Зайцева Мария

Рыжая помеха

Пролог

— Какая шшшшука нашшала кнопку?

Я оскаливаюсь непроизвольно под маской и еле сдерживаю себя, чтоб не звездануть шепелявому утырку по челюсти.

Это же каким надо быть дегенератом, что так палиться?

Теперь все, кто сейчас валяется на полу в торговом зале, с удовольствием расскажут, что один из грабителей очень сильно шепелявил и картавил.

Особая примета. Бинго, сука!

Хотя, мне, по-сути, похер, но сама организация мероприятия дико напрягает. Пока от этого зависит моя жизнь, приходится обращать внимание на это дерьмо.

Хорошо, что Сеня тоже соображает, как сильно нас палит Шепелявый, и молча бьет его кулаком по роже. Рычит тихо, матерясь через каждое слово:

— Заткни пасть!

— Се…

Шепелявый не успевает пропалиться еще больше именем главаря и огребает так, что, наверняка, половину зубов в балаклаве оставляет.

Воет утробно и отползает в сторону.

А мы с Сеней переглядываемся.

Ну жопа, чего тут скажешь?

Сирена орет вовсю, на улице собирается толпа. А где толпа, там и телефоны.

Все заснимут, чего криминалисты не успеют. Глазом моргнуть не успеешь, будешь звездой ютуба.

Сраный век высоких технологий!

Сеня без слов кивает мне, чтоб продолжал заниматься делом. То есть, собирать золото по витринам. А сам пихает носком кроссовка в зад заведующей этого пафосного бутика эксклюзивных украшений из золота, поднимая ее с пола.

Она взвизгивает, трясет пышной грудью.

Я не обращаю внимания на нее, у меня своя работенка. Да и кроме нее, есть на что обращать внимание.

Вернее, на кого.

Вообще, время мы выбрали удачное.

Учитывая, что я, хоть и принимал участие в разработке плана, но до последнего думал, что мы пойдем в другое место, то даже удивительно, как эти недалекие гопники умудрились не лажануть.

Верней, они лажанули, конечно, потому что кто-то кнопку сигнализации все же успел нажать.

Но в остальном — прям чисто сработали.

Время перед обедом, народу мало. Сам бутик находится на пешеходной улице, вход отдельный…

Охранник — старикашка с дубинкой. Смех один. Заходи и бери, чего хочешь.

Мы пришли пешком. С трех разных сторон.

И расходиться планировали так же.

Если б не сигналка, конечно.

Но план «Б» все же имелся. Это уже я постарался.

Сказался опыт разработки мероприятий. Правда, там малая в основном трудилась, она очень уж головастая у меня.

Но и я кое-чего поднахватался.

А потому сейчас нас ждет еще и машина. Причем, с торца здания, где уже можно ездить. Неприметная «Калина», без наворотов, юркая и маневренная.

Главное, дойти до нее.

А вот с этим проблемы.

Потому что сигналка включена, по нашу душу едут, если уже не нарисовались.

Шепелявый получил по зубам и валяется, воя и матерясь, нечленораздельно, слава яйцам, но его по-любому тащить с собой, чтоб не сдал нас, как стеклотару.

Все это я обдумываю по ходу дела, машинально громя витрины и сгребая товар в большой рюкзак.

А да, еще и вправо поглядывая.

И нет, это не туда Сеня увел грудастую заведующую.

Ее верещание слышно слева, из-под прилавка. Там сейф с бабками. Выручка за месяц.

Но я кошусь в правую часть бутика. Там, на полу, скрестив руки на затылке и выставив жопку, лежит проблема.

Даже не так.

Не проблема.

Помеха.

И в который раз уже она мешает мне в моих делах!

Не счесть просто!

Она лежит, уткнувшись носиком в пол, тонкие пальцы на рыжем затылке подрагивают.

А я почему-то думаю, что пол холодный.

И она, наверно, замерзла.

И что страшно ей.

От этой мысли не по себе, хочется поднять ее, посадить на диван, может, даже обнять.

Дурацкое желание. Учитывая ее характер, единственное, что я получу в качестве благодарности, это оплеуху. Очередную. Она на них скорая, мне ли не знать.

А еще я понимаю, что мне надо меньше на нее смотреть. Не палиться. И ее не палить перед отморозком Сеней.

И дегенератом Шепелявым.

Если поймут, что мы знакомы, не будут разбираться.

И угораздило тебя, рыжую засаду, именно в это утро припереться именно сюда! Цацки, так тобой любимые, разглядывать!

Все планы мне вечно рушишь!

Кость в горле!

Помеха проклятая! Рыжая!

Как мне тебя теперь из дерьма вытаскивать?

Я заканчиваю громить витрины, застегиваю рюкзак, перекидываю за спину, рву лямки, устанавливая нужный размер.

Вижу, что Сеня уже разобрался с заведующей и теперь споро заматывает ей, а следом и еще одной девчонке-продавщице руки пластиковыми зажимами.

Старик-охранник валяется в отключке.

Сирены все громче, там, похоже, скоро армия соберется.

Ну еще бы, небывалое дело для этой сонной срани: ограбление ювелирки!

Выглядываю.

Так и есть. Три машины, но не выходят. Ждут еще чего-то. Понятно, чего. ОМОНа.

Самим под пули лезть не в кайф.

— Бери рыжую, — командует Сеня.

— Нахера? Давай заведующую!

Вот уж чего мне не надо, так это помеху мою проклятую подвергать опасности. Дополнительной.

Заложница из нее на редкость херовая. Настолько, что даже касаться не стоит. Оторвут лапы вместе с головой и яйцами.

Я это знаю. А вот Сеня — нет. И просвещать его я не собираюсь. Потому пытаюсь применить другие аргументы.

— Она ценнее. Да и жопа у нее шире. Меньше вариантов пулю словить.

— Нет, — рычит Сеня, — рыжую! Мелкая, как раз за малолетку сойдет. В ребенка стрелять не будут!

Возмущение топит, мешает нормально и доходчиво ответить. Потому что ну нихера себе, ребенок!

Там титьки третьего размера и ноги от ушей!

Правда, конкретно сейчас она реально малолеткой выглядит, в джинсиках и кроссах. Да еще и хвостик.

Овца рыжая!

Как в универ в полном прикиде ходить, что на сраной козе не подъедешь, так это всегда пожалуйста!

А тут вырядилась ребенком!

— Бери! — командует Сеня, рывком поднимая утырка Шепелявого, еле переставляющего ноги и что-то бормочущего беззубой пастью.

Ох, тебе на зоне обрадуются! Даже готовить не надо! Уже все, как надо!

Мстительно хмыкаю, и — куда деваться? — подхватываю с пола рыжую помеху.

Она сдавленно выдыхает, таращит на меня полные ужаса и слез глаза, кривит красивые губки.

— Отпусти меня! Слышишь, тварь! Отпусти! — шипит, дергаясь, но я аккуратно перехватываю ее локтем поперек горла, прижимаю к себе спиной.

От нее вкусно пахнет. От нее всегда вкусно пахнет.

И у меня, несмотря на дикость ситуации, встает.

У меня всегда на нее встает.

Рефлекс уже выработался, бляха муха.

Она чувствует задницей мой стояк и испуганно замирает.

А я мстительно прижимаюсь сильнее. Не хочу напугать, но черт… Сама виновата. Надо на пары ходить, а не прогуливать.

Сеня подходит к нам и сует рыжей в руки ргдшку!

Да что за!..

Я молчу, только неосознанно сильнее сжимаю ее за шею, словно хочу уберечь.

— Держи, сучка, и крепче! Вот тут зажимай.

И выдергивает, скот, чеку!

У меня внутри все леденеет от страха за эту рыжую дурочку.

Уже не думаю о том, что пропалюсь, хриплю ей на ухо:

— Держи, рыжая. Держи.

И она дергается всем телом. Отчетливо. Знакомо.

Дежавю, бляха муха!

Мы с ней так уже стояли когда-то. Вот только ситуация была другой. Получше.

— И молчи, бля… — добавляю на тот случай, если вдруг решит меня узнать.

Она каменеет, вытягивается стрункой, пальцы стискивают гранату.

Держи, дурочка ты моя рыжая. Держи… Ну кто ж знал…

Ох и вперся я. И тебя впер.

Надо выбираться теперь. И мне без тебя никак. Да и не надо мне.

Без тебя.

Снова в шко… То есть, в универ!

Я никогда не учился в универе. Не случилось как-то.

Планировал после школы, но…

Случилась та гонка, я выиграл.

Загулял, естественно, в компании с двумя веселыми девчонками. А проснулся уже в другой компании.

В полиции. И два года — как в страшном дурном сне…

Ну да ладно, чего вспоминать.

Но вообще, жизнь — та еще шутница.

Хотел ты, Макс, учиться, получать образование высшее — на тебе.

Спустя семь лет оно особенно актуально, ага.

Да и не на юридический я хотел… И вообще… Надо бы на первый курс, хоть и смешно я там буду смотреться.

Но тут мне выбора не предоставили. Бери, Курагин, что дают, и не выделывайся.

А потому я переживаю.

И даже больше, чем первый раз в первый класс. Тогда хоть мама за руку держала. И сестренка, коза мелкая, прыгала вокруг. Банты у нее на голове были, помню, огромные. Очень хотелось дернуть за один, развязать…

Но мама, зная мой проказливый характер, это дело четко пресекала.

А то Люська, сестренка, той еще плаксой была, могла завестись на час, не остановишь… Куда только чего девалось…

Я усмехаюсь, выдыхаю и завожу байк.

«Дукати Панигале», классического красного цвета. Рычит, зверь, подо мной, и дрожь его мне передается.

Круто. Давно я на байках не гонял.

Правда, итальянцев не особо люблю, нервные они слишком. Как норовистые коняшки.

Я бы лучше взял старый добрый «бобби», но… Где мы и где «бобби»?

Хорошо, хоть «Дукати», а не «Ява».

Ладно. Выдохнул. В себя пришел. Неуместное волнение перед неизведанным смирил.

Пора? Но, бляха… Вот как так вообще?

Я — уже столько всего переживший, вполне себе серьезный чувак с охеренным жизненным опытом, словно мальчишка-школьник опять переживаю из-за первого сентября. Когда это дерьмо закончится?

Злюсь, слишком резко беру разгон, и гребанный итальяшка тут же реагирует на это нервным вилянием, чуть не пристраивая меня под встречный грузовик.

Ухожу в последний миг, вижу вылупленные во все лобовое глаза водилы грузовика, его раскрытый в мате рот.

Газую, выравнивая зверя.

Норм! Слушается! Попробовал бы не послушаться, нежный придурок! Давай, малыш, не подведи, папа будет ласковым. Нам с тобой еще мой образ плохого парня поддерживать…

Во двор универа въезжаю с шиком. Юзом, чуть ли не укладывая красненького на бок и страстно рыча.

Короче, замечают даже те, кто не должен.

Торможу, картинно снимаю шлем, в тон байку — красно-черный, стильный.

Не улыбаюсь, взгляды игнорю.

Я — крутой чел, я тут чисто случайно. Скучающе оглядываю двор универа, переполненный в честь первого сентября. Ну привет, студентики… Повеселимся?

Вообще, ощущения смешанные. Словно я второклассник и приехал в свой старый детский сад, в подготовительную группу. Весь такой взрослый, но одобрения и восхищения охота.

Прикуриваю, как положено, не дерьмо синтетическое, а нормальную сигарету, от нормальной зажигалки.

Ловлю на себе внимательные взгляды парней.

Девчонок.

Тут даже не внимательные. Заинтересованные.

Не, ну а чего? Я — красавчик, это без вопросов. Девки всегда велись и ведутся. Все. Ну, практически все…

Но не будем о грустном.

Чуток поигрываю мускулами, курю.

Футболка на мне свободная, не обтягивает по-пидорски, но все, что надо, видно. И джинсы свободные, потертые. И кроссы. И вообще, был бы бабой, точно бы приметил такого…

Ну вот и давайте, примечайте. Все. Мне тут мелькать надо какое-то время.

Может, даже поучиться получится. Юридический — это как раз мне в тему.

Может, Васильич потом выделит квоту…

Но для этого надо кое-что сделать.

А, значит, пора приступать.

Вот только с чего начать? Опыта-то никакого…

Студенты бегают в разные стороны, как тараканы, никакой линейки торжественной или еще чего-то подобного тут, видно, нет.

Ну правильно, не школа же.

И занятия, наверно, прямо с первого сентября…

— Эй, где тут учебная часть, не подскажешь? — торможу я высокого худого парня, с видом задумчивым и отрешенным топающего к крыльцу.

— На втором, двести первый кабинет, по лестнице направо, — коротко информирует он, тормозя и оглядывая меня внимательно. Глаза за стеклами очков нечитаемы. Не люблю очкариков. Глаз не увидишь, нихрена не поймешь, о чем думают…

— Макс, — первым подаю руку. Надо же с чего-то начинать?

— Олег, — пожимает он мою ладонь, — ты новенький? Не видел тебя тут.

— Да, перевелся из Владика.

— Ого! Далеко тебя занесло.

— А то… Ты с какого факультета?

— Юридический.

— И я! Не пятый курс?

— Пятый.

Мы пару секунд разглядываем друг друга.

Вот мне повезло, а! Среди всей толпы на одногруппника наткнуться! Это же можно считать хорошей приметой?

— Ну ладно, спасибо, Олег, — киваю я независимо.

И медлю чуть-чуть.

— Давай покажу, куда идти, — Олег предсказуем. Или это я такой умный? Пусть будет оба варианта сразу. Так приятней.

— Спасибо!

Тут самое главное не навязываться и не прилипать.

Я — одинокий волк, плохой парень… Это они за мной все таскаться должны, предлагать общение, а не я за ними.

Мы идем к крыльцу, провожаемые взглядами. Надеюсь, я сейчас не с главным лохом универа заобщался, а то неудобняк. Промашечка.

Но, судя по внешнему виду, Олег вполне нормальный парень… Мы разговариваем на общие темы, и я все больше успокаиваюсь и прихожу к выводу, что все идет пока хорошо. И, если так и дальше будет…

— Эй, Светлячок, как лето? — раздается откуда-то сбоку веселый голос, и за моей спиной ему звонко отвечают:

— Нормально! Каникулы удались!

И да, сука, я вздрагиваю!

И оборачиваюсь прежде, чем успеваю себя взять под контроль!

За моей спиной стоит рыжая высокая девчонка. Красивая до охерения, с зелеными яркими глазами и невозможно притягательными пухлыми губками.

Они нереально вкусные, эти губки. Я до сих пор вспоминаю.

Иногда. Не чаще одного раза в день.

Каждую ночь перед сном, если уж начистоту.

Света, дочь генерала.

Она смотрит мне в глаза… И в них тоже узнавание! И шок.

Света хмурится, оглядывает меня с ног до головы, открывает ротик, чтоб что-то спросить, но тут ее опять окликают:

— Светлячок, ты чего там? Иди сюда!

— Иду, — отвечает она, не поворачивая головы, продолжая сканировать меня хмурым взглядом.

Я изо всех сил стараюсь удержать рожу. Вот честно, когда в хату входил первый раз после сизо, было легче.

Но, судя по всему, держусь нормально, и даже получается делать вид, что не узнаю ее.

Скольжу взглядом, нарочито нахальным и ленивым, по ее смачной тонкой фигурке, торможу на губах, облизываюсь… Ох, если б не было тут столько народу, я бы…

Что бы ты, придурок?

Что?

Опять силой поцеловал ее? Полапал всласть?

В прошлый раз меня оправдало то, что вообще был не в курсе, чья она дочка. Да и на взводе, опять, же сильно находился…

А в этот-то раз все четко осознаю. Приоритеты расставляю верно.

И по всем этим приоритетам понятно, что мне не светит девочка Света.

Не моего она полета птица. Даже если б не было… Обстоятельств. Все равно не моего. Таких, как я, ее папа-генерал натягивает на чайник вместо куклы.

А меня, если узнает, что хотя бы смотрю в ее сторону, вообще порвет. Ну, а сам не сподобится, так братишка солнечной Светочки, полковничек фсбшный, точно постарается.

Светочка у них, как я понял, свет в окошке, поздняя самая сладкая конфетка.

Не моими губами такую жрать.

Все эти мысли проносятся в дурной, ошалевшей от неожиданной встречи башке в одну секунду, пока в глаза зеленые смотрю.

А потом Светочка отворачивается, презрительно дергает плечиком и сваливает в сторону своих друзей.

А я остаюсь, дурак-дураком, стоять на ступеньках универа. Под взглядами студентиков.

Весело, шопиздец…

— Ты чего? — прорезается сквозь шум в ушах голос Олега, про которого я, признаться, и забыл уже, — запал? Не вариант.

— Да? — хриплю что-то невразумительное, наблюдая, как Светочка смеется над шутками каких-то парней, так же, как и я, облизывающих ее жадными глазами. Смеется. На меня не смотрит. Но сто процентов чувствует мой взгляд. Спина слишком прямая, попка чересчур оттопыренная, пальцы поправляют волосы… Красуется, Светлячок…

Зеленоглазая. Еще круче стала выглядеть с зимы.

Загорела, немного похудела. Глаз не оторвать.

Вот я и не отрываю…

Палюсь по полной программе. Понимаю это, но поделать с собой ничего не могу.

— Да, — отвечает Олег, — это Светка Старицкая. К ней на кривой козе не подъедешь.

— А на прямой?

— Чего?

— На прямой козе если?

Я с огромным усилием выдыхаю, усмехаюсь и отворачиваюсь. Тоже с усилием.

— Пошли?

— Да, пошли, — кивает Олег и топает первым по ступенькам вверх.

Я иду следом. Не оборачиваясь. И чувствуя на себе внимательный взгляд зеленых глаз. Невольно вспоминается песня, которую пели в тех местах, где я обитал два года после школы.

«У беды глаза зеленые…»

Никогда не любил шансон, но здесь он, сука, в тему.

Зеленые глаза у моей беды.

И чего теперь делать, как устранять эту помеху, которая все похерить может, непонятно.

Зеленые глаза моей помехи

— Пал Васильич, а может я чего-нить другое буду делать? Не выгорит тут, я прям чувствую…

Я ловлю себя на слабой ноющей ноте, словно щенок подскуливает, и тут же маскирую это прокашливанием. Конечно, против Васильича я реально щен, но показывать это — все равно что на спину валиться и пузо подставлять. Не пойдет.

— Макс, конкретно говори, что не так, — басит в трубке Васильич, потом отвлекается и кому-то смачно говорит матом.

Смысл послания понятен, и хорошо, что он не мне.

Я послушно пережидаю производственный момент и еще раз перебираю в уме доводы, по которым я не могу больше заниматься этой хренью.

Вернее, довод-то один. Но его я палить как раз не хочу.

Потому что это… Ну вообще днище.

А значит, надо что-то другое придумывать. И очень хорошо, что Васильич запретил к нему приезжать для отчета и связь мы не видео держим, а по старинке, по телефону.

Потому что, глядя в лицо, он бы меня точно раскусил. Такой мужик… Насквозь видит всех.

И ловит на раз-два.

— Ну? — возвращает меня к реальности трубка, — что не так пошло?

— Да все! Мне никто не поверил, что я студент! В учебке решили, что я прикалываюсь! Да и связей наладить… Не удалось…

Тут я, конечно, херню порю.

Потому что уж чего-чего, а связи налаживать я умею. Это мое коронное, можно сказать.

В нашем веселом родственном тандеме с малой, она отвечала за планирование и техническую часть, потому что гребанный компьютерный гений, а я — как раз за организационную. И налаживание этих самых связей.

Хотя, чисто внешне все выглядело наоборот. Но тут, конечно, особенности восприятия, как любит умничать Люська.

Она у меня невысокая, красивая и глазки наивные. Никто там мега-мозг не заподозрит. Хотя нет, один нашелся.

Именно за него Люська в итоге замуж и выскочила. Разрушив таким образом нашу родственную опг.

Хотя, хорошо, что так все лайтово завершилось. А то мы с ней, конечно, погуляли по стране, пощипали жирных гусей…

Но да ладно, чего думать про это.

Главное, что со связями у меня всегда все отлично было. И тут, в универе, тоже все сложилось на ура.

Парнишка, с которым я закорешился, отвел в учебку, там я поулыбался очкастенькой аспирантке, и мне в зачетку проставили те предметы, которые я, якобы, сдавал уже во Владике!

Программы-то учебные отличаются! И, оказывается, кое-что я, типа, уже прошел! На четвертом курсе! А, значит, и лекции эти посещать не надо. И учебный план у меня индивидуальный.

Ну и, если б поднажал, то, чувствую, еще бы бонусов словил.

Но я был слегка не в себе после встречи с рыжей зеленоглазой помехой, а потому включил обаяние не в полную силу.

Но Олежа, мой новый приятель, очень впечатлился.

И потом рассказал о моем подвиге своим дружбанам.

По итогу, не прошло и получаса, как я уже был своим в группе, перезнакомился со всеми парнями, поулыбался всем девчонкам, получил приглашения на две вписки, одну гонку, потому что мой Дукати тоже заценили, и отмечание начала учебного года в випке моднявого клуба. Слава яйцам, не того, который мы с малой когда-то планировали поиметь. Правда, поимели только проблемы, и я вот, лично, их до сих пор имею… Или они меня? Не важно.

Важно, что все в порядке у меня с … как это малая говорила? Коммуникативными навыками. Да.

А вот со всем остальным — проблемы.

Потому что на большой перемене меня потащили в буфет, и там я опять увидел свою рыжую помеху.

Она стояла в компании каких-то придурков, которых мне почему-то сразу захотелось на кулак намотать, просто за то, что они слишком близко находились и слишком пристально смотрели. На нее.

А она словно не замечала.

Девочка Светочка.

Улыбалась, перебрасывала свою гриву на плечо, оголяя тонкую шейку. Так подойти бы, взять ее за эту шейку, провести пальцами по позвонкам выступающим… А потом наклониться и вдохнуть ее аромат. Я до сих пор помню, как она пахнет. Свежей пряностью. Так разве бывает? Вот и я думал, что нет.

А оказывается, очень даже да.

Короче, я пришел в себя только, когда Олег пощелкал перед глазами пальцами.

— Друг, не вариант, говорил тебе уже, — выразительно округлил он глаза в сторону Светочки, — Старицкая — верная дорога к военкому.

— Мне не страшно, — рассмеялся я, переводя взгляд на другую девчонку. Тоже красивую, с аппетитной жопкой. Но абсолютно не вставляющую. Никак. Вот чего за печаль такая внезапная? Все же хорошо у меня было с этим вопросом!

— Ты служил? — удивился Олег.

— Типа того, — неопределенно пробормотал я и получил уважительный кивок в ответ.

Типа, понятно все.

Так и хотелось заржать в голос.

Что тебе, сосунку, маменькиному сынку, может быть понятно? Что?

У нас с Олежей разница пару лет в возрасте. А в жизненном опыте — века.

И не в мою пользу это все сейчас.

Потому что уже понять успел, нет легкости. И в общении туплю, веду себя, как старик, годами умудренный.

Мое первоначальное веселье, мой настрой на победу… Все куда-то улетучилось.

Наверно, в самом деле, Светик-семицветик виновата.

Она не сможет исполнить моих желаний, и от этого паршиво.

Пришлось прям силой себя в чувство приводить.

Переключаться. Разговаривать с парнями.

Ржать над тупыми шутками.

Многозначительно молчать на всякие вопросы, типа весь такой загадочный и деловой.

И стараться не смотреть в сторону рыжей макушки.

Периодически у меня чесалась щека, та самая, которой был повернут к столику Светика. Она на меня смотрела. Не прямо, а так… искоса. Изучая. Зеленым взглядом прожигая.

И черт… Меня это заводило. И мешало одновременно. И нервировало. И…

И вообще, какого хера я как баба?

Короче говоря, я разозлился… И слился.

Вернее, попытался слиться.

Придумывал, пока ехал к себе в съемную хату, как могу отвертеться от этого всего. Потому что, судя по настрою моему дерьмовому, не работа это будет, а беда.

Проблема на проблеме.

Как вот, скажите, нормально заводить связи, находясь с ней под одной крышей? Пусть и огромной универской?

Зная, что она вот — тут. Через этаж. Через коридор. Через стену.

И ведь нормально меня уже отпустило после нашей первой встречи!

Вообще про нее не думал!

Хотя, руки иногда ощущали фантомную тяжесть ее тела, хотя, какая там тяжесть? Смешно. И то, как она дрожала тогда, прижимаясь. И ярость мою бешеную, когда дрался за нее.

И то, как брат ее, подполковник, до охерения серьезный чел, кстати, пытался забрать ее у меня из рук, а она только сильнее жалась. И лицо у меня на груди прятала.

А мне это нравилось очень. Правильно я тогда себя ощущал. Защитником.

Именно ее защитником.

Хотя, дрался не только за нее, конечно же.

Там еще в заварушку мелкая Снежинка, подружка Светочки-конфеточки, вплелась. И моя малая сестренка.

Правда, сестренка у меня сама кому хочешь вломит так, что мало не покажется, но в любом случае, защищать-то ее я всегда буду.

И в тот раз защищал.

Но эмоции такие правильные, мужика-защитника, испытал только, когда Свету, испуганную и ничего не понимающую, на руках держал.

Это было что-то древнее, как сказала бы моя умная, не в меня, сестренка, атавистичное.

Типа, доминирующий самец. Ото всех других отбил, на плечо взвалил и в пещеру — трахать законную добычу.

И у меня, кстати, чуть было с этим не сложилось!

Если б не братишка ее, упертый мент, то…

Но не сложилось.

Светочка-конфеточка попала в больничку, а мы с сестренкой — в полицию.

Так оно все и завертелось.

Не развертится теперь никак.

Сестру уже не спасти, ее мент, еще один подпол, приятель братишки Светочкиного, захомутал и ребенка ей сделал. Скот.

Ладно, хоть женился. Хотя, я предупреждал его, предупреждал же!

Ух, черт! До сих пор, как вспомню, кулаки чешутся. И я даже знаю, о чью рожу их с удовольствием почесал бы.

Но нельзя.

Во-первых, родня.

Во-вторых, мент, муж сестренки, сам не промах. И удар у него поставлен охерительно. Каменные кулаки. Хотя, до моей шустроты ему топать и топать, но если случайно попадет, то все… Нокаут, блин, обеспечен.

Ну и в-третьих…

Короче говоря, я ехал, придумывал, как отбодаться от работенки… А приехал, набрал Васильича… И все. Все аргументы пропали из головы.

Несу какую-то хрень, причем, сам понимаю, что хрень, но…

— Хрень несешь, малец, — обрубает Васильич. — За один день такие дела и не делаются. Надо как минимум неделю. Только для пристрелки. А потом…

— Но…

— И вообще, под тебя выбит бюджет. И этот байк лично сам знаешь, от кого приехал. Так что слышать ничего не желаю. Отсыпайся, а вечером мне отчет сваргань с подробным описанием того, что делал, именами всех фигурантов, с кем общался и своей оценкой обстановки.

— Да не умею я этого, блин!

— Не пизди, молокосос. Умеешь. Тебя учили. Так что мозги включи и работай. А то на границу с Туркменистаном поедешь, верблюжье дерьмо собирать.

И отключается, старый гад.

Я смотрю на погасший экран, а потом пару минут отвожу душу, вспоминая все блатные ругательства, которым меня учили бывалые зеки в лагере под Костромой.

Легче не становится, но дыхание восстанавливается.

Думаю пару секунд, не звякнуть ли сестренке, но время позднее, она наверняка уже ангажирована своим ментом…

Сука, ни одной близкой души рядом!

Значит, надо делать так, как велит Васильич.

То есть помыться, пожрать и поспать.

Ну а вечером… Напишу я ему отчет. Сам не рад будет. Может, сразу меня и спишет в утиль.

