рост, раскинула руки и воскликнула:

— Иди ко мне.

Он смотрел на нее, улыбался и не трогался с места. Она приняла позу Афродиты, черкнула себя ладонью повыше локтя, мол без руки, и спросила:

— Теперь ты знаешь, кто я? Милый, ты знаешь?..

— Нет.

— Да ты присмотрись.

— Кажется, Калинка.

— К жирафу даже насморк приходит с запозданием.

— Ты меня обижаешь.

— Иди ко мне.

— Я не Аполлон.

— Ты мои Адонис, сын Кипрского царя. — Она приняла комическую позу декламатора и заговорила нараспев: — Никто не был равен ему по красоте, и не было у Афродиты никого милее его. Все время проводила она с юным Адонисом, охотясь в горах и лесах Кипра на зайцев, пугливых оленей и серн… Ты любишь охоту, милый?

— Я не люблю убивать животных, мне их жаль.

— Ты такой сердобольный? Но ведь убивать — это закон природы: если бы одни живые существа не убивали других, на земле уже не было бы места.

— Ну и пусть себе убивают.

— Иди ко мне, ну, иди же.

Он недолюбливал подобные детские шалости, но от нее принимал их без осуждения. Он, кандидат наук, серьезный человек, ответил:

— Ну ладно, я твой Адонис, я твой.

Он — всеми уважаемый в городе человек, его побаивался даже сам Семен Иосифович, который почти никого в городе не боялся.

— Ну, иди ко мне.

— Ты как дрессировщица, однако очень наивна, — сказал он, уступая ее просьбе.

— Мужчине свойственна смелость, а женщине слабость и наивность, — ответила она, радуясь тому, что он покорился ей. Впрочем, он и не смог бы не покориться своей Калинке, своей Афродите, Джульетте, Маричке…

Она обвила руками его шею и спросила:

— Видишь, как смотрят на нас старые камни. Эти старые камни нам завидуют.

— Они слепые, — ответил он.

— Ничего подобного, глазами старых камней на нас смотрят века, минувшее, разве не так? Сколько лет вот этому камню?

— Много. Очень много.

— А мне двадцать пять.

— Это тоже очень много, — рассмеялся он.

— Потом я буду бабушкой… Бабуля, я испачкал штаны, мама послала к вам… Страшно, правда?

— Разумно, — ответил он, глядя ей прямо в глаза.

— Да…

И она поняла: он хочет, чтобы были дети, внуки, испачканные штанишки. И посмотрела на него смущенно. Она впервые подумала об этом серьезно. Лицо ее залил румянец. А ведь и правда, иначе — все напрасно, все впустую, игра в быстро проходящее счастье, дешевое любование отлетающей минутой.

Жизнь имеет свои законы.

Она сказала, что об этом не надо говорить.

Черный ветвистый ствол, ушедший своими корневищами в холодную глубину гор, а там — жиденький букетик, Он и Она. Многовековой черный пьедестал… Горы. Древние горы… Человеческая любовь прислонилась к стволу хрупким недолговечным цветком. Однодневное цветение на лоне веков. Любовь без поросли, которая цвела бы в грядущем.

Иначе — все напрасно, быстротечная игра в счастье.

— …в отсутствие Афродиты Адонис погнался за страшным вепрем, и тот нанес юноше смертельную рану… Я никогда не видела вепря. Ты когда-нибудь видел? У него слоновые бивни… Когда Афродита узнала о смерти своего возлюбленного, бросилась в горы на поиски его тела. Я тоже бросилась бы искать, но я не хочу быть героиней трагедии, лучше быть героиней водевиля. Но люди почему-то отдают преимущество трагедии. Всегда! Роман с трагическим концом потрясает, а свадебное окончание быстро забывается. А в конце концов все люди стремятся к счастью.

— Поэтому они и не могут проходить равнодушно мимо горя.

— А почему в жизни нельзя обойтись без горя?

— Не знаю. Никто не знает.

— Жизнь имеет свою рецептуру, как, например, украинский борщ.

— Это уже какая-то новая мысль.

— Если в борщ не положить капусту, это варево уже не может считаться борщом.

— А жизнь без горестей перестанет быть жизнью? Так? Весьма странно.

— Совсем не так.

— Получается, что бороться за счастье нет смысла.

— Я не так думаю.

— Но ты так говоришь. Борщ без капусты перестанет быть борщом.

Она поняла, что запуталась в своей философии, и, рассмеявшись, ответила:

— Это капуста — это не горе… так же, как и перец.

— Ловко ушла от ответа.

— …Когда Афродита узнала о смерти своего возлюбленного, она бросилась в горы искать его тело, — продолжала Калинка прерванный рассказ. — Острые камни и колючки изранили ее ноги, сочившаяся кровь падала каплями на землю и обозначала след Афродиты, и там, где проходила золотоволосая богиня, вырастали пышные красные розы, такие красные, как кровь Афродиты… И у меня волосы золотые, правда? Ты вечно избегаешь говорить мне какие-нибудь приятные глупости… И сжалился всемогущий Зевс Громовержец над безутешной Афродитой и стал отпускать Адониса из подземного царства к своей любимой. И радовалась вся природа, когда возвращался к своей возлюбленной прекрасный Адонис.

Вымытый дождями лес зеленел малахитовыми громадами гор, танцевал по склонам, сбегал к речкам, играл на свирели веселым чабаном, а меж ветвей буков солнце уже развесило тонкую пряжу из своих серебряных струн, и ветер касался их легкими крыльями, и нежно-нежно плыла над зелеными сводами храма природы божественная мелодия. Угнетавшаяся непрестанными многодневными дождями, природа одуревала от счастья.

— Милый, ты видишь? Вся природа радуется, потому что юный Адонис пришел из подземного царства Аида к своей Афродите… Поцелуй меня, мой любимый Адонис… Еще… Какая я счастливая, милый. Я хочу, чтобы эти минуты длились вечность, чтобы ты никогда не уходил в царство Аида. Счастье должно быть вечным.

Выступать никто не хотел, все тихо переговаривались:

— Кто его знает… В конце концов проще всего отмахнуться — мол, разберутся сами… без меня…

— Семен Иосифович, пора заканчивать.

— …не понимаю, «мол», недоступно моему ограниченному интеллекту.

— Семен Иосифович, пусть выясняют свои отношения сами, взрослые люди.

— Товарищи, так работать нельзя.

Работа… Каждый, разумеется, работает. У кого это, кажется, у Гавличка Боровского: «Все в трудах — глядите: Делает народ Из навоза жито; Пан — наоборот». Чего от меня хотят? Поймите: не могу! Я без нее не могу.

Она сидела, зажав коленями руки, и плакала; он догадался об этом лишь тогда, когда увидел капельки слез, падавшие с ее ресниц на колени.

— С чего это ты?

— …

— Ну, хватит, милая. Ты же только что была такой счастливой. Давай взберемся вон на ту скалу, ты, кажется, хотела туда подняться.

— Милый, я дальше не могу прятаться, мы должны наконец на что-то решиться.

— Разумеется…

— Ну, не могу, не могу, поверь мне, я все забросила, хожу как полоумная, света белого не вижу, не думаю ни о себе, ни о ребенке. Не могу я больше так, не могу. Неужели мы всегда так и будем прятаться от людей со своим счастьем? Это ведь не жизнь.

Любовь из сферы чисто эмоциональной уперлась в реальную, прозаическую суть жизни — она требовала практических действий. Надо было разрубать узлы, что до сих пор связывали своеобразно сложившуюся комбинацию отношений, надо было вычеркивать целые страницы из прошлого, которое органически вросло в настоящее. А собственно, почему нельзя оставить все в сфере чистых эмоций? Навсегда!

(Свадьба с Юлиной произошла как-то неожиданно. Юлина была далекой, чужой, затем время начало сокращать расстояние между ними. Свадьбу сыграли летом, было «горько», в голове был хмель не от водки, была сладость поцелуев, была праздничность, а после — счастье медовых месяцев…)

Неужели десять лет — такая забытая старина? А что, если и с Калинкой так?

(Тонкими листками календаря день за днем листаются будни, заполненные разными семенными неурядицами, с просветами счастливых недель, радостей и добра. Затем — скучная повесть о первых годах совместной жизни… Наконец — роман о туфлях, машине, телевизоре. Без любви… Роман о серых буднях с естественной развязкой.

Узлы обветшали, истлели, едва-едва скрепляют старое, символически треножат сегодняшнее.)

А если и с Калинкой так?

(— Папа, ты нас с мамой не бросишь?

Глаза, полные слез.

— Папа, правда же ты не уйдешь к чужой тете?

Глаза, полные слез и надежды.

— Папа, будь с нами. Мама тоже хочет, чтобы ты был с нами.)

Почему нельзя оставить любовь в мире чистых эмоций?

— Давай поднимемся вон на ту полянку, где много солнца. Ты же хочешь ближе к солнцу?

— Я хочу к тебе. Ты мое солнце.

Солнце по грудь забрело в зелень, в чебрец, в колокольчики, в медуницу, как в свой огород. Полянка обнесена жердинами, чтобы не прошли сюда, к сочной траве, коровы, чтобы олень или кабан не потоптали ее, чтоб люди не проходили здесь… А солнце вкатилось сюда веселым колесом и село на траву неподалеку от межи, проходившей у молодого ельника.

— Идем туда, к елочкам.

— Не надо, мы спугнем солнце. Сядем здесь, оно на том краю полянки, а мы на этом.

Они легли в траву лицами вверх, небо было чистое, разделенное пополам белой лентой, оставленной сверхзвуковым самолетом.

(Такое небо бывает только осенью, шелковое, увешанное нитями бабьего лета и ласточками. Оно полнилось мечтой-непоседой. Небо — это всегда простор, по нему можно плыть в белом челне, воткнув в уключины легкие весла: один взмах — и острый нос режет теплую воду, скользит по ней, не поднимая волны. Можно мчаться на коньках над вершинами гор и оставить прямой белый след. Небо — это всегда воля, и всегда оно наполняется самой смелой мечтой, самыми светлыми порывами. Лицом вверх, на жестких нарах. Нет, на траве, и больше ничего нет над головой, только небо, увешанное нитями бабьего лета и ласточками. Даже страшно поверить, что меж тобою и небом ничего нет, ты можешь встать с нар, то есть с травы, и пойти ему навстречу. Но ведь это мечта — небо, вечная мечта. А если смотреть на него по-настоящему, то в какую сторону ни посмотрел бы, все оно разделено на точные квадраты. Черные железные линии избороздили его вдоль и поперек. Каждому свой надел синего неба, целинного и затвердевшего как сталь от близости солнца. И в один из дней всех выведут утром на глухой двор, поп ткнет каждому в губы холодный крест, затем всем набросят на шеи поводки и погонят на небо, каждого на свой квадрат, с веревкой на шее, в полосатой одежде. И все дружно примутся обрабатывать целинное окаменевшее небо. И для других, идущих за ними, новые квадратные участки неба вычертит зарешеченное оконце. Потом и их поведут на глухой двор и оттуда, с веревками на шее, пошлют вспахивать небесную целину.)

— Ты над чем задумался?

— Думаю о товарищах, которые уже не могут думать.

— Обними меня и ни о чем не думай. Ни о чем. Мы сейчас спрятались от всего мира и ни о чем не знаем. Правда, милый?

— Правда, но еще надо и от себя спрятаться.

— Я это уже сделала… Лес, небо, солнце, трава и любимый рядом. Это все. Tabula rasa. Вот я только что записываю первый опыт: ЛЮБЛЮ. Правда же, милый, больше ничего нет? Ничего!

— Забавная ты.

Ее глаза мгновенно наполнились слезами.

— Нет, нет, это все же сущая правда. Ничего нет и ничего не было: ни мужа, ни дочери, ни материнского укоряющего вздоха, ни совместно прожитых с мужем лет.

(Освенцим… Майданек… Дахау… Тонны женских волос, ящики золотых зубов-протезов… Бабий яр… Живая колышется земля, ожила она, замешанная на живых телах, на человеческой крови…)

Ничего нет, правда ничего?

(«Моя любимая, дорогая Цика, моя дорогая дочурка Олечка! Не было ни дня, ни часа, когда бы я не думал о вас. Я безгранично желал вернуться и продолжать нашу семейную жизнь. Не суждено мне… Военный суд осудил меня к смерти. Эти строки пишу за несколько минут перед смертью. Чувствую себя здоровым, полным энергии, безграничного желания жить… И нет спасения. Должен умирать. Зато иду на смерть смело, мужественно, так, как подобает людям моего покроя… Любимая моя дочь Олечка, как раз годик исполнилось тебе, когда немилосердная война разлучила нас. Ты была моим утешением, ты была моей жизнью. Идя на смерть, кровью обливается мое сердце, зная, что никогда больше не увижу тебя. Расти счастливой…

Прощайте, дорогие!»

Из письма А. Борканюка,

Будапешт, тюрьма, 3.X.1942 г.)

Ничего, ничего нет!

(«Их выводили небольшими группами и сбрасывали в шурф по одному. И каждый, кто мог, успевал сказать те несколько слов, которые он хотел оставить миру. Опасаясь, что не все погибнут в этом шурфе, куда одновременно сбросили несколько десятков тел, немцы спустили на них две вагонетки. Но стон из шахты был слышен еще на протяжении нескольких суток».

А. Фадеев)

— Надо только закрыть глаза, и все сразу же исчезает.

— Сердце тоже видит.

— Ты заслони сердце.

И ничего нет, действительно нет ничего. Холодная математическая формула, живой механизм, называющийся «Человек 69». «И выступает Высшая Сила, повелевающая: И велю я тебе: убей отца своего и мать свою. И ты убьешь отца своего и мать свою убьешь, чтобы возвеличить имя мое. Потому что я есть Бог твой и повелитель твой».

Как хорошо, когда остается только любовь!

Солнце легло своими закатными лучами на траву, и она зарумянилась душистыми румянами, лишь небольшой кусочек золоченой дуги какое-то мгновенье выглядывал из травы, как притаившийся любопытный мальчишка. Прошло несколько минут, и солнце скрылось за верхушками деревьев. Стало сумеречно и неуютно.

— Нам, пожалуй, пора, милый.

Вскоре в чаще совсем потемнело, стало по-лесному таинственно и страшновато: земля сбросила с себя дорогие одежды, сбросила зеленую шелковую сорочку, и обнажилось уродливое тело, корявое тело состарившейся кормилицы. Все утратило обычную реальность, утратило витринное, показное. Все двинулось к ночи в своем обнаженном первозданном виде, шло босиком, без лифчиков и корсетов, без каких-либо примет цивилизации. Двинулось к теплым пещерам, к тлеющим кострам палеолита. Светятся где-то в космической туманности галактики, и сиротами блуждают по черной вечности вымпелы землян, в миллионный и миллионный раз совершает Земля по своей очерченной орбите удивительный круг, миллионный и миллионный год вписывает в метрику человека, а он идет к своей первобытности, к звериной шкуре, к дыму первобытного костра, к грубому удовлетворению инстинкта, к пожарищам модернизированной эпохи… Любишь? Люблю! Убьешь? Убью!.. Пятьдесят миллионов!!! В одну ночь!!!

— Мы идем неверной дорогой, милый. Тебе не кажется, что мы идем не в том направлении?

— Мы у пня свернули влево.

— Лучше вернемся.

— Внизу должна быть дорога.

— Но впереди ничего не видно.

— Все равно где-то там дорога.

В лесу было холодно, потягивало продрогшим в темных чащах ветром, ее начало знобить, он снял с себя джемпер, и она натянула его на себя через голову, благодарно прижалась к нему, а он обнял ее и почувствовал под пальцами гармошку ее тонких ребер. Ночь разумно прикрыла глаза, но шла рядом с ними, прислушиваясь к их истощающему счастью, стучала по обочинам посохом, неся на немытых ступнях путницы пыль седой древности.

— Умру…

Шелестели в ужасающе непостижимом движении галактики, высекали далекие молнии, от которых по небу летели искры, осыпаясь на землю фосфоресцирующим пеплом.

— Видишь, милый, какой прекрасный звездопад!

— Я, признаться, сейчас ничего не вижу.

Земля остывала, увлажнялась росой, и это было совсем некстати двоим, выбиравшимся из леса.

— Как же ты не видишь такой прелести?

— Я вижу только тебя.

— А если бы меня не было? Совсем, никогда!

Искра переполовинила небо, резанула по нему, как острие ножа по темной корке арбуза, и расколола, даже хруст был слышен.

— Все равно я видел бы только тебя. Может быть, ты звалась бы Еленкой, Калинкой, а, может, Мавкой или Маричкой, все равно это была бы ты. Я встретил бы только тебя.

— Куда мы идем, милый?

— Вон туда.

— Там ночь.

— Да, короткая летняя ночь.

— Люди всегда верят, что ночь скоро кончится.

— Ты устала?

— Нет. Идем вон туда.

— Там что-то яснеет! Видишь!

— Вижу.

И небо и земля были черными, в глухой ночи шастал ветер, черным пологом занавешивал над ними звездный мир, чтобы свет не мешал людям уйти в себя, в свою тайну.

— Видишь?

— Уже близко.

Они шли через лес, через росистые поляны, брюки внизу хлопали по ногам, прилипали к икрам. Они шли на буксире своей надежды, прочно пришвартованные к ней грубой веревкой.

(В темноте веков пунктирные следы на синем глобусе планеты — вдоль, поперек, накрест! Планета вся истоптана следами искателей.)

— Видишь, вон там! — сказала она радостно.

(Колумбы, Магелланы, Куки, Беринги… Через сетку меридианов, через экватор, через параллели… И у каждого — что-то. Сан-Сальвадоры, Индии, безымянные острова, золото ацтеков, далекие планеты… Но в конце концов где-то же сойдется с землей край неба, оборвутся море и суша, и останется неискомая отравленная стрела филиппинца, страшная цинга, деревянный крест на скалистых Командорах, могильный холмик в вечной мерзлоте Шпицбергена, мелкий штрих на скрижалях истории… А живых снова арканит  с в о я  Надежда, лишающая покоя и сна.)

И вот они вышли на дорогу.

— Где мы?

— Не знаю.

— Товарищи, будем голосовать… Кто «за», прошу поднять руку… Все… Все… Раз… два… три… Анна Андреевна, вы «за»? Поднимите выше… Два, три, четыре… Вы, Кирилл Михайлович?

— Против!

— Что значит — против? В конце концов, вы тоже член коллектива, или, может, вам не по дороге с коллективом?

Руки поднимались не очень дружно, вразнобой, с колебаниями, будто бы дотрагивались до плеча незнакомого человека, каждый оглядывался на соседа. Семен Иосифович досчитал до тринадцати, а когда Иван Иванович сказал: «Я против», — наступило гнетущее молчание, еще через какое-то мгновение число рук заметно уменьшилось. А после голосования выходили быстро, словно от кого-то прятались. На улице растекались группками в разные стороны и разговаривали откровенно.

— Попортили человеку нервы, поковырялись в чужой душе…

— Ты только теперь это поняла?

— Я не решалась перечить… не то чтобы трусила, а просто не привыкла…

— Подожди, я на минутку в магазин.

— Душно, впору бы и на пляж.

— Знаешь, я сидела и думала: станет ли когда-нибудь человек иным. Ведь, казалось бы, довольны всем… И действительно, Семен Иосифович заботится о каждом, чтоб и ветром холодным не прохватило.

— Да, но зато он и работу требует.

— А ты как бы хотела?

— Кажется, наш Волох вполне прав.

— В чем?

— Людям не свойственно состояние покоя.

Кирилл Михайлович и Иван Иванович пошли по улице Ивана Франко, они жили в многоквартирном доме возле мясокомбината, в районе, который в обиходе называли цыганским.

— Врачу, вероятно, тоже не очень нравится лезть со скальпелем в чужое тело, в чужую жизнь… — не очень уверенно сказал Иван Иванович.

— Бросьте, Иван Иванович, это не скальпель.

— Все же инструмент, хотя далеко не стерильный.

— А знаете, что я скажу: давайте не будем закрывать глаза… конечно, возможно, что это и неверно с одной стороны, но в конце концов на это тоже нельзя закрывать глаза: со времени существования мира встречаются люди, которые всегда что-то делают не так, как все. И таких много. Значит, в конструкции человека что-то не отвечает чему-то, какая-то линия проведена не туда.

В голосе Кирилла Михайловича теперь не прослушивались нотки обычной категоричности и откровенного цинизма. Он скорее сверял свою мысль, как это обычно делает товарищ перед товарищем, и Иван Иванович с обидой на себя подумал: «Дурень я».

— Получается, что надо все ломать, — улыбнулся он своему собеседнику.

— Очевидно, ломать. Но не все, разумеется.

— Горячи вы больно… Молодые мечтатели. Выходит, что и дома эти надо ломать и строить их заново, в другом стиле, с другими удобствами.

— Я не о домах говорю, Иван Иванович.

— Вас послушать, так вы говорите обо всем, Кирилл Михайлович… А жизнь, как бы вы ее ни высмеивали, имеет свои устоявшиеся, разумные законы.

— По-вашему, Иван Иванович, все построено разумно?

— Совсем нет, но я убежден, что в жизни намного больше разумного, чем вам кажется.

— Что ж, — неопределенно ответил Кирилл Михайлович, не желая отступать, но и не находя аргументов для возражения.

— Вы очень еще молоды, — сказал Иван Иванович, — и вам кажется, что жизнь состоит из воска, что ее можно лепить как вздумается, а поживете, тогда увидите, что она состоит из гранитных скал.

— В том-то и беда.

— Не понимаю вас.

— Слишком рано мы созреваем, становимся умудренными реалистами… И перестаем бороться со злом, потому что знаем, что оно неминуемо… Женимся по расчету, потому что убеждены в быстротечности любви, а если кто-нибудь проявит незрелость, то вот вам и результат — строгий выговор с предупреждением: не станешь немедленно зрелым — уволим с работы.

— Гм… черт!

— Вы со мной согласны, Иван Иванович?

— Гм…

— Нет, нет, вы просто не хотите со мной спорить, потому что для вас это само собой разумеющееся… Вы стали равнодушным человеком.

— Вот донимает, чертяка! Ты смотри — атакует и на лысину не обращает внимания… А старость, молодой человек, она даст себя знать.

— Равнодушие!

— Мое поколение прошло через сложные и нелегкие испытания.

— Ой, дайте ведерко…

— Вы не смейтесь! Я вам говорю: вы не смейтесь. Это, если вы поглубже вдумаетесь, совсем не смешно.

А у женщин шел свой разговор:

— Думаешь, это было очень умно со стороны коллектива?

— Семен Иосифович знает, что делает.

— А она очень хороша.

— Калинка?.. Она красавица.

— А он — жираф.

— Вот это-то и странно. Ну, теперь, видно, и близко не подойдет.

— Пусть у нее хоть золотая корона на голове, но ведь честь, честь своя превыше всего.

— А я, например, его не терплю.

— Если бы не пререкался с Семеном Иосифовичем, все бы и обошлось.

— На собрании я тебе хотела что-то сказать, что-то очень интересное… И вот — забыла…

Неизвестно откуда взявшаяся черная кошка перепрыгнула через забор и стремительно перебежала на другую сторону улицы.

— Тьфу на тебя!

— Подожди, что же я хотела?.. Ты что?

— Шнурок развязался. Иди, я тебя догоню.

Кошка сидела на той стороне улицы и с невинным видом смотрела на окружающий ее мир. Черная, лоснящаяся.

— Ну ладно, а скажи, пожалуйста, какую социальную основу подведешь под этот факт? Ну, полюбили, так что из этого следует?..

— Не понимаю, разве это пережиток?..

(2) СЕМЕН ИОСИФОВИЧ СКОРУЙКО

вошел к себе в кабинет, сел за стол. Цецилия Федоровна вошла вслед за ним. Тихо спросила:

— Что с вами, Семен Иосифович?

Он долго молчал, потом посмотрел на нее и мягко попросил:

— Извините, Цецилия Федоровна, оставьте меня одного.

Прошли добрые полчаса без единой мысли, было острое ощущение неудовлетворенности. Общее недовольство всем! Одолевало чувство полной растерянности и обиды. Посидел, собираясь с мыслями, встал, смял листок бумаги, бросил в мусорную корзинку, постучал пальцами по столу и вышел, не закрыв кабинета. Направился через двор в сад.

Семеро… Девять и семь. Небывалый случай. Это же глухой тупик, решили, и все… Семен Иосифович, вы для нас как родной отец. Детки мои милые… Ну, спасибо за сыновнюю ласку, в конце концов я имел основания ожидать такого оборота событий. Удачно придумали. Это тебе, Семен, награда за недоспанные ночи, за… словом, за все… Семеро против, еще один и — ничья. Ноль-ноль. Все твои старания — ноль… Яблони. Эта уже пропала. Надо будет вырубать дуплистые, подгнившие, а эта хорошая, молодая, видать, из крепкого корня. Молодое все хорошее, родители умирают, а дети растут, питаются родительскими соками из корня… Весь постарел, надо обновлять, саженцы нужны, а руки до всего не доходят. А тут еще сковывают! Нервы… Ух, неблагодарные! Впрочем, в конце концов надо взвешивать, все учитывать: пятьдесят семь лет. Поставил на ноги, обеспечил квартирами, в конце концов… Да что с ними говорить! Сотне угодишь — одному нет, одному угодишь — сотне не… Ну, давайте, детки родненькие, валите старое трухлявое дерево, валите, теперь не трудно. Старик сам валится. Но от нее просто никак не ожидал. «Семен Иосифович, не кривите душой…» Вот тебе и милая, симпатичная женщина. Подняла руку, а потом потихоньку опустила. Наряды на строительный материал, транспорт… Забыла? Спасибо, Анна Андреевна, отплатили достойно, как раз сейчас бегу хлопотать о наряде на цемент, берите, пожалуйста, штукатурьте, еще и мастеров… Я здесь — общественный слуга, технический работник… Вот! Научили… Калач за калач. Семен Иосифович, помогите, будьте добры, вы для нас как отец родной. Бегу, детки родненькие, бегу, только не туда. Адресат выбыл. Шестич помоложе, толковее, а старики свое отжили. Все старое отживает. Переадресуйте Шестичу, а стариков — на свалку, в могилу… Жизнь идет в обнимку со смертью, потом жизнь заканчивается, начинается смерть. И все же я своего добился: девять «за». Я еще на ногах, смерть меня не свалит. Средняя продолжительность жизни — семьдесят, а смерть… тысячелетия, смерть никогда не кончается. Потому что и жизнь тоже не кончается. Все существует лишь потому, что есть контраст. Без жизни нет и смерти. Без белого — черного. Без молодого — старого… Глубокомысленная глупость с претензией на философию. Глупые размышления, холостая работа мозга. Полезный коэффициент человеческой мысли — мизерность. Тонны мыслей впустую ради одной крупицы. Зернышко в стогу соломы. Требуется реле, чтобы автоматически отсеивать зерна. Экономия интеллектуальной энергии.

Семен Иосифович подсознательно понимал, что его ждут неотложные дела, но в данную минуту он ничего не хотел делать, он хотел пожить хотя бы один час без каких-либо обязанностей, просто провести без дела какое-то время. Понимал, что это не в его характере, но он сейчас не хотел быть самим собою, именно сейчас, когда донимало ощущение нанесенной лично ему обиды.

В пятьдесят семь надо экономить… Пятьдесят семь. Страшно! Три года до полной демобилизации. Снимут с учета — и гуляй. Отслужил свой срок. Исправно? Пусть судит история… Страшно… Да что ты, Семен Иосифович, нюни распустил? Выше голову! Каждая пора прекрасна, надо только уметь ее прожить. В конце концов старость — это самая лучшая пора. Какие великолепные, огромные возможности открываются перед человеком! Фактически только на пенсии мы становимся в полном смысле этого слова родителями, отдающими свою теплоту в полной мере не только своему ребенку — одной профессии, а всем детям — и своим, и чужим. Забыл? Ай-я-яй, не к лицу тебе отмахиваться от своих же слов. Вспоминаешь, она плакала, потом сказала, что ты, Семен Иосифович, бессовестный, что она хотела бы увидеть, как ты будешь держать голову, когда тебя будут провожать на пенсию. Тебе тогда было всего тридцать восемь. Что ж, простите, забыл, это было так давно. Память как записная книжка: со временем что-то в ней стирается, линяют сделанные записи. И совесть — записная книжка для эмоций. Что легло на чистые страницы, держится крепко. Эмоции детства. Красный резиновый мячик… первый кинофильм — поезд прямо в зал едет… Сколько восторга! Чистого, детского восторга. Красный мячик, он всех детей сзывал поиграть. Не то, что теперь «Волга». Дешевая молодость… Наивная, милая… Что в молодости постелешь, на том в старости и спать будешь. Бессмысленно: глупый подросток стелет деду. Стелет тонкое рядно под черствые бока. Откуда ж ему знать, что такое ревматические бока? Наоборот бы. Ну-ка, дедушка, постели ребенку. Детка, ешь кашку… А малыш капризен, не хочет. Я сам! Пожалуйста, только, смотри, после не нарекай. В семь сломал ногу. На всю жизнь и парню и старому деду. Мальчишка! Хотел, видите ли, похвастаться, что с крыши может спрыгнуть. Ему уже семьдесят, ходит, опираясь на палку, и ругает того мальчишку, что сделал его калекой. Опыт по наследству не передается, надо собственным хребтом. Разобьешь нос — будешь знать, что такое боль, а со слов других — вряд ли. Эту яблоню тоже надо срубить — белый налив… Во дворе, под окном хорошо пахнет. Но свет заслоняет. Надо срубить. Жаль. Больше и нету, совсем голый двор будет. Надо другую породу, карликовую, и под самой стеной. У Игната Игнатьевича, кажется, как виноградная лоза. Надо посоветоваться. Что ж, времени будет достаточно. Шестич возьмет хлопоты на себя, он молодой — кан-ди-дат наук. А ты, Семен… Далеко кукушке до сокола! Спасибо, Анна Андреевна, я запомню. Не кривите душой, Семен Иосифович, вам не дашь больше сорока. Наверное, со всеми так. Свойство. Ласковый теленок двух маток сосет. Анна Андреевна — всех… Старого дурня… Бегал как посыльный, чтоб все ей достать. Ну, у меня память хорошая. Семь против… Все мужчины и она… Спасибо, теперь займусь садоводством, научусь прививать мичуринские сорта, буду выращивать розы, стану образцовым семьянином. До сих пор ведь был как квартирант: приходил спать да иногда пообедать. «Бросай эту работу ко всем чертям, что у нас за жизнь — годами никуда не ходим вместе». — «Оставь, дорогая, я же, в конце концов, отвечаю за коллектив, ты как жена должна это понять». Коллектив!.. Колет! Иголками колет! Обеспечил всех квартирами. Обивал пороги, в министерство сколько ездил. Кто еще этим похвалиться может? В области! Ну уж, извините, этого у меня не отнимете и Шестичу не припишете. И славу коллектива, которую я создал, Шестичу не припишете. Потому-то я и не боюсь говорить: мой коллектив. Я его создал! Слава коллектива принадлежит полностью мне! Моя слава, мой успех! Все здесь мое! Я уйду, и все уйдет со мной, я свое возьму, иголки не оставлю! Чужого мне не надо, но свое — все возьму! Каждый делает сам для себя. Под чужое крылышко не прячься. Я не квочка, чтобы согревать каждого. Мое тепло стоит мне крови.

Здесь он резко оборвал себя: что такое? Знал, что не является совершенством, что не ангел, но сейчас был до самых душевных глубин взволнован откровенностью и дерзостью, проявленной им в припадке обиды. Он не мог осознать, что это: аффект или обнаженная, свободная от дипломатии его совесть.

Дрянь?! Под маской человека… Видимо, идеала нет. Я не идеал. Но все же, в конце концов, люди видели. Хотя и не в зените, однако же… Во всяком случае, хвалили… Из грязи поднимал… Не менее ста человек спас, вывел в люди. Из сомнительного материала, из таких подонков. Для себя разве старался? Хватит, опомнись, Семен, но все равно противно, отвратительно. Для себя?! Я всегда жил для других. «Дорогой мой муж, кормилец, выдели для семьи хотя бы один час, выходной день, твои дети растут без отца, я уже не пойму — вдова я или замужняя женщина, жена или просто обеспеченная домохозяйка? Семен, счастье не в достатке». Минуты свободной не имел, ночи недосыпал ради них. С Иваном Ивановичем вместе… Ах, да и тебе спасибо, Иван Иванович, дорогой Иван Иванович. Наконец-то ты раскрыл свою душу. Верил, как самому себе. Значит, не верь. Себе не верь… Я больше не верю. Все для них, все для них… Неужели только для них? Ради себя?.. Где-то промахнулся, оплошал… почувствовали фальшь, неискренность. В конце концов, если честно признаться, я кривил душой. Вроде бы за семью, а в самом деле мстил. Семен Иосифович, мы не маленькие, давайте посоветуемся. Вон как! Выросли. Сами с усами. Семеро против. Почувствовали фальшь. Когда Титинца вытаскивали на солнышко, все были согласны со мной, все были «за», монолит. Одинчука — тоже единогласно. Слезы глотал, однако, извини, дорогой, мы долго с тобой возились, долго терпели. Семеро, затем будут десятеро, а потом все. Я один останусь… А главное, на кого всегда полагался, кому безгранично верил… Молодого, этого мальчишку, понять можно: тявкнет, все же собственный голос подаст… А впрочем… фальшь?.. Хорошо, однако подумайте, взвесьте, какой сук подрубаете. Квартиры получили, трехкомнатные, детей пристроили в ясли, в детсады, заработок — полторы ставки как минимум… Живут как цыплята под крылом квочки — ворона близко не пролетит… А теперь сам ворона… Семен Иосифович, мы не маленькие, давайте все же посоветуемся все вместе. Вон как. Кан-ди-даты! Извините, но пока что с меня спрашивают и пока что моя голова соображает неплохо, это все знают. Не за красивые глаза хвалят… Устали жить за заслоном, у самих плечи окрепли. Ну что ж, этого надо было ожидать: поднял из грязи, очистил, в люди вывел… Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. Никому не прощу! Развалить легко… Ну, ладно, разваливайте, все разваливайте. Меня не развалите, я выстою. В конце концов, не все же негодяи — из тысячи хоть сколько-нибудь еще помнят, дадут прибежище в своем сердце, в душе пропишут… Да хотя бы, к примеру, на этот дом взгляните. Развалина была, а теперь — дворец! Рушьте — не поддастся, века простоит! А у них полуда на глазах. Все создавал для народа! В результате все останется народу. Оматериализованный гений советского человека. Монумент творцу материальных ценностей. Все другое — преходяще. Споры, неполадки, человеческая радость; горе — пыль на ветрах эпохи. Еще ничьи слезы не сохранились в истории, ничье горе, а это — вот! Столетия простоит. И вы запомните, дорогие мои, что на фронте фиксируются победы и поражения, а не чувства солдат и командиров.

Он снова резко оборвал себя:

«Что это я разошелся?! Нервы сдают».

Солнце приближалось к верхушкам гор, на город ложилась легкая мглистая дымка, сразу ощутимой стала осень — холодок спадал внезапно. Сад пропах спелыми яблоками, в городе пахло бензином, столовыми и еще какими-то неопределенными специфическими запахами, присущими только городам. Петух подавал звуковые сигналы — созывал свою семью, затем гордо вел ее на ужин. Семен Иосифович дошел до межи. Покосившийся забор отделял его подсобное хозяйство от торговой базы, сплошь уставленной дощатыми халупами пристроек. К забору прижался низенький убогий свинарник, построенный из самана и кое-где обшитый горбылем. Это допотопное сооружение в какой-то мере отвлекло Семена Иосифовича от его прежних мыслей.

Довольно, голубчик, исповедался, причастился и — пора за работу. Смолоду грешил и не исповедовался, а теперь стал богобоязненным. Да, свинарник… крольчатник тоже. И что еще? Ага, Ольге Алексеевне ремонт квартиры, стена обваливается, крыша протекает. Хрю-хрю… Хорошие. Ну, иди сюда, хрю-хрю. С центнер, пожалуй, будет, к январю и все полтора потянет, а то и два. Ушастый, умный, этот самый большой, ест хорошо. В конце концов это тоже кирпичик в общественное добро. Подхватят другие наш опыт — тысячи тонн. И это, может, тоже ради себя? Видимо, новый надо строить, ремонт здесь не поможет. Развалюшка. И не затягивать, потому что со дня на день погода может испортиться… Дождь, заморозки, а здесь все протекает. Квартира свиньям…«Теплая, сытая зимовка. Когда-то мне еще отец говорил: накормишь — будет прибыль… Кто-то жаловался, будто с дровами туго. Кажется, Титинец. Странный человек. Холостяк — с ним забот мало, вот с Ольгой Алексеевной предстоит морока… Все другие вроде бы обеспечены. Еще кроликам. Где-то породистого видел, кажется, у Игнатия Игнатьевича. Кролик не требует тепла — своя шуба греет. А Титинец без шубы. Упущение природы. Кролик весной полинял, а на зиму оброс новым мехом. Женщинам бы хорошую, как у белых медведей, шубу, губки подкрасят, ресницы подведут тушью, а глаза голубые-голубые. И белая пушистая шуба — прелесть. На дровяном складе дров нету, позвоню утром Алексею… Была бы только контора открыта. Он часто подводит, привык до поздней осени тянуть, тягучий дядька, прямо черт какой-то; ему тысячу раз напоминать надо, а куда денешься, медлить нельзя — морозы ударят. Кабаны тепло любят, а эта саманная хибара на ладан дышит. Хорошие кабанчики, хрю, хрю… Квартиру просите? Семен Иосифович, помогите. Семен Иосифович, стена заваливается, крыша протекает, а в горсовете говорят: не запланировано. Помогите. Давайте все, Семен Иосифович первый закатает штанины и будет в свои пятьдесят семь бегать высунув язык. Самый подходящий возраст для беготни… Семен Иосифович, не кривите душой, вам никто не даст больше сорока… Идите вы все к черту, в конце концов, я не слуга. А все же их жаль. Жаль чертей. Вздохи в истории не остаются.

Семен Иосифович категорически не мог сладить с собой, он в полном расстройстве отошел от свинарника и решительно направился в центр города, рассчитывая еще сегодня успеть поговорить с заведующим ремстройконторы. На улице неожиданно встретился с Титинцом. Тот уже успел выпить и шел в прекрасном расположении духа. В иной раз Семен Иосифович не потерпел бы подобного, но сейчас мысленно сказал себе, что он до крайности измучен и пусть все делают что хотят, и черт с ними. Титинец без единого слова приблизился к нему, пристроился к его шагу и пошел рядом с ним. Семен Иосифович не выдержал молчания и, глядя себе под ноги, спросил:

— Что с тобой, язык водка отняла, что ли? Да, в конце концов, ты здоров?

— Здоров.

— Ну, слава богу, а я уже хотел было звонить в «неотложку».

— Спасибо, мы уже не маленькие.

— Вон как… И вправду выросли.

— Не смейтесь, Семен Иосифович.

— И не думаю смеяться — с серьезным человеком разговариваю.

— Вы не смейтесь, говорю… не то я вам такое скажу… не насмехайтесь, слышите? Не то я такое… Вы не думайте…

Вот черт немой, сейчас пойдет в атаку. Надо опередить, иначе опозорит перед людьми.

— А я, Гавриил Данилович, ничего и не думаю. Ты чудесный парень, очень правильно на собрании… Спасибо, ты умный человек… Только что я был у свинарника. Хорошие кабанчики, ты их не видел? Сейчас иду в ремстройконтору, буду настаивать, чтоб приступали к строительству нового свинарника. Животным нужна сытая и теплая зимовка… Да вот еще морока, у Ольги Алексеевны…

— Я так и думал.

— Ты о чем, Гавриил Данилович?

— Сытую и теплую зимовку… Я вас понял… Спасибо вам, мне ничего не нужно. Считайте, что я вас ни о чем не просил.

— Да что с тобой, парень?

— До свидания, Семен Иосифович.

— Подожди.

Что он, в конце концов?.. Это обидно… Почему вспылил? И что здесь за чертовщина. Я же забочусь о вас, чертовы дети.

В комнате сидел человек в меховой шубе, которую Семен Иосифович уже на ком-то видел, он смотрел на шубу и силился вспомнить, на ком же он ее видел, эту шубу. Человек сидел так, что его лица не было видно, и Семен Иосифович досадовал, что не знает, с кем говорит. Может быть, поэтому его голос звучал немного запальчиво и угрожающе.

«Послушай, — обращался он к незнакомцу, — я рос в бедности и знаю, почем хлеб и соль почем».

«А я вырос в советское время и не знаю, что такое голод, а со слов других этого чувства не ощущаю, и я не могу поэтому с тобой согласиться».

«Но кто ты?»

«Человек».

«Повернись лицом ко мне, я хочу увидеть тебя».

«Зачем? Мы не знакомы».

«Ты что, решил разыгрывать меня?..»

«Совсем нет. Я обычный человек. У меня самое обыкновенное лицо».

Семену Иосифовичу надоела вся эта глупая история, этот пустой разговор с незнакомым человеком, и он вдруг закричал:

«Ты не смеешь со мной шутки шутить, я уже старый человек!»

И проснулся от собственного крика. Потом пояснил жене, что ему приснился плохой сон. Весь день он ходил нахмуренный и молчаливый, в подавленном состоянии.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

(4) ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ ШЕСТИЧ

собирался пойти по улице Мира, а пошел длинным переулком и вдруг окунулся в разлившийся брод безымянной новой улицы.

Видимо, Пионерская. Все рождается безымянным, а потом получает свое имя. А может, это улица Рождения… И дома на ней совсем как зубки ребенка: два внизу, а два сверху — еще и забором не обнесены, и подходы к ним не вымощены. А ведь небось вытоптаны до седьмого слоя грунта и политы седьмым потом строителей и новоселов, — громоздкое везли на машинах, а мелочь доставляли на себе. Всю мелочь, из которой вырастает дом и которой всегда больше всего другого.

Шестич с любопытством осматривал новую улицу и думал о том, что же с ним, собственно, произошло. Хотел назвать и собрание, и случившееся с ним мелочью, но не мог. Все же происшедшее его угнетало. И вдруг почему-то мелькнула и где-то в сознании зафиксировалась мысль, что люди, как улицы, рождаются безымянными.

Человек! «Человек родился» — это у Горького. Из грязи… как зерно из грунта. Весь огород пересыпан навозом, а лук растет здоровенный, его запахом весь огород заполонен. Родился человек… Иван, Петр, Юрко, Елена, Марийка, а был всего-навсего безымянный ребенок. Мальчик или девочка? Ребенок, говорю же! Хотела сына, уже и имя выбрала, голубые распашонки заготовила. Как заготавливают дрова на зиму. Ждала Сашу, а родилась Таня… Где-то здесь, кажется, Анна Андреевна живет, говорила — на окраине, что еще и дорог не сделали. Возможно, что вон там. Когда оштукатурят, дом будет иметь вид. Даже красивым станет, очень красивым. А сколько грызлись из-за него! Сколько шумели: строим, строим! Громче всех старуха кричала. Хотела  с в о е  иметь. Здесь вот и есть межа, или у тебя туман в глазах, сказано: не  т в о е, ноги перешибу! Старый Драбанчук из-за курицы погиб. Геройская и благородная смерть! Пусть почивает на куриных яйцах, а на могиле поставить бы черный монумент: высоко поднятая рука с общипанной курицей, а в другой руке — яйца… Несколько штук, сваренные вкрутую, холодные… Стоп, я же утром совсем забыл поесть… Фасоль — это вчера, и колбаса вчера. Гм, совсем ничего не ел, как же это я! М о я  курица, а почему же не  н а ш а? Кто скорее, ну? Раз, два, три! Не зевай, наше — не твое, не успел сейчас — успеешь в другое время. Да, точно, Анны Андреевны два окна, веранда. Судя по всему, им еще придется помучиться. Уже похудели. Сила, молодость и красота — все дому отдается. А у других? Детям, науке, соседям, водке, войне. Лишь огрызок бросят в ящик и закопают, червям на съедение. Кушайте на здоровье! Она душевная женщина, Анна Андреевна. Искренняя… Хорошо бы из черного гранита, а курицу из белого, яйца тоже из белого, крупные, как страусовые.

Здесь покоится Драбанчук…

Он был голоден, он ужасно хотел есть, а до сих пор этого не чувствовал, и вдруг перед глазами выросла фигура Геракла с полной корзиной круто сваренных яиц, охлажденных под краном, и белый хлеб на столе, щедро намазанный маслом.

По одному, по одному, чтобы каждому хватило. Все смотрели, чтобы ни одна крошка на пол не упала. Подними и поцелуй, шалопай, хлеб — он святой. Теперь не тот вкус у хлеба, покупной. Вкус покупной, а тот духовитый — из печи, из материнских рук, на буковых поленьях. Куда же мне теперь? Бездомный… Может, прислушаться к голосам друзей? Нет, не могу! Не мо-гу!

От отчаяния готов был кричать. Все понимал, но ничего не мог с собою поделать.

Из подворотни выбежал белый щенок, наивными глазами оглядел высокого чужого человека, помахал щеточкой хвоста, ткнулся носом в штанину и побежал следом за ним. Навстречу шли два школьника в форме, у каждого в руках набитые книгами портфели. Увидели щенка и в один голос закричали:

— Пушок, Пушок! Усь-на, усь-на!

— Пушок, иди сюда!

Пушок остановился, поднял уши и стремглав пустился бежать к ребятам, покинув неприветливого человека, и при этом разразился тонким радостным лаем. Мальчишки передразнивали Пушка, и вся улица затявкала, залопотала, зашумела. Из разных подворотен повыбегали собаки — безмастные, дворовые. Среди них выделялись бывалые здоровенные псы. Они обнюхивали воздух и изредка тоже подавали свой голос.

Дома новые, необжитые, а собаки бывалые… нездешние — из старых хозяйств… Люди тащат с собою на новые места все старые пожитки, тряпье, кадки и загрязняют новое, чистое… Когда-то росла шелковая трава, зеленела весной на солнышке, а летом кругом пахло сеном; в нем, зажав юбку коленями, спала разрумянившаяся молодица, а дитя рядом ползало по траве, ощупывало выкошенную землю, сухую, как сено. Ему вскоре здесь свое гнездо вить, пусть приглядывается, где колышек вбивать, где привязывать себя к дому… Ушли годы, унеслись течением времени. Кажется, это было вчера. Да уймитесь вы, псы бесноватые. Разлаялись — целая стая. На части разорвут. Старик Воронко здесь пахал-сеял… Ну точно же Анны Андреевны, вон и муж ее. Ну, точно же он. У него есть дом, а я сам себя выгнал из дома. Неужели иначе нельзя?

— Здравствуй, Иван.

— А-а-а, ты?! Здоров! Рекс, пошел вон. Не бойся, не кусается.

— Это ты верно говоришь: я не кусаюсь.

— Я про пса говорю.

— Спасибо. А я подумал, что про меня. Видишь, один иду, боятся, что укушу.

— А что у тебя?

— Клыки. Разве не видишь?

— Оставь шутки.

— Какие там шутки? Гр-р-р…

Рекс вскинул уши и насторожился.

— Моя еще не идет?

— Кажется, задержалась с…

— С кем?

— Откуда ты такого, громадного пса привел? Это же теленка лучше кормить.

— Хозяйство стережет. С кем задержалась?

— Да откуда мне знать? Не с Гавриилом ли Даниловичем?

— С тем, что стишки кропает? Что-то она часто с этим Гавриилом Даниловичем задерживается.

— Резонное замечание.

— Правда? Скажи честно: ты тоже заметил?

— Давно сюда переселился?

— Весной… Она в последнее время стала относиться ко мне как-то не так, как раньше, вот я и начал за ней приглядывать.

— За женщиной надо смотреть, как за малым ребенком.

— Правда? Мы с нею уже тринадцатый год живем.

— Тринадцатый год самый опасный. Чертова дюжина, — продолжал подтрунивать над собеседником Шестич.

— Правда?

— С жены на тринадцатом году глаз нельзя спускать.

— Правда? Нет, ты точно скажи, это правда?

— Святая правда.

— Вот видишь… А я как болван дома сижу.

— Извини, пошутил.

Теперь держись, Анна Андреевна, искра брошена. Вот, черт, зачем дразнить… Но неужели он так глуп, что все это всерьез примет. Однако меня тоже разыгрывали, и мы, глупые, бранились ни за понюшку табаку. Выходит, сам испытал — получайте и вы? А кажется, серьезно засомневался. Впрочем, все мужья слепые и наивные. Сторожами нанялись? Скорее устережешь мешок блох, чем женщину, так румыны говорят. Совесть стережет, только совесть, и больше никто, Василий Петрович, а как узнать, любит ли по-настоящему? Это тоже только сердцем почувствуешь, и опыт здесь ровным счетом ничего не стоит. Эх, девушки! И в семьдесят будем наивными, каждый в своей ситуации, каждый по-молодому замрет перед таинственностью чувств. Неужели любит?

(В переполненном автобусе он так пристально смотрел на нее, что она встала и вежливо сказала: «Садитесь, пожалуйста, я постою, я еще молодая».

Из народного юмора)

Сколько раз обманет? Любит? Не любит? Ну, вот, опять на меня посмотрела. Любит! Вот улыбнулась или, может, хочет сказать: садитесь, пожалуйста. А может быть, мои залысины вызывают у нее улыбку? Если еще раз посмотрит на меня, вот тогда любит. «И с чего бы этому здоровенному дядьке таращить на меня глаза? Не испачкалась ли я где-нибудь? Вот, опять уставился!» А он выскочил из троллейбуса осчастливленный, обогретый льдинками девичьих глаз. Оглянулась, значит, понравился! От обмана к обману, от ошибки к ошибке.

Запыленный двухколейный след вывел его в широкое поле. Летали, цеплялись за высокую ботву подсолнечника паутинки бабьего лета. Сидела возле дерюги, улыбалась беззубым ртом теплому солнцу древняя баба. Солнце спускалось низко к земле, словно для того, чтобы посмеяться над бабой. Стручки фасоли лопались на дерюге, тайно рассеивали по земле бабий труд, а она сидела под солнышком и вспоминала, что у нее были красивые белые зубы, кровь была молодая и горячая, красивое лицо целовал молодой парень, ласкал щеки шелковым усом. Баба отмахнулась от парня костлявой рукой (брось шутки, паренек), а бабье лето поглаживало щеки, а солнце целовало бабу в высохшие губы, жадно дышало в давным-давно выцелованные уста. И стручки фасоли насмехались над бабой — разбрасывали по земле ее труд. На маленьком току тосковал старый мерин. Может, и ему снился сон? У него, одряхлевшего, отвисала нижняя губа, и весь он был жалкий и гадливо-противный. Он возил на свалку мусор, знал свой многолетний маршрут, без напоминаний останавливался у каждых ворот, опускал голову, а тем временем из дворов выбегали с переполненными мусорными ведрами женщины в полузастегнутых халатах. Ветер раздувал полы халатов, обнажая колени хозяек, а мерин укоризненно мотал головой, как старый монах при виде искусительницы, вспоминая при этом свою молодость, проходившую на сочных зеленых лугах среди выгулянных резвящихся табунов.