Хорошо бы.

А то каждый день наблюдать, как мою зеленоглазую беду другие парни лапают… Никаких нервов не хватит.

Веселые студенты

— Макс… Ты тааак пахнешь приятно… — девчонка мурлычет и трется о меня своими впечатляющими тройками. Я на это дело смотрю вполне благосклонно, попиваю из бутылки пиво, вернее, только прикладываюсь, делая вид… Сука, никакого расслабона!

Столько кайфа вокруг, словно вернулся в свои веселые восемнадцать. Когда только-только закончил школу и подал документы в столичный технический вуз.

Когда все еще хорошо. И отец жив. И мать на меня с любовью и гордостью смотрит. И сестренка, коза мелкая, губы важно надувает, когда вместе по улице идем.

И все впереди.

Вся жизнь.

Я тогда целое лето планировал оттянуться. По-полной.

Ага, оттянулся.

Сначала родители. Тупая авария, расследовать которую никто не стал.

Потом, после похорон отца и признания матери недееспособной, не сумел отбить сестренку у опеки.

Мне восемнадцать только исполнилось, пацан совсем. Ее отдали дальнему родственнику, опекать до восемнадцати.

А я… Мне сказали, что надо много бабок, чтоб Люську вернули.

Бизнес отца как-то быстро ушел все тому же родственнику. А мои заявления в полицию о том, что надо возбудить дело о криминальном характере аварии, убившей отца и практически убившей мать, не принимали. Нет состава преступления.

Я тогда бесился, с ума сходил.

Ну и сошел.

Решил с гонке поучаствовать. Моя девочка, заряженная по самое не балуйся белая хонда цивик, не подводила ни разу. Призовых бабок вполне хватило бы, чтоб мы с Люськой, которую Старик пас, как свою собственность, не разрешая нам даже видеться толком, свалили на материк и потерялись там до ее восемнадцатилетия.

Короче говоря, я вперся.

Гонку выиграл. И решил догнаться с радости, что все получилось.

В себя пришел уже в полиции, где мне скоренько навесили угон, моментально провели все процедуры, необходимые для передачи дела в суд…

И поехал веселый Макс вместо столичного технического вуза в лагерь под Костромой.

Даже с Люськой не успел попрощаться.

Жизнь — такая сука, на самом деле…

И бьет, не предупреждая. И не жалея. Ни меня не пожалела, ни сестренку мою маленькую. О том, как именно она ее не пожалела, я узнал полгода назад только. И не от Люськи.

И вот до сих пор жалею, что Старик сдох без моего участия. Дико жалею. Я бы, ради такого дела, еще один срок мотанул. Даже с удовольствием!

Но сестричка у меня боевая, разобралась сама.

Никому не позволила поучаствовать.

Ни мне, ни мужику своему, подполковнику МВД, на минуточку.

Ух, какой подпол злой был тогда! Я бы поржал в другой ситуации над его каменной рожей. Люська, все же, та еще мозговыносилка. Повезло, короче, подполу. Я ему до сих пор иногда соболезную.

Хотя, вот конкретно сейчас мне можно соболезновать!

Потому что сижу я в комнате, переполненной студентами и, что гораздо интереснее, студентками, типа расслабляюсь… А на самом деле — нихера!

На самом деле — смотрю и слушаю.

И аппетитную грудь девчонки, уже минут пятнадцать трущуюся о меня, мацаю исключительно по производственной необходимости.

Потому что будет странно, что такой охеренный серьезный парень не обращает внимания на красивую сучку. Надо соответствовать образу. Даже если и не прет.

И потому я сижу на диване, поощрительно глажу по заднице девочку, попиваю пиво и ухмыляюсь в ответ на какие-то совершенно тупые шутки пацанов, сидящих рядом.

И присматриваюсь к народу, прыгающему туда-сюда по большой комнате.

Действие происходит в одном из коттеджей, находящихся прямо в центре города. Огромное, трехэтажное чудовище из красного кирпича, явно построенное в девяностых.

Окна-бойницы, уродливые пропорции мавзолея, внутри все дорого-богато.

Пиздец, короче говоря.

Весь этот гробина отдан на разграбление и растерзание трем десяткам богатеньких придурков. Здесь только сливки самые пятого курса.

Ну и первокурсники, как я понял. Вернее, первокурсницы. Все стандартно. Глупо.

Девочки, мелкие и не мелкие, радуются, думают, их сюда пригласили для того, чтоб потанцевать. Ага. Потанцуют. В горизонтальных позах.

Мне, правда, дела до этого никакого.

У меня другая забота.

За парнями смотреть, и особенно за парочкой утырков, которых я за неделю моей так называемой учебы успел срисовать.

Естественно, никаких действий предпринимать не собираюсь. Не велено. Пока только смотрю. Запоминаю. Прикидываю.

Ну и, если получится, то принимаю участие. Становлюсь своим. Тем, кому доверяют.

Васильич со мной целый курс психологии проводил, как это правильно делать.

Курс, естественно, нихера не пригодившийся. Потому что все эти психологические практики настолько далеки от реальности, что вообще непонятно, чего такое забористое курят создающие подобный бред недо-психологи.

Короче, как обычно, только на интуицию полагаться. Именно она не дала мне сдохнуть на зоне, нарвавшись на какую-нибудь веселуху, которую там любят прикручивать новичкам.

И именно она выручала потом, когда мы с сестренкой веселились по городам родной страны.

Надеюсь, и теперь не подведет.

Если никаких помех, конечно, не будет.

Кстати, о помехах…

За неделю учебы Светочку-конфеточку я видел ровно два раза.

Так что зря только нервы себе трепал и Васильича напрягал. Вполне можно работать, когда ее рядом нет.

Никто не отвлекает, голову не дурит…

— Маааксссс… — на ухо шипит девчонка, а потом лижет мне шею влажным кошачьим язычком. Бррр… Приятно…

Я глажу ее, слушаю парней, а затем случайно перевожу взгляд на входную зону.

И моментально цепляюсь глазами за ярко-рыжее пятно!

Ну вот тебе и закон подлости, во всем его тупом действии!

Стоит только подумать, порадоваться… Бля…

Рыжая макушка Светочки мелькает у входа, да еще и не одна. С каким-то парнем.

Я, забывая про пиво в одной лапе и задницу девчонки в другой, смотрю, не отрываясь, как они проходят в комнату, здороваются, улыбаются…

И пальцы высокого лощеного маменькиного сынка лежат на хрупком плечике рыжей Светочки.

Неосознанно сжимаю ладонь, девчонка на моих коленях пищит и смеется.

А Света смотрит на меня.

Буквально секунду прожигает зелеными огнями глаз.

Мгновенная оценка ситуации… И тут же взгляд перемещается к сопровождающему ее парню, она ослепительно улыбается ему, звонко чмокает в щеку, а он удерживает ее пальцами за подбородок и… Целует в губы.

— Ай, Макс, больно! — опять пищит девчонка, но я уже не слышу. Встаю резко, стряхивая ее с колен, и топаю на выход.

Похер, никакой работы не будет сегодня.

А оставаться не могу — пропалюсь, бляха муха.

Оно мне надо? Нет.

Потому — нах хаус, бля.

Сцену эту никто, кроме нас со Светиком-семицветиком, не понимает и не отслеживает. А, значит, есть шанс свалить без потерь.

Перерыв в музыке случается именно в тот момент, когда я уже в дверях, останавливаюсь, перекинуться парой слов с двумя знакомыми парнями из моей группы.

Они уговаривают остаться.

— Санек сказал, что скоро телки приедут еще, ну ты чего? — говорит один из пацанов, Валька, — и еще что-то типа бармен-шоу…

Именно на этом музыка затихает, и его слова слышат те, кто стоит неподалеку.

— Зачем нам бармен-шоу? Макс и сам такое может устроить, да, Макс?

А вот звонкий голос Светочки слышат не только те, кто рядом, но вообще вся комната.

И это, сука, подстава!

Подстава

Светочка смотрит на меня в упор, зеленые глаза ее полны презрения и злости. А еще торжества.

Типа, поймала меня.

Типа, опозорила.

Сучка.

Я медленно разворачиваюсь и улыбаюсь.

Не выдержала, да, конфетуля? Поиграть захотела? От девки на моих коленях возбудилась?

Вот не должен бы я кайф от этого ловить, вообще. Потому что сейчас изворачиваться, придется ведь, лихорадочно придумывать, чего врать.

И изворачиваюсь, придумываю. Одной частью мозга.

А второй впитываю гордый Светочкин вид, ее губки пухлые в высокомерном оскале. И гнев непритворный в зеленых глазах.

Очень крутой коктейль. С ног сшибающий.

— Без проблем, рыжулька, — низко хриплю я, спецом изламывая бровь, как это в фильмах бэд-бои делают, неторопливо скольжу взглядом по ее смачной в нужных местах фигурке, цепляюсь за лапу мажора на плечике… — Только при одном условии…

Делаю паузу. Не оглядываюсь, да и незачем. И так понятно, что все внимание вписки притянуто к нам.

Чего ты ждала, Светуля-конфетуля? Что я растеряюсь? Попытаюсь как-то ситуацию скрыть? Свалю по-тихому, несчастный и опозоренный?

Смешно.

Мы в разных весовых, красотка.

И там, где ты училась, я преподавал.

Вот сейчас тебе урок и преподам, чтоб ротик свой красивый не раскрывала.

— Каком еще условии? — не выдерживает она первой. Ожидаемо.

— Ты меня… Поцелуешь. — И, предупреждая отказ, добавляю, — если понравится!

— Да ты чего о себе… — тут же начинает возбухать мажорчик, и мне становится смешно. Бровки хмурит, ну надо же! Идеальной такой формы, и причесочка, и бородка… Модные нынче барбершопы всегда будут иметь клиентуру. Во всех смыслах.

Мне достаточно только коротко глянуть на него в упор, и все. Сразу происходит сжимание воздушного шарика.

Эти щенята боятся прямой агрессии, проверено. Они только под веществами и в стае смелые. А вот так, на виду у всех, да по одному… Глаза в глаза.

Сразу ссутся.

И здесь то же самое происходит.

Я смотрю, ухмыляюсь, и мальчик замолкает.

А Светочка, моя конфеточка, презрительно дергает плечиком, сбрасывая его лапку с себя, и отвечает с вызовом, звонко и твердо:

— Договорились!

Иии… Опа!

А вот это реально нежданчик!

Света-то у нас — конкретная девочка! Ну, это я еще с прошлого нашего общения помню. По роже она мне спокойненько так засветила, не задумалась ни на секунду.

А потом жалась ко мне в поисках защиты, тоже очень даже недвусмысленно. И, если б не ее брат…

Ну да чего там вспоминать, ладно.

Гости весело гудят, поддерживая тему. Мажорчик кривится, типа, презрительно.

А мне пофиг.

Во флейринг я умею. Пришлось освоить, потому что для бармена опыт флейринга, да еще и желательно дополнительное прохождение курсов у какого-нибудь именитого в этой среде чувака — это пропуск в хорошие клубы. Где много чего можно взять. Наш с мелкой вариант как раз был когда-то.

Давно я, правда, этим не занимался, но умение хрен пропьешь, а природная грация и обаяние в случае, если проебу пару-другую бутылок об пол, при мне.

Ну и Светочка, опять же… Почему нет?

Мне шустро освобождают место у барной стойки, которая, как и во всех этих дорогих домах, здоровенная и страшно беспонтовая.

Но хорошо, хоть есть, чего крутить.

Я прошу поставить самый последний клубный хит, чтоб качало хорошо.

В этом деле музыка — главный друг. Все погрешности скроет.

И начинаю.

Сначала дело идет туго, руки немного отвыкли, и одну бутылку я уже у пола ловлю, тут же делаю вид, что так и задумано, выдыхаю, принимая ее на локоть, кручусь вокруг своей оси… И дальше все, как по маслу.

Музыка качает, шейкер, с неплохой такой развесовкой, летает над головой, бутылки крутятся, ледяные кубики сыплются в бокалы. Тут ведь главное не в ловкости рук, а в общении с публикой.

А уж этого мне не занимать.

Кручусь, верчусь, улыбаюсь, не забывая подмигивать девочкам, и, отдельно, хмурой Светочке.

Ну что, рыжуля, скажи, что тебе не понравилось! Попробуй только скажи!

Конечно, она вполне способна скривить козью мордашку и заявить, что ничего особенного, но вокруг-то не дураки. И поддержка будет на моей стороне.

К тому же…

Если она откажется, то тут же найдутся те, кто сделает это за нее.

Посмотришь на такое шоу, Светик ты мой, семицветик? Исполнительница желаний моих?

Посмотришь?

Спокойно посмотришь?

Что-то, глядя на тебя, я так не думаю. Ой, не думаю…

Пока жонглирую бутылками и стаканами, понимаю, что, желая опозорить, Света мне, наоборот, удружила. Теперь я не просто смурной брутальный парень. Нет, теперь я свой в рубаху смурной распиздяй, с шикарной улыбкой не для всех.

Это должно торкнуть. Меня после этого точно должны заметить те, кто мне нужен.

Я завершаю шоу, подаю Светику высокий бокал с сине-бирюзовой жидкостью, переливающейся серебром. Красиво.

— Ну что, рыжуля, как тебе шоу?

Она молчит.

Хмурит бровки. И вот реально ведь могла бы сказать, что не поперло, но вокруг не дураки. И видят, что поперло. Сдаст назад, будут ее считать трусихой.

А она этого не может позволить.

И потому Светик отпивает коктейль, вкусно складывая губки в трубочку. Отставляет его в сторону и шагает ко мне.

Я — ни пол движения к ней! Сама давай, рыжая, сама.

Становится рядом, поднимает подбородок и обхватывает мое лицо ладошками.

Они у нее прохладные, а меня огнем палит! Горячо!

И взгляд у нее горячий! Жжет!

— Давай, Светка, — пищит девчонка в толпе, не выдержав напряга, но ее тут же затыкают. Все стоят и смотрят, как рыжая Света целует меня. Сама.

Света приподнимается на носочки, выдыхает и мягко касается моих губ. Тут же хочет отпрянуть, видно, на это был расчет, но я же не совсем дурак!

Одну ладонь — ей на талию, прижать, рывком! Чтоб пискнула от неожиданности.

Вторую — на затылок.

И губами — в губы!

С напором, силой, порабощая, чтоб никто и не понял, что я тут силу применяю.

Она сжимает пальцы на моей футболке, но не отталкивает, просто в горсти собирает, и слабо стонет в губы. Тихо-тихо, никто не слышит.

Только я.

И этот ее стон мне крышу сносит. Причем, похлеще, чем в первый наш поцелуй, когда она мне гадость сказала, а я ее за это поцелуем наказал. Показал, для чего ее рот идеально подходит!

Я уже не думаю о том, сколько народу на нас смотрит, какие будут слухи ходить по универу потом, и что Светочка предпримет, когда я ее все же отпущу.

У меня нет «потом», нет «дальше». Только «сейчас» есть. Этот момент.

И в нем — только она. Вкус ее губ, сладкий и дурманный, тело тонкое, гибкое, запах, с ума сводящий, податливость неожиданная… И робкий ответ. Попытка ответа, которую я улавливаю и окончательно дурею.

Глаза заволакивает красным, я не могу остановиться чисто физически, уже не обнимаю ее, а держу на весу, словно еще чуть-чуть — и утащу, нахер, куда подальше, как зверь свою добычу уносит.

И хрен кто меня остановит!

Она и не сопротивляется, держится за мои плечи, тихо стонет в губы, дышит через раз, растерянно льнет всем телом…

Охереть… Вот это приз! Да я ради такого готов хоть каждый день бутылки крутить!

Не контролирую себя, жму сильнее, дыхания не хватает, жар ее кожи сносит с ног…

Тут неожиданно все прекращается.

На нас падает оглушительная тишина. Оказывается, все это время звучала музыка, тот бит, под который я катал бутылки. И сейчас он завершился.

Я останавливаюсь, отрываюсь от Светы, смотрю ей в глаза. Зеленые, как море. И такие же безумные сейчас. Мутные.

Она неуверенно шевелится, потом тихо скользит по моему телу, опускаясь на пол и все еще держась за шею. Я тоже не могу расцепить ладони у нее на талии. Не хочу расцеплять. Отпускать не хочу.

Так мы и стоим, посреди молчащей толпы, смотрим друг на друга. И, кажется, даже дышим в унисон.

А еще кажется, что длится это, хрен знает, сколько. Долго. Вечность длится.

И только я собираюсь что-то сказать, не знаю, что, впервые слов нет, как на нас падает грохот аплодисментов, улюлюканий и криков.

Чуть с ног не сшибает лавиной.

Парни ломятся ко мне, с восхищениями:

— Красавчик!

— Нихера себе!

— Вот это да!

Девчонки кидаются на шею и через одну норовят повторить Светочкин поцелуй.

Я отвечаю на рукопожатия, мягко уворачиваюсь от липких чужих губ, и все это время смотрю, как Свету уводит в сторону тот мажор, с которым она пришла сюда.

Нас с ней словно разносит стихия.

Вот только взгляды не размыкает.

Разговор наедине

— Скучно стало, Рыжая? — нарушаю я тишину дворика, — или меня ждешь?

— Размечтался, — Светочка демонстративно прикуривает, всем своим видом показывая, что вообще никого не ждет, а сюда подымить вышла.

Ага. Все остальные-то тоже так делают. То-то весь дом куревом пропах.

Я подхожу, забираю у нее сигарету из пальцев и тушу.

— Эй, — Света возмущенно смотрит, но попыток достать новую не делает. Хорошо. Понятливая.

— Терпеть не могу целовать курящих баб, — тихо и проникновенно делюсь я своими предпочтениями, — все равно, что пепельницу облизывать.

— Да пошел ты! — шипит она, — думаешь, один раз перепало, так все…

— Два, — спокойно прерываю ее, делая незаметное движение. Ближе.

В этом небольшом дворике мы одни. Вся тусня в зоне барбекю и бассейна. А здесь, похоже, курилка для прислуги, маленький пятачок, огороженный кустарниками.

Фиг обнаружишь, если специально не искать. Как я, например.

— Чего? — непонимающе смотрит на меня рыжая помеха моим планам.

— Два раза, говорю, перепало, — невозмутимо поясняю, не отрывая от нее взгляда.

В полутьме Светочка выглядит потусторонне. Ведьмочкой зеленоглазой, с растрепанными кудрями и фарфорово-бледной кожей. Вкусно смотрится. Попробовать хочется.

И я себя специально торможу, хотя, в принципе, уже знаю, чем завершится сегодняшний вечер. И как пройдет сегодняшняя ночь. После нашего бешеного поцелуя понятно все сразу.

И я более чем уверен, что Света тоже все понимает. И что не просто так она избавилась от своего мажора и вышла сюда. Где никто нам не помешает.

Сделала первый шаг, успев даже раньше меня.

Я еще только отслеживал ее взглядом в толпе, отвлекаясь на бесконечные поздравления и повисания на шее. И прикидывал, как решить вопрос.

Голова в этот момент работала исключительно на потребности члена, чего уж скрывать.

Мощный проеб, за который мне серьезно вломит Васильич.

И отправит собирать верблюжье дерьмо. Или, наоборот, к морю, за дрейфом белых медведей на льдинах наблюдать. Или в Сибирь. Или на границу с Монголией… Да мало ли, куда можно отослать конченного дебила, успешно проебавшего, в прямом смысле, кстати, свой единственный шанс на нормальную жизнь и нормальное будущее?

Страна большая, интересных мест — хоть жопой жуй…

Я это все прекрасно понимал. Прекрасно. Трогать Светочку-конфеточку мне категорически нельзя.

Самым для меня правильным и логичным вариантом было бы делать рожу кирпичом и не замечать ее.

Вообще!

Но… Никак.

И раньше никак, а уж после того, как поцеловал ее…

Да пошло оно, нормальное будущее!

Малая у меня хорошо пристроена, и это главное.

А я… Гляну на белых медведей. Или на монголов. Или… Короче, не важно.

Пара лет в самой жопе мира за секс с рыжей ведьмочкой?

Вообще нефиг делать!

Светочка словно не обращала на меня внимания, вот только опыта у меня в этом вопросе полно. И потому сразу понял, что поплыла. Как тогда, зимой, в клубе, перед тем, как все завертелось.

Целовал-то я ее насильно, но потом…

Ну и фактор спасителя, принца на белой приоре, никто не отменял, конечно.

Она помнит меня, не совсем же безголовая.

И тогда, после драки, где я отбивал ее от придурков вштыренных, льнула ко мне, пока брат ее не пришел и не отобрал.

И не отправил ее в больничку, а нас с сестренкой — в клетку. На допрос, который не допрос, а опрос.

Почувствую разницу, называется. Так вот, нет ее, этой разницы. Никакой!

Ох, я злился… В полиции рычал только, потому что жопой чуял, что шьют нам с малой статью.

И, на самом деле, имелось за что, но черт!

Ситуация — то в тот раз была неоднозначная.

Вот кому расскажи, не поверят ведь. И кто меня знает, тоже не поверят. Я, в принципе, тот еще скот, и на всякие нежные чувства и подвиги нихера не способен. Ни для кого, кроме сестренки. За нее я порву, естественно, любого. А потом соберу по кускам и еще раз порву. Только уже в других местах.

Жаль, что с главной тварью, сделавшей с моей Люськой такое, о чем думать без черноты в глазах не выходит до сих пор, я не поквитался таким образом. Сестренка, она все же баба. Быстро разобралась с ним, не мучился совсем утырок. Любитель молоденьких девочек. Я бы не стал так торопиться…

Но это было уже потом.

А в самом начале мы с сестрой просто неожиданно встряли.

И, главное, ничего не предвещало! Работали себе, как обычно, в новом, навороченном по самое не балуйся клубе. Я — на баре, она — официанткой. Прикидывали, как половчее взять кассу этого заведения. По прикидкам, выходило там нехило.

И вот в тот самый день, когда все уже должно было произойти, и принесло мою помеху рыжую…

Было это зимой. После Нового Года.

Совсем недавно, а, кажется, вечность прошла. Зеленоглазая вечность.

Рыжая не была бы собой, если б не назвездила и не влезла в проблемы. Понравилась сыну владельца клуба, отмороженной твари, который был не в курсе про ее папашу и братика. А то бы, конечно, бежал от нее быстрее своего визга.

О планах на девочку услышала сестренка, бегавшая с подносом рядом с компанией отморозков во главе с сыном хозяина.

И предупредила рыжульку.

И все бы хорошо, но ведьмочка оказалась не в адеквате, то ли перепила моих коктейлей, то ли ее так поцелуй со мной срубил, но двигалась она с трудом. И не соображала ни черта. В отличие от ее подружки, мелкой, но цепкой.

Пришлось их выводить через черный ход и везти домой.

Но, что еще хуже, в полном неадеквате оказался сын хозяина заведения.

Потому что решил, что ночь перед Крещением — чудесное время для погони.

Дальше было истинно русское развлечение — покатушки с дракой.

Закончилось все хорошо исключительно потому, что мелкая подружайка рыжули умудрилась свистнуть своему мужику, а по совместительству брату рыжей помехи.

Тот примчался при параде и двух серьезных нарядах, да не простой полиции, а спецназа. И завершение вечера порадовало нас маски-шоу.

В целом, все завершилось хорошо.

За исключением того, что мы с сестренкой попали в полицию, а после этого вообще встряли.

До сих пор расхлебываем.

Сестренка моя — на последних сроках беременности, живот скоро на нос полезет. И автор всего этого безобразия — тот подпол, что нас принимал зимней ночью. Тогда и разглядел, наверно, мою малую, скот.

Не такого родственника я себе хотел, конечно… Но… Главное, что Люська рада, а все остальное…

Перетерпим.

Короче, сестренка пристроена, а вот я…

Я только начал выгребать из всего, что натворил, только увидел свет в конце блядского тоннеля…

И вот на тебе.

Опять на моем пути рыжуля.

Помеха моя рыжая.

Бессовестная.

Смотрю на нее, возмущенную такую, а в глазах-то — черти пляшут! Да еще какие! Не зря мажорчика своего отправила нахрен! И не зря на меня не смотрела в комнате! Не смотрела, но… Ощущение, что постоянно знала, где я.

Ну что сказать?

Могла бы и не трудиться.

Меня не надо, как телка, на веревочке.

Я и намеки понимаю.

И вот сейчас — это намек.

Я одним движением покрываю небольшое оставшееся расстояние между нами и сгребаю ее в охапку. Прихватываю за затылок, потому что она опять из себя что-то строит и трепыхается, и целую.

И черт… Наш третий поцелуй по уровню градуса даже выше второго. И значительно выше первого.

А что будет, когда до постели доберемся? Сгорим же нахрен…

Рыжая стонет мне в рот. Сначала протестующе, и даже ладошками меня по плечам хлопает, но я не торможу.

Какие тормоза? Их вырвало уже давно, вон, по трассе где-то валяются!

Наоборот, педаль в пол! Топнул и полетели!

И буквально через секунду пальчики на моих плечах вполне определённо цепляются за футболку, а стон уже не протестный! Далеко нет!

Ну что сказать?

Я — красавчик.

И намеки понимаю правильно.

Еще б голову включать иногда…

Последствия неверной геолокации

Кроме правильного понимания намеков, в прошивке любого нормального парня обязательно должен быть корректно встроенный GPS. То есть, понятное дело, что очень хорошо — ловить момент и тут же реализовывать его в нужное тебе действие.

Но необходимо еще и грамотно определять верное местоположение. Для реализации того самого действия.

Ведь голова может отрубиться, мозги — потечь, а член встать и не падать нихера… И все это в совершенно неподходящем для таких дел месте.

Вот как раз мой вариант.

Потому что очень круто целовать и тискать рыжую ведьмочку, круто ощущать дрожь ее тела и понимать, что именно ты — автор всего этого карнавала.

А потом вас прерывают на самом интересном.

Это когда ты уже ее прижал к стене, задрал юбку и вовсю изучаешь завоеванный плацдарм. Пока что только пальцами, но и основные силы уже на доходе. Заряжены и готовы. Того и гляди, без итоговой команды… Стрельнут.

И тут, по фэншую, хозяева вписки устраивают салют.

Ну а чего бы нет?

Можем и устраиваем.

Взрывы раздаются настолько неожиданно, что я даже не сразу останавливаюсь, на полном серьезе решая, что это в голове у меня фейерверки случились. И не удивляюсь. Рыжулька нереально сладкая, словно морок, тягучая. С ней что угодно может быть.

И разноцветные огни перед глазами, и грохот…

Но на втором взрыве доходит, что все это «жжж» неспроста…

Да и Светочка застывает в моих руках, а затем ощутимо вздрагивает, осознавая положение.

Прикольное, с моей точки зрения. Очень правильное.

А вот с ее — не очень, судя по дальнейшим действиям.

Она приходит в себя, и тут же срабатывает рефлекс.

По крайней мере, второй раз по роже — это как там правильно в биологии называется? Закрепление действия?

Ну вот похоже, что и закрепилось.

Пока я пытаюсь найти нужные слова, чтоб уговорить рыжую продолжить общение в другом месте, она успевает сделать очень много.

Отоварить меня по лицу, прошипеть что-то матерное, соскочить с моих пальцев и свалить в ту самую незаметную дверь, через которую сюда и вышла.

А я остаюсь, дурак дураком, с горящей щекой, стоящим членом и мокрыми пальцами.

Стою, выдыхаю, щурюсь на фейерверк. Нюхаю пальцы, побывавшие в ней. Трогаю языком.

Сладко.

Сука!

Если б не гребанный пафос тупого мероприятия, я бы уже вколачивал Светочку-конфеточку в стену дома. С обоюдным удовольствием.

Но нет.

Не случилось.

А потому я роюсь в кармане, достаю ту самую сигаретку, которую отобрал у рыжульки, подкуриваю.

Вишневое дерьмо, но все равно торкает немного. И успокаивает. Мне сейчас как раз надо.

Пока курю и смотрю на разноцветные всполохи фейерверка, приходит понимание, что все правильно случилось.

Так, как надо.

Потому что, если б я сейчас Светочку трахнул, что было бы? Ничего хорошего.

Для меня бы точно все завершилось.

А так…

Еще поиграем.

Васильич не в курсе, что моя легенда — не легенда больше, верней, что я ее немного модифицировал. И не надо ему этого знать.

Попрыгаю еще.

Может, чего-то выпрыгаю.

Главное, все же Светочку не трахать.

Невыполнимо нихера.

Но мы трудностей не боимся. И все невыполнимое — выполняем.

Кто не верит, смотрите на мою сестренку. Она — живой пример, как невыполнимое становится вполне себе реальным.

Я докуриваю, провожу короткий аутотренинг, убеждая себя, что все правильно, все так, как надо, а то, что член ноет и яйца подтянулись, так это ничего особенного. Гимнастика, бля.

После этого захожу в помещение обратно, сканирую толпу.

Рыжей макушки нигде не видно.

Куда делась?

Рядом образовывается та самая девчонка, что полировала мне коленки на диване.

— Маааксик… Пойдем, я тебе что покажу…

И пальчиком так по груди.

Э, нет, крошка. Ничего нового ты мне не покажешь, это сто процентов.

Я усмехаюсь, убираю ее пальчик от себя.

— Как-нибудь в другой раз, малыш, — отвечаю, продолжая рыскать взглядом по собравшимся.

Рыжая может быть где угодно. В том числе, и наверху, в одной из комнат этого здоровенного мавзолея.

От одной мысли, что она свалила туда с тем самым мажорчиком, например, в голову бьет бешенством.

Потому что так не пойдет!

Я ее, получается, завел, разогрел, а сливки кто-то другой снимет?

А не слишком ли дохера кондитеров?

— Старицкую ищешь? — понятливо фыркает девчонка, — она умотала домой. Как бешеная пронеслась, прикинь? Словно ее за жопу укусил кто-то…

Ага… И я даже знаю, кто… Интересно, одна?

— Одна, — договаривает девчонка, словно услышав мои мысли, — она все время одна сваливает, динамо потому что… — тут она понижает голос, опять ведет пальчиком по груди, прижимается сильнее, чтоб интимно хрипнуть в ухо, — в отличие от меня…

— Тогда, я думаю, малыш, у тебя не должно быть проблем с развлечением на сегодня, да? — я опять отстраняю ее и топаю тоже на выход, по пути давая пять нескольким восхищенным фанатам.

Прикольно, неделю в универе, уже фанатов завел…

Не тем я последние пять лет занимался, ой, не тем…

На улице торможу у своей малышки, глянцево-красной, разглядываю.

Да…

Чего-то фанаты странные пошли нынче. Никакого эстетического чувства…

Царапины на глянцевом боку смотрятся совсем не по фэншую. И не то, чтоб я злился, похер, но сам факт…

На кой хер было портить байк?

Испугались попортить рожу?

— Что, долбак, машинку тебе попортили?

А, нет… Не испугались…

Разворачиваюсь, считаю смертничков. Трое. Маловато будет. Хотя, откуда им знать?

Сын прокурора, у которого я, кстати, и отбивал этой зимой Светочку, никому ничего не скажет еще очень долго. И друзья его тоже. На зоне таких обычно не слушают, сразу под шконку загоняют…

Так что про мои подвиги никто не знает, хотя эту тему мы с Васильичем прорабатывали. На случай, если все же кто-то чудом меня сфотографирует.

Зря, наверно. Никто меня не узнал. Кроме Светочки, конечно.

— Да, — особо не напрягаюсь, только чуть в сторону смещаюсь, так, чтоб за спиной был глянцевый бок машины.

Кто его знает, вдруг они предусмотрительные, и сейчас сзади ко мне еще парочка идет?

А так — обзор прекрасный. Места немного, сразу все не навалятся, будут только друг другу мешать.

— Ай-ай-ай… — притворно сожалеет один из мажорчиков. Тот самый, что Светочку лапал. Только теперь его узнаю и прямо радуюсь! Хотел искать, а не надо! Праздник просто! — И кто же это так?

— Не знаю.

— Может, ты кому-то не нравишься?

— Да я не баба, чтоб всем нравиться…

— Точно? А кто ты? Бутылки хорошо кидаешь… Бармен.

— А ты, судя по губам сделанным, сосешь хорошо… Ребят, он как, хорошо сосет? — поворачиваюсь к приятелям мажорчика, подмигиваю.

И, судя по вытянувшимся, оторопевшим рожам, они сейчас как раз мучительно подсчитывают слои оскорбления.

Мажор тем временем, с криком: «Че сказал, сука?», кидается на меня.

Напарывается на удар ногой в челюсть и с воем катится по асфальту.

Его друзья оторопело переглядываются, потом смотрят на своего приятеля, потом на улыбающегося меня.

Сука, да чего ж вы такие тормозные — то? Я за то время, пока думаете, уже пять раз могу успеть вас раком поставить!

Выдыхаю, когда они бросаются на меня одновременно, двумя ударами решаю ситуацию.

Бля, избиение младенцев. Аж стыдно чего-то.

Наклоняюсь, забираю у одного кастет, херовый, такие для понтов покупают за серьезные бабки богатенькие мальчики, у второго выкидуху. А вот у мажорчика в кармашке нахожу кое-что интересное.

Присаживаюсь над ним, немного добавляю кулаком в солнышко, чтоб перестал выть и в себя немного пришел.

Мажор и в самом деле выть прекращает, начинает сипеть и задыхаться.

Вот ты только коньки тут не отбрось, малахольный!

— Какого хера лезешь, если драться не умеешь? — миролюбиво спрашиваю его, — а если б я разозлился?

— Тыыыы… — хрипит он, он дальше дело не заходит. Так, вот только сознание тут терять не надо! Я еще не все выяснил!

Аккуратно подхватываю и приваливаю к машине спиной.

Достаю из кармана влажные салфетки. Очень удобная и нужная вещь. В любых ситуациях выручает.

Вытираю его рожу практически отеческим движением. Мальчишка совсем, года на два меня младше. И на целую жизнь.

Приглядываюсь. В неверном свете фонарей стоянки довольно сложно определить, но, похоже, под кайфом парнишка.

Показываю ему маленький сверточек.

— Это чего?

— Пошшел ты… — он уныло матерится, сплевывает кровь. Нормально я ему всадил. Стоматолог точно не помешает.

— Дурь? У кого берешь?

— Отвали, нахуй…

— Ну-ну… Потом расскажешь. А я скажу, где чище брать.

Подмигиваю, встаю и, аккуратно обойдя валяющихся и стонущих на разные лады парней, топаю к байку.

Поднимутся они еще не скоро. Если только кто-то не обнаружит. Но, судя по тому, что вписка полным ходом идет, разве что чудо случится.

Уработал я их неплохо, после таких ударов только в кино сразу на ноги встают.

А в реале — нифига.

Прячу в карман джинсов сверточек. Усмехаюсь.

Нормально получилось.

Несмотря на изначально неверное определение моего личного GPS, из-за которого с личной жизнью сегодня не срослось, кажется, дело пошло.

Васильич будет доволен.

Инструктаж

Васильич серьезен, как Ленин в Мавзолее.

Взгляд острый, напряженный.

На меня не смотрит. Потому как нихера нового не увидит.

А вот на поплавок — да. Там все куда интереснее…

— Пал Васильич, а может, динамитом? А? Час уже сидим!

Я вообще эту тему с рыбалкой никогда не понимал. Ну тупо же до невозможности! В самую срань собираешься, чешешь хер знает, куда, там выгружаешься, раскладываешься, чего-то прикармливаешь, разбрасываешь по воде гнилой батон или дурно воняющее тесто. Потом забрасываешь удочку.

И сидишь.

Тупо сидишь и смотришь на поплавок.

В это время тебя сверху жрут комары, а снизу муравьи.

Если ты дурак, и поперся на рыбалку в кроссах, то еще и ноги мокрые и ледяные.

Сидишь ты, смотришь, смотришь… А потом — раз! И вылавливаешь рыбешку, мелкую, как член у гномика!

Заебись развлечение!

Васильич даже не поворачивается ко мне, только хмыкает:

— Я тебе, щенку, динамит в штаны твои дырявые суну… Хотя… Тебе все равно не навредит…

— Почему это? — обижаюсь я и даже вполне искренне.

— А нечему там вредить… Не отросло.

Вот почему я не люблю общаться с возрастными мужиками! Вечно тебя щенком выставляют!

А мне это непривычно, вообще-то.

Я досадливо сплевываю, тоскливо разглядываю уже час как неподвижный поплавок и от нечего делать уныло размышляю, когда это моя веселая жизнь, полная приключений, опасностей, экстрима, жизнь, в которой я, Макс Курагин, ощущал себя очень даже крутым чуваком, защитником своей маленькой сестренки, добытчиком, да и просто удачливым засранцем, неожиданно превратилась вот в это.

Унылое говно.

Рыбалку утреннюю, отвратней которой может быть только рыбалка зимняя, подледная.

Учебу в универе, причем, на том факультете, который я и не люблю особо, и сам бы нихера не выбрал.

Работу бумажную и нихрена не героическую! А мне-то совсем все по-другому представлялось!

И Васильич по-другому расписывал, когда вербовал меня, старый хрен!

Я припоминаю его слова:

— Вот куда ты, щенок, потом собираешься? Ну, после всего этого? — Васильич выпивает залпом рюмку водки, занюхивает сиськами сидящей прямо на нем медсестрички, одобрительно крякает, продолжая меня поучать, — у тебя ни работы нормальной, ни перспектив. Только судимость не снятая в анамнезе.

Я морщусь. Ну да, рассказал по пьяни… Ну а чем еще, простите, можно было заняться в богом и людьми забытом санатории, подведомственном силовым и не силовым структурам? МВД, короче.

А, учитывая, что попал я туда в не сезон, то есть аккурат после новогодних праздников, то он еще и полупустой стоял. Хорошо, хоть медсестры симпатичные и контактные имелись.

Конечно, я понимал, не дурак же, что там каждая первая — стучит и постукивает, но, в конце концов, кому и чего они могли настучать? Длину моего члена? Тоже мне, секретная информация.

Потому я дурел со скуки, переживал за сестренку, которую, после того, как мы спасли длинноногую Рыжулю, помеху мою, боль головную, оказавшуюся дочерью генерала ФСБ и сестрой подпола ФСБ (вот свезло, да?) и утрамбовали ее обидчика на больничную койку, увез в неизвестном направлении еще один подпол, теперь уже из МВД.

Увез ее, сука, под предлогом того, что на нас, брата и сестру Курагиных, объявлена охота, что папаша обиженного нами мелкого уродца — не просто обычный чел, а прокурор, а потому надо нас разъединить и спрятать.

Вот и спрятал. Меня — сюда, в санаторий МВД, лечить опорно-двигательный. А Люську мою — к себе на дачу. И, как позднее выяснилось, к себе под бок. Сука ментовская. До сих пор злюсь, когда про это думаю!

А тогда-то я и не знал. И не подозревал даже! Потому что сестренка у меня — та еще засранка, и для парней у нее не только острый язык припасен, но еще и заточка, которой учил ее пользоваться я. Кто ж знал, что подпол сумеет в ней подобрать код!

Так что, пока моя сестренка отвисала у подпола, я лез на стену в санатории. Охреневал от процедур, кислородных коктейлей, настоек шиповника и жратвы без соли.

Ходил в трениках, трахал медсестер и дурел, дурел, дурел…

А потом чисто случайно встретил на завтраке Пал Васильича, бодрого такого мужика, за полтос, крепкого и кряжистого. Мы переглянулись одинаково тоскливыми взглядами и как-то сразу поняли друг друга.

И уже вечером сидели у него в комнате, которая была похожа на мою одноместную халупу, как каюта лайнера премиум-класса за утлую лодочку, пили коллекционное пойло, курили сигары, сука, настоящие, кубинские! Лапали медсестер.

Ну и за жизнь разговаривали.

Я вообще не знал, кто такой Пал Васильич, что у него за должность, но понимал, что, судя по фаршу, очень солидный человек.

Правда, со мной он по-простому базарил. И особо даже не учил жизни.

Так, немного выговаривал, особенно, когда историю мою несчастливую вытянул. Мастерски, надо сказать, там прям опыт допросов серьезный чувствовался. Это сейчас я понимаю, что он меня вербовал, причем, под конкретное дело, но тогда я на раздрае и эмоциях все за чистую монету принимал. Идиот, чего уж там. Прав, наверно, Васильич, щенок я против него.

Так вот, он тогда и говорил, что никакой у меня перспективы нет, особенно, если дело свое захочу, как планировал. Чтоб автомастерская для суперкрутых байков и спортивных тачек, и там же весь фарш: мойка, полировка, арт и так далее.

— Идиот ты, щенок, — качал он головой, поощрительно лапая медсестричку за ляжку, — словно и не в России живешь. Никто тебе здесь развернуться не даст, даже если бабло найдешь. Нет, мастерскую ты откроешь, это да. Но так и останешься на том же уровне, будешь жигули и калины шиномонтажить, да капоты раскуроченные собирать… Затоскуешь, начнешь чудить, потом запьешь, потом закодируешься … Через два-три года женишься, заведешь детей и забудешь о своей мечте. Потому что жизнь прихлопнет.

Я смотрел на него хмуро, курил шикарную сигару и понимал, что Васильич прав. Что так оно все и будет.

Даже если вдруг у нас с малой все выгорит, и в итоге скопится нужная сумма, чтоб и ей хватило, и мне, и еще осталось матери перечислять в дом инвалидов, то… Все так оно и будет.

— Нет перспектив у малого бизнеса, понимаешь? — дымил сигарой Васильич, бдительно следя за переменой эмоций на моей пьяной роже, — у нас только давить умеют. И все.

— И че делать? — наконец-то сказал я те самые слова, которых он, похоже и ждал.

Хитрый старый черт.

— Ну… Ты можешь приносить пользу стране. И страна в итоге, если будешь себя правильно вести, отблагодарит…

— Это как? — скривился я, уже чуя подвох. Верней, не так. Не подвох. Жопу чуя. Конкретную такую.

— А вот так, — он выразительно огляделся по сторонам и смачно шлепнул взвигнувшую девчонку по заднице.

— Тоже мне, бля… Награда, — хмыкнул я, в противовес своим словам, жадно затягиваясь сигарой. Ну а чего? Когда еще такие покурю? Или, если послушаю его, то, может …

Перспектива продаться за сигары и бухло почему-то не вызвала отторжения. Уже по одному этому можно заценить, насколько я был вдатый.

В итоге наш разговор свернулся.

В тот раз.

Но продолжился. И длился, длился и длился.

И вот его логическое завершение.

Я сижу в совершенно мокрых кроссах, мерзну, как последняя тварь, меня кусают в дырки на джинсах муравьи, а в физиономию — комары, а рядом совершенно невыносимый Пал Васильич, из которого, когда он трезвый, слова доброго не допросишься. Только мат, приказы и унижения.

На что я вообще подписался?

И надо мне оно все?

— Твой отчет — дерьмо, — как ни в чем не бывало, продолжает Васильич, — ты, вроде, одиннадцать классов заканчивал, чего ж такой косноязычный? Жертва ЕГЭ гребанная…

— Как умею, — огрызаюсь я хмуро, прикидывая, я что будет, если я, к примеру, удочку утоплю? Ну, случайно? Закончится этот бред, или нет?

— А надо по правилам, — ворчливо гундосит Васильич, — тебя, дурака, несколько месяцев этому учили… Но, видно, свинью новым трюкам не обучишь…

— Да задрал уже, Васильич! — не выдерживаю я.

Ну в самом деле, я за неделю работы нарыл возможных фигурантов и нащупал парочку каналов! Без доказательств, конечно, и это жирный минус, но с перспективами внедрения! А он меня чморит! Ни одного слова в простоте!

— Рот закрой, щенок, — все так же тихо говорит Васильич, не отрывая взгляда от поплавка, — распустился. Рыбу распугаешь. Отчет не по форме. Как я его буду предъявлять? А если проверка? Ты у меня проведен по всем статьям расходов, там один твой байк половину расходов оперативных тянет…

— Ой, да кто вас проверять будет… — хмыкаю я.

— Не скажи… Непогрешим только Сам… — он многозначительно поднимает взгляд вверх, давая понять, кого имеет в виду, — а мы все ходим под статьей. От тюрьмы и от сумы…

— Ну всеоооо… Приехали, бля… — я тоже поднимаю взгляд к небу, показывая свое отношение к его словам.

— Наглый ты все-таки щенок, — качает опять головой Васильич, — никакой субординации, никакого уважения к старшему по званию…

— Так мне вообще звание не положено, — удивляюсь я, — я — негласник же, насрать мне на субординацию!

— Ну да, ну да…

Васильич больше не поднимает эту тему, переходит к сути. Наконец-то. Спустя час после неподвижного сидения в этой срани.

Вот спрашивается, не мог в городе где-то со мной пересечься? Обязательно было меня сюда переть, в жопу мира? На корм комарам? У меня, так-то, похмелье! И вообще, кулаки болят, я их вчера хорошо почесал о рожи придурков на стоянке.

Идиот, надо было отчет не сразу на энергии и драйве писать, а утром, или вообще, когда отосплюсь, ближе к вечеру.

Но нет!

Захотелось же похвастаться, какой я крутой внедряльщик! Как я сумел провернуть дело! И что теперь немного совсем осталось!

А еще ужасно хотелось получить хотя бы одобрительное ворчание от Васильича, это как минимум. Ну а как максимум — пожатие руки и отеческое: «Молодец». Ну не дурак ли я после этого?

Дурак.

Сам виноват.

Хавай теперь, не обляпайся…

— Но вообще, если по сути, — продолжает Васильич, — то ты — молодец…

Я замираю. Да правда, что ли? Реально? Он меня молодцом назвал???

На душе как-то сразу тепло становится, приятно так.

— То, что ты этих мальчишек побил, конечно, плохо, — тут же опускает меня на землю вредный Васильич, — теперь сложно будет с ними контакт наладить… То, что ты принес от них — это, похоже, как раз то, что мы и ищем… И очень надо выяснить, где берут. А как ты это выяснишь, дурака кусок? После драки?

— Васильич! — меня настолько распирает от гордости, что в кои-то веки что-то правильно сделал, что я даже подпрыгиваю на месте, — говно вопрос! Ты не помнишь, что ли? Все великие дружбы начинаются с драк? Все будет пучком!

— Да? — Васильич смотрит на воодушевлённого меня, потом отворачивается опять к поплавку, — ну посмотрим. Отчет перепиши, и со словарем сверь, а то жи-ши… с буквой и… Вали уже отсюда. Всю рыбу распугал.

— Ага, ну, тогда до связи!

Я не собираюсь упускать шанс на нормальное завершение дня, то есть на сон и потом ночной жор.

— А то завтра в универ… Работы столько… И по учебе задают…

— Езжай уже… — Васильич машет рукой, не оглядываясь, — пиздюк малахольный…

Я прыгаю на байк и сваливаю со скоростью ветра оттуда.

А по дороге приходит мысль: на кой, спрашивается, хер он меня вообще тащил на личную встречу? За отчет и проеб при знакомстве с потенциальными фигурантами мог и по телефону натянуть… Но зачем-то захотел это лично сделать…

Странно все.

Но плевать.

Домой, в съёмную хату, спать, спать, спать!

А потом жрать! А потом опять спать!

А утром — в универ, решать вопросы по налаживанию контактов с побитыми мною парнями.

Все должно получиться!

Тут, самое главное, что опять помеха не нарисовалась. Рыжая.

Налаживание контактов третьего уровня

Двор универа, уже привычно забитый студентами, радует залитым солнцем. Приятная осень. Очень. Золотая такая, теплая.

Студентки по поводу теплого денька — в мини. Или в узких джинсиках, привлекательно обтягивающих точеные жопки.

Вроде и не надо, а глаза все равно липнут.

Снимаю шлем, убираю в специальный кофр, намертво пристегнутый к байку, ерошу слежавшиеся волосы.

— Максик, смотри, там Максик! Мааксик! — звонкий голос справа заставляет обернуться, ухмыльнуться и помахать весело двум ничего таким девочкам. Эх, где мои семнадцать… Восемнадцать…

Я бы с обеими отжег. Ух, как отжег бы! Да и сейчас могу, ничего, в принципе, не мешает… И для легенды полезно. Наверно.

Но не тянет.

Так, чисто визуально, порадовать глаз… А внутри ничего не ворошится, не екает в радостном предвкушении кайфа.

Вот позавчера да, екало. Еще как!

Когда рыжую тискал во дворе того особняка.

С досадой отметив, что при одной только мысли о помехе-Светочке член в джинсах заинтересованно дернулся, я стираю улыбку с физиономии и топаю к ступенькам крыльца.

Сегодня праздник у ребят, сегодня будут танцы…

Моя основная задача — найти тех придурков, о рожи которых я кулаки почистил.

Найти и подружиться.

В принципе, это реально несложно, Васильич — просто старый маразматик, забывший, что в нашем возрасте от драки к дружбе переход быстрый.

А потому — будем дружить. У меня уже и легенда имеется…

— Макс, привет! — неподалеку возникает тот парнишка, с которым я познакомился в первый свой учебный день, Олег, — ты, говорят, позавчера на вписке отжег?

Обмениваемся рукопожатиями.

— Не понял, о чем ты? — усмехаюсь, подмигиваю проходящей мимо девчонке.

— О том, что ты рожи Гошику и Фариду помял…

— Кто это говорит?

— Да запись с камер наблюдения кто-то слил в сеть. Уже второй день по универу ходит.

Бляаааа… Ну вот как тут работать? Вообще никакой приватности… Может, есть еще запись, как я рыжульку зажимал?

При мысли об этом сердце екает.

Не хотелось бы… Нас вообще рядом не должны видеть.

— И как ты Старицкую засасываешь… — тут же договаривает, оправдывая мои опасения, Олег, хлопает меня по плечу, — ты крут!

— Ага…

Я стараюсь не терять присутствия духа, топаю к аудитории, где у нас должна быть пара, с кем-то здороваюсь, улыбаюсь, обмениваюсь тупыми шутками. И все это, не прекращая думать о том, как феерически лажанулся со Светиком. Мне надо образ свободного чувака поддерживать, и ее поменьше привлекать, а я, блин…

На лекции ко мне подсаживается девчонка из группы, что-то воркует, смешно дыша в шею.

Как раз и повод поддерживать образ. Благосклонно позволяю прижиматься к себе, что-то игривое отвечаю.

Обмениваемся телефонами, выходим с пары уже в обнимку.

Смеюсь, что-то ей бормочу на ухо, затем разворачиваюсь и вижу, как на нас с расстояния пары метров в упор смотрит Рыжулька. И столько злобы в ее глазках зеленых, что меня ощутимо торкает. Пониже пояса, ага. Заводит меня ее злость, просто нереально.

В этот момент девчонка, чьего имени я так и не запомнил, лезет целовать щеку.

И я позволяю, все так же не отрывая взгляда от Светочки. Да еще и нахально подмигиваю.

Даст Бог, теперь десятой дорогой оббегать меня будет.

И мне лучше, да и ей тоже.

Светочка, наблюдая, как меня в щеку облизывают, фыркает презрительно, а затем разворачивается и предсказуемо сваливает.

Я же, залипнув на пару секунд на роскошной корме, сейчас выражающей каждым своим покачиванием всю степень своего презрения ко мне, отвисаю, торопливо отцепляю от себя липучку и шустро топаю искать фигурантов.

И так полтора часа потерял, с этой учебой.

Одна пустая трата времени!

Ребятки, Гошик, он же Гошанский Паша и Фарид, он же Слахов Фарид, находятся возле туалета. Они ржут и пялятся в телефоны.

Я пару секунд с удовольствием разглядываю побитые рожи, дожидаясь, пока меня заметят.

И усмехаюсь, когда вижу, как вытягиваются физиономии.

Не ждали, мальчики? А дяденька пришел…

А где третий?

— А где третий? — спрашиваю, выразительно оглядывая коридор.

Народу полно, на нас особо не смотрят. И это хорошо.

— В больнице, — хмуро отвечает Гошик, — чего тебе?

— Ничего, — пожимаю плечами, — поздороваться подошел, а то, вроде как, знакомы… А что с ним?

Третий, это, кстати, тот самый мажорик, лапавший моего Светулика. Моего? Нихера себе, Макс… Вот просто нихера себе…

Но размышлять о вывертах подсознания некогда, надо крутой разговор вести.

— Сотряс, — коротко отвечает Фарид. И оглядывается. Нервно.

Мне ржачно, но с другой стороны, надо держаться. Играть.

— Ай-ай-ай… Упал? — сочувственно киваю головой.

— Ага. На кулак. — неожиданно прыскает Гошик, и сразу становится понятно, что мажорик, а в миру Красцов Виктор, сын, кстати, депутата городской Думы, да не простого, а руководителя регионального отделения одной из партий, хоть и заводила в их компашке, но, как это часто бывает, не особо любимый.

И это хорошо. Это мне на руку.

— Слышь, ты это… — Фарид примирительно бубнит, оглядываясь по сторонам на всякий случай, — не злись… Это все Крас. Нам-то пофиг, а он завёлся, что ты его девчонку тискал… Мы ему говорили, что ты на спор, и что она сама нарвалась…

— О как? Это которую из них я тискал? — спрашиваю я примирительно, отмечая, что на редкость ссыкливая свора у этого Краса, до смешного. Щенята тупые. Сразу своего сливают. Не. Не уважаю.

— Да Старицкую, — поясняет охотно Гошик, и, видя мое старательно изображаемое непонимание, добавляет, — рыжую такую, на спор.

— Аааа… — киваю, пожимая плечами. Типа, мелочь такая, чего заводиться?

— Ну вот и мы ему то же самое… — тут же правильно понимает мой жест Фарид, — типа, она сама виновата, нехрен было подначивать… И что тебе пофиг на нее, полно других баб на вписке… А он завелся. Он за ней с первого курса бегает… И тут наконец-то она согласилась с ним куда-то идти… Он думал, что после вписки даст… А она… Свалила. Вот он и завелся…

— А она свалила? Может, с кем-то другим? При чем тут я вообще?

Делаю удивленное лицо, прощупывая, может, и не о той записи я думаю? И никто нас со Светиком не видел возле дома?

— Да практически сразу, как салют начался, — понятливо поясняет Гошик, — свистанула с такой скоростью, что Крас и не понял нихера… Послала его прям при всех.

Я удерживаю на лице усталую понимающую усмешку, но внутренне ликую.

Нормально все. Никто нас со Светиком не засек.

И это хорошо.

— Ясно… Надеюсь, Крас на меня зла не держит? Не люблю, когда байк трогают. Ну и вообще…

— Да не, ты чего? Ты вообще красавчик, — тут же отвечает Фарид, а Гошик только кивает утвердительно, — троих положил, охереть Рембо. Какой спорт?

— Да никакого, — пожимаю плечами, — по верхам накидался…

— Нехило ты так накидался…

— Да и к тому же вы под парами были, чего не раскидать? — закидываю удочку. Слабенько…

— Да не, это Крас просто притащил откуда-то. Мы сами не при деле…

Ага, так я вам, уродам, и поверил…

— Правда? Ну ладно… А я хотел купить парочку… Думал, подскажете, где…

— Да не, мы не знаем…

Парни тушуются, переглядываются. И прям видно, что откровенно пиздят. Ну ничего. Напирать не буду.

— Ладно, нет, так нет… — Подмигиваю, — а то у меня кое-кто заинтересовался…

И, главное, даже не вру! А это чувствуется всегда.