Неблагоустроенными концами улиц город уходил прямо в осенние поля, выгревал на солнце оголенные бока домов; на притоптанных участках клевера паслись гуси, в бороздах суетливо сновали полевые мыши, наезженная дорога дымилась пылью, зазывая в дальние походы, в молодость, к одряхлевшему мерину, к семейке белых гусей, к почерневшей бабке, поуродованной детьми, внуками, правнуками, как старый потрепанный букварь, по которому училось грамоте не одно поколение… Старый милый букварь с рисунками и сказками о жизни, такими простыми и наивными, если смотреть на них с вершин зрелости…

«Мама, я не хочу, чтобы у нас была бабушка, зачем она нам?» «Семенчик, нельзя так говорить о бабушке, она хорошая». «А пусть не дерет меня за уши, я все равно не стану целовать!» — «Сынок, бабушку надо уважать». — «А она мне не нужна, пусть уходит от нас, я не буду целовать хлеб…» Бабка не читала Макаренко и Песталоцци, рука у нее была сухая и жесткая, как палка, долго след оставался на мягком месте, а уши горели. Малыши, особенно младшенький, не понимали ее; младшенький, мамин баловень, назло бабушке, швырял куски хлеба под стол, на землю. Брат защищал: глупый еще, подрастет и не будет бросать. А бабушка и старшего брата — рука сухая, жесткая. Не учи хлеб топтать, хлеб на плетне не растет. Уши горели… Без нее теперь и помои из дома не вынесены, и грязь в пол въелась. Целованный хлеб! Теперь не такой выпекают, вкус не тот. Теперь не спорят: почему Ванюшке больший кусок дали? Черствеет и черный, и белый. Нецелованный хлеб! Теперь бывает, что и в футбол буханкой играют…

Почему вы, скифские бабы, молча сидите со сложенными на животе руками?

Подошел к старухе, поздоровался, но она не ответила. Стоял в раздумье, всматривался в нее и никак не мог избавиться от мысли, что перед ним сидит не каменная баба скифских времен, а подлинная, наша, живая. Медленно побрел он через все поле, шел по ботве к подножью горы, где находился ресторан «Отдых». В небе перекликались дикие гуси и облака пестрели, как белые крылья больших улетавших на юг причудливых птиц. Летний сад был пуст и необычайно тих. Свернул влево за густую живую изгородь, где стояли три круглых столика, и, удивленный, внезапно остановился. За крайним столиком — как раз за  т е м  столиком! — он увидел влюбленных юродивых. Сидели рядышком, плечом к плечу. Перед ними стояла бутылка красного вина, лежала краюха хлеба, тут же были хозяйственная сумка, портфель и палка с отполированным набалдашником. Воображение услужливым официантом поставило на старые места воспоминания, сдвинуло на одну плоскость два измерения: вчера — сегодня.

В ч е р а. С е г о д н я.

Опустевший сад… Горбатая гора, подбираясь к небу, уперлась безрогим лбом в солнце и остановилась. Каменный горб торчал под светлым небом, словно верблюжий.

Он воровато оглянулся вокруг, взял в руку стакан красного вина и сказал: «Выпьем». Бутылка еще была не допита. Они молча чокнулись и несколько мгновений смотрели друг на друга. Она прищурила глаз и попросила: «Глотни из моего стакана, я хочу, чтобы ты испил моего счастья». — «За твое счастье, Пирика». — «А ты испей мое счастье». Он церемонно поднес к губам свой стакан, у него дрожала рука, и вино проливалось на стол, подмачивало хлеб. Они символически обменялись счастьем. «Ты думала, Калинка, что мы когда-нибудь будем сидеть вот так, вдвоем?» Она тоненько засмеялась и произнесла: «Не смеши, Мишка». — «Смешной ты, милый, конечно, я думала, иначе я здесь не сидела бы сегодня». — «А я нет, я не мог и мечтать». Сразу выпила и долго потом еще смеялась, громко и радостно, будто ее щекотали. «Поцелуй меня, Пирика, здесь никто не видит, здесь тихо, и те разбойники нас не найдут». — «Почему?» — «Ты слишком красива и молода, чтобы я мог надеяться. Мне в любви не везет». Пирика снова сказала: «Не смеши, Мишка». И коротко поцеловала его в губы. Он положил свою ладонь на ее маленькую руку и слабо пожал. Она свободной рукой накрыла его руку и проговорила: «У тебя холодная рука». — «Еще раз, еще раз, а теперь я тебя, Пирика». — «Сердце горячее». Затем он отломил от краюхи кусок хлеба и начал его есть с яблоком. «У тебя очень сильно бьется сердце, отчего?» — «Ты рядом». Пирика тоже отщипнула кусочек и тоже начала есть хлеб с яблоком. Потом она ласково ударила его по щеке и сказала: «Не будь вульгарным». Руки у Пирики покрылись гусиной кожей и по телу пробегала легкая дрожь. «Мне прохладно, милый». За кустом, обнаруживая себя, кашлянул официант, он принес на тарелке несколько красных яблок, сорванных только что в саду и еще покрытых свежей росой, поставил тарелку на край стола и торопливо отошел прочь. «Тебе холодно, Пирика? Сядь поближе ко мне». Обнял, прижал ее голову к своей груди. Молча продолжали есть. Яблоки похрустывали на зубах. «Сейчас я в тебя выстрелю», — сказала она и щелкнула ему в лицо яблочным зернышком: пуф! Долго сидели молча, Пирика про себя подсчитывала удары его сердца: раз, два, три… Снова поддела ногтем зернышко, «выстрелила» и долго смеялась, она умела смеяться звонко и радостно, но при этом глаза ее оставались печальными. Потом высвободилась из его объятий и проговорила с едким укором: «Ты холоден как снег».

Хотелось прогнать непрошеных гостей. Обидно было до боли. Быстро пошел по узкой дорожке к павильону, знакомый официант вежливо склонил голову, пропуская его к буфетной стойке.

— Очень рад, что вы пришли. Очень! Очень! Здесь сядете или в саду? Я вас обслужу.

— Стакан вина и…

— Вы один? Или?

— …что-нибудь закусить, только поплотнее, я с утра ничегошеньки…

— Есть свежий балык, жареная курица, шашлык…

— На ваше усмотрение. Я пойду в сад.

— Вы знаете, у меня отец заболел.

— Да…

— Был всегда таким здоровым и крепким, а вчера вдруг…

— Сяду неподалеку от шашлычной жаровни.

— Пожалуйста. Вы знаете, я так встревожен, старик никогда ничем не болел.

— Да…

Он вернулся в сад; в тени, падавшей от горы, уже было прохладно, а по полям еще гуляло солнце, обагряло пересохшую землю, досушивало ее до конца. Далеко, казалось, прямо по полям мчались легковые машины, грузовики, автобусы — маленькие, игрушечные, детские. Там, подальше от собственной сорочки, — все казалось маленьким, игрушечным, смешным. Там, в отдалении, — миниатюрная игрушечная копия реального мира, прячущегося под собственной сорочкой. Одним пальцем можно заслонить маленькие смешные автобусы, дома, смешных маленьких людей. Одним своим пальцем, если поднести его близко к глазу.

Какой он смешной, этот официант… «Вы знаете, у меня отец заболел». У него просят ужин и стакан вина, а он… о теще, вывихнувшей ногу, или о свате, разбившемся на мотоцикле. Ах, что за чертовщину вы мне предлагаете и вообще лезете ко мне со своими болячками, неужели вы не видите, в каком состоянии я? Кто мне даст совет, кто ответит, что мне делать? Я сам с собою не могу совладать. Я — раб… Раб счастья…

Бесшумно осыпались красные листья, медленно уходила в ночь старая, горбатая, как верблюд, гора с желтыми заплатами виноградников, с копнами краснолистных черешен, опечалилось, почернело поле, стены далеких домов прикрылись ночным пологом, летний сад «Отдыха» потемнел, и только небо было светлым, слепяще-светлым и по-глупому пустым, и лишь редкие облачка проплывали по нему куда-то на юг.

Не могут, чтобы где-то было пусто, вот и насажали кругом ангелов да святых… Глупости все, конечно. Лучше б коров, овец, коз… Так нет, видите ли, нельзя, все же небо, не пастбище. А в действительности крестьянину было бы сподручнее: выгнал Сивулю и пусть пасется, щиплет голубую травку. Милая, видишь, вон та коровка, самая ясная, то наша. Она недавно отелилась, это знак того, что и у нас с тобой… Мнется, краснеет, А моя, милый, вон та коза, около двух телят… Смешно? Но ведь не смешно же: Близнецы, Рыба, Козерог, Косцы… Не лучше ли крестьянину: Сивуля, Рекордистка, Ласка?.. Смотри, звезда упала, то есть коровка моя, это знак того, что все мои мечты сбудутся и ты будешь любить меня, как я тебя. …У нее чудесное сопрано, шея длинная, лебединая. Оля со своим мужем живут дружно… Поют в два голоса, а парни на гитарах подыгрывают: «Гей-гей, на небе звездочка за месяцем плывет…» Сидят любуются… Пусть сидят, какое мне до этого дело, каждый имеет право. Или надо стеклянный колпак заказать с надписью: «Запрещено! Здесь сидели…» Кто? Безумно влюбленные. Разве не все равно? Он и Она. Юродивый Мишка, министр, король, герцог, тракторист, кандидат наук; сидели Он и Она — Калинка, Пирика, Еленка… Счастье всем светит.

— Пирика, сиди тихо… Сиди, Пирика, тихо.

— Мишка, не смеши.

Тьфу, губы потрескались. У Калинки губы — как лепестки красной розы. Оставила у меня на щеке знак и смеялась: иди с ним домой. Печать любви. Такие знаки нужны, и хорошо, чтобы не смывались, пусть каждый видит — лицо в медалях, значит, влюбленный! А на носовой платок прямо как печать поставила. До сих пор где-то в ящике стола лежит, вот шум поднимется, если жена найдет. Розовые губки любовницы. Я, милый, подкрашиваю только для тебя, тебе же нравится, правда?

— А я вас ищу возле шашлычной жаровни.

— Простите.

— Вы, кажется, в тот раз вот здесь сидели. Ах, нет, вон там, только сейчас вспомнил! А красивая, очень красивая ваша Калинка!

— Милая.

— Знаете, девушки все хорошие и милые. Я вам принес шашлык. Девушки все милые.

— Это признак старости.

— Мне уже пятьдесят третий, я долго держался молодым, отцу уже семьдесят восьмой. Бедняга…

— Спасибо, я сам.

— Пожалуйста, пожалуйста, только вам будет здесь мешать эта странная пара.

— Ничего, здесь спокойнее.

— Вы ждете?

— Кто из нас не ждет?

— Это верно, это верно. Если хотите, от нас можно позвонить, вчера поставили телефон.

— Спасибо, я еще немного подожду. Выпьете со мной? Только фужер нужен.

— Я принес два, на всякий случай. Я думал, что вы с нею.

— Вы догадливый.

— Я тридцать два года работаю официантом.

— За ваше здоровье.

— За счастье, за то, чтобы она пришла. А все же лучше позвонить. Можно, я кусочек колбаски? Спасибо. Почему-то у нас сегодня тоскливо. Что же это с моим стариком случилось? Знаете, он никогда в жизни не болел.

— Да, вы уже говорили.

— Он был здоровый как вол, а сейчас на него страшно смотреть. Ну, я побегу. Если что-то потребуется — постучите по столу, я услышу, у меня слух хороший. У отца… Простите, я еще одну бутылочку захватил, на всякий случай.

— Вы сообразительный. Оставьте.

— Тридцать два года… Я мог бы вам многое рассказать, я насмотрелся, но — должен бежать.

— Когда-нибудь, когда будет время.

— Да-да, у нас когда-нибудь будет очень много времени.

Симпатичный малый, забавный… Но зачем я сюда пришел? Я должен был пойти домой… Нет. Не могу. Уволят?.. За счастье надо бороться.

Вокруг было темно и тихо, вверху светилось зеленоватое небо, чистое небо он любил больше густо усыпанного звездами, ему по душе был туман, который суживал видимость и делал мир таким, что можно было притиснуть небо к земле и привязать его к ольховым пням, как рядно, за четыре конца. Привязать, а потом на четвереньках пролезть под свое личное, маленькое небо, лечь лицом вверх на папоротниковую или овсяную подстилку… Выпил единым духом полный стакан вина, оно оказалось горьковатым, и посетовал на официанта, подавшего ему такую дрянь. Он и не подозревал, что привкус горечи идет от его одиночества. Только друзья сообщают напиткам приятный аромат и вкус. Все же он подливал в стакан и потягивал вино, делал это через силу, и постепенно мир начинал казаться ему более приветливым, еще два-три стакана, и можно будет перейти с ним на «ты». «Здорово, дружище!» Вдалеке маленькие забавные автомашины вели игру с фонарями, сновали то взад, то вперед. Нестерпимо донимало одиночество, он никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. Пытаясь хотя бы на какие-то секунды уйти от этого гнетущего чувства, он зажал виски руками и склонился над столиком.

(«Опустите веки и попытайтесь воссоздать образ, виденный вами когда-то. Так можете проверить активность и полноту вашего воображения».

Упражнение из психологии)

Ужинали в летнем саду ресторана, освещение было тусклым, и никто их не видел, хотя теперь это уже не имело ни малейшего значения, потому что они к этому времени успели переступить все условности — шаг за шагом: на вокзале (ох, как это давно, тогда, помнится, шел дождь!), потом в буфете, потом ходили по берегу над рекой, бродили лесом, и никто на них не набрасывался, а шофер любезно пригласил в кабину, еще и пожурил: разве можно в такой поздний час идти пешком, ведь до ближайшего селения не меньше десяти километров! Шофер был явно счастлив, что смог оказать людям услугу, а если бы знал, кого везет, то, возможно, остановил бы посреди лесной дороги машину и высадил бы их, сказав: гадкие твари. (Да, давно… Как давно это было!) За день они переговорили обо всем, устали, и сейчас им было уютно сидеть, молчать, смотреть из своего уголка на чужих, добрых людей. Здесь, в незнакомом городе, они были просто Он и Она.

— Хорошо быть человеком вообще, правда? Ни за что не отвечаешь.

— Возможно…

— Маленькие люди никогда ни за что не отвечают.

— Кроме того, что они в ответе за себя и за всех.

— Это я понимаю, но я хочу утверждать не то, что есть. Я хочу бороться, а ведь это же борьба, да?

— С ветряными мельницами.

— Но если человек со всем соглашается, значит, он либо не имеет своего мнения, либо трус.

— Это все же лучше, чем бороться против истины.

— Я выпью немного… вина.

Заиграл оркестр, две пары поднялись из-за столика и прошли на маленький пятачок танцевальной площадки, играли танго, неторопливо двигались официанты, позвякивали бутылки и бокалы, какой-то захмелевший человек пытался петь под музыку и никак не мог попасть в ритм. А за служебным столиком сидела администраторша, чем-то похожая на свирепого бульдога; если бы ее кто-нибудь задел, она наверняка зарычала бы.

— Пойдем танцевать?

— Нет, я буду сидеть здесь до утра и смотреть на тебя. Большего от жизни я ничего не хочу.

— Если бы это стало возможным, ты несомненно захотела бы большего.

— Бесспорно. Но ты ведь уже знаешь, что я обожаю вступать в спор с истиной, во мне живет какая-то потребность играть в борьбу, в оригинальность. Это, кажется, сейчас даже модно.

— Смешная ты какая…

Музыка смолкла, женщина-бульдог потянулась рукой к выключателю, свет мгновенно погас, и стало совсем темно.

— Куда же нам теперь деваться?

— Я всего-навсего слабая женщина.

Снова вспыхнул свет, и официанты направились к клиентам.

— Вы не посоветуете нам место для ночлега?

— В гостинице, прямо напротив нас.

— Думаете, есть места?

— Вам могут порекомендовать частную квартиру, они это дело знают… За рубль, за два… С вас пять двадцать семь.

— Пожалуйста, возьмите.

Официант положил в карман две бумажки и начал медлительно позвякивать мелочью.

— Все, все.

— Весьма благодарствую, вы идите прямо в гостиницу, обязательно порекомендуют.

— Когда-то я здесь устраивался таким образом.

— Ну, вот и хорошо. Вы прямо обратитесь к администратору.

Малолюдная улица подремывала, но спать еще не ложилась, она лишь заспанно помаргивала люминесцентными глазами вывесок и витрин, равнодушно провожала проходивших по ней редких прохожих, засидевшихся в гостях или в ресторане, ей нечего было делать в такое позднее время. Прошмыгнул дребезжащий «Москвич» первого выпуска, а вслед за ним мягко прошла «Волга». Быстро скрылись из виду, и снова установилась тишина.

— Я жду не дождусь.

Она горячо сжала его руку повыше локтя и склонилась головой к нему на плечо, и хотя он не понял, чего она не дождется, все же тихо ответил:

— Я тоже…

— А вдруг места не будет?

— Нам сегодня везет, а когда везет — то во всем.

Они были вдвоем в незнакомом им городке, в чужом, хорошем городке, среди чужих добрых людей, и могли не оглядываться, не прятаться от посторонних глаз, они шли посередине улицы, взявшись за руки, — им сегодня действительно везло.

Поднял голову. Шумел в верхушках деревьев ветер, чуть покачивал на небе тусклые редкие звезды, и они, казалось, позванивали, как на копьях плетня перевернутые бабкины кувшинчики и жбаны, всегда пахнущие молоком. Ветер швырнул в кого-то яблоком, но промахнулся, а юродивые сидели за столиком в обнимку, в полной безопасности.

Хозяйка окликнула их из окна: сюда, сюда. Она уже ждала, ей позвонили из гостиницы: двое… в одну комнату… культурные люди. Хозяйка была женщиной средних лет, круглолицая, сероглазая; она показала комнату, умывальник, шкаф с вешалками-плечиками, поставила на стол графин с водой, что-то шепнула Калинке на ухо и пояснила жестом. Ей хотелось, чтобы гостям было удобно. Когда Калинка вышла из комнаты, сказала: у вас очень милая и красивая жена. Постелила постель, предусмотрительно погасила свет — занавески были прозрачными, а окна выходили на улицу; пожелала спокойной ночи. Выходя, вздохнула. И кто знает, что было в этом глубоком женском вздохе?

В постели при погашенном свете мать рассказывала Тане на сон сказку:

— …шли они темным лесом, шли, шли и никак не могли выйти на дорогу, а за ними гнался страшный дракон. И вдруг в лесу на большой поляне увидели хрустальный дворец.

Мать вздохнула и умолкла. И кто знает, что было в этом глубоком женском вздохе?

— Мама, а дальше что? — торопила дочка.

— Спи, Таня.

Она уже давно пересказала дочери все известные ей сказки и теперь их просто придумывала и поэтому запнулась — не знала, что рассказывать дальше.

Под окном бродил сон — маленький детский сон с аккуратно подстриженной челкой, с голубыми глазами — это дочкин. А материнский сон запаздывал, и не одна еще бессонная ночь ждала ее. Она продолжала сказку:

— Дворец был красивый, из хрусталя, с большими-большими окнами, сквозь которые виднелись малахитовые горы. Закрой глазки, Танюша, вот так…

Постель пахла соломой, подушки — солнцем, потому что оно в послеобеденное время вошло в комнату и долго гостило на кровати. Свет от уличных фонарей казался лунным, и вся комната, казалось, была залита лунным светом из сказки… Сняла с себя платье, повесила его на спинку стула. Кто-то прошел по тротуару под раскрытым окном, и она попросила: закрой, чтобы нас ничто в эту ночь не беспокоило. Повынимала из волос заколки, сложила их на тумбочке. На половине хозяев кто-то ступал босыми ногами по полу, а она стояла возле кровати в короткой рубашке… Ее обнаженные руки и плечи казались вылепленными из белого мрамора… Увидев, что он пристально смотрит на нее, она прикрыла ладонями грудь и сказала: «Тебе бы отвернуться…»

— Мама, а потом что? — спрашивала Таня, поглаживая лицо матери.

— Они все легли спать, все были очень усталыми, а страшный дракон летал над дворцом, но внутрь попасть не мог, потому что этот дворец был волшебным. Дракон выжидал, когда они выйдут, подстерегал их…

Она лежала вверх лицом, подложив руку под голову, лежала на покрывале, закрыв глаза, проникавший в комнату свет от уличного фонаря придавал ее телу какой-то неестественный цвет. Он быстро снял пиджак, сорочку и остался в белой майке. Стоял над своей любимой и боялся, что перед ним всего лишь прекрасное видение и стоит ему сделать один шаг, как все сразу исчезнет. А за окном тосковал сок, один большой сон на двоих, сон, берегущий семейное счастье.

— Мама, а дальше что было?

— Спи, Танюша, детям пора спать.

Она промурлыкала что-то сонной кошкой, подвинулась на край кровати, освобождая для него место, а он не ложился, он смотрел на нее. В голубых сумерках четко вырисовывалась женская фигура… Она пошарила рукой возле себя и прошептала: «Иди ко мне».

— Мама, ну доскажи сказочку.

— Спи, дитя мое, поздно уже.

Неспокойно, озабоченно разглаживала она под собой простынь, хотела поудобнее лечь, чтобы в эту ночь ничто не мешало… А под окнами чужого дома бродил сон, один большой сон для общего семейного ложа, однако ему здесь места не нашлось.

Почувствовал, что за спиной кто-то стоит, и оглянулся. С бутылкой в руке стоял Гавриил Данилович, на горлышко бутылки был надет стакан.

— Официант говорит, что ты где-то здесь один скучаешь, — проговорил тот виновато.

— Присаживайся.

— Не обижайся, Василий Петрович, честное слово, я не со зла, просто само вырвалось. На кой черт нам друг другу душу наизнанку выворачивать, как чужие штаны… А ему я сейчас сказал: сытая и теплая зимовка… Пусть знает.

— Присаживайся, говорю.

— Не сяду, пока не перестанешь на меня обижаться…

Титинец был сильно подвыпившим, капризничал. Василий Петрович хотел было сказать ему что-то резкое, но ничего не сказал, а, решительно взяв его за руку, довольно невежливо усадил за стол.

— Ты слышишь, я Семена Иосифовича отчитал как мальчишку. Я ему прямо в глаза сказал: сытая и теплая зимовка.

— Ты сегодня был настоящим мужчиной, — продолжал иронизировать Василий Петрович над Титинцом. Похвальбе, будто тот нагрубил Семену Иосифовичу, он просто не придавал никакого значения — мало ли что пьяному взбредет на ум. — Выпьем за мужчин.

— Нет, нет, сейчас я угощаю. Будем… За настоящих мужчин, — высоко поднял свой стакан Гавриил Данилович, а когда выпил, сказал: — Я его отчитал как мальчишку, он глаза так и вытаращил… А ты, Василий Петрович, честное слово, чудесный мужик… Ты первый осмелился пойти против, а у меня натура мягкая, женская, мне иногда трудно поладить с самим собою. Однако этого не забуду… Скотине нужна сытая и теплая зимовка…

— Я всегда говорил, что ты геройский парень.

— Меня никто не уважает, меня просто никто не хочет замечать.

— Хочешь, чтобы тебя замечали, бросайся на всех, рычи на каждого. В тени держаться не следует. — Говорил как будто чистосердечно, а на самом деле тонко колол, мстил ему за криводушие.

— Давайте до дна, Василий Петрович. Я сегодня в последний раз.

— Мы всегда делаем все плохое в последний раз.

— А ты мне нравишься, Василий Петрович, — не слушая его, продолжал говорить Титинец. — Я завидую тебе, завидую, потому что ты умеешь делать все по-настоящему, как мужчина. Не смейся, я тебе больше скажу: настоящая любовь — это героизм:

Ах, Джульетта,

Зачем же и теперь ты так прекрасна?

Подумать только, что в тебя влюбилась

И смерть бесплотная…

Гавриил Данилович говорил артистично, и в ночной тишине это звучало трогательно. Шестич не вникал в смысл его слов, он лишь поддался внешней патетике, но на глазах выступили слезы, а сознание того, что он начинает плакать, будоражило его захмелевшую голову, захотелось выкинуть что-то озорно-трогательное. Обеими руками он сгреб Титинца, притянул к себе и поцеловал в губы, а потом резко оттолкнул и крикнул:

— Гадюка ты! Ну, черт с рогами.

— Красивой любовью можно восхищаться, как произведением искусства. Это самое лучшее искусство… Скажи, ты мог бы убить из ревности?

— Запросто! — ответил Шестич.

— Вот видишь… А сейчас хотят — по дешевке. Полная деградация отношений двух полов. В средние века рыцарь говорил: за один взгляд любимой отдаю жизнь. А сейчас пижонишко захудалый и тот нос задирает: поставишь поллитровку, тогда приду.

— А ты, Гавриил Данилович, любил когда-нибудь?

— Сумасшедше! Я был молодым, институт закончил, а ей было больше сорока… Я оказался просто-напросто слепцом.

— В таких случаях, вероятно, каждый слепец.

— Кое-кто слепнет после того, как встретил, кое-кто слепым встречает, а это — разница. Я лишь со временем понял, что моей Галины Анисимовны в действительности не было. Я ее сам создал, из простой обычной женщины. Я сотворил для себя чудо и становился перед ним на колени. Ну, после этого, Василий Петрович, скажи, что мы не боги! Такое можем создать, что сами перед своим творением становимся на колени. Я так размышляю, что задолго до того, как всевышний смастерил нас с тобой, у него уже давным-давно на коленях были мозоли, — закончил Титинец и громко рассмеялся.

Однако Василий Петрович никак не реагировал на его смех. Титинец вздохнул и добавил с грустью:

— Любовь делает чудеса.

(Милая, я хочу, чтобы ты была моим ангелом.

Я твой ангел.

Милая, я хочу, чтобы солнцем ты стала.

Я твое солнце.

Милая, я хочу, чтобы стала ты счастьем моим.

Я твое счастье.

Милая, я хочу, чтобы стала ты горем моим.

Я твое горе.

Милая, будь для меня всем, всем, всем.

Я есть все для тебя, пока любишь.)

А высоко в небе летели на юг дикие утки, тихо курлыкали. Гавриил Данилович пошел в буфет за новой бутылкой вина и застрял у стойки. Ему было неловко за свою мальчишескую выходку, за хвастовство, в котором, кроме пустой, глупой выдумки, ничего не было. «Я вам так и скажу: теплая и сытая зимовка». Домой идти он не решался, зная, что не сможет заснуть, а возвращаться к Василию Петровичу ему уже было неинтересно. Он сказал, обращаясь к самому себе: «Дур-рак ты, Гавриил, да и никто не научит тебя уму-разуму, уж если родители недодали, то у чужих не разживешься».

Снова к Василию Петровичу, как всегда неслышно, подошел официант и спросил:

— Будете еще заказывать? Мы скоро закрываем.

— Позвоните ей, пожалуйста.

— С удовольствием. Что сказать?

— Что хотите… Скажите, что я пьян.

— Да что вы, не надо.

— Скажите, что мы будем здесь не одни, что здесь все юродивые… Что здесь прекрасное место, никто не раздражает, не осуждает…

— У вас сегодня хорошее настроение.

— Меня премировали за отличную работу.

Он обхватил голову руками, прикрыл глаза и снова увидел ее.

Лоб покрыт был испариной, зацелованные губы пестрели остатками губной помады и были очень бледны. Все так же забавно торчала пуговка носа. Он обратил внимание на то, что вся она была какая-то другая, обновленная. Сегодняшняя. Тонкая верхняя губа, крапинки веснушек на носу, ровные линии бровей… Такою он ее еще никогда не видел. Бледной, изможденно-прекрасной. Попытался представить ее той, прежней, которая еще не была Калинкой. И не мог. Всё было невыразительным, расплывчатым, ее лицо терялось среди тысячи других лиц. Обычное женское лицо, выхваченное из общей массы лиц, чтобы снова смешаться с ними. Сейчас он смотрел на нее и не узнавал. В каждой черточке ее милого лица была удивительно трогательная усталость брачной ночи. Не удержался и легонько поцеловал ее в губы. Она мгновенно проснулась. «Где я?» — спросила встревоженно.

Кукушкина семья в чужом гнезде.

— Позвонил. Муж дома, не может прийти.

— Так… Спасибо.

— Просила передать — завтра в десять, на старом месте.

— До завтра неимоверно далеко.

— Да что вы? Скоро уже рассветать начнет, не надо впадать в отчаяние.

— Разумеется, надо быть сильным, слабые люди умирают еще до своей физической смерти. Садитесь, мы с вами славно выпьем, это отличное красное вино.

— Я с удовольствием посидел бы с вами, но — отец… знаете, он никогда ничем не болел. Мы сейчас живем с ним вдвоем… Жизнь клюет человека, как ворона кость: по кусочку, по кусочку, а там глядишь, и ничего не останется — дочиста обклюет.

— Выпьем?

— Она, ваша Калинка, очень обрадовалась, когда я позвонил. Пейте и вы, это вкусное вино, я специально для вас приберег. Мой старик, бедняга, в молодости много пил, а я так думаю, что это очень вредит здоровью. Я, знаете ли, оберегаю себя… Только с хорошими людьми. Мужчина должен иметь силу воли, должен быть принципиальным.

— Обязательно…

— Мой старик, бедняга, тоже человек твердых принципов. Он как сказал матери, что другую в дом не приведет, так и не привел. А ведь был тогда молодым и крепким, когда мама умерла. Я за ним, правда, не следил, куда и к кому он захаживал, что делал, — это, знаете, его личное дело. Но думаю, что самое главное в жизни — чтобы человек не сломал своего слова…

— Это верно…

— У меня тоже когда-то была красивая девушка, но старик не разрешил. Я всегда был ему послушен. Мы с этой девушкой, бывало, целыми вечерами просиживали на скамейке за домом, целовались, а старик сказал: «Нет, сын, это все глупости!» Я так и остался холостым.

— И сделали большую глупость.

— Но, понимаете, я человек твердых принципов, весь в отца пошел, я ему никогда ни в чем не перечил. Одна из заповедей гласит: чти отца и матерь свою…

— А я вам скажу прямо: вы по-настоящему не любили. Это такое чувство, что охватывает всего человека и на части не делится — не мелкая монета: вот тебе, отец, возьми пару монет, а кое-что я себе оставлю.

— Я человек с твердыми принципами, я себе сказал…

— Вы себе сказали, — перебил его Василий Петрович, — буду жить жизнью животного.

— Вы меня обижаете, — сказал, нахмурясь, официант. — У вас сегодня какая-то неприятность?

— Глупости. Мне сегодня вынесли благодарность и выдали денежную премию.

— О-о-о! Тогда понятно, — с деланным восхищением проговорил официант. — А я никак не мог понять, с чего это вы так много пьете. Не помню, чтобы вы когда-нибудь так много пили. Правда, по такому случаю можно себе разрешить побольше обычного, жаль только, что она не придет. Она золотая женщина, одевается со вкусом, модно.

— Да, золотая — это не то слово, — проговорил задумчиво Шестич, однако насторожился, уловив какую-то фальшь или иронию в словах официанта, и в глазах у него появились недобрые искорки.

— Мне мой старик всегда говорил: хочешь жениться, подумай, сможешь ли жену в шелка одеть, потому что съеденное никто не видит, а одежда видна каждому. Для себя человек может по-разному, а вот для людей, для людской молвы…

— Гм… — произнес Шестич и подумал: обывательщина.

— Возьмите Волошина, как он живет со своей… Не знаете? Такой низкорослый, из коммунального отдела… Так вот они дома дерутся, как цыгане, а люди им завидуют… Ого, мне уже пора, ведь старик дома один, неизвестно, что вытворять станет.

— Уши протрубил своим стариком. Ты лучше посоветуй мне, подскажи, что мне делать, как быть?.. Ребенок держит… Привычка… Ну, не знаю, что еще. Жалость.

— Да вы что, в самом деле серьезно?

— Я не могу дальше так жить.

— Вас все считают порядочным человеком, здесь как-то даже Емельян Викторович говорил о вас…

— Да, но я ее люблю, люблю! Вы об этом знаете?

— Мужчина должен иметь твердые принципы: если уж женился, то не ползи, как рак, назад. Люди есть люди, святых нету, но…

— Ах, вот вы как?

— Можете мне поверить, я это дело хорошо изучил. А вы как думали? Кто из нас в гречку не скакал?! Но семья есть семья. Я человек твердых принципов и скажу вам прямо: вы нечестный человек.

— Вы пьяны! Оставьте меня.

— Как хотите, но вы знаете, что до сих пор о вас я был самого лучшего мнения, высоко вас ставил.

Ветер время от времени швырял яблоками, но они ни в кого не попадали, тогда он со злостью сильным порывом встряхнул ветви всех деревьев сразу, и яблоки посыпались градом, гулко ударяясь о землю. А Василий Петрович сидел за столиком один и допивал красное вино. После всего того, что он сегодня пережил, и после выпитого вина им овладело чувство какого-то безразличия, и вместе с тем в нем поднималась и выходила наружу дерзость, более податливым начинал казаться окружающий его мир, с которым теперь можно было быть запанибрата.

Здорово, старина, дай лапу! Ого, я вижу, ты успел набраться до чертиков. Завидуешь? И для тебя осталось, садись. С пьянчугой мне бы не очень хотелось сидеть за одним столом. Не дразни, слышишь, не дразни, не то искусаю всего — гар-р-рр… О, да это же прекрасно! Ну-ка, еще разок. Гар-рр-р-р… Великолепно, только не сбивайся на фальцет. Низкий тон солиднее, никогда не забывай о своем достоинстве. Ну, еще разок, последний. Р-р-р-р… Вот за это, брат, я с тобой могу и выпить.

Упавшее на столик яблоко подскочило, как теннисный мячик, и ударилось о пустую бутылку. До утра было еще далеко, но край небосклона уже чуть тронула прозелень. За соседним столиком дремали, обнявшись, Пирика и Мишка. Василий Петрович, силясь вырваться из состояния ужасающего одиночества, вызывавшего желание кричать на весь мир, уронил голову на стол и тоже попытался заснуть.

Ночь оставила измятую постель, обшарпанные стены, старый шкаф, серое махровое полотенце и алюминиевый тазик с вмятиной. Ничего не оставила от сказочного хрустального дворца. Во все щели помещения вползал непредвиденный прозаический день, будничный день. Она надела на себя его серый джемпер и сразу показалась в нем пополневшей. Серый цвет ей очень шел. В том, что она без разрешения взяла его джемпер и что выглядела пополневшей, утомленной, было что-то трогательно-семейное, радовавшее их обоих.

С хозяйкой не попрощались, чувствовали себя как-то неловко, тихо прикрыли дверь и торопливо прошли под окнами. На автобусной станции их встретило только что взошедшее белое солнце, горы тоже были белыми от солнца. В автобусе сели на разные места — так надо было начинать день… А так ли?.. Им сейчас как-то трудно было поверить в то, что был вчерашний день с дождем и солнцем и что была короткая летняя ночь.

— Ты запомнила адрес?

— Воссоединения, двадцать один.

— Сегодня среда, двадцать первое число.

— Сегодня — наш день.

Навстречу автобусу проплывали росистые поля и черепичные кровли селений, бежавшая вдоль дороги река не журчала, а деревья стояли согнутыми в одну сторону, по течению реки, и были еще чуть-чуть хмельными от ночного сна.

ЖИЗНЬ — МИНУТЫ, ГОДЫ…

Повесть

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

ШЛА РЕПЕТИЦИЯ «ЛЕГЕНДЫ О ЛЮБВИ».

Зал был пуст, он казался каким-то притаившимся, ожидавшим чего-то необыкновенного, такого, что должно было откуда-то вот-вот появиться и заполнить его пустоту.

По слабо освещенной сцене уныло передвигалась, шаркая босыми ногами, колонна изнуренных людей, сопровождаемая мерным голосом невидимого рассказчика:

«Это было давным-давно, так давно, что того далекого времени уже никто и не помнит. Как-то собрались люди вместе и пошли искать далекую счастливую страну, в которой царствует любовь. Шли они долго, долго, устали все страшно, потому что дорога была длинная и трудная, а когда до цели их пути оставалось совсем немного, когда уже страна эта показалась на горизонте, злой Чернокнижник украл свет, и люди остались в темноте. Сбившись с дороги, не зная, куда идти дальше, они блуждали по склонам гор, по долинам и время от времени говорили друг другу: «Да мы ведь уже здесь были…» Издевался над людьми злой Чернокнижник: он хорошо видел в темноте и выбирал себе самых красивых девушек и молодых женщин. И никто ничего не мог с ним поделать, потому что на голове своей носил он золотую волшебную корону, которая и давала ему такую огромную силу… Он-то и жил в той самой счастливой стране, которую пошли искать люди… Однажды понравилась Чернокнижнику жена его младшего брата. Предложил ей: иди ко мне в жены. А она была верна своему мужу и наотрез отказалась. Тогда он увел ее к себе насильно… Страшно разгневался младший брат, он поклялся вернуть себе любимую жену и отомстить брату-злодею за надругательство над своей женой. С тех пор младшего брата стали называть Мстителем…»

Голос ведущего то обрывался, то снова наполнял гулкое пространство пустого театрального зала.

В переднем ряду сидели автор драмы Антон Петрович Павлюк и старый артист. Артист давно уже оставил актерскую деятельность и в кругу бывших коллег проводил свое свободное время, которого у него теперь было в излишке. Он был убежден в том, что своим молчаливым участием делает важное и нужное дело.

Присутствие автора, так же как и актера-пенсионера, было излишним, но этого никто из них не замечал. Последние дни Антоном Петровичем овладело тревожное чувство, настойчиво гнавшее его из дома и принуждавшее высиживать до конца каждую репетицию. Волнение его и беспокойство не проходили и в театре. П у с т о т а  зала давила, казалась бесконечной, и к концу репетиции он ужасно уставал, сидел какой-то сникший.

«Человек и огромный непознанный мир… Цивилизация… Шаг за шагом…» — выкапывал он из памяти обрывки мыслей, которыми хотел заслонить то, что его волновало. Но даже эти философские высказывания, взятые из пьесы, не помогали, и это приносило его душе еще большее смятение.

Пьеса должна была воссоздать первобытную эпоху. Но как раз этого и не происходило. Была только толпа утомленных людей, двигавшихся по авансцене… Сегодня все потеряло свою значимость — люди, пространство, века… На передний край его сознания выступила вдруг прозаическая картина, в центре которой стоял его сын Сашко, а отсюда — и вся драма личной жизни. Правда, последнее обстоятельство присутствовало постоянно и существовало в памяти только как далекое воспоминание, но сегодня оно обрело реальную ощутимость.

Началось все совершенно случайно. Внутренняя настороженность возникла в самом начале разговора с сыном. Они сидели в саду, в беседке, и поначалу занимались каждый своим делом, но весенний день, наполненный солнцем, ласковым ветром и городским шумом, доносившимся сегодня даже сюда, на обычно тихую окраину, не давал им возможности сосредоточиться. И Антон Петрович, вместо того чтобы напряженно мыслить, бездумно чертил на чистом листе бумаги хаотически расположенные линии. Постепенно из этих линий вышло что-то такое, о чем он подумал: «Солнечный круг, небо вокруг…» Тогда он сознательно решил нарисовать солнце. Овальное солнце с толстыми линиями лучей встало в его сознании символом: это — теплота над миром, теплота человеческой судьбы…

— Ты чем занимаешься? — спросил сына, когда вдруг заметил, что тот смотрит не в раскрытую книгу, а на него.

Сашко, видимо, затем и смотрел на отца, чтобы тот задал ему этот вопрос, потому что ответил незамедлительно:

— Размышляю о мировых проблемах.

Антон Петрович был несколько задет таким грубоватым ответом.

— Ты что? — повысил он голос. — Думаешь, что уже взрослым стал?..

Оба умолкли, ощутив обоюдную бестактность. Антон Петрович понял, что не следует продолжать с сыном разговор, собственно, он боялся его начинать, хотя знал: разговор непременно должен состояться. Разговор о жизни. О таком естественном и таком весьма серьезном деле, как самостоятельная жизнь. Антон Петрович внутренне уже высказал сыну (он сообразил, что речь идет о серьезном вопросе) немало советов, объяснял как взрослому человеку сложность и ответственность задуманного шага, даже нашел, как ему показалось, очень удачное выражение: женитьба — это экзамен на зрелость чувств. Но как только он принимался за такой разговор с сыном, тут же осознавал и другое — эта беседа является экзаменом на его отцовскую зрелость.

— Каждый когда-нибудь становится взрослым и должен решать жизненные вопросы, встающие перед ним, по-взрослому, — проговорил серьезно Сашко, подталкивая отца на разговор.

— В двадцать лет?.. — спросил его отец и добавил наиболее весомое, что должно было убедить сына: — Двадцать пустых лет?.. — Он несколько раз повторил слово «пустых» и, видимо утвердившись в своей неоспоримой правоте, закончил: — Ну, хватит болтать, видишь, я работаю…

— А мне, отец, очень нужно с тобой поговорить.

Антон Петрович нерешительно отодвинул бумаги, даже на всякий случай прикрыл их папкой, чтобы ветер не сдул, он уже понимал, что не готов к серьезному разговору с сыном, спросил то ли с раздражением, то ли с растерянностью:

— Обязательно сейчас?

— Ну, если ты занят…

— Видишь ли…

— Это можно и отложить…

Когда Сашко вышел на дорожку, протоптанную через сад к дому, Антон Петрович посмотрел на его ладную высокую фигуру и сочувственно проговорил ему вслед: «Ну куда вы торопитесь, несмышленыши! Жизнь — она взрослая и не прощает нам ребячества».

Неожиданная стычка с сыном не давала ему покоя и сейчас, когда он сидел в зале и в который уже раз переживал перипетии собственной пьесы, он понимал: чего-то еще не хватало.

От прожекторов, бросавших лучи света снизу, двигались по заднику сцены еще одни путники — тени. Длинные и от этого еще более исхудалые — как призраки. Химерическая игра теней вошла в поле зрения случайно, но быстро обрела свою значимость, целесообразность — выступила вторым планом действия, с тем же сюжетом, с теми же героями. В толпе усталых людей он, Антон Петрович, видел апофеоз исторической драмы — люди-тени, люди-призраки в фашистских лагерях смерти. Легенда и подлинность событий… Далекое и близкое… В каждом силуэте движущейся тени узнавал теперь знакомых, с которыми сам когда-то прошел над самой бездной и познал такую душевную боль, которая не заживет никогда.

Так в ходе репетиции произошла эта метаморфоза — срослись два плана: жизнь творческого вымысла, воплотившегося в сценическое действие, и жизнь тех  т е н е й, п р и з р а к о в  на заднике сцены, будто по воле злого рока висевших над целыми поколениями и теперь свалившихся и ставших поперек человеческого пути на биографии двадцатого столетия.

Расстроившийся поведением сына, Антон Петрович поймал себя еще на одном открытии — открытии третьего плана: сегодняшнего дня. «Вот здесь, по сути, и есть финал пьесы — в моей жизни, в жизни сына. В этом… Нет, не следует преждевременно тревожиться. В конце концов, ничего не случилось. Надо с ним поговорить».

Он прервал мысль на успокоительном тоне и сконцентрировал внимание на том, что происходило на сцене. На жестокой древности. На легенде…

А в памяти вели свою жизнь родившиеся на заднике сцены тени-призраки. Бездорожье ползло до самого горизонта, чавкала под ногами раскисшая земля, шла колонна обреченных узников в неизвестность. Но вопреки всему каждый видимый отрезок будущего обозначался надеждой: т а м… Каждый вкладывал в это слово что-то свое, заветное. Оно должно было начаться там, на каком-то метре ужасного бездорожья, проходившего мимо селений, мимо человеческих глаз и как будто мимо самой жизни.

Целая колонна — словно в одной маске, серое, невыразительное, ржавое пятно на снегу. Чудовищность какая-то — и все. Какие-то призраки вместо людей, которым должно иметь свой неповторимый облик. Только вблизи слышны голоса, говорящие о самом обыкновенном, таком житейском, что даже не верится: неужели и впрямь здесь живые люди?

И вновь он ощутил за плечами холодок пустого зала, ощутил темную, зияющую глубину балкона — словно какой-то неведомый мир, не заселенный людьми, еще не открытый для жизни. «Пустота…» Несколько раз повторил он это слово, однако оно ничего не говорило, хотя и казалось — в нем что-то есть. Прикрыл глаза, затем раскрыл их в надежде на то, что за эти короткие мгновения что-то изменится, но перед ним была все та же полуосвещенная сцена и внутреннее ощущение присутствия холодно-необжитого мира. Он так и подумал: необжитой мир, будто речь шла не о крохотном зале театра, а о безмерном мире.

Он все же так и не мог разгадать, какой же смысл стоял за этим словом. Видимо, притоптало уже время отдельные фрагменты его жизни, и только в эмоциях остался далекий, неясный отзвук пройденного. И, чтобы сохранить душевное спокойствие, решил: «Чего-то я недосмотрел. У меня сейчас это случается часто — что-то забываю, а потом неожиданно вспоминаю. Видимо, старость сказывается, хотя пятьдесят — не так уж и много. А вот Иван Иванович — этот вовсе не стареет, он вечно одинаков, сколько лет уже знаю его — не изменяется». Так Антон Петрович подумал об артисте Сидоряке, который в роли героя пьесы — Борца — появился на авансцене.

«Главное — не поддаваться слабости! — говорит Борец. — Самая большая победа — это победа над собой. Надо идти! Уже где-то совсем близко».

И колонна измученных, оборванных людей — мужчин, женщин, детей — напрягает, казалось бы, уже последние силы и плетется дальше в неизвестное, темное пространство…

«Мы здесь уже были…»

«Молчит небо в вышине, — слышится голос ведущего, — облака проплывают и не останавливаются, гудят ветры и ничего не слышат кроме своей заунывной песни, а деревья гнутся и завидуют людям, потому что сами они приросли корнями к земле. Люди счастливее — они могут идти. И они идут, ими движет вера в то, что они найдут ту страну, где царит любовь».

Чуть поодаль от толпы, черный и страшный от злобы, с поникшей головой шагает Мститель.

М с т и т е л ь (потрясая над головой кулаками, говорит). Убью гадину! Сам погибну, но все же отомщу!

Б о р е ц (кладет ему руку на плечо). Не о своей мести надо думать, обо всех думай.

М с т и т е л ь. Пусть каждый думает о себе.

Б о р е ц. Не то говоришь.

Роль Борца исполнял заслуженный артист республики Иван Иванович Сидоряк. Он всем существом — прямой натурой своей, и твердостью, и настойчивостью характера — вошел в этот образ, сообщил ему свой облик, реальность существования.

Антона Петровича жизнь свела с этим человеком с самого детства, но из-за возрастной разницы отношения между ними складывались разве что на добрососедстве. Даже в подполье, живя величайшим общим делом, не успели как следует присмотреться друг к другу. Вернее, другое было время, и перед ними были совсем иные задачи. Только после войны, когда снова встретились на творческой дороге, они потянулись друг к другу. Антон по-настоящему рассмотрел своего соседа и проникся к нему неизвестным до этих пор чувством.

Впервые после войны они случайно встретились на улице, и оба застыли на месте. Сидоряк вскрикнул:

— Так вот ты какой!

И несколько мгновений смотрел на него изучающим взглядом, словно боялся ошибиться, после чего бросился к Антону с объятиями, как к брату.

— Живой? Здоровый?

— Да, Иван Иванович.

— Это хорошо. На первых порах этого достаточно. Все остальное будем наживать. Теперь не пропадем.

— Постараемся.

— Ну, рассказывай…

— Нечем похвалиться, Иван Иванович…

— А жизнью?

— Ее и трусы сохранили.

— Ну, ты же не трус. Василинка мне говорила…

При упоминании имени Василинки Антон смутился, и Сидоряк, заметив его растерянность, с какой-то едва уловимой настороженностью умолк. И после паузы неопределенно проговорил:

— Вот как…

Видимо, об Антоне, за время его отсутствия, Сидоряк наслышался самых лестных слов, даже свою легенду создал о нем, и тут вдруг выяснилось: ошибка, не тот! Сидоряк еще раз прищуренными глазами взглянул на него, подал ему широкую ладонь и куда-то заторопился, хотя Антон точно знал: тому некуда было спешить…

Разговор возобновился через несколько дней, когда встретились почти на том же самом месте, возле здания городского театра — традиционном месте свиданий. Антон пытался оправдаться тем, что была война, неуверенность в каждой наступающей минуте, а будущее было слишком отдаленно.

— Разве я мог думать, что она ждала?

— Мог! — проводил Сидоряк грань между своей и чужой правдой. — Сейчас много развелось таких, что все слюнтяйство готовы списать за счет войны.

— Иван Иванович, вы же меня знаете, во всяком случае хоть немного…

— Иначе не стал бы с тобою и говорить.

Они дошли до конца Центральной улицы, свернули на Парковую. Здесь меньше людей, меньше шума, а ветерок на просторе веял холодком — чувствовалась близкая осень, хотя природа еще выглядела по-летнему пышной, зеленой.

— Говорил с нею? — спросил Сидоряк.

— Это не разговор… обменялись встречными вопросами, и все! — ответил обиженно Антон. Обижался он конечно же на себя — на свое мальчишество, заведшее его в лабиринт, из которого теперь не выбраться.

— Плохо, — задумчиво произнес Сидоряк.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь… Я хочу сказать: плохо, что за ошибки родителей должны расплачиваться дети. Ребенок же без отца растет…

Прошли молча в парк, сели на скамейку, закурили, свернув самокрутки из последних запасов Антона.

— Она тебя… ждала… — заговорил первым Сидоряк, и в его словах прозвучал тон, которым говорят не со взрослым мужчиной, а с легко ранимым молодым человеком. Этим одновременно и тронул и обидел Антона.

Павлюк затянулся едким дымом и выдохнул целый клубок сизоватого дыма, — медленно текло над ветками жасмина белое облачко, сопровождаемое неспокойным взглядом Антона.

— Что делать, Иван Иванович? — проговорил ровным, по-мужски уверенным голосом.

— У меня спрашиваешь? — строго ответил Сидоряк.

— Когда-то вы мне уши драли, учили, как и что надо делать, — попытался перейти на шутливый тон Павлюк, но шутка показалась ему неуклюжей, и он поспешил оправдаться: — Я вас всегда слушался как старшего.

Это был не очень дипломатичный намек на готовность без рассуждений и теперь выполнить совет Сидоряка, каким бы он ни оказался. Однако Иван Иванович недовольно покачал головой и повысил голос:

— Я никогда не требовал слепого повиновения! Даже тогда, когда за уши драл, хотел, чтобы ты научился думать. Чтоб человеком стал.

— Сложное дело…

— Только сейчас до тебя дошло?

— Не сейчас… Но каждый раз по-новому все осознаю…

Разговор с Сидоряком, от которого Антон в душе ожидал так много, ничего не дал. Он понял лишь одно: решать надо  с а м о м у! В безвыходности положения он обижался на этого коренастого человека, которого, казалось, никогда не посещали ни сомнения, ни слабости духа. Этот человек всегда был деятельным, энергичным и резким, но по-своему уравновешенным. Когда закончили разговор и попрощались, Павлюк еще долго сидел на парковой скамейке и, как воду в ступе, толок свои мысли. Надо было направить свою судьбу на какую-то новую колею, еще не имевшую точного назначения, словно проложенную по крутосклону — дескать, вот простор, выбирайся!

Прогуливались по аллее молодые пары, и он завидовал им.

Завидовал как эгоист, жалеющий себя. Наперекор всему он не признавал за собой никакой вины, поэтому вместо раскаяния чувствовал только обиду. Он встал со скамьи и пошел вслед за одной парой. Поступил так намеренно, с таким чувством, словно делал свои первые шаги к новой жизни. В его воображении с ним была Василинка, ступавшая рядом неслышно, как тень, — она всегда была такой — мечтательной, тихой… Кажется, как раз здесь, именно на этом месте они когда-то впервые ощутили неповторимое чувство близости.

«Сумей одолеть свою слабость, — думал он, мысленно продолжая спор с Сидоряком. — А может быть, я как раз в тот момент и одолел слабость, когда решил перечеркнуть прошлое, строить счастье с другим человеком. Где сила, а где слабость — кто скажет? Иван Иванович или, может, дядька Иван?»

То, что он адресовался к двум разным людям, носившим одно имя, — к Ивану Ивановичу, бывшему соседу, и к дядьке Ивану, с которым судьба свела его в лагере, невольно проводило какую-то общую черту схожести между этими двумя людьми. Правда, тогда и подозревать не мог, что годы сотрут между этими людьми всю разницу и оба они отформуются в каком-то одном общем образе — Человека. Того человека, который возьмет его, Антона Петровича, на поруки перед судом памяти, объединившей в одном лице учителя, судью, соавтора…

А на сцене продолжала оживать легенда.

Черная туча, молнии, резкие порывы ветра. Исчезают в темноте люди, только Гнат Павлович Онежко, играющий оскорбленного человека, остается на полянке. Его накрывает темная тень, и уже из темноты слышен крик Чернокнижника: «Брат, пощади!» И вопль смертельной агонии: «О-о-ой!..»

Первые лучи рассвета пробивают черные тучи. В этих лучах над трупом стоит с искаженным лицом Онежко, окровавленный нож выпадает из его ослабевшей руки. Упавший нож производит такой грохот, что все вздрагивают, приходят в себя и начинают громко восславлять своего спасителя.

А тот стоит словно окаменевший, смотрит на чудодейственную золотую корону, упавшую с головы убитого и валяющуюся в пыли. Корона, дающая силу… Она ничья… Что ему делать? Подобрать?..

Сцену борьбы человека с самим собой Гнат Павлович Онежко играл с глубокой психологической достоверностью. Это именно он настоял на серьезной трактовке образа, вопреки несколько водевильному замыслу Антона Петровича.

— Не должно быть и тени насмешки над легендой, — говорил Онежко. — Наивность — это хорошо, но никакого своеволия, панибратства с историей и тому подобное… По-моему, появилась легенда как жанр еще на очень низкой стадии общественного развития, и все, о чем в ней говорилось, воспринималось современниками как реальность, а реальность следует трактовать серьезно. Вы меня поняли?

Спорить с Онежко, да еще после того как он, явно издеваясь над своими противниками, пародировал отдельные монологи своего героя, было невозможно. Антону Петровичу пришлось проглотить обиду, а когда Онежко, мгновенно перевоплотившись, эти же монологи передал в своей трактовке образа, Павлюк решил: действительно резонно!

Именно в этом ключе образ обретал глубину, заставлял задумываться, решать: кто ты, Человек? В чем сущность твоей эволюции от эпохи легенды к твоим легендарным творениям? А как раз это, по замыслу Антона Петровича, должно было стать лейтмотивом драмы.

На сцене появляется Жрец в длинной черной одежде, нарочито стилизованной под современную одежду священнослужителя, склоняется над короной и говорит, обращаясь к Мстителю:

«Своей силой и отвагой ты поднялся над всеми, и эта корона принадлежит тебе. Тебе же надлежит вести этих людей в страну, где царствует любовь».

Детский страх на лице онежковского героя… Ведь он в одно мгновение стал властелином, из никого в один миг стал всем. И у него в глазах детски-наивный вопрос: что же я сделаю, обладая такой силой?

А вокруг — уже праздник… Люди обнимаются, смеются, поют, поздравляют своего спасителя, а тот стоит в позе витринного манекена, и постепенно на его красивое, мужественное лицо наплывают порождаемые властью черты высокомерия, уродуют его…

Онежко, исполнявший эту непростую роль, и сам был человеком сложного характера и сложной судьбы. Он пришел в театр в форме танкиста, сперва его преследовали неудачи, а потом вдруг кривая его актерской биографии взметнулась вверх и дотянулась до славы заслуженного артиста республики.

Жил он на окраине города, в особняке, о котором Антон Петрович боялся вспоминать, и долго не решался переступить знакомый порог уютной комнаты. Там все было связано с  н е ю. Набежали на глаза слезы, когда он снова увидел все после долгих лет отсутствия; чувствовал себя скованно. Онежко обижался, однако, со свойственной ему деликатностью воспитанного человека, говорил:

— Я вас понимаю: писатели — люди слишком чувствительные, но все же не прячьтесь. Разделенное горе — только полгоря.

— Ах, о каком горе может идти речь? Война уже кончилась. А муки творчества — не горе…

— Понимаю, понимаю… Марыся, сыграй нам что-нибудь… Ах, да, я забыл: моя дочь, знакомьтесь.

Марыся играла Шопена и Моцарта, а знакомая комната с тихим водопадом мелодии уходила в нереальность — вместо отполированного черного инструмента в воспоминаниях возникали звуки старого разбитого пианино, потому что и  о н а  играла Шопена и  е е  белые пальцы в ритме вальса порхали над клавишами, а в открытое окно струился аромат летних полей — с тихим ветром, с пчелиным гуденьем.

— Вам коньяк или ром? — спросил Онежко.

— Коньяк.

Хозяин был приветлив, очаровывал гостя своей чуткостью, вызывал на откровенность, тут же неожиданно становился словно стерильным, и тогда у Антона Петровича исчезала смелость, не хватало решительности поделиться с Онежко своими непричесанными воспоминаниями.

— Вы чем-то озабочены?

— Так, размышляю.

— Творите?.. Интересно, правда?.. Творите свой собственный мир.

— Это, собственно, не мой мир. Точнее, не мой замысел. Я только хотел бы завершить то, чего не успел сделать дядька Иван, то есть Воронко.

— Да, да, вы как-то говорили об этом. Интересный замысел, а кто он, этот Воронко?

Антон Петрович даже не знал, как ответить на этот вопрос — кто он? Дядька Иван. Собственно, имя у него было другое, но все в лагере его называли Иваном. Говорили: Иван-рус. Ну, кто он? Пока Антон Петрович подыскивал нужные слова для ответа, Онежко продолжал затронутую мысль:

— Вот вы сейчас соображаете, глядя на меня: что за человек? Так? Ведь с этим вы и пришли?

— Угадали.

— Трудно?

— Вы — сложный характер.

Онежко рассмеялся; видимо, ему польстила такая характеристика, он сказал:

— Это вы меня таким создали, а в действительности я очень прост… Как вам нравится моя дочь?

— Славная, милая она у вас, — механически произнес Павлюк.

— Марыся, ты слышишь? Скажи своему доценту, пусть не зевает, другой такой он не найдет.

Девушка посмотрела на отца с легким укором, и Антон Петрович только теперь заметил, что дочь действительно хороша. Было ли это вызвано самовнушением или просто напряжением памяти, но на него глубокими карими глазами Марыси посмотрела из прошлого та, которая играла Шопена на старом разбитом инструменте.

— Эта комната мне об очень многом говорит, — как бы ненароком проговорил Антон Петрович. Он готов был пуститься в воспоминания, потому что они тоже были частицей пьесы, продолжением замысла дядька Ивана. Но Онежко перебил его:

— Здесь до меня жила старая дева, преподавательница музыки. Умерла от чахотки.

Антон Петрович покраснел, потому что в словах Онежко, как ему показалось, содержался подтекст, рассчитанный на деликатный укол, а на такие уколы Онежко был большой мастер, что еще сильнее обескураживало собеседника, и он не сразу мог найти должный ответ.

— Сейчас туберкулез вылечивают, — продолжал Онежко. — Представьте себе, каких высот достигнет наука через каких-нибудь пятьдесят лет…

— Простите, ваш отец жив? — неожиданно спросил Павлюк.

— Нет, а что? — удивился, подняв брови, хозяин, потому что вопрос был задан некстати. Но тем, что не стал допытываться, какое это имеет отношение к разговору, оказался выше своего собеседника. — Мы с братом выросли без отца… А вы все же творец. Творец — так, кажется, окрестили вас в концлагере. Я чувствую, что вы уже сотворили мою коронную роль.

— Вы мастер угадывать чужие мысли!

— Правда? — неожиданно приветливо, по-дружески улыбнулся Онежко.

— Видимо, какой-нибудь оберштурмбанфюрер СС…

— Царь!

— Занятно, — проговорил Онежко, и лицо его мгновенно изменилось, взгляд стал холодноватым. — Царь… Чем же я удостоился такой чести? Впрочем, заманчиво. Я мог бы быть царем.

Антон Петрович снова не понимал Онежко — доволен он или обижен? Серьезно говорит или иронизирует?

— Вы прекрасно играете, — дипломатично ответил Павлюк, имея в виду поведение хозяина.

— Я ведь заслуженный артист…

— Вы всюду играете, — уточнил Антон Петрович.

— Это вы уж преувеличиваете, — рассмеялся Онежко, покачиваясь в кресле. — Просто я научился координировать свои чувства так же, как движение указательного пальца. Вот посмотрите: сгибаю, выпрямляю… Четко? Мне это далось нелегко. Жизнь — сложная штука. Высокое искусство, если хотите…

Он пересел с кресла на край дивана, к сидевшей там молча дочери, обнял ее узенькие плечи и долгую минуту сидел задумавшись, не сводя тяжелого взгляда с Антона Петровича. Тот не выдержал и отвел взгляд в сторону.

Картина вторая

Заканчивался праздник…

Стелется на поляне синяя ночь. Усталость стелется. Сон… А Онежков герой колеблется: где лечь? Потому что теперь, когда у него корона на голове, то вроде бы и не подходит быть вместе со всеми.

И снова выводит его из сомнений опытный Жрец, обобщающий безошибочную мысль богов:

— Ты отныне властелин над всеми людьми и должен стоять высоко.

— Властелин… Смешно… Может, скажешь Царь?

— Нет, тебе теперь не смешно, я вижу. А за ночь придумаешь себе какую-нибудь божественную биографию и полностью станешь Царем. Это слабость простого смертного — представлять себя бессмертным…

Слуги ставят шелковый шатер, помогают герою, который перестал уже быть Мстителем, но еще не утвердился Царем, раздеться, укладывают его в мягкую постель.

Лежит он, ощупывает бородку, поглаживает усы, успевшие каким-то чудом вырасти на лице, и удивляется:

— Действительно, Я — это Он…

И в поле его зрения попадает молодая пара, и до его ушей доносятся слова влюбленных.

Ю н о ш а. Поцелуй меня.

Д е в у ш к а. Нас могут увидеть.

Ю н о ш а. Теперь нечего опасаться. Злой Чернокнижник убит — повсюду должна воцариться любовь.

М с т и т е л ь, который уже стал Царем (самому себе). Откуда взялась такая красивая? Почему я до сих пор ее не замечал?.. Ах, да… до сих пор я был обыкновенным человеком, и глаза мне застилала пелена забот. А сейчас Я — Он, сейчас я все вижу… и все могу!.. Эта девушка будет моей!..

Но вот из-за кулис выходит Женщина с простертыми к нему руками. Она с радостным восклицанием бросается к своему мужу, однако он отстраняется от нее:

— Скройся с моих глаз! Ты меня опозорила, отдалась другому.

— Он силой овладел мною, ты же знаешь, как это случилось…

Роль жены, насильно уведенной от мужа, играла Ольга Лукинична Кудрей. Она была младшей сестрой жены Антона Петровича. Артистка рано овдовела, и семейная трагедия оставила незарубцевавшийся след на ее характере, скрытой печалью и замкнутостью осела в ее синих глазах. Никто не знал, что происходило в душе этой женщины, она подсмеивалась над своими поклонниками, и сестра часто поругивала ее: «Ты себя убьешь своей гордостью!» Но в ее поведении была не только гордость, но что-то такое, чего многие не понимали, не только сестра. Собственно, сестра никогда ее не понимала — ни тогда, когда Ольга выскочила замуж за летчика, хотя любила Литвака всей душой, о чем все кругом знали, ни тем более сейчас, когда, после длительного перерыва, они снова оказались вместе и по-прежнему любят друг друга, однако ничего не предпринимают — ни Литвак, ни она, — для того чтобы оформить свои отношения документально. Действительно, загадка, более того — забота и внимание коллектива, в котором каждый изо всех сил думает о судьбе своих коллег.

Свою героиню Ольга Лукинична приняла с благосклонностью и сразу же вошла в образ, что случалось с нею не часто; старательно и подолгу обдумывала отдельные детали роли. Она словно вросла в судьбу Женщины, настолько естественно и убедительно передавала она каждую сцену. Нашла духовную общность в вымышленном образе своей героини и не сестре, а ей доверяла свои чувства.

Она бы от души сказала сейчас: я не виновна, он искалечил мою жизнь. Кто — он? Убитый литературной герой или трагически погибший летчик, кому она неожиданно отдала свою руку? Он… Хотя если спокойно разобраться, а Ольга тогда имела достаточно времени, чтобы разобраться спокойно во всем, что случилось, — таким образом, если спокойно обдумать, то разве он хоть в чем-нибудь виноват? Просто он выполнял свою работу — летал. В высоком небе. Оно было в тот день таким, как никогда ранее — ни до, ни после того парада. Ольга тогда была переполнена дивными ощущениями. Такого внутреннего настроения она еще не испытывала: грохот реактивных самолетов, их поблескивание в недосягаемой высоте — и все это был он! Его могучий голос, его гордое небо, его День Воздушного Флота… Тогда вдруг поняла, что это ее день, с ним, с летчиком Володей, с самолетами, с громадным аэродромом и маленьким слепящим солнцем, с неповторимым счастьем…

Ей теперь не было тяжело, отдавшись переживаниям внезапной утраты, войти в настроение своей героини, которая также — по-своему — была обойдена судьбой. Ольга поняла, что увлек ее тогда не столько сам Володя, сколько сила небывалого праздника мужской красоты и отваги. А это так импонировало семнадцатилетней девушке! Ее героиню тоже покорила мужская сила, правда, в данном случае — голая, грубая, отвратительная.

Ольга не оправдывала Женщину, не делала из нее святую и не снимала с нее вины, хотя такая трактовка не отвечала правде художественного образа, задуманного автором. Зато это полностью соответствовало правде жизни артистки, ее опыту, именно это помогало ей вести роль убедительно, без фальши.

По всем правилам театрального искусства Ольга вникала в мельчайшие детали биографии Женщины, Могла проанализировать каждую сцену, каждый порыв ее души, даже тайные мысли, и в голову не приходившие автору, когда он работал над созданием этого образа.

Карл Карлович Савчинец, играющий Жреца, из-за кулис наблюдал за Ольгой Лукиничной и наслаждался ее талантливой, убедительной игрой. Вместе с тем ему было и как-то обидно за свой многолетний стаж, за то, что часто опускались перед ним шлагбаумы на его театральной дороге, которая при самых невероятных усилиях с его стороны не привела Савчинца к вымечтанной цели. Не ворчливость старого неудачника, а только чрезмерная требовательность к себе, в сравнении с другими актерами, подчеркивала эту личную бесталанность. Это было, конечно, преувеличением. В таком придирчивом настроении он иногда закрывал глаза на свой возраст и разные болячки и с увлечением принимался фантазировать, хотя прекрасно знал, что это — пустая забава, мечтами не наверстать упущенное. Но уходить со сцены не хотел, потому что не представлял себе жизни без нее, ему даже страшно было подумать о том, что можно очутиться вне коллектива, с которым был связан тысячами нитей, с которым сросся каждой клеточкой своего организма. Еще с несколькими ветеранами — Сидоряком, Волынчуком, Рущаком, Онежко — составлял то корневище, на котором выросла нынешняя труппа. И где-то в глубине души постоянно теплилось отцовское чувство ответственности за ее судьбу. Это чувство и создало ему доброе имя Отца, хотя по своей внешней педантичности, проявлявшейся даже в расчетливо сдержанной манере речи, казалось, менее всего подходил под категорию чутких и сердобольных родителей.

За годы постоянных общественных забот Карл Карлович так втянулся в эту свою «роль», что даже не испытывал никакой неловкости, когда к нему обращались с просьбами явно не творческого характера: похлопотать о квартире, устроить сына или дочь на хорошую работу… Обижался иногда лишь на тех, кто делал это нетактично. В таких случаях он мог сказать несколько резких слов, однако не ставивших собеседника в неловкое положение. Разве только обескураживали самого Савчинца, потому что спустя какое-то время он в порядке извинения все же преодолевал чувство обиды и спрашивал:

— Ну, что там, говори…

— Да, знаете…

— Ничего не знаю, говори по-человечески.

Этим «говори по-человечески» он и давал понять, что вся суть в том, чтобы при обращении к нему соблюдать определенную форму вежливости. Резко отвечал и тем, кто допускал какую-то униженность в тоне, в таких случаях прерывал просителя и говорил:

— Не проси как барина!

Внешне академически серьезен и педантичен, он был по натуре своей веселым, порою даже легкомысленным говоруном. Даже тогда, когда восседал в свободной профессорской позе (а на профессора он был внешне очень похож: высокий лоб, седые волосы, вдумчивые серые глаза), в глубине его души жил врожденный веселый актер, который не только для других, но и для себя умел создать несуществующий мир, призванный вызывать хорошее настроение.

Вот и сейчас, следя за игрой Ольги, сохраняя внешнюю серьезность, он мысленно вплетал в ее диалог с Онежко свои озорные реплики и в душе смеялся над ними.

— Ты меня гонишь? — трагическим голосом спрашивала Женщина, а Савчинец в душе посмеивался: «Ну, а как же, что ему, бедняге, делать, если у него такая роль?»

— Меня гонишь, а сам разве не встречался тайно с Асеновой женой?

Ольга побежала за кулисы; проходя мимо Савчинца, увидела, как он протянул к ней руки и восторженно проговорил:

— Вы прекрасно играете.

Ответила ему шепотом:

— Ах, что вы, Карл Карлович! Если кто-нибудь из нас талантливо играет, так это вы.

Он не нашелся, что ответить на такие слова. Ольга подходила уже к своей артистической комнате, и он снова повторил:

— Вы играете отлично.

Ольга села в кресло перед зеркалом, взяла металлическую пудреницу. Савчинец не пошел за ней, сообразив, что может поставить себя в смешное положение, если будет продолжать высказывать ей свои похвалы. Он всегда опасался того, чтобы ненароком не выставить себя на посмешище, особенно перед женщинами. Он остался за кулисами на старом месте, приняв облик настоящего аскета — Жреца. А Ольга швырнула на стол пудреницу, обхватила ладонями голову и подумала: «Мне всего только двадцать девять… Только?.. Уже двадцать девять!»

Антона Петровича мало интересовала Ольга Лукинична. Для него она была просто непонятной красивой молодой женщиной, ставившей себя слишком высоко. Такой она показалась ему при первой встрече, а после он уже и не пытался изучать ее. Сейчас он более внимательно следил за игрой своего сына и Татьянки, оказавшихся случайно оторванными от людей. Они словно стихийно ворвались в пьесу и, не чувствуя этого, внесли своей трогательной любовью незапланированную сюжетную линию. В какой бы массовой сцене они ни появлялись, даже вопреки логике действия, они все вокруг освещали светом своего счастья, пронося через сюжет драмы свое трепетное, как лепестки цветка, чувство. Проходили, казалось бы, обособленно, вне главных событий пьесы, в своем обособленном мире, жившем по своим сказочные законам. Вдруг возьмутся за руки и побегут с детским восторгом, словно только что выхваченные из «Теней забытых предков». «Стой… откуда ты?» — «Из Яворова…» — «А чья ты?» — «Ковалева». — «Будь здорова, Ковалева!» А над болотом будут передразнивать лягушек: «Кумма-кумма, что сварила?» — «Буряк-борщ, буряк-борщ». И так долго, так громко, закрыв глаза, будут «кумма-куммкать», что все лягушки умолкнут. «Бурряки-ки-ки! Бурряки-ки-ки!»

Именно это и взволновало Антона Петровича — наивность. А после спохватятся, да будет поздно… «Надо бы с ним поговорить». С этим решением он носится вот уже несколько дней, потому что не знает, как можно говорить с сыном о таких серьезных вещах, — никогда ему и в голову не приходило распространяться в разговорах с детьми об интимных вопросах. «Бурря-ки-ки! Бурря-ки-ки-ки!» — назойливо лезло в голову глупое звукосочетание. «Сын совсем еще мальчик, — думал он, — а я вынужден говорить с ним о мужских делах!» Смотрел на парня — может быть, впервые в жизни так пристально — и сокрушался: ребенок!

Сашко был долговязым, с необычайно белым лицом и постоянно удивленным взглядом. Первое, что бросалось в глаза, — его длинные ноги, руки, тонкий, вытянутый овал лица. А вот пришла любовь, и куда девалась мальчишеская угловатость — все увидели его таким, каков он есть, и решили: хороший парень.

Татьяна Сивец, или просто Татьянка, как ее все называли, и вовсе казалась с виду подростком, у нее было кругленькое личико, на загляденье пышные волосы, для всех она была миловидной, наивной девчушкой, и к ней относились как к дочери, угощали сладостями, даже режиссер, который всех называл по имени-отчеству, называл ее Татьянкой или доченькой.

Два юных существа на какое-то время оттеснили на задний план людей, шедших по авансцене, и Антон Петрович видел только их, счастливых своим увлечением, своей неразлученностью. Придирчиво следя за их движениями, за тонкой мимикой лиц, не знавших фальши, он с настойчивостью исследователя взялся озвучивать немую сцену, вкладывая в нее сарказм обиженного отца:

Сашко страстным продолжительным взглядом смотрел на Татьяну, и губы его выгнулись тоскливой дугой. — Когда расстаемся, меня всегда охватывает страх, что ты бросишь меня.

Девушка повела бровями.

Сашко осторожно осмотрелся, не видит ли кто-нибудь, взял в свою руку кончики ее пальцев. — Зачем ты такое говоришь?

— Татьянка, я люблю тебя, ты же видишь, что я не могу быть без тебя ни одной минуты.

Татьянка опустила вниз глаза, их синеву прикрыли длинные ресницы. — Сашко, не надо, мне стыдно, твой отец смотрит.

Сашко слегка пожал пальцы девушки и отпустил руку. — Почему нельзя любить у всех на виду?

Татьянка  п е ч а л ь н о  улыбнулась, потом стала подтянутой и собранной, резко отвернулась. — Так надо… Не будем сейчас. Следи за игрой… Мы  д о л ж н ы  спать…

По лицу парня пробежала тень обиды. — Ни к чему мне эти пьесы, давай поедем куда-нибудь.

Антон Петрович беспокойно передернулся, даже кресло под ним скрипнуло, — поверх сыновнего снова тонким острием проступило свое, легло параллельно. Из тридцатилетней давности протянуло непогашенный вексель: Василинка…

«Велика ли цена?» — спросил мысленно и внутренне весь вздрогнул, потому что знал, каким будет ответ.

«Одно человеческое счастье».

«Но ведь мне тогда было только двадцать… Зеленый юноша…»

Напрасными были попытки оправдываться — собственная совесть определяла точную цену: одно человеческое счастье, и не меньше!

«Но ведь я…»

«Знаю: была война… С мертвых не спрашивают. Оставшиеся в живых — они платят по счету».

«Да, мертвые слово свое сказали — им или слава вечная, или черный позор».

«Она ничем себя не запятнала. Ждала всю войну…»

На этот аргумент ответа не находил…

Ее могила в отдаленном уголке старого кладбища, на взгорье, — там хоронили в войну; ее могила появилась последней на этом участке, хотя умерла она уже после войны. Антону Петровичу не требовалось закрывать глаза, чтобы призывать воображение. Маленький, уже порядком осевший холмик, каменное надгробье с высеченными на нем именем и датами рождения и смерти, — ежегодно здесь появлялся букет из белых хризантем; в этот день все кладбище, словно в снежных сугробах, белело хризантемами, и до позднего вечера моргали на могилах свечи. Раз в год — в день поминовения — сюда собирались родственники умерших, приходили, как на свидание, на семейный разговор, и в их печальных глазах дрожащими огоньками свечей оживало прошлое. И только к ее могиле не приходили родные — никого не осталось в живых.

Сейчас Антон Петрович Павлюк невольно увидел это озеро дрожащих огней и сугробы белых хризантем и… счастливые лица Сашка и Татьянки — и все в странном букете, в причудливом переплетении своего, личного, и сыновнего.

Ему тогда тоже было двадцать лет, как сейчас Сашку. Но только дорога его юности проходила не через советскую эпоху, а через лихолетье старой Верховины, загнанной в тюрьмы, за колючую проволоку.

«А что, если бы на моем месте оказался Сашко?»

Хрупкий. Изнеженный… Нет, Антон Петрович никак не мог поверить в сыновнюю выдержку, и это его беспокоило, хотя в глубине души у него пробуждалась гордость за себя и за свое поколение.

«Любимая, я знаю, что это письмо никогда не дойдет к тебе, но я пишу. В воображении. Здесь, в лагере, мы научились делать все воображением. У нас нет бумаги, карандаша, наконец, нас самих нет — тех, прежних, довоенных, мечтательных…»

(А что, если бы Сашко?..)

«Мы переделаны в сгустки зла. В этом дантовом аду мы живем только воспоминаниями и надеждой; воображаемая жизнь. Милая, я держусь только тобой, берегу тебя в своей душе, хотя так и не знаю, жива ли ты еще. Концлагерь — место самое неподходящее для того, чтобы любить, но все мы любим. Любим, как никогда ранее. Это, видимо, является проявлением свойства человеческого духа — идти наперекор судьбе, смеяться над нею. Здесь один из заключенных рассказывал легенду о том, как люди шли через тяжкие испытания к свободной земле, где царят любовь и добро. Теперь мы сообща дополняем эту легенду новыми вымыслами и тем, что переносим сами. В результате мы сами воплотились в живых героев легенды. И дни, и ночи идем мы в ту страну, где надеемся найти любовь и свободу. Это — страшный марш обреченных на казнь. Через преграды! Через тысячи преград! Но мы идем, как призраки, собравшиеся чуть ли не со всех материков. «Вы откуда?» — «Из Европы». — «Вы?» — «Из Африки». — «Из Азии». — «Из Америки». — «Вы тоже к свободе?» — «Да, мы все идем в одном направлении…» Это дядька Иван продолжает рассказанную легенду — эти слова из нее. Загадочный человек, я когда-нибудь расскажу о кем…

Вспоминаешь у Ивана Франко: «Мы с молотами вверх подняли дружно руки, и тысячи кувалд ударили в скалу…» Мы тоже ломаем ужасную гранитную стену, прорываясь к той сказочной земле, где царствует любовь. Эту страну каждый из нас уже создал в своем воображении, смонтировал из рассказов дядьки Ивана. Может быть, эта легенда родилась в его душе от ностальгии, не знаю, но я живу его правдой об этой дивной земле. Мы все живем ею».

Снова для проверки он на свое место ставил сына и снова сокрушался в душе, хотя ясно и не осознавал отчего. Надеясь найти правильный ответ, продолжал повторять слова из того воображаемого письма, которое он писал для своей невесты, поверяя ей свои мысли, боли, надежду, совесть. Это письмо, если бы оно было написано, Антон Петрович сейчас охотно дал бы прочесть своему сыну, чтобы предостеречь его от ошибки, которую когда-то допустил сам. Но главное — он хотел бы заставить сына почувствовать вес человеческой жизни, потому что в душе всегда тревожился тем, что Сашко ко всему подходил слишком легкомысленно. И особенно это чувство усилилось, когда сын раскрылся ему со своим выбором…

«Милая, в этом аду, где в котлах с кипящей смолой каждый из нас обварен до костей и каждого здесь обнажили так, что печем прикрыться, не осталось ни губ, чтобы сделать притворную улыбку, ни красоты лица, чтобы за нею спрятать уродливость души, — здесь все выступают в своей естественной сути: герои — героями, а трусы — трусами. Даже наши мучители ходят здесь без масок, во всей полноте своей звериной сути. Наша судьба находится полностью в руках этих зверей двадцатого века. Дву- и четырехногих собак. В сущности, меж ними незначительная разница. Дядька Иван говорит: это страшная загадка бытия — человек и зверь в одном подобии! Если он когда-либо сумеет завершить свою драматическую легенду, то ты поймешь мои мысли. Милая, я когда-нибудь обо всем тебе расскажу…»

Но что это? Снова прошлое подсунуло совести вексель на неоплаченный долг: «Она тебя ждала. А ты привел в дом другую».

Антона Петровича так передернуло, что под ним резко заскрипело кресло. Режиссер оглянулся и погрозил ему пальцем.

— Ты что? — нахмурясь, спросил Павлюк.

— Мешаешь… Сиди тише…

«Так… — подумал он. — Спросить бы сейчас у режиссера: «Почему это я начал всем мешать — и сыну, и жене…» Однако не показывать же себя перед людьми старым ворчуном — довольно и того, что он слыл таковым в своей семье. Правда, ему хотелось пояснить, почему он обращается к милой, уже символической, с которой он научился разговаривать еще тогда, когда она существовала в образе Василинки, чтобы стало ясно, откуда у него этот недостаток:

«Я был тогда таким же наивным, как мой сын сейчас, а может, и еще наивнее. Дядька Иван недаром называл меня мечтателем и смеялся над придуманным мною счастливым миром. Он говорил: жизнь красива именно своей сложностью, борьбой со злом. В борьбе проявляется настоящая суть человека, и только в легенде можно создать модель человека, лишенного всех слабостей… А самое страшное, любимая, — это то, что среди наших мучителей есть тоже обыкновенные люди, но они прячутся от самих себя, живут в скорлупе страха за свою жизнь. Я только теперь понял, как иногда бывает трудно остаться человеком. А вот Курц, этот наслаждается нашими страданиями. Никогда, видимо, я этого не пойму: ведь у него обычный человеческий облик.

Помнишь, это еще было на свободе — наши люди передали известие, от которого мы вдвоем плакали. Твой отец еще был жив, ты говорила, что будто бы и он часто плачет наедине, хотя мне трудно было представить его плачущим. Это было в сорок втором, земля расцветала осенними красками, а над нею простиралось ясное небо, по ложбине тонким рукавом тоже плыло небо, переплеснувшее через горные вершины; оно широко разливалось возле дамбы, а солнце сидело на взгорье и горевало, как старая мать, получившая с фронта печальную весть. Что-то говорило о войне, хотя вокруг было неимоверно тихо — и на земле, и в небе. У тебя в руке было письмо от знакомого, и мы не могли возразить против его письма, возразить против той страшной правды, что на войне убивают… Я тогда впервые физически ощутил ее страшную уродливость, до сих пор война нас как будто бы не касалась, хотя мы ежедневно рисковали жизнью. Я сказал: «Это неправда!» — «Брата больше нет. Он никогда не вернется», — ответила ты, а я пытался как-то утешить: «Может, это неправда». Ты воскликнула: «Зачем себя обманывать? Всех десантников схватили!..»

Антон Петрович вспомнил: они сидели тогда на камнях, приспособленных для стирки белья, сидели на самом краешке отображенного неба, упиравшегося в дамбу, и видели себя в воде, в том, в другом мире, опрокинутом вниз головой, и в нем легко было разместить ту, рожденную фантазией, счастливую жизнь, где нет ни малейших неприятностей. Время от времени набегавшая волна искажала изображение, покачивала (думал: так война внезапно налетает и уродует все кругом), а затем снова небо в воде разглаживалось и снова на камнях сидели в двух мирах две влюбленные пары.

— Отцу я ничего не стану говорить, — проговорила Василинка, — это его может убить.

Вытерла ладонью лицо, встала и отошла от воды. Она была прекрасной, с длинными золотистыми прядями волос, на ней — фиолетовое платьице, перехваченное в талии такого же цвета пояском, внизу расклешенное, напоминавшее чем-то зонтик. Такой она навсегда осталась в его памяти, такою — вместе с прудом, вместе с осенними красками — осталась она в его жизни… Послевоенную ее он не запомнил, хотя и встречал неоднократно. После войны она стала иной… стала его мучением, и до сих пор он расплачивался за ее судьбу угрызениями совести…

Этот затянувшийся процесс оплаты долга начался с момента, когда они встретились впервые после войны и взгляды обоих вскрикнули: «Ты?» И тут же усомнились. «Нет, не ты! Ты не имеешь права быть здесь, со мною. Ведь война произнесла приговор: не встречаться!»

Он пришел на это случайное свидание в тяжелых сапогах, в поношенной одежде.

— Откуда?

Что ответить? С того света, где дикая злоба, где убивают за то, что форма черепа не схожа с арийской формой, за то, что ты просто живое существо и представляешь собою хорошую мишень для упражнений в стрельбе эсэсовских охранников.

Картина третья

Сцена слегка затенена, из-за горизонта поднимается солнце, где-то неподалеку журчит речушка.

Справа на авансцене, обнявшись, спит, после бессонной ночи, молодая пара.

В левом углу сцены, сидя в постели, сладко позевывает Онежков герой, ставший уже Царем. Затем он встает, надевает на голову корону и идет по краю рампы. На нем уже не та изодранная одежда, которую он носил еще вчера, он в дорогих нарядах, расшитых золотом. Увидев влюбленную пару, он решительно направляется к ним.

Ц а р ь (дергает девушку за рукав платья, грозно). Встань, блудница! Чья ты будешь?!

Д е в у ш к а (испуганно вскакивает). Я не блудница… Мы любим друг друга… наш… наш…

Ц а р ь. Называй меня Царем!

Д е в у ш к а. Мы скоро повенчаемся, наш Царь… Это мой суженый, Эммануил…

Ц а р ь. Спрашиваю: чья ты?

Д е в у ш к а. Я — Мала, хромого Селевка дочь. Вы с ним вместе на медведя ходили, и ему зверь ногу…

Ц а р ь (раздраженно прерывает ее). Помолчи… Я на медведя не ходил…

Д е в у ш к а. Прости, наш Царь. Я не знала, что об этом не надо…

Ц а р ь. Иди! И чтоб сегодня была у меня вместе со своим отцом. Я подумаю, как тебя наказать.

Д е в у ш к а. Воля твоя, Царь наш…

Мала — Леся Васильевна Штима за кулисами подождала своего партнера Литвака, схватила его за руку и весело рассмеялась:

— Увидел бы мой муж эту сцену, как мы с вами… Ревнющий — страх. Вы не боитесь? Ольга Лукинична тоже ревнует, ведь правда?

Юрий Юрьевич снисходительно улыбнулся. Он с Лесей вел себя сдержанно именно потому, что знал ее мужа, даже имел с ним не очень приятный разговор, когда совершенно случайно, без каких-либо намерений, угостил ее кофе и мороженым. Впрочем, он с нею беседовал неохотно, потому что не воспринимал ее показной легкомысленности.

Свою карьеру актрисы Леся начинала в столичном театре почти исключительно в массовых выходах. Она случайно познакомилась в метро со студентом-медиком. Часто вечерами прогуливались по площади Богдана Хмельницкого, потому что там была удобная для обоих троллейбусная остановка. Медик спрашивал, любит ли она его, а она весело смеялась и отвечала, что ничего не знает, еще, мол, не разобралась в своих чувствах.

— Разве это так трудно? — удивлялся студент.

— Не трудно, — отвечала с лукавинкой.

А однажды после очередной прогулки позвонила ему из дома и сказала, что любит его, что жить без него не может. Затем, словно играя, пошла с ним в ЗАГС, и брак был зарегистрирован.

Муж со временем стал видным хирургом, жену любил, как говорят, без памяти, ревновал ее ко всем, умолял бросить сцену. А Леся отшучивалась:

— Глупенький, меня же слава ожидает. Ты будешь мужем знаменитой актрисы, мои биографы будут и тебя вспоминать.

Разумеется, хирург не верил в театральную звезду жены, но уступал ее желанию, потому что она умела быть обворожительной, и не только он, но и другие отступали перед ее острым женским умом, непосредственностью, веселостью. Она была довольно уверена в себе, хотя и переигрывала порою, говоря, что могла бы своей красотой и обаянием покорить сердце любого принца.

Когда режиссеру сказали об этом, он тут же определил Лесе роль Малы — бездушной и жестокой любовницы. Онежко, узнав об этом, сказал: подойдет. Однако довольно скоро режиссер усомнился в правильности своего выбора — никак Леся не могла войти в роль, хотя и казалось, что эта роль написана прямо-таки для нее.

— Может быть, все же заменим? — колебался режиссер. — Ты как, Гнат Павлович?

— Что меня спрашиваешь, — уклончиво отвечал Онежко. — Сам решай.

— Она же — твой партнер…

Онежко растерялся и, хотя умел владеть собой, слегка смутился. Буркнул в ответ:

— Какой партнер!

Режиссер все мгновенно понял и от души, как умел это делать только он, искренне и необидно для Онежко расхохотался.

— На воре шапка горит… Я говорю о подруге по сцене. В основном с тобою она проходит.

Если бы речь шла не о Лесе, бывшей почти всегда в центре внимания мужчин всей труппы, Онежко мог бы и обидеться, ведь в симпатиях к молодой красавице подозревали каждого.

— Потянет? — переспросил режиссер.

Трудно сказать, что руководило в этот момент Онежко, но он тоном упрека поставил на этом вопросе точку:

— Потянет!

А затем от репетиции к репетиции он все более понимал, что поторопился со своим выводом. К тому же, на кой черт ему все это — мальчишка он, что ли? Эта Леся, будто нарочно, льнула к нему: Гнат Павлович, помогите… Гнат Павлович, вы гений…

Без каких-либо оснований, закрывая глаза на действительность, защищал Лесю, доказывал: ничего сразу не дается. Защищал, не имея никакой задней мысли, — он был слишком серьезным человеком, чтобы пойти на поводке у каких-либо мимолетных чувств. Все же он порою впадал в поэтическую мечтательность и мысленно усаживал вместо дочери Марыси к черному пианино ее. Забавляясь клавишами, она кокетливо спрашивала:

«Вас не удивляет, что я пришла к вам? Ведь не ожидали от меня такого поступка?..»

«Вы, Леся, на все способны. Позволите мне так называть вас?»

«Пожалуйста. Даже приятнее, когда к тебе обращаются по имени… Леся… Хорошее имя, правда?»

«Не только имя».

«Этим вы меня не удивите. Я уже привыкла к комплиментам, как вы — к своей славе. В этом мы с вами равны…»

«Однако мне это досталось дороже, чем вам».

«Не думаете ли вы, что косметика ничего не стоит?»

«Она вам не нужна. Вы и без маски красивы».

Леся, как ему показалось, искусственно улыбнулась, выдавая этим свою коварную женскую натуру:

«Я могу над вами посмеяться, как над мальчишкой», — беззвучно говорили ее улыбающиеся уста.

Усмешка Леси Васильевны могла протрезвить каждого, кто пытался позволить себе лишнее слово по отношению к ней. Правда, Онежко не ставился в один ряд с другими: Леся не колола его насмешками, более того — терялась при встречах с ним, как девочка, хотя он относился к ней просто, без какого-либо превосходства.

Однажды, когда Леся действительно неожиданно появилась в его доме, будто нарочно пустом (жена больше месяца пребывала у старшей дочери — у той родился ребенок, а Марыся поехала в университет на сессию), Онежко растерялся, как юноша: всячески угождал красавице, угощал ее коньяком и сам немного захмелел от непривычки. Она же вела себя как смущенная школьница, чуть ли ни заливалась краской и, чтобы найти какой-нибудь выход из положения, играла на его слабостях: восхищалась его талантом, просила что-нибудь почитать из его репертуара. И он изменил своей натуре — по-рыцарски самоотверженно начал раскрывать перед молодой женщиной чужие чувства, чтобы позабавить ее:

— О прекрасная царевна! Ты очаровала меня своей красотой… Ты пленила мое сердце…

Леся Васильевна сначала восторженно восклицала:

— Как у вас это получается! Гениально!

Потом стала подлаживаться под его игру, хотя и выходило у нее вымученно:

— Опомнись! Я только тень от лучей твоей славы.

— О царевна, давно сложил я эти слова и живу теперь, преследуемый ими.

— Не говори, не говори этого…

— Не отбрасывай, царевна, моих чувств!

Начатый фарс постепенно перерастал в настоящий разговор, с него спадала маска иронии, нарочитая сентиментальность героев средневековых эпосов. И лишь когда Леся, вконец растерявшись, пустила в ход свою, на этот раз не очень острую насмешку, Онежко вмиг овладел собой, подумав, что женщина могла принять все за чистую монету. Он спокойно сказал:

— А неплохие мы актеры, правда?

— «Актеры»!.. — передразнила, не удержавшись, Леся.

Этим она окончательно добила Онежко — он мгновенно стал холоден, как всегда, недоступен.

— Простите, Гнат Павлович… я подумала…

— Что?

— Вы такой, что я боюсь вас…

— Ого, страшный… ухажер…

— Да нет… Вы не так поняли…

Сашко и в этой картине был рядом с Татьянкой, хотя это совсем не требовалось по ходу пьесы, ни в авторском тексте, ни в режиссерском замысле их присутствие на сцене не предусматривалось. Но и на этот раз получилось уместно: любовь. Именно в это утро, когда появился украденный свет.

Когда солнце прямыми лучами упало на них, Татьянка инстинктивно слегка отодвинулась в сторону от Сашка, а затем снова потянулась рукою к нему. Им радостно было чувствовать свою неразлучность, хотя на глазах коллектива и тем более Антона Петровича они не знали, как себя держать. Они не понимали Сашиного отца: он делал вид, что ничего не замечает.

Два года назад — правда, это тогда не было таким серьезным — Сашко ввел Татьянку в дом. Девушка сперва держалась очень настороженно, и когда Антон Петрович своим бестактным вопросом: «Зачем пришли?» — подтвердил ее опасения, она огрызнулась, и тоже не менее бестактно:

— Сватаюсь за вашего сына!

— Ну-у-у?.. — несколько оторопел Павлюк.

А Сашко предостерег:

— Зачем ты так, Татьянка?

Антон Петрович и до сих пор не забыл той своей грубоватой выходки и при воспоминании о ней испытывал перед сыном и девушкой чувство некоторой неловкости.

Жена отнеслась к Татьянке совсем по-другому — она была счастлива тем, что сын уже вырос, что дружит с девушками, и охотно выполнила ироническую просьбу мужа: «Угости невестку». Она угощала гостью черным кофе с мороженым, расспрашивала о делах, а когда Татьянка ответила, что она не помнит своих родителей, подсела к ней поближе и заговорила ласково, по-матерински:

— Приходи к нам почаще… Вот книги, Антон Петрович любит книги, и Сашко тоже много читает… Садик у нас хороший…

Сашко охотно принялся знакомить гостью с хозяйством. У шкафов задержались недолго, потому что здесь их сопровождала мать; прошли в сад, тянувшийся узком полосой до самого дома, где жил Онежко. Сливы уже налились, яблоневые ветви гнулись к земле под тяжестью зреющих плодов, а Сашко ходил меж деревьями гоголем и, балуясь, надкусывал низко висевшие над землей яблоки, морщился, а Татьянке говорил:

— Попробуй. Как мед.

— Даже зубы сводит, — смеялась она.

— Губы слипаются, такие сладкие.

Девушка усмотрела где-то красную сливу, показала пальцем, а Сашко тут же: «Хочешь?» Ловко взобрался на ветвистое дерево и снял полусозревшую сливу, но она оказалась червивой.

— Придешь через неделю — угощу спелой, — пообещал Сашко.

— Так уж и через неделю, — усомнилась Татьянка.

— Ты знаешь, что делает солнце за один день?

Прошли к небольшой беседке, напоминавшей копну сена (Антон Петрович выбрал сам такую примитивную сельскую архитектуру — для экзотики). Здесь был столик, плетенные из лозы кресла и густая тень, создаваемая разросшимся виноградом. Увидев Антона Петровича, хотели повернуть назад, но тот сказал:

— Идите, идите.

— Извините, вы работаете, а мы… — смутилась девушка, — мешаем.

— Здесь все мешает.

Спрятал блокнот и пошел меж деревьями к дому. Татьянка вслух подумала:

— Сердится.

— Что ты? — успокоил ее юноша. — Он добрый. Никогда не ругает ни меня, ни маму.

— А я такое брякнула — сватаюсь…

— Калач за калач, — рассудил Сашко тоном мудреца.

Эта мудрость не перечила и Татьянкиной правде.

— Старшим тоже никто не давал права обижать, — проговорила она, как бы снимая с себя вину.

— Я всего один раз видел его обозленным — когда сестра сказала, что выходит замуж. Тогда крича-а-ал!..

Девушка вздохнула:

— Счастливый ты, Сашко.

— Гм… счастливый. Заботится как о маленьком. Мама уже и поругивала его: до каких пор он у тебя младенцем будет? Боится, что нос расшибу.

— Поэтому и счастливый.

Сашко уже не возражал, но в душе остался при своем мнении. Только сказал:

— Чужое всегда милее.

Это относилось как к судьбе Татьянки, которой он как будто ни в чем не перечил, так и к судьбе его собственных родителей, которые часто жаловались: голод, подполье, война, концлагерь, но на такую судьбу (это же романтика!) Сашко охотно променял бы свою обеспеченную жизнь, серую, как ему казалось, будничность.

Сидели друг против друга, держались через стол за руки. Были счастливы. А у них над головами синело чистое небо, в его вышине самолет беззвучно вычерчивал белую линию, будто тянул белым мелком полосу по синей доске — половинил небо на две равные части: одна, Татьянка, тебе, а другая мне, Сашку. А как же иначе, если мечта о счастье исходила не из лихолетья отцовской юности, а из теплого мирного дня, когда жизнь накрыла стол достатком.

— Дети! — донесся из дома голос матери.

— Мы здесь, мама.

— Ужинать!

(Самолет пошел к горизонту, до конца дотянув белую межу. Татьянка, по праву девушки, тебе выбирать, какую половину? Кажется, одна чуть побольше…)

— Опять!.. — поморщился Сашко. — Завтракать… обедать… ужинать…

Пытаясь показаться девушке самостоятельным, Сашко пренебрег желанием поесть и ответил:

— Еще немного посидим.

— Может быть, в сад принести?

— Не надо, мама. Разве я маленький?

— Ну, смотри.

Сашко поглядел еще раз на белую линию в небе и восхищенно сказал:

— Как красиво! Если бы вот так полететь, полете-е-еть… на какую-нибудь планету… А что, если возьму да и не подам документы в театральный?..

— А я хочу только в театральный.

Спустя какое-то время мать принесла ужин к ним в беседку. У них уже давно установилось правило: что бы там ни было, а Сашко точно должен был придерживаться режима питания, потому что рос слабым, и Антон Петрович тщательно выполнял советы врача: режим — основа здоровья.

Мать расставила блюда на столике и сама села ужинать с молодежью; она часто говаривала, что в коллективе еда вкуснее. Осталась с ними и после ужина. Сашко перебирал струны гитары и напевал вполголоса, девушка по просьбе хозяйки подтягивала чистым голосом.

— Пой, Танечка, у тебя очень хорошо выходит.

Действительно, она еще в школьном хоре была солисткой, ее знали чуть ли не все в городке, это, возможно, и привело Татьянку в театр, хотя большого удовлетворения от этого занятия она не получала: выходило, что сама судьба уготовила ей жизнь актрисы. И только поэтому она говорила, что театр — ее призвание.

Вскоре мать собрала посуду и ушла.

— Я тебя впервые увидел, когда ты пела в Доме пионеров, — вспомнил Сашко, поглаживая блестевшую деку гитары.

— А я тебя знала все время.

— Так не бывает.

— У меня бывает. Я многих знаю так — с самого рождения. И кое-кто потом становится моим.

— Как это становится твоим?

— Ну так… Ты тоже когда-то был в числе всех вокруг меня, а потом уже стал Сашком. Теперь я тебя уже ни с кем не перепутаю.

— И я тебя — ни с кем…

— Я ни на кого не похожа?

— Нет.

— А какая я?

— Хорошая.

— Не так, скажи как-нибудь иначе. Как в романах или в стихах.

— Я не умею. У меня и в школе сочинения не получались, отец то и дело помогал.

— А я даже стихи пишу.

— А в нашем классе все ребята увлекались техникой.

Беседа заканчивалась, и Татьянка собралась уходить. Она поблагодарила Анну Лукиничну за ужин; с Антоном Петровичем не попрощалась — не хотела отрывать его от работы. Сашко проводил ее до центра города, где она жила на втором этаже большого дома, в маленькой комнатушке, а когда возвратился, мать сказала с улыбкой:

— Хорошая и смешная девочка.

Сашко сразу и не осознал, что произошло в его жизни. Как будто и не было ничего, и вот… После этого вечера он вместе с нею разучивал роль, проводил репетиции. Чаще всего задерживались для совместной работы в театре, в комнате, не имевшей определенного назначения, и меблирована она была тоже без назначения: письменный стол, два гнутых венских стула, садиться на которые было рискованно, полуполоманный книжный шкаф, подставка для цветов, на которой никто никогда не видел вазонов. Все это было расставлено без какого-либо самого элементарного порядка. Почти ежедневно эта ветхая мебель меняла свои места, тоже, видимо, без какой-либо целесообразности. Очевидно, кроме Сашка и Татьянки сюда заходили и другие посетители и наводили порядок по своему вкусу. Сашка это даже забавляло: входя в комнату, он первым делом старался определить изменения в расстановке мебели, и когда это ему удавалось, он чувствовал себя счастливым.

Сашко и не осознал, не заметил, когда и как именно вошла она в его жизнь и встала над всем. Такая обыкновенная когда-то и вдруг — чудесная, единственная, желанная. «Если стул будет стоять под окном, тогда…» Сашко долго не решался загадать: будет моей. Он краснел даже при косвенном намеке на что-то подобное. Ведь женятся только взрослые, во всяком случае те, что демобилизовались из армии или после окончания института. Куда ему! Он загадывал лишь: «Будет такой, какой я ее люблю. Разрешит поцеловать…»

Только после того памятного кино, когда она сама — в восторженном порыве, при всех! — обняла его и поцеловала, шепнув всего лишь одно: «Сашко!» — у него все изменилось. Он почувствовал полное блаженство и, всегда сдержанный, уравновешенный, в тот вечер вдохновенно играл на гитаре до поздней ночи, даже хвастался, что станет композитором. Мать восхищенно смотрела на него, а отец пристыдил: «Не делай из себя клоуна!» Но Сашку хотелось быть именно клоуном, если подобное состояние сопутствует клоуну. Он, правда, возразил отцу: «Разве веселость — это уже клоунада?»

С каждой новой встречей с Татьянкой он шел все дальше и дальше в неведомое счастье. До сих пор он знал, что его ровесники дружат с девушками, и считал, что это их дело — не осуждал и не одобрял, потому что у каждого было свое. Они в свободное время ходили со сверстниками на речку купаться, прогуливались по городу с гитарами и транзисторами в руках, сидели в кино на малоинтересных фильмах — и были этим довольны. А он, забыв обо всем, рылся в книгах отцовской библиотеки, и, если мать встревоженно спрашивала: «Не болит ли у тебя голова?» — он лишь улыбался в ответ. Разумеется, не болит! Не будет же он шататься, как другие, где-то по аллеям парка. В этом отец его поддерживал: «А что ему там делать? Транзисторить или гитарить, чтобы люди оглядывались, как на дикаря?»

Сейчас Сашко вешал на шею гитару и охотно становился «дикарем». Правда, он не терпел визгливой транзисторной компании. Он отдалялся от шумной толпы, мешавшей ему разговаривать с девушкой. С  п о д р у г о й… Это слово как-то не прижилось в его лексиконе. Когда мать однажды спросила: «Ты с нею дружишь?» — он даже смутился. «Что вы, мама! Просто мы встречаемся…» — отвечал ей.