— Мы у Краса спросим, конечно… Но не факт…

— Ну само собой, само собой…

Мы еще пару минут болтаем о всякой херне, а затем, после звонка, расходимся.

Я иду к выходу, откровенно наплевав на пары. Все, что мне надо на сегодня, выяснил уже.

Крас — тот, кто сто процентов знает, где брать дурь, которая интересная Васильичу. Интересно, только эту? Интересно, сам торгует?

Интересно, на кой вообще это все мажорику? Папенькиному сынку?

А еще интересно, почему это Светик решилась сменить гнев на милость, и замутить с мажориком?

Что изменилось вдруг?

Последнее мне не должно быть интересно, но…

Интересно. И очень.

Семейные разговоры

— И что, ты вот прямо решил учиться? — малая смотрит на меня скептически, машинально поглаживает живот, который уже, по ее словам, «опустился». И я, как ни странно, знаю. Что это значит. Я вообще прошаренный стал в этих вещах.

Отвожу взгляд.

Никогда не умел ей врать. Вот кому угодно — виртуозно. А ей, козе мелкой, ни в какую.

— Ну да, — дотягиваюсь до стола, подхватываю бутылку и демонстративно долго пью пиво, очень надеясь, что каменный полкан, ее муж (сука, угораздило же меня с зятьком!), уже, наконец, перестанет истуканом торчать у озера, разглядывая поплавок, и подвалит обратно на веранду, выручать меня.

Но полкан не чешется даже, замер у кромки воды и на фоне заходящего солнца выглядит абсолютно неживым. Вечер, самый клев. Угадайте, откуда знаю? Правильно, общение с Васильичем даром не проходит. А мне оно, похоже, вообще дико дорого обойдется…

— Максик! — Люська пыхтит, пытаясь перевернуться в удобном кресле-качалке, и ее красное лицо немного сбивает градус разговора. Я жду, не помогаю, надеясь, вдруг мелкий пнет ее изнутри? И таким образом меня избавит от необходимости отвечать? — Ну помоги же мне встать!

О, блин… Если встает, значит хочет свою любимую волну оседлать, под названием «Поучение брата-дурачка».

И плевать ей, козе мелкой, что я старше на два года, что вообще ни разу не дурак, и очень даже нормальный и клевый чувак…

Сестра, она и есть сестра, а уж Люська…

Делать нечего.

Кошусь злобно на невозмутимую спину полкана, поднимаю плавненько свою глубоко беременную сестренку, придерживаю, чтоб устойчивость была.

Трогаю пузо.

— Ну че, когда ты уже вылезешь оттуда, мелкий? Тесно там, наверно, и темно, как у негра в жопе…

— Ну-ка хватит, — хмурится Люська, — не выражайся.

— А чего я сказал такого? — удивляюсь я, причем, вообще непритворно… ну, может, капельку, — он — пацан, нормальные разговоры…

— Ненормальные.

Ну, тут бы я поспорил, учитывая его папашу и то, как он со мной разговаривает… Хотя, этот каменный идол вообще не разговаривает. Ему и не надо. Взглядом давит так, что те, кто послабее, ссутся в штаны.

На меня, естественно, такая фигня не действует, но это не значит, что он не пытался.

Он вообще простой, как кирзовый сапог, удивительно, чего в нем Люська нашла…

И меня, главное, не спросила!

Ух, я бесился, помню…

Но сестра всегда была своевольной, так что ничего не оставалось, только принять такое родство. Учитывая мою особую любовь с органами, это было напряженно!

Но куда деваться, справился… Наверно.

— Так ты мне расскажи, почему ты именно на юридический пошел? А не на экономический? И вообще… Ты хотел открывать мастерскую, какая, нафиг, учеба? Я не понимаю… Деньги у нас есть…

— У тебя, — поправляю, потому что сразу сказал, что к ее наследству отношения никакого иметь не хочу.

Это ее бабки. Ей завещаны, пусть ими и распоряжается. А я в состоянии сам себя обеспечить. Как — то до сих пор справлялся. И с ней тоже, кстати.

— У нас, — давит она, не хуже своего мужика. Взгляд, по крайней мере, такой же каменный, — и не смей мне тут в благородство! Тебе средства на счет давным-давно переведены. Я думала, что ты вовсю шустришь, а потому не приезжаешь по месяцам! А ты…

— Я и шустрю, мелкая, — я применяю запрещенный прием, лезу обниматься. Она всегда тает от такого. Но тут почему-то не прокатывает.

Отстраняется, смотрит на меня своими раскосыми зелеными глазами так, словно в душу заглядывает.

А туда не надо!

Не твое это дело, мелочь ты пузатая!

Нечего тебе волноваться!

И так пару месяцев назад твой подпол уже вломил за то, что неаккуратен был в работе, и на покарабянной тачке приехал в гости.

А Люська тогда куда как поворотливей была, углядела следы от пуль на крыле, разволновалась, наехала на меня, а потом, как я понял, на своего мужика дополнительно.

После этого меня перестали брать на задержания.

Но оно и хорошо. Как раз Васильич нарисовался со своим предложением. А Васильич из тех людей, от чьих предложений нельзя отказываться.

Я и не отказался.

Что мне светило в конторе полкана? Ничего. Только работа бойца.

А в конторе Васильича… Все гораздо интересней. Как раз мой вариант, чтоб от скуки не поехать крышей.

Иногда ночью просыпаюсь и думаю, а не сон ли вообще вот это все?

Не бывает такого, чтоб жизнь так круто… Только недавно были мы с сестренкой веселыми мошенниками, азартно чистящими кассы различных развлекательных заведений, гоняли по стране, не имея своего угла. Риск, азарт и итоговый кайф, когда все получалось.

Был Макс Курагин крутым стритрейсером, гонки на своей, нашпигованной тем, чем даже нельзя было шпигануть, приорке выигрывающем в легкую…

А стали: Люська — беременной женой полкана МВД, а я… А я вообще в системе. Причем, настолько плотно, что не выберешься.

Судимость моя волшебным образом закрылась и вообще исчезла, биография написалась чистая и красивая. И жизнь началась новая.

Такая… Прикольная.

Вот только рассказывать про нее нельзя. Никому. И Люське тоже. И ее полкану цепному.

И если Гор все это понимает и вообще вопросов не задает, то сестра…

Бляха муха, инстинкт материнский, что ли, срабатывает некстати?

Вот как мне от нее отбодаться сейчас?

Не хотел ведь ехать, всеми частями тела отмахивался, но от Люськи же хер отмахаешься.

Мелкая, а как бульдог. Вцепится — не оторвешь… Вон, хоть у полкана спросите, он подтвердит.

— Не в том месте ты шустришь! И вообще, — она топает ногой и тут же болезненно морщится.

— Че такое? — Я торопливо подхватываю и норовлю опять ее в кресло определить, от греха. — Давай, садись, разбегалась.

— Да тянет спину сегодня весь день… — она выдыхает, замирает, словно… Словно схватки пережидает!

От пришедшей в голову мысли меня бросает в дрожь.

Я же не дурак, я читал информацию по беременности, как только Люська залетела. Так… На всякий случай. Люблю все контролировать, хоть она и зовет меня распиздяем.

— Люська… А как часто хватает?

— Ну… Не знаю… — пыхтит она, — пару раз в час, может. Но со мной такое было уже, нормально… Пойду я в туалет, а потом мы договорим обязательно.

В ее голосе столько холода, что я невольно ежусь. Бля… Как с ней разговаривать? Волновать нельзя, вообще ничего нельзя!

Поддерживаю ее под локоть, сопровождая до туалета, но сестра не доходит до двери. Смотрит вниз, на ноги, по которым льется.

— Черт… — морщится болезненно, — ну вот что такое? Я как корова…

И плачет, жалобно всхлипывая.

А я понимаю, что ей не плакать надо! А уже на полпути в роддом быть!

— Так, малая, сядь-ка…

— Да куда я сяду, дурак? Мне переодеться… Ужас какой…

— Ага… Полкан! — ору, уже не думая о том, чтоб перестать волновать сестру. Если я все правильно помню из прочитанного, у нас не так много времени. А из гребанного пригорода еще ехать пятнадцать минут. — Полкан, мать твою!

На мой дикий ор прибегает полкан, бросив, нахер, и удочку, и ведро. Смотрит на меня, на плачущую Люську, и прям по тупой роже понятно, что в ступоре. Нихера не соображает!

— Давай бегом, сука! Машину! У Люськи воды отошли!

— Воооды? — ахает малая, и тут же обвисает в моих руках.

Матерюсь, отталкиваю ставшего суетливым полкана, сажаю сестру на скамеечку возле входной двери в коттедж.

— Машину, бля! Где сумка ее? Вы все собрали в роддом?

Понимаю по белым совершенно щекам Гора, что он вообще не вкуривает, что там за сумка такая, и где она может быть.

— Там, в шкафу, на втором… — хрипит Люська.

Вооот, моя девочка! Все предусмотрела. Чего ж так со сроками лоханулась?

Или мелкому просто надоело сидеть спокойно? Наша порода!

Оставляю сестру на мужа, бегу наверх, за сумкой.

Спасибо тебе, Олег Гордеевич! Правильным парнем будешь! Спас дядьку от расправы неминуемой!

Только давай теперь, на финальной трассе не тормозни, сделай все, как надо.

Правильно, в общем, сделай.

Все правильно

— Молодой человек, я прекрасно понимаю, что экономика — предмет скучноватый, но, если уснули, постарайтесь хотя бы не храпеть… Это немного отвлекает… Да и остальные студенты завидуют.

Голос старичка-препода, так сладко убаюкавший меня в начале пары, звучит прямо над головой.

Подскакиваю, обвожу взглядом кабинет… Черт, реально уснул ведь! И, судя по всему, нормально так поспал, потому что вся доска исписана экономическими формулами, все вокруг заняты, с конспектами сидят… Я один, как дурак, пустой пришел.

Какого вообще пришел, непонятно.

Надо было домой, отсыпаться.

Но Васильич позвонил как раз в тот момент, когда нам с полканом сообщали о прибавлении в семействе.

И я, ошалевший от новостей, не смог толком отбодаться.

Люська рожала всю ночь, нас в Гором выгнали с этажа, где находятся родовые, вниз, в вестибюль. Дальше подпол уходить отказался, встал мертво на одном месте.

Вообще непонятно, какого хера ушел?

Но это Люськины закидоны, не хотелось ей, чтоб кто-то видел, как рожает. Все сама, как всегда.

Коза мелкая.

Веревки из нас вьет.

Я тогда еще, признаться, подумал, что если у меня такая ситуация нарисуется, то хрен меня кто из палаты выгонит. Нееее… Буду смотреть, контролировать, помогать…

Подумал, и сам охерел от этих мыслей.

Это, наверно, так родильное отделение действует на голову, точно говорю.

Даже меня пробило, что вообще странно, учитывая полное отсутствие кандидатуры, которую я мог бы… ээээ… контролировать в таком вопросе.

Остаток ночи я глаз не сомкнул, потому что подпол прочно сидел на измене и постоянно рвался то позвонить, то пойти обратно в родовую, то вытащить из дома какого-то врача дополнительно. При этом отклонял звонки по работе, а я так понял, что как раз дежурный ему звонил, чего-то там происходило у них интересное.

Но Гор на всех положил и торчал в вестибюле роддома. Действовал на нервы персоналу и мне.

В итоге, когда нам сообщили, что Олег Гордеевич изволили родиться, и весят они четыре кило и рост у них тоже нехилый, весь в папу, наверно, позвонили уже мне.

Васильич, сука, всегда умеет выбрать правильный момент.

Коротко уточнив, не сплю ли я, он поставил задачу на сегодняшний день, высказал свое блядское экспертное мнение о том, что работаю я херово, медленно и уныло, и что надо лучше, быстрее и веселее… И отрубился.

Я не успел даже слова вставить, попросить сегодня, например, выходной.

В итоге пришлось сначала ждать, пока за офигевшим (и вот вопрос, отчего офигевать? Как-будто могло быть другое развитие событий, и Люська могла родить, например, девчонку, котенка или неведому зверушку) Гором не приедет его приятель, тоже уже полкан Старицкий, (братишка, кстати, Светки-конфетки, зацените степень моего везения) и не увезет его домой, отмечать событие.

А потом, наскоро ополоснув рожу в туалете роддома, рвать в универ, потому что Васильич бдит.

Хорошо, что первой и второй парами была экономика. Смог нормально поспать, уронив тяжеленную голову на парту.

И вот теперь тупо хлопаю ресницами на препода и на веселые рожи однокурсников. Сука, прям как в школе.

Как там пели в моем детстве прикольные такие девчонки в гольфиках и бантиках? «Школа, школа, я скучаю»?

Так вот.

Нихера не скучаю.

Виновато горблюсь перед преподом, не особо обиженным, кстати, ироничным стариком, что-то бормочу про то, что такое больше никогда, просто форс-мажор, ночь не спал…

— Я понимаю, молодой человек, в вашем возрасте сон — непростительное расточительство времени, — миролюбиво отвечает препод, — но впредь надеюсь, что на моих занятиях это не отразится, а то буду вынужден требовать отработку…

— Да-да, конечно.

Сажусь обратно, тру лицо руками, пытаясь прийти в себя.

Лишний час сна взбодрил, теперь надо добраться до туалета, умыться, а потом до столовки — пожрать и попить. Обязательно попить!

А там уже искать двух фигурантов, и, если получится, то и третьего до кучи. И додавливать.

Прямое распоряжение Васильича, чтоб не растанцовывался, а давил.

Нехило ему, как я понимаю, хвост прищемили наверху. Он редко так злобно разговаривает.

Пара завершается, я, не обращая внимания на направляющегося ко мне Олежу, топаю по утвержденному заранее маршруту. Туалет-столовая.

А потом — все остальное.

И вот надо же, бляха муха, такому произойти, что в промежутке между двумя пунктами я встречаю тех, кто третьим пунктом идет!

Фарид с Гошиком тормозят меня неподалеку от туалета.

— Эй, привет, брат!

Фарид по-свойски сует руку для приветствия, усмехаюсь, отвечаю. Брат, значит, уже… Прогресс…

— Ты чего такой помятый?

— Ночь не спал.

Парни понимающе кивают, явно считая, что не спал я по определенным причинам. Ну, собственно, мне похер. Прикольно, что даже мой заебанный вид на имидж плохого парня играет.

— Сегодня катаемся, ты с нами?

— Где?

— За Чеботарева, там всегда тусовка. Возле набережной.

— Байки?

— И байки тоже.

Киваю.

Прикидываю возможные варианты. Ребятки явно не погонять зовут. Верней, не только погонять…

— Макс… — они переглядываются, потом начинает Гошик, до этого просто тупо лыбившийся рядом, — ты говорил, что у тебя… Ну…

— Ага.

— О, круто! Крас тоже будет, заценит!

— А зачем мне Крас?

— Ну… Там давай?

Ну окееей…

Прощаемся, иду дальше.

Значит, информацию запомнили, передали Красу. И тому интересно, чего это у меня есть. Наверняка по своим пробил, а они меня не знают. Темная лошадка я. Гонка — это, конечно, интересно, но в таких тусовках главное — толпа народу и плохая видимость. Могут просто заточкой в бок обрадовать и дальше пойти. И концов не найдет никто.

В случае, если захотят устранить конкурента, именно так и сделают. Но что-то мне с трудом верится, что эти рафинированные лошаки способны на такое. Люди, которые могут вогнать заточку, не будут развлекаться, царапая чужой байк.

А значит, скорее всего, разведка, знакомство, переговоры.

Ну и отлично.

Главное, нацепить ту херню, что мне Васильич выдал.

Иду дальше и опа!

Кого я встречаю на своем пути?

Светочку-конфеточку! Она решительно трогает меня за локоть, говорит «Привет»… А я стою, дурак — дураком, и думаю, это у меня глюк такой от недосыпа?

Потом вспоминаю, что рожа моя вообще не блещет красотой сегодня, удивительно, как это на стоянке голуби не срались на подлете, и выхлоп тоже тот еще. Потому что курил много, зубы не чистил…

А нахера мне чищеные зубы?

Целовать, что ли, Светочку собираюсь?

Сжимаю губы злобно, понимая, что опять мысли мои рядом с ней хер знает куда улетают, и усмехаюсь, спецом нахально показательно трахая ее взглядом.

Пусть по роже мне засветит в третий раз и дальше топает. Принцесса фсбшная.

Но она только ярче вспыхивает под моим взглядом, прикусывает сочную губу.

— Я бы хотела… В целом, я думаю, что мы не с того начали, Макс…

Вокруг нас ходят люди, толпы просто, косятся, а я охереваю. Это чего сейчас происходит? Это Светочка пытается извиниться? Мне, так-то, надо бы извиняться. Я ее целовал и пальцы в нее совал. Но извиняется она. Чего-то в мире не так идет…

— Это ты про то, как на моих пальцах стонала? — перебиваю ее нахально, опять оглядываю тягуче и жадно, — по-моему, как раз с того. Правильно начали.

Она оскорбленно замолкает, смотрит на меня, словно не веря в то, что сейчас услышала.

Я тоже не верю.

Но так надо.

Именно так.

— Хочешь повторить? — добиваю ее.

У нее дергается рука, съездить мне по роже, но ничего подобного не происходит.

Я стою, не выходя из образа мерзкого придурка, смотрю.

— Знаешь… — Она справляется с собой, разглядывает задумчиво, как на экспонат в музее. Холодный такой взгляд, аж мороз продирает. — Знаешь… Я хотела просто поблагодарить тебя за то, что тогда, зимой, ночью… Что спас. Мы как-то не с того начали, не знаю, что на меня нашло, но я подумала, что ты… Нормальный. Возможно. Зря я так подумала.

Светочка разворачивается и уходит.

Я смотрю на покачивающиеся бедра, обтянутые тугими джинсиками, на рыжую копну волос.

И вот ведь как получается: все правильно сделал, а на душе херово.

Хмыкаю, по привычке подмигиваю пялящимся на меня первокурсницам, иду дальше в столовую, проглатывая горький осадок от разговора. И от глаз зеленых Светочкиных, ставших на мгновение неверяще-обиженными.

Все правильно сделал. Все правильно.

Гонка

На Чеботарева я за все время пребывания в этом городе не доезжал. Наверно, потому, что сезон начинается в апреле-мае, а я, как бы, сильно занят был эти месяца. И летом тоже. Не до гонок золотой и не золотой молодежи, короче.

Но в других городах, да даже и в моем родном, приходилось бывать на таких мероприятиях. И на самом деле, ничего не меняется. Только география.

Здесь, например, молодежь полюбила развлекаться ревом моторов прямо у набережной реки. Длинной такой, ровной. Днем тут лазили отдыхающие, спускались вниз к пляжу, бегали дети. И проезд был закрыт.

А вот ближе к вечеру убирался шлагбаум, и наезжали крутые ребятки на разномастных тачках.

Я так думаю, пошла эта фигня с «Форсажа» с Дизелем, раньше было попроще. Ну встретились. Погонялись, разъехались. А тут прям масштаб. Уже когда я гонял, был масштаб, и разрисованные тачки, и девки в группах поддержек, и все прочие атрибуты голливудского дерьма.

А сейчас так вообще.

Кстати, когда сидел, гоняли нас на киношку веселую, русскую, про стритрейсеров. Неумелый копипаст «Форсажа». Вот я там поржал, конечно… Особенно над пафосными рожами и диалогами, по которым сразу становилось ясно, что сценаристы матчасть проебали.

Короче говоря, не ждал я ничего особенного от тусовки местной, и правильно делал. Ничем она меня не обрадовала.

Байкеров маловато, да и те на не пойми каком хламе. Моя красная малышка среди них, как принцесса среди грязи. Зацениваю обстановку, кривлюсь и понимаю, что погонять сегодня не получится всласть.

Ну, не больно-то и хотелось.

Не за тем приехал.

Аккуратно поправляю ворот куртки.

— Первый-первый, я второй, как слышно? Прием.

— Заткнись уже, щенок ты бездумный, — ворчит мне в ухо Васильич, а я скалюсь весело. Так прикольно его позлить.

— А че такое? — удивляюсь вполне естественно, — я в кино видал.

— Кино тебе, игрульки все… Вернись только без данных, я тебе кино покажу, работай, щенок.

Васильич отключается, я пожимаю плечами. Нервные все какие. Нечего было самому лезть, раз такой несдержанный. Меня мог и Котов повести, у нас с ним полное взаимопонимание. Любовь даже.

А тут… Ни поболтать, ни развлечься… Котов мог еще на волну гайцов переключить, и мы бы их диалогами развлеклись. В прошлый раз, когда вместе в машине слежения сидели, он так и сделал. Вот мы поржали.

Оглядываюсь, оцениваю обстановку. Вокруг меня народ толкается, тачки стоят, парни и девчонки группами у каждой машины, смеются, музыка орет. Уже темно, на том берегу реки зажглись огни, а напротив набережной высвечивает пятачок с тачками здоровенный жилой дом.

Я прикидываю, насколько жители его рады ежевечернему шуму, и насколько вообще реально тут устроить гонки, до приезда полиции, по крайней мере.

— Эй, Максик!

Ну конечно, бабы меня в любой толпе видят сразу.

Скалюсь, подхватываю девчонку под попку, подсаживаю на себя. Первый раз ее вижу, но никто по рукам не бьет, по роже не отоваривает. Значит, можно. Вот есть же нормальные девки! Сговорчивые, веселые, а не то, что эта… Помеха рыжая.

Как назло, в толпе замечаю рыжий всполох.

Черт… А ее-то сюда за каким хером принесло?

Понимая, что Светочка опять основательно может меня выбить из рабочего ритма, мужественно стараюсь отвернуться.

Ага, бляха муха! Как бы не так! Глазные яблоки не хотят вообще подчиняться! Как магнитом тянет в сторону рыжей засранки! Она в красном прикиде, в кожаных штанишках и куртке, словно фонарь, отовсюду видна!

— Максик, а ты сегодня гоняешь? — мурлыкает мне в ухо девчонка, — я буду за тебя болеть…

— Не решил пока, малыш, — рассеянно отвечаю я ей, машинально лапая тугую жопку с кожаных штанах.

— Эй, Макс! — а вот и фигуранты. Причем, всей веселою толпой. То есть, Гошик и Фарид в сопровождении Краса. И моей рыжей помехи. Да черт! Ну вот как тут работать? Тут же убивать хочется только!

Машинально притискиваю к себе ближе пискнувшую от неожиданности девчонку, улыбаюсь.

Светочка стоит, показательно ухватившись за руку Краса, на меня смотрит холодно и надменно. Естественно, я не дурак, и вижу, как она взгляд задерживает на моей лапе, мнущей кожаную жопку, но только кривится брезгливо.

Ай, какие мы принцессы!

Ну и ладно!

Пока здороваемся и перебрасываемся ничего не значащими фразами, первые машины уже стартуют.

Немного в стороне, выстроившись колонной по двое, они рвут дистанцию, как я понимаю, совсем незначительную.

Потом, скорее всего, будут еще старты, уже среди выигравших первые гонки. И потом еще и еще. Нихера интересного.

Шумно, моторы ревут, музыка орет, ребята кричат, девчонки визжат. Очень весело и адреналиново, но… Старый я стал, что ли, для этого дерьма?

Или напряг большой, потому что на работе, и надо мне Краса вывести на разговор про поставщиков.

Или рука нежная Светочкина на Красовом плече отвлекает?

Причем, настолько, что я не улавливаю момент, когда липнущая ко мне девчонка сваливает смотреть гонки.

— Чего не гоняешь? — лениво интересуется Крас, прикуривая и делая вид, что мы — друзья-приятели, и вообще ничего особенного не произошло.

В принципе, так оно и есть. Ну подрались, потом помирились. Все норм.

— А с кем?

Я оглядываю присутствующих, усмехаюсь. Реально нет конкурентов моей девочке красивой.

— Ну да, ты тут всех сделаешь за счет мощности. А вот если б на тачке…

— Да и на тачке тоже.

— Азотом балуешься?

— Только в крайних случаях. Здесь не понадобится даже.

— А чего у тебя за тачка? — тут же интересуется Фарид, — субарик?

— Нет, — я смотрю на него снисходительно, — на субарике любой дебил сможет. У меня приора с фаршем.

— Ого! А пригони мотор глянуть? — тут же подхватывает Гошик.

— А ты сечешь?

— Секу! У меня у отца сеть мастерских.

О как… Если б не свернул Максик с ровной дорожки в дебри законников, то конкурентами могли бы быть…

Гошика зовут куда-то, он уходит, следом за ним топает Фарид.

Мы остаемся, перебрасываясь ничего не значащими фразами, а затем Крас тихо шепчет что-то на ушко Светочке и та, нахмурившись, топает гордо прочь, преувеличенно активно виляя попкой.

Я не могу проконтролировать себя, пялюсь.

Крас перехватывает мой взгляд, щерится.

— Запала, смотрю, моя девочка…

— Ну ничего так, — не считаю нужным скрывать очевидные вещи, смешно как-то, учитывая наш поцелуй на глазах у всех, и последующую драку.

— Забудь, — Крас становится серьезным, — не твой формат.

— Твой?

— Мой. Она любит мой член и мой допинг.

— Допинг? — в голове становится пусто, как в барабане.

Только слова бьют Красовские: член… Бум! Любит… Бум! Допинг… Бум!!!

Спокойно, Макс, спокойно.

Ты на связи, ты не можешь прямо сейчас втоптать скота в асфальт. Попозже. Когда снимешь приблуды Васильича с себя.

— Да… Поговорим? Парни сказали, у тебя что-то есть. Что? Под кем ты?

— Под Вороновскими.

— О как… А они-то тут с какого перепуга? — Крас удивлен, — они же по окраине шустрят?

— А ты с кем?

— Я? Я сам по себе. Это моя территория. И я не собираюсь на нее никого пускать.

— А тебе есть, кого подтянуть?

— Есть.

— Тогда подтягивай, братишка, — смеюсь я, — подтягивай. Ворон хочет это место себе.

— Перетопчется.

— А ты смелый, я смотрю? Передай своим хозяевам, что Ворон готов говорить по разделу территории. И быстрее.

— Слушай, ну сейчас не девяностые, чтоб стрелы забивать, у меня занятые партнеры.

А чего это мы заднюю сдаем? Неужели про крышу пиздеж? Интересно…

— Ну тогда тем более, чего время тратить? Завтра жду ответа по месту и времени встречи.

Крас выглядит слегка неуверенным, но возразить ничего не может.

— А теперь топай к своей рыжей. А что, кстати, за допинг? Она сидит на чем-то?

— Только со мной, — возвращает прежний покровительственный тон Крас, — никогда не пробовал секс под этим делом?

— Нет, предпочитаю чистые реакции.

— А вот это зря, — смеется Крас, и мне в этот момент дико хочется уебать ему с ноги по глумливой сальной роже.

Но! Васильич на связи. И нельзя запороть все. Нельзя просто.

Коротко киваю ему и ухожу в сторону.

По пути меня пытаются отловить знакомые откуда-то девчонки, кто-то подставляет ладонь, я бью, скалюсь, что-то отвечаю… А сам ищу в толпе рыжую макушку. Вот вообще не знаю, что буду говорить, о чем спрашивать, но… Но оставить просто так слова Краса, без реакции, не способен.

Раздирают противоречия. С одной стороны: ну не верю я в то, что Светочка-конфеточка, Светочка — принцесска и папина дочка может вот так, под кайфом… Что она вообще употреблять что-то может!

А с другой стороны… Бля, ну она же здесь! С этим скотом! И рука ее у него на плече вполне однозначно смотрелась.

Мне хочется посмотреть ей в глаза и спросить… Что спросить?

Не знаю. Вот увижу — и спрошу.

Гонки готовятся уже ко второму кругу, все вокруг возбуждены и чуть ли не под ноги бросаются.