У них было свое облюбованное место в Комсомольском парке — неподалеку от речки, у позеленевшей от времени статуи Циолковского, которая попала сюда так же случайно, как Сашко с Татьянкой. Это не было каким-то уединением, потому что по аллее во всякое время дня, а тем более по вечерам прогуливалось довольно много людей. Прохожие даже помогали им веселее проводить время. У них с Татьянкой была интересная игра — создавать биографию человека, случайно привлекшего их внимание. Так появлялись на аллеях парка Давиды Мотузки, Шуры Ясногорские и множество других героев.

Особое внимание привлекли юноша и девушка, видимо туристы, проходившие одним и тем же маршрутом: от старого моста к стадиону и обратно — по нескольку раз бродили они здесь одной и той же дорожкой, в постоянной глубокой сосредоточенности. Ежедневно, по нескольку раз проходили они мимо статуи Циолковского и не замечали ее. Не видели они Татьянки и Сашка. Были заняты только собой. Сашко называл их счастливчиками, обреченными судьбой на муки радостей.

Один лишь раз влюбленная пара остановилась у фигуры Циолковского, и девушка, подняв личико, сказала удивленно, словно сделала открытие:

— Смотри!

Это было сказано тоном, который обычно можно услышать при встречах с давно знакомым человеком в совершенно неожиданном месте. Ее спутник также поднял удивленный взор, но отреагировал по-мужски спокойно, даже равнодушно:

— Циолковский…

От такого внимания бронзовый Циолковский не вздрогнул, не сошел с постамента, хотя Сашко был почти уверен в том, что произойдет именно так.

Все созрело за время их разлуки, когда Сашко поехал сдавать вступительные экзамены. Он не хотел ехать, но его судьба была решена отцом: надо иметь высшее образование! К отцовской мысли он добавил и свою собственную: надо показать себя и перед нею. Однако несколько дней разлуки вконец его расслабили, и, видимо, поэтому первый экзамен он сдал «не совсем удачно». Точнее, «не совсем удачно» — это был его термин, означавший, по сути, полную неудачу — тройка. Теперь он напряженно обдумывал различные варианты оправдания перед  н е ю. Нездоровилось… Преподаватель придрался… Затем нашел героический, не соответствовавший нисколько его характеру, но именно поэтому наиболее выигрышный вариант: на кой дьявол сдалась ему филология, если он решил стать актером. Стало быть, умышленно, назло отцу!

На этом варианте и застала его Татьянка. Она появилась, словно с неба упала.

— Сашко!

— Салют артистам! — скривил гримасу развязного человека Сашко.

— А я ищу-ищу…

Она так была счастлива встрече, что чуть было не расплакалась.

— Да хоть бы одно словечко… Пошел и как в воду канул… Ну, как?

— Отлично, — ткнул Сашко пальцем в небо.

— Ой, Сашенька!

Взявшись за руки, наперекор всем, кто попытался бы осудить их, ходили по набережной, о чем-то говорили, над чем-то смеялись, что-то вспоминали, о чем-то мечтали. Когда начал накрапывать дождь, неизвестно откуда взявшийся, потому что и туч вроде бы не было, Сашко прикрыл Татьянку полой пиджака. Понял, что сейчас они стали похожими на тех, что ходят с транзисторами и горланят на всю улицу. Он спросил:

— Тебе не кажется, что мы такие, как все?

— Мне сейчас ничего не кажется…

— Как там, дома?

— «Опустела без тебя Земля…»

Они все время напоминали друг другу, что мир изменился — появилось в нем что-то такое, чего раньше не было. Настал тот мир, в котором есть горечь разлуки и радость встреч. Вот таких неожиданных встреч. И от неожиданности еще больше желанных и прекрасных. Ведь надо же было, чтобы взяла да и ни с того ни с сего приехала! Навестить своего… Ну, известно, л ю б и м о г о. Зачем таиться? «Опустела без тебя Земля, как мне несколько часов прожить?..»

Кратковременная разлука внезапно завершила сюжет затяжного вступления к настоящему действию, развязала им руки, и они почувствовали себя необычайно свободными, будто сбросили с себя невидимые оковы.

— Сашко, я люблю тебя…

Он прижал ее к себе, поцеловал в щеку. Пиджак съехал с плеч и упал на землю. Они вдвоем наклонились, чтобы поднять его. И в этом тоже было счастье — вместе поднимать с земли пиджак. Дождь перестал накрапывать, он только так, припугнул прохожих, словно для того, чтобы посмотреть, что они будут делать.

Зашли в кафе. Кофе пили с мороженым. До сих пор он не любил кофе, а сегодня он ему нравился, он был таким вкусным, каким никогда не казался уже во все последующие дни. Это был вкус любви — так для себя определил Сашко вкус кофе. Это был аромат любви.

К автовокзалу шли пешком, выбрав самую длинную дорогу: через новый мост, возле бассейна, вдоль железнодорожной насыпи. Они знали, что запомнят этот неудобный маршрут и будут вспоминать его как нечто удивительное: помнишь?..

Они и не подозревали, что это путь к осложнениям, трудностям любви, к этому нелегкому разговору с отцом, к тревожному вопросу: как решим? Нет, тогда этого не было. Был только большой каравай красного солнца за железнодорожной насыпью, торчащие над рекой изогнутые крючки каких-то существ, похожих на рыбаков, которые на закате солнца повылезали из воды для исполнения своего колдовского ритуала; была еще пляска рыб на тихой заводи: они акробатами выплескивались из воды в воздух и снова плюхались в воду, оставляя на ней расходящиеся светлые-светлые круги. И еще была первая вечерняя звезда, сияющая неугасимой искоркой над заводской трубой, была ее счастливая задумчивая печаль:

— Какая она одинокая на всем небе!

Это было сказано Татьянкой о самой себе, и он так ее пожалел, что тут же решил:

— Я поеду с тобой!

— Куда? — не догадываясь, спросила она.

— Домой.

— Сашко!

— Все равно меня не примут!

— С пятерками?!

Хорошо, что были сумерки и она не видела его пылающего лица, стыдящегося взгляда. Отмахнулся наспех выдуманным:

— А зачем мне филология?

До отправления последнего автобуса было еще около получаса, в зале ожидания царило затишье, какое наступает перед сном, на длинных скамьях дремали редкие поздние пассажиры.

Они устроились в уголке, где было меньше света, и сидели обнявшись. Молчали. Это было светлое молчание перед расставанием, после которого они все же будут вместе и будут много раз переходить новый мост возле бассейна, вдоль железнодорожной насыпи, над которой будет стоять красное солнце.

Когда Татьянка села в автобус, он улыбался ей через оконное стекло, а она помахивала пальцами, словно перебирала невидимые клавиши. Делала вид, будто радуется тому, что он останется один… Разве он сможет когда-нибудь забыть эти тонкие пальцы, прислоненный к стеклу ее расплющенный нос? Глаза, которые будто смеются, а на самом деле вот-вот заплачут…

Возвращался на квартиру, опьяненный первым большим чувством. Впервые в жизни он ощутил это светлое огромное одиночество, которое случается испытать не всегда. Это была легкая печаль, наполненная его счастьем, которое он надежно держал в своих руках, опасаясь, как бы его не уронить.

Картина четвертая

Антон Петрович, любивший спозаранку идти ивняком к реке, слушать говор воды, песню росного поля, начинавшегося сразу же за рекой, словно наяву переживал рассвет, виденный на сцене. Но в своем возбужденном состоянии он лишь дополнял картину такой причудливой мыслью:

«По росе, по росе, красный мак горит в косе… А синица — в сени — скок, сыплет борщик в котелок… А росинки капают в белый кипяток, и уж закипает золотым горошком полный чугунок росы и густеет навар…»

Солнце выглянуло из-за холма — лишь истоптанная трава видна и вода течет.

Вот так — уложить душу в солнце, отправиться в путь по прошлым векам, обрасти, окутаться, как бархатным мхом, древними легендами и, как в собственное детство, податься пешком из космической эры к крылатому Икару и любоваться не налюбоваться мечтами человеческого детства, дивиться не надивиться вечной земной молодости… Смешно? А загляни-ка в будущее да посмотри оттуда на себя умудренным оком. Из сорокового, пятидесятого столетия…

Царь стоит нахмуренный, пощипывает раздвоенную черную бородку, всматривается в сонное лицо Эммануила, что-то в нем угадывает.

— Я теперь все могу, я всесильный, — говорит, обращаясь к самому себе. — Ну-ка, встань, — пинает ногой Эммануила. — Перед кем разлегся бесстыдно?

Эммануил встает.

— Чтоб не смел обманывать девушку, негодник! Потому что не будет по-твоему! Слышишь, не будет!

— Ты обещал быть справедливым…

— Я никому ничего не обещал, потому что у меня нет прошлого. А девушка твоей не будет!

— Это мы еще увидим…

— А ты чей будешь, что вступаешь со мною в спор?

— Сын старого Асена.

— Сын Асена?! — проговорил Царь смущенно. — Сын… Асена?

Отозвались в душе давние ночи краденой любви, под месяцем, под звездами, мягкие девичьи губы, доверчивые глаза, так бесшабашно обманутые мужской силой. Были сладкие ласки, замыкавшиеся крепкими объятиями, и ни он, ни она не пытались высвободиться из объятий, заглянуть в будущее.

И вот внезапно все пробудилось, обожгло слезами обманутого и опозоренного девичества, испохабило радостный день, и Царь злобно топнул ногой, отгоняя и воспоминания, и самого… сына, ставшего теперь помехой на его пути.

— Убью!

Лицо Онежко, только что привлекавшее своей красотой, мгновенно исказила ужасная злоба, в один миг человек стал ягуаром, застывшим перед прыжком на свою жертву.

Режиссер, подсевший к Антону Петровичу, до боли сжал ему локоть.

— Вижу, — кивнул автор.

Он всегда восторгался талантом Онежко, который в экстазе перевоплощения ломал авторские и режиссерские модели и начинал создавать образ по собственным законам своей творческой личности.

Убить… В этом была правда первобытного существа, которое тоже убивали, над которым и сама чаща темного древнего леса словно занесла свою когтистую лапу. Еще пройдут многие века от той далекой рассветной эпохи, пока звериное «убить» отступит перед человеческим «договориться».

И снова вспомнился дядька Иван со своими мудрыми рассуждениями о Человеке, о сложном мире его помыслов и чувств, прошедшем через баррикады, чтобы осознать самого себя на иной высоте. Сколько таких баррикад довелось ему брать на своем веку! Красная Пресня девятьсот пятого… Зимний в семнадцатом… Барселона…

Ты шел к своей высоте, как альпинист взбирается на скалистую вершину. Одолел. Сантиметр за сантиметром боролся за Человека. И когда наконец осознал себя, не смеешь отступать. Не можешь, утверждал тогда Иван.

Он гордился своим Человеком, хотя внешне был сплошь измят, весь в рубцах, оставленных на его теле жизнью. Может быть, поэтому и не очень-то бросался в глаза эсэсовцам. Казалось, что жизнь специально готовила его на роль подпольщика в тех ужасающих условиях, где и сама она, жизнь, была поставлена под сомнение.

— Они хотят палкой выбить из нас все живое, человеческое… И ведь подумать только — как Человек может обернуться зверем? Таким, как Курц, например?.. Упасть с высоты в бездну дикости… В итоге речь идет о фашизме вообще. Двадцатый век и фашизм, людоедство… Человечество, как каждый отдельный человек, шло от стадии детства к зрелости. Как же так случилось?

Некоторые сценки из ненаписанной тогда пьесы дядька Иван рассказывал заключенным в ту страшную ночь, когда светила белая луна и все кругом — труба крематория, клубы дыма, небо, ограда из колючей проволоки — все было белое-белое. А они — белые скелеты, почти голые, ползали по плацу. Страшный призрак… что-то апокалипсическое, что никак невозможно для себя уяснить. Может, произведение фантазии шизофреника?

Только бесстрашный дядька Иван, только он в тех условиях, когда из человека выбивали все, что держало его в вертикальном положении, когда вынуждали человека передвигаться на четырех, чтоб и внешне принял вид животного, был способен вынашивать мысли, утверждавшие в нем человека, призванного заботиться о мире, о своем веке…

— Звериная ненависть к нашей правде, — поверял он свою тайну верным людям. — Мистический страх перед разумом… Даже перед нами, безоружными, израненными, бессильными…

И еще говорил:

— Хотят отбросить назад на тысячелетия. Из самой передовой общественной формации я перенесся в эпоху дикости, где царит только закон джунглей… Я видел две эпохи — апогей человеческого духа, ума, интеллекта — и теперь вот самое отвратительное дно…

И в который раз Антон Петрович увидел осевшую могилку в самом уголке старого кладбища. Собственно, три могилы. Тихий уголок на огромной земле. Третья выросла уже после войны, и только на ней, на третьей, горели в день поминовения восковые свечи и белел букетик хризантем — весь род вымер, усохло дерево. А четвертая могила была в той дали, о которой говорили: на войне…

Антон Петрович не мог без боли вспоминать эту семью, хотя все в ней были ему чужими, кроме нее, любимой, вошедшей в память вместе с голубым небом и голубым плесом запруды, где летали ласточки и краснела листва осеннего леса.

Долго после того, как она умерла, он тайно выезжал на автобусе за город и будто от нечего делать, прогуливаясь, заходил на глухое кладбище и, если никого поблизости не было, поправлял могильный холмик, весной бросал в почву семена цветов. Этот свой маленький грех тщательно скрывал от своей жены. И лишь с течением времени, когда покойница превратилась для него в чисто символическую фигуру, утратившую живые человеческие свойства, к которой уже нельзя было ревновать или питать к ней какие-то живые чувства, Антон Петрович перестал таиться.

А однажды в День Победы, когда за праздничным столом собрались друзья и близкие, почти исключительно бывшие фронтовики и подпольщики, и поминали добрым словом погибших друзей, старый актер Иван Иванович Сидоряк, который всегда был прямым и резким в своих суждениях, ни с того ни с сего предложил:

— Антон, а почему бы тебе не написать что-нибудь о Василине?

Выходка Ивана Ивановича в присутствии хозяйки дома показалась гостям по меньшей мере неумной, и все осуждающе посмотрели на Сидоряка, от которого никто не мог ожидать ничего подобного. Хозяйку дома нельзя было причислить к людям смирного или рассудительного характера, поэтому все ждали, что с ее стороны последует не менее бестактное высказывание.

— Чего вы испугались? — с резкой прямотой спросил Сидоряк. — Женских сантиментов?

— Да разве я… — подала голос Анна Лукинична, когда поняла, что гости ожидали от нее какой-то вспышки. — Память погибших мне также дорога.

И в этот день впервые — после долгих лет молчания — в доме Антона Петровича Павлюка произносили имя, наравне со всеми другими именами, е г о  Василинки. Ведь и она заслужила всей своей жизнью право на добрую память потомков, и Анна Лукинична, боясь показаться сентиментальной плаксой, вдруг спокойно сказала:

— Я ходила на кладбище, на ее могилу… — И, ничуть не обескураженная пристальным взглядом мужа, добавила: — Не смотри так, не надо…

— Вот уж никак не предполагал, что ты… — начал было оправдываться Антон Петрович.

— Что я способна на такое?

— Да нет… хотя, впрочем…

— За светлую память Василинки, — предложил Сидоряк, разглаживая пальцами щеточку рыжих усов. — Геройская была девушка… И скажу тебе, Антон, ты плохо ее знал… Как и ее брата, с которым я был вместе в десанте…

— Если уж я не знал… — хотел было возразить Антон Петрович, но вовремя удержался, вспомнив, что рядом сидела жена. Все же для него это была  о н а.

Когда поставили пустые рюмки на стол, Анна Лукинична смущенно проговорила:

— До чего же все сложно…

Она имела в виду сложность взаимоотношений между членами своей семьи, но Сидоряк перевел разговор в более широкий план:

— Чем дольше живешь на свете, тем больше убеждаешься: да, сложно. Казалось бы, ну, чем меня можно удивить? А увлекаюсь, удивляюсь…

— Молодеете, Иван Иванович, — попробовал кто-то сострить, но только подлил масла в огонь.

— В том-то и чудо, что молодею! Каждый день начинаю заново, будто в новой роли выхожу на сцену. Благоговею перед всем… Это неверно, будто с годами человек устает…

Из этого памятного дня, кроме общей радости, Антон Петрович вынес и сказанное Сидоряком: «Ты ее мало знал». Он воспринял это как укор: не знал Василинки, а отсюда и вся беда — что там рассуждать о жизни вообще, если собственного идеала не мог понять? Мальчишка! Значит, Анна Лукинична имела основания укорять его тем же. Долго потом мучился, сидя за очерком, а в результате признался Сидоряку:

— Вы говорили правду, Иван Иванович, — не знал я Василинки. Каждый из нас, вероятно, видел ее по-своему. Как ни старался обрисовать ее героиней, не получалось — выходила милой, слабой, хрупкой девушкой, которой более свойственна была мечтательность, нежели твердость подпольщицы. Но этого было достаточно, чтобы остаться удовлетворенным. — Он снова вспомнил дядька Ивана: «А ты вгрызайся в жизнь, как бур в породу!..»

Ненароком взгляд Антона Петровича скользнул по Сашку, и снова проснулась в нем отцовская озабоченность: л ю б о в ь… И тут же мелькнула мысль: не много ли этой любви в изображаемой им человеческой трагедии? Мгновенно спохватился, что в пьесе слишком много влюбленных пар. А между тем мысленно начал искать оправдания: иначе ведь придется перечеркнуть и Царя с Женщиной, и Эммануила с Малой, ну, а в жизни Литвака с Ольгой… Сашка… Перечеркнуть — а следовательно, перечеркнуть человека… Ведь что такое человек без любви? Пожалуй, в этом вся суть человеческого рода — любовь вопреки всем невзгодам утверждает Человека, Человека как разумного хозяина мира. Любовь к матери, к женщине, к ребенку — любовь к жизни. Но к какой? Антон Петрович попытался сделать вывод: любовь направляет к добру, красоте… к правде…

Но в противовес возникал в памяти Курц… Вот она, загадка бесчеловечности — падения с высоты до отвратительнейшего дна.

…Антон Петрович тогда понимал, что наступил конец. Ничего другого ожидать не приходилось. Везде — капут! Всему капут: надежде, дружбе, вере, любви. Кто шел к Курцу, тот заранее уже был готов только к этому варианту — капут.

Он поцеловал каждого из товарищей на прощание. Молча поцеловал. Вообще что можно сказать в такой момент, когда уже все решено? Дядька Иван проводил его до двери барака, подбадривающе похлопал по плечу: держись, Антон!

Снова была белая ночь, он шел через площадь гордо выпрямившись, как человек, имевший на это право. В этом последнем он должен был проявить все свое человеческое достоинство. Он шагал с достоинством и охватывал мыслью такое, что не вмещалось в слова, так гордо и уверенно идут люди и на венчальную церемонию, и на свидание с любимой, и на трибуну, с которой можно обратиться к молодежи… Куда же шел тогда? Куда? В ту далекую ночь… он шел и не думал о смерти. Это была величайшая победа над самим собой — подняться хоть немного выше той отметки, где тобой распоряжается смерть. Он шел и шел, не видя конца этой тесной лагерной площади…

Так и вошел в невероятную, удушливую теплоту роскошной комнаты. Не тем ли единственным невольным рывком и выдал свою человеческую неуверенность в законности собственного чувства, когда испугался зеркального пола и на какое-то мгновение приостановился в нерешительности. Это не было колебанием: идти или нет? Но это было колебанием: имею право быть человеком или нет? Осмелюсь ли испачкать себя перед всем этим страшным, что блестит: пол, мебель, пианино, сапоги Курца, его глаза, золотые коронки зубов…

Сильный удар в затылок, от которого он едва удержался на ногах. Заставив себя улыбнуться, он сел в мягкое кресло, чем вызвал у Курца немалое удивление. Видимо, он в первый раз видел заключенного, дошедшего до такой наглости. Курц долго смотрел на него, словно встретился с чем-то загадочным, потом неожиданно, будто обращался к коллеге более высокого ранга, на ломаном русском языке попросил его:

— Будьте добры, пересядьте вот на это кресло.

Антон пересел. Потом пил водку, ел что-то очень вкусное, курил хорошие сигареты, слушал воспоминания Курца о молодости, кажется, даже сочувствовал ему, когда тот жаловался на судьбу.

Нужно было время, чтобы опомниться, добраться до сути всего, что произошло. Вернувшись в барак, он всего себя — к удивлению всех заключенных и друзей — выложил в едином крике души: что такое?! Не нашел ответа даже тогда, когда заметил недоверие во взглядах друзей, молчаливую замкнутость перед ним. Потому что все же это было не только коварство Курца.

Но что же тогда?.. Курц и добропорядочность в одном обличье?.. И он же, Курц, самое кровожадное животное…

На следующую ночь Антон наравне со всеми, как пробка из бутылки, вылетел из барака и вчерашнюю триумфальную дорогу своего Человека проделывал на четвереньках — под ледяным взглядом все того же Курца, под лай овчарок. И словно камни в пропасть, падали воспоминания из вчерашних рассказов людоеда. Неустроенное детство, обиды, нанесенные людьми, и так шаг за шагом… Все это выглядело слишком банальным, каким-то упрощенным, неоднократно повторяемым в разных романах…

Только бросив взгляд на все с огромной временной дистанции, из другой обстановки, Антон Петрович нашел для себя ответ: д р у г о й  м и р.

И сейчас, прослеживая психологию становления нового Царя из задуманной дядькой Иваном легенды-драмы, он до конца понял, как на одном берегу жизни вырастают людоеды, а на другом — жертвы. Из одного и того же человеческого материала.

Дядька Иван задумал свою драму, чтобы утвердить: создает человека не человек сам по себе, а человечество, не биологическое развитие человека, а социальная среда, естественно-исторический процесс…

А со сцены — голос ведущего:

«Становится Мститель Царем… Чернокнижником… И тут же отбирает у людей свет, и они снова блуждают в темноте по горам и долинам, сокрушаясь: «Мы уже здесь были». А Царь, живя в счастливой стране, где все дышит добротой и любовью, сам забавляется, издевается над людьми.

Он силой отбирает у своего сына невесту — красивейшую девушку Малу — и сам женится на ней. Сын Эммануил — незаконнорожденный — впадает в ярость и клянется отомстить за такое своеволие и надругательство над собой и своей невестой. И нашел он себе Помощника и пошел против Царя…»

Кирилл Данилович Волынчук, игравший Помощника, был похож на старого угрюмого льва: большая седоволосая голова, серые глаза, прятавшиеся под густыми бровями, широкая грудь, медлительность и могучесть в движениях. От природы молчаливый, он шел, казалось, по своему обособленному миру, и окружающие редко обращали на него внимание.

С Антоном Петровичем его сблизил случай. Ехали из областного центра в такси, было очень жарко. Волынчук на заднем сиденье чувствовал себя довольно скверно, и предложенное ему Павлюком место на переднем сиденье в какой-то степени явилось для него спасением. И если он тогда сразу же не догадался поблагодарить, то позднее пригласил его к себе домой на партию шахмат. Дома он угощал Антона Петровича домашним вином, за которым каждый раз с небольшой бутылкой в руках спускался в подвал, хотя мог этого и не делать, если бы послушался жены, — такой же, как он, солидной и молчаливой женщины, — которая предлагала принести вино в большом двухлитровом графине.

— Из графина не тот вкус, — уверял Волынчук. — И цвет не тот… все сразу пропадает. Все… пропадает… Ну, пейте на здоровье… На здоровье…

Над каждым ходом думал долго, хотя, как заметил Антон Петрович, он при этом не находил нужного хода, и при напоминании: «Вам ходить» — Волынчук торопливо хватался то за одну, то за другую фигуру, пока наконец делал совершенно нелепый ход.

— У вас есть дети? — спросил Волынчук, делая очередной ход.

— Двое. Дочь в Киеве, в научно-исследовательском институте. Сын — в средней школе учится.

— Та-ак, дочка и сын, значит… двое…

Сидели в комнате, ветер покачивал белую нейлоновую занавеску, где-то на кухне хрипел репродуктор.

— Говорю ей: выбрось… Так нет… Хрипит… Нужен новый…

— Вам ходить.

— Мне?.. Так, хорошо… Значит… двое… И у меня двое… Сыновья…

Волынчук налил в рюмки вино и снова пошаркал с бутылочкой в подвал, долго отсутствовал, но вернулся без вина, с недовольным бурчанием, и сказал, что кто-то унес шланг.

— Ну и бог с ним, — успокаивал его Антон Петрович. — Мы выпили довольно, я уже все равно пить больше не могу.

— Представьте себе… — продолжал хозяин, не обращая внимания на слова гостя. — Унес… Мешал ему мой шланг… глаза мозолил.

Возмущенный, шаркал домашними туфлями по полу и, словно камни, бросал слова. Отрывистые… Рокочущие…

Антон Петрович выбрал паузу и предложил:

— Давайте закончим партию… Шланг принесут, поверьте. Не стоит расстраиваться из-за этого.

Но тот продолжал негодовать:

— Голоден был… теперь сыт. Съел целый шланг… Подавись ты этим шлангом… Проклятый…

Через некоторое время поутих и сел заканчивать шахматную партию, а выиграв ее, и вовсе успокоился. Вдруг совершенно неожиданно шлепнул себя ладонью по лбу; это должно было означать, что у него появилась какая-то светлая мысль, потому что, весело подморгнув гостю, снова взял в руки бутылку и протиснулся в дверь. (И только через месяц, встретившись с Антоном Петровичем в городе, пророкотал: «Забудькин!.. Повесил на гвоздик и забыл. Сам вором оказался…»)

Доигрывали вторую партию.

— Сыновья большие? — поинтересовался Антон Петрович.

— Порядочные. Как дубки в лесу… на полянке.

Репродуктор на кухне, где хозяйничала жена Волынчука, начал заикаться симфонической музыкой и снова привлек внимание хозяина.

— Давится… нужен шомпол, чтоб горло ему прочистить.

— Почему не купите радиоприемник?

— Есть, транзисторный… но она его недолюбливает.

Подошел к секретеру, принес оправленную в рамку под стеклом фотографию красивого молодого человека, потом пошел за вторым фото и поставил его перед Антоном Петровичем:

— Как дубки в лесу… на полянке…

— Хорошие хлопцы, — сказал Антон Петрович и добавил: — В отца.

— Оба инженеры, — не без гордости произнес Волынчук.

Отнес обе фотографии на прежнее место, а когда снова сел к столу, вздохнул:

— Имеешь сыновей, а живи со старухой… Живи! Пишут: подожди, отец… Жду… Жду…

Предполагал Волынчук жить вместе с детьми — и дом выстроил на две семьи, и девчата здешние уже приглянулись, так нет! Поехали. Один — в Донбассе, другой — в Тюмени.

— Говорите, приедут?.. Так я и поверил… Что здесь привязывает? Мой дом? Им простор нужен, чтоб во все стороны смотреть…

Наконец он расшевелился и не взвешивал слова, а проливал их бурлящим потоком:

— Мы были не такими, мы за кусочек мира держались, как скупцы, потому что нам его миллиметрами отмеривали, из-под полы показывали и требовали чертов грош за самую малость… А что им! Хозяева на всю державу! Донбасс — свой, Тюмень — своя! Киев, Москва, Владивосток… Все раскрыто настежь…

Подошел к окну, поднял занавеску, но тут же и опустил ее, потому что иллюстрация сыновнего широкого мира в этом жесте не получилась.

— Все — свое! Все! И хорошо, что это так…

Во время этой встречи Антон Петрович впервые открыл для себя душу Волынчука и был искренне удивлен разительным ее контрастом с обычно пасмурным выражением лица и всем обликом хозяина. Когда Антон Петрович, чтобы хоть немного снять возбужденность собеседника, рассказал ему о своих хлопотах с дочерью, тот стал разводить руками и приговаривать:

— Вот видите… То-то и оно…

Возможно, что именно эта общность чувств — озабоченность поступками детей — и послужила началом приязни Волынчука и Антона Петровича. После этой встречи Волынчук часто приглашал Павлюка к себе сыграть в шахматы, а когда тот появлялся в доме, говорил:

— Побеседуем… Шахматы никуда не денутся… А годы бегут… Не заметил, как и пролетели… Пятьдесят и семь… Не иначе, кто-то утащил… у сонного…

Он говорил обо всем, даже о погоде, с которой в последние годы, по его словам, что-то странное произошло, потому что ни зимы настоящей нет, ни лета настоящего. Но чаще — о жизни: так она цветет, как ива на влажной почве; что ни год — все новые и новые побеги…

Он явно склонял Антона Петровича к тому, чтобы написать о нем. И не ради славы — просто сожалел, что все пережитое может пропасть бесследно, не станет передачей опыта детям, потомкам…

— Жаль, что сам не умею… Написал бы!.. Ходили бы как ангелочки… Слушались бы… Уважали… Еще никто так не писал… — говорил он и помахивал большой квадратной головой.

По-видимому, в наивной простоте своей верил, что достаточно для примера описать чью-то жизнь, чтобы молодежь не повторяла старых ошибок.

— Мой отец был конюхом у пана… Так усердствовал, что кости хрустели… А бедствовал. И мы с ним, разумеется… Черными были… Он мне говорил: смотри, Кирилка… И я видел, что меня ожидает… Я хорошо усвоил отцовскую науку…

Эти неторопливые, но откровенные размышления Волынчука о жизни, так же как все, что окружало Антона Петровича во время работы над драмой, трансформировались в душе и, переплетаясь с собственными воспоминаниями, монтировались в легенду. Волынчук узнавал некоторые свои реплики в тексте пьесы и удовлетворенно прикрывал глаза, что Антон Петрович отмечал добродушной улыбкой: собственный свет бьет в глаза.

Сейчас Волынчук был на сцене, но не задерживал его внимания: ведь роль Помощника была очень уж статичной, заданной, неизменной. Другое дело — герой Литвака. В его поведении выпирал порыв, утверждавший и нежность, и юношескую самоуверенность. И артистичный жест Эммануила — отчаянный взмах руками, в котором должно было сказаться все состояние чуткой души, — актер позволил себе истолковать двойственно, неопределенно, словно предостерегал: не торопитесь, я еще не Я, меня вы увидите позднее, и тогда либо принимайте, либо судите. Он еще не был героем. Не был ни злом, ни добром. И еще жизнь должна была провести его через все испытания и, возможно, через то, единственное, которое определит: кто ты. После такого экзамена ты уже будешь Ты: герой или трус, великий или ничтожный… Эммануил шел к этому своему испытанию как-то очень простодушно, открыто, проявляя пока что черты, свидетельствующие о его возможностях и готовности пройти то ли через школу гладиаторов в Капуе или по склонам Везувия в роли Спартака, то ли через Фермопильское ущелье в роли изменника Эфиалта…

«Ходил Эммануил со своим Помощником среди людей и всюду проповедовал правду и любовь, учил добру, — говорил со сцены ведущий. — Бедные люди прислушивались к его словам, группировались вокруг него, потому что он говорил: «Убью Царя и поведу всех в страну, где господствует любовь. И всем будет хорошо, и все будут довольны — я всех сделаю равными. И судить буду всех по правде». А богатые, обласканные Царем, эти боялись его и распускали слухи, что он не настоящий сын, и всячески его унижали.

И привели к нему женщину, изменившую мужу своему, и начали смеяться:

— Обещаешь всех судить по правде, рассуди же эту блудницу. Что прикажешь сделать с нею?

Женщина стояла со связанными руками, в изодранном платье, и смотрела поверх голов толпы в пустой простор.

— Ну, суди справедливо.

— Может быть, она и невиновна, может, ею насильно овладел Чернокнижник.

Эммануил долго молчал, смотрел на толпу, которая уже готова была посмеяться над ним. Потом поднял руку и сказал:

— Кто из вас безгрешен, пусть первый ударит ее.

Насмешники умолкли, смотрели один на другого: кто будет первым?

— Видишь, Женщина, здесь некому осудить тебя. Теперь иди».

Ольга Лукинична скользнула синим взглядом по лицу Литвака — Эммануила и снова — уже не впервые! — почувствовала томительно тревожное, радостное чувство в сердце своем и поняла, что вот-вот спадет с нее иго недоступности. Чтобы не поддаться этому чувству, внимательнее сосредоточилась на действиях героини, уже обманутой своим мужем: «Я его ненавижу! Он не заслуживает моих мучений…» Но чувство к Литваку возвращало ее к сугубо личному, и она невольно глубоко вздохнула. И это получилось у нее, у Ольги Лукиничны, не только естественно, но и очень кстати.

Она как-то смущенно покидала сцену. Эммануил проводил ее пристальным взглядом, а затем спохватился:

— И я пойду…

В эти слова Литвак вкладывал особый смысл и произносил их, как ему казалось, не совсем тем тоном, которого требовала ситуация, сложившаяся на сцене по ходу пьесы.

…Они возвращались с именин, была тихая поздняя ночь, по воде пробегал ветер и шелестел в прибрежных кустах, а в небе слышалось курлыканье осенних журавлей. Ольга Лукинична рассказывала о своем Володе и будто медленно приближалась к собеседнику, словно собственными руками разбирала стену, стоявшую между нею и Литваком.

— Каждый раз, уходя из дома, он целовал меня и говорил: до свидания, Оля. Я всегда выходила за ним на крыльцо и ждала, пока он, прежде чем выйти за ворота, помашет мне рукой. А в тот раз я почему-то не пошла за ним, не помню сейчас, что меня задержало. Я не суеверна, поверь, совсем не суеверна, а все же до сих пор не могу простить себе. Часто думаю: если бы я тогда вышла на крыльцо, трагедии не произошло бы…

— Это ты напрасно. Не надо себя мучить упреками.

Он сообразил, что стена разобрана до основания, и почувствовал, что может взять Ольгу под руку, однако, когда коснулся ее локтя, она посмотрела на него с удивлением, и он опустил руку, пошел на расстоянии. Дальше, до центра города, шли молча.

Вся площадь играла, переливалась неоновыми огнями, на вывеске универмага «Березка» две первые буквы не светились, и Ольга прочитала вслух:

— «…резка».

Литвак улыбнулся и проговорил:

— Звучит почти как «розга». Только для кого.

— Что — для кого? — не поняла она.

— Розга по созвучию, думаю только — для кого?

— А-а-а… — рассмеялась Ольга. — Видимо, для тебя… И для меня.

Затем она продолжила разговор, говорила, что не хочет жить у сестры, под опекой, и думает куда-нибудь уехать. Все равно куда, только бы не чувствовать себя иждивенцем. Она говорила, что у каждого человека, а у женщины особенно, должно быть развито чувство собственного достоинства, даже внутренней гордости.

— Я тоже поеду, — вызвался Литвак.

Именно этот момент переживал он каждый раз, когда говорил на сцене: «Я тоже пойду», потому что звучало в этих словах: «Поедем вместе».

На это он впервые в душе решился, потому что не мог забыть давнишнюю обиду и разочарование.

…Он тогда учился на последнем курсе театрального института, а она только была зачислена на первый. И все же разница не очень большая. Тогда он готов был идти на все: клясться в верности, умолять, убеждать, обещать все на свете… Но случилось так, что дороги их разошлись.

А теперь, когда Ольга Лукинична, уже овдовевшая, снова повстречалась (понял: не случайно!) на его пути, он уже находился на том уровне зрелости, когда к прошедшему возвращаются очень редко. А она и не знала, как случилось, что тогда они разошлись, потому что более близким для нее был Литвак, по-дипломатически осторожный, умный и холодно-уравновешенный, нежели неугомонный, легкомысленный в своей смелости летчик Володя, который и в любви оставался по-мальчишески безрассудным. И после свадьбы у Володи не проходила эта неосмотрительность, наоборот, становилась более заметной, и только в замужестве Ольга полюбила его самоотверженно, всей душой своей, потому он и до сих пор оставался в ее сердце и невозможно было потеснить его, чтобы сполна найти место для другого. Но ведь именно в расчете на этого другого она и приехала сюда.

В первый же вечер ходили в кино, потом долго прогуливались по городу, вспоминали студенческие годы, но абсурдность ее поступка для нее становилась все яснее, потому что в их разговоре постоянно и непременно присутствовал Володя…

Литвак это чувствовал, но делал вид, будто ничего не замечает. Верный своей рассудительной натуре старого холостяка, он не делал никаких решительных попыток ни к тому, чтобы уйти восвояси, ни к тому, чтобы приблизиться к ней. А однажды, между прочим, обратился к ней на «вы».

Она не пропустила это мимо ушей и тут же спросила:

— С каких пор мы стали такими далекими?

— Мы всегда были далекими, — ответил спокойно Литвак.

Ольга Лукинична восприняла такой ответ с приглушенной обидой, а затем как-то независимо повела плечом, дескать: как знаешь! Однако, выдержав паузу, опасаясь своего одиночества, добавила:

— Ты был когда-то другим…

— Да, давно.

— У нас тогда было много общего.

— Нас объединял наш общий друг — Володя.

— Ты серьезно никогда на него не сердился? — спросила Ольга, не веря в такое рыцарство Литвака.

— У меня всегда была мужская гордость. А твой Володя до конца оставался ребенком, и ему я искренне все прощал.

— Так, значит, ты тогда не по-настоящему…

— Ошибаешься, я очень сильно тебя любил…

— А сейчас? — с некоторой игривостью в тоне спросила Ольга Лукинична.

Литвак отпарировал в ее же манере:

— Места не нахожу!

Они ощутимо почувствовали между собой ту холодную стену, которая до сих пор держала их на расстоянии. Литвак уступил:

— Ну что ж, я не клоун, даже на сцене играю только серьезные вещи.

Ольга Лукинична приняла эти слова как намек на своего погибшего мужа Володю, которого иногда сама называла клоуном.

— Это кощунство, Юрий Юрьевич!

Она ушла обиженной.

А через несколько дней при первом же удобном случае отозвалась:

— Наверное, я тогда напрасно…

— Абсолютно напрасно, — ответил Литвак, сообразив, что она имеет в виду.

Примирились. Но время шло, а Литвак и Ольга оставались далекими людьми. Ольга Лукинична даже начала раздражаться, потому что хотела, чтобы Литвак действовал решительнее, помог, наконец, разрубить это неопределенное ожидание. Как-то прозрачно намекнула:

— Ты невыносимый!

— Почему? — удивился Литвак.

— От тебя веет холодом, — более конкретно пояснила свою мысль Ольга, однако в душе была уверена, что он совсем не холоден, и решила смягчить свою резкость: — От твоей внешности…

— Не жалуюсь на себя… Во всяком случае, своим нытьем не вызываю у людей сочувствия к себе, — ответил он.

Так они переговаривались, но никто из них не раскрывал души, тем более что, кажется, ушел тот возраст, когда затворы здравого смысла легко открывались под напором чувств. Разве что изредка, как в разведке, встрепенется молодая душа, озарится и тут же примет равнодушный вид бывалого человека.

— Тридцать пять — это уже много, — пояснил он Ольге свою рассудительность. — Только юность куда-то спешит.

— Ты, по-моему, никогда не спешил.

— Не спешил, но всегда успевал и… даже теперь успеваю…

В словах Ольге послышалось явное издевательство. Спросила:

— Ты так уверен в себе?

Он сделал паузу и затем закончил свою мысль:

— В наши годы у нас уже есть время, которое помогает нам не спешить.

Именно в этом была правда их отношений — есть время; что-то терять — поздно, если оно не утрачено до сих пор, а искать вроде бы и не надо…

Впервые этот вывод сложился уже тогда, когда шел суд над Женщиной и Литвак увидел в ее глазах глубокую тоску и обиду обманутой.

Для Антона Петровича так же, возможно, как и в замысле дядьки Ивана, в подпольщицкой осмотрительности — не разоблачить себя до конца — скрывалось выстраданное жизнью проникновение в суть дела, требование неторопливости, будь то в осуждении или в одобрении. Тысячи прошли перед глазами, не подозревая того, что работают на небольшую деталь художественного образа, сводившуюся к одному: принимать или нет? Кто свой, а кто лазутчик? Ведь все в одинаковых масках. Все обречены. Но каким-то образом в их среду… Да, в этом не могло быть сомнения — в их среду затесался трус. Сейчас он прячется под маской мученика — заячья душа, а в безвыходной обстановке перешагнет мертвые тела своих побратимов, лишь бы только ухватиться за обманчивый кусок жизни. И пусть он куском тут же подавится, но минутное сохранение своей жизни перед смертью будет считать высшим счастьем.

Антон Петрович после, той белой ночи пережил все сполна. Сомнение в себе. Настороженность по отношению к друзьям, вернее, путаницу в мыслях, когда трудно было определить — где ложь, где правда.

Безлюдье. Это было впервые в его жизни — безлюдье в условиях, когда в тесноте нельзя было даже повернуться, чтобы не толкнуть соседа. Вот тогда-то и начала душа качаться маятником — туда — сюда, тот — не тот, он — не он… Тысячи людей — и все какие-то отчужденные. И только потому, что ты вернулся от Курца живым, даже сытым и хмельным. Получается — не имел права… Права на что?.. Есть, когда тебе давали и ты был голоден и знал, что должен есть даже тогда, когда ты сыт?.. Пить, когда тебя угощали и ты прекрасно знал, что это в последний раз?.. Вернуться в барак, когда ты постоянно ощущал на затылке дуло пистолета и был уверен, что больше никогда не вернешься в этот барак и никогда не увидишь друзей?

Да, но ты и в барак вернулся, и друзей увидел… И ты понял, что случилось что-то страшное, непоправимое… И некого было в этом винить… Товарищи по судьбе знали — после таких ночных угощений от Курца никто не возвращался. Вообще от Курца никто не возвращался. Никто! Почему же вернулся ты?

За время одиночества Антон имел возможность тысячи раз повторить в мыслях все, что произошло в тот вечер в роскошно обставленной квартире Курца — этого двуногого зверя, который съедал всех, кто к нему попадал, целиком, с косточками.

— Будьте добры, пересядьте… вот сюда…

Антон Павлюк автоматически выполнил его просьбу, даже не почувствовав в своем шоковом, вернее, в своем окаменевшем состоянии разницы между приказом Курца и чрезмерно вежливым приглашением-просьбой — «будьте добры».

Фашист долго всматривался в заключенного:

— Вот ты какой…

Антон молчал, он прошел хорошую школу молчания и, для того чтобы снова заговорить, должен был начинать новую школу, чуть ли не с первого класса.

— Любопытно, что думаешь?

Павлюк тогда ничего не думал. Даже не думал о том, что слышит в последний раз человеческий голос. Это он чувствовал, находясь в состоянии полнейшего бездумья.

«Милая, ты никогда этого не сможешь понять. Он подошел ко мне, взял мою руку, внимательно рассматривал, словно никогда не видел такого чуда.

— Майн готт, какая рука!..

Мне кажется, что я тогда дал маленькую трещину — сделал вывод, что передо мною стоит несчастный человек.

Нет, не то… Не знаю как, но я в душе сделал что-то предательское по отношению к самому себе… Усомнился в себе, в людях или, может быть, где-то внутри прослезился над чьей-то судьбой? Не знаю. Но Курц, видимо, это почувствовал и нашел во мне собеседника, которому можно было что-то рассказать о себе. Он был не пьян, хотя и чуть-чуть под хмельком. Угостил меня, и я… не отказался. Я хотел выпить. Впервые в жизни! Ты же знаешь, милая, что даже на дружеских вечеринках я никогда не пил… И вот у Курца я выпил рюмку. Потом еще. Я брал со стола легкую закуску, а Курц со сложенными за спиною руками ходил вокруг меня, как собака на привязи вокруг своего колышка — на расстоянии, которое позволяет цепочка.

Казалось, он был удивлен мною. Почему? Не знаю, но чувствовалось, что я его чем-то удивлял».

А удивил его узник вот чем: переступил порог с таким независимым видом, с таким человеческим достоинством, что оберштурмбанфюрер Курц был потрясен — такого он еще здесь не видывал! Даже после удара заключенный не испугался и продолжал держать себя с достоинством. Это была неслыханная, непостижимая наглость — в концлагере проявить какие-то человеческие качества. И оберштурмбанфюрер был потрясен, он застыл от неожиданности.

— Майн готт!

Потом мерил взглядом рост, ощупывал мускулы.

Настоящий торговец скотом!

— Майн готт, какой худющий!

Снова прохаживался по комнате вокруг Антона, смотрел на него, как на пришельца с другой планеты.

— Очень похож на меня. Когда я был моложе… Я был красивым парнем. Это помогло мне сделать карьеру. Сколько лет?

— Двадцать…

— Двадцать… Майн готт. А ты действительно русский?

— Украинец.

Курц выдвинул ящик письменного стола, извлек оттуда фотографию и без слов бросил ее на стол перед Антоном. Снова изучающе смотрел на него, словно тот должен был совершить что-то необычайное при виде длиннющего юноши, очень похожего на оберштурмбанфюрера Курца. Антон догадался, что это должен быть либо младший брат Курца, либо сам Курц в пору своей молодости.

Антон долго рассматривал фото, но ничего не говорил.

— Узнаешь?

Павлюк кивнул головой.

— Кто?

— Вы… — ответил неуверенно.

— Нет, это ты.

Антон не понял шутки. В других условиях из вежливости он бы улыбнулся.

— Правда, это ты.

Антон отрицательно покачал головой.

«Милая, если бы ты только могла себе представить, как он тогда разъярился. Бил меня кулаками в лицо, топал ногами и кричал:

— Врешь, собака, это ты! Ты! Ты! Зачем отрекаешься? Думаешь, ты лучше меня?

Потом, когда устал, сел на тахту и перевел дыхание.

После поднес мне еще рюмку. Неполную. Сам же залпом, одну за другой, выпил несколько рюмок и явно охмелел. Тогда начал вспоминать свою молодость в полной уверенности, что я все знаю, до мелочей, о его жизни.

— Помнишь?..

Я ничего не мог вспомнить, и это страшно злило его, он снова замахивался на меня кулаками, но больше не бил».

И здесь Антон Петрович снова спросил себя: а что, если бы Сашко?..

Нет, нет! И подумать об этом невозможно!..

Мысль между тем рядом с Сашком поставила Татьянку. И оба они в ожидании склонили головы перед Антоном Петровичем. Он почувствовал над детьми свою власть, но эту власть разрушило ожившее внезапно воспоминание.

Предчувствовал, что будет именно так — все встанет против его и Василинкиного счастья, как только придется заговорить о женитьбе. Свой царь стоял покровителем зла и над их маленьким, казалось, незаметным счастьем.

Ее отец бушевал:

— Пока я жив!.. Или прочь с моих глаз!

До этого Антон верил в силу просьб. Так, дескать, и так, отец, мы с Василинкой давно любим друг друга и хотим пожениться, благословите нас на совместную жизнь. Был уверен, что в ответ услышит: «Знаю, знаю, что такими вещами не шутят. Смотрите, дети, сами, вам жить — вам и решать, а мое дело — сторона. Благословляю вас, будьте счастливы». — «Спасибо вам, отец, вы так добры, мы никогда не будем вас обижать, будем делать все, чтобы и вы возле нас жили счастливо». — «Обо мне не беспокойтесь, имею мясную лавчонку и как-нибудь скоротаю свои дни. Вы о себе думайте… Я мясник, себе на жизнь заработаю».

И все рухнуло.

Больше не имели права встречаться на людях — приходилось воровать минуты счастья. От отца, от людей, от избранного для нее отцом жениха — полицая. Свой царь!

Давний, истертый, как старая монета, вариант: полюбили друг друга и не спросили разрешения, а когда пришли с просьбой… один сюжет, один образ во всей истории. Безразлично, как назвать влюбленную пару. Эммануил — Мала, Антон — Василинка… Просто Он и Она. И — мир несправедливости.

Встречались тайно. Она шла к подруге, а оказывалась у него. Это было величайшим счастьем и самым большим горем — встречаться украдкой, чувствовать, как минуты торопят, болью отдаются в сердце: пора! А руки словно срослись:

— Еще минутку.

— Еще побудь со мной…

Хоч хвилину, — так всю днину.

Просить серце — обніми,

А як в щастя вся порину,

У мені зростемо Ми…

Он читал ей свои творения, сочиненные по ночам, или тут же импровизировал, ощущая настоящее блаженство и опьянение от выражения собственных чувств в стихах. Может быть, потому, что она всегда слушала его с особым благоговением, с безмолвной жертвенностью, он поверил в свою удачливость и клялся уже не рифмами, а простыми, наполненными надеждой словами:

— Василинка, ты будешь моей.

— А отец?

— Все равно!

— Что ты хочешь предпринять?

Антон имел бесчисленное количество вариантов, взятых из литературных произведений, но потому, что они с Василинкой были не литературными героями, а живыми людьми, отбрасывал их и твердил одно:

— Я верю в наше счастье! Поверь и ты!

— Не могу.

— А ты через «не могу».

Советовал ей искренне и настойчиво, но чувствовал, что напрасно. Василинка была не из тех отчаянно решительных характеров, которые умели протаптывать свою тропинку к счастью, вопреки мнению других людей. Она была хрупкой, мечтательной и, казалось, без посторонней поддержки не сделала бы и шага. Он даже удивлялся, как Василинка отваживалась приходить на тайные свидания с ним. И, опасаясь, предостерегал:

— Смотри, будь осторожней.

Но почему снова в память вклинивается Курц? Ах, да!.. Белая ночь. Как белая горячка…

«Я бормотал ей нежнейшие слова: милая, сто раз готов упасть перед тобой на колени. Майн готт, я сходил с ума без нее. Она была из знатной семьи, а я так себе — простой клерк. Тогда я понял, что все это — обман, что действовать надо силой. Я порвал с социал-демократами и стал социал-националистом. Я сказал себе: стоп! Ты еще поплачешь! У меня чисто арийский характер, и я перегрызу тебе горло! Видел бы ты, как она в ногах у меня ползала, но я не пощадил. Я сказал себе: стоп!»

Стоп, человек! Дальше уже — мясник, дальше…

…Отец Малы, хромой Селевко с белой редкой бородкой, с лоснящимся красным лицом мясника.

О т е ц. Опомнись, дочь моя! Забудь об этом выродке! Тебя ждут слава и почет…

М а л а. Отец, но ведь я люблю его. Я без него жить не могу. И у нас будет ребенок.

О т е ц. Любовь там, где сила и достаток.

М а л а. Отец, но ведь ребенок…

О т е ц. Скажешь, что это от него, он тебе поверит…

М а л а. Не желаю, не хочу его!

О т е ц. Прокляну тебя, если ослушаешься.

М а л а (плача). Прокляни, прокляни! Сделай меня каменной, чтоб сердце не болело. Убей, чтоб воскресла иной!

О т е ц. Убью! Не пожалею, не посмотрю на то, что дочь моя!

Стоп, человек! Дальше — уже не веселая девушка Мала, дальше…

… коварная и лукавая жена Царя, олицетворение сладострастия и зла. Вот она стоит перед зеркалом, гордо закинув красивую голову, и спрашивает свое отображение:

— Ты счастлива, Мала?

— Да, я счастлива. Меня все боятся, мне все прислуживают. Мне завидуют. Я все могу!

В дверь просовывает голову Царь.

М а л а. Иди ко мне. Я тоскую без тебя. Почему ты часто оставляешь меня одну? Раньше ты был всегда рядом со мной.

Ц а р ь (устало). В народе неспокойно.

М а л а. Ты очень изменился.

Ц а р ь. Об этом мне все говорят.

М а л а (злорадно). Ты начинаешь быть похожим на Него.

Ц а р ь (испуганно). Я запрещаю тебе говорить об этом!

М а л а. Не будь со мною злым. Я слабая женщина, я сейчас расплачусь.

Ц а р ь. Ну, ну, не надо, милая, не плачь. Не буду тебя обижать, только ты меня понапрасну не раздражай.

М а л а. Я боюсь, милый.

Ц а р ь. Пока я с тобой — никого не надо бояться.

М а л а. Тебя могут убить, потому что ты стал похож на Него.

Входит Жрец, низко кланяется.

Ж р е ц. Мой повелитель, с каждым днем, с каждым часом положение осложняется. Люди, которые больше всех нуждаются, отказались повиноваться нам.

Ц а р ь (кричит). Казнить всех, повесить!

Ж р е ц. Твои слуги вчера повесили сотню, а сегодня на их место встала тысяча.

Ц а р ь. Повесить тысячу!

Ж р е ц. Напрасно…

Ц а р ь (багровея). Десять тысяч, сто!..

Ж р е ц. Все напрасно… Появился опасный проповедник. Он обещает всех людей сделать братьями, а тебя грозится убить. Его зовут Эммануилом…

Ц а р ь (обескураженно). Сын?..

М а л а. Милый, не слушай этого человека, он говорит так, чтобы меня опозорить.

Это место в пьесе каждый раз вызывало у Антона Петровича неприятные переживания. Началось с того памятного срыва, когда где-то после десятикратного повторения Лесей фразы: «Милый, не слушай этого человека», оскорбленный Онежко схватил ее за руки и крикнул:

— Слушайте его! Слушайте, как вам советуют! — и показал на режиссера, тоже начинавшего терять чувство самообладания, хотя с Семеном Романовичем подобное случалось весьма редко.

Леся мгновенно превратилась в разъяренную кошку.

— Какое хамство! — топнула она ногой, как делала это дома, когда ее чем-то донимал муж.

Но Онежко не был ее мужем, просившим тут же прощения, и его слишком больно хлестнули такие резкие слова.

— Да кто вы, в конце концов, черти б вас побрали — манекенщица или артистка?

До крайности раздраженная неудачей, Леся крикнула:

— Вы просто хам! — и еще раз топнула ногой.

Онежко резко повернулся и бросился со сцены. Он сорвал репетицию, а позднее, на собрании, категорически заявил:

— С нею на сцену я больше не выйду!

— А может, передумаешь? — прищуривая глаза, что не обещало никакого попустительства, сказал секретарь парторганизации Сидоряк. Этот старый артист, бывший партизан, умел сохранять внешнюю уравновешенность, даже если в душе бурлило возмущение. — А может, Гнат Павлович, ты взял бы да и помог?

— Кому?

— Ну, допустим, мне, — вмешался режиссер, чтобы не допустить возможных пререканий. — Помнишь наш разговор, когда я в Лесе усомнился?..

— Ну и что? — Онежко сразу сбавил тон, почувствовав, что уличен в непоследовательности.

— Я с тобой по-хорошему, а ты иглы взъерошил, как еж… — примирительным тоном повел наступление Сидоряк. — Она очень старается.

— Покрасоваться перед зрителем, — прервал его Онежко.

— Нет, Гнат Павлович. Из нее толк будет. Ты уж мне поверь. Но я замечаю, что она побаивается…

— Кого?

— Тебя, Гнат Павлович, — с педантичной расчетливостью на максимальный эффект вставил в разговор свое слово Савчинец.

Онежко холодно рассмеялся, будто говорил: видишь, я смеюсь, но мне совсем не смешно. Если бы не стеснялся, то здесь бы и рассказал о случае прихода Леси к нему на квартиру.

— Боится… Меня… — в словах его уже звучала не ирония, а явный сарказм.

— Тебя, — невозмутимо повторил Савчинец, ни на йоту не повышая свой хриплый голос. — Была она у тебя дома?

Эти слова прозвучали как выстрел.

— Да ты что?! — вспыхнул Онежко. — Кажется, я не ловелас…

Обсуждение неожиданно начинало приобретать явно сенсационный характер и, по отношению к Онежко, довольно-таки компрометирующий оттенок. Сидоряк даже немного смутился, сообразив, что ниточка тянется откуда-то из запутанного клубка любовной истории. Он широко развел тяжелые руки и хлопнул себя по коленям: дескать, что ж тут поделаешь?

— Хотите скомпрометировать? — словно выстрелив, сказал Онежко и посмотрел на Савчинца. — Славу чью-то заслонил? Поперек дороги встал? — Говорил, обращаясь к Савчинцу, потому что знал, что только он… ну, как его, Батька… только он мог подбить всех на защиту вертихвостки.

Понимал, что ведет себя отвратительно, но даже не пытался сдержать себя, считал, что может позволить себе такую роскошь — не считаться ни с чем, если уж кто-то замахивается на его авторитет.

— Ты ведешь себя, как опьяневшая от успеха кокетка перед своими поклонниками, — проговорил, поморщившись, Савчинец.

После перенесенного в прошлом году инфаркта Савчинец не давал волю нервам и старался жить ровно, на одном тоне, как хорошо закрепленная на музыкальном инструменте струна. Даже теперь, когда разговор принял характер, где нейтральных позиций быть не могло, тем более для человека чуткого и принципиального, который не мог примириться с высокомерным отношением Онежко к своим коллегам.

Онежко, не привыкший к резким замечаниям в свой адрес, густо покраснел.

— Знаете что, коллеги?.. — при этих словах его лицо стало от напряжения каким-то каменным.

Ждали все: и Сидоряк, и режиссер, и Антон Петрович, и, пожалуй, с большим интересом, чем кто-либо, Савчинец, этот добродетель, философ и педант. Установилась тишина, похожая на ожидание грома после вспышки молнии. Ведь, по сути, речь шла не о каком-то отдельном поступке, вызванном несдержанностью Онежко, но о моральном облике актера, у которого на крутом взлете славы вскружилась голова, и он пытался поставить свою личность над коллективом.

— Ждем!

— Пожалуй, — медленно, растягивая слова, проговорил Онежко. — Пожалуй… я играть… не буду… Вот и все.

— Как прикажешь тебя понимать? — прищурив глаза, посмотрел на него Сидоряк, высокий лоб которого попал под солнечный луч, пробившийся из-за крыши соседнего здания.

— Так и понимай, как я сказал, — произнес Онежко каким-то действительно царственным тоном.

— Прекрасно! — Сидоряк вышел из-за стола. — Пре-крас-но! У тебя очень неплохо работает фантазия, придумай-ка лучше что-либо поглупее.

Онежко тогда так разошелся, что ожидал самого худшего, однако обошлось сравнительно легко; и как раз потому, что товарищи отнеслись к нему снисходительно, в душе остался тяжкий осадок. Но, собственно, какое бы взыскание ни вынесли — все равно было неприятно, потому что не посчитались с его мнением, заслугами, не оценили их такой меркой, какою ценит он. После этого ему, Онежко, для полного успокоения, может быть, действительно стоило перейти в другой коллектив? Нет, он не мальчишка, чтобы поддаться минутному настроению.

— Гнат Павлович, вы сердитесь? — по прошествии какого-то времени спросила Леся.

Падал снег, покрывал белым все вокруг — дома и улицы, насаживал пушистые шапки на столбиках забора, к которому жалась протоптанная дорожка, припорошенная сейчас снегом. Вороний гам переместился за реку, к заводскому району, а река на быстрине еще не затянулась льдом, обмерзла только у берегов.

— Гнат Павлович, я вас прошу: простите меня…

В душе он смягчился, но не подавал вида. Когда он неожиданно поскользнулся, Леся мгновенно подхватила его под руку. Наверное, со стороны это выглядело смешно — хрупкая женщина пытается удержать такого огромного человека.

— Спасибо, — улыбнулся Онежко.

Она вся подалась вперед, чтобы заглянуть в глаза — не иронизирует ли. Он заметил это движение, однако не сказал ничего. Леся уже не выпускала его руки, будто подстраховывала.

— Послушайте, Леся Васильевна, — Онежко остановился. Ему было неловко идти под руку с молодой женщиной, шел, как босой по раскаленной плите, и в душе умолял: «Оставьте меня, ради бога!»

— Говорите, Гнат Павлович, — Леся снова предупредительно подалась вперед, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Куда, собственно, вы идете?

— Я? Никуда.

— Но ведь эта дорога — не в никуда.

— Я знаю.

— Однако одного вы не учли.

— Что именно, Гнат Павлович?

— А то, что эта дорога проходит на глазах у людей… И вам надлежит вернуться… домой… К мужу… Кажется, у вас есть муж, это верно?

Женщина чуть-чуть смутилась, опустила глаза и, не зная, что ответить на это, принялась острым носком модного сапожка разгребать снег.

— Вы не так меня поняли… — И снова опустила глаза. — Вы меня можете простить?

Онежко вздохнул:

— До свидания.

Пошел, не оглядываясь, а отдалившись, поворачивая за угол, оглянулся и увидел Лесю Васильевну, стоявшую на том месте, где они расстались.

На следующей репетиции она снова была какой-то одеревеневшей.

— Что с вами произошло? — спрашивал режиссер. — На предыдущих репетициях у вас получалось лучше.

— Не знаю, Семен Романович.

— Ну, давайте еще разок. Только не держитесь, как школьница на экзамене. Раскованнее, раскованнее… Ну, начали…

Леся набрала полную грудь воздуха, словно собиралась нырять в воду, напряглась.

Но опять не получалось. Ни в этот, ни на следующий день, ни через неделю. И вдруг внезапно… Все были удивлены таким скачком. Все, но только не Савчинец и, безусловно, не Онежко.

А было вот как.

После той встречи, когда туча воронья перелетела к заводскому району и на проталине темнела вода, отражая в себе вечернее небо, Онежко позвонил Савчинцу.

— Ну, что? — спросил он довольно сухо, тоном, каким спрашивает строгий отец своего провинившегося сына-подростка.

Трудно сказать, на что рассчитывал Онежко после такого вопроса, по меньшей мере, вероятно, думал услышать в ответ невразумительное бурчание. Однако в трубке щелкнуло, и послышались гудки. Онежко еще раз набрал номер Савчинца и спросил: «Что это значит?» И снова в ответ гудки положенной на рычажок трубки. С ним явно не хотели говорить. Пересиливая свое оскорбленное самолюбие, Онежко в третий раз набрал номер. Когда ему ответили, он сказал:

— Ну, добрый вечер…

— Доброго здоровья, Гнат Павлович. Это ты пробиваешься?.. Здесь кто-то со мной решил позабавляться…

— Не смейся, ты же прекрасно узнаешь мой голос.

— Возможно, но иногда бывает так, что лучше и не узнавать.

— Вон как! Это почему же?

— Приятнее все же сохранить мнение о приятеле как о порядочном человеке.

— Ты философ.

— Может, заглянешь на часок? — спросил Савчинец.

— Нет.

— А жаль. У меня славная компания.

— Спасибо. Для хорошей компании требуется соответствующее настроение.

— Настроение появится, заверяю тебя.

— Только не сегодня.

— Кстати, с тобой хотят поговорить. Передаю трубку.

Онежко узнал по голосу Лесю:

— Приходите, Гнат Павлович, здесь и мой муж, он восторгается вашим талантом.

Онежко решил, что его разыгрывают, и положил трубку.

Уже было совсем поздно, когда, после ухода гостей, позвонил Савчинец, и у него с Онежко состоялся настоящий мужской разговор, правда, и он не поставил все точки над «i». Онежко никак не мог поверить, что вокруг него не происходит какого-то продуманного, организованного завистниками наступления на его авторитет, на его имя.

— Ты детям эти сказки рассказывай, — возражал он Савчинцу. — Леся, видите ли, боится… Рога у меня выросли, что ли?

— Именно рога. Вот и бодаешься, а я с тобой по-дружески…

— Ну, знаешь ли, я не нянька…

— Да, но, кажется, и тебе когда-то носик утирали. Или забыл?

Онежко взорвался — наступили на больную мозоль, упрекнули! Но, может быть, оттого, что слишком хорошо запомнилась давняя неприятность, сумел подавить в себе упорство.

— Дорогой Карл Карлович, я работал, а не крутил хвостом, — ответил сдержанно. А как ему в этот момент хотелось дать полную волю своему голосу!

— Знаю, но ведь и она отчаянно работает.

— Бегает… по квартирам… Извини, Карл Карлович… В мои моральные нормы это не укладывается…

— Это, если хочешь, не так легко — бегать по квартирам. Молодой женщине…

— Не каждой…

На этом разговор и закончился.

Онежко не спалось.

Среди ночи сел за пианино и бездумно нажимал на клавиши. Перебирал мысли, шел шаг за шагом к началу своего актерского пути. «Кажется, и тебе тоже когда-то утирали носик…» Нет, Онежко, конечно, этого не забыл. Но он вгрызался зубами, вцарапывался ногтями, играл каждым мускулом. Сам вгрызался! Не бегал к заслуженным за поддержкой. А она… Ославит на весь белый свет: любуйтесь — Онежко с вертихвосткой связался! А у самого дочери старше ее.

Ударил двумя руками по клавишам, и раздался резкий, режущий ухо звук. Это привело его в себя. Печь давно остыла, и в комнате было холодновато. Он быстро разделся, лег в постель под одеяло. Настольную лампу выключать не стал — розовый цвет абажура создавал обманчивое впечатление тепла.

Размышлял о самом себе: вот лежит — смирный, добрый, покоренный, а должен был бы по своему характеру метать громы-молнии. Впрочем… что ни говори, а не умеет взять себя в руки и приказать самому себе: успокойся! И вправду поверил, что он царь в своем мастерстве. Этакий недосягаемый. Даже занесся… Позволил себе… Ты хоть помнишь, сколько тебе лет, ты умеешь ли считать до сорока восьми? Один, два, три… десять… двадцать… Стоп! Нет, ты интересуешься ею! Неравнодушен… «О, прекрасная царевна, зачем, о зачем встала на моем пути, зачем отобрала мой покой! Вашу ручку, Леся Васильевна… О, как сладостно произносить твое имя!..»

Хотел выключить свет, но передумал, повернулся к стене и закрыл глаза. Спать! Завтра еще будет время…

Проснулся от пробравшегося под одеяло холода, посмотрел на часы — пятый час утра. Натянул на себя еще одно одеяло, выключил свет и закрыл глаза.

— Гнат Павлович, я…

— Говорите, говорите, не бойтесь.

Леся Васильевна все же запнулась, и вместо прежней — предупредительной, услужливой, смущающейся — Онежко увидел в ней иную, вовсе не кокетливую, как воспринимал ее после первой встречи, увидел вполне серьезную женщину.

— Кто вам сказал, что боюсь?

— Вы.

— Когда?

— Как-то были у меня и сказали: «Я вас боюсь».

— После вчерашнего разговора по телефону… Дура я… Я себя после этого ненавижу. Вы даже не представляете как!

— Все мы немного ненавидим себя.

— И вы?

— Представьте себе, и я.

Наклонила голову.

— Но я хочу не об этом, Гнат Павлович.

— Любопытно: о чем же?

— Играть я больше не буду.

— Как это так — не буду? — оторопело спросил Онежко, до сих пор, казалось, только того и желавший, чтобы Леся оставила сцену.

— Бросаю театр. Решилась. Все равно хорошей актрисы из меня не выйдет, а заурядной быть не хочу.

— Не выдумывайте! — невольно прикрикнул на нее.

— Из меня может получиться хорошая манекенщица. Вы говорили верно.

— Глупости!

— Я всегда говорю глупости! Ведь кто я? «Хи-хи… Ха-ха…» Разве не правда?

— Вы играть можете. Но это легко не дается.

— Я не искала, никогда не искала и не ждала легкого успеха, неужели вы могли думать иначе?

Если бы ему не надо было сию минуту отговорить Лесю от ее решения, он, не колеблясь, сказал бы: да, я думал иначе. Но в данной ситуации должен был сказать нечто иное.

— Вы еще не работали как следует, а уже паникуете. Эта роль, если хотите, первая серьезная ваша роль.

— Вот на этой серьезной роли я как раз и испытала себя.

— С кем-нибудь другим говорили о своем решении? С директором? С режиссером?

— Да.

— И что же?

— Не задерживают.

— Да какого они ч-черта!.. Вот что, дорогая Леся Васильевна: не торопитесь. Я вас прошу. Приходите ко мне вечером со своим мужем. Поговорим.

Леся Васильевна пришла, правда, не с мужем, а с Карлом Карловичем Савчинцом. Устроились в кабинете, заставленном всяческими антикварными вещицами, — Онежко сам угощал гостей чаем с ромом (он обожал во всем оригинальность), потому что хозяйка все еще находилась у старшей дочери, а Марыся в своей комнате тихо играла на пианино. Как раз в этот самый вечер в непринужденном разговоре все было расставлено по своим местам, все сгладилось. Леся, полностью овладев собой, призналась:

— Господи, как я волновалась!

В этих словах все же чувствовалась маленькая долька искусственного трагизма, как раз того, которого совершенно не терпел Онежко, хотя сейчас Леся не играла.

— А вы не могли бы сказать это по-человечески? — доброжелательно посоветовал он.

— Поверьте, я волновалась, — ответила спокойно.

— Ну, вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Савчинец, бывший до сих пор в роли молчаливого свидетеля. Он и здесь, своей единственной репликой, подтвердил свою неповторимость — быть всегда именно там, где нужно и вовремя.

— Чай остывает, — улыбнулся Онежко.

— Предлагаете запить горечь сладким? — спросила в шутку Леся, протягивая руку к стакану.

Рассмеялись.

Леся отхлебнула и, почувствовав, что напряженность рассеялась, решилась на откровенность:

— А почему Марыся не выходит к нам? Мой первый визит в ваш дом адресовался ей… Вернее… — и запнулась.

— Ну-те, говорите, — подбодрил ее Онежко.

— Может быть, не совсем так… — Леся слегка смутилась. — Я вас тогда боялась… Терялась… Вот и пришла… будто бы к Марысе…

Легкие облачка пара горячего чая вились над керамическими чашками. Леся движением руки развеяла пар над своей чашкой, чтобы чем-нибудь заняться, прикрыть волнение.

— Продолжайте же, мы слушаем, — обратился к Лесе Савчинец с таким видом, словно она должна была произнести написанный им монолог.

Леся так энергично помахивала ладонью над чашкой, что Онежко снова предложил:

— Давайте пить чай, не то он совсем остынет.

Все трое взялись за чашки.

— Где ты этакую красоту раздобыл? — поинтересовался Савчинец, показывая глазами на редкостные керамические изделия.

— Красивые? — просиял хозяин, любивший разные домашние диковинки.

— Изумительные, я таких оригинальных никогда не видела, — весело сказала Леся.

— Это подарок рабочих промкомбината. Я выступал у них. Специально изготовили!.. Душевные у нас люди… — И все же Онежко хотелось, чтобы Леся продолжала начатое: почему она боялась его и что ее толкнуло на такой отчаянный шаг — явиться к нему домой, зная, что в то время он был один… Ведь знала! Не могла не знать. — Знаете, — продолжал он говорить о рабочих, изготовивших специально для него сувенирные чашки, — они, можно сказать, очень тонко чувствуют настоящее искусство. Народ — подлинный ценитель талантов.

Намек был довольно прозрачным. Савчинец с легкой иронией, которой хозяин не уловил, отреагировал:

— Да разве тебя можно не заметить?

А Леся проговорила без иронии и фальши:

— Вы великий актер!

И здесь она пошла-таки на полную откровенность с той естественной наивной прямотой, которая и сообщала ее характеру женскую обаятельность. Именно этим она и подкупила когда-то Онежко, и он рискнул замолвить за нее словцо при распределении ролей, хотя, казалось, он не имел к этому достаточных оснований. Только интуиция. И вдруг… Выясняется, что не ошибся. Разве мало того, что она прониклась ответственностью? Если она боролась со своими собственными сомнениями: потяну? справлюсь ли? отказаться?.. Не спала по ночам! Измучила себя и шла на репетиции, холодея от неизъяснимого внутреннего страха…

— Самое хорошее… Самое страшное это как раз то, что вы — мой партнер… Порою думала, что со мной случится обморок… Мучилась, убеждала себя: не оробею! Ведь кто он? Такой же, как я! Конечно, он заслуженный, Царь… Но я возьму себя в руки и докажу!.. Докажу!

Онежко улыбался, но слушал внимательно, не пропускал ни единого слова, ни малейшей интонации. Вон как, оказывается! Боролась! И это было не только преодолением неловкости, но еще и чем-то более значительным: стремлением увидеть его, «недоступного», обычным человеком, в домашней обстановке, чтобы убедить себя: нет оснований трепетать! Так вот в чем причина ее визита к нему на квартиру.

— Как я желала тогда застать вас за… какой-нибудь домашней работой…

— Ну, к примеру… — не переставал посмеиваться Онежко, — чтобы месил тесто, стирал носки?..

— О! Как хорошо вы меня понимаете! С полуслова…

— Между прочим, — продолжал Онежко, — я охотно этим занимаюсь: мою посуду, подметаю пол…

— Правда? — Леся удивленно подняла брови.

— Клянусь… А разве другие этого не делают?

— Ах, оставьте о других, о всех прочих… Вы же как мраморный… Вы настоящий Царь…

— Фи-ить! — послышалось в ответ.

— Ну, вот… Вы уже и обиделись…

— Что вы… — мягко сказал Онежко, взяв легонько Лесю за руку, чтобы не насторожить ее, хотя его заметно задели слова собеседницы «как мраморный» и он не сумел этого скрыть. — Что вы, Леся?

Она промолчала. После паузы, когда Онежко, боясь неделикатно оттолкнуть впечатлительную молодую актрису (потому что впервые осознал, что в нем действительно есть что-то холодное, хотя и красивое — он не боялся: красивое! — мешающее ему сходиться с людьми душа в душу), не знал, как выйти из положения, на выручку нежданно подоспел Савчинец, сказав очень кстати:

— Вальс! Вы слышите, Марыся играет вальс?

— Прекрасно! — воскликнул Онежко. Открыл дверь в комнату и крикнул тоном бывалого гуляки, решившего повеселиться во всю душу: — Марыся, громче!

Мелодия вальса полилась раскованно и словно разгладила морщинки отчужденности между Лесей и Онежко, они танцевали, как говорят, на равных, ставшие близкими и понятными друг другу, и от этого чувства обоим было легко на душе.

Когда танец окончился, Онежко скользнул двумя ладонями по своему лицу, сказал Лесе:

— Я все более убеждаюсь в том, что я в вас не ошибся.

— Вы, Гнат Павлович не упускаете и малейшей возможности, чтобы не съязвить.

— Устаревшее мнение, — ответил Онежко серьезно. — Ну-ка, давайте начнем…

— Что? — не поняла Леся.

— А вот что… — С этими словами Онежко поставил посреди кабинета кресло и величественно уселся в нем, внезапно преобразившись в Царя. Он важно и медленно проговорил: — Я буду с тобой. Мне теперь некуда податься…

Леся Васильевна, которой еще владело чувство непринужденности, с которым она кружилась в танце, села Царю на колени, уткнулась лицом в его широкую грудь; он обнял ее, прижал к себе — и… здесь Савчинец стал единственным свидетелем большой любви Царя, свидетелем его горького одиночества, в котором он прижимался к жене, к своей единственной отраде, к душевной опоре.

— От меня все отвернулись. Даже Жрец.

— Любимый, ты не слушай Жреца. Это он довел до…

— Он — мудрейший человек.

— Мудрейший из мудрых — это ты.

— Жрец — моя правая рука.

— У тебя две руки, любимый, им нет равных по силе… И не доверяй Жрецу, не полагайся на него.

— Но мне не на кого опереться. А вокруг теснятся враги. — Страх и обозленность искажали лицо Царя. — Те, с кем я шел, теперь все против меня. Жрец тоже мой враг?.. Кто же со мной?

— Я с тобой, любимый. Ты же хотел, чтобы мы были только вдвоем.

— Мы — слабые.

— Ты всегда был сильным. Со мною — ты вдвое, вдесятеро раз сильнее.

— Да, с тобой я сильнее, — проговорил Царь.

— Сделай так, чтобы Жреца не было.

— Любимая, что ты говоришь?

— Он нам мешает.

— Я же тебе говорил: Жрец — моя правая рука!

— Власть должна быть только в твоих руках.

— Любимая, моей власти приходит конец! Конец! — в неистовстве кричит Царь.

— Во всем виноват Жрец. Убей его!

— Пусть будет по-твоему, любовь моя… Эй, слуги!.. Слышите, негодники! Повесьте Жреца!

Онежко снова прижал Лесю к себе и выкрикнул грубовато, что соответствовало проявлению одновременно радости и гнева:

— Черти б вас… ведь умеете. Карл Карлович, ну ты видел ее?.. — Сделал широкий круг по комнате и крикнул дочери: — Марыся, подай нам, дочка, чего-нибудь на стол.

Интермедия

Актеры сходили со сцены — одни спускались в партер, другие шли за кулисы.

— Я же еще не обедал, — спохватился Савчинец. — Все думаю: с чего бы у меня все наперекос идет, прихрамывает…

Режиссер спрятал в нагрудный карман блокнот, принялся протирать стекла очков и, выполнив эти процедуры, проговорил:

— Буфет, кажется, работает.

Шумные, жизнерадостные артисты — почти не похожие на тех людей, что только-только пребывали в далеком прошлом, — вытекали из зала. И опустошился безрадостный мир с неестественно вычерненным небом, с далеким обгоревшим горизонтом, с единственным тощим деревцем посреди простора.

Только Татьянка осталась в зале, потому что не хотела есть. Она сидела в кресле, стоявшем в сторонке на авансцене. Подошел Сашко, взял ее за руку.

— Хватит, Сашко, — с улыбкой сказала ему, приглаживая его ежистые волосы.

Если бы Антон Петрович мог увидеть эту картину счастья не ревнивыми глазами отца, а лишь глазами литератора, он нашел бы ей полное оправдание как фрагменту драмы, освещающему своей завершенностью безрадостный путь.

— Видимо, никогда не решусь при всех, — сказал Сашко, дивясь самому себе.

— Привыкнем…

— А я боюсь, что любовь станет привычкой и будем с тобой целоваться даже при людях. И возьмемся за руки просто, без волнения.

— А помнишь, как в кино. Ты только дотронулся легонько-легонько…

— Потом взял эти вот пальчики, — продолжал Сашко.

— Я такого волнения больше не испытывала. Разве только тогда, когда ты поступал на филологический: накрапывал дождик, а ты уронил пиджак… Помнишь?

Она склонила на плечо кудрявую голову, посмотрела на юношу умиленным взглядом, потом наспех его поцеловала. И только после этого быстро осмотрелась — не видел ли кто-нибудь.

— Ты говорил с отцом?

— Мне как-то неловко…

— Он, видимо, догадывается, потому что так странно смотрит… — Девушка комично продемонстрировала, как именно смотрит на нее Антон Петрович.

Сашко поглаживал ее руку и с обидой говорил:

— Тебе хорошо, не у кого спрашивать разрешения.

— Хорошо… — Грустная гримаса искривила ее губы. — И скажешь же такое!..

Только сейчас за всю свою сознательную жизнь впервые почувствовала себя равной с теми, кто рос не в детском доме. А до знакомства с Сашком мир казался ей не таким огромным, хотя в ее представлении в нем жили ее отец и мать. Отец — высокий, широкоплечий танкист, не ведавший страха перед огнем. Татьянка знала точно, что его танк первым ворвался в Берлин. А может быть, не в Берлин, ну, тогда в Варшаву, Будапешт или в Прагу… Он шел героем через всю Европу, шел вместе с Татьянкиным воображением, разрастался в волнующее сиротское понятие: отец… А мать виделась ей медсестрой, выносившей из-под огня раненых. Таким образом, Татьянка имела прекрасных родителей, она с восхищением рассказывала о них всем, пока не пришибла ее такая простая правда: родилась же Татьянка в пятьдесят седьмом… И как раз эта правда оставила ее сиротой до самого знакомства с Сашком.

— А если ничего не говорить? Никому! — решила девушка, никогда не чувствовавшая ответственности перед родителями.

— Обидятся, — возразил Сашко. — Особенно отец. Я уже ему намекал…

— Да? — поинтересовалась Татьянка.

— Знаешь, какой он… Высмеял как мальчишку.

— А ты?

— Промолчал. Молчал и слушал лекцию на тему: «Дружба, любовь и брак».

— Очень ты слабохарактерный, Сашко.

— Я это знаю.

— Сашко, милый мой Сашко, ну, какой же ты у меня… — прижималась она лицом к его лицу.

— Какой?

— Хороший, добрый… Но ты должен решиться. Скоро будет уже заметно, — разгладила ладонями юбку, оглядывая свою талию. — Ты должен что-то сделать, потому что потом стыда не оберемся.

К ним шел высокий сутуловатый мужчина с метлой в руке, и Сашко быстро отстранился от Татьянки. Тот проговорил:

— Наверное, все пошли в буфет.

Мужчина своей огромной бутафорской метлой начал подметать мусор.

— Дай закурить, — обратился он к Сашко.

— Не курю я, — ответил парень.

Ван-Долобан, как звали подошедшего, воспринял ответ Сашка абсолютно безразлично, ему было все равно: курить или не курить. Просто он привык просить: дай папиросу.

— Подождите, у меня, кажется, есть, — вспомнила девушка и начала ощупывать карманы юбки. — Вот, пожалуйста.

— Откуда? — поинтересовался Сашко.

— И сама не знаю, — уклончиво ответила девушка.

— Он угостил? — с нотками подозрения спросил Сашко.

— Глупенький… Разве мне нельзя ни с кем встречаться?

— Нельзя!

— Я же не рабыня.

— Он тебе нравится?

— Глупенький… Мне уже не до этого.

— А что, если… — вспыхнуло у Сашка новое подозрение.

Татьянка долго задержала на нем большие ясные глаза, и вдруг из-под век прозрачными горошинами выкатились слезы. Она побежала за кулисы, а Сашко встревоженно обратился к Ван-Долобану и сам попросил:

— Дай затянуться.

Сделал глубокую затяжку, а когда закашлялся, отдал сигарету и хотел уже идти, но тут же встретился с режиссером.

— Что это ты один? — спросил Семен Романович.

— Да так… ничего… — ответил смущенно Сашко.

— Бросила?

— Кто?

— Ну, ну, — лукаво подмигнул режиссер. — Не волнуйся, все будет хорошо.

— Что — хорошо?

— Девушек, Сашко, много. Беда в том, что мы поздно это замечаем.

Сашко махнул рукой.

Разве может понять его режиссер — этот пожилой человек, который, кажется, кроме театра ничего на свете больше и не видит. Разве он знает, что такое любовь? Именно его, Сашкова любовь, не дающая сердцу ни минуты покоя? Говорят, что Семен Романович женился на женщине, старшей годами, на медсестре, вынесшей его в свое время с поля боя. Что это — любовь или плата за спасение жизни?.. Что ж из того, что они всюду ходят вместе, неразлучная пара…

— Знаю, Сашко, вижу, — сказал Семен Романович.

— У нас совсем не то…

— Разве?

— Если бы только… любовь…

— А то еще и ревность? — подшучивал режиссер.

— Вы не ревновали, Семен Романович?

— Ревность и любовь неразлучны.

— А без любви ревности не бывает?

— Без любви ненавидят.

— У нас не то… У нас… А в общем, ничего!

— Глубокомысленный разговор на тему о любви, — заговорил обычным веселым и крикливым голосом подошедший балагур-художник, человек совсем молодой, но уже успевший изрядно располнеть. Он держал в руках розовый кусок колбасы и жевал, ступая с вихляниями, пародируя твист. — Семен Романович, а что, если бы?.. Ну, допустим, ничто…

— Все зависит от того — что, — с деланной серьезностью высказался Семен Романович.

Белунка раскатисто рассмеялся, одобряя находчивость режиссера, и сказал:

— Один ноль в пользу бедных… Семен Романович, а вы не смогли бы подобрать такую пьесу, чтобы в ней была роль специально для меня?

— Нет!

— Ну вот, я так и знал! Для моей роли нужен гениальный режиссер, к примеру Немирович-Данченко, Товстоногов или кто-нибудь еще из этой когорты.

Артисты снова возвращались на сцену… Курили, беседовали. Люди, так правдиво воссоздающие на сцене судьбу предков, вот и сейчас, через какие-то минуты, они станут правителями, прислужниками царского двора, жертвами палачей и борцами, — все они жили сейчас в своей эпохе, ее добром и ее заботами. Вероятно, глубоко в душе еще лежала тень чужих судеб, однако новый гуманный мир поставил на видное место характер человека-хозяина, оставив истории клеймо раба, спесь властелина, бездушие прислужника, ничтожество предателя…

Леся Васильевна только что звонила хирургу, чтобы тот по дороге из клиники забрал из детсада ребенка, и сейчас простодушно хвасталась:

— Он у меня дрессированный.

— Ой, не шути с судьбой, дочка, — по-матерински наставляла ее жена режиссера, исполнявшая в постановке роль старой женщины.

— А то что? — беззаботно спрашивала Леся Васильевна.

— Жизнь — не шахматы, проиграв, не всегда можно начать новую партию.

Женщина не сняла с лица грим, стершийся местами, отчего ее лицо стало рябоватым, и Леся Васильевна не удержалась от смеха:

— Ну и вид у вас, Софья Филипповна!

— Смейся, смейся, — проговорила с обидой Софья Филипповна, — только подумай сперва, над кем…

— Да я, Софья Филипповна, не над вами, не обижайтесь, пожалуйста, но я, честное слово, не позволила бы, чтобы такой грим…

— Ах, голубушка, годы не спрашивают, сами гримируют! — вмешался в разговор Онежко.

Он был ко всем внимателен, со всеми обходителен и деликатен, но сквозь эту деликатность все же просматривалась скрытая усталость этакого гладиатора, недавно покинувшего арену.

— Вас мумифицируют живым, радуйтесь! — весело сказала Леся.

Онежко снисходительно улыбнулся.

Ольга Лукинична весь перерыв проболтала с художником. Он был единственным из мужчин, с кем она чувствовала себя непринужденно.

— Что это вы, как слепые котята? — говорил ей Белунка, имея в виду затяжную историю в ее отношениях с Литваком. — Поженились бы, да и дело с концом.

— Видишь ли, Борис, нам хватки твоей недостает.

— И только? — весело воскликнул художник. — Взаймы дам для такого дела.

— Спасибо, уж как-нибудь обойдемся.

Белунка решал все вопросы быстро, походя, говорил, что не стоит долго думать, потому что лишь лентяи и философы считают жизнь сложной, а она проще простого: закрой глаза и иди — куда-нибудь выведет. Годится ли такой взгляд для всех — можно усомниться, но Белунка он подводил редко: не бывало ситуации, в которой бы он чувствовал себя неловко. Способный, но несколько неосмотрительный, художник свой трудовой стаж приобрел урывками — долго на одном месте не мог работать, в театре он тоже не собирался век вековать. Знал: когда-либо, уйдет. Уйдет просто так, без видимого повода, если не считать причиной его непоседливый характер, вечно рвущийся куда-то к новым впечатлениям.

Белунка чем-то напоминал подводу: чем меньше загружена, тем громче тарахтит. Кто мало его знал, принимал за пустомелю. Он всегда был немного влюбленным во всех женщин, щедро наделяя их комплиментами, а по праздникам угощал шоколадом и одаривал самыми лестными шуточными словами: «Вы самая милая женщина, если не примете угощения, умру на месте». Женщины смеялись над этими словами, но им эти шутки были по душе. Сам Белунка охотно признавался, что ему все женщины нравятся, как, впрочем, и он женщинам.

— А что мне делать, если все женщины такие прелестные?

— Жениться, — отвечали ему.

Однако его широкая натура была против того, чтобы отдавать свои чувства одной женщине. Да и годы его не торопили. С Ольгой Лукиничной он тоже пробовал заигрывать, правда в разговоре с нею был более уважительным и сдержанным.

— Ольга Лукинична, дорогая, это только для вас, — говорил, оказывая ей какую-либо мелкую услугу.

Она тут же допытывалась:

— Интересно, что подразумевается в этом «только для вас»?

— Вы — единственная.

— Плюс?

— Вы плюс вы, плюс… Сможете дождаться, пока кончатся все мои «плюсы»? Вот видите, а я ради вас готов считать хоть тысячу лет…

— Устанете…

— С вами?

— Именно так.

Белунка балагурил, хотя перед ним стояла королева, которой мог бы целовать руки и говорить не пустые слова, а присягать на верность… Правда, этот разговор состоялся, когда эта красивая и гордая женщина только-только появилась в труппе и на определенное время стала центром всеобщего внимания как мужчин, так и женщин. Все тайком сравнивали себя с нею, подтягивались, чтобы не выглядеть слишком ординарными. Тогда же и Белунка часто становился перед зеркалом, чтобы посмотреть на себя и спросить — кто ты есть, парень? И ставил себе низкую оценку, потому что такую же, вероятно, поставила ему и эта красивая женщина — не принимала его всерьез.

— Ольга Лукинична, вы когда-нибудь любили? — спрашивал ее.

— Можете в это поверить?

— А вы?

— Ей-ей, нет.

— Почему?

Белунка колебался, но все же шел на откровенность:

— Есть вещи, к которым страшно прикоснуться.

— Но я ведь не вещь.

— Значит, вас можно взять за руку?

— Попробуйте.

— Действительно, ничего страшного. А я опасался: думал, встряхнет как электротоком. Нет, это вам не идет.

— Почему же? Я такая же простая, как все, как вы, например. Простите, что назвала вас «простым». Вы действительно такой.

— Спасибо, Оля… — И, увидев в ее взгляде недобрые огоньки, умышленно повторил: — Оля, Олюся. Вы можете опуститься до такого уровня?

— Хотите сразу очень многого.

— Только человеческий минимум.

Она оперлась локтями на стол и долго смотрела, не моргая, не выдавая ни единой черточкой лица своих переживаний. Просто смотрела. Казалось, что ее нисколько не интересует предмет, на который смотрит. Был бы перед нею стол, стул или еще что-либо — все равно. Белунка смутился под ее взглядом и принялся торопливо закуривать.

— Угостите и меня.

— Извините, растерялся от вашего взгляда.

Ольга улыбнулась:

— А я на вас и не смотрела.

— Именно поэтому… А скажите, Ольга Лукинична, вы когда-нибудь меня видите?

— Зачем это вам знать?

— Объяснить? — попытался он перейти на свой обычный шутливый тон.

— Не надо.

Этим она обезоружила Белунка, приготовившегося произнести длинный монолог новоявленного Ромео.

Однако со временем все улеглось — жизнь мимоходом расставила все по своим местам. Ольга Лукинична вросла в коллектив, стала своим человеком, и каждый установил с нею соответствующие отношения. Когда же обнаружилось, что к Литваку она особенно расположена, коллектив невольно встал на защиту их отношений. Белунка по этому поводу высказался раньше всех:

— Если бы черт семь пар железных сапог истоптал, то и тогда бы не нашел более подходящую пару.

Он был также единственным в театре, кто каким-то образом заслужил право быть посвященным в тайну взаимоотношений этих двух людей и мог даже в какой-то мере влиять на них своей простодушностью. Пользуясь этим, он — без всякого риска получить в ответ пренебрежительную гримасу Ольги Лукиничны — говорил ей:

— Жди, пока не облысеет — уже темя заметно просвечивает…

— Боря, ты не понимаешь женщин…

— На кой черт тебе эта красота! Без нее выскочила бы за первого встречного и была бы счастлива. Вот Леся, не хуже тебя, а…

— Королева должна сидеть на троне, пусть даже отвергнутая.

— Ну и сиди, пока не загнешься от голода…

Возвращаясь на сцену, Ольга Лукинична заговорила с Литваком:

— Только что у театра видела тебя с мальчиком… Милый карапуз!

— Ты очень любишь детей? — спросил многозначительно.

— Кто их не любит?

— Хороших!

— Дети все хорошие.

— Молодые женщины — тоже, — попытался сострить Литвак.

Ольга Лукинична ответила неопределенной улыбкой на такую мальчишескую выходку Литвака.

Антон Петрович в перерыве беседовал со старым Рущаком, присматривавшимся ко всему так придирчиво, будто всему хотел найти обоснование. Долго не мог вникнуть в смысл самой пьесы и с достойной удивления настойчивостью ломал голову над каждой картиной. Порою он даже надоедал Антону Петровичу, высказывая те или иные свои соображения. Бывало, что и ночью звонил ему домой.

— Послушайте, Антон Петрович, а что, если бы?.. Вы меня извините, но, по-моему, так было бы весомее…

Идею пьесы Рущак выверял своей собственной биографией, и символический путь человечества представлялся ему совсем не таким. Зато сегодня, пересилив себя, он согласился:

— Вы возражаете резонно. Действительно, можно дойти до абсурда, если проверять историю личным опытом.

Соглашался и с тем, что его личное мнение — это не эталон, тем более, простите, не закон для искусства, хотя…

— Хотя что означает «мое личное»? Частица общего. Мое. Я в великом Мы. Вот видите, — продолжал утверждать свою мысль, при этом жестикулировал, как бы утрамбовывая ее ладонями обеих рук, будто месил тесто. Он это делал забавно: пришлепывал что-то перед собою, потом старательно приглаживал. — Где-то там и моя судьба блуждает по этим страшным широтам и подбирается ко мне. Вот сюда, вот сюда, — широким жестом очерчивал вокруг себя пространство. — Вы это имели в виду, да? Какой это длинный путь!.. Если бы я вам рассказал…

— Как-нибудь зайду к вам, поговорим, — пообещал Антон Петрович, чтобы тот отвязался. — А сейчас, видимо, пора…

— Да, да, был звонок… — заторопился Рущак. — Все это очень сложно. История… Она у каждого своя. Маленькая. И большая!

Он увлек за собою Антона Петровича, взяв его под локоть, словно боялся, что тот вырвется и убежит от него.

— Я порою не сплю, продумываю все. Сколько разных чудес в человеческой жизни!.. Вы, вероятно, спите, как младенец. В ваши годы, знаете, и мне спалось спокойно, потому что знал, что у меня в запасе есть время…

— Извините, Гавриил Степанович, — прервал его режиссер уже со сцены и хлопнул в ладоши, давая сигнал к продолжению репетиции.

Пусть действие пьесы топталось еще на дорогах далекого прошлого, но она уже имела логическое завершение. Окончится на подступах к Новой эре или, может, раньше, но ее завершение — вот эти неотложные, трогательные, волнующие хлопоты, врывающиеся постоянно в эпизоды драмы из жизни актеров, как бы увенчивая долгий исторический путь. Заключительный акт действия — сегодняшний день, с ясным солнечным небом, с бездонным небом.

Рущак остановился возле первого ряда, не выпуская руки Антона Петровича, потому что хотел сказать ему что-то очень важное:

— Представляете, что было бы, если бы было можно поставить здесь каждого из всех миллиардов живущих на земле людей. Всех безымянных, таких, как мы с вами… И спросить бы их: как жизнь прожил, что оставляешь на земле? Именно — что  о с т а в л я е ш ь? Думал ли ты, что на твое место рано или поздно придут другие, которые поинтересуются: ну-ка, давай посмотрим на твою жизнь… Представляете?..

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина первая

Сцена затемнена. Ощущение какой-то предгрозовой тишины и настороженности. Время от времени раздается крик филина, нагнетая тревогу. Вскоре, крадучись, появляются  Э м м а н у и л  со своим  П о м о щ н и к о м.

Э м м а н у и л. Не высовывайся. Он вот-вот должен здесь пройти.

П о м о щ н и к. Что-то долго его нет. А что, если не придет?

Э м м а н у и л. Обязательно придет. Сегодня день Света. В этот праздник он всегда приходит, показывается людям. Может, передумал и пошел другой дорогой?

П о м о щ н и к. Здесь другой дороги нет. (Прислушивается.) Тише, кажется, идет…

С противоположного конца сцены появляются  Ц а р ь, М а л а  и царская свита. Мала ведет за руку взрослого сына.

Внезапно гаснет свет, поднимается переполох, слышится умоляющий голос: «Сын, пощади!» А когда снова появляется свет, вся сцена заполняется ликующими людьми. Перепуганная Мала пятится вместе с сыном и скрывается за кулисами. А Эммануил стоит над короной, валяющейся в пыли до тех пор, пока не появляется  Е п и с к о п — бывший Жрец.

Е п и с к о п (возлагает на непокрытую голову Эммануила корону). Ты вознесся над всеми благодаря своей силе и отваге, тебе надлежит отныне вести людей в страну, где царствует любовь. Аминь.

Люди разжигают костры, переодеваются в праздничные одежды. На Эммануиле вместо простой крестьянской одежды уже сверкают позолотой новые пышные наряды из виссона и дорогих тканей.

А в сторонке, чуть поодаль от людей, стоит  С т а р и к  и сокрушенно разводит руками.

С т а р и к. Господи, что же это делается? Убили одного, убили другого, а мы света так и не видим… Идти дальше я не могу, сил нету. Люди, добейте меня! Сил больше нет!

Б о р е ц. Перестань ныть, ты не нищий. Крепись!

С т а р и к. Скажи, добрый человек, когда конец этому придет?

Б о р е ц. Когда все поймут, что их обманывают, и все вместе поднимутся.

С т а р и к. Да никогда такого не будет, чтобы все поднялись.

Б о р е ц. Будет, это я тебе говорю, обязательно будет. Вот ты убедился в обмане — убеди другого, а другой — третьего.

С т а р и к. Не поверят, не поверят. Меня жизнь уже научила, я уже все испытал… Ой, люди, не могу больше, не могу…

Будто для того, чтобы посмеяться над человеком, природа произвела на свет Гавриила Степановича Рущака, игравшего в пьесе Старика. Она его втолкнула совершенно обнаженного, в чем мать родила, в мир страшной эксплуатации. И только спустя какое-то время, когда этот ад исчез, понял Рущак, для какой действительности был он создан природой. «Человек всегда с запозданием решает для себя, казалось бы, простую загадку: кто он?» — повторял Рущак, щуря за стеклами очков близорукие глаза.

Он с удивительным спокойствием принял новую жизнь, раз и навсегда поверив в ее благосклонность к человеку, и даже там, где она перед рвачами становилась на дыбы, он надежно брал ее в свои маленькие руки, как хозяин берет под уздцы необъезженную лошадь, которая вскоре становится смирной и послушной.

За Рущаком в коллективе закрепилась слава человека душевного, хотя и несколько диковатого. Сам он любил говорить, что свое призвание видит в том, чтобы жить для добра. Еще в юности, терпя неудачи и огорчения, он разочаровался в себе. Когда месяцами он не находил пристанища, слонялся без дела, то объяснял свою неустроенность в жизни прежде всего своим ничтожеством. Если его увольняли с работы, которую нелегко было найти в охваченной кризисом Европе, то винил он в этом себя, — значит, не справился, так ему, непутевому, и надо!

С тех далеких уже времен у него сохранилось фото, зафиксировавшее впечатляющий эпизод: он среди актеров в роли нищего. Памятным был этот эпизод тем, что Рущак впервые, совершенно случайно встретился с театром, и роль, состоявшая из нескольких реплик, дала ему основания поверить в свое истинное призвание.

Но сама фотография приобрела значение позже, когда он вернулся в освобожденное Закарпатье и поселился здесь насовсем — остался жить и работать. Разбирая свои старые реликвии в новой квартире, куда ввел свою хозяйку, он обнаружил забытое фото, взволновавшее его, а чем именно — ему трудно было догадаться. Ответ подсказала шутя его жена:

— Выходит, что я вышла замуж за нищего.

Невинная шутка жены мгновенно вырвала Рущака из тех лохмотьев, о которых он не хотел и вспоминать.

Это и был тот факт, о котором Рущак любил говорить, что человек с большим запозданием решает для себя будто бы простую загадку: кто он? Именно это пробудило в нем бескорыстное желание помогать людям своевременно находить себе главное дело. Вот за это желание и связанные с его исполнением действия и прозвали его чудаком. И никто уже не усматривал какой-то несуразицы в том, когда его заслуги в любом деле тут же забывались.

Был он человеком мягкого характера, производил впечатление почти беспринципного, легко поддающегося уговорам, зато в обиде становился удивительно яростным, несговорчивым. Первым в театре испытал на себе эту его черту характера Онежко в далекое, ныне полузабытое время, когда Рущак был незаметным режиссером такого же незаметного послевоенного театра.

Онежко пришел в театр прямо с фронта, имея за плечами и театральный институт, и четырехгодичный опыт танкиста, и, увы… ни одной серьезной роли на профессиональной сцене. Война стала для него не только школой мужества и выдержки, но и убежденности в своем таланте. Однако этого было мало для мастера, и, вскоре, когда он столкнулся с режиссерским тоном Рущака, пришлось отказаться от лобовых атак. В спорах, возникавших часто во время репетиций, Онежко брал верх, но когда начиналось повторение сцены и он с упорством фронтовика гнул свое, Рущак поднимал вверх маленькую ладонь, как будто становился посреди дороги и «голосовал» перед попутным транспортом, и весь вид его говорил, что он не отступит, если это даже грозило бы ему оказаться под колесами машины.

— Да ты что? — говорил раздраженно Онежко.

— Смотри, Гнат Павлович. Вот так… Не горячись, будь добр… Вот так…

— Да ни черта ты не смыслишь!

— Может быть, и так, Гнат Павлович, но я режиссер, — упорно стоял на своем, вернее, отстаивал свое достоинство Рущак. Обида толкала его на упорство, которым обычно пользуются только впечатлительные люди. Он знал: если бы и тысячу раз был неправ, этот самоуверенный и грубый актер обязан подчиниться!

Дело у них дошло до полного разрыва. Не желая показать себя ничтожным, Онежко не жаловался, но подталкивал к этому Рущака. И когда однажды приехала комиссия, он вдруг проявил необыкновенный такт: признал свою вину, но хотел, чтобы режиссер внимательнее прислушивался к мнению коллектива. Он был уверен, что Рущака отстранят от должности режиссера. Ну и… понятно… Однако вышло не так. Рущак тогда преодолел свою человеческую слабость: имея возможность отомстить обидчику, он этого не сделал и попросил прощения. Для Онежко это было хуже, чем грубое ругательство, и на вежливость он ответил угрозой:

— Что ж, на этом жизнь не кончается!

— Ого, да ты еще молодой, — прозвучало в ответ.

Рущак не стал большим актером. Так и остался тем учителем младших классов, которого очень быстро перерастают ученики, — этим он и был счастлив…

Именно таким представил себе Рущака Антон Петрович, когда впервые встретился с ним в сквере у театра. Рущак бесцеремонно, как старому знакомому, хотя до сих пор они никогда не виделись, предложил:

— Может, по чашке кофе выпьем?

— Спасибо, кофе не пью, — ответил Антон Петрович, насторожившись: что за человек?

— Удивительно: я хочу, а вы не хотите… С чего бы это? Вы над этим никогда не задумывались?

— Нет.

— Удивительно, — повторил Рущак. — Ведь, если хотите, как говорится, чтобы мы были сватами, кто-то должен пойти против собственного желания. Итак, решаем — кто?

— Я как будто моложе, — сказал Антон Петрович.

— Это условный аргумент: молодость — старость. Должно быть что-то иное, более существенное.

В кофейной Рущак удивил Антона Петровича рассказом о своем сложном жизненном пути и вместе с тем какими-то ребяческими рассуждениями. И удивил более всего потому, что Антон Петрович почти не ошибся в определении его характера.