А я бешусь.

— Так, Макс, можешь быть свободен. И даже можешь погонять, если тебе в жопе припекает, — раздается в наушнике голос Васильича, о котором я, честно сказать, позабыл уже. — Завтра жду информацию по встрече. Не проеби ничего.

— Ага, пока, Васильич, — на автомате отвечаю я, щелкая по наушнику.

Надо будет перед разговором со Светой вырвать передатчик, а то мало ли, вдруг он и в выключенном состоянии берет?

Рыжую макушку вижу в стороне, девчонка садится в такси. Одна. Ах ты ж!

Бегу назад, торопливо завожу байк.

Это хорошо, что я номер такси запомнил, сейчас шустренько догоню, прослежу.

И чего это мы одни свалили с тусовки, Светуль?

Не понравилось что-то?

Главное, перехватить ее на пути к родительскому дому, она, вроде, с ними живет… Или нет?

Такси сворачивает к многоэтажкам, я торможу чуть поодаль, так, чтоб не светиться раньше времени.

И торопливо топаю следом за худенькой фигуркой в красных кожаных брючках, направляющейся к подъезду.

Успеваю к закрывающейся двери.

Ты к подруге? Или к парню? Или куда, блять?

Смотрю, как лифт отщелкивает этажи, и бегу параллельно по лестнице, прислушиваясь, где остановится. Третий.

Выходит, стоит у дверей, возится с ключами.

Значит, не в гости.

Интересно.

А к кому, Светуля?

Расскажешь?

Выхожу из тени, бесшумно и мягко двигаясь.

Сейчас все расскажет рыжулька.

Разговор с рыжулькой

— Охххх…уеть… — хриплю, машинально ставя блок и пытаясь раздышаться. А все почему? А все потому, что дурак самонадеянный.

Решил, что можно просто так подойти к дочери генерала ФСБ со спины и остаться целым.

Светочка, чтоб ее, Конфеточка, как боеголовка с поврежденным блоком наведения. Не знаешь, когда упадет и с какой силой ебнет.

Меня вот точно в солнышко ебнула. Острым краем ключей.

Даже «привет» не успел сказать!

Только подошел! Со спины!

Она смотрит на дело рук своих расширенными испуганными глазами, а затем, пискнув, делает попытку спрятаться за крепкой дверью.

Но я успеваю раздышаться и перехватить ее. Поперек тела, одной рукой, только ножки в красных штанах взбрыкивают.

Другой рукой я перекрываю возможность кричать.

Прижимаю к себе всем тонким извивающимся телом.

Невольно втягиваю аромат волос. Кааайф.

— Рыжуля, это я, я это… — хриплю в ухо, надеясь, что узнает и прекратит выворачиваться из моих рук.

Она мычит, крутится, еще немного — и весь подъезд поднимет, потому единственным нормальным вариантом мне кажется — затащить ее в квартиру.

Тяжелая дверь отрезает нас от всего мира.

— Света, Света, это я, слышишь? Это я, успокойся, ну?

Тут до меня доходит, что надо бы имя назвать, а то вдруг не узнает? Обидненько, но лучше использовать все варианты.

— Макс! Это Макс!

Она замирает, тонкая и напряженная, в моих лапах.

Уже не рвется, не буянит. Можно выпускать, значит. Мягко убираю ладонь от губ и с талии.

Света тут же отшатывается, ударяется спиной о стену коридора и опять замирает.

Смотрит на меня злыми, немного испуганными глазами.

— Ты охерел? — шипит тихо и возмущенно, — ты чего тут забыл?

— Тебя, — хмыкаю очевидную вещь. Ну вот явно я не просто так приперся, потому что мимо проходил.

— В смысле? Тебе чего надо?

Она вытирает губы тыльной стороной ладони, и мой взгляд намертво прикипает к ее рту. Сочному, без следа помады, чуть натертому моими грубыми пальцами.

Хочется еще прикоснуться. Натереть сильнее.

— Я… — черт… Ну вот что ей говорить? — Я хотел узнать, твой папаша в курсе твоих интересов?

— Каких? — она раскрывает рот удивленно, — Макс, ты в своем уме?

Вроде как искренне удивляется, не играет. Но я продолжаю.

— Которые у вас с Красом общие?

Я говорю ей это, осознанно понимая, что иду ва-банк, палюсь. Но, с другой стороны, при любом развитии ситуации я выигрываю. Если она принимает, то я это увижу. И сделаю все, чтоб прекратить.

Если нет… То Крас точно пойдет нахер. Чем не выигрыш?

Света выдыхает.

— Так. Я не знаю, чего тебе натрындел Крас, но он никакого отношения к моим интересам не имеет. И не будет иметь. Так же, как и ты.

О как.

— Тогда просвети меня насчет своих интересов? Чтоб я точно знал, к чему никогда не буду иметь отношения… А то мало ли, вдруг имею?

Ловлю себя на том, что голос мой становится ниже, завлекательней, и расстояние между нами совсем тесное. Практически нет его, расстояния.

— Облезешь, — презрительно отвечает Света, — тебе ничего не светит.

— Да?

А зрачки-то расширены. От возбуждения, Светик?

Я давно заведен, ощущаю это, как приход, торкает по венам, несет со страшной силой. Она не имеет отношения к Красу, как я и знал, это гаденыш все придумал!

И теперь мне одновременно легче и сложнее. Потому что Светочка не имеет темных пятен на репутации.

И потому что я имею.

И мы с нею по-прежнему — две непересекающиеся параллельные.

— Ну ладно, — хриплю я, понимая, что надо валить. Потому что мне реально ничего не светит. И пока способен, конечно же. А то сорвусь, глупостей наделаю. Темный коридор и ее близость так и провоцируют.

Разворачиваюсь, берусь за ручку двери.

Нахера приходил?

Идиот.

Света смотрит на меня по-прежнему злобно и напряженно.

И, когда я уже поворачиваю ручку, открывая дверь, бросает презрительно:

— Что, так и уйдешь?

Ого. Нет, не так. ОГО-ГО!

Медленно, аккуратно, закрываю обратно дверь. Оставляя нас в замкнутом пространстве.

В голове… Нет ничего в моей пустой голове. Вернее, там чего-то паническое варится, типа: «Вали отсюда, идиот! Ее отец тебя сожрет! А если он не сожрет, то брат разорвет, а если родственники не смогут, то Васильич… Белые медведи… Полярные льды… Монголия… АААА, бля!!! Похер!»

Она стоит у стены, шага ко мне не делает. И смотрит злобно.

Но теперь я понимаю причину этой злости.

И понимаю, что… Не уйду. Пока так смотрит. Пока ждет.

Упираю руки по обе стороны от ее лица, как в пошлых фильмецах про любовь, наклоняюсь, втягиваю опять ее аромат… Ох… Ведет сразу. И невыносимо. Не смогу отказаться. Просто не смогу.

Если бы гнала, запрещала, не пускала… Тогда бы смог.

А она — разрешает.

Она — ждет.

И мало места нам, невозможно отстраниться, переключиться, как недавно в универе.

Невозможно.

— Генеральская дочка хочет поиграть? — хриплю я из последних сил, пытаясь вызвать в ней гнев. Чтоб остановила! Потому что сам я — нифига не смогу! Не смогу просто! Сдохну тут, у ее ног, как пес.

— Заткнись. Много болтаешь.

Она подается ко мне навстречу, ловит губами мои губы… И я пропадаю. Падаю в пропасть, ветер свистит в ушах, в голове — дурман ароматный, обволакивает, сводит с ума.

Ее губы на вкус — как мягкое, но крепкое спиртное, которое бьет в голову, отключая полностью обычное мое здравомыслие. Не выдерживаю, обхватываю ее, облапливаю, несдержанно тискаю сразу везде, словно не могу поверить, что вот оно, мое, мое! Все мое! В моей власти! Само!

Так не бывает просто, не в моем варианте!

Света отвечает не особо уверенно, но очень вдохновенно. Раскрывает рот. Позволяет мне не просто целовать, иметь ее языком так, как мне хочется, так, как я привык.

Так, как нельзя. С ней.

Она же… Это же не просто обычная девушка. Это… Блять, это звезда недосягаемая, с острыми колючими лучами. Ее невозможно удержать в руках, ее невозможно спрятать, покорить, приручить…

Тем не менее, это происходит.

И да, я знаю, что дальше будут только проблемы, будет море проблем у меня!

Но отказаться от нее — ни за что.

Опускаю руки, подхватываю под гладкие ягодицы, обтянутые красной кожей, легко подбрасываю вверх, устраивая у себя на поясе.

На секунду отрываюсь, смотрю в шальные зеленые глаза.

— Не пожалеешь, принцесса? Я нифига не нежный.

— Разговорчивый… — она усмехается, а затем сама подается мне навстречу. Обхватывает за шею, прижимается, трется грудью о футболку, кусает шею, — не для того сюда пришел, так ведь?

— Все так.

Я несу ее в комнату. Это квартира-студия, и пространство большое. А кровать, здоровенная, с толстым матрасом, стоит ровно посередине. Удобно.

Опрокидываю свою принцессу, становлюсь на кровати на коленях над ней, показательно медленно снимаю футболку. Небольшой стриптиз, рыжулька?

Света валится на спину, смотрит на меня, не отрываясь, и глаза у нее горят. Да, детка, я знаю. Да.

Наклоняюсь, коротко целую в губы, потом ниже, поддергиваю майку и стаскиваю через голову. Белья под майкой нет.

— А ты хулиганка? М? Для кого старалась?

— Для тебя. — Света вздрагивает от каждого моего прикосновения, но не закрывается, позволяет себя трогать так, как мне хочется, позволяет сжимать грудь, вытягивать соски.

От ее признания я замираю.

— Знала, что я там буду?

— Дааааа… Ох… Продолжай…

А это я уже губами добираюсь до груди, прикусываю аккуратно пока что соски, кайфуя от дрожи, пробивающей ее тело каждый раз.

Кожа у моей рыжей помехи нежная такая, ароматная. Столько баб у меня было, но вот такой… Принцессы… Ни разу.

Кожаные штаны на удивление легко снимаются, как шкурка с колбаски стаскиваются, прикусываю сладкую плоть прямо через микроскопические трусики. И дааа… Там она тоже сладкая. И ароматная.

Света дрожит, вскрикивает, руки мечутся по кровати, волосы растрепаны. Красивая такая. Невозможно просто.

Сдираю с себя остатки одежды, вылавливаю презерватив из кармана.

Света приподнимается на локтях, смотрит на то, как я раскатываю латекс по члену. И глаза ее сейчас огромные. И напуганные. Усмехаюсь довольно. Детка, да, я не маленький. И все это для тебя.

Наклоняюсь, опять целую ее внизу, мягко раздвигаю языком складки, дурею от вкуса возбуждения. Она мокрая, очень даже. И это невероятно кайфовое ощущение, видеть, осязать, чувствовать, как сильно тебя хотят. И даже такая фарфоровая принцесса.

— Макс, я…

— Чшшш… — скольжу вверх, к губам, целую, торопливо и жадно. Что бы она ни решила сейчас сказать, пусть лучше промолчит. А то ляпнет, что передумала, что не хочет… И чего мне делать? Тормозить? Так я уже не смогу! Просто не смогу. А потому просто предпринимаю меры для того, чтоб все лишние мысли у нее из головы выветрились.

Ну чего ты, принцесса? Я же тебе нравлюсь, ты сама меня позвала, сама остановила, не дала уйти… Давай не будем дурить? М?

Я этого всего не говорю, конечно, не дурак ведь. Я просто делаю все, чтоб она не могла возразить. Целую, глажу, шепчу про то, какая она красивая, какая она нежная, фарфоровая куколка, как я ее хочу-хочу-хочу…

Захожу быстро, одним плавным движением заполняя до упора.

А Света оказывается неожиданно узкой, настолько, что даже больно.

И ей тоже больно! Она вскрикивает, сжимается вокруг меня, запрокидывает голову. Я торможу. В полном охерении. Это че сейчас происходит? Это она… Это у нее… Первый раз, что ли?

Какого хера молчала???

— Света… — хриплю, в неверии вглядываясь в ее запрокинутое лицо, зажмуренные глаза с дорожками слез в уголках, — Свет… Какого хера…

И в этот момент она открывает глаза, смотрит на меня и шепчет:

— Не останавливайся.

— Свет…

— Не останавливайся, черт!

Я легко выхожу и вхожу опять. Она ахает в унисон с моим движением. Так неожиданно сладко, так мягко… Глаза ее еще полны боли, губы прикушены, но тело… тело принимает меня. Мои движения. Мою власть.

— Дурочка… — выдыхаю я ей в губы и двигаюсь, нежно и плавно, давая возможность привыкнуть ко мне, к моему размеру и темпу. Из головы практически моментально уходят панические мысли о том, что ей больно, что она — дура, что как я так попал. Все уходит. Остается древнее, как мир, движение, сладкое и мерное вначале, и ускоряющееся в финале. Света уже не зажимается, обхватывает меня ногами, смотрит, не отрываясь, в лицо. В глазах ее совсем нет боли, только нетерпение, жажда получить удовольствие, как можно больше, как можно скорее.

У меня нет времени думать о том, что девственницы себя так обычно не ведут, у меня вообще опыта с девственницами нет! Может, и ведут. А, может, мне попалась какая-то неправильная девственница.

Горячая, отзывчивая и жадная.

Неправильная. Но такая, какую мне надо. Моя.

Какая-то неправильная девственница

— Рыжуль…

— Ммм?

— Рыжууууль…

— Ммм… Продолжай…

И мягко так в моих руках выгибается. Подставляется.

Шанса, чтоб остановиться, вообще не оставляет. Рыжая моя принцесса фсбшная… Ну вот как я так влетел? Ну чем я думал?

Мысленно волосы на себе рву, а в реале… В реале оторваться от нее не могу. Тискаю, глажу, целую. Пока еще мягко. Пока еще.

Но я себя знаю, совсем недолгое у меня терпение, особенно, когда так сильно крышу срывает от девчонки.

У меня и не рвало так никогда. Разве что, по малолетке. Ну и когда вышел из тюряги. Там да… Как только не стерся весь под основание, непонятно.

Мысли про мое бурное прошлое тоже не к месту, потому что от них недалеко до следующего этапа. Осознания, насколько глубока пропасть между нами.

Кто я. И кто она.

И нет, тут не гребанный, как его… Блять… Сестренка знает слово красивое… И Рыжуля знает наверняка…

Так вот, тут не он. Вообще даже не близко.

Потому что при этом, как его… Мезальянсе, вот! Вспомнил!

Так вот, при мезальянсе есть вариант на нормальное развитие отношений. Ну, не совсем нормальное, но по крайней мере, не совсем провальное.

А вот в нашей с ней ситуации…

— Еще… — стонет моя неправильная девственница, мягко поворачиваясь ко мне спиной и убирая рыжую гриву с шеи, показывая таким образом, куда надо целовать.

Ну вот как тут удержаться?

Тонкая шейка, золотистый пушок на коже, трогательные позвонки… Облизать каждый просто необходимо. Прямо снизу.

От ямочек красивых, сексуальных, над ягодицами. Выгибает попку, дышит прерывисто, постанывает.

Отзывчивая какая. Неправильная.

Мы спали пару часов, может, чуть больше.

Сгоняли в душ и вырубились на ее огромной мягкой кровати.

А сейчас в окна заглядывает слабое подобие рассвета, или что там у нас вместо рассвета в сентябре?

Еще солнце не встало, комната в полумраке.

И лежащая передо мной рыжулька смотрится нежной алебастровой статуэткой, невероятно хрупкой и нереально красивой.

Ее страшно касаться. Но очень хочется.

На самом деле, я не планировал ее больше трогать. Ну не дурак же. И реалист. Девчонка только-только перестала быть целкой, у нее там все больно, наверняка. А я еще и нихера не маленький. Шутка ли, такую дубину — да в живого человека… Да в первый раз. Удивительно, что ей понравилось. Невозможно.

Так что я хотел свалить по-тихому, когда заснет.

Ну а чего?

Не объясняться же с ней? О чем? Рассказывать, какого хера я все же приперся, о чем говорил с Красом, и зачем я вообще с ним об этом говорил… Интересуюсь этой темой? И все, привет тебе раскрытие агента. Васильич порвет.

А так… Ну мудак, да. Но мне не привыкать.

У нас все было по согласию, и есть у меня мысль, что именно мой член Светочке и нужен был сегодня. А вот все остальное — вряд ли. Не верю я, что рыжулька в меня влюблена до потери пульса и теперь жениться заставит.

Не то, чтоб я был бы сильно против, хотя генерал ФСБ в качестве тестя — это вполне заслуженная кара за мою жизнь разгульную, но все же надо хоть немного реальность осознавать.

Такая девочка, как Светочка, вряд ли хочет от меня что-либо серьёзнее необременительного траха.

Она его получила. Кайфанула даже.

На этом все? Да?

Мысль неприятная, но вполне логичная. Правильная.

Потому намерение мое свалить, пока принцесса спит, тоже было правильным. Вот только невыполнимым.

Потому что в душе мы со Светочкой не только помылись, конечно.

У нее очень сладкие губки, они роскошно смотрелись на моем члене. А сама она была невозможно вкусной, когда кончала от моего языка.

Короче, мы выползли из душа и свалились спать.

И я позорно вырубился. Не, нихера не разведчик. Васильич прав…

И вот теперь, стоило пошевелиться, как рыжулька закатилась мне под бок, мешая спустить ноги на пол…

А потом я уже и сам этого не захотел делать.

Светочка лежит передо мной, тонкая, неожиданно фигуристая, в пышной оттопыренной попкой, извивающаяся, как кошка в охоте. И мурлычет: «Макс, Макс, Макс…».

Не, ну вот скажите, какой нормальный парень от этого уйдет?

Я веду языком вверх, отслеживая и обцеловывая каждый ровненький позвонок, и Света вздрагивает и стонет, руки вытянуты перед собой и комкают простынь…

Выше, под лопатками, чуть-чуть прикусить. Вскрикивает, недвусмысленно толкается мне в пах задом. Так и знал, что тут твое эрогенное место!

Выше, к затылку, трогательно подставленному под мои укусы. Член уже давно настолько готов, что даже больно.

Мысль о защите приходит не вовремя. Презерватив есть, но где-то далеко, остановиться сейчас — никаких сил.

Веду пальцами по промежности и стискиваю зубы. Мокрая и горячая. Черт…

— Светик… Светик, я чистый, слышишь?

— Ммм?

— Я успею, хорошо?

— Угуууммм…

Ох ты бля!

Раздвигаю ноги и плавненько вхожу, зажмурившись от кайфа! Без резинки все по-другому, острее, горячее, насыщенней!

Света сжимается, жалобно стонет, и я уговариваю себя притормозить.

Животное, совсем забыл, что она — вчерашняя девственница! Ей больно!

Торопливо падаю на нее, целую, дышу жарко в шею:

— Светик, Светик… Расслабься, малыш, давай… Аккуратненько… Давай… Так, так… Моя ты маленькая… Нежная, красивая такая…

И двигаюсь потихоньку, враскачку, чувствуя, как с каждым словом моим, с каждым движением, она расслабляется, возвращается тяжелое дыхание, глаза уже не зажмурены от боли, лицо розовеет.

— Вот молодец, умничка моя, красивая сейчас, не могу просто…

Поворачиваю за подбородок, мягко целую в полураскрытые губки, заводясь еще больше. Двигаюсь сильнее, размашистей, но все равно спокойно и размеренно. С оттягом. Этот утренний секс, ленивый и сладкий, первый такой в моей жизни.

Не проходит ощущение правильности происходящего, чистоты какой-то непредставимой, нежности и мягкости.

Моя принцесса, рыжая моя помеха, словно сделана специально под меня, под мое тело, любое прикосновение к ней — кайф запредельный.

Она стонет уже громче, пальчики опять комкают простынь, и я разгоняюсь.

Встаю на колени, не выходя из нее, рывком приподнимаю за бедра и продолжаю, уже не жалея. Одной рукой прихватываю за рыжие волосы, натягиваю, второй достаю до клитора, потираю грубо и ритмично.

И моя принцесса дрожит бедрами, сжимает меня внутри ритмично и жадно, кричит, кончая. И это настолько сладкое зрелище, что я еле успеваю выполнить обещание. Вытащить.

Моя сперма на ее пояснице смотрится тоже правильно. Так, как должно быть.

И именно это становится последним гвоздем в моем безумии.

Потому что только сейчас я в полном объеме осознаю, как сильно попал.

И не знаю, что с этим, мать его, делать.

Совместное утро

— Макс, а что ты в универе забыл?

Это мы, чтоб вы понимали, наконец-то разговариваем. Для разнообразия.

Потому что утром как-то не дошли до разговоров, а потом мы были в душе, а потом я мазал мою принцессу специальной охлаждающе-заживляющей хренью… Поняли, где, да?

Ну и в процессе лечения опять не удержался.

И вот что я вам скажу: хрень эта нихера не вкусная. Язык холодит и немного даже покалывает. С трудом удается убрать дурацкий привкус сладким поцелуем. Зато потом, когда входишь в нее, ощущения — приятные. Ну и как смазка тоже ничего. Сгодится.

Повторно Светик мажется самостоятельно и подальше от меня.

Потому что много секса — это хорошо, много спонтанного секса — это охереть как хорошо, но вот много спонтанного секса для вчерашней девственницы — это перебор. Слегка.

После проведения ремонтных работ она недолго возится в кухонной зоне, а я пялюсь на аккуратную попку и тонкую талию, подчеркнутую шелковым халатиком. И реально еще один оргазм ловлю. Визуальный, как сказала бы моя дохрена умная сестренка.

Потому что Света — это просто сладкая тянучая карамелька в белом шоколаде. Невозможно глаза оторвать.

Да и незачем.

Я особо никуда не тороплюсь, универ удачно просран, Светик тоже, походу, забила на учебу. И это правильно.

Лежу, потягиваюсь, ощущая невероятно кайфовое расслабление в теле, лениво прикидываю, как скоро подействует охлаждающий крем. Ну, или, если там придется час ждать, то, может, по-другому как-то?

Да, скот, согласен. Но вот вообще ничего нигде не екает. Есть такие девчонки, которых раз попробуешь, и потом нихрена остановиться не можешь.

Есть.

Мне, правда, до Светочки не встречались, а потому, когда пацаны рассказывали про такое (иногда, вообще редко, оглядываясь и стыдясь даже), признаюсь, я ржал. Громко и неприлично. И удивлялся глупым ванильным россказням.

Но вот теперь…

Простите, пацаны. Был не прав.

Есть это. Существует.

Я смотрю на мою карамельку сладкую, конфетку рыжую, и ощущаю, что стояк, который после дикой ночи и утра должен бы уже и поуняться, нихрена не унимается.

Прям, словно заболел. Есть, говорят, такая болячка. Вечный стояк. И ничего смешного, все очень даже грустно.

Хорошо, что у меня лекарство имеется.

Так что мне весело.

Светик идет ко мне, улыбается застенчиво, щечки горят.

Моя ж ты скромница. Умиляет прям.

Особенно, учитывая, что буквально полчаса назад она совсем нескромно член в рот брала. Неумело, но вообще нескромно.

И вот теперь внимание, вопрос: Светулику двадцать. Темперамент бешеный. Просто ненасытный. Почему до сих пор девочка? Ну, в смысле, была девочка? До меня, террориста. Кого ждала? Конечно, можно себе приятное сделать, допустить мысль, что это не она такая, а я такой. Но тут утверждение никакой критики не выдерживает. Потому что я, без вопросов, красавчик, и вообще… Но не до такой степени. Отчет в том, что она не от великой любви на меня кинулась, отдаю себе. (Бляха муха, ну вот очень надеюсь, что правильно рассуждаю, этих баб хер разберешь, на самом деле!)

Просто… Ну поймите меня правильно. Светик — девочка из таких слоев общества, где все очень непросто. И там, по идее, должны быть свои кандидаты. И, зная кто у нас папа, кандидатов должно быть много. Если одного уровня, то это сыновья полковников, других генералов, всяких чинов из мэрии, золотая, мать ее молодежь… Встречаются же и среди них нормальные парни, не все такие утырки, как мелкий Росянский или Крыс, он же Крас… Но нет. Светочка себя блюла. На вписки не ходила, прилежно училась.

Оступилась один разочек, когда в клуб поперлась, да сходу на Росянского нарвалась. Ну, это просто не повезло. Бывает.

Тот же Олежа, приятель мой универский, говорит, что Света — дохлый номер. И лучше с ней не связываться. Он, правда, аргументирует это тем, что папа у нас грозный и можно юность в сапогах увидеть… Но вот не думаю, что сын какого-нибудь мэрского чиновника сильно боится армейки. У такого и свой папа имеется…

Однако же никто Свету, красотку невероятную, от которой сексом так шибает, что голова кружится, не поймал до сих пор… Почему? Сама не захотела? Тогда почему я? Почему круг замкнулся на мне?

Надо бы выяснить глубину жопы, а, Макс? Прежде чем в нее шагнуть? Или все уже, не имеет смысла? Сколько ни есть, все твое?

Я принимаю у Светика пузатую кружку веселого розового цвета, наполненную кофе.

— Не знала, какой ты любишь… Сделала черный с сахаром.

— Такой и люблю, угадала, рыжуль.

Отпиваю, выдыхаю… Идеально, мать его. Так всю жизнь бы и провел. В постели с шикарной горячей девочкой и шикарным правильным кофе.

Она скромненько садится напротив, отпивает свой, облизывает пенку с губ. Невинно, без всякого блядского подтекста, но меня опять ведет. Гормоны, мать их…

А потом…

— Макс, а что ты в универе забыл?

Иии… Вот оно! Как-то сразу приходит понимание, чья у нас тут дочка. Потому что умеет выбрать грамотный момент и задать нужный вопрос!

С трудом удерживаю лицо, пью. Переживаю. Я тут, так-то, доминирующий самец! Я должен вопросы задавать! И вести в диалоге! Как там Васильич учил? Но вообще не вспоминается, как там меня учил старый шпион нквдшный, потому импровизирую:

— Учусь, рыжуль, как и ты.

— Странно… — Она хмурится, пьет, облизывает губы, дезориентируя меня, — просто я как-то вообще тебя слабо представляю среди студентов… Ты очень взрослый… Тебе же… Двадцать шесть?

— Двадцать пять, малыш, — хриплю я, прикидывая, когда она допьет, и представляя, как, должно быть, горячо сейчас у нее во рту от кофе… Ну озабоченный кретин, чего с меня взять? — И учиться никогда не поздно, да?

— Да… Но все же странно…

— А мне другое странно, малыш… — я решаю не тянуть кота за яйца, — какого хера ты меня пустила? М? Почему я?

Она добросовестно обдумывает мой вопрос. Спокойно и без нервов. Я наблюдаю. И поражаюсь тому, что даже думать у нее выходит… Красиво. Залипательно.

И видно, что не придумывает на ходу, а реально в голове выстраивает фразы. То есть, ответ у нее имеется. Просто хочет сказать сразу так, чтоб расставить все точки.

— Знаешь… Я ведь тебя искала. — Она волнуется, грудь поднимается и опускается, поднимается и опускается… Черт, Макс! Сосредоточься на словах, мудак!

— Искала? — я понимаю, о чем она.

Тогда, сразу после моей драки в зимнем лесу с дружбанами твари-Росянского, с чего-то решившего, что Светуля наступила ему на больной мозоль в клубе, я вытащил ее из машины. В отрубе практически.

Она была легкой, или мне так на адреналине показалось?

Вокруг нас творилась какая-то херь.

Моя сестренка с окровавленными руками и дикими глазами, но визуально вполне себе здоровая, общалась с полицейскими. Еще одна участница событий, светленькая хорошенькая девчушка, которая, по сути, нас и спасла, вовремя дозвонившись своему мужику, по-совместительству, братишке старшему моей Светули, принялась падать в обморок, и ее Вик как раз тащил в свою карету. С нереально супергеройским выражением на морде. Носились по лесу с фонариками менты за сбежавшим, к своему счастью, от заточки моей сестренки придурком, кто-то кого-то бил, кто-то на кого-то орал, адски вытоптанную поляну заливал свет фар и разноцветное мельтешение люстр подъехавших скорых…

А Светик, моя драгоценная добыча, открыла глаза и смотрела только на меня.

И я только на нее смотрел.

И в ее глазах отражались разноцветные огни, блики от фар… И еще что-то. Такое, что не оторвешься. Невозможно это сделать. И незачем.

Ее брат, усадив свою девчонку в машину, подошел ко мне и попытался забрать сестру.

Но я не отдал. Вот включился атавизм какой-то дикий, безумный.

Мое. Мое, и все тут.

Я за нее дрался, я ее спас. Моя!!!

И Светка, похоже, это почуяла, как испокон веков понимают женщины. Правильные женщины.

Ощутила, кто тут самый главный, кто тут ее защитил. И всегда будет защищать. За кем она будет, как за каменной стеной.

Короче, что-то такое, наверно. Из той же фигни, что и я ощутил, да не смог нормально сформулировать. И осознать. А потом просто тупо спрятал в глубине подсознания, пометив биркой «адреналиновый бред».

Она тогда отказалась идти с братом. Держалась за меня, как обезьянка, уткнулась носиком в шею и не отпускала.

А я…

А я кайфовал, дурак.

Дурак.

И ощущал себя так… Очень правильно, в общем. На своем месте.

Она, кажется, что-то шептала. И, по-моему, даже целовала меня в шею сухими нежными губками, запуская дрожь по коже.

Это было невозможно круто. И правильно.

Хотелось просто сесть за руль своей приорки и увезти Светика далеко-далеко. Туда, где только мы будем. Одни.

Хотелось, но не срослось.

Брат ее, подпол ФСБ, династия, как-никак, подходил еще пару раз, и потом, в итоге, все же забрал ее.

А меня и сестренку мою мелкую — в полицию, чтоб не отсвечивали.

В полиции меня просветили насчет статусов. Светочкиного, ее папы. И ее братишки.

И я как-то сразу все понял. Я вообще понятливый, потому не предпринимал никаких действий.

Смысл? Кто я и кто она?

Хотя, честно, первое время очень даже вспоминал ее. Глаза эти огромные, на меня глядящие так, как никто, никогда. Губы сладкие, дрожащие. Наш поцелуй в клубе, злой, насильственный, но такой кайфовый! Ее тело, так ладно и правильно ощущавшееся в моих лапах.

Вспоминал, но… Нихера не делал, раз и навсегда все правильно поняв. И приняв.

А она… Она меня искала…

Она меня искала…

— Искала… — повторяю я, чувствуя себя на редкость тупым. Такое не особо часто случается, а потому поражает новизной.

— Да, — рыжулька краснеет ярко, в цвет своих волос прямо, прикусывает истерзанные за ночь губы, отводит взгляд, — искала. Тогда, зимой. Когда в себя пришла в больнице. Спрашивала в Вика, у брата, то есть, — поправляется она, и это еще одно доказательство того, что ее брательник, теперь уже полкан ФСБшный, нифига ей про меня не сказал. И про ситуацию, в которую мы встряли по ее вине в том числе, тоже. Интересно, а ее папаша вообще в курсе про приключения дочки? Что-то мне подсказывает, что нифига.

Молчу, пью кофе. Жду. Пусть побольше скажет. Смотреть на нее нереально приятно, и, на самом деле, разговаривать не особо охота. Потому что есть ощущение, что наше время с ней заканчивается, сыплется песком сквозь пальцы. И не стоит его терять на разговоры.

Ну искала она меня. Ну ладно… Чего теперь? Я не искал. Я получаюсь скот? Или кто в ее глазах? Поэтому так смотрела в самый первый день, когда возле универа столкнулись? И потом эти провокации ее… И беганье от меня после вписки.

Ну а сейчас? Сейчас-то чего происходит?

Как по тонкому канату иду, и понимаю, что малейшее неверное движение — смерть…

А потому держу паузу. Жду. Просто чтоб информацию пособирать. Соломки себе чуток подложить.

— Вик сказал, что вас допросили, а потом вы с сестрой уехали. Он еще сказал… — тут рыжулька смотрит на меня, прямо и жестко, — что ты обо мне и не спросил ни разу. Это так?

Чееерт… Макс, держи равновесие, чтоб тебя!

— Это не так, малыш, — отвечаю я правду. И тоже в глаза смотрю. Будем честными? Пофиг, что канатоходец сейчас свалится с каната, — спрашивал. Мне сказали, кто ты. Чья ты дочь. И посоветовали тебя забыть.

— Вик посоветовал? — сжимает она губки.

Так. Полкана во врагах я иметь не желаю.

— Нет, другой какой-то мужик, я не знаю его. А брата твоего я не видел на допросах больше.

— И ты вот так просто…

Опять черт… Ну вот как ей объяснять-то?

Ладно, лети, канатоходец. Не судьба тебе попрыгать в воздухе красиво.

— Малыш, — я ставлю кружку на стол, подаюсь к ней, сокращая расстояние. Может, удастся слова действиями забить? — Ну вот сама подумай, как я мог тебя искать? Я — обычный бармен, никто. Сестра у меня, опять же… Она испугалась тогда сильно, переживала. Я узнал, что с тобой все хорошо, что ты пришла в себя и не пострадала. И все. Я вообще не думал, что ты… Нет, я, конечно, про тебя думал…

— Думал… — эхом повторяет она, внимательно глядя на меня.

— Ну да, думал. Но я тебя не знаю, и ты меня тоже… И вообще, в голову не приходило, что ты меня можешь искать!

— В голову не приходило… — долетает эхо со дна ущелья.

— Ну и потом, мы друг другу ничего не говорили даже, мы же чужие!

— Чужие…

— То есть, тогда были чужие! — пытаюсь моментально исправить косяк, но нихрена не выходит, — сейчас-то…

Светик резко встает, отворачивается, запахивая халатик.

— Что в универе забыл?

Голос у нее уже другой, серьезный и прохладный.

Ну чего, Макс, как тебе полет?

— Учусь, малыш, хочу быть юристом.

— Почему вернулся? Почему именно этот город?

— Да сестренка тут теперь, и я рядом с ней. — Ловлю брошенные мне джинсы. — Гонишь?

Рисую на роже привычную похабную мудацкую усмешку.

Ну чего?

Ну не умею я про серьезное с девчонками. Сказал херню. Но ведь это правда! Я же не виноват, что она что-то там надумала и искала? Я должен был весь город перерыть, что ли? Нет, в другой ситуации я бы и мог, может быть… Но тогда мне нихерово прилетело во время драки, а потом ее братишка так быстро в оборот взял, сучара, вместе со своим приятелем, нынешним мужем сестренки моей. Все закрутилось, завертелось, как-то резко не до баб стало.

Ну а потом в моей жизни появился Васильич, и потерял веселый рейсер Макс свою волю и жизнь свободную. Сменил это все на служение, мать ее, родине…

Так что у меня очень даже серьезные причины были.

Вот только Светочке-конфеточке про них не скажешь. Она, хоть и дочь генерала, но лицо гражданское, да и даже если б не гражданское…

Гордей, мать его, полкан МВД, уж на что родственничек, так и тот никакой информацией по мне не владеет. Не, он знает, что я работаю, знает, под кем я работаю… Но ни сути заданий, ни вообще моего места в структуре подразделения не знает. Не в его это все компетенции. Не в его власти.

Вот и получаюсь я в глазах Светика такой легкий дурак.

Девчонку раззадорил, целовал, сражался за нее, Ромео гребанный, а потом даже «пока» не сказал толком.

И ничего не поменяешь. Ничего не докажешь.

— Гоню, — отвечает она спокойно, швыряет мне футболку и идет за барную стойку, твердо перебирая стройными гладкими ножками. — Тебе пора.

— А чего так? — я понимаю, чего так, но хочу от нее услышать. Надоела мне эта недосказанность тупая! — Не понравилось что-то?

— Все понравилось. Ты — хороший любовник. Хотя… — тут она разворачивается, хмурясь, оглядывает меня, уже успевшего натянуть джинсы, — мне не с чем сравнивать…

— Вот, кстати, вопрос, принцесса, — старательно пропускаю мимо ушей ее фразочку про сравнение, потому что дико хочется заявить, что не придется тебе ни с кем сравнивать, не придется! Забудь, коза рыжая! — Почему ты меня пустила? М? Почему я?

— Потому что ты мне нравился, — пожимает она плечами. Отвечает, кстати, даже не задумываясь.

Я опять пропускаю мимо ушей уже это ее прошедшее время, потом, все потом!

— А сейчас?

— А сейчас — все. Не нравишься.

— Врешь ведь, принцесса, — оказываюсь к ней очень близко, прижимаю к стойке, глажу остренькие соски под шелковым халатиком. Охереть… Зря штаны натянул… Она дергается, пытается вырваться, но я усмиряю очень быстро. Одна рука на животе, другая — под халатиком! Пальцами по промежности. Мокрая! Что и требовалось доказать! Звезда ты, Светочка! Звездишь!

— Пусти, — шипит, злится, дергается, упирается попкой мне в стояк, замирает испуганно и возбужденно. А потом стонет, сдаваясь настойчивым пальцам уже внутри, губам, скользящим по шее, — пустиииии… Ты меня не искал… Не думал… С другими бабами… А я, как овца… Боже, как стыдно… И теперь, теперь тоже…

— Думал, Свет, думал, — хриплю, все ритмичнее орудуя пальцами по уже разведанным сладким точкам, и Света моя искрит в руках, как проводка! Током шибает! — Думал, веришь? Каждую ночь… Но ты же такая… Как к тебе подойти?

— Дурак… Дурак… — она задыхается, повинуясь жесткому движению ладони, припечатывающему ее к стойке щекой. Я не отвечаю, занят сильно. Вожусь с уже застегнутыми штатами, матерясь в голос на собственный идиотизм. На кой хер ширинку застегивал? — Дурааак… Я тебя как увидела возле универа…

А ты, сука, с бабами… Еще и с несколькими… Кобель…

— Да нифига я не кобель, Светик, — пыхтение и нервные дергания одной рукой заевшей молнии наконец-то приносят результат, расчехляю член, и сразу, без предупреждения — в нее! Даааа!

Стонем уже оба от кайфа невозможного.

Она такая классная внутри, тугая, горяченная, как печка. Облизываю пальцы, побывавшие в ней. Вкусная еще! Очень вкусная!

Начинаю двигаться, Светик вскрикивает на каждый мой толчок и все говорит, говорит, говорит:

— Кобель… То… С… Одной. То. С. Другой! Мааакс! Ай!

— Они сами, Свет! Ну просто разговариваю! А вот ты с Красом! Лапал! Тебя! Сука! Ноги! Вырву! Ему!

Сатанею, ускоряюсь, радуясь, что стойка нормально прикреплена к полу, и Светик моя зафиксирована.

— Из-за тебяяяааа… — стонет она, поворачивая ко мне голову, смотрит своими зеленущими ведьмовскими глазами, доводит просто! — Из-за тебя! Чтоб посмотрел! А ты! Ахххх…

— А. Я. Убью. Если. Увижу!

После этого переговоры заканчиваются, потому что башку застилает марево красное, и соображать уже не получается.

Подхватываю ее под животик и вбиваюсь уже бешено, со всей силы, Света кричит протяжно и сладко, сжимает меня внутри бешеной пульсацией… И нет, я не успеваю вытащить.

Самое это сладкое, кончать в любимую женщину.

Вот я скот, конечно.

Никакой личной жизни

— Мааааксик…

Девчонка ведет ладошкой по груди, мимоходом ощупывая мышцы, закатывает глазки.

Я по привычке подаюсь вперед, но затем на всякий случай смотрю по сторонам и наблюдаю на другом конце коридора мою рыжую помеху в кругу таких же, как она, звезд универа.

Натыкаюсь на острый взгляд ведьмовских глаз, криво усмехаюсь и мягко уворачиваюсь от девичьей липкой лапки.

Черт, чуть не вперся же!

Не иначе, чуйка сработала правильно.

Но вообще, это, конечно, жопа. Такое напряжение!

Ну вот как тут работать? Они же постоянно виснут!

А Светик мой, семисветик, все сечет на раз!

Что-то бурчу, подмигиваю своей рыжуле нахально и топаю мимо с независимой мордой.

Вижу боковым зрением надутые губки и закатившиеся глаза, но не реагирую.

Мы с ней так договорились.

В универе друг на друга не реагируем. Спросите, как это получилось?

А вот хрен его знает, как! Хрен его знает!

После нашего феерически глупого (из-за финала, естественно) траха на кухонной стойке, я получил пиздюлей от Светика по поводу несдержанности и неумения себя контролировать, а затем мы… Опять занялись сексом.

Правда, в этот раз защищенным.

Потом опять болтали, выясняли отношения. Кто кого первый увидел, кто кого неправильно понял.

И узнал я страшную вещь.

Оказывается, моя Конфеточка жутко ревнивая.

Меня увидела когда в первый раз возле универа, ошалела от неожиданности, а потом… Потом она мою похабную рожу лицезрела только рядом с бабами. И, естественно, придумала себе всего, чего только способна придумать двадцатилетняя эгоистичная красотка.

То есть, полный бред.

Я приложил очень много усилий, чтоб ее разубедить! Реально, мозоли на языке! И не от слов! Вообще не от слов!

После дурацкой вписки, где я опять-таки отличился с бабами и нахальством, Светик все же, поразмыслив, решила сменить гнев на милость, поговорить со мной, но натолкнулась на мой похабный взгляд и такой же ответ, разозлилась и…

И решила меня поймать.

Парадоксально? Вы просто не знаете Светика!

Я сам херею, если честно.

Она, оказывается, явилась на гонку исключительно для того, чтоб мне на глаза попасться. Ну и попалась.

И не только на глаза.

А потом, во время душевного нашего разговора, выяснилось, что я — не принц на белом коне, и после секса совсем не настроен на долго и счастливо.

По крайней мере, конкретно сейчас не настроен.

Не знаю, что за тараканы в голове у моей Конфетки, но точно знаю, что они зажрались.

Я ей попытался это донести, разъяснить, что конечно, любовь с первого взгляда и все такое, но будем реалистами?

Правда, при этом не мог глаз оторвать от ямочки между ключицами и нежных подрагивающих губ… И в итоге опять набросился на нее с поцелуями, поэтому финал получился слегка смазанным и неубедительным даже для меня самого.

Вообще, удивительно, насколько в Светике сочеталась такая няша-наивняша, розовая и пушистая, и жесткая дочь своего отца, умеющая мыслить прагматично и принимать моментальные решения.

Я уже интуитивно чувствовал, что влетел, причем по самые гланды, что не выбраться. Но пока что только интуитивно. Осознание было впереди.

Когда мой Светик, только что дувшая губы на отказ остаться с ней на еще одну ночь, понятливо и серьезно кивнула на, на мой взгляд, абсолютно нахальное предложение пока что не афишировать нас.

Я-то ждал пиздеца, а она… Она вздохнула, пробормотала что-то вроде: «Да, и папу не помешает подготовить…», и сама потянулась ко мне за поцелуем.

И, пока я был в диком афиге от происходящего, ловко оседлала и поскакала, не иначе, вообразив себя ковбойшей.

Вообще, с ней было на редкость интересно и прикольно. И не только трахаться.

Мне казалось, что она, став моей, словно что-то открыла в себе новое.

Веселая, раскованная, нежная, обидчивая, дующаяся на какой-нибудь пустяк и в то же время очень даже здраво рассуждающая о серьезных вещах… Да в нее невозможно было не…

Потому сейчас я топаю на пару, радуюсь, что сумел увернуться от липких лапок очередной своей почитательницы, а по пути вспоминаю про работу и удачненько вылавливаю Краса.

— Ну чего? — улыбаюсь, смотрю по сторонам, но девкам уже не подмигиваю, авансов не раздаю. Светик четко сказала, что не потерпит.

Эх, Макс… Как тебе под каблуком?

— Тебя вчера не было. Так дела не делаются. — Крас хмурится, злится даже.

Ну да… Проебал я день вчерашний, в прямом смысле этого слова… Это еще Васильич не знает.

— По существу вопроса. — Я не комментирую и не оправдываюсь. Облезет, сучара.

— Сегодня у Мехзавода.

— Завтра.

— Сегодня.

— Ладно, — даю заднюю, — уточню у Ворона. Не пропадай, найдемся.

— Ага…

Крас уходит, а я стою, размышляю. Надо бы Васильичу сказать… Потому что Ворон — это его территория, я этого отморозка в глаза не видел.

Интересно, на кой хер он решил помогать следствию? Неужели хитрая шкура Васильич его за гланды взял? Он в этом деле спец, конечно…

Сегодня после универа мы договорились со Светиком… Она будет ждать… Черт.

Пишу сначала Васильичу, надеясь, что тот отменит стрелу. Подготовиться же надо!

Но Васильич перезванивает, долго материт меня за неорганизованность, тупость и безалаберность, после чего встречу подтверждает.

Сразу после пар мне необходимо сгонять домой, туда приедут уже к тому времени нужные люди с аппаратурой, подготовят меня.

И потом вперед. Служить родной стране.

Матерю старого маразматика, естественно, уже после того, как связь вырубается, пишу Светику.

Она отвечает одной смс, в которой поднятый средний палец. И ледяным молчанием на все мои остальные стопятьсот смс.

Черт, никакой личной жизни с этой работой проклятой!!!

Особенности работы под прикрытием

— Мехзавод — это не потому что завод, — глубокомысленно скрипит Ворон, по-блатному прикуривая сигаретку прямо на ветру. Это особое умение, такому в обычном мире не научат. А вот в зоне — запросто.

Я стою, опираясь задницей на его потрепанный гелик, скучающе разглядываю остов здоровенной бетонной конструкции, бывшего корпуса завода.

Когда-то тут была жизнь. Предки, жившие при развитом социализме, строили с размахом. На века.

И теперь не оставляет ощущение, что в игре компьютерной нахожусь: старая заброшка, бетон и ржавчина, бурьян и собаки бродячие.

Как-то даже неуютно без ствола серьезного. Как в игрухе, хочется нарастить мощность на свою пукалку, которую Васильич, сука, от сердца оторвал.

У Ворона явно есть что-то посерьезнее. Но, даже если и нет, у него есть шесть серьезных мужиков с собой.

Двое в его гелике, и четверо еще в одном — чуть поодаль.

Девяностые, сука, вернулись.

Я, хоть и не застал, а отец хлебнул по полной. Рассказывал.

У нас как раз передел был крутой, никелевый комбинат, да шахты делили с кровью.

Он успел урвать. Правда, ничем хорошим это дерьмо не кончилось, но тут уже издержки. Никто не виноват.

Он — уж точно.

Морщусь от остро кольнувшей в сердце боли, каждый раз приходящей, когда появляются мысли об отце, могилу которого уже не навестить, матери, еще живой, но уже давно переставшей узнавать нас с Люськой, да и о Люське моей, мелкой бешеной сестренке, пострадавшей больше всех…

Отгоняю негатив, усмехаюсь независимо, слушаю Ворона, ударившегося в ностальгию.

— Здесь поселок был, городского типа, — скрипит мирно Ворон, покуривая и разглядывая окружающий мерзкий пейзаж чуть ли не со слезами умиления на глазах, — строился спецом, чтоб людям нормально добираться до завода… Эх, какие тут стрелы были в девяностых… Крутые! Я тогда не старше тебя был, но уже в авторитете. Мы сюда приезжали с Васей Наставником. Слышал про такого?

Мотаю головой. Я не местный, и кровавую историю здешнего края не знаю.

— Щенок… Наставник был… Ладно, земля ему пухом…

Я не собираюсь вникать, зачем голову засорять? Другое интересует.

Может, спросить, пока время есть? Мы приехали раньше на пятнадцать минут. Ворон ворчал, что это западло, что нормальные люди приезжают минута в минуту, и если опоздаешь, то неуважение и стрела решается в пользу того, кто приехал вовремя…

Но мне плевать на бандитские обычаи замшелых девяностых, тем более, что сам Ворон, сотрудничая с Васильичем, плотненько зашкварился, или, если говорить нормальным языком, испачкался так, что кто бы про порядки теперь пел.

— А зачем это тебе вообще?

Спрашиваю осторожно, прикрыв микрофон. Уже понятно, что связь так себе, и тем более ветер… Если что, спишу на это.

Ворон понимает сразу, о чем я, режет взглядом по закрытым окнам своего гелика, отходит на пару шагов, типа прогуляться.

Я иду следом.

— Я шмаль разного рода терпеть не могу, — неожиданно откровенничает Ворон, поглядывая на мой палец на микрофоне.

Я молчу, ожидая продолжения, хотя удивлен, если честно. И сильно.

Я особо про сферу деятельности Ворона не в курсе, но думал, что по его территории как раз трафик. Оказывается, нет.

— У меня братишка… — продолжает Ворон, — на синтетику присел, еле откачали. Я с тех пор по своей территории все это дерьмо вычищаю, полностью. Только натуралочка остается, и только для личного пользования. За то и воюю. А этих тварей чистеньких, которые других сажают на синтетику, удавить готов.

В наушнике прорывается голос Васильича:

— Щенок, я не понял, что со звуком?

Киваю Ворону, типа, понял все, торопливо топаю обратно, убираю палец с микрофона:

— Да все нормально… Может, яма какая?

— Яма-хуяма… Смотрите в оба. Машинка едет. Одна.

Ловлю взгляд Ворона, так и оставшегося стоять на прежнем месте, киваю.

Он возвращается к гелику, откидывает сигарету.

И в этот момент на территорию заброшки заезжает машина. Приметная, я ее на гонках видел.

И тут вопрос: либо Крас полный дебил, либо абсолютно бесстрашный дегенерат.

И то, и другое — херово.

Смотрю, как он выходит из-за руля, одновременно открываются двери и появляются еще трое парней. Все суровые, как насморк осенью.

Так и тянет ржать.

— Привет, — начинает первым Крас.

— Привет, — я говорю, как и договаривались, Ворон только смотрит. Он тут для внушительности. Предполагаю, что его братва не в курсе вообще происходящего, думают, что обычная стрелка. — Не вижу твоей крыши.

— Сам говорить буду.

— А ты кто такой вообще? — неожиданно вступает Ворон, — чтоб с тобой базарили?

Тон у него настолько откровенно наездной, причем видно, что границ нет, что Крас теряется.

Оно и понятно. Мальчик всегда жил сытно и спал сладко, таких людей не видел. А мне прям музыкой по ушам. Зоновская тема. Там умеют брать на горло, нахрапом.

— Я предлагаю… Предлагаю решить вопрос спокойно.

— Я с тобой ничего решать не буду, ты — сявка. С тобой даже разговаривать западло.

Ворон сплевывает презрительно, делает знак, и за нашей спиной распахиваются двери гелика.

Я философски наблюдаю картину избиения младенцев и думаю о том, на что вообще Крас надеялся, приехав сюда?

На то, что я не приеду? Буду один? Что Ворон — это мой бред?

Скорее всего, последнее.

Ворон не лезет в центр, это все знают.

Но не все знают, что Ворону не надо просто лезть в центр. Потому что в центре — власть государственная. И эта власть тупо не пускает кого бы то ни было лишнего. Так исторически сложилось, с тех самых веселых девяностых.

В центральных районах нет трафика, по крайней мере, масштабного, с этим серьезно борются. Естественно, никто не застрахован от точечных появлений закладчиков, крокодильщиков и прочей грязи, но это выметается быстро. Я знаю. Я сам участвовал в ликвидации. Васильич сразу в гущу событий кинул, крещение, блять, огнем у меня было этим летом.

И потому появление новой синтетики, отличающейся от обычного грязного дерьма, насторожило.

Особенно насторожило, что распространялось оно в учебных заведениях города. И никак наружкой не удавалось вычислить того, кто толкал. Мелких дилеров брали, но они ничего не знали. Сейчас же век интернета, мать его! Все можно сделать чисто.

И, судя по почерку, ребятки неплохо владели современными технологиями. Это вам не просто сторчавшиеся утырки, это нечто гораздо интереснее.

Понятно, что была лаборатория, понятно, что кто-то пересмотрел «Во все тяжкие», но нам от этого совершенно не легче. Васильича основательно придавили из столицы, потому что кто-то там из высокопоставленных детишек врезал дуба, и пришлось работать быстрее.

Он как раз прикидывал, кого из своих негласников отдать на растерзание, а они все, как на подбор, с мусорской печатью на роже…

И тут я, такой красивый… Попал по самое не балуйся.

Сегодня мы должны были выяснить, кто за ребятками стоит, потому что не могло быть такого, чтоб они сами! Ну не могло такого быть в современном мире! Или могло?

Особенности ведения переговоров по-русски

К тому времени, когда я докуриваю, ребятки лежат на земле, хрипя и матерясь. А один, по-моему, в штаны наложил, судя по запаху…

Васильич нудит в наушнике:

— Главного не особо там. Он должен дать информацию по крыше и лаборатории, помни!

Вот только его ценных указаний мне для полноты картины не хватает сейчас.

Ворон, естественно, участия в избиении младенцев не принимающий, мирно щурится на одиноко и совершенно по-сюрреалистически мерцающий фонарь, а затем поворачивается ко мне и подмигивает.

Я расслабляюсь и готовлюсь смотреть вторую часть представления.

Немного напрягает, что я тут — не главный солист, и за утерю контроля и активности Васильич меня еще поимеет, это точно, но, с другой стороны, Ворону, судя по всему, ужасно хочется развлечься.

Вспомнить молодость, неизвестного мне Наставника, терки и базары, опасность и драйв.

Это как вернуться на чуть-чуть в те времена, когда был счастлив. Просто потому, что молод.

Отец тоже частенько вздыхал о своем армейском прошлом, хотя, судя по его рассказам, там треш трешовый был, особенно в Афгане. Но, тем не менее, каждый раз разговор чуть ли не со слезами умиления на глазах.

Я попристальней гляжу на Ворона, ностальгических нот не опознаю, ну и фиг с ним.

Пусть играет.

Мне не особо хочется, учитывая, что парни уже деморализованы.

Это не удивительно, наезд прям профессиональный и жесткий. Дети, привыкшие мелко пакостить, царапая чужие байки, к такому повороту явно не готовы.

Куда ж вы полезли, щенята тупые?

Мне их не то, чтоб жаль, как-то не имею склонности жалеть торговцев быстрой и мучительной смертью, но просто… Странно.

Все есть, детки богатых родителей… Нахера???

Ворон, между тем, продолжает разговор.

— Подними этого шустрого, — командует он мужику, который стоит рядом с Красом.

Тот хватает Краса за шиворот, ставит на ноги.

Парень стонет, рожа разбитая, вся в крови, но говорить может, судя по всему.

Ворон подходит поближе, разглядывает кровавую физиономию без малейшего участия.

Внимательно и спокойно.

— Ну чего, сявка обоссанная, ты чего-то хотел сказать? Поговорить со мной хотел? Говори.

— Я хотел… У меня предложение к вам…

Крас задыхается и хрипит, сопли, слюни, окрашенные в красный, по всей роже, модный наряд уже не впечатляет. И взгляд загнанный.

Как-то даже не особо интересно.

— Какое у тебя, шестерки, может быть предложение?

Ворон подходит еще ближе и неожиданно рявкает прямо в перепуганную физиономию:

— Под кем ты, сука? Ну? Быстро!

— Ни под кееем… — хрипит Крас и пытается упасть в обморок, мужик, держащий его, тут же реагирует и приводит в чувство пощечиной, — ни под кееееем… Сами…

— Это как так, «сами»? — удивляется Ворон, поворачивается ко мне, — слышь, мелкий, «сами»… Так разве может быть?