Гавриил Степанович без удовольствия глотал горячий напиток, то и дело снимал очки, от пара запотевали стекла. Без очков выглядел он беспомощным, незащищенным, как маленький ребенок. Он рассказал известную историю о том, как для больного царя слуги но всему царству искали сорочку счастливого человека, поскольку такая сорочка могла вернуть царю здоровье, но когда нашли счастливца, у того даже сорочки не оказалось.

— Вот как бывает, — проговорил Рущак, глядя близорукими глазами на Антона Петровича. — Видимо, не в том счастье, чтоб иметь, а в том, чтобы отдавать.

— А что отдавать, если даже сорочки нет?

— Да хотя бы добро… Так я понимаю жизнь…

Он говорил всегда то, что думал, говорил с увлечением маленького школьника, отыскавшего ход в решении задачи: излагал свои соображения о сложности жизни и был убежден в своем первооткрытии.

— Простите, но ваш мир не похож на мой. Ваше «дважды два» — не совсем мое, у меня все носит иной смысл, — так отстаивал Рущак первичность своей идеи даже в том случае, если повторял давно известные истины.

Мольбу рущаковского героя: «Люди, добейте!» — Антон Петрович вынес из бездорожья весны сорок пятого. Небо и земля кутались тогда в белое марево, солнце расплавило мерзлоту, и все стало вязким, тягучим: седой водянистый снег, синие перелески, обросшие мхом валуны, мокрые тяжелые тучи… Мокрыми снегами текло сизое бездорожье, обходя селения. Над холмистой долинкой ненадежным мыльным пузырем проплывало солнце…

И сейчас эта мольба гнала Антона Петровича на льдистые дороги под это мокрое солнце, под низкое, как крыша отцовской избы, небо, покрытое водянистыми облаками. Где-то на втором небесном ярусе гудели самолеты, а земля качалась под тяжестью шагов гиганта, гнавшего нечисть с полей Европы. Так вешние воды смывают всякую грязь с земли, обновляя ее.

Накануне побега из концлагеря дядька Иван говорил:

«Весь смысл жизни в том, чтоб иметь цель, пусть это будет даже самый маленький огонек. Есть ли он у вас?»

У Антона был в душе огонек, у него была своя цель — он так же, как дядька Иван, должен был воскреснуть из мертвых после взрыва.

Не знает, действительно ли состоялся этот взрыв, или все это он выдумал, когда некоторое время спустя попытался осознать, что случилось, куда подевались вдруг его товарищи. В памяти ничего не удержалось, только страшное: «Люди!» Было темно и холодно, дорогу подсушило, она покрылась ледяной коркой, хрустевшей под ногами, как мерзлая капуста. Чуть поодаль лежали несколько черных трупов (очевидно, это были убитые). Он едва-едва встал на ноги, его мутило, голова словно разламывалась, болели все суставы. Он звал на помощь, но кроме того несчастного человека, который просил добить его, никто не отзывался. (Человек просил смерти, как выпрашивают какую-то милость!)

Антон куда-то шел по заснеженным перелескам, проваливался сквозь тонкую корку льда в лужи, выбирался из них с огромными усилиями, спотыкался, но шел дальше. А ночь не заканчивалась, и день не заканчивался, и уже исчез куда-то тот человек, просивший добить его.

Действительно, где этот человек?! Куда запропастился? Неслыханное дело! Ведь человек был, существовал, у него был свой большой мир, возможно, хорошая семья: дети, жена, старенькие родители. Плачут… Никогда не забудут… А разве можно забыть человека?!

Кругом было тихо, только самолеты раскачивали низкий потолок двухъярусного неба.

Но все же куда исчез этот тяжелораненый? Он только что нес его на себе, ощущал тяжесть его тела, слышал хриплый голос… Постой, о чем он говорил? «Родная земля, надо выжить, во что бы то ни стало надо выжить, дойти…» Ах, да, это не он говорил, эти слова говорил дядька Иван. «Передай на волю, если со мной что-нибудь случится… да, да, что-нибудь… и обязательно постарайся закончить…» Что закончить? Возможно, что он имел в виду не только драму, может быть, жизнь… «Запомни, обдумай… всему миру надо показать эту колонну невольников из Европы… этот марш под свист пуль, под истошный лай собак, под их завывание… Такое бывает только в страшных сказках, только в легендах…»

Где люди?

Нигде ни души не видно.

Никого и ничего нет.

Снег… подмерзший снег…

«Ты не можешь себе представить, милая, этого чувства одиночества, которое охватило меня, — оправдывался Антон Петрович Павлюк. — Я не мог расстаться с мыслью, что отвечаю за судьбу всей земли («Когда у хозяина загорелась хата, а в ней находятся его дети, что он должен делать?.. Не рисковать? А ведь горит мой дом…» — говорил дядька Иван), и я плакал от своей беспомощности и одиночества. Возможно, только пережив одиночество, мы можем понять, что значит человек для человека…»

Он брел узкой просекой, по которой давно никто не ходил. Виднелся только звериный след… Снег лежал неглубокий. Холода уже не чувствовалось, потому что солнце своими лучами подталкивало в спину и немного согревало. Когда оно оказывалось справа или слева, идти было труднее, словно за ноги цеплялась собственная тень и тянула с просеки в канаву. Но теперь тень плелась впереди, убегала от него. У Антона начинался легкий бред, тень превращалась в живого человека, падавшего, просившего — не жизни, а смерти! — а он поднимал ее, барахтался с нею в снегу. Уже недалеко, лишь только пройти вон тот лесок…

«Скажи жене… передай, что я жив и здоров… Ой, добей, ради бога!» — с этими словами тяжелая тень упала в снег и уже не могла подняться. Он остался один-одинешенек на всю огромную землю. Что же делать? Кто даст совет? Дядька Иван? Где он? «Иди, Антон, я — последним…» Хотя бы одна живая душа была в этой пустоши.

А день не кончался, и ночь не кончалась, солнце обернулось луною. Морозило. Над головой расстилалось безоблачное и беззвездное небо. А впрочем, кто его знает, что произошло в мире, куда исчезли звезды, что случилось с людьми?.. «Это горит мой дом, Антон? Ты слишком молод, чтобы понять…» Горит дом людей — Земля…

«А после я шел и уже ничего не соображал, страшился только своего одиночества, преследовавшего меня неотступно с той страшной белой ночи. Милая, когда после этого я встретил ее… пойми меня!»

В ответ — укор совести.

…Не знал, где и когда оборвалась снежная просека в молодом лесу, помнил только, что с ним еще долго-долго играла тень: падал на землю — падала тень, вставал — вставала и она и замахивалась длинной рукой. А может быть, это была не тень, а человек, просивший: «Добейте!» Потом лес исчез, не стало ни неба, ни земли. Собственно, ничего не было, только сизое марево, и из него выглядывали умные и строгие глаза дядька Ивана, и путались слова о человеке: кто ты?

А потом…

Ее глаза… Самое первое, что увидел, — ее глаза…

А затем увидел и ее лицо, оно показалось ему самым лучшим из всех лиц, виденных им когда-либо. Это было первое, что появилось в его мире после того, когда не было ничего, после пустоты, небытия.

— Василинка…

— Меня зовут Аня.

(Таня! Татьянка!)

Над головой было закопченное дощатое небо, очень высокое, если сравнить его с лагерным бараком: он мог встать с лежанки и не коснуться его головой! И была  о н а. Рядом…

— Где я?

— На свободе.

Дощатое небо, стены сруба, черная печурка, бугристый, как проселок, пол, лежанка у стены — это был весь мир свободы.

— Василинка…

— Меня зовут Аня.

(Таня! Татьянка и Сашко… Нет! Нет! Их и мое никогда не сравнить!)

В печурке тлел огонек, бросал красные блики на стены, на ее лицо, потом в этом красном свете неожиданно появилось мужское лицо — с длинными седыми усами и с бородой…

— Василинка…

— Не бойся, это наш… Наш спаситель.

Это был второй живой человек, появившийся на опустошенной земле. Он потирал руки, согревая их, и сказал по-чешски, что во дворе тихо, но холодно, что фронт где-то остановился, и неизвестно, когда двинется дальше, потому что фашисты, по-видимому, хорошо укрепились. Потом спросил:

— Ну, будешь жить? — это уже было сказано на ломаном русском языке.

Почему — будешь жить? Он всегда хотел жить, но его об этом не спрашивали, а выносили приговор: капут!..

Текучий водянистый снег, синие водянистые перелески, белое солнце… «Ну, добей, что ли!..»

Он собрался с силами и крикнул:

— Буду!

Только крик у него получился хриплым, едва слышным.

А она спросила:

— Когда все это кончится?

— Скоро, — ответил ей бородатый. — Поправляйтесь. Вот хлеб, мясо, есть вода… Одного не делайте — не высовывайтесь отсюда и не разговаривайте громко.

Когда бородач вышел, снова отозвался страшный гигант: земля загудела, заскрежетало небо, и затем неустанно грохотало, гремело, стонал изболевшийся лес, изболевшийся мир, и было так: не ночь и не день… Только ее глаза не давали угаснуть жизни. Наконец бред отступил, и все стало обычным: дощатое небо сразу преобразилось в низенький потолок, изболевшийся мир стал влажным подземельем, а она — незнакомкой.

Они были вдвоем. В темном укрытии, которое оборудовал для них бородатый чех.

— Расскажи о себе, — попросила она.

— Моя жизнь обычная.

— Да мы еще и не жили.

(Если бы человек знал, что он ошибается! Отшатнулся бы сразу. Но тогда дорога была бы как нотная бумага: параллельные линии не пересекаются, не сходятся… А настоящая жизненная дорога — задача с тысячами неизвестных. Надо своевременно понять себя и начать искать — неутомимо, изо дня в день. Только в сказке бывает легко, а жизнь — это тяжелая борьба, нелегкий труд!..)

Она была рядом, и свет от печурки едва выхватывал из полутьмы ее лицо, хотя он не знал, день сейчас или ночь, — давно (еще после того взрыва) потерял он ощущение смены дня и ночи.

А она была рядом, она была очаровательна. Она напоминала ему другую, ту, оставшуюся в его сердце.

— Мы начинаем жизнь, — согласился он с нею.

— Тебя за что?

— Я даже сам не знаю, как это случилось. Помнишь, мы должны были собраться будто бы на именины, чтобы на случай осложнений можно было бы оправдаться?..

В печурке вспыхнула сухая веточка, осветила продолговатое женское лицо, большие серые глаза, обведенные черными впадинами.

— Извини… Аня.

— Ничего, ничего, говори дальше.

— Было поздно, дело шло к ночи, когда все собрались у Василинки. У нее было безопаснее: ее хата стояла на окраине, пустая… отец к тому времени уже умер.

— Василинку ты вспоминал во сне.

— Мы с нею дружили еще с детства…

И замолчал, собирался с мыслями. Вернее, он не знал, о чем говорить, да и нужно ли… Потому что пока все держал в себе, оно казалось ему светлым и большим. Немыслимо большим. Когда и отчего оно стало уже не таким? Что же изменилось? Василинка вовсе не утратила очарования после того, как он встретился с Аней. Но Аня стала более реальной, ощутимой, земной. Она стала той, которую можно было взять за руку, с которой можно было говорить даже о самом будничном.

— Говори, говори дальше…

— Это были, конечно, именины, — продолжал он, спохватившись. — Собрались все члены группы… ну и… Кто-то, видимо, донес, предал.

— И ее тоже арестовали?

— Не знаю… Мы приняли решение не сдаваться…

Больше не спрашивала, не просила продолжать рассказ, чтобы не растравлять тяжелое воспоминание, а он не имел никакого желания говорить дальше. Потому что говорил совсем не то. Или, может быть, не так.

Он долго думал и никак не мог сообразить, что же произошло.

Антон Петрович отмахнулся от нелегких воспоминаний — и снова бросилась в глаза пустота зала, как раз то, что он уже назвал необжитым миром. Вместе с тем он почувствовал какую-то общность между пустым залом и подземельем лесника… Пустой зал… Пустой мир… Жизнь… Ничего не было… Но нет! Не совсем так. Не совсем.

Вопросительно посмотрел на режиссера, сидевшего рядом, хотел что-то спросить, но не знал, как сформулировать свои мысли. А тот спросил глазами: что?

— Да так…

— У тебя сегодня в разговоре почему-то слишком много «да так».

— Давно оно во мне, Семен Романович. Вернее, всегда находится во мне.

— Ты лучше смотри на этот переход, — попросил режиссер.

Видимо, его настораживала эта в какой-то степени более заметная, нежели того хотелось, контрастность между действиями, потому что незначительные изменения в декорации и в сценическом материале перевели повествование в иную плоскость и уже придавали ему реальное звучание. Окончилась эпоха, измерявшаяся неисчислимыми тысячелетиями, с однообразным содержанием: жизнь, творившаяся по законам детства. Путешествовали одиссеи между сиренами, циклопами, Полифемами. От тысячелетия до тысячелетия. И где-то, в какой-то точке терра инкогнита ожидали их верные пенелопы, выращивали телемахов, а те двигались уже к своим троям, в свои тысячелетия, до тех пор, пока с бегом многих-многих веков трои не стали Троей, а одиссеи — Одиссеем. И одновременно начали появляться конкретные цари, короли, императоры. И становились конкретными имена героев-борцов. Кончилось детство человечества…

— Какой величественный автобиографический материал! — увлекался когда-то дядька Иван, поддаваясь своей стихии. — Антон, если останешься в живых, не забудь об этом. Тип царя — через конкретные фигуры: Генрих, Людовик, Николай… Предатель, Подхалим — так же с именами. Но прежде всего — Борец! Спартак, Тайлер, Пугачев… И все это вместе взятое — автобиография. Моя, твоя… другого… Нелегко? Ну, понятно. А жить разве легко? Бороться, умирать?..

Это были муки творчества честного мастера, очутившегося в хаосе, где огромный опыт двадцатого столетия вдруг попал в первобытные джунгли, где люди поменялись ролями с человекообразными. Сама жизнь подсказала дядьке Ивану эту мысль… Он представлял феноменальную сцену, восторгался ею и сожалел:

— Не смогу…

— Создадут другие. Кто будет на свободе, — успокаивал Антон.

— Это можно увидеть только отсюда, из первобытности, — образ миллионолетнего существа в ведущих ролях: Добро и Зло, Любовь и Ненависть…

И вот оно… Так ли представлял себе все это дядька Иван? Хотя бы вот этот эпизод из хрестоматийной всемирной истории…

Угрожающе крича, вооруженная вилами, косами и дрекольем, толпа бросилась к стенам крепости.

Погас верхний свет, действительность шла в мираж полубытия, в темень средневековья — горели факелы, раздавались выкрики, а через мгновенье свет совсем исчез, остановилось время на 1381 году — на мелком штрихе человеческой драмы.

Показался из темноты истории выбеленный монастырскими катакомбами ветхий летописец, встал на авансцене и принялся записывать в анонимную хронику аббатства св. Марии в Йорке события того бурного времени:

«В это время все магнаты этого графства… убежали в Лондон и в другие графства. И в это же время общины Кента… пришли в Рочестер, где встретили большое число общин из Эссекса… И здесь они сделали своим проводником Уота Тайлера из Медстона… Члены общин ходили по разным селениям и поднимали людей… Их собралось до 60 тысяч».

Слова летописца заглушаются криком: «Идет! Идет!» Всю сцену заливает яркий свет, появляется Онежко в роли короля Ричарда. На нем те же самые одежды, в которых он шел сквозь легенду в роли абстрактного Царя, тот же грим, чтобы таким образом сохранить единство образа — Царь, Повелитель.

Повстанцы умолкают, и вперед выходит Сидоряк в роли Уота Тайлера:

— Добро пожаловать, наш король сеньор Ричард, мы не хотим иметь другого короля кроме тебя.

Р и ч а р д. Подданные мои, я пришел выслушать ваши просьбы и пожелания.

У о т  Т а й л е р. Великий наш король. Мы просим, чтобы ты позволил нам взять всех изменников общин и твоих изменников. И еще мы просим, чтобы никто никогда не служил никому другому иначе, как по своей доброй воле.

Р и ч а р д. Мои подданные, обещаю, что все ваши требования будут исполнены в законном порядке. А сейчас расходитесь все по своим домам.

У о т  Т а й л е р. Клянусь тебе, брат, если мы немедленно, сейчас же, не получим желаемых грамот, лорды будут раскаиваться за свое упорство.

Антон Петрович мысленно дорисовал то, чего не позволяла сделать сцена, несмотря на все актерские способности Сидоряка, игравшего роль Тайлера:

«В его прищуренных глазах отражался свет будущих пожаров, сквозь которые должны были пройти обездоленные; где-то там, в глубине веков, видел он свет желанной победы, этот свет горел на высочайшем пьедестале, созданном из жертв эпох и народов. Был уверен, что идет на смерть. Потому что он был и Тайлером… и Сидоряком, жившим в двух эпохах: в роли Уота Тайлера он жил интуицией и опытом артиста, имевшего за плечами революции и восстания, который даже участвовал в штурме Зимнего, а как Сидоряк — придирчиво ощупывал поступки крестьянского вожака XIV столетия, осуждал его за наивное доверие и безрассудную отвагу».

Казнь Уота Тайлера прошла за кадром, как все кровавые сцены в этой постановке. На таком режиссерском приеме настоял Рущак, не допускавший казней и пыток на глазах у зрителей.

Дописывал трагедию седой летописец в монастырской келье:

«И мэр… приказал отрубить ему голову. И повелел наткнуть голову Уота Тайлера на шест и так нести над собою к королю… Когда увидел король отрубленную голову, он приказал поднести ее поближе, чтобы запугать членов общин, весьма благодарил упомянутого мэра за содеянное… После этого король разослал своих гонцов во все места с приказом ловить нарушителей королевского порядка и предавать их смерти… На протяжении всего лета слуги короля вешали крестьян… В конце концов по божьему повелению король увидел, что слишком много погибло его подданных и слишком много пролито крови, и в его сердце вселилась жалость, и он даровал всем отпущение и прощение, при условии, что в будущем они никогда не будут восставать против своего Царя. Так закончилась эта несчастная война».

Монах отложил фолиант, гусиное перо и сказал, возводя очи к небу:

«Господи, сколько люду погибает. Или этого не видно с высокого неба? — Испуганно оглянулся, не услышал ли кто-нибудь, и начал тихо молиться: — Молюсь за всех несчастных, погибших на тернистых путях истории, и за тех молюсь, что погибнут в Жакерии, в крестьянской войне в Германии, в восстании испанских коммунерос, в восстании итальянских чомпи, в крестьянских войнах Болотникова, Пугачева, в Колиевщине и во множестве других. Аминь».

Когда действие дошло до казни Пугачева, неожиданно возникла своеобразная интермедия — старый Рущак вырвался из толпы, окружавшей Лобное место, и крикнул режиссеру и Антону Петровичу:

— Погодите, погодите, люди добрые… А зачем же и во имя чего идет это смещение эпох, переплетение легенды с реальностью? И зачем эти бесконечные казни, казни, казни…

Эта непредвиденная выходка Рущака ни на кого не произвела впечатления, и репетиция проходила бы по намеченному плану, но Рущак продолжал высказывать свои мысли.

— Хорошо, хорошо, Гавриил Степанович, в конце действия обсудим, — успокоил его режиссер, предполагая продолжить репетицию, однако Рущак не мог совладать с собой и не высказать немедля то, что пришло ему в голову, и пришлось объявить перерыв.

Антон Петрович также насторожился, действительно чувствуется какое-то несоответствие. Впрочем, погодите. Ведь стояла же за этим некоторая целесообразность. Да, да, смещение эпох, переплетение призраков, толпившихся на заднике сцены, с живыми героями легенды… Почти голые первобытные существа неизвестно ради чего вгрызаются в скалу. Голыми руками. Коричневые от зноя, страшные от истощения. Возятся с тяжелыми каменьями, падают, обессиленные, под их тяжестью, калечатся, разбиваются насмерть. Никакого смысла нет в этом непостижимом труде. Словно боги наложили тяжкую кару на первобытное племя за какой-то проступок, обрекли его на вечное бесцельное занятие: переносить с места на место глыбы скал и погибать под ними.

Однако есть другое чудо! Первобытные люди вспоминают о своей жизни в новые времена. Оказывается, им уже известны технические новшества! Оказывается, они уже работали в университетах, в лабораториях или создавали шедевры искусства, любовались картинами Рубенса, Эль Греко, Рембрандта… И вот — почти голыми руками они в своем первозданном облике дикого племени ломают скалу.

— Галт, галт!

— Гав, гав!

Вечером под тот же собачий лай на четвереньках возвращаются они в черные пещеры и погружаются в короткий сон, не успевающий снять с них дневную усталость, а многих и многих засасывает навечно.

Антон Петрович высказал свою мысль Рущаку, и тот заколебался:

— Может быть, ты думаешь и верно. Может, это и умно — этакая символичность…

Зато против огромного количества казней, которые действительно сгустились в этой картине, он категорически возражал:

— Фальшь… это же фальшь… Ну, согласитесь, что так в жизни не бывает. Давайте подумаем над психологической мотивировкой, — продолжал Рущак тоном скорее просительным, нежели настойчивым, даже прослушивались в его голосе такие нотки: согласитесь со мною, я вас очень прошу.

— Но ведь, Гавриил Степанович, речь идет о типичном легендарном образе.

— Знаю, знаю. Я это знаю… Но нельзя подменять психологию опереточностью.

— Не об этом разговор, — прервал режиссер.

Семен Романович был какой-то расхристанный: пиджак, белая нейлоновая сорочка, истоптанные полуботинки и даже реденькая разбросанная седина — все, казалось, было надето наспех… Он быстро поднялся на сцену.

— Ох, как ты выглядишь!.. — упрекнула его жена и принялась поправлять на нем галстук, хотя это была самая незначительная деталь его неаккуратности.

— Да будет тебе, Софья, я свататься не собираюсь, — отмахивался режиссер от заботливости жены. — А ты меня любишь и такого.

— Обдумайте, пожалуйста, сами, — убеждал Рущак. — Разве это так просто: в петлю! Речь идет о казни человека, об уничтожении целого душевного мира… Да и нельзя так легко: взять их! Как будто речь идет о слепых котятах.

Режиссер улыбнулся и сказал примирительно:

— Да… это резонно.

— Вот видите! — обрадовался Рущак. — Не следует в угоду дешевому эффекту стрелять направо и налево.

У Рущака были свои взгляды на борьбу со злом, включавшие в себя запрет на показ зла в каком-либо плане, даже через осуждение, — тогда, мол, младшие поколения будут расти, не зная о существовании зла. Когда ему возражали, убеждали его, что в таком случае надо отбросить и всю историю человечества, он охотно соглашался: ну и отбрасывайте, не беда — м ы  н а ч а л и  п о д л и н н у ю  и с т о р и ю  ч е л о в е ч е с т в а.

Волынчук сел в кресло-трон и, покуривая, выпускал кольца дыма. Он был явно не в настроении, потому что на днях получил письмо от сына. Тот писал: не ждите.

Татьянка прижалась плечом к декорации и читала какую-то книгу, но, по всей видимости, была далека от того, что было в ней. Сашко топтался рядом, пытался подойти к ней, но не осмеливался. Эта робость постоянно приносила ему мучения и рождала зависть к тем, кому все давалось легко и просто. Думал: если бы я имел характер Белунка или, на худой конец, Онежко, тогда решительно подошел бы и прямо, при всех сказал ей: извини! И на этом бы покончил со всякой обидой.

Рабочие сцены, воспользовавшись паузой, монтировали декорацию к следующему действию (они были в таких же старинных одеждах, как и актеры, потому что тоже выступали в массовых сценах). Они были заняты своим делом и ни на что другое не обращали внимания, поэтому парень держался поближе к ним, даже пытался кое в чем помочь им, хотя и не очень умело.

Между тем вокруг споривших собрались уже и другие актеры театра.

— Видишь ли, Гавриил Степанович, если бы все шло по-твоему, — вмешался в разговор Сидоряк, — то тысячи людей не были бы казнены.

— Миллионы, — добавил Антон Петрович.

— Пожалуй, миллионы, — согласился с ним Сидоряк. — На совести одного людоеда Гитлера пятьдесят миллионов!..

Рущак пожал плечами и, почувствовав шаткость своей позиции, сказал:

— Жизнь — сложная штука…

Волынчук, держась за подлокотники кресла, мрачно, будто нарочно тоном тупого Помощника, добавил:

— А для кое-кого вся сложность только в одном: как бы поесть…

Он не успел закончить своей мысли, потому что Сидоряк резко прервал его:

— Этого достаточно животному, человеку же надо неизмеримо больше!

Но у Волынчука была своя твердая позиция, своя убежденность, которую он не умел, а вернее, не хотел половинить.

— А вы смотрите на все проще, — возразил он Сидоряку, как всегда взвешивая каждое слово. — Проще смотрите на жизнь…

— Вы правы, Кирилл Данилович, — согласился Сидоряк, — но только не упрощенно и не через черные очки… Учтите, если кого-нибудь сто раз назвать свиньей, тот начнет хрюкать.

Теперь уже Волынчук не дал возможности своему противнику укрепить позицию, поймав его, как ему показалось, на слабом месте, и, в соответствии со своим характером, тут же отреагировал:

— По-вашему, если разбойника сто раз назвать ангелом… у него вырастут крылья? — Волынчук белозубо улыбнулся и сказал свое обычное: — Оставим лучше этот разговор.

— Ты сегодня, Кирилл Данилович, какой-то злой, — упрекнул его Рущак, пытаясь разрядить спор.

— Вот и не подходите. — Решил молчать, зная, что наговорит такого, что и сам будет не рад.

— В жизни нужны и злые люди, — отозвался художник Белунка в своей обычной беспечальной манере.

— Что ж… — развел руками Рущак. — Сложная штука… Вот мы свершили революцию, построили социализм… Так?

— И что же вас удивляет?

— Да хотя бы вот этот наш спор… Я так представляю…

— Вон оно что! — искренне улыбнулся режиссер, входя во вкус полемики. — По-вашему выходит, что мы уже все сделали и поставили точку… А человечество, Гавриил Степанович, всегда будет идти вперед! Тем более что и до сих пор добрых полпланеты еще находится в затененном свете, как на нашей сцене.

То, что режиссер заговорил так просто, словно подхлестнуло Сашка, и в конфликте со своим характером он начал выпрямляться, как бы утверждаться в самом себе под влиянием четкой рассудительности. К черту все! Наконец, он сам себе хозяин! Или это, может быть, кому-то не нравится? Извините, но здесь уж исключительно ваше личное дело. Вот смотрите все! Стесняюсь? Нисколько! Я могу взять ее за руку у всех на глазах. Я не хочу кривить душой, я хочу быть самим собою. Хорошо, а ругаться все же не следует…

Сашко стал грубым, разнузданным, даже наглым, он бунтовал. Разумеется, бунтовал он против себя, потому что встал сам себе поперек дороги, как колода на проезжей части пути, и не в силах был переступить эту преграду. (Как все-таки высок человек перед самим собой!)

— Итак, в итоге: вечная борьба… — продолжал режиссер. — Сущность человека в том, чтобы…

— Вранье! — неожиданно прервал его Сидоряк. — Истина человека в том, чтобы любить. Любить добро, правду, людей…

— Вы не так меня поняли, — пытался было пояснить режиссер. — Мы имеем в виду беспокойство человеческого духа.

И здесь Волынчук, хотя и дал себе слово молчать, не выдержал:

— Утопия, Семен Романович… утопия…

— Реальность, Кирилл Данилович, — возразил ему вместо режиссера балагур-художник.

— Минутку! — пошел в наступление Волынчук, ощутив у себя в руках козырную карту. Даже привстал с кресла. — Все же… пишем себя с большой буквы… интеллект… — и рассмеялся.

Когда он сердился, то смех у него получался искусственный и веселая гримаса на лице выглядела так, будто он кого-то передразнивает. Именно так и воспринял его оскал художник и задиристо спросил:

— Ты что?

Продолжить спор им помешал Сидоряк — он взял Волынчука за пуговицу пиджака, потянул к себе и переспросил медленно, со значением:

— С большой буквы, говоришь?

— Это не мои слова… — ответил тот.

Он отвернулся от Сидоряка, отыскивая взглядом, на что бы ему сесть, но, перехватив его взгляд, в кресло-трон уже уселся художник: он тут же принял позу Волынчука — выпятил грудь, втянул голову в плечи и отомстил ему за его оскал елейно-невинным пояснением:

— Престол занят, этакий дворцовый переворот, извини, пожалуйста, Кирилл Данилович…

А Сидоряк продолжил свою мысль, обращаясь ко всем:

— Мы говорим — с большой буквы, чтобы каждый задумался и задал самому себе вопрос: а с какой буквы я?.. Человек я или так, неопределенное существо?

Однако точку в этом разговоре поставил все же упрямый Волынчук:

— Артист.

Это было сказано бесприцельно, и никто не понял, относится сказанное к человеку вообще или только к ним, к актерам. Минутное молчание нарушил Рущак, который во всем умел увидеть неожиданную сторону. Он предложил режиссеру впустить зрителя за опущенный занавес и раскрыть перед ним эти споры — показать жизнь актеров за кулисами.

— Это очень интересно, — ответил режиссер, — увидеть не только актера, действующего по логике своего героя, а человека со всем его миром, стихию жизни в одном слитке: прошлое, настоящее, даже будущее.

«Неплохо, — подумал Антон Петрович, улавливая в чужих мыслях и свои: человек и артист — в одном слитке. — Шлифование, шлифование от колыбели и до могилы позитивного образа Человека великим режиссером, доведение его до той черты мастерского совершенства, которое воспринимается с восхищением на любой сцене самым требовательным зрителем, аплодирующим и восклицающим: чудесно, браво, бис!..»

Вдалеке от этого спора, увлекшего всех, оставались только Сашко и Татьянка.

Было что-то трогательное в этом наивно светлом и тревожном конфликте юных влюбленных. Все, что происходило кругом, их не касалось, потому что первая глубокая любовь подняла их высоко над будничной жизнью. Их жизнь, так же как жизнь всех людей, была не до конца устроена, но она стала такой светлой, что даже грусть оборачивалась счастьем. Все, о чем говорилось в драме-легенде, о чем спорили актеры в перерывах между репетициями, существовало где-то далеко-далеко внизу, у подножия Олимпа, на вершине которого оказалась их молодость.

Сашко укорял себя в душе за неотесанность, не мог простить себе того, что обидел любимую. Сашко называл себя плохим человеком, жестокосердным. Ведь он обидел ту, без которой его мир утрачивал целесообразность, без которой вся жизнь становилась неинтересной. Он смотрел на ее хрупкий стан, на узенькие плечи, на ее девическую грудь, и ему становилось не по себе:

«А что, если и вправду бросит меня!»

Тогда из-под его ног выскользнет тот прекрасный мир, в котором он пребывал последние месяцы.

«А что, если вдруг уйдет?..»

Тогда все, ради чего стоило ходить на репетиции, изучать историю и литературу, готовить себя к жизни, сразу же потускнело бы и можно было бы превратиться в скептика: «Подумаешь, театральный институт!.. Артист! А я тебе, отец, скажу: клоунада. Если хочешь знать, то лучше на факультет физики пойти. Физика — это наука двадцатого века. Физик-атомщик… Или пилот. Дорога в космос. На какую, Татьянка, хочешь звезду? На ту, которая поярче, рядом с Полярной? Пожалуйста! Только один кусочек? Ха-ха-ха, да я тебе отколю половину от нее и привезу в подарок ко дню рождения. А вообще нам не к чему сидеть на земле. Там просторнее! Целина! До меня еще никто там не появлялся, ничья нога не ступала. Все гладкое, блестящее, золотое. Татьянка, не упорствуй, честное слово, да какой там риск, я уже не впервые летаю и — как видишь — жив, здоров…»

Сашко вдруг почувствовал: если сейчас, в этот же миг, не отважится поговорить с отцом, то все пропадет, потому что его счастье висит на волоске. Потом может быть уже поздно! Немедленно, сей же час!

Он направился к отцу, спускавшемуся как раз в партер.

— Отец, — сказал, потупивши взгляд.

— Ну? — насторожился Антон Петрович.

— Я давно хотел сказать… женюсь.

Антон Петрович поглядел на его пышущие жаром щеки, на дрожащие губы и с некоторой иронией спросил:

— Это из какой пьесы?

— Я не шучу. Правда, я женюсь!

— Прямо сейчас, в эту же секунду?

— Не смейтесь, отец.

— Может быть, подождешь хотя бы до конца репетиции?

— Вы со мной, отец, шутки не шутите!

Антон Петрович искренне рассмеялся, отстранил с дороги сына:

— Ну, иди, иди, жених!

— Отец!

— Я сказал — иди… — повторил нестрого отец.

Юноша побежал за кулисы. Татьянка схватила его за локоть, она не узнавала своего Сашка.

Хотя этот разговор между отцом и сыном произошел в партере, без свидетелей, однако каждый, кто видел, как Сашко стремительно побежал за кулисы, понял содержание разговора между отцом и сыном. Режиссер укоризненно покачал головой и, остывая после спора, предложил:

— Хватит, товарищи. Продолжим репетицию. На чем же это мы?.. Давайте со второй картины.

Картина вторая

Черный, загадочный, таинственный мир во весь простор, только посередине сцены две освещенные прожектором фигуры: Ц а р ь  и  Е п и с к о п. А за ними притаилась жизнь, будто незаконнорожденный ребенок.

Ц а р ь (спесиво). Я — Король, Царь, Император. Ни английский, ни французский, ни русский. Я — всемирный повелитель. Из мелкого князька я вырос и расширил свою власть на все племена и народы, мне покоряются все континенты, в моих владениях никогда не заходит солнце. Я казнил многих, кто не подчинялся моему закону, и этим я утвердил на земле мир и спокойствие. Я вселил в души людей страх и смирение.

Е п и с к о п. Я не Иннокентий Третий, не Григорий и не Ришелье. Я глава всей церкви. Данную мне великим нашим пророком власть я употребил на упрочение и расширение святой веры для всех народов и племен. Я утвердил на земле богобоязнь, покорность и любовь. Я зажег свет доброты в сердцах людей, и меж людьми воцарилась любовь…

На сцену, неслышно ступая, выходит  С и д о р я к  в одежде духовника.

С и д о р я к. Вы — братоубийцы и отступники от правды.

Ц а р ь  и  Е п и с к о п (кричат). Кто ты такой, ничтожный человечек?!

С и д о р я к. Я поборник правды, которую вы попираете ногами.

Е п и с к о п (обращается к царю). Это еретик Ян Гус.

С и д о р я к. Сегодня я Гус, а завтра встану против зла и неправды в ином образе.

Е п и с к о п. Под суд еретика!

Я н  Г у с. Я охотно пойду под суд, чтобы доказать всем истину… Я подданный его светлости короля Сигизмунда и без его охранной грамоты не отправлюсь в Констанцу.

С и г и з м у н д. Я даю тебе охранную грамоту.

Растекается по сцене свет и вырисовывается новая картина — Вселенский собор в Констанце. За длинным столом — С и г и з м у н д, Е п и с к о п, д у х о в н и к и, с в е т с к и е  р ы ц а р и. Из-за сцены, где собрались участники собора, раздаются голоса: «Голосовать! Голосовать!»

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Приступаем к голосованию. Первым голосует курфюрст Людовик.

Л ю д о в и к. Гус заслуживает наказания, но нельзя посягать на его честь и жизнь… Поднимаю свой голос за освобождение Гуса. «Да!»

Э й н б е к к е н. Здесь, в Констанце, на весь мир представляется такое зрелище, какого наш брат должен стыдиться. Буду считать это происшествие позором… Голосую за свободу, честь и жизнь… «Да!»

К е н г е л ь. Гус — заблудшая овца… Мне его не жаль. Задушить его! «Нет!»

К у р ф ю р с т  к е л ь н с к и й. Тот, кто не внял угрозе, должен быть послушен метле… «Нет!»

П а н  и з  Х л ю м а. Все духовенство представляет собою омерзительную шайку негодяев, пакостников и дураков, поставляющих своим богам чрева, а в своей жизни смотрят на себя реже, чем свинья в зеркало. Долго мы обращали на это внимание высших пастырей, но вместо исправления дела ухудшились, а количество распоряжений и требований о денежных платежах возросло… Против этого и выступил Гус… Жизнь и свободу Гусу! «Да!»

А р х и е п и с к о п  Ц е л ь. Человека, искавшего на земле ангела, посылайте продолжать поиски на небе. Гус ищет ангела… Пусть же сегодня умрет! «Нет!»

Е п и с к о п  б р и к с е н с к и й. Гусям мы не сделаем плохо, если решим ощипать их и зажарить. «Нет!»

Е п и с к о п  б а з е л ь с к и й. Око за око, зуб за зуб. «Нет!»

После выступлений всех членов собора председательствующий спрашивает Сигизмунда:

— Ваше императорское величество, каково будет ваше решающее слово?

С и г и з м у н д. И далее настаиваю на том, что Гус — еретик и по закону целиком заслуживает смерти.

Я н  Г у с. Ваше императорское величество, неужели вы можете так поступить, так принизить свою корону и честь? Не о моей жизни идет речь, но о вашем имени…

Уже в процессе работы над постановкой Антон Петрович как-то рассказал Сидоряку о своем спасителе — старом леснике. Сидоряк вдруг заинтересовался:

— Ну, ну? Сдержан, мудр. Я так его представляю.

И Сидоряк подумал о создании образа  с в о е г о  лесника и помог Антону Петровичу открыть лесного Саваофа, — словно распустил свои лепестки скромный на первый взгляд бутон, показал свою вместимость, совсем не схожую с крепким зеленым лукошком.

— Партизан, — определил Сидоряк.

— Что вы, Иван Иванович! Его интересовал только лес и, может быть, еще звери.

— А тебя и Анну спас?

— Он также спас искалеченную косулю.

— Косулю мог спасти и самый отъявленный трус.

Антон Петрович подумал: оказывается, надо быть человеком, чтобы броситься на помощь другому человеку. И дополнил мысль: в мире зверей.

— Удивительно здесь только одно: почему он не поинтересовался, кто вы? — придирался Сидоряк к создаваемому размышлениями образу. — Отвага или, может быть, простота? Иногда эти два понятия сразу и не различишь…

Антона Петровича увлекала скрупулезность в работе Сидоряка над образом человека: он лепил его любовно, настойчиво, проверяя каждую черточку, каждую особенность, наконец сделал вывод:

— Ведь это же чудесный человек!.. Ты схватываешь тип? Все создавалось с такими нарушениями извечных человеческих норм, что обыкновенная консервативная старость должна была бы решительно запротестовать, чтобы уберечь традицию.

Возможно, что именно в этой детали Сидоряк увидел ту внешнюю схожесть между лесным Саваофом и создаваемым им образом Борца, схожесть, которая помогла ему найти позу мудрой и неподкупной силы в эпизоде Вселенского собора в Констанце.

С и г и з м у н д (подписывает приговор). Тебя осудил собор большинством голосов.

Свет гаснет. Еще какое-то время узкое лезвие прожектора задерживается на белой фигуре  Г у с а, стоящей со связанными руками, потом соскальзывает с обреченного и перемещается в центр сцены, Снова сидят там в своих величественных позах  Ц а р ь  и  Е п и с к о п, окруженные придворными. По правую руку от Царя сидит  М а л а, тоже гордая и самоуверенная.

Е п и с к о п (обращаясь к Царю). Уста детей и младенцев будут вечно хвалить тебя, властелин, за то, что уничтожаешь врагов веры.

Внезапно свет падает на то место, где только что стоял Гус, и снова выхватывает  С и д о р я к а  из темноты. На нем уже мантия другого цвета, руки развязаны. Епископ и Царь испуганно вскакивают.

С и д о р я к. Не пугайтесь, я не Гус. Я бывший доминиканский монах Джордано Бруно.

Е п и с к о п. Мы тебя уже отлучили от церкви.

Д ж о р д а н о  Б р у н о. За то, что я отстаиваю право разума.

Е п и с к о п  и  Ц а р ь. На костер!

Палачи связывают Джордано Бруно, но вскоре на его месте снова появляется Сидоряк. Теперь уже в роли  К а м п а н е л л ы.

Е п и с к о п. Удивительно и уму непостижимо, как мог член духовного ордена, высокообразованный человек, впасть в отступничество.

К а м п а н е л л а. Моим призванием, сеньор, является установление новых законов, введение новых порядков в жизни.

Ц а р ь. Ничтожный человечек, твое призвание покоряться сильным, потому что они берегут твою жизнь и имущество.

Е п и с к о п. На костер его!

Палачи уводят Кампанеллу, а в другом конце сцены снова появляется Сидоряк в роли  Д и д р о.

Д и д р о. У каждой эпохи есть свой особенный дух. Дух нашей эпохи — дух свободы. Если люди хоть один раз гордо взглянули в лицо небесного величия, они скоро встанут и против земного.

Дидро уходит со сцены, и тут же появляется Сидоряк в роли  Р у с с о.

Р у с с о. Мы приближаемся к кризису и к эпохе революций.

Уходит Руссо, и свет падает на центр сцены. Лицо Царя искажено страхом и гневом. Он кричит:

— Арестовать всех! Связать! Повесить! Расстрелять!

В это мгновенье где-то совсем близко раздается выстрел, долго раскатывается эхо. И снова выстрел. Царь в отчаянии хватается рукой за ворот своей одежды, резким движением разрывает его и обессиленный падает в кресло. У него вид сумасшедшего. Придворные в страхе отстраняются от него. Вбегает стражник, сообщает:

— Ваше величество, в столице беспорядки.

— Повелеваю прекратить бунт!

— Это не бунт, ваше величество, это революция.

Царь отсутствующими глазами смотрит вокруг. Придворные, толпясь, толкая друг друга, в панике бегут со сцены.

Отец Малы, олицетворяющий буржуйскую жадность, шныряет по опустевшему дворцу, набивая карманы и засовывая за пазуху всякие мелочи.

И сегодня в этой сцене Антон Петрович увидел еще более выразительное, нежели тогда, когда он работал над драмой, свое, давно волновавшее его. Образ человеческой жадности и бездушия…

Это была необычная жадность человека, высмотревшего щелочку для личного счастья, которую искал всю жизнь. Он уже исходил весь белый свет, ощупал все уголки, как заядлый курильщик собственные карманы, но нигде не находил ни крошки, даже под ногти ничего не попало, не наскреблось. И когда был уже в полном отчаянии, неожиданно попала ему в руки корочка хлеба: женил его хозяин-мясник на своей порченой дочери, отдав за нее часть своей собственности. Вот к этой части он и привязал намертво свою жизнь, как к железному пруту, который должен был держать его на виду у всех людей. Расширялась лавочка — копейка к копейке, и душа вырастала — устремлялась к злому, к беде, хотя самому казалось: к добру, к счастью.

— Взяли мы, дочка, твою судьбу за рога, — хвастался, когда был в хорошем настроении. Правда, такое с ним случалось редко — он был по натуре своей человеком молчаливым и хмурым.

— А разве у судьбы есть они — рога? — спрашивала девочка, еще не зная жизни.

Дети рождаются от природы добрыми, и в их мире каждая вещь имеет прямое назначение: рога — чтобы колоть, хлеб — чтобы его есть, цветы — чтобы ими любоваться… Им еще недоступна мудрость злого опыта, где хлеб служит для того, чтобы замучить голодом, доброе слово — чтобы обмануть, клятва в любви — чтобы ославить…

Отец Василинки из года в год богател в своих прибылях, все более горбился, клонился к земле под собственной тяжестью: его незаметно засасывала жадность. Смерть жены, доброй и тихой, доконала его в этом смысле окончательно, потому что больше никто не мешал ему быть самим собою — безгранично жадным. И все более и более мир его интересов суживался, сматывался в клубочек, как малый щенок на сильном морозе. Вне собственного хозяйства для него было все чужим, с которым он должен был неустанно воевать. С годами приобрел даже походку атакующего: пригнулся, подался вперед, надвигал на глаза шляпу, чтобы замаскироваться.

Это была трагическая и комическая фигура. В ней гиперболизованно собрались уродства изувеченного собственностью человека. И все свелось к какому-то символическому образу: торговец. От мелкой торговли мясом в тесной лавчонке до торговли любовью дочери, ее счастьем.

Нацеливаясь на что-то весьма серьезное, Антон — еще начинающий автор — записал тогда в ученической тетрадке:

«Он меня встретил весьма неприязненно. Но на иное я и не рассчитывал.

— Ну! — подтолкнул мою нерешительность.

— Отдайте мне в жены Василинку.

— Ого! Как это так — отдайте? — поднял над столом голову мясник. — А цены не предлагаешь?

— Любовь не выторговывают! — выпалил я.

— Ты же не о любви говоришь, а просишь отдать тебе дочь.

— Она не товар! — Я говорил такую правду, что не мог не волноваться.

— Все имеет свою цену, парень. Моя дочь мне дорого стоила. Я ее учил, кормил, одевал…

Василинка при этих словах вскрикнула: «Отец!» — и выбежала из комнаты.

Это меня еще больше подтолкнуло. Я в оскорбительном для него тоне сказал, что он все хочет пропустить через свою лавочку, все перемерить деньгами, что все это отвратительно…»

Неопытный юноша с петушиным задором читал старому пройдохе лекцию о высоком призвании человека, ссылался на мудрости, почерпнутые из книг, а тот глушил чистый голос доводами убежденного собственника: кто платит, тот берет товар, а кто не имеет чем платить, пусть умирает. Все равно всем не хватит, и кто-то должен умереть. А почему бы среди этих умерших не мог оказаться он, Антон? («Мы с детства дружим с Василинкой, мы любим друг друга».)

— Это, парень, глупости все.

— А что не глупости?

— Сила! Деньги!

— Вы сделаете несчастной собственную дочь. Одумайтесь.

— Я лучше знаю, что делаю и кто ей нужен.

— Она его не любит!

— Полюбит!

— Никогда!

— Проживет и без любви. И я прожил… И твоя мать…

— Моя мама любила!

— Под забором тебя нашла… Разве это любовь?

Эти пререкания были грубыми, обидными, старыми как мир, и финал их был уже известен. Антон тогда грозился убить соперника, сделать что-то ужасное… Он не находил себе места.

Оглушенный таким ударом, он с невероятным упорством чудотворца начал лепить из себя героя, чтобы защитить справедливость.

Вот он берет этого жениха, этого полицая с топырящимися усами, и приказывает: убирайся прочь, чтоб и духа твоего здесь не было. Тот пытается упираться, но в один миг его не стало. Ну, дядька, что теперь будем делать? А, вы даже не знаете ничего? Его уже нет! Как это — нет? А вот так — я захотел, чтобы его не было, и нету. Я могу захотеть и кое-что другое, поэтому советую вам: не противьтесь… Могу доказать вам, что я не байстрюк[2]… И вообще за такое оскорбление… Посмотрите, где ваша лавчонка? Дым! А такое может случиться и со всем вашим хозяйством…

«Милая, я сейчас заново осмысливаю свое содержание, составленное из мыслей когда-то прочитанных мною авторов, очищаю себя, постепенно добираюсь до своей настоящей сути. Это не только стремление заполнить страшное одиночество, охватившее меня после возвращения от Курца. Это — моя школа: прочтение самого себя. Перечеркиваю, выбрасываю целые страницы. И чувствую, что нашел себя с дядькой Иваном. Быть может, это тебя удивит: именно в подобных условиях человек может определить свою настоящую сущность. Найти себя или потерять».

Антон Петрович был раздражен и не скрывал этого, хотел, чтобы поняли его настроение.

— Ну? — спросил режиссер.

— Плохо.

— Почему? — удивился Семен Романович.

Антон Петрович долго не отвечал. Умышленно молчал, потому что чувствовал, что имеет какое-то право на такое отношение к коллеге. И лишь после паузы повернулся к нему и сказал:

— Ты режиссер, так ведь?

— Может быть, берешь под сомнение?

— Нет… Однако вглядываешься в свою постановку, а что чувствуешь?

— Имею только одно желание.

— А именно?.. Сделать лучше. Верно?.. Ну, вот видишь! — Антон Петрович в этот момент и не думал о пьесе, поэтому тут же спросил: — Ты слышал, что мой Сашко надумал? Ты представляешь себе?..

— Это тебя удивило?

— Смеешься?

— Вовсе нет.

— Семен Романович, надо сперва думать о фундаменте, но не о крыше…

— Ты был в такие годы иным? — спросил режиссер с лукавой улыбкой. — А?

— Разве можно сравнивать те времена?

— А это же твоя формула: опыт минувшего! Впрочем, не мешай.

— Именно поэтому, — ответил Антон Петрович раздраженно. — Разве такими были мы в двадцать? А кто — они? Дети! Собственно, я не о том.

Он поднялся и направился к выходу. Пошел в сад, втиснувшийся между каменными стенами в городскую тесноту каким-то боком. В саду зеленела трава, розовели на яблонях набухшие, еще не распустившиеся почки, солнечные лучи струили на землю свое тепло. Антон Петрович подставил лицо солнцу, такому молодому, как первая зеленая трава или только-только распускающийся яблоневый цвет. Такому солнышку хочется сказать «Добрый день» и не прятаться от него в затененное место. По синему небу проплывали белые челны, теплый ветер наполнял их пышные паруса.

Здесь был совсем иной мир, нежели тот, вмещавшийся в четырех стенах полутемного театрального зала. Теплое солнышко, веселый шум улиц… Принимай, человек, да сумей должным образом оценить эту красоту!

От сердца отлегло, ранняя весна направила мысли в его юность, и память выносила на поверхность уже полузабытые рифмованные строки, в которых ее имя повторялось по нескольку раз и звучало самой высокой поэзией.

Разговор с любимой за чистым листком бумаги:

Нічого мені не треба,

Лише шматок синій неба,

Та щоб кохання вберегти,

Щоб був я і була ти.

Но маленький мир не стал отдельной планетой, и после длинных вечеров, с наступлением дня, он неминуемо упирался в тесноту оккупированной фашистами земли.

В вечера, подобные этим, писались не только сонеты Петрарки, вальсы Штрауса, мадонны Рафаэля, но и заседали кабинеты министров, советовались генералы, готовились газовые камеры, проходили выучку патентованные убийцы… Вырастала любовь и ненависть.

Нет, не было у Антона маленького счастливого мира, с помеченными в календарях датами именин, первого поцелуя, первых встреч…

— Послушай, Василинка!

— Возьми меня за руку. Вот так. Теперь читай.

Луна висела посреди неба, поквакивали в болоте лягушки, дремал за огородами город, осажденный зелеными хлебами и рыжими ораницами. Он читал, склонившись к девушке на плечо, будто раскрывал тайну:

Немає для двох планети,

Ні навіть острівця,

Немає вальсів, сонетів

Без мужності борця.

Их любовь пролегла через календарь, в котором черным помечено: 1935 год — нападение фашистской Италии на Абиссинию, 1936-й — начало гражданской войны в Испании… 1939-й — оккупация края хортистами… 1941 — нападение Гитлера на СССР…

— А знаешь, меня могут забрать в войско. Послать на фронт.

— Я тебя не отпущу! — испугалась девушка.

— Тебя не послушают.

Они тогда еще не знали войны. И можно было им говорить именно так, наивно: вдвоем решать свою судьбу, пререкаться с миром, диктовать ему свои добрые намерения. Они еще не дотронулись до того высокого напряжения, которое несет с собою война, могущая смять, испепелить все. Они еще шли в жизнь с пустым коробом опыта и легко, с заслуживающим восхищения доверием укладывали в него то, что обещало какое-то утешение, если не самое счастье.

Сидели в обнимку в саду за хатой, с неба падали на землю дозревшие звезды — куда-то в лес, куда-то в зеленые хлеба. Все было таким своим, домашним, прирученным, оно милым щенком ласкалось у ног. Повизгивало, но не кусалось. С ним можно ладить, хотя и при нехватках. Потому что молодым все нипочем!