— Неа, пиздит, — тут же отвечаю я, скалясь. Додавливая.

— Пиздит? Это плохо. Значит моя сыворотка правды не подействовала… Концентрация не та, что ли? — задумывается Ворон, а потом командует своему человеку, — добавь градус!

Тот прихватывает Краса за горло, и недавний крутой чел переходит на визг:

— Нет! Нет! Я сам! Все сам! Честно! Мы сами! Мы хотели на вас выходить! Просто не знали, как! Честно! Мы хотим, чтоб вы были нашей! Крышей!

Последнее слово подхватывает ветер и эхом долго и тоскливо носит по мрачным помещениям завода.

Мы изумленно молчим, переваривая этот цирк, а затем Ворон начинает ржать.

Выглядит это жутко, учитывая, что у всех остальных морды по-прежнему каменные. И у меня в том числе.

Ворон ржет долго, утирая слезы. Я скучающе смотрю на небо, полное звезд, на остов прежде вполне себе успешного завода, куда угодно, короче, только не на избитых придурков и не на обоссавшегося от страха Краса.

Че, все так просто, что ли?

И вот вопрос: нахера я столько времени провел в этом универе гребанном?

— Врет, — хрипит в наушнике Васильич, — заканчивайте цирк. Надо еще про лабораторию выяснить. И всю дилерскую сеть.

— Слышь ты, сявка, — перестает, наконец, ржать Ворон, — а с какого хера мне тебя покрывать? Ты вообще слышал такое слово «уважение»? Ты борзо себя вел с моим человеком, ты нагнал херню про то, что у тебя есть крыша… Ты — пиздабол! А теперь придумай хоть одно объяснение, почему я не должен положить тебя прямо здесь?

— Тогда не получите свою долю бабок, — стонет Крас.

— Да я и без тебя все подниму, кто ты такой вообще?

— Не поднимешь! У тебя нет такого товара! Он только у меня!

— О как! Тогда вопрос: откуда берешь?

— Не скажу!

— Поработай с памятью, — командует Ворон своему человеку, но Крас неожиданно визжит на такой ноте, что все замирают:

— Да хоть убей! Не скажу! И даже если узнаешь, сам ничего не сделаешь! А я могу! У меня все налажено! Ты только прибыль получать будешь! Меня даже менты не берут, потому что я — сын депутата! Уровень другой! Мне только надо, чтоб не лез никто больше! Хороший договор!

— Тормози, — командует в ухе Васильич, — это надо обдумать.

Я делаю знак Ворону, чтоб остановил своего человека.

Тот отпускает Краса, и сын депутата оседает прямо в грязь, хныча и поскуливая.

— Завтра ты весь расклад дашь моему человеку, ты понял, чмошник? — резюмирует Ворон, сплевывая точно на ногу Краса, — и попробуй хоть чего-то не сказать. Папа депутат поможет от ментов. А от меня — нихрена.

Он разворачивается и идет к гелику.

Мы — следом.

В наушнике бурчит Васильич:

— Ко мне через полчаса.

И отрубается.

Ох, бля… Прям жопой чую пистон…

В машине Ворон прикуривает, делает пару глубоких тяг и выдает философски:

— Нет, все-таки жизнь вообще поменялась. Чтоб в наше время какая-то хиповая борзота без согласования со старшими тупо толкала дурь по всему центру… Бля… Куда мир катится? Никаких понятий, никакой логики, никакого страха…

Он смотрит тоскливо в окно, выбрасывает раздраженно сигарету и откидывается на спинку сиденья:

— Старею, блядь.

Девичник-девичник…

Света.

— Слушай, а ты сразу поняла, что Витька… Ну… — я неожиданно смущаюсь, замолкаю, отвожу взгляд.

Хорошо, что в комнате есть очень даже достойный объект для отвлечения.

Мелкий такой, розовощекий. Прожорливый. Вон как в грудь пальчиками вцепился, мнет и мнет, страшно напоминая маленьких слепых котят, который я с умилением разглядывала в детстве.

У нас тогда сиамка Муська сбежала на денек, а потом порадовала пятью совсем не породистыми, но очень даже пухленькими и симпатичными котятами.

И вот они точно так же, когда кормились, лапками нещадно массировали живот мурлыкающей, как мелкий трактор, мамаши.

Сашка тоже мурлычет, кстати, что-то мягко и нежно, практически на грани неслышимости.

Удивительная картина, настолько завораживающая, что хочется смотреть и смотреть, медитировать.

Вот я и отвлекаюсь.

Мой племянник ест, моя подруга, жена моего брата, убаюкивающе что-то бормочет, кажется, даже сама не осознавая, что.

А я успокаиваюсь. И слова ищу.

Не могу держать такое в себе, сил никаких. А поделиться толком не с кем. Подруг близких не водится у меня, ну не с мамой же парней обсуждать? Чтоб она меня опять какой-нибудь психотерапевтической цитатой придавила?

Сашка, конечно, сейчас на гормонах и не особо соображает, причем, сама это признает и смеется.

На днях, вон, бутылочку в стерилизатор закинула и ушла. А оказалось, перепутала стерилизатор с посудомойкой… Как??? Вот и она не поняла.

Но в любом случае, может, хоть выслушает.

И точно не сдаст ни мужу, ни матери.

А мне большего и не нужно.

Я для себя в основном говорю, чтоб самой прийти хоть к чему-нибудь. Понять, что вообще происходит со мной.

— Что Витя? — уточняет Сашка, вскидывая на меня свои русалочьи глаза.

— Ну… — выдыхаю, — что он — то, что тебе надо?

Сашка неожиданно ярко краснеет, прикусывает губу, отводит взгляд. Словно вспоминает что-то не особо приличное. Она никогда не рассказывала, как начались отношения с моим братом, но, в принципе, я и не настаивала. Думала, что там и так все кристально ясно.

Сашка пришла к нам в дом работать горничной, Витька ее заметил… Ну и завертелось. История Золушки на новый лад. Так тоже бывает.

Самое забавное, что Сашка, так же как и Золушка из сказки, вообще не стремилась ни к чему такому. Я это сразу увидела, еще до того, как про них с братом узнала.

Я смотрю на нее, умиротворенно кормящую грудью моего племянника, которому и месяца нет еще, и вспоминаю, какая она была девять месяцев назад, зимой, когда мы только познакомились.

Спокойная, улыбчивая и веселая. Открытая и позитивная. Как-то сразу ощущалось, что нет в ней грязи, нет зависти, такая не будет в глаза улыбаться, а за спиной шипеть.

Я к тому времени уже порядком этого всего дерьма нахлебалась. Положение отца, достаток, моя внешность… Столько поводов для зависти!

Когда я рассталась со своим тогдашним недо-парнем, чего только не лилось в инсте! Каких только гадостей не писалось под моими фотками.

Универские сучки настолько открыто радовались нашему расставанию, что, кажется, совсем страх и совесть потеряли. Или не находили никогда?

Сашка меня тогда поддержала. А потом спасла. Она и Макс.

Прикусываю губу.

Как сформулировать то, что хочу узнать, если я сама еще не поняла до конца, оно это или нет?

Одно могу сказать со стопроцентной уверенностью: такого я еще никогда не испытывала. Никогда.

Может, это как раз то, о чем я думаю? Как определить? Как?

Причем, началось это не вчера.

И не позавчера.

Будем честными с собой, да, Света?

Это зимой началось. С того пьяного злого поцелуя в баре. С драки в ночном зимнем лесу. С рук крепких, настолько надежных и нужных в тот момент, что оторваться невозможно было. Со слов: «Ну все, малыш, все, уже все…», после которых сразу стало легко и спокойно.

Потом была больница, тяжкий медикаментозный сон и такое же мерзкое пробуждение.

Чувство отвращения в первую очередь к себе, умудрившейся так феерично влететь в проблемы, да еще и Сашку втащить.

Проблемы огромного масштаба, с которыми сама, вся такая независимая и деловая, просто не справилась.

Брат справился, это да. Но сначала с ними справился Макс.

Сашка думает до сих пор, что я в отключке валялась, пока они дрались с отморозками на поляне.

Но я все видела. И все помню до сих пор.

Макса помню, его движения смазанные, жесткие, хрип и мат, вой и хруст тошнотворный.

Тонкий насмешливый голос его сестры. Гогот главного отморозка…

Потом провал.

А потом… Жар крепкого тела, твердость рук, горячее дыхание. И сердце, спокойно и размеренно бьющееся возле уха.

Первое, что я сделала, когда пришла в себя в больнице, спросила, где Макс.

Но про Макса никто ничего не знал, уйти мне не дали, брат по телефону нарычал…

Я помню, что расплакалась от обиды и отсутствия рядом такого надежного, такого нужного мне сейчас…

Потом меня опять укололи, и я уснула.

А когда проснулась, в палате сидел Витька.

И глаза у него были ну очень злые. Настолько, что я даже не решилась спрашивать про Макса. Узнала я о себе много новых слов, ужаснулась той заднице, куда умудрилась влететь…

И покорно согласилась с домашним арестом.

Это еще папа ничего не знал! Витька меня не вложил! Удивительно просто.

Про Макса я спросила все же. Поймала брата уже на пороге.

А он, развернувшись и смерив меня нечитаемым злым взглядом, процедил сквозь зубы:

— Он из города свалил. И правильно сделал. Про тебя не спрашивал, и ты из головы выкинь. Такие, как он, девок меняют каждый день и не по одному разу. А ты — не девка.

— Но…

— Я сказал, он уже не в городе, — повысил голос Витька, вдалбливая мне в голову информацию, — взял сестру и свалил. Все.

И вышел.

А я откинулась на больничные подушки и уставилась в потолок.

Закрыла глаза, опять почему-то вспоминая, как он дрался в свете фар и отраженного снега, как держал крепко, словно я — самое дорогое, самое необходимое. То, что не отпустит, не отдаст.

Отпустил. Отдал.

Дура ты, Света.

Девичник-девичник… Мужчина здесь…

— Я и не поняла сразу, — бубнит Сашка, все так же горя всеми щеками, ушами и даже, кажется, затылком.

Она — блондинка, потому кожа тонкая, прозрачная. Сразу ярко вспыхивает. Так же, как и у меня. Только я еще и грудью обычно полыхаю. Так сильно, что даже веснушек не видно. Сливаются.

— Не поняла?

Мне неожиданно становится интересно настолько, что отвлекаюсь от своих переживаний многомесячной давности, смотрю внимательно.

— Нет… — Она смотрит на сына, уже наевшегося и уснувшего, потом аккуратно кладет его в колыбельку и застегивает халатик.

Идет в кухонную зону, ставит чайник и кивает мне на барный стул.

— Долго он спать будет? — кошусь я на племянника, специально понижаю голос.

— Если повезет, часа два-три. Если нет, то и через пятнадцать минут может проснуться…

— А ночью как?

— Ночью спит. Встаю два раза, чтоб покормить, и все. Говорят, когда колики начнутся, то тяжелее будет, но пока что…

Она улыбается, так светло и чисто, что я невольно завидую. Смотрю опять на голубую колыбельку, где мирно спит Арсюша, и ловлю себя на том, что тоже так хочу. Чтоб вот такой маленький был. И чтоб так же грудь мою мял своими пальчиками, когда ест… А глаза чтоб темные, и ресницы длинные, как у…

Так, стоп, Света! Просто стоп.

— Давай чаю, — Сашка наливает себе чаю с молоком, а мне двигает зеленый с бергамотом. Мои вкусы она знает.

— Витька когда назад?

— Через два дня вроде должен, — вздыхает она, прикусывает губу.

Мой брат свалил в неожиданную командировку в столицу. И оставил жену с сыном одних тут. Ну, понятное дело, одни они не остались, это уж я так, для красного словца. Мама постоянно на подхвате, помогает, а еще тетя Валя, наша бессменная экономка, по первому зову приходит. Ну и я, конечно.

Папа уехал вместе с Витькой, а то бы и он тут сидел.

Вот удивительно, как один совсем маленький человечек повлиял на отношения в нашей семье!

Отец, в целом недовольный женитьбой сына на неподходящей ему девушке, хотя я вообще не понимаю, чем Сашка может не понравиться, она — ангел же, после появления внука настолько кардинально сменил гнев на милость, что у меня от скорости в глазах зарябило.

Мама переключилась со своих духовных практик на педагогику, и теперь пыталась командовать Сашкой.

Но тут надо знать мою новую родственницу.

Сашка, конечно, с виду цветочек и ангел, и большую часть времени именно такая и есть, но на своем стоять умеет. Прогибается, но не ломается.

Братишку вон как круто обвила, спутала по рукам и ногам. Ходит целыми днями с счастливым и глуповатым лицом. Умение. Мне бы так научиться.

Нет, я, конечно, тоже умею на нужные точки надавить, папа и Витька мне мало в чем отказать могут, но здесь уровень выше, однозначно.

И маминым педагогическим внедрениям пришлось все же… Развнедряться. Наблюдать такое было забавно и поучительно.

Мы с Сашкой ровесницы, но пример с нее брать очень даже полезно.

И учиться тоже.

Я пью чай, тяну паузу, решая, что уже достаточно переключилась, опять перевожу разговор на нужные мне рельсы.

— А как вы вообще умудрились? Только честно, Саш. Ну, вот как ты поняла, что это — твое?

— Да ничего я не поняла, — с досадой говорит она, — ты что, брата своего не знаешь? Он не спрашивает. Он просто берет.

— Погоди… — у меня от ее признания прямо мороз по коже, — он тебя что… Принуждал?

Ох ты ничего себе… Витька… И как мне жить с этой новостью?

— Да нет… — Сашка хмурится, прикусывает губу, смотрит на меня напряженно, — не принуждал. Но и чего-то такого, чтоб сразу «Ах, это мое», не было. Но у нас просто времени на это не… Понимаешь, быстро все случилось. Он захотел, а я была в том положении, что не отказалась… Ну а потом… Втянулась.

На последнем слове она неожиданно улыбается по-хулигански, сразу же становясь прежней легкой Сашкой, немного пацанистой и дерзкой.

Я задумчиво пью чай.

Втянулась, значит…

Никакой помощи. Никакого конструктива. У нас совсем разные ситуации.

— А теперь давай рассказывай.

— Чего? — я настолько задумываюсь, что не успеваю нормально среагировать и палюсь по полной.

Ну да, именно так: щеками, ушами и кожей на груди.

— Все.

Сашка улыбается, но смотрит твердо.

— И не вздумай что-то утаить. Ты опять куда-то влетела? Мне звонить Вите?

— Ты рехнулась? — злюсь я, — только попробуй! Никогда тебе ничего не скажу больше!

— Да ты и сейчас не говоришь. Говори.

Я делаю еще глоток, маскируясь, выстраивая в голове предложения в ряд. В конце концов, именно за тем я сюда и пришла, так ведь?

Будем честными, Светик, все так. Сашка не торопит, пьет чай.

— Да нечего говорить, — наконец, решаюсь я, — просто… Встретила кое-кого…

— Ого!

— Ничего не «Ого»! — злюсь я, — что тут удивительного?

— Ну, если не считать того, что ты ни разу ни про кого не говорила из своих парней, то ничего, да.

— Просто смысла не было…

— Вот и я про то же. Кто он?

— Ну… Помнишь того бармена, что зимой спас?

— Огооооо!

— Ничего не «Огоооо»! — еще больше досадую я, — просто так случилось. Он, оказывается, не уехал. Твой муж, засранец такой, наврал мне в больнице тогда, прикинь?

Она кивает, не комментируя. Ну правильно, ей получше многих известно, насколько Витька засранец.

— Он тебя нашел, что ли?

— Нет… — я вспыхиваю от злости, потому что… Ну черт, мне очень хотелось бы, чтоб он меня искал! Как я его!

Потому что я, после слов брата, естественно не остановилась. И наводила справки, выясняла.

А потом про это узнал Витька… И наложил свое жесткое вето на поиски. С вынесением последнего китайского предупреждения.

— А как вы тогда?..

— Он перевелся к нам в универ учиться, сразу на пятый, прикинь?

— Он не особо похож на студента, — щурится Сашка, как всегда, зря в корень.

— Да… Не особо. Но, говорит, что сестра у него сюда приехала, и он тоже решил обосноваться…

— Интересно… И как вы нашлись? Он увидел и сразу в оборот взял?

И вот тут я опять краснею. Хотя, куда больше-то?

— Не то чтобы взял… — отвожу взгляд, — и не то, чтобы он…

— Ого… — Сашка от неожиданности делает слишком большой глоток и кашляет.

— «Ого»… — уныло подтверждаю я, заметно стыдясь. Потому что… Ну вот такая я гребанная Татьяна Ларина двадцать первого века… Сама предложилась практически. — Понимаешь, я его увидела и прям растерялась сначала. Не поверила. А потом… Потом все думала, узнал — не узнал… Хотела подойти поговорить, а на него как стали с разбегу наши шмары запрыгивать! А он и не уворачивался! В тот же день по универу слухи пошли, какой у него длинный и крепкий член! Прикинь? Мне так стало… Злобно! Я начала какую-то фигню творить… Провоцировала его… А он не велся особенно, представь?

Я распаляюсь, говорю громче, но Сашка кивает на люльку, и я понижаю градус.

— Как не велся? Не реагировал на тебя? Не узнал, может?

— Все он узнал! И реагировал… Но просто… Да я сама дура, ладно. В итоге я хотела с ним поговорить, а он начал грубить… И вообще показывать, что меня ни во что не ставит… Ой…

— Ну а ты чего?

— Ну а я… Я его к себе приманила.

Сашка вскидывает брови, явно удивляясь моей распущенности, но я торопливо затыкаю уже готовый вырваться вопрос:

— Сама знаю, молчи. Просто… Понимаешь. Я его забыть не могу с зимы. Ну вот никак! Ну вот такая дура, да. Потому у тебя и спрашивала… Думала, может, ты… Может, у тебя что-то такое…

— Нет, Свет, тут, я думаю, у каждого свое, — качает головой Сашка. А потом уточняет осторожно, — и что? Все было?

— Да, — киваю я смущенно, вспоминая нашу жаркую ночь, и утро, и день тоже.

— И как?

— Сравнивать мне не с чем, но… — делаю паузу, Сашка тревожно смотрит на меня, выдыхаю с улыбкой, — отпад! Если бы я знала, что секс — это настолько круто, то не стала бы тянуть до двадцати!

— Ох, Свет… Я так рада! — улыбается Сашка с облегчением, но потом добавляет, — но, поверь мне, секс круто только с тем, кого… Ну… Понимаешь… Не со всяким секс крутой. Мой первый парень… Да и второй тоже… Короче говоря, просто поверь. Тебе очень, просто очень сильно повезло с ним.

— Да, — киваю я рассеянно, — повезло, да. Но вот знаешь… Я теперь не знаю, что делать. Он ничего не говорит, ничего не предлагает…

— А что он тебе предложить должен? — удивляется Сашка, — ты чего, Свет? В девятнадцатом веке живешь? Типа, переспали и теперь женитесь?

— Да нет… — тяну я неуверенно, хотя, если честно, в глубине души… Ну, наверно, именно так я и думаю.

— Эй, Света… — Сашка осторожно трогает меня за руку, гладит ладонь, — Свет… Ты чего?

— Да ничегоооооо… — я начинаю реветь совершенно неожиданно. И для себя в том числе. — Он… Он такой… Такой… Я про него столько месяцев, как дура… А он… Утром встал, сказал: «Встретимся в универе», и ушеооооол… А там на него опять наши девки… Как-будто ничего не былооооо… И я сама, понимаешь, сама сказала, что давай не афишировать… Или он? Не важно… Но просто посмотрела… И невыносимо… Понимаю, что он ничего не должен, что еще рано, но, Саш…

Она торопливо спрыгивает с табурета, обнимает меня, тоскливо шмыгающую ей в плечо, гладит.

— Я понимаю, понимаю…

— Он просто такой… И так смотрит, я прямо… Ноги дрожат, Саш… Вот бесила его, выводила, а сама… Все внутри горело! А когда поцеловал опять… Думала, с ума сойду… Как так, Саш? Как так происходит? Почему это со мной? Зачем? И, самое главное, сделать ничего не могу! Вот все понимаю, а сделать ничего не могу! Вижу его — и умираю просто… И мне кажется, что он это понимает, и просто… Просто берет… Если это так, я же… Я же реально свихнусь, мне так страшно, Саш…

— Моя ты бедная, — шепчет она, вытирает мои слезы, — ну как так? Ну ты же такая всегда была…

— Вот так, — хлюпаю я, — сама в шоке.

Беру салфетку, сморкаюсь, уже успокаиваясь, приходя в себя. И опять удивляясь всплеску дикому, неконтролируемому.

Черт, Макс, кого ты из меня сделал?

И задаю главный вопрос, ради которого я, собственно, сюда и заявилась сегодня:

— Чего мне теперь делать-то, Саш?

Нежданчик

Крас — тот еще пиздливый говнюк, оказывается. После вполне невинного разговора, как высказался по поводу вечерней стрелы Ворон, студентик тупо спрятался у папки под жопой и носа не показывает в универ.

Откуда знаю, что именно у папки?

Ну так у его дружбанов нет такой родни. И боятся они куда сильней меня и страшного до жути Ворона, чем своего приятеля, втянувшего их в дерьмо.

На следующий день после стрелы Гошик и Фарид, прикрывая битые рожи брендовыми солнечными очками, встречают меня прямо возле универа.

А я, надо сказать, вообще не в настроении, потому что вместо классного секса с моим сладким Светиком этой ночью получил только извращенный секс в мозг от недовольного всем Васильича.

Я вообще не понимаю, зачем начальнику наркоконтроля самому прослушивать записи, делать жесткий разбор моих косяков и старательно вчесывать в течение часа про то, какой я долболоб и насколько доверие ко мне утеряно.

Сука, знал бы при знакомстве, что он такой гугнивый старпер, ни за что бы не стал с ним пить!

Глядишь, и отбодало бы меня от службы государевой… Взял бы у Люськи бабки в долг на развитие бизнеса, открыл автосервис, как и хотел… Впахивал бы на себя. И никто не ебал бы мне мозг…

Но тут уже ничего не исправишь.

Конечно, я могу уйти, торжественно хлопнув дверью и с огромным удовольствием послав Васильича туда, куда он меня обычно шлет, но…

Во-первых, просто так отсюда не уходят. Особенно такие дураки, как я. Вперся же. Кучу бумаг о неразглашении, невыезде и прочей хрени подписал. Ну и Васильич — та еще памятливая тварь.

И, во-вторых… Не хочется мне, если честно. Конечно, в такие моменты, как вчера, прямо еле держусь, чтоб глупостей не наделать, но в обычные дни все по-другому. И интересно мне до жути. Можно сказать, кайфую от того, что делаю.

Потому что это практически то же, что и раньше, адреналин, кайф, опасность. Но теперь со знаком плюс. И от этого на душе спокойно и вокруг все лайтово.

Есть свои минусы, но где их нет?

Я вот, пока Васильич разорялся о полном проебе контроля над операцией и по минутам разбирал мои ошибки, прикинул, что бы я сейчас в своей мастерской делал… И такая тоска взяла, прям печаль-печаль.

Так что фиг с ним, с Васильичем, бессонной ночью и недоебом.

Вот раскручу этих дерьмозакладчиков на полную катушку, кайф словлю дополнительный. «Удовлетворение от работы» называется.

А потом возьму отпуск и свалю с моей рыжей помехой в глубокие ебеня, где только море, солнце и мы. За границу мне нельзя, но и в пределах страны можно такое найти.

Светка моя будет шикарно смотреться голенькая в волнах…

Вчера она мне писала и звонила, но увидел я это дело только утром, не стал уже звонить, написал только, что после универа встретимся у нее дома. Ну и еще, чтоб трусы не надевала.

Говнюк я или где?

Иногда это так прикольно.

Поспал я два часа всего, выжрал с утра энергетик и по дороге пару раз чуть не положил свою красную малышку на бок.

Короче, Фарид и Гошик попали не вовремя.

Я фиксирую их на стоянке, глушу «Дукати» и молча иду мимо к универу.

— Эй, Макс! Макс!

Они топают за мной, удивленные, что я не здороваюсь и не собираюсь с ними базарить. А мне они по барабану, мне Крас нужен. А раз его нет, а они — есть, значит ситуация понятна.

Называется: «Мы обосрались и тянем время».

Да и, после вчерашнего, мне с ними западло разговаривать. И надо это дать прочувствовать по-полной. Чтоб ценили и уважали, сучата.

— Макс, стой! Крас просил передать…

Я торможу, разворачиваюсь, смотрю поверх очков жутким похмельным взглядом так, что парни немного в сторону сносятся.

Ну да, ребят, я уже не буду прикидываться тем славным Максиком, душой компании и улыбакой.

Нихрена.

Васильич дал еще три дня, чтоб найти лабораторию и того, кто прикрывает. Потому что вчера была явная и очень тупая самодеятельность, и вывод только один — дебилы приперлись по своей инициативе, не предупредив старших.

А вот теперь, вполне возможно, могут напугаться и подключить…

И, если до сих пор этого нет, то надо додавливать, чтоб стало страшно! Еще страшнее!

Васильичу дико интересна эта тема, он своей старой прошаренной жопой чует, что все не так просто тут. Потому что веселые студентики не могут без серьезного прикрытия.

И, скорее всего, это прикрытие носит не криминальный характер, раз такой внезапный наезд от бандитов выбил из колеи.

Чистенькие мальчики обосрались. Неправильно и плохо подумали. И совершили ошибку, приперевшись на стрелку с Вороном одни. Неужели реально думали. Что с ними разговаривать будут?

Хотя, почему бы и нет?

До этого же разговаривали.

Вот только не учли они, что разговаривали-то с ними равные. И по возрасту и по опыту. Не знают они, что такое беспредельщики, способные за одно только слово неверное сделать такую жуть, про которую даже шепотом не говорят.

Не сталкивались они в своей счастливом и безбедном существовании с подобным дерьмом.

Дети сытых времен.

К такому их жизнь явно не готовила.

Теперь им надо срок на осознание и принятие правильного решения. То есть, подключение тех, кто хоть что-то в их шарашке решает.

Потому я смотрю злобно, хмурюсь. Додавливаю, как велел Васильич.

И больная башка этому прям очень помогает.

— Где сам?

Голос у меня получается под стать морде. Хриплый и злобный.

— Он болеет…

— Слабак такой?

— Ну… Он просил передать…

— Сам пусть набирает и передает. А вы, мальчики-передасты, пошли нахуй. Мне с вами стоять западло.

Блатная феня действует безошибочно, студентов относит в сторону, а я, все с той же мрачной рожей, топаю дальше.

И тут же, в вестибюле ловлю нежданчик. Удар под дых прямо-таки!

Рыжую мою помеху в лапах какого-то мальчика!

Они обнимаются, улыбаются, мальчик треплет ее по щеке тонкими цыплячьими лапками…

Дальше я уже мало что вижу, потому что у меня, как у быка из старого мульта «Ну погоди», белки глаз заливает красным.

Наказание

Самое интересное, что мне нельзя подходить к ней…

Ну…

Типа нельзя.

Типа подходить.

Типа к ней.

Но мимо-то можно? По делам, скажем… У меня же море дел в том углу вестибюля, где одна рыжая помеха обжимается с каким-то хлюпарем!

К тому же, я вообще плохо вижу. С яркой улицы зашел в полутемное помещение, чего вы хотите?

А потому не замечаю препятствие перед собой.

Тем более, ну что там за препятствие? Мелкое, худое, на ногах держится херово…

Еще и пищит, когда костями о мраморную плитку вестибюля гремит. За грохотом не особо заметно, что я пару раз дополнительно о него спотыкаюсь. Цепляюсь за ребра носком так удачно сегодня напяленных байкерских ботинок.