— А что, если и вправду призовут?.. — задумалась Василинка, сопоставив их силу с чужой, вражеской силой.

Не знал, что ответить на это.

— Милый мой, мы такие слабенькие, — еще глубже проникала мыслью в реальную жизнь. — Надо было, как мой брат, бежать в Россию…

Это уже были слова взрослой девушки. Видимо, где-то в глубине души у них, у обоих, накапливались чувства, которые они скрывали, чтобы не тревожить друг друга. Но эти чувства вспыхнули внезапно, так же как и сама война.

Мир сразу же оказался более широким, уходившим за видимые горизонты, окружавшие город с его замковой горой-пирамидой, с несколькими башнями разноверных церквей, со старинным парком и быстрой рекой. Оказывается, мир совсем не такой, как даже их школьный глобус, вмещавший в себя множество разных стран, городов, гор, рек, озер, морей и океанов, известных мест, где совершались школьные походы Ганнибала, где капризный пролив потопил-поглотил персидский флот и за это был бит батогами, где сражались отважные русские воины… Оказывается, земля — разгоряченная масса, извергающая огонь, и живым надо либо отступать, либо бросаться на огонь, чтобы погасить его ценою своей жизни.

И тихая, робкая Василинка нежданно стала отчаянно смелой:

— Давай поедем на целый день в горы.

— А что скажет твой отец?

— Я никого не боюсь… Сядем на поезд и поедем.

— Ты серьезно?

— Увидишь.

Поезд неторопливо постукивал колесами по узкоколейке, будто шли железнодорожные путевые обходчики, проверяя молотками крепление рельсов. По обеим сторонам поезда звенела в лесах весна, завершала работу над своим зеленым миром: допахивала сгорбленными коровами куценькие клочки земли, простершиеся рыжими ковриками по обочинам, домалывала на водяных мельницах последние запасы, тут-там била в колокола за упокой души…

— Люди умирают, любят, рождаются, — констатировала Василинка.

Он дополнил:

— Под музыку колоколов.

Это было невероятно, с самого раннего утра он слышал эту мелодию и только сейчас осознал — звонят колокола. Потом все время до самого вечера ему слышалось: ти-лимм-бамм-бомм, ти-лимм-бамм-бомм…

— Где выходить?

— На безлюдном острове.

— Вон он, наш остров, сойдем?

— Нет, это безлюдный полустанок…

Ехали по горной долинке.

Внезапно поезд остановился посреди поля, заскрежетало железо, послышались резкие голоса. Похрустывая щебнем, побежали проводники. Они торопились к паровозу, сплошь закопченному, запыхавшемуся, капавшему на рельсы дегтярно жирным потом. Выходили из вагонов малочисленные пассажиры, их тоже влекло любопытство.

— Что-то с паровозом, — ответил на встревоженные вопросы женщин железнодорожник. — Сейчас наладят, и поедем дальше.

Все присматривались к черному паровозу, пытались отыскать неисправность, остановившую его среди поля.

— Вон капает черное, — заметила одна простодушная женщина. — Котел протекает.

— Да что же это за порядок: какую-то дырявую жестянку выпускают на пути!

— Война…

А паровоз пыхтел и «протекал», железнодорожники встревоженно переглядывались, и уже на обратном пути, когда выяснилось, что паровоз может крутить колеса только назад, кто-то произнес слово «партизаны». И все встало на свои места: беспокойство обернулось страхом, радость — радостью, а шаткая надежда — надеждой.

Пожалуй, мало кто из людей, ехавших такой узкоколейкой, подъезжал так близко, впритык, к войне: еще каких-нибудь сотню-две метров — и она. Разобранные рельсы. Кто там? Партизаны!

Антон и Василинка не поехали назад. Они вышли из вагона, взялись за руки, как малые дети, и пошли вверх по склону горы. Там, за вершиной, как говорила девушка, жили ее родичи. До сих пор об этом никогда не говорила.

— Почему ты только сейчас о них вспомнила?

— Потому что отсюда близко…

Они долго шли бугристой лесной дорогой, вздымавшейся все выше и выше. Девушка устала, ее бледные щеки покрылись румянцем. А земля, расстилавшаяся от края и до края, была их землей — никто не шел навстречу, никто их не обгонял, только ветер лохматил длинные волосы Василинки да теребил юбку…

— Далеко?.. — спрашивал, уже переводя дух, Антон.

— Близко.

— Правда, куда мы идем?

— Не знаю…

Весеннее небо переливалось нежными красками — то голубыми, то зелеными.

«А они шли и шли, и встретился им старый-престарый дед с седою бородой, с мешком за плечами. «А куда вы, детки?» — «Беда нас гонит, дедушка: не дали нам счастья, так вот мы идем его искать. Ты весь свет обошел, не знаешь ли дорогу к нашему счастью?» — «Нет, детки, не знаю, потому что у каждого к счастью — своя дорога…»

— Ты меня, выходит, обманула?

— Обманула.

— Брось шутки шутить.

— Я хочу идти. Все равно куда. Можем и вернуться. Ведь теперь назад — это будет вперед, если повернуться лицом назад. Так, кажется?

— Я тебя не узнаю, Василинка, что с тобой?

— Люблю — и больше ничего… Если бы ты знал, как я тебя люблю! Это чувство во мне впервые.

В село они все же пришли. Оно притаилось в темной впадине. Ветхие хатки сидели над речушкой, у самой церкви, прогревали на солнышке облупившиеся стены. Церковь тоже была не из богатых — стояла обшарпанная до голых досок, пестревшая от птичьего помета, как старое корыто. Вперемешку с козами, курами, собаками по траве бегала голая детвора, делясь со всеми и поживой, и тумаками.

Он даже испугался: первобытное село! И подумал, что это, наверное, Черное, и ручей тоже Черный; и бабка, хлопотавшая возле крайней хаты (чудеса, да и только!), оказалась черной.

— Да что это ты? Что это ты? — всплеснула бабка в ладони, когда увидела Василинку. — Отец прогнал?

— Тетя…

— Не говори мне «тетя»!

Бабка подскочила к костру, дымившемуся посреди двора. Длинные пальцы пламени пробивались из-под поленьев, и лишь тогда, когда бабка переложила поленья крест-накрест, огонь высвободился и скользнул по ее рукам, дотянувшись даже до лица. Антон подумал, что это огонь обкурил бабку до черноты.

— Тетя, я останусь у вас.

Старуха принялась еще сильнее дразнить костер, и огонь грозился многоруко, сыпал искрами, как сказочный дракон; только когда бабка установила над ним на тагане котелок, успокоился.

— Да уж оставайся, чего там! Эге, оставайся, сварю крапиву, и будем полдничать. Постно, а что поделаешь, мясо твой отец съел. И не подавился им, слышишь, хоть глотал сразу и мой кусок!

Они и в самом деле обедали крапивной болтанкой, заправленной кукурузной мукой. После обеда бабка пошла к речушке, шершавым камнем стерла с рук черноту, вытерла их подолом юбки, затем пригладила пальцами седину. Совсем побелела и стала добрее — будто в таком праздничном виде грешно было сердиться.

Антон только сейчас заметил сходство бабки с отцом Василинки.

Ночью моргающий сальный фитилек сотворил из тесной хижины пещеру первобытного человека, наполнил хаосом все реальное, и бабка стала уже не бабкой, а каким-то страшилищем — она лежала лицом кверху, растянувшаяся пластом, со сложенными, как у мертвеца, руками и, как ведьма, бормотала что-то жуткое:

— Черт обернулся попом и начал исповедовать всех молодиц, а причащать не мог, не дано было ему такого права, чтобы чашу в свои поганые руки брать… Черт, вот как говорю вам, чистый черт… Доченька, найди свечку, я, может, помру…

Она говорила им о злом мире да о каких-то добрых духах, собирающихся в горах, и просила свечку, которой нигде в «пещере» не было. Здесь лишь, как редкие зубы, светились полуистлевшие головни.

Бабка не интересовалась, как они собираются жить. Хочешь — живи вот так, по законам стада: ешь крапиву и спи на земляном полу, потому что подстилки еще не придумали. Ей, видимо, было все равно, каков он, весь белый свет, потому что для нее он был только черным — уже одной ногой ощупывала дорогу в иной мир и при мысли о нем чувствовала холодок под сердцем. Тихонько, по-кошачьему всхрапнула и тут же проснулась.

— Живите, — благословила их на сон, на любовь, на грех.

Поговорив еще немного, заснула блаженно. И спала до тех пор, пока не пришли к ней спустившиеся с гор люди. Бабка хватилась было зажигать свет.

— Не надо, Марья, — сказал ей мужской голос и спросил: — Кто?..

— Дочь брата со своим мужем.

Они тоже проснулись. Василинка села и заспанным голосом спросила:

— Вы, дядька Иван?

— Вот не ожидал! — забубнил мужской голос. — Да уж засветите, засветите!..

Снова моргнул фитилек первобытной пещеры, но далеко не пещерные люди вошли в ее затхлое нутро.

— Антон?! Так это ты?! — вскрикнул Сидоряк. — А я не знал, что вы поженились.

Отложил в сторону автомат и наделал им столько грохота, что бабка зашипела:

— Тише… Чертей разбудишь!

— Да их и будить не надо. Говорите: все чертями стали…

— Ничего я не говорю… Не выдумывай.

Хотя фитилек и освещал тусклым светом пространств во в хате, для Антона все было черным. Черное село, ночь, люди. И он стал бояться этой черноты. Она еще чернее стала, когда погас свет, и первобытная пещера утратила свою экзотичность.

«Блиндаж…» Это слово пришло в голову само собой и даже испугало. Встревожило неожиданным дыханием войны, к которой он вторично за сегодняшний день подошел вплотную. Теперь уже всерьез. Надо было решаться! Промучившись до утра в самоисповеди, поднялся отяжелевшим не столько от бессонья, сколько от сознания собственного очищения. Как будто и он, по примеру бабки Марьи, прибег к помощи шершавого камня…

Василинка немного пошепталась со своей теткой, втихомолку всплакнула, а затем сказала и за Антона и от себя:

— Пойдем домой.

Пожила кукушкина пара в чужом гнезде. Но возвращались не просто состоящими в тайном браке. Поручили им тяжелую работу, в которой должны были хранить в глубочайшей тайне не только свою любовь, но и большую ненависть к врагу… Возвращались по вчерашней дороге, но уже не вчерашние.

— Скажи, ты знала?

— О чем? — с деланно непонимающим видом спрашивала Василинка.

— Ну, скажи…

— Я тебя люблю, ну разве ты не счастлив?

— Я самый счастливый во всем мире!

Им действительно вдруг овладела такая бурная радость, что он пустился бегом по круто поднимавшейся горной дороге, надеясь: побежит за ним вдогонку. Однако Василинка шла медленно и была на чем-то сосредоточенна…

С волнением вспоминал Антон Петрович давно минувшее, навеянное весенним яблоневым садом. И еще сберегла память: дозрелый сад и дозревшие звезды. Это вспомнилось, видимо, от сознания, что молодость прошла и наступила очередь сына: а Земля вертится, вертится… Идут поколения за поколениями. Одни упадут со своего небосклона, уступая место другим — кому-то для подвига, кому-то для прозябания… Мы — взрослые люди, но каждый из нас начинает жизнь младенцем. Не дата в метрической выписке, но только свои собственные свершения: изготовил, соорудил, сделал, заступился за обиженного, подарил кому-то свое сердце — вот действительные дни рождения человека, и ставьте по этому случаю, пожалуйста, на праздничный стол шампанское. В честь именинника по имени Человек!

За сквериком, прижавшимся к зданию театра, бурлил городской день, улицы погромыхивали транспортом, смеялись солнечными витринами и стенами домов. Все куда-то торопилось, торопилось, торопилось…

Антон Петрович поднес к глазам руку, посмотрел на часы и ускоренным шагом вернулся в зал.

Картина третья

Кругом тишина, только слышны шаги  Ч а с о в о г о, он ходит по авансцене перед зарешеченными окнами. Доносится отдаленная музыка революционного марша.

Ц а р ь. Оставили… Все оставили. (Поворачивается и видит уродливую старуху, идущую к нему, опираясь на клюку.) А ты кто такая, старая ведьма?

С т а р у х а  с  к л ю к о й. Не издевайся надо мной, я твоя совесть.

Ц а р ь. Пошла вон, старая карга, и видеть тебя, и слышать не хочу.

С о в е с т ь. Ты меня давно прогнал, и я не смела подходить к тебе. Теперь ты сам, может, побудешь со мной?

Ц а р ь. Чего хочешь от меня?

С о в е с т ь. Чтоб ты перед казнью посмотрел на себя своими глазами. Ведь я твои глаза, тиран.

Ц а р ь. Не смей! Я не тиран!

С о в е с т ь. Меня не обманешь. Ты всегда высоко ценил только свою собственную жизнь. Ну-ка вспомни, как ты поступил, когда был Людовиком XV, с д’Амьеном, совершившим на тебя покушение. Все судебные инстанции придумывали самую жестокую казнь д’Амьену.

Ц а р ь. Прочь, ведьма, ты не смеешь меня мучить!

С о в е с т ь. А когда ты был Дионисием? Ты казнил какого-то Марисия только за то, что ему приснилось, что он перерезал тебе горло. А декабристов не ты ли казнил, когда был Николаем Первым?.. А других революционеров?..

Ц а р ь (мечется в отчаянии). Прочь! На виселицу ее, ведьму!

Ч а с о в о й. Заключенный, у нас кричать не разрешается! Здесь вам не дворец!

На авансцене возбужденные  л ю д и, все куда-то торопятся. Кое-кто из них вооружен, другие просто с повстанческой красной повязкой.

Суетятся продавцы газет, выкрикивают: «Новости! Новости!»

Когда на какое-то время сцена пустеет, снова на первый план выступает тюрьма. Входит  Ж е н щ и н а.

Ц а р ь. И ты пришла меня мучить? Откуда ты взялась, откуда?

Ж е н щ и н а. Из нашей молодости. Я твоя жена, и я пришла, чтобы быть с тобой.

Ц а р ь. Нет, нет! Ты пришла издеваться надо мною. Разве можешь ты простить меня? Ведь я обреченный на смерть. Тебя тоже казнят вместе со мной. Ты не боишься?

Ж е н щ и н а. Любовь не знает страха.

Хотя Ольга Лукинична играла роль униженной, она оставалась недосягаемой, подчеркивая цену женской верности. А может быть, она и не играла, а продолжала жить собственной судьбой: своей преданностью памяти мужа. Переплелись в душе ее чувства, перемешались, слились с чувствами актрисы, с болью вдовы пилота. Есть ли граница в человеческих чувствах? Видимо, повсюду, как биение сердца, — тоска по милому, радость встречи. Это не подвластно времени.

Вообще-то Ольга Лукинична привлекла внимание Антона Петровича чисто случайно, он подумал о ней в связи с собственным сыном. В конце концов все: пьеса, раздумья, воспоминания, разговоры — все имело сегодня чуть ли не прямую связь с отношениями между Сашком и Татьянкой. Антон Петрович скользнул взглядом по сцене, но их там не увидел; вероятно, смутившись неожиданным оборотом дела, и Сашко, и Татьянка прятались от его взгляда за спинами людей. И это тоже насторожило Антона Петровича, потому что до сих пор они были постоянно на виду, порою даже казалось, что держали себя вызывающе, словно им принадлежала главная роль. Иногда он подумывал о том, что не совсем верно делать ударение на контрасте между действием драмы и сегодняшней судьбой молодых людей, а сейчас почувствовал — то ли по отцовской потребности видеть сына, то ли по соображению идейной четкости сложной пьесы, — что они абсолютно необходимы на виду, на авансцене. Что упущена по чьей-то вине решающая линия! Что драма не завершена!

«Куда ты торопишься, ребенок? — мысленно обратился к сыну. — Тоже мне, нашел чудо! Как будто до сих пор никто ничего подобного не знавал. Словно ты впервые открыл новое».

«А ты?..» — услышал он укор совести.

«Потому-то и говорю…» — ответил и тут же запнулся.

Что ж… Другие до него проходили уже сложную человеческую жизнь, и не какую-то тропку, а широкую дорогу протаптывали, написали тысячи фолиантов с мудрыми житейскими советами: так иди, а так не иди… эту люби, а ту обнимай… Поверь, мы не дурачим, не обманываем, потому что на собственном опыте убедились и говорим это, сами были счастливыми-несчастными, воспользуйся нашими советами. И все же, несмотря на это, неисчислимые новые пути пролегали, пролегают и будут пролегать вечно. Свои! Свежие! Неповторимые человеческие дороги-судьбы. Ведь разве он первый встречает красивую незнакомку?

Не первый!

Но все же после долгой разлуки с Василинкой, после тоски по жизни?

Все равно не первый!

Но ведь там, в землянке, над которой витала смерть, и никто не знал, когда она откроет дверь и просунет свою костлявую руку…

Все равно!

— Странно, даже удивительно: сейчас ты мне стала самой родной на свете…

— Жизнь никогда не исчерпает своих тайн и навсегда останется чудом. Обними меня.

А до них обнимались на земле миллиарды людей… Каждый творил  с в о е  маленькое чудо из житейских мелочей. Впервые! Каждый был первооткрывателем миллиарды раз до него открытого мира. Каждый делал свой первый шаг так, словно до него никто этого шага не делал.

Она была до предела истощена, но переполнена жаждой жизни, и он понемногу оживал. Оживал для Мира, находившегося за их подземельем. Уже начинал чувствовать в себе те забытые силы, которые так необходимы для обычной жизни: уверенность в себе, веру в будущее…

— Если отсюда выйдем…

— Обязательно выйдем! — прервал он.

Ведь вокруг не было ни колючей проволоки с электрическим током, ни надсмотрщиков, вечно державших на поводке овчарок и на прицеле жизнь, которую они могли легко оборвать в любую минуту.

— До сих пор я был один. Это страшно — одиночество между живыми людьми. Теперь нас двое. Сила!.. Что ты будешь делать после войны? — спросил он.

— Жить.

— Будем жить вместе.

— Тебя дома ждут. Твоя Василинка…

— Не говори!

Тоска по жизни, жажда жизни в эту минуту вытеснили из головы все, что могло помешать ему. Надо было торопиться. Ведь за темным подземельем еще шла война, люди умирали…

— Милый, я хочу быть с тобой.

А откуда-то издалека, из несуществующего мира, отзывалась все же и Василинка: «Милый, я хочу быть с тобой». Но теперь это был слившийся в один голос — общий зов Любимой…

В темную землянку упал пучок дневного света, ворвалась рассветная свежесть. Впервые бородатое лицо лесника, которого он позднее назовет Саваофом, показалось в широко раскрытой двери, обрело свой, человеческий облик. Все предметы, до сих пор окружавшие их, тоже вдруг изменились. И сам себе Антон показался иным. Видимо, он только теперь осознал себя — в этом свете, в новом дне, принесенном в подвал лесником, осознал себя человеком. Потому что все, бывшее до сих пор, было только попытками найти себя в темноте. (Он всю жизнь решал задачу: кто я? И не находил ответа. По крайней мере того ответа, который бы мог его удовлетворить. Не достоверностью, а характером, содержанием, определением своей личности. Он был недоволен самим собой, и все, что делал, начиналось с этого недовольства.)

Они обнимались и плакали втроем. Тесный подвал выпустил их всех в широкий мир, синевший вокруг водянистым цветом ранней весны, фиолетовыми лесами. Антон и Анна смеялись, окликали все вокруг, пытаясь доказать себе, что они ничего не боятся, бегали, пока их не покинули остатки мизерных сил.

— Ну, дети, — позвал их хозяин, — будем праздновать свободу.

В лесном домике с небольшими оконцами был сумеречный полусвет, и это не вязалось с их праздничным настроением, но хозяин уверял:

— Главное — то, что светло в душе. Вот что главное.

Выпили за волю по маленькой рюмочке, и у каждого от слабости закружилась голова. Мир стал каким-то необычным, словно ему приделали крылья, и он начал медленно покачиваться, чтобы усталые, изможденные люди могли наконец отдохнуть и забыть все беды.

Хозяин положил перед собой на стол свои коричневые кулаки и застыл в сосредоточенном стариковском раздумье. Вся его поза говорила о спокойствии, наступившем после смертельной усталости. Так продолжалось долго, может быть целый час. Никто не хотел тревожить время, торопить его — оно теперь могло колыхаться на одном месте, как весельная лодка, остановившаяся где-нибудь в тихой заводи, потому что все гребцы невероятно устали за долгий путь каторжной гребли.

И казалось, вершилось великое чудо этого мира — невероятный покой!

Отпраздновали у лесника и свою свадьбу. Никто не кричал «горько», не давал торжественных свадебных напутствий, только старый лесник по этому случаю вспоминал свою женитьбу, которая (разве же не чудо!) почти в деталях совпадала с их свадьбой. Она была такой же «реформаторской» — без попа, без отцовского благословения, без соблюдения обычаев…

— Мы хорошо прожили. Вопреки всему.

— Не боязно было? — сказала Анна.

— Нет, — ответил лесник с уверенностью человека, знавшего цену слову. — А вам разве боязно?

— Сейчас не то.

— Оно всегда «то»… Если человек решается на добро, он о боязни не думает…

Через день прощались со своим спасителем, потом долго шли лесами, перелесками, держась за руки, как малые дети, чтобы не затеряться в огромном мире. Антон сжимал руку молодой жены. Он был сейчас влюблен в весь огромный мир. И удивлялся:

— Это же чудо!

Неужели до сих пор никто не шел рядом со своей молодой женой?

Нет! Это было впервые в истории человеческого рода! Женская рука… обветренные сухие губы… белое солнце… небо… перелески, насквозь пропахшие весной…

Они шли пешком, почти босые, а то, что было у них на ногах, даже не смахивало на обувь. Шли из дальнего края, одолевали огромные расстояния, чтобы наконец дойти и осесть на твердом месте и больше не ощущать под ногами зыбкости. За время своей жизни в подземелье Антон свыкся с чувством чего-то малого, ограниченного. В таком состоянии ему импонировала забота лесника о своем зеленом царстве, почти совсем отгороженном от чужого мира.

(Значительно позднее Антон диву давался, размышляя о своем спасителе, видя его каким-то вросшим целиком в свой зеленый мир. Казалось, что лесник даже мысленно не выходил за его рамки, словно вовсе не интересуясь, из какой чужбины приблудились к нему преследуемые люди и каковы они.)

Чем дальше уходила за горизонт сторожка лесника, тем шире распахивались двери в еще не устоявшийся мир, и надо было снова учиться ладить с ним, приноравливаться к нему, находить общий язык с людьми, говорившими на всех языках планеты. Антон шел по земле в старых лохмотьях, словно по собственному двору, гордился перед всем миром своей молодой женой, носившей тоже остатки фронтовой одежды. Он должен был пройти с нею всю Европу как победитель, возвращающийся из далекого похода, — с самой красивой на свете пленницей. В огромном мире, двигавшемся во все четыре стороны колоннами, группами и в одиночку (в этой удивительной картине было что-то от жизнеутверждающего весеннего перелета птиц), Антон как-то по-иному стал чувствовать свою собственную судьбу. Он словно и сам стал глубже, более весомым. Чувства к молодой жене слились с общей человеческой радостью. И вместе с тем возросло чувство ответственности — за себя, за нее, за всех. Но словно острый кончик иголки проникала в совесть та, оставленная дома, — Василинка…

Впервые это чувство пришло к нему в дороге, когда они сидели в углу переполненного вагона, в густом папиросном дыму, а вагон качался, как пьяный, гремел на стыках рельсов. Именно тогда Антону пришло в голову, что  о н а, возможно, и жива, и ждет его. Даже вздрогнул при этой мысли, и Анна спросила:

— Ты что, милый?

— Холодно здесь, что ли?..

Посмотрела на него с удивлением — был очень жаркий день.

— Здесь сквозняк, — добавил он.

Паровоз кого-то окликнул, и вагоны, кажется, побежали быстрее. Оказалось, что он перекликнулся со встречным составом, тоже сплошь облепленным «перелетными птицами», направлявшимися к месту гнездовий.

— Здесь сквозит, — повторил Антон, заметив, что Анна не поверила ему.

Тогда она накинула ему на плечи какую-то старую шинель, сама прижалась к его груди, и он обнял ее, но все-таки уже думал о  т о й.

Так было на протяжении всего нескончаемого пути. Василинка существовала только в его воспоминаниях, дополняя Аню — живую, горячую, любящую, реально существующую, смотрящую на него серыми преданными глазами…

(Как хороши любящие глаза!)

…Смотрела на него из-под воротника чужой шинели.

— Мама будет счастлива, она давно хотела, чтобы я привел в дом невестку, чтобы были внучата, — шептал ей на ухо, вернее, не ей, а им…

А вагоны гремели колесами по рельсам, паровоз, как старая кляча по дощатому настилу моста, постукивал и вез их, глупых детей, в новый мир, хотя они из уголка вагона ничего не видели, зажатые скоплением незнакомых людей. Они и не интересовались, что происходило вокруг, ни о чем не заботились, потому что будущее теперь было надежным, куда бы ни вез их старый паровоз-кляча. Всюду, казалось, теперь был прекрасный мир.

…Однако Антон Петрович не мог спокойно думать, потому что в душе что-то упорно теснилось:

«Ах, разве я тогда думал, что это может оказаться ошибкой?»

Как будто у него вопрос таким образом не ставился, он просто полюбил. У него не было даже выбора в том тесном мире, выделенном бородатым лесником на двоих.

О чем он мог тогда думать?

Он не чувствовал, что мир измеряется не днями, месяцами и годами, а человеческими судьбами, не думал о том, что время никогда не бывает просто временем, оно всегда — человеческая судьба: год счастья, месяц горя, день радости. Тысячелетия беспокойства. Человеческая история — это тревога и борьба… Женюсь… Тоже светлое беспокойство… И самое большое счастье… Два месяца счастья, если считать подземелье, лечение в военном госпитале, многодневный перестук колес на стальных магистралях с долгими стоянками на станциях и полустанках, со сквозняками вокзалов, где были выбиты стекла и не было дверей.

— Мама, я привез невестку.

Старушка сидела на кухне одна, как журавка, чинила одежду, изорванную железными зубами войны, а когда увидела их двоих, только вскрикнула и упала в обморок. Растирали ей виски, прикладывали холодную примочку ко лбу.

— Сын… — раскрыла глаза.

Затем, очнувшись и придя в себя, расцеловала его, невестку, и слезы слепили ей глаза, и радости не было границ.

— Что это вы, мама, пошили? На чьего ребенка? — спросил сын, глядя на детскую одежду.

— А, это так, — прятала платьице, примерявшееся, вероятно, к материнской тоске, к несбывшейся мечте стать бабушкой. Это ведь было так естественно!

Позднее они втроем ходили по городу, вернее, вчетвером, потому что та, четвертая, неотлучно была с ними. Шла невидимкой. Мать боялась теперь даже вспоминать о ней, никогда не вмешивалась она в дела сына — верила, что он все сделает правильно и разумно. А он не решался спросить — одинаково страшным был бы для него ответ: «умерла» или «жива-здорова». Близкие знакомые встречали их с радостью. И ничего не говорили о той, четвертой. Да и что они могли говорить? И все же знакомые чувствовали какую-то неловкость и быстро прощались, а он удивлялся:

— Война, что ли, сделала людей такими черствыми?

Мать молчала, потому что теперь незачем было говорить. Как все матери, ради счастья своего ребенка она молчала.

Однако жизнь не играет в молчанку, память гонит на давние тропки, уже успевшие порасти травой.

…Светила луна, пахли хлебами поля, пахли сливами и яблоками сады, а память нащупывала меж деревьями оставшиеся следы, давно уже стершиеся временем. Следы памяти вели до конца огорода. Забор сплошь изломался, торчали только черные столбы, обозначая межу между соседскими делянками. Все хозяйство обветшало, настала старость, и сердце билось так гулко, что его удары можно было услышать в хате. Показалось, что чья-то тень скользнула по занавеске. Надо только тихо постучать в окно, и занавеска приподнимется, и появится в проеме окна девичье лицо. Луна заливала двор светом, оттеняла на меже высокие лопухи и бурьян, обнажала картину запустения. Здесь явно не хватало рук хозяина…

Когда-то и высокий забор не был препятствием, а теперь символическую межу тяжко преодолевать. Взялся рукой за почерневший трухлявый столб, а он словно обжег. Отдернул руку. За этими столбами теперь перед ним был чужой мир. За белой занавеской тоже…

Ведь где-то там, за перегонами, виделось другое окно: свое, дозволенное, распахнутое настежь — приходи днем и ночью.

Лунный свет заливает весь двор, даже ветви деревьев гнулись под серебристым ливнем, падавшим на бурьян и нескошенную траву. За сараем кричал сыч. На городской ратуше часы отсчитали третий час ночи, в окне погас свет. Потемнело только одно окно, но этого достаточно было, чтобы исчезли огни во всем городе…

Эта ночь вошла в материнскую хату молчаливой тревогой. Правда, старуха делала вид, что ничего не видит, и была необычайно разговорчивой, про себя же глубоко вздыхала, с затаенной тревогой поглядывала то на сына, то на невестку.

И послевоенные дни, когда, казалось бы, только и наслаждаться жизнью, двигались у него со скрипом, как немазаная телега. Вся их кипучая пестрота, весь огромный мир, прокладывавший с весенним шумом новое русло, для Антона Петровича замкнулся между тесными берегами: Василинка — Анна.

Возвращался с работы поздно, в плохом настроении.

— Что с тобой? — спрашивала Анна.

— Спи, не приставай, — раздраженно отвечал Антон.

Но молодая жена спать не могла.

В конце концов, с этим надо было кончать.

И он сделал первый шаг, которого долго потом стыдился.

…Был весь чужой, растормошенный выпитым вином, и все, казалось ему, будет просто: постучит в окно, и нет в этом ничего предосудительного.

— Открой!

Лишь на мгновение отклонилась занавеска, и он не успел рассмотреть лица. Однако дверной засов не скрипит.

— Василинка, это я! Узнаешь?

Безмолвствует окно. Ветер дует, шелестит листвой, покачивает фонари, и весь город колышется, гудит на ветру.

Антон сел на ступеньки крыльца.

К рассвету ветер выдувает хмель. Пробуждается трезвая совесть, поднимает Антона со ступенек, заливает его стыдом. О н а  стоит на пороге в черном прямоугольнике дверей.

— Прости, — бормочет он.

Голова ее повязана белым платком, в предрассветных сумерках мелом белеет ее худое лицо, из-под халата выглядывает в истоптанной туфле нога. Василинка кашляет и тихо говорит:

— Иди домой.

В ответ смог произнести глупейшее, случайно выплывшее из памяти банальное слово:

— Прогоняешь?

— Светает, люди увидят.

И тут в нем заговорил герой из дешевого романа:

— Мне уже ничего не страшно.

— Ты пьян…

— Все равно!

— Чего ты хочешь от меня, Антон?

— Ты не была такой. — Хотелось сказать: «Ты была моей», но на это не хватило нахальства.

— Это сейчас не имеет значения.

— О, ты стала умной?

— Жизнь всему научит.

Представлялось в бессонные ночи: обнимет, поцелует, как бы ни сопротивлялась. А сейчас это невозможно. Она снова кашляет, отворачивается.

— Надо поговорить, — произносит он так просто, будто речь идет о покупке дома.

— О чем?

— О нашей жизни. Я хочу взглянуть на ребенка.

Светало, и он увидел: она очень бледна и ужасно исхудавшая, напоминает Аню, когда он впервые увидел ее в подземелье старого лесника. Как-то робко добавляет к сказанному несколько слов:

— Я даже не знаю, мальчик или девочка…

Василинка долго молчит, а на глаза набегают слезы. Она снова закашлялась.

— Ты простужена?

— Уходи!..

Он не осмелился перечить ей, сошел с крыльца и услышал:

— Уходи, ради бога, уходи! Видеть тебя не могу. Нашелся… отец!..

И он уже бежит через сад.

В доме тоже светло, хотя окна заслонены зеленой стеной винограда. В передней свободно — жена и мать спят: одна на кухне, другая в спальне. Он отодвигает шторку и вдруг видит в трюмо долговязого, длинноносого, длиннорукого человека — он стоит напротив и пристально смотрит Антону прямо в глаза.

И здесь — метаморфоза или галлюцинации? — долговязый из трюмо заговорил горестным материнским голосом:

— Как себе постелешь, так и выспишься.

— Мама, я не могу…

— И не надо, — это голос жены. — Можешь идти…

— Пойду! Пойду! — грозится он, направляясь к выходу. Возможно, если бы пытались удерживать, он ушел бы.

…До сих пор Антон Петрович видит в старом трюмо долговязого и не может избавиться от болезненно навязчивой мысли: Сашко! Такое разительное сходство во всем!..

Убегал из дома… принимался за любую работу (а ее тогда хватало не на одну пару рук), затем закрывался в комнате и писал  е й  стихи, чадя табачным дымом так, что и дышать было нечем…

Наконец написал ей: «Поступай как хочешь, но если ты сберегла хоть крошку давних чувств, не можешь не простить меня… Нам надо встретиться. — И дальше сентиментальный лепет юноши: — Моя жизнь в твоих руках, ты можешь сделать с нею все, что захочешь. Когда и где встретимся?»

Она пришла в корректорскую, повесила на вбитый в стену гвоздь еще довоенный плащик (день был дождливый), посмотрелась в зеркальце и сказала, садясь возле печки:

— Ну?

Вид у нее был усталый и строгий.

— Я, признаться… Извини… Здесь накурено, — суетился Антон.

— Мне не привыкать.

Она словно с неба свалилась, и он растерялся, смотрел телячьими глазами на чудо и напрасно пытался раскурить сигарету — ломались спички.

— Дай-ка мне… — взяла у него спички, раскурила свою сигарету, затем поднесла горящую спичку ему.

Помолчали. Постепенно таяла на ее лице суровость, она явно смягчалась, и только тогда, когда уловил в ее выражении что-то далекое и близкое ему, понял, что до сих пор она насиловала себя, играя в напускную строгость. Он сказал:

— Глупо у нас получилось, Василинка.

— И сейчас ты решил поступить по-иному?

— Еще не поздно, поверь.

— У тебя есть жена.

— Это не имеет значения.

— Не обманывай себя.

— Я люблю только тебя… У нас ведь ребенок… Разве это не обязывает?

Но она не уловила в его словах отцовских чувств.

Василинка закашлялась и погасила сигарету.

— Плохие сигареты, — сказала, заметив его настороженный взгляд. И вдруг заявила: — Ребенок не твой.

— Курить не надо, — пропустил он мимо ушей то, что должно было бы смутить его.

— Мне уже ничего не надо.

Окно было прикрыто нахмуренным небом и черепичной крышей соседнего дома, поэтому в корректорской было сумеречно. Правая щека Василинки, находившаяся ближе к печке, разрумянилась, и перед ним теперь сидела словно двуликая женщина: давняя, веселая, здоровая, и болезненно-суровая, рассудительная, непрошено появившаяся и мешающая их разговору.

— Ты очень изменилась.

— Подурнела? — спросила внешне безразлично, однако Антон не мог не почувствовать встревоженности в ее голосе.

— Нет, нет, — ответил он. — Изменилась вообще.

Она потерла ладонями щеки, пытаясь освежить их. Обнаружив таким образом свое стремление понравиться ему, смутилась и затем сказала просто, не таясь:

— Все эти годы я жила тобой.

В этот же миг отступило в сторону все случайное, лишнее, что было искусственной помехой, и в тесную корректорскую вошло не изуродованное войной свидание влюбленных…

Не прячась от людей, они пошли по центральной улице, купили билеты в кинотеатр, но в последнюю минуту передумали — она вдруг предложила:

— Оставим себе на память эти билеты.

— Восемнадцатое августа, восемнадцатый ряд, седьмое и восьмое места.

— Ты знаешь, где это?

— Я редко бываю в кино.

— Когда-нибудь специально купим эти же места.

В ресторане сели за стол, стоявший напротив входных дверей — на самом видном месте, вели себя легкомысленно, как подростки. Она часто курила, кашляла и говорила:

— Сегодня не перечь мне ни в чем. Я тебя очень прошу.

К столику подошла молоденькая пара, и юноша спросил, указывая на свободные стулья:

— Эти места не заняты?

Антон успел сказать:

— Пожалуйста, садитесь…

Но Василинка решительно придвинула к себе стул, возразила:

— Нет, нет, мы заказали стол. К нам должны подойти.

Молодая пара в некотором недоумении направилась к другому столу.

— Василинка, так же нельзя…

Она ответила:

— Сегодня можно. Имею же я право чувствовать себя счастливой. Я так долго ждала этого дня.

Много танцевали, пили какое-то дешевое вино, а когда у него кончились деньги, она раскрыла сумочку:

— Теперь я буду заказывать.

— Хватит, Василинка.

Она настояла на своем. Официант принес еще вина, она после первого же глотка закашлялась и сказала:

— Я выйду.

Вернувшись, больше уже ни к чему не прикасалась — ни к вину, ни к еде. И танцевать больше не хотела. Сказала усталым голосом, но с веселыми нотками:

— Ты пей, а я буду сидеть и смотреть на тебя. Можешь даже потанцевать — я не обижусь. Вон, видишь, девушка за тем столиком? Она давно не сводит с тебя глаз. Ты ей явно нравишься.

— Может быть, нам пора?

— Нет, нет, я хочу смотреть. Я так счастлива! И чужая радость мне по душе…

Он проводил ее домой, постоял, как когда-то, у калитки. Но в дом она его не впустила, закрыла дверь, щелкнула ключом. Он ходил долго под окнами и ушел обиженным, поклявшись больше не искать с нею встреч.

А на другой день она снова пришла к нему в корректорскую, повесила плащик на гвоздь и заговорила:

— Ну, ты не ждал? А я пришла… Не могла не прийти…

— Долго думаешь меня мучить? Держать на перекрестке?

— Я мучаю себя.

И снова освещенные электрическим светом улицы. Василинка была бесшабашной, просила не перечить — не мешать ее счастью. Потом, уже дома, как в те, довоенные времена, когда они были юными, играла на стареньком пианино Шопена и Листа, и ветер доносил из далеких воспоминаний запах полей. И все было хорошо! Все было прекрасно! Антон до того поверил в обретенное счастье, что по-домашнему снял пиджак и повесил ею на спинку стула. А когда тетка Марья, та самая черная бабка из их сказки, пришла от соседей с ребенком, Василинка встала из-за пианино, торопливо, словно спасая от кого-то, подхватила малышку на руки и прижала к груди.

На мгновенье установилась напряженная тишина. Чтобы разрядить ее, бабка вышла.

— Дай… — с какой-то робостью попросил Антон, протягивая руки и глядя на свою дочь широко раскрытыми глазами.

Взял ее на руки как что-то такое, что от неосторожного прикосновения может исчезнуть, и не знал, что делать. А малышка смотрела на него круглыми умными глазками, по-взрослому, словно пыталась вспомнить, где она видела этого густоволосого человека, этого деревянно-неуклюжего дядю. Антон вспомнил, что у него в кармане есть прихваченные с собой конфеты, но не знал, как их извлечь оттуда. Василинка сказала:

— Я подержу.

Но он не хотел выпускать из рук милое существо, ведь оно, теперь уже точно, принадлежало ему.

— Ну, дай мне, я вижу…

— Достань сама… в правом кармане…

Малышка увидела в его руке конфету и отвернулась, напрасно и он и Василинка уговаривали ее, говорили, что очень вкусная, что из золотого сундучка достали, что таких она еще не пробовала.

— Не хоцю, — только и сказала в ответ.

Антон смутился, и краска залила все его лицо. Ему показалось, что ребенок все понял, поэтому и отвергает его подарок. Вернее, не подарок, а так, мелочь какую-то, которую и нечего подсовывать дочери. Спросил:

— В тюрьме родилась?

Василинка не ответила. Протянула руки, и девочка вся подалась к ней, обвила ручками шею. Повернула головку, как-то исподлобья посмотрела на чужого чубатого дядька…

Антон почувствовал себя неловко. И что хуже всего — не знал, что ему сделать, чтобы наладить  ч т о - т о. Именно что-то! Свои отношения с дочерью, носившей чужую фамилию? Может быть, дать ей свою? Это ему показалось очень простым, однако понял, что не в этом суть. Что-то другое! Посложнее!

— Она никогда не спрашивает обо мне… об отце?..

Василинка только улыбнулась в ответ и еще более усложнила это тревожное  ч т о - т о. Антон сел на кушетку и снова протянул к малышке свои деревянные руки, но тут же опустил их. Это он протягивал руки в свою, теперь уже путаную, жизнь, распятую на чужом перекрестке. Все, видимо, зависело от того, как решит это маленькое, родное существо. Было ли это настоящим или, возможно, мгновенным порывом, но он знал, что покорится воле маленькой своей дочери, покорится ее силе. Силе отцовского чувства, что вдруг вспыхнуло в нем, как взрыв гранаты.

Бабка Марья вернулась с кухни и сразу же поняла, что произошло.

— Иди, иди, — решительно потребовала она, обращаясь к гостю.

— Тетя… — прервала ее Василинка.

— Не называй меня «тетей»!.. Что ему здесь надо?

Антон не обиделся, потому что бабка имела право так говорить — ведь сама когда-то благословила их… (Еще тогда, в той пещере, которая, поди, теперь уже и развалилась.)

— Иди, иди, — настаивала на своем бабка Марья.

Он тоже назвал ее «тетей», набиваясь в родню, но бабка и ему ответила резко:

— Не называй меня «тетей»!

Бабка ревниво оберегала свою независимость — дескать, непричастна я ни к какой родне, она, бабка, сама по себе, да и только, и вы живите как хотите, но малышку не ставьте меж собой, ее защищаю я, потому что моя обязанность — защищать слабых.

Бабка Марья была не из слезливых, жизнь научила ее суровой мудрости:

— Тогда надо было думать… детки… В двадцать уже должна быть голова на плечах.

Антон тогда был благодарен ей за суровость, удержавшую его от расхлябанной чувствительности. Овладев собой, молча вышел из хаты. Однако унес в своей душе маленькое родное существо, и оно сделало его жизнь до конца беспокойной, хотя и более весомой, содержательной. С этих пор у него появилась реальная отцовская забота, но потому, что она, эта забота, не шла дальше размышлений и переживаний, она становилась тяжкой, неотступной, изнуряющей.

…Когда он завершал работу над замыслом дядька Ивана, воспоминания из личных переживаний дополняли трагизмом судьбы героев, трагизмом, шедшим от мира, изуродованного войнами, сломанного дикостью, изъеденного жадностью богатых. Через всю сложность этот мир шел в символических образах к своему новому дню, поднимался к красоте, любви и добру. И аккордом звучал монолог героя, исполнявшийся Сидоряком.

«Я несу прошлое не на плечах, а в себе. Я врос в века, они прошли через мою личную судьбу. Если бы я начинался только со дня своего рождения, был бы как дерево, не дотянувшееся корнями до влаги глубинного слоя. Но я достаю даже до глубин рассвета человечества. И это дает человеку веру в свое бессмертие».

Правда, Сидоряк не принимал этих слов, говоря: бравада, крик! Но это была скорее эмоциональная оценка.

После свидания с дочерью Антон Петрович не находил себе места. Настойчиво просилось в дом маленькое существо. Казалось, что только оно может принести с собою тепло к материнскому родному очагу, сделать этот дом своим, обжитым, таким, как когда-то.

Жена не пыталась ни отговаривать, ни тем более ругать его. Предоставила его самому себе и приняла такое решение: выберешься из водоворота — хорошо, а нет — я в воду бросаться не стану, ты же все-таки мужчина. Приняла удар без плача, но по-женски жертвенно: в душе горела, сгорала и таяла. Если бы знала, что так будет, лучше уехала бы к родным. Но боялась за него, потому что знала — нужна ему. Лишь один-единственный раз упрекнула, когда уходил из дома, оставив какую-то работу:

— Опять убегаешь?

— А что здесь сидеть? — спросил и сразу вскипел.

Анна промолчала. Но Антона это молчание не обезоружило, он хотел говорить и, раз уж такой случай представился, решил высказать накопившееся.

— Голоса живого в доме не слышно, — продолжал он раздраженно. — Как в тюрьме!

Жена встала, ее красивое с мраморным холодком лицо на этот раз зарделось, видимо на что-то решилась. Спросила:

— Разве я виновна в этом?

Приглушил раздраженность и проговорил, запинаясь:

— Ни ты… ни я… Так и будем… одни…

Это был тягостный для женщины разговор. Тяжкий и обидный, но Анна сдерживала себя как могла.

— Как же нам быть?.. Скажи…

Умолк, потому что не знал, как поступить. В какую бы сторону ни повернулся — всюду стена, и лбом ее не прошибешь.

— Возьмем чужого ребенка… Раз уж ты так хочешь… — предложила она.

Антон готов был взорваться от злости. А ведь, собственно, только в этом сейчас и был единственный выход — взять чужое дитя. Но почему чужое? Не давало покоя именно это — чужое. И как раз тогда, когда есть свое, родное, такое милое, круглоокое… В этом признаться жене не хватало сил, это была его тайна, его сладостный грех, в который жен обычно не посвящают.

Смущенный и взволнованный, он все же вышел из дома, так и не закончив с женой разговора, к которому упорно стремился сам. Понял: закончить его не удастся. Ни сегодня, ни позднее. И совсем уж не по-мужски предоставил дело случаю…

Сашко с Татьянкой в этой сцене не участвовали, и Антон Петрович понапрасну пытался отыскать их взглядом среди актеров. Они уже вышли в сквер и направились прямиком в осенний сад, к шефам-колхозникам… Так они пытались уйти от сегодняшних огорчений!

— Помнишь?

— Ах, как там было хорошо!..

Лазали по деревьям — рвали яблоки и груши. Им оттуда хорошо было видно, как женщины собирали виноград, а мужчины относили переполненные гроздьями корзины и опрокидывали их над огромным чаном. День тогда, после обложных ливней, был как на заказ: теплый, весь прогретый солнцем, в небе — ни облачка. И на душе ни облачка — кругом были только пьянящие запахи винограда, спелых яблок и солнца; звенела веселая песня.

Хоругвями маячили по склонам черешни, золотилась листва слив, а яблони поздних сортов еще рядились в темно-зеленые одежды, их ветви празднично тяжелели спеющими плодами; колхозные лошади напрягали могучие мышцы, волоча ящики с прилаженными к ним полозьями: с горы — полные, наверх — пустые; вон они поднялись уже и движутся в самом небе. Актеры угощали лошадей, подавая им на ладонях конфеты, ломти хлеба. Внимательно наблюдала за шумной толпой незнакомых людей колхозная сторожевая собака Лайка и, убедившись в их мирных намерениях, протянула им лапу на дружбу. Когда все сели обедать возле костра, то совсем близко к ним подходили и лошади, и Лайка. Колхозники пытались отгонять их, но животные не уходили. Они брали из рук еду и чувствовали себя вполне своими, а когда им уделялось недостаточно внимания, то лошади начинали бить копытами землю, а Лайка требовательно лаяла. Правда, иногда, не дождавшись, пока ей что-нибудь дадут, брала свою порцию сама и тут же торопливо отбегала в сторону.

Сидоряк ловко — сказывались фронтовые навыки — управлялся с печеными картофелинами, не признавая ни тарелок, ни вилок, принесенных на всякий случай на стол, хотя хозяева и сами не собирались пользоваться ими.

Сытный обед завершил своим длинным монологом художник Белунка — он благодарил виноградарей за угощение от имени всех обедавших, не забыв при этом и о животных. Угасающий костер кудрявился дымком над черным хворостом, поедая остатки картофельной шелухи вместе с рожнями, на которых только что поджаривалось сало, облизывался редкими языками красного пламени.

Женщины снова пошли к виноградным лозам, мужчины — к корзинам, снова лошади, напрягаясь, волокли полные ящики, а Лайка заняла свое место на сторожевом посту. Сашко с Татьянкой взобрались на яблони и слышали доносившийся снизу басовитый голос Сидоряка, в шутку укорявшего Белунка:

— Ты, брат, ел за двоих, а работаешь за одного.

— Работа не волк, в лес не убежит, — смеясь, парировал Белунка.

И еще доносился гомон из виноградников, а дальше, по взгорьям, пело селение, покачивая в колыбелях младенцев. Два трактора, принюхиваясь железными ноздрями к кисловатому, еще не освоенному суглинку, с рассерженным урчанием двигались по склону, поросшему давними зарослями. Вся земля внизу была будто вышита руками тружеников-умельцев, промережена за столетия садами, пашнями, аккуратными селениями. И весь мир отсюда, с яблоневого поднебесья, был легендой, красочно укладывавшейся в рассказ старика сторожа о том, как творец создавал землю. «Черпал из моря лесок и посыпал им водную гладь, и появлялись равнины, а черт украл горсть песка и спрятал во рту. А песок стал расти, и нечистый стал выплевывать его на землю — так возникали горы… А паны взяли да и согнали в эти проклятые горы бедняков. И теперь вот полюбуйтесь!»

И у Сашка и Татьянки была своя легенда.

— Полетим?

— Давай!.. — И волосы у Татьянки развевались на ветру.

Так легко было им перевоплотиться в Лукаша или в Мавку, слиться с удивительным горным миром, почувствовать себя цветами косицами и спрашивать у ясеня: «Красны ли мы?»

— Тсс!.. Пусть говорит сердце. А оно говорит смутно, как весенняя ночка.

— А зачем прислушиваться? Не надо!

Им так было хорошо, что не хотелось и выходить из «Лесной песни», но торопило предвечерье, падавшее косыми лучами на лес. И они снова вернулись к яблоням, чтобы закончить работу…

Еще и сегодня, хотя уже прошел год, жили они в этой сказке, творили свой дивный-предивный мир, свою прекрасную сцену с розовыми кулисами. После того он часто ходил к ней на квартиру.

И вдруг… Так… Они даже не опомнились, как  э т о  случилось…

Когда встретились на другой день, Татьянка залилась румянцем и не могла поднять на него глаза. Вид у нее был усталый, видимо, не спала всю ночь. И это еще больше тревожило Сашка. А вечером состоялось комсомольское собрание, на которое он шел с чувством глубокой вины, словно там должны были обсуждать его падение. Он на все тогда смотрел сквозь узкую щелочку содеянного греха и напряженно ждал, когда наконец все начнется, но его, примостившегося в уголке возле печки, никто, казалось, и не замечал. И только секретарь партбюро Сидоряк, зашедший уже перед самым концом собрания, чтобы предложить оформить молодежную агиткультбригаду, сказал:

— Вот, скажем, Сашко хорошо декламирует, играет на гитаре, у Татьянки чудесный голос…

Иван Иванович называл еще и других молодых актеров, но этого Сашко уже не слыхал. Он сразу ожил, будто слова секретаря полностью его реабилитировали… Он сперва робко взглянул на Татьянку и, встретившись с нею взглядом, улыбнулся.

Провожал девушку домой морозной ночью, снег скрипел под ногами, а небо было сплошь усеяно звездами… Это была их первая общая ночь…

Картина четвертая

Юродивый Ван-Долобан, зная свои обязанности добровольного уборщика, увидев на сцене разбросанную царскую и церковную атрибутику — корону, мантию, всякого рода книги с золотым тиснением, — стихийно ворвался в действие: принялся выметать со сцены всю эту рухлядь истории. Режиссер сперва попытался было его остановить, но, поразмыслив, махнул рукой и обратился к Антону Петровичу:

— И надо же такую деталь придумать!

То, перед чем раньше люди в страхе трепетали, падали ниц, теперь… вдруг… выбрасывается на свалку… На свалку!..

— Да…

Отошла в прошлое эпоха божеств, потускнели золоченые маски, опала пышность сутан, и сказка о богочеловеках стала  т о л ь к о  с к а з к о й, а Человек поднялся высоко над своей первобытностью, пошел в жизнь сам, без указки царей, с открытыми глазами борца, работника, исследователя.

Антон Петрович подумал: «Дух, что тело кличет к бою», тысячу раз погибавший за правду и справедливость, за прогресс, — столько же раз этот дух воскресал для дальнейшего действия… Жизнь дала ему только искру, а он из нее раздул пламя костра, чтобы светилось оно сквозь темень всех ночей, созывая борцов… Вместо сомнительного уюта, который покорненьким да смирненьким сулил жизнь под властью королей и царей, он избрал путь через заговор Бабефа, через трагедию силезских ткачей, через застенки Бастилии и Петропавловки, через трагическое величие Пер-Лашез, Красной Пресни; вместо оды властелинам престолов он создал бессмертный призыв: соединяйтесь!»

Это слово было излюбленным словом дядька Ивана…

Антон Петрович вспомнил, как он после возвращения из лагеря нередко пытался сесть за работу, осуществить его замысел, но неустроенность личной жизни не позволяла исполнить эти добрые намерения. Вернее, не только намерения, но и обязанности перед памятью старшего товарища. Оправдывал себя: не забываю, обдумываю, ищу…

Решая таким образом одновременно две проблемы — личную драму и  д р а м у  дядька Ивана, — Антон Петрович нашел объединяющий их вывод, и работа пошла живее. На лоне чуждого, не обычного, шаткого мира создал целые логические построения отношений между людьми. Правда, ни в одном из этих построений он не смог подняться выше того простого вывода, что ужасное прошлое уродовало людские судьбы. Вывод был далеко не утешительным, зато личное в этих перипетиях переставало быть только личным — оно становилось и Василинкиным… И вообще человеческим. И когда он шел дальше, то непременно попадал в колею простой мудрости: соединяйтесь!

«Если люди сумели подняться до царства свободы, то лишь потому, что шли не в одиночку…»

В неладах со своей искалеченной судьбой, он нашел наконец выход именно в том, чтобы разобраться в замыслах дядька Ивана. Кроме прочего, он искал в них самого дядька Ивана.

«Жизнь дается каждому одна. Ее не повторить».

Кажется, именно это. Именно — извлечь урок из прошлого, не допустить повторения ошибок, потому что прошедшего не вернуть, но и не вычеркнуть его из своей жизни. Нужно строить Завтра.

Он не смог увидеть четкой черты, разделяющей войну и мир, и отделить того человека от  э т о г о. Неужто вся борьба  т е х  сводилась к тому, чтобы только выжить и дотянуться до собственного семейного благополучия, до комфорта? Но ведь если эту идею вложить в фабулу пьесы, рождавшейся в замыслах дядька Ивана, то получится, будто все предшествующие столетия человечество пробивалось только к обывательскому благополучию, именуемому обывательским счастьем. Однако же нет! Как раз вовсе не это! Что-то несравненно высшее утверждал тот удивительный человек в своих размышлениях, в своей неустроенной жизни. Иное жизненное кредо! Кем был бы сегодня дядька Иван и что бы он делал? Загорал бы на пляже? Забавлялся бы с внуками?.. Нет! Нет! Этим он не ограничился бы…

Именно осознание этого и помогло Антону Петровичу как-то отойти от личного и окунуться в новую жизнь. Он работал корреспондентом газеты, играл в самодеятельном театре, писал стихи (только о  н е й) и был в рядах народных дружинников, возглавляемых Сидоряком, который водил их в лес на поиски банды, окопавшейся там. Со звериной ловкостью в паническом страхе прятались бандиты от дружинников и наглели в своей бессильной злобе. Курц… зло и разрушение. Опять Антон столкнулся с этим… Но теперь в более сложной форме, потому что все происходило среди своих, так сказать, в домашних условиях…

И в эту тревожную послевоенную осень незаметно начал раскрываться Антону иной, неведомый ему сосед. По годам он был не очень на много старше — на какой-то десяток лет, но в глазах юноши он невольно становился большим, зрелым человеком. Сидоряк еще до войны тайно пробрался через границу в Советский Союз, а вернулся в горы партизаном. Это было все, что знал о нем Антон. А теперь тот удивил его неожиданным характером, талантом. Антон даже подумал — талантом человека: какие-то отдельные достоинства выделить в нем было трудно, слово «талант» совсем не подходило к определению степени его своеобразной одаренности. Оно относилось именно ко всему понятию «Человек». Талант быть человеком.

Как-то довелось разговориться с Сидоряком у чабанского костра.

— У вас железная воля, — проговорил восторженно Антон.

— Эгоизм! — возразил Сидоряк. — Не мог я пустить в свою жизнь какое-то чучело, человеческую дрянь!.. Не мог я этого допустить. Стало быть, я ужасный себялюбец.

Эта языковая манера была для Антона настолько знакомой, что он невольно сказал:

— Дядька Иван… — и смущенно запнулся.

— Ну, ну, ты не бойся, — не понял его Сидоряк, думая, что неловкость исходит оттого, что слишком просто молодой собеседник обратился к нему. — Мы давние соседи.

— Мне иное соседство вспомнилось.

— Соседство душ, — угадал его мысль Сидоряк и тут же прокомментировал: — Соседство не в том, что живешь через стенку или межа в межу. Надо, чтобы душа в душу. На одной человеческой волне…

Борьба… неудачи… взлеты… падения… вечное движение… Чья это биография? Сидоряка или дядька Ивана?

«Если говорить правду, мы рождены и взращены борьбой: почти из колыбели погнал нас царь на японскую войну, далее — революция девятьсот пятого, первая мировая, гражданская, а затем Барселона, Великая Отечественная, Треблинка… Дахау…»

Дядька Иван… Который из них?

…Борьба за то, чтобы победить, в конце концов, чтобы состояться как человек… А потом — война. Несколько смертей на одну-единственную человеческую жизнь. Жизнь партизана. И вот теперь, когда установился мир, он снова — под прицелом бандитских автоматов…

И как-то мимоходом, когда Антон Петрович и не задумывался над завершением пьесы, в голове наметилась сюжетная связь: от подвига дядька Ивана и далее — к Сидоряку. Неожиданно возник стержень продолжения образа, а потом и вся идея, общая: движения от поколения к поколению.

В тот день к вечеру внезапно пошел густой снег, и черная лесная дорога превратилась в белую, словно известкой посыпанную ленту, бегущую меж темных стволов деревьев. Первый снежок… Какая-то радостная, чуть ли не детская возбужденность охватила дружинников от этого праздничного наряда природы. Они продвигались по той же дороге, которой когда-то Антон с Василинкой шли к тетке Марье, в то Черное село, засидевшееся до наших дней в почти первобытной неприкосновенности. У Антона посветлело на душе, будто не природа, а он нарядился в белую рубаху, ощутил запах свежести, обрел душевное спокойствие. Словно эти блуждания по лесам — чисто туристская прогулка.

— Иван Иванович, как вы представляете себе мирную жизнь? — спросил он как-то, рассчитывая услышать в ответ подтверждение своим мыслям.

Похрустывала под сапогами схваченная слабым морозцем дорога. Как-то мирно и по-домашнему.

Дружинники тоже проникались мирным настроением. Ведь каждый из них шел не только вылавливать бандитов — они шли в завтрашние мирные дни. И каждый жадно и удивленно спрашивал: каким же оно будет — мирное время? Сидоряк не торопился с ответом, потому что, может быть, и сам не знал, каким бы он хотел видеть этот спокойный день, когда не будет банды и каждый из них займется своим любимым делом.

Снег быстро иссяк, небо в зените тоже просветлело, и над горами сквозь тонкую желтую пелену обозначилось очертание заходящего солнца. В лесу резко застрекотали сороки: че-че-че, — будто ломали сухие ветки, а они, еще не совсем усохшие, похрустывали и не поддавались птичьим усилиям.

— Вот что я думаю, — отозвался Сидоряк. — А что, если вдруг действительно когда-нибудь наступит усталость?.. Ну, от всего! Пресыщенность жизнью…

Ему никто не ответил, потому что не догадывались, к чему он клонит. Тогда он сам сказал:

— Жизнь не закончится никогда! — резко прочертил воздух ладонью. — Бесконечно движение… Движение!..

Лесная дорога вывела их на голый склон и разделилась на десяток разветвлений, уходивших к хатам. В осенней оголенности, исхлестанное дождями, забрызганное грязью село сейчас казалось еще более ветхим, с отекшим по-стариковски лицом. Хатки безразлично сидели вокруг церквушки, не обращали на нее внимания, хотя она что-то говорила им теленьканьем своих крошечных колоколов. Хатки спокойно дымили своим самосадом и басовито покашливали от простуды и разных хворей. Во дворах не было видно ни детей, ни коз.

Антону подумалось, что Сидоряк скажет что-нибудь, вроде этого: «Ну вот, а ты об отдыхе…» Но ни Сидоряк, никто другой из дружинников не проронил ни слова, и это получилось вполне естественно: дескать, не дети, всего довелось повидать, а когда придет время, будут решать, что с ним, с этим первобытным селом, делать. А пока что пусть дымит самосадом да смазывает серной мазью обсыпанные коростой бока и само думает: как быть дальше?

Разговор возобновился, когда уже сидели в темной хате бабки Марьи и пытались согреться возле разожженного в печи огня, стремительно вылетавшего в дымоход, оставляя людям больше света, нежели тепла. Дружинниками бабка вовсе не интересовалась, словно они были ей чужие, а если обращались к ней с каким-либо вопросом, рассерженно говорила, чтобы дали ей спокойно умереть, и жаловалась на то, что в хате даже свечки нет.

Антон уже знал цену бабкиным нареканиям и в душе посмеивался. О самих дружинниках Антон сказал:

— Когда-нибудь люди не поверят, что это были именно они…

Сидоряк, осмотревшись, улыбнулся, озабоченный этой фронтовой, и в то же время мирной обстановкой, с мокрыми портянками, с посиневшими лицами, с воспаленными от бессонных ночей глазами. Затем он глубоко вздохнул, подпер кулаками подбородок и долго смотрел на огонь. Видимо, до сих пор Сидоряк продолжал для самого себя решать задачу, которую еще там, в лесу, задал ему Антон, иначе с чего бы он вдруг сказал:

— И какой же черт погнал меня сюда? Дома тепло, жена, дети…

До этого никто не слышал от него никаких сетований, поэтому все удивились: что это случилось с Иваном Ивановичем?

— Ну, что вы все уставились на меня? — спросил он с раздражением. — Думаете: затянул Лазаря…

А что иное могли они думать?

— Себя понять — вот чего я хочу! — обвел всех щелочками сощуренных глаз. — Вот… Жена плачет — убьют… А как это так — умереть после победного окончания войны?..

Вероятно, подсознательно каждый решал для себя как раз этот вопрос: как же так? почему? У каждого возникла потребность похвалиться своими домашними делами, семейным теплом, любовью… Они так разогрелись на воображаемом домашнем тепле, возле домашних очагов, что даже щеки покрылись румянцем… Но сколько бы ни вспоминали, как бы ни согревали бабкину землянку, в ней от этого не становилось теплее, скорее наоборот, и дружинники плотнее кутались в пиджаки, больше подходившие к осенней погоде, чем для бабкиной продутой студеными ветрами халупы, отдававшей могильным холодом.

— Вот я и думаю: что гонит людей на такой риск, на такую опасность? — сказал Сидоряк, все еще продолжая смотреть на полыхающее пламя, заполонившее всю ночь.

Скупо, не рисуясь, но и не играя в скромность, он стал рассказывать о случаях, когда смерть только чудом обходила его, и он тогда клялся, что больше рисковать не будет. И снова рисковал. Вдруг он оборвал свой рассказ:

— Сколько раз надо умереть, чтобы стать человеком?

Этот вопрос мог восприниматься и как укор, и как желание услышать мнение других. Когда же никто не откликнулся, Сидоряк высказался сам:

— Все же я кое-что для себя добыл, черт побери!

Бабка Марья, не проявлявшая до сих пор никаких признаков жизни, вдруг неожиданно обругала его:

— Найдешь ты свою смерть, ой, найдешь!

— Я, Марья, бессмертный, — отмахнулся он от этих слов с таким веселым видом, будто бабка чем-то потешила его. — Ты ведь и тогда говорила…

— А много ли не хватало?

— Свечки, — передразнил ее Сидоряк.

— Тьфу на тебя! — закончила бабка Марья разговор и снова погрузилась в глухое молчание.

Прыгало по поленьям пламя, шел пар от просыхающих портянок. Стало чуть-чуть теплее, и дружинники принялись за ужин. На рожнях жарили небольшие куски сала и, чтобы капли жира не падали на огонь, подставляли ломти хлеба.

Когда стемнело, бабка Марья поднялась, понимающе переглянулась с Сидоряком и вышла во двор. Эта маленькая настороженность бабки стала для всех сигналом тревоги. Заканчивали трапезу быстро, так же быстро обувались, обматывая ноги не просохшими до конца портянками. И то, что командир не пытался остановить их, воспринималось как приказ к боевой готовности.

Сидоряк сидел все в той же позе, только теперь смотрел уже на своих побратимов, в большинстве своем зеленых юнцов, и в душе беспокоился. Это ведь он говорил недавно: «А как это так — умереть после войны?» — имея в виду прежде всего их, этих славных пареньков, не успевших понюхать пороха на фронте и сейчас слепо, по незнанию пустившихся на смертельный риск. Имел ли он право подставлять их молодую жизнь под бандитские пули? Именно это решал для себя Сидоряк, когда тревожно смотрел на пламя, идя, как по скалистой карпатской тропинке, по собственной жизни. Нет ли какого-нибудь другого выхода? Этот вопрос он ставил в душе не первый раз, хотя хорошо знал, что ничего иного поделать не мог. Надо было принять бой, потому что все попытки настичь бандитов где-нибудь в горных чащах — все равно что искать иголку в стоге сена.

— Ну как, хлопцы? — спросил наконец, поднимаясь.

Дружинники, хотя и не обстрелянные, быстро сообразили, о чем идет речь, и дружно ответили:

— Хорошо, Иван Иванович…

Бабка вернулась со двора и сказала:

— Будут, черти.

Откуда она это знала, из каких источников — осталось последней тайной ее таинственной жизни.

Кто-то из дружинников, не докурив, бросил самокрутку на пол, и она дымилась как-то тревожно, нагнетая нервное напряжение, переполнившее бабкину хатку. Каждый чувствовал, что должно что-то произойти, что-то такое, к чему они шли все эти дни, ради чего Сидоряк затеял неожиданный разговор на тему, которой никогда ранее не касался.

«Сколько раз надо умереть, чтобы стать человеком?»

Разумеется, умирать никто не хотел. Антон впервые в жизни так обнаженно увидал характеры людей, хотя наверняка встречался с чем-то подобным раньше. Видимо, обостряя все чувства, опасность проверяла и его на прочность, на собранность и силу воли, на решительность и смелость.

— А может, не появятся? — сказал кто-то.

За этой короткой репликой колебания Сидоряк угадал гамму переживаний и, если бы он не был командиром, мог бы сердцем отца, утратившего на войне старшего сына, откликнуться на это, потому что отвечал не только за ликвидацию банды, но и за этих парней. Но именно потому, что нес ответственность за их судьбу, не мог отступить ни на сантиметр. Сидоряк видел свое отношение к каждому дружиннику не в том, чтобы пожалеть струсившего паренька, а в том, чтобы частицу его дела взять на себя или переложить на плечи более смелого. Он сказал:

— Не будем себя расхолаживать!

Этим решительным и уверенным предостережением отрезал малейшую надежду на отступление. Антон видел, как кое-кто обеспокоился, как вызванная этим суровым испытанием взволнованность души выливалась в единое чувство: в должном ли порядке автомат, достаточно ли выгодное место выбрано для ведения боя и насколько надежно укрытие?

Сидоряку хотелось спросить бодро, с пренебрежительной насмешкой: неужели кто струсил, испугался? Но почувствовал, что не стоит делать этого. Пусть перед решительными минутами каждый как можно спокойнее оценит себя, побудет наедине с самим собою.

Со временем эта картина, участники которой добровольно подвергли свою жизнь смертельному риску только потому, что хотели жить и утвердиться людьми, высветилась в широкой панораме событий истории, начиная со времен Великой французской революции. Она подсказала и образ труса — антипода настоящего человека, что нечаянно оказался на площади Революции.

По-своему происходил процесс рождения этого человека в цилиндре трусливого мелкого буржуа, чью роль исполнял старый Рущак. Двух разных людей видел Антон Петрович на сцене в особе Рущака. Мелкого буржуа, низкорослого человечка, втиснутого взбудораженным миром в мирок мещанина. И видел Гавриила Степановича вне действия пьесы, в жизни — человеком выпрямленным, уверенным в своей дальнейшей судьбе. А что, если бы просто — ч е л о в е к  для всех эпох и формаций? Переставляй с места на место, только не перепутай героя с трусом, борца за правду с карьеристом, умного с цитатоманом? Так нет! Уже никак Гавриил Степанович не вместится в тесный мир человека в цилиндре! Разве что на сцене…

Впрочем, было много споров о том, как пронести через века образ, как показать его внутреннюю эволюцию.

— Герой — везде герой, а трус — везде трус, — сплеча разрубил гордиев узел художник Белунка, не любивший создавать лишних проблем.

А Рущак присматривался к этому узлу со всех сторон с настойчивостью исследователя:

— Погоди, кажется, не так. Ведь я — это сегодня, и я в минувшем? Да что вы, ради бога, разве я себя не помню?

Говорил таким тоном, словно хорошо помнил не только себя, но и своего героя на всех этапах человеческой истории.

И вот теперь герой Рущака проходил по сцене тихо, осторожно, ко всему присматриваясь, ища на все ответ: «Что это творится? И что мне готовит? А?» На нем был поношенный фрак, высокий цилиндр, под стеклами очков увеличивались пытливые и испуганные глаза. И он нашел ответ на вопрос, который себе задавал:

— Идем отсюда прочь…

Через века прошла трусость со своим девизом, как будто невинным и спасительным для себя: «Идем отсюда» — прочь с авансцены борьбы, подальше от событий. Пусть пройдет горячая минута, в которую отвага и смелость заплатят жизнью, тогда обывательская философия отзовется снова: «Идем» — но уже делить славу…

Поэтому-то сейчас герой Рущака удержался на сцене недолго. Его смела волна революции. Борьба не на жизнь, борьба на смерть.

— Лаконичные слова — «жизнь» и «смерть». Первое понятно. А второе? Что за ним? Просто смерть? Да, разумеется, чужая смерть. А своя? Даже не боль и не страх в обычном их понимании. Просто живые остатки небывало преувеличенных чувств. Последнего света, теплоты, гнева…

Именно так пояснял свои чувства Сидоряк перед той смертью, которая второй раз засекла его у хаты бабки Марьи.

Все произошло тогда почти так, как он предполагал. В хате погасили свет, и дружинники тихонько вышли во двор и заняли свои боевые места. И тут со стороны леса появились бандиты. Натренированный глаз и слух партизана и, возможно, какой-то особенный нюх позволили ему распознать в этой глухой темени появление врагов.

— Идут, — проговорил он тихо.

Бандиты даже не выслали вперед разведку — видимо, никак не ожидали встретиться здесь с дружинниками, — Сидоряк, думалось, основательно рассчитал операцию. Когда пашня явственно отделила их от черного фона леса и они стали походить на движущиеся мишени, Сидоряк дал команду открыть огонь. Но как только завязался бой, он ощутил под сердцем досадный холодок: парни стреляли в темноту ночи наугад, впустую расходуя патроны. А встречный огонь был неумолимо точным…

Бой продолжался около часа, а казалось, целые сутки — страх и напряжение меряют все своими мерками. Бандитская пуля подожгла крышу: огонек от трассирующей пули зацепил несколько соломинок, задержался на них с некоторой неуверенностью, а затем, ухватившись за что-то сухое, начал разрастаться. Через несколько минут огонь уже бушевал вовсю, и Сидоряк приказал:

— В лес, я прикрою!

Но в непрестанной стрельбе его команду дружинники не расслышали.

Сколько времени требуется на обдумывание действий в подобной ситуации? Вероятно, доли секунды. Зато в них укладывается многое. Они чем-то напоминают сон, вмещают иногда в мгновении целые годы. За этот короткий поединок Сидоряк пережил столько, сколько хватило бы не на одну ночь. Боль, страх, ответственность — все в каких-то бессловесных сгустках, целой массой, упало и ошарашило. Он ругал, угрожал, просил, жаловался, извинялся и тут же снова ругал… И все это проделывал без единого звука, кроме своего напрасного приказа, к которому, пожалуй, и не подходит это слово — приказ: в лес! А когда случилось то, чего он более всего боялся, Сидоряк просто озверел. Как сумасшедший, в слепой надежде — а вдруг? — нажимал на спусковой крючок и, также по-сумасшедшему, воспринимал молчание автомата.

Это означало, что он перестал быть бойцом. Обезоруженный в бою — это почти никто. Он ничем, ну абсолютно  н и ч е м  не в состоянии ответить противнику. В последнем отчаянии размахнулся и швырнул автомат в выхваченную из темноты отсветом пожара фигуру, хотя знал, что может промахнуться, но ничем иным проявить свою ненависть к бандитам не мог. Выскочив из укрытия, перебежал к другому, пытаясь слиться с темнотой ночи, и проклинал на бегу бабкину халупу, горевшую слишком медленно: «Ведьма соломенная!» Выругался, кажется, громко. Обостренным слухом пытался уловить голоса своих, но ничего не слышал. Это будто бы утешало — успели уйти, но и пронизывало сознание: а тебе конец! Даже если бы у него еще были патроны и каждая пуля попала бы в цель, ему не удалось бы отстреляться — бандитов оказалось больше, чем он предполагал. Ужасная обида за такую бессмысленную смерть, сознание своего полного поражения доводило до отчаяния, обессиливало. Но и в этом состоянии интуиция партизана, в годы войны не раз смотревшего смерти в лицо, не позволила ему допустить фатальную ошибку — расслабиться…

Уже в иных условиях, отталкиваясь от этого эпизода, Антон Петрович ввел в свою пьесу монолог Борца, имевший назначение утвердить его непобедимость и в данной ситуации: «Передо мною стоял единственный выбор: смерть! А я выбрал жизнь! Я ее вырвал вместе с автоматом из рук врага…»

Иван Иванович прослушал монолог и, поморщившись, сказал:

— Надуманно.

— Но ведь могло же так быть. Безвыходность и даже страх толкают иногда…

— Это — счастливый случай. А ты хочешь показать героя…

— Героями становятся порой и от страха.

— Случайные. А тебе ведь нужен настоящий герой. Согласен?

— Безусловно… Как же в таком случае действовать герою?

— О герое не скажу. А я вел себя дьявольски продуманно, разумно. «Ай да Пушкин!» Правда? — Сидоряк рассмеялся над своей прямотой.

Это послужило Антону Петровичу толчком к нескромной мысли: наверное, и наши будни станут для потомков величественнее, героичнее, и они увидят богатырей в тех людях, которые в своем времени были просто  л ю д ь м и  и честно исполняли свой долг.

— Я стремился во что бы то ни стало добраться до леса, — продолжал Сидоряк. — И с ужасом ощущал, что расстояние между мною и ближайшими зарослями сокращается слишком медленно. Знаешь, как во сне: бежишь изо всех сил и не можешь никак вырваться вперед. Земля держит тебя так, словно вцепилась в полы пиджака.

Сидоряк рассказывал без волнения, совсем не по-актерски. Видимо, с протокольной точностью хотел воспроизвести факты, чтобы дать возможность судьям — опять-таки без излишних эмоций — вынести свой приговор: герой или трус…

— Канавой все же добрался до опушки. Оставалось всего несколько шагов до густых зарослей. Там бы меня уже не нашли. Человек, валун, пень — в темноте не разберешь. Но бандиты легко это поняли. Если до сих пор они пытались меня взять живым, то теперь решили по-иному. Одна из пуль не прошла мимо, зацепила…

Ну, как это бывает: что-то толкнуло, даже не понимаешь сразу, что именно, лишь чувствуешь, что начинаешь терять ориентиры, — мир качается и падает вместе с тобой. Я упал и тут же поднялся, но снова упал. Когда сообразил, что ранен в ногу и нет смысла подниматься, тогда попытался ползти. Затем все произошло, как пишут в романах: «Еще слышал, как кто-то грубо выругался, а далее ударило огнем в голову, и все оборвалось».

Оглушенного ударом приклада по голове потащили в лес, привязали к стволу высокого бука. Они не торопились, времени у них хватало. Решили поужинать, потому что до этого им было не до ужина. А сделать это собирались не спеша, как полагается солидным хозяевам.

Они разожгли на полянке костер, затем точно так, как это делали дружинники, принялись поджаривать сало. Сдабривали закуску водкой, а для забавы то один, то другой стреляли в привязанную к дереву живую мишень, старательно целясь, чтобы не прикончить жертву сразу.

(«Курц! Курц в нескольких лицах или, вернее, зверях!»)

Когда за этим развлечением застали их четверо дружинников, которые, придя в себя, двинулись на подозрительные выстрелы, бандиты успели уже выпустить несколько пуль, две из которых попали в грудь.

И если этот эпизод вошел в пьесу посредством монолога о бессмертии человека — Борца, сколько бы раз его ни казнили, то живым доказательством такого смелого утверждения был сам Сидоряк, носивший на себе следы нескольких смертей.

Ночной бой с бандитами неожиданно довел (действительно чудо случая!) до счастливой развязки еще один конфликт, о котором знал только один Антон: тот полицай, жених Василинки, оказался вожаком банды и, обезоруженный, стоял сейчас перед своим соперником, напрасно силясь придать своему лицу выражение заносчивости и пренебрежения…

Картина пятая

Сашко с нетерпением ожидал окончания постановки и радовался, что все уже говорит о новом, знакомом ему дне. Встав за спиною Сидоряка, провозглашавшего монолог Борца, он отыскивал взглядом Татьянку. Когда она на какое-то мгновение показалась среди взволнованных людей, он увидел ее, красивую, в красной косынке, помахал ей рукой, но Татьянка, видимо, не заметила.

Волынчук, оказавшийся уже за кулисами, подмигнул ему. «С чего бы это?» — Сашко мысленно спросил себя для собственного успокоения. Однако он и сам знал, что имеет в виду Волынчук, и, смущаясь, поглядывал на него: широколицый, мускулистый, как микеланджеловский Моисей! Неказистый Сашко по-настоящему позавидовал ему. Будь у него такая фигура, он в глазах отца не выглядел бы ребенком. А так и на сцене должен играть подростка, бегающего по площади с газетами: «Новости! Новости!»

— Ну, что? Влип? — сочувственно спросил Волынчук у Сашка и добавил оценивающе: — Да еще как!

— Ничего, — ответил юноша, стараясь принять спокойный вид.

— Это, парень, не ничего, а наоборот — все… Разве не чувствуешь? — сказал Волынчук.

Сашко молчал. То, что его любовь привлекла внимание даже Волынчука, что все актеры словно бы окружили заботой его и Татьянку, придавало в глазах юноши всему делу почти трагическое звучание, и он терялся. До сих пор он считал, что личные отношения его и Татьянки касаются только их, ну, может быть, еще отца, а больше никого — кому какое дело? Но, оказывается, не мимо людей проходит его судьба. Сашко такого и не ожидал, не думал, что эти серьезные, известные люди начнут оберегать их любовь так же, как его отец, — внимательно и встревоженно.

— Это, парень, жизнь… Вот твой отец… Тоже сгоряча… И как мучился!

— Вы о чем, Кирилл Данилович?!

— О том, что надо глубже проверять свои чувства. Дай им хоть немного отстояться.

— Да что вы, сговорились с отцом? — по-своему расценил Сашко совет Кирилла Даниловича и, резко повернувшись, ушел.

С раздражением бросил в гардеробной сумку с оставшимися газетами, отыскал Татьянку, и они, взявшись за руки, поднялись на второй этаж. Там была небольшая квадратная площадка и лесенка, ведущая на чердак. Сюда почти никто не заходил, и они часто в свободное время поднимались на эту свою счастливую высоту, откуда сквозь оконце просматривалась вся центральная улица с неизменным потоком автомашин и пестрыми лентами пешеходов по обеим ее сторонам. Неподалеку, на перекрестке, виднелся обелиск Славы. Сквера, в котором он стоял, не было видно, он прятался внизу, у самого театра, а обелиск был всегда перед глазами влюбленных, снова напоминал им: «Не забудьте, что жизнь — это не только любовь. Она прошла через аллею серых обелисков…» Может быть, поэтому Сашко с Татьянкой долго стояли молча. Только спустя некоторое время Сашко спросил:

— Что же нам делать?

— Не знаю…

Антон Петрович тоже спрашивал себя: что же делать и что, собственно, случилось? И сам себе отвечал: не знаю. Вот как оно получается: ничего не понимаю.

Он вышел в фойе, сел за отдаленный столик, надеясь здесь побыть наедине и продолжить разговор со своей юностью или молодостью, возникавшей перед ним в образе Сашка. Приобретенный опыт подсказывал: «Жизнь слишком сложна, чтобы в ней могли разбираться дети!.. Впрочем, сам человек тоже не прост. Величайшая загадка, требующая постоянного изучения. Именно его, человека, надо изучать, не убаюкивать себя мыслью, что он движется по инерции и, повинуясь таинственному стимулятору жизни, поднимается к самоусовершенствованию…»

Подошел Сидоряк:

— Ты чего прячешься здесь?

— Прячусь, но, как видишь, напрасно.

— Да, да… напрасно, — ответил Сидоряк. — Я тоже иногда пытаюсь спрятаться… от себя. Да не нахожу такого укромного уголка.

— Присаживайтесь, Иван Иванович, — сказал Павлюк, указывая взглядом на стул.

Тот сел и сказал Антону Петровичу, беря его за руку:

— Ты как-то высказал интересную мысль: ввести в действие зрителей.

— Ага…

— Я это себе прекрасно представляю. Передо мной промаршировали тысячи зрителей. Я на них насмотрелся со сцены. И запомнил. Все запомнил, — он прижал ладонь к груди, будто показывал, что в ней все и вместилось. — Не представляешь, как радостно видеть изменения, отражающиеся в душе молодого поколения… — И как-то неожиданно спросил: — Кстати, что у тебя с сыном?

— Да что это вы все, ей-богу?!

— Видимо, потому, что живешь среди всех.

Антон Петрович раскурил сигарету. Спичка слегка дрожала в его руке и, сгорая, обугливалась тоненькой черной закорючкой.

— Иван Иванович… — Теперь дрожала в пальцах сигарета. — Поймите…

— Попытаюсь, — сказал спокойно Сидоряк.

Однако Антону Петровичу нечего было говорить. То, что было наготове, не отвечало его истинному душевному состоянию. Вернее, он и сам не мог понять, что его так глубоко взволновало. Может быть, годы собственной неустроенности, когда он бился меж двумя берегами, тщетно пытаясь пристать к одному из них, потому что на одном была жена, с которой он разделил самое тяжелое время в жизни, а на другом — дочь и больная Василинка. Да, но почему сюда должен вовлекаться Сашко?

— Не знаю, Иван Иванович…

— Да, да… Я тебя понимаю, — сказал Сидоряк, жмурясь. — Лепил ангела, а получился обыкновенный человек.

Антон Петрович с удивлением посмотрел на собеседника — тот подсказал ему подлинный источник беспокойства.

— Это вы, пожалуй, резонно. Лепил… идеал…

— А нужно лепить человека.

— Очевидно, да… Я и хотел, чтобы сын не повторял моих…

— Понимаю, — снова прищурил глаза Сидоряк. — Значит, ты простер перед ним дорожку протяжением во всю длину еще не прожитой жизни, и ему осталось только идти по ней… только идти, прямо, мягко…

— Да нет, не то.

— А что ж еще?

Антон Петрович снова не находил нужных слов.

— Собственно, это — между прочим, — вывел его из неловкости Сидоряк.

И продолжил разговор о том, насколько изменился сегодня зритель: вместо грубой, выстиранной и выбеленной дождями войны одежды в театральных залах появились праздничные шелка, а главное, в театр пришла тонкая, впечатлительная душа. Антон Петрович понял, что Сидоряк, в сущности, говорил ему другое: не лезь с грубым словом в юную душу, в чистые чувства, потому что ушло время строгих приказов, узаконенных суровостью войны. А Иван Иванович вспомнил о финале пьесы с введением в действие праздничного зала. И здесь же — о Сашке: как это знаменательно, что неповоротливого старца-летописца, свидетеля и спутника далекого прошлого, сменил быстрый, расторопный паренек с газетами, символизируя новую историческую эпоху: движение, борьбу, новизну юности…

— Вот этот контраст, Антон… — Сидоряк умышленно задержал мысль Антона Петровича на этом моменте, касавшемся и деликатного душевного конфликта.

И Антон Петрович, поняв намек, заговорил с иронией:

— Неплохо! Вот потащим все в пьесу — сына, дочь, жену… И весь пестрый жизненный поток парочек, держащихся за руки, женщин в ярких платьях, струящийся в буфете папиросный дым, рассуждения о кино, футболе… о новых модах, планах на летние отпуска… Весь сумбур, все разноцветие! Не упорядоченную воображением жизнь, а схваченную на лету, в тот момент, когда она принадлежала только себе самой и была обычной необходимостью, а не фактом искусства… — Здесь Антон Петрович остановил себя, понимая, что иронии не получилось. И закончил мысль в несколько ином тоне: — А впрочем, это интересная вещь. Каждое человеческое действие, с точки зрения искусства, заслуживает внимания. В этом толковании все люди являются в какой-то мере актерами.

— Самодеятельными, — добавил Иван Иванович, но тут же сделал крутой поворот: — А парня зря обижаешь. Я тебя понимаю, но все-таки зря.

Он встал и быстро пошел в зал. Антон Петрович тоже пошел вслед за ним, но не знал — зачем. Казалось, будто он что-то искал.

Поднялся на балкон. Отсюда был виден весь пустой зал, разлинованный рядами старых кресел, подходивших к широченному окну освещенной сцены. Там люди только что творили жизнь, боролись, мечтали, радовались. Кое-кто еще оставался на сцене. О чем-то говорили, спорили, и это — созидание жизни. Люди продолжают жить — в своих интересах, в делах, в своей эпохе. Собственно, они и прошлое играли для своей эпохи.

Взгляд Антона Петровича остановился на Рущаке. Он стоял обособленно — видимо, еще и сейчас жил своими немудрыми, но какими-то бегущими, как зигзаги по горной дороге, мыслями о человеке.

Работая над пьесой, над воплощением в ней замысла дядька Ивана, Антон Петрович сблизился с театром, иногда заходил в маленькое кафе «Ландыш», где мог повидать актеров, и пьеса постепенно врастала в характер труппы; сами актеры, живые люди, — интересные и так себе — входили в сюжет драмы со своим духовным миром, вносили его в прошлое и, оставаясь самими собой, становились властелинами, философами, борцами, осаждали Тауэр и брали Зимний…

— Миллионолетние, — подумал о них вслух Антон Петрович. — Это уже зрелый возраст, и ошибаться тут негоже…

Он смотрел вниз, на сцену, а мысли забегали далеко вперед, заглядывая туда, где господствовала только фантазия. Прикрывал глаза, чтобы не вносить туда знакомых, таких обычных людей. Но люди со сцены силой врывались в воображаемое будущее. Онежко, Рущак, Сидоряк, Леся… — все были в завтрашнем дне, в еще не созданном мире, но уже обживали его своими человеческими законами, своими характерами. Двадцатое столетие устраивалось в новом мире…

Антон Петрович спохватился: а может быть, в пьесу надо ввести разговор о будущем? Например, диалог Сашка с Татьянкой… разумеется, в ролях…

О н а. Когда сын вырастет, мир будет совсем не таким, как наш…

(У Татьянки на руках ребенок, и они рисуют в своем воображении его будущую судьбу.)

О н. Ты можешь его представить?

О н а. Обновленная земля с новыми людьми…

О н. С коммунистическим строем жизни.

О н а. Да…

Антон Петрович прервал воображаемый диалог Татьянки и Сашка, потому что это уже смахивало на его примирение с их решением.

Вид кресел в пустом зале, которые будто встали плечом к плечу, чтобы преградить путь к прошлому, только что вынырнувшему и жившему на сцене, направил мысли автора уже в иное русло:

«Люди тоже должны встать вот так же, плечом к плечу. Человек к человеку, народ к народу, материк к материку. Объединенная сила миллиардов; черный, белый, желтый — все в едином порыве: раз-два, взяли! раз-два, взяли! И чтобы у каждого чубы помокрели, тогда и у природы тоже голова покроется потом и она скажет: «Чего вы хотите? Богатства недр? Дна океанов? Да берите, пожалуйста, разве мне этого жаль? Только не воюйте, не уничтожайте!»

Следовательно, так… Берите. А какая-то часть людей заняла сцену и говорит: нет! «А мы все же поженимся!»

Антон Петрович хлопнул себя по колену ладонью и, вставая с кресла, проговорил:

— Да что это я?! Ну и пусть!

Его и раздражало, и удивляло то, что мысли постоянно переносились к сыну, и он никак не мог размежевать свою и его юношескую судьбу, словно они получили ее одну на двоих.

Решил позвонить по телефону на всякий случай жене, но, когда спустился вниз и уже поднял телефонную трубку, вдруг засомневался — не представлял, о чем будет говорить с ней. Сидел в кресле и держал приложенную к уху трубку, в которой монотонно и громко гудело. Наконец набрал номер и сказал:

— Это я.

— Что-то случилось?

— Нет… Что-то хотел сказать… И, понимаешь, забыл.

Жена рассмеялась:

— Ой, муженек, это уже склероз. — И добавила серьезно: — Не задерживайся. Помнишь, какой сегодня день?

— Какой? — переспросил он.

Она, видимо колеблясь, помолчала несколько секунд, а потом сказала:

— А-а-а, это звонила дочь: приезжает.

— О! Это хорошо! — чуть ли не выкрикнул от радости Антон Петрович. И тут же вырвалось: — Я тебе тоже кое-что должен сказать…

— Что же?

— Да, собственно, ничего… Приду домой, расскажу…

— Ты что-то не договариваешь… Не молчи. Может, с Сашком что-нибудь?

— Гм… да, с ним. В театре подошел ко мне и заявил: женюсь!.. Представляешь?

Жена вздохнула, снова помолчала и сказала:

— Ах, как годы летят! Уже и сын взрослый…

Антон Петрович вдруг вспыхнул:

— Взрослый!.. Прошел войну, концлагерь… голодал, мучился, как мы… Взрослый… — И он внезапно смолк, почувствовал разлад с самим собою. Потом пробормотал: — Извини, я сегодня в скверном состоянии…

— Ну, ну, ладно, я чувствую… Не задерживайся…

После разговора с женой, отнесшейся очень неопределенно к намерению сына, уже не хотелось возвращаться в зал. Он сел на спинку кресла и посмотрел в окно, находившееся в самом конце узкого коридора. Там, как на экране, двигались люди, шли по каким-то своим делам, занятые своими заботами. У него же вдруг словно все остановилось, закончилось. И сказал самому себе:

— Ну что ж… — и усмехнулся, сам не зная чему.

Автобусом выбрался на окраину города, чтобы немного рассеяться. «Что это я в самом деле?! Неужто я не верю в то, что можно и без меня стать взрослым? Тогда зачем же я целыми годами мучился над всем этим?..»

Солнце прислонилось к Замковой горе, подрумянилось. Земля пахла влагой, выпускала на свет первую зелень. Лужок над рекой смахивал на вышитый ковер — пестрел белым мелкоцветьем, а вода в реке была зеленой, как трава.

— Ну что ж, — снова проговорил он вслух.

А по ту сторону реки шумел город, колыхал в своей зыбке человеческие радости и тревоги, такие загадочные и такие простые, что Антону Петровичу казалось, будто он может истолковывать их облегченно: «Я — в различных вариациях». Правда, теперь это выглядело уже наивно, по крайней мере в соотношении с той загадкой, которую загадал ему Сашко.

И вспомнилась давняя беседа с Сидоряком, когда говорили о том, как должна выглядеть мирная жизнь.

Он, Антон, тогда сказал, что человек, возможно, расслабится. Теперь понял, что это может быть лишь каким-то минутным ощущением полного благополучия. А когда, возвращаясь, зашел на старое кладбище, его душевное затишье вновь нарушилось зыбью беспокойства, и внутреннее напряжение помогло ему понять, что расслабленность была вовсе и не нужна и что жалеть о ней нет смысла. Кладбище белело, как в день поминовения, только не хризантемами, а цветом черешен и слив.

Остановился возле могилы Василинки и спросил себя: сколько времени прошло? Правда, для него это уже не имело значения. Прошло много. В памяти четко сохранилось только его мучение, которое он пережил в те трудные дни или недели. Он плакал, не мог себя успокоить. И горестно было не от утраченной любви, а скорее от сознания того, что так много доставил ей боли…

После похорон тайно пришел на ее могилу. Стоял над ней долго. Очень долго. Но от этого ничего не менялось и не могло измениться. Ее уже не было. Остался только холмик свежей глины и свежая память.

То чувство, которое до сих пор он делил между матерью и дочкой, теперь полностью перенеслось на ребенка. Почувствовал к дочери почти болезненную любовь и тяжкую жалость к ней за ее сиротство. Каждый день выкраивал минутку, чтобы проведать ее, принести какую-нибудь мелочь. К счастью, детдом находился неподалеку от редакции — Антон мог сбегать туда даже в рабочее время. Но девочка пряталась, отбивалась от него ручонками, когда он пытался приласкать ее. И если удавалось вызвать на ее лице подобие улыбки, считал себя самым счастливым человеком и отцом. Все же постепенно девочка стала привыкать к «дяде», принимала от него подарки, а со временем даже привязалась к нему. Достаточно было ему показаться в дверях, как она подбегала к нему с радостным лепетом:

— Дядя, дядя!

С разгона вспрыгивала ему на руки, и он кружился с нею шумно и весело.

Однако счастье встречи с дочерью переходило в мученье, когда он возвращался домой и должен был прятаться, как вор с украденным добром.

Как-то перед длительной командировкой забежал к дочери, чтобы сказать ей, что должен уехать далеко-далеко, что вернется не скоро. Девочка выслушала сказанное им со взрослым вниманием, затем неожиданно обхватила руками его шею, крепко прижалась головкой к его плечу и заплакала. Он перепугался:

— Что с тобой, доченька моя?

Но она не отвечала, да и он не мог больше говорить, потому что горло как клещами перехватил спазм. Быстро пошел с девочкой в уголок двора. С большим трудом удалось успокоить ребенка, но она тут же попросила его, чтобы он не уезжал «никуда далеко».

— Ты мой папа, правда? — вдруг спросила она, словно оправдываясь за такую крепкую привязанность к нему.

Он онемел от счастья и удивления — откуда узнала?

— Да, я твой папа… Кто сказал тебе?

— Тетя Аня.

Конечно, воспитательница. Впрочем, кто бы ни сказал, он был искренне благодарен тому, кто помог им стать родными. Только его счастье было похоже на пламя свечи — достаточно было только вопроса дочери: «Почему не заберешь меня домой?» — как оно погасло и перешло в горечь. Что ей ответить?

— Обязательно заберу. Вот приеду из командировки и тогда обязательно возьму тебя домой.

При таком обещании дочка великодушно согласилась отпустить его в командировку, но спросила:

— А ты не обманешь?

— Нет, маленькая моя. Нет, нет…

— А ты скоро приедешь?

— Скоро…

В командировку он так и не поехал — отказался наотрез, получил устный выговор, но теперь это его не беспокоило. Тревожило другое: как сказать жене о своей дочери?

Весь день он обдумывал различные варианты предстоящего разговора, но когда вечером пришел домой и встретился с женой, все придуманные варианты лопнули как мыльный пузырь.

Все разрешилось неожиданно и очень просто. Анна Лукинична подала ужин, а сама, как у них повелось, к столу не села, продолжала хлопотать по хозяйству. Как-то так получилось, что, стоя спиной к мужу, она тихо сказала:

— Антон…

— Ну?… — отозвался он с некоторой настороженностью.

— Ты на меня не сердись, Антон… У нас нет детей, и… я недавно подумала…

Он и не заметил, как положил на скатерть ложку, под которой образовалось пятно.

— Не взять ли нам из детдома? — продолжала она, не меняя позы.

— Ну? — повторил он, именно потому что совсем иные слова рвались из его уст: «Я давно хочу сказать именно это!»

— Ты только не возражай, Антон… я долго думала…

— Как хочешь… — сказал он, едва сдерживая свои эмоции, подбивавшие его восторженно раскинуть руки, схватить жену в объятия и расцеловать.

Однако сделать он этого не смог, и разговор закончился сдержанно. Самое главное так и не было высказано. На другой день Анна продолжала не доведенную до конца беседу:

— Я бы хотела девочку…

Он снова подавил в себе свои чувства и ответил с плохо скрываемым безразличием:

— Да, пожалуй, можно и девочку. Я уже подумывал об этом.

И так, слово по слову, исподволь они приближались к тому, что желали с самого начала разговора. Антон Петрович с трудом сдерживал свои чувства, но все же выждал, чтобы проявила инициативу жена.

— А что, если бы соседскую… Василинкину сиротку… Я ее как-то видела… Такая миленькая девочка…

Он, видимо, выглядел очень глупо, пытаясь, показать себя безразличным, потому что Анна быстро вышла на кухню, чтобы дать возможность и ему, и себе унять волнение.

По дороге в детдом они шли молча. Антон боялся встречи с дочерью, боялся услышать из ее уст слово «папа», потому что оно обнажало до конца его самую большую тайну, и кто знает, к каким осложнением в семье оно могло привести. В такой ситуации все имело значение: кто первым войдет во двор детдома, кто их встретит, какое слово скажет девочка… Все, все, все! И он, как суеверная бабка, учитывал это. Первой пропустил в калитку жену. Успокоился, когда на пороге встретила их старая нянечка Тереза… А далее все мгновенно полетело вверх тормашками, все пошло по-иному.

— Те-е-тенька Аня! — послышался радостный детский крик из глубины коридора. И красном мячиком полетела навстречу вошедшим несказанно счастливая девочка. — Я знала, что вы придете с папой!

И вся тайна мгновенно исчезла. Все раскрылось перед ними, и все это было прекрасно.

— Тетенька! Папочка! — без умолку лепетала девочка, прижимаясь то к Анне Лукиничне, то к Антону Петровичу.

Им ничего другого не оставалось, как подхватить девочку на руки — на четыре руки. И так застыли на несколько мгновений, что-то говоря, что-то объясняя друг другу и ничего не понимая. И лишь позднее посмеялись над своими тревожными колебаниями, шедшими от нерешительности, от недостаточного знания друг друга…

Покидая кладбище, Антон Петрович почти столкнулся лицом к лицу с Сашком и Татьянкой. Те от неожиданности отступили, не зная, что делать. Антон Петрович готов был и сам попятиться, но было уже поздно. Преодолевая некоторую неловкость, он быстро овладел собой и проговорил: «Ну что ж…» И лишь теперь сообразил, что эти слова означали: пусть женится…

— Вы куда направились, бездомники? — обратился он к ним неожиданно мягким тоном.

Сашко, опустив голову, молчал, а Татьянка стояла рядом и теребила пуговицу на своем коротеньком белом пальто. Антон Петрович в этой стоящей перед ним юной паре увидел себя с Анной. Это было так забавно и так несерьезно — увидеть себя этаким долговязым, наивным, даже смешным, и в то же время сознавать, что это очень серьезно, что в конце концов — это жизнь. Что с этого она начиналась, с этого снова начинается, и так будет всегда.

— Идемте-ка домой, — сказал он, стараясь придать своему голосу как можно более ласковый и в то же время ровный тон, сам дивясь такой интонации.

— Никуда я не пойду, — вызывающе ответил Сашко.

Антон Петрович, понимая сына, обратился к девушке:

— Видишь, каков он?..

Татьянка с недоумением смотрела на Сашка и его отца своими большими синими глазами и, потерявшись, готова была расплакаться.

— Ну, ладно, — сказал Антон Петрович, беря ее за худенькие плечи. — Мы пойдем, а он пусть остается здесь, если ему так хочется. Пусть прогуляется.

Сашко никак не ожидал такого оборота дела — до сих пор отец никогда так, как со взрослой, не говорил с Татьянкой.

— А почему бы нам всем не прогуляться? — уже примирительно ответил Сашко.

— Прогуливаться можно, но мать нас уже заждалась. Знаешь, какой сегодня день?.. — спросил Антон Петрович. И лишь теперь сообразил, на что ему намекала жена. — Десятое апреля… Забыл?.. — подсказал он невольно не только сыну, но и себе. И тут же заторопился, сказав требовательно и серьезно: — Ну, нечего время терять, идемте!

Десятое апреля было у них семейным праздником, и если кто-либо мог об этом забыть, то только не Анна Лукинична. Потому что на всю жизнь запомнился ей тот день, когда бородатый лесник открыл дверку маленького тесного подвала и сказал им, что можно выходить на свет. В эту дату вписалась и годовщина их свадьбы, которая фактически не обозначена ни точным числом в календаре, ни свадебной церемонией. К этой дате они со временем приурочили и приход в семью дочери, а затем и сына, которого тоже взяли из детдома — на этот раз по предложению Антона Петровича, который хотел хоть таким образом отблагодарить жену за все. И до сегодняшнего дня даже так было принято считать, что если дочь — его, то сын — ее, Анны. Антон Петрович и не думал, что когда-нибудь так глубоко взволнует его судьба приемного сына.

По дороге домой пошли по магазинам, чтобы купить матери какой-либо подарок. Возле «Березки» они увидели Литвака и Ольгу Лукиничну, которые были так увлечены друг другом, что шли, никого не замечая.

А дома было как всегда в этот апрельский день: по-праздничному убрано, со вкусом накрыт стол, сверкая расставленной на белой скатерти посудой. Анна Лукинична принарядилась и удивительно молодо выглядела; она действительно заждалась и даже упрекнула мужа в том, что долго заставил ждать гостей, о приглашении которых Антон Петрович и не подозревал. Так впервые на большой праздник семьи Павлюков пришли не только Сидоряк, но и Онежко, и Савчинец, и Рущак, и Волынчук. Как никогда ранее, Антон Петрович был рад коллегам. Такая неожиданность придала празднику еще большую яркость.

И вдруг Антону Петровичу подумалось, что в будничный день, в такое само собою разумеющееся семейное событие вошли перевоплощенные герои человеческой истории. Ведь всего только каких-нибудь два часа назад он видел их в других ролях, в других эпохах, в иной масштабности.

Жизнь — минуты, годы!

Единство этих понятий, хотя несколько и необычно, ощущалось посредством собравшихся здесь людей, осознававших себя неотъемлемой частицей чего-то большого, значительного, причастного к вечно живому процессу истории.

Примечания

1

Киптарик — вид верхней одежды (закарпатск.).

2

Незаконнорожденный (укр.).

Content

Жизнь — минуты, годы...

СЕГОДНЯ И ВСЕГДА Литературная мозаика

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЖИЗНЬ — МИНУТЫ, ГОДЫ… Повесть

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Интермедия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Примечания