Непонятный мальчик пищит еще громче, верещит, можно сказать, на пределе слышимости.

Ой, как неудобно получилось!

Под ботинком хрустит выроненный из дрожащих лапок смартфон.

Да чего ж я какой неуклюжий? Прям беда-беда!

На грязь под ногами не смотрю, только на злющую рыжую. Она красиво кусает губки. И краснеет тоже красиво. Очень.

— Что ты себе позволяешь, хамло? — шипит она по-змеиному, а я снимаю темные очки, удачно прикрывающие круги от недосыпа под глазами, усмехаюсь в лучших традиция бедбоев.

— А что такое, рыжулька? Что-то случилось?

— Ты… Ты…

Она не может подобрать слов и указывает негодующе себе под ноги.

Смотрю следом, картинно поднимаю брови:

— Ого! А чего это он тут лежит? У твоих ног? Предложение делает?

— Не твое дело! — злится она и начинает поднимать пищащего, как девка, парня. Тот не может встать, картинно заваливается то на бок, то на жопу, стонет.

Вокруг нас собирается толпа, кто-то достает телефон, не иначе, чтоб запись сделать.

Я пару секунд наблюдаю за происходящим бредом, наслаждаясь картиной, а затем наклоняюсь и за шкирку поднимаю худое недоразумение над полом.

Устанавливаю на ноги, заботливо поправляю ворот курточки, заглядываю в перепуганные глаза:

— Ты чего, мальчик, разлегся тут?

— Да ты… Ты же… — парнишка, похоже, от Светочки заражается, потому что двух слов связать не может, реально недоразумение какое-то.

— Я, — соглашаюсь с ним, — а вот ты чего? Не дороге стоишь, мне пройти надо… — тут я с полсекунды обдумываю, куда мне надо пройти, ничего не придумываю и завершаю неопределенно, — туда, короче. Ты зачем в ноги девушке падаешь? Пугаешь ее…

Смотрю на Светика, выглядящую вообще не испуганной и по-прежнему злой. Ох, сейчас чего-нибудь скажет же! Надо предупредить!

— А вообще, рыжая, — я оглядываю стоящих вокруг студентов, усмехаюсь лениво, в толпе начинают сдавленно ахать девчонки. Это мне прямо-таки удовлетворение моральное приносит. Значит, я вполне себе ничего, несмотря на бессонную ночь и мозговую измену Светочке с Васильичем. А то как-то совсем я приуныл… Не каждый раз видишь, как твоя женщина с непонятным чмошником обнимается, явно предпочитая его тебе… Попробуй тут не приуныть… — Если это твой парень, то херовый у тебя вкус, вот что.

— Да пошел ты! — фырчит Светочка, делает движение, чтоб обнять хлюпика, но под моим тяжелым взглядом только поправляет на нем пиджачок и, быстро развернувшись, топает прочь, невероятно завлекательно повиливая попкой.

Я на краткий миг восторга зависаю на этой охренительной амплитуде, отслеживая, куда сворачивает моя рыжая зараза, потом еще пару минут отмахиваюсь от превосходящих сил противника в лице атаковавших меня девчонок, выразительно смотрю на бледно-зеленого хлюпаря, но побеседовать по душам с ним не успеваю. Очень уж он резво для недавно контуженного сваливает в закат.

После выполнения этих необходимых для конспирации процедур, топаю в том же направлении, что и Светик.

Главное, чтоб не ушла далеко, коза гордая.

И нашлось место для приватного разговора. Про всяких там тощих придурков с чересчур наглыми лапками.

Но Светик, судя по всему, далеко уходить и не планировала.

Моя девочка хорошая.

За поворотом оказывается неприметная дверь, неожиданно открывающаяся.

Повинуясь тонкой ручке, затаскивающей меня в пахнущее пылью и тряпками помещение, я успеваю подумать только о том, откуда, интересно, эта коза знает о таком укромном местечке?

Вот сейчас и поинтересуюсь… И этим тоже. Заодно.

— Что это было такое?

Голос рыжей настолько тихий и настолько злобный, что у меня встает моментально. Интересная реакция, надо будет обдумать… Но позже.

Проверяю запор на двери, но его, естественно, не имеется. А, значит, нам могут помешать.

Ну ничего. Это решаемый вопрос.

Беру злющую рыжульку за плечи, мягко перемещаю ее спиной к двери. И прижимаю.

— Ты… Ты что себе позволяешь? — она от моих действий буквально дар речи теряет.

А вот этого не надо. Пока.

— Вопрос тот же к тебе, малыш, — хриплю я, немного наваливаясь на Светика всем телом и прихватывая за подбородок, чтоб не увернулась.

В подсобке темень, но глаза ее я вижу. Блестящие и злые.

— Что ты себе позволяешь? Это чего за хрен такой с горы? С лапами у тебя на лице?

— Да ты… Да это… Мой друг! Вот!

— Интересно как… — наклоняюсь к ее ушку, вдыхаю нежный аромат духов и возбуждения, и так хорошо и правильно торкает меня, словно не было ночи бессонной и выговора начальства.

Легкость невероятная, в башке дурман и настроение сразу на миллион.

Вот что перспектива целебных потрахушек делает!

И, если до этого я еще сомневался… Ну так, слегка. То сейчас вообще ни одной доли не остается.

Темнота, теснота и Светик-семисветик — идеальное комбо для неминуемого кайфа.

— Да, друг! — рыжулька сглатывает, а я скольжу пальцами с подбородка ниже, плотно обхватываю горло, чуть сжимаю.

Света замирает, дышит только так быстро и трудно, словно сдерживается изо всех сил.

Ну так и я сдерживаюсь.

Мы с ней оба здесь создаем видимость разговора. Разборок. Приличий. Не смешно? Вот и мне смешно.

— А может, и мне подруг завести? А?

Мягко глажу большим пальцем нежную кожу горла, кайфуя от бьющегося прямо под подушечкой пульса.

Вторая рука не бездельничает тоже, и Светик ощутимо вздрагивает, ощущая мою ладонь внизу. Под юбкой.

Насчет юбки, кстати, тоже разговор будет. Вернее, насчет ее длины. И чулок, за каким-то хером напяленных в универ.

Но это все позже, гораздо позже.

Пока что мне невинный Светочкин разврат только на пользу.

— Да ты и так не теряешься, — шипит она разъяренной кошечкой, дергаясь и пытаясь уйти от моей ладони в сторону, — всю ночь где-то лазил! Думаешь, прислал пошлую смс, и все? И сразу я тебя должна…

— Должна, — киваю и, больше не считая нужным сдерживаться, наваливаюсь на рыжульку всем телом, раздвигаю ноги, которые она все пытается сомкнуть, проталкиваю сразу два пальца в горячую влажность. Ох, ё-моё!

Меня накрывает моментально, особенно, когда Светочка перестает сопротивляться и выгибается, прикусывая губу. И охает. Громко.

Мне срочно нужна еще одна рука, чтоб расстегнуть джинсы, но конфигурацией, бля, не предусмотрено! Значит, пока справляемся так.

Мягко двигаю пальцами, кайфуя от ответной дрожи, от ее отдачи сладкой, и смотрю в темные блестящие глаза.

— Должна, все должна, — впечатываю с каждым словом в нее пальцы, ритмично и настойчиво, — ты — моя. Говорил, никаких парней? Я его чудом не прибил.

— Ты… Не имеешь права…

— Имею. И право. И тебя. Имею.

Она дуреет, глаза закатываются от моих слов и моих движений. Никогда эту игру в подчинение не любил, но с ней по-другому не хочется. Сейчас, по крайней мере.

Я не могу ничего объяснить, не могу ничего сказать в свое оправдание.

Значит, пока так.

— Ты… Неандерталец… Это… Друг… Валя…

— Какой, нахер, друг еще? — рывком вынимаю из нее пальцы и тут же провожу ими по распахнутым губам. В глазах Светы — шок. И темнота. Завораживающая.

Все, больше нереально ждать.

Рывком дергаю молнию на ширинке, обхватываю свою рыжую помеху за задницу и подбрасываю вверх. От трусов — одно название, вообще не мешают!

— Аххх!..

Она не может сдержаться, громко стонет от проникновения.

Я бы тоже с нее пример взял, но не могу. Слишком место у нас ненадежное. А дела надо завершить.

— Тихо, — хриплю ей в висок, упираясь лбом в полотно двери рядом, прижимаю сильнее к себе, увеличивая глубину кайфа, — тихо себя веди!

Света сдается, обхватывает меня за шею, прижимается, обнимает ногами и кусает губы, чтоб не кричать. Быть тихой, как я велел.

Сексом на весу заниматься не особо удобно, учитывая длину ног моей девочки, но все равно сладко.

Света сдержанно ахает в ответ на каждое мое движение, выгибается, позволяя брать себя все грубее и жестче, потому что сдерживаться не выходит совершенно у меня.

Только не с ней.

Наши запахи смешиваются, заполняя темную подсобку, дурманя еще больше, дверь, в которую я вколачиваю свою рыжую принцессу, ходит ходуном, и, наверняка, снаружи очень даже понятно, к чем тут занимаются, но в этот конкретный момент мне глубоко плевать на похеренную конспирацию и прочий бред.

Напряг этой тупой ночи, нервный и душный, выходит бешеным сексом, выливается из меня, отпуская наконец-то больную голову и заменяясь невероятным кайфом просто от ощущения тонкого гибкого тела в руках, от запахов, возбуждающих еще сильнее, от слов сбивчивых, которых я не понимаю, хоть и слышу:

— Это друг, друг, Валя, он гей… Ты — дурак, как ты мог подумать? Как ты мог поверить? Я ненавижу тебя, ненавижу… Скотина… Ни на один звонок… Смс… Скотина…

Мне плевать, как она меня называет, про друга — гея не особо верю, но обязательно разъясню потом, насчет скотины — полностью согласен.

Но ведь я же умею извиняться. Качественно.

Светочка меня простит за несдержанность. Обязательно. А, если нет, то еще разок извинюсь. И еще. И до тех пор буду извиняться, пока… Пока сил хватит.

А у меня их много. Она это после нашей ночи совместной должна помнить.

По мокрому виску течет прозрачная капля пота, и я жадно слизываю ее, умирая от удовольствия. А затем ускоряюсь, прихватываю Свету за волосы на затылке и отгибаю чуть в сторону, получая доступ к шее.

Впиваюсь губами в пульсирующую венку, прикусываю до боли. До кайфа.

Света вскрикивает и бешено сжимается на мне, даря секунды настолько ослепительного удовольствия, что остановиться не могу. Не способен просто.

Еще пару минут держу ее на руках, не спеша выходить, не желая отпускать ее, настолько хорошо, настолько правильно все.

— Макс… Макс… — Света шепчет мне в шею слабо и глухо, — что ты делаешь со мной, Макс? Ну так же нельзя… Ну что подумают…

— Плевать, Светик, — я с огромной неохотой отпускаю ее, ставлю на ноги.

Шарю по карманам, выискивая пачку влажных салфеток. В моих джинсовых карго какой только херни нет, на самом деле. Даже презервативы, которыми надо было бы пользоваться.

Но чего уж теперь?

Сажусь на корточки, вытираю ее, прохожусь по резинке чулок, по влажной коже между ног. Не вижу, ощущаю, насколько там все чувствительное и нежное.

Ну я и скот, конечно, тут без вариантов.

— Макс, мы не предохранялись…

Да я в курсе, бляха.

— А что, если…

Встаю, поправляю на Свете блузку, трогаю опять шею, губы, отвожу от виска волосы.

— Если так будет… То будем папой и мамой. Да?

Она всхлипывает, утыкается мне в плечо лбом:

— Господи, Макс… Все слишком… Слишком. И ты бешеный такой, и я тоже… Дура.

— Все не слишком. Все так, как надо. Все правильно.

Обнимаю ее, успокаиваю и реально думаю в этот момент, что все правильно.

Что говорю правду.

Я решу вопрос с работой. С Васильичем. Потом с ее семьей.

И мы будем вместе.

Я так думаю, на полном серьезе.

Наверно тот, кто все всегда слышит, в этот момент дико ржет надо мной.

А потом поворачивает тумблер на точечную раздачу дерьма.

Для одного, особо самонадеянного придурка.

Точечная раздача дерьма

Из подсобки мы с рыжулькой выходим, готовые ко всему. К толпе народа с айфонами наперевес, к скорбным физиономиям преподов во главе с вахтерами и охраной.

Но нас встречает тишина. И пустота.

Оказывается, пока мы занимались друг другом, мир не стоял на месте. И все нормальные люди сейчас делали то, зачем они, собственно, сюда и явились. То есть, учились.

Звонка на пару я не слышал, но это понятно и простительно. В другом месте сильно звенело. Все, нахрен, заглушало.

Оглядываю серьезно потрепанную Светочку, поправляю на ней опять рубашку, жадно целую в губы.

— Все, вечером увидимся.

— Мы не договорили, — напоминает она настойчиво, сразу перевоплощаясь из мягкой Светочки-конфеточки в дочь своего папаши-генерала.

— Ага, договорим, малыш, только ты учти, один раз в пидора я поверю, а вот два или три… Сама понимаешь, у нас не Европа, процент голубизны на метр квадратный не зашкаливает.

— Я тебе правду! И Валя…

— Все, — шлепаю по попке, Светик взвизгивает. Ух, аж руке приятно!

И вообще… Все прям так позитивно.

Вот что секс целебный делает!

Провожаю взглядом шикарную амплитуду рыжулькиных бедер, выдыхаю… И топаю на выход. Срочно требуется подышать и, возможно, покурить, хотя не стоит опять привыкать.

Значит, подышать.

Выдохнуть.

Чего-то ты, Макс, совсем меру потерял… Заниматься сексом прямо посреди белого дня, в подсобке без замков на двери…

Да еще и Светочку-конфеточку подставлять… Мозги надо срочно возвращать на место, выстраивать хоть какую-то, мало-мальскую стратегию.

А то на волне послесексового кайфа легко планы наполеоновские строятся, а стоит чуть подумать… И все ой, как непросто.

Звонок с незнакомого номера застает меня уже на крыльце, как раз на моменте размышлений о том, как буду от Васильича отбояриваться. И даже не столько от Васильича, сколько от его намерений использовать меня в качестве засланного казачка еще пару лет.

С учетом того, что сначала-то меня это все более чем устраивало.

А вот теперь, после Светочки, вообще не хочется. Хочется чего-то менее негласного. Ну фиг с ним, побегаю на низах в МВД, но гласником! Чтоб хотя бы моя женщина знала, что я не чмо последнее!

— Макс, это Крас, — гундосит трубка, — я не могу в ближайшее время, сотряс у меня.

— Ай-ай… Какая неприятность, — усмехаюсь я, — чего ж ты так неаккуратно…

Трубка пару секунд с ненавистью молчит, но затем Крас, видно, решает, не лезть в бутылку и продолжает:

— Но у меня есть предложение, оно точно заинтересует.

Я молчу, жду развития событий.

— Короче… Есть новый товар, он вообще еще не поступал… Очень клевый. Сам пробовал!

— А мне какой с этого толк, Крас? — удивляюсь я, — мне надо не оценку нового, а расклад по старому. И твое личное участие, потому что по телефону такие вещи не обсуждают.

— Так это плюс же вам! Новье, которого нигде нет, отлично пойдет в клубах! — горячится Крас, — я готовлю пока все по старому, не думай, у меня все прозрачно! А это… Это просто мой, типа, подарок!

— Мне похрен, Крас, я передам кому надо и все.

— Так ты сразу и образец возьми. Его тебе Гошик передаст.

— Нахрена мне?

— Ну, заценишь, что не туфта.

— Крас, ты меня с кем-то путаешь, я дерьмо не трогаю.

— Тогда передашь тому, кто заценит… Ну Макс, — голос Краса становится еще более гундосым, умоляющим, — я пока не могу сам, а вы же ждать не будете… Это, типа, жест доброй воли. Чтоб сотрудничество нормально пошло…

— Ладно, давай. Но если дерьмо, сам понимаешь…

— Не-не! Высший сорт!

Я отрубаю связь, стою, прикидывая, звонить ли Васильичу, или вечером просто в отчете все указать.

По идее, ситуация нештатная, а с другой стороны… Ну чего мне по каждому пуку с ним связываться? Смешно же.

Старик и так меня щенком обзывает все время…

Короче говоря, пока прикидываю хрен к носу, кончается первая половина пары, и я топаю обратно в универ. Делать видимость, что учусь.

Гошик ловит меня после пары в коридоре, передает маленький сверточек, который я спокойно убираю в боковой карман карго.

И иду на пару, опять.

Пока сижу, слушая заумную юридическую хрень, думаю, какого, спрашивается, хера я вообще тут делаю?

Надо быстро к Васильичу с новой информацией… Но, с другой стороны, вдруг за мной посматривают?

Будет неправильно, если свалю сразу после передачи дерьма…

Но начальству надо все же позвонить. Пусть лучше Васильич меня в очередной раз щенком назовет, чем выяснится, что я неправильно сделал.

Вот пара закончится, и…

Когда в коридоре, на глазах у всей универской тусни, ко мне подходят люди в штатском, показывают корочки и предлагают пройти с ними, я даже в первую секунду не понимаю ничего.

И никуда не иду.

Стою, как дурак, охреневая от ситуации.

Правда, когда один из них, профессионально обшмонав меня, достает пакетик, что передал мне Гошик, все становится ясно.

Прямо вот кристально.

Я не отвечаю ни на один вопрос, позволяю себя задержать, жду, пока поставят подписи понятые и завершатся все нужные процедуры.

Вокруг нас собирается толпа.

Но мне это не интересно совершенно. У них у всех одинаковые лица.

Кроме одного.

Рыжулька смотрит на меня с таким выражением на лице, что становится больно.

Я просто и прямо отвечаю на ее немой вопрос, едва заметно качая головой, чтоб не вздумала лезть.

Она и не подходит.

Стоит, смотрит, губу закусывает.

А затем разворачивается и уходит.

А мне больно.

Не выйдет у нас сегодня вечером свидания, да, Светик-семисветик?

Не судьба все же.

Звонок другу

— Не, вот твари, а? — Сеня осторожно трогает двумя пальцами челюсть, морщится, — и, самое главное, нихера не докажешь! Сам упал, сам ударился… И свидетелей вагон! Суки!

Я не реагирую, сижу себе спокойно на шконке, ковыряюсь в ногтях. Ну а чем еще заниматься в камере? Не с соседями же разговаривать?

Держать язык за зубами, не отсвечивать и не поворачиваться спиной меня еще в восемнадцать лет научили. В СИЗО, где суда ждал.

— Ты бы, браток, не кричал, — с соседней шконки раздается пропитый голос соседа по камере, — заебал. И так башка трещит.

Я отвлекаюсь от ногтей, удивленно смотрю на неопрятную кучу дерьма, которая неожиданно оказалась говорящей.

— Да пошел ты!

Сеня, здоровенный нервный чувак со сбитыми костяшками, подпрыгивает и прется к мужику. Видно, не до конца навоевался с ментами и хочет теперь отыграться на беззащитном пьянице.

Мне похер, я опять утыкаюсь в ногти.

Соседи разбираются, шумно и матерно, а я в очередной раз прокручиваю в голове события последних полусуток.

И вот очень мне интересно, учитывая, что никто меня спасать не кинулся, сколько еще тут просижу?

Сука Васильич! Неужели меня кинул?

Но это как-то тупо, учитывая, сколько сил и бабла в меня вложено…

Однако же факты — такая вещь…

Уже одно то, что меня за это время даже на допрос не вызвали, о многом говорит. И что привезли не просто в отделение, а в центр…

Неужели, слили? Но за что? Нет, понятное дело, я лоханулся. Неправильно себя повел, не предупредил Васильича о предложении Краса, не получил ценных указаний. И подставился по полной.

Теперь хер его знает, что делать.

То, что Крас меня сдал своей крыше, которая, судя по почерку, очень даже имеется и очень даже официальная, ежу понятно.

Но от этого же интересней, на самом деле!

То есть, Васильич по итогу получил то, чего хотел: информацию, кто управляет веселыми студентиками. Можно бы это все раскрутить и без моего дальнейшего участия. Выводи меня из игры, отправляй к белым медведям, или к бурым, или к верблюдам и дальше по тексту… И все.

Но, скорее всего, не так все просто и лайтово. Моя веселая карма со мной, не иначе.

И вполне возможен вариант, что это не крыша никакая на меня навела, а Крас ебанулся в конец и просто тупо сдал меня ментам.

Если так, то это печально. Совсем с мозгами не дружит депутатский отпрыск. Ворон-то порвет его, как тузик грелку. Должен же это понимать даже такой идиот, как Крас…

И мне в любом случае никак нормальную легенду не придумать, чтоб выйти отсюда беспалевно.

Как только начальство мое тайное начнет шустрить, продажные чины из полиции тут же доложат кому надо, кто тут за меня вступается.

И понятно сразу станет, что казачок я засланный, и все интересные Васильичу люди тупо лягут на дно. Ищи их потом свищи…

А если просто менты меня по чистой наводке повязали… Ну тоже рисковать нельзя.

Я бы не рисковал, например.

Максик, ты такой, сука, умный стал! Где же ты раньше мозги-то просрал? Когда бездумно дерьмо в кармашек свой положил?

В принципе, оно понятно, где.

В сладких губах Светочки-конфеточки оставил…

Мысль о рыжульке уже привычно отдается болью.

Ее взгляд острый сразу вспоминаю, лицо пустое, холодное. Словно на мертвеца смотрела. Странно так, вроде вот только живой был…

А уже все. Мертвый.

И в свете этой трагедии происходящее вокруг дерьмо неожиданно воспринимается… Никак. Никак оно не воспринимается.

Сижу, отстраненно анализирую происходящее, свой феерический проеб, входы-выходы из ситуации. И так это как-то легко, словно не о себе, родном и любимом, а о постороннем, совершенно чужом мудаке, так по-мудачески проебавшем все на свете. И в первую очередь, свою сладкую девочку.

То, что Света меня теперь и на пушечный выстрел к себе не подпустит, даже объясниться, понятно и логично. Как и то, что, если все разрешится нормально, то я и сам к ней не смогу подойти.

Либо буду работу продолжать делать, с которой только на тот свет уходят, либо, если все же Васильич меня сольет… Поеду второй раз зону топтать. По откровенно херовой, не особо уважаемой статье.

Пока сижу, раздумываю, соседи успевают подраться. Визгливый Сеня получает по хлебалу от спокойного похмельного дядьки и долго унимает кровь, стоя у умывальника в углу камеры.

Я даже не удивляюсь такому повороту событий. Дядька этот сразу показался мне непростым, хотя, вроде, ничего такого не делал.

Как притащили его, буквально через час после меня, в камеру, так он и свалился кулем на шконку и захрапел, распространяя вокруг себя плотный алкогольный духан.

Так мы и сидели с ним полдня до вечера, я — упорно разглядывая ногти и раздумывая о своей судьбе, а он — храпя и воняя на всю камеру.

А потом в камеру запихали Сеню.

Длинный придурок сначала суетливо бегал по периметру, бормоча и выкрикивая угрозы. Получалось у него невнятно, потому что по челюсти при задержании словил неслабо.

Ну а потом начал приставать к соседу, за что тут же и огреб.

Ко мне Сеня благоразумно не лез, видно, татухи и общий сумрачный вид отпугивали.

А еще возможно, что Сеня у нас — подсадной, как это часто бывает. Известный прием ментовской. Потому я с ним в диалог не вступал.

Дядька, поучив неугомонного Сеню правильному поведению в камере, опять заваливается на шконку.

А Сеня подсаживается ко мне.

— Слышь, чувак, — я только кошусь на него, усмехаюсь, и Сеня тут же исправляется, — то есть, я не то хотел… Короче… Хотел спросить, тут позвонить дают? Да?

— Конечно, чувак, — с готовностью отвечаю ему, радостно скалясь, — постучи в дверь, спроси телефон! Сразу дадут поговорить! Право на один звонок!

Сеня послушно подрывается и идет молотить по двери с криком, что ему срочно нужно позвонить другу.

Мы с дядькой наслаждаемся концертом по заявкам.

Ожидаемо появившийся в проеме двери мент, вместо телефона, хорошенько вламливает Сене по печени дубинкой.

И выходит.

— Это был звонок другу, паря! — ржет дядька, разглядывая сипящего на полу Сеню.

А я думаю, что, пожалуй, ошибся я насчет него. Не подсадной. Своего бы менты так не колошматили.

Сеня опять ползет к умывальнику, а я встречаюсь взглядом с соседом. Тот неожиданно мне подмигивает совершенно трезвым глазом.

Затем глядит на стонущего Сеню, плещущего на себя водой и быстро говорит:

— Бери на себя. Для личного кайфа.

Я молчу, опять ковыряюсь в ногтях. А сам лихорадочно обдумываю ситуацию. Я не признавался ни в чем, слова не сказал лишнего, когда оформляли и предлагали признать, что это все мое.

Допроса как такового не было.

И вот теперь…

С одной стороны мне радостно, что Васильич меня все же не забыл, не скинул со счетов и сейчас явно делает все, чтоб меня выпустили.

И при этом не поняли те, кто наблюдает, что я — засланный.

Ход, надо сказать, логичный и даже изящный.

Признаю, что это мое, будет административка за хранение и употребление без цели сбыта. И тут еще надо понимать, попадает ли то, что у меня нашли, под значительный или незначительный размер… И вот все мне подсказывает, что, когда брали, был первый вариант, а вот сейчас, после хлопот Васильича… Возможен и второй.

Ну а чего нет? Крас нихрена не докажет, что сунул мне много. Скорее всего, признает перед своим хозяином, что лажанулся и не доложил… Он же придурок, торчок конченый, запросто на такое способен.

Таким образом я выйду на свободу, слегка заляпанный в глазах общественности, но чистый перед теми, кем нужно.

И смогу продолжать работу.

И даже смогу… Нет. Не смогу.

Сука, не смогу.

Помощь по-братски

— Витя…

— А ты меня послушай, Васильев, если так и будешь продолжать мудачить, не быть тебе капитаном, — голос брата напряженный и грубый, но я привыкла, конечно же. Попробуй не привыкнуть, когда и папа, и брат, и все близкие родственники — очень даже серьезные чины в госструктурах. Мои подружки, иногда приходившие ко мне домой и нарывавшиеся то на разговаривающего по телефону Витьку, то на отца, коротко инструктирующего подчиненных, всегда впечатлялись.

— Вить… — напоминаю я о себе, когда брат с трубкой у уха, продолжает кого-то отчитывать в суровой матерной форме.

— Погоди, Свет, — командует он, потом, судя по всему, завершает разговор с подчиненным, — ты все понял, Васильев? Небрежность в работе равна небрежности в жизни. Ни к чему хорошему не приведет.

Тон у него в этот момент невыносимо менторский и скучный до зевоты. Как только Сашка с ним от тоски зеленой не дохнет? Он же кого угодно с состояние сна ввести может…

— Света? Ну ты чего там, уснула? — напоминает о себе брат, — давай скорее, у меня мало времени.

— Вить… — я мнусь, не зная, как начать разговор. Черт! Так все стройно в голове выходило! А теперь… — Мне нужна помощь…

— Ты где? — тут же отрывисто спрашивает брат, и я понимаю, что не с того начала, неверный тон выбрала! Он точно решил, что я опять вперлась куда-то! А я уже больше полугода никуда! Я вообще девочка-цветочек теперь!

— Вить, ты не так понял, — тараторю быстро и смущенно, — я дома, все хорошо, ну ты чего?

— Так… Ты мне нервы не делай, Свет, — он, судя по голосу, немного выдыхает, — мне и так есть кому этим заниматься… Чего ты хотела? Как помочь?

Ох… Люблю своего конкретного братика…

А он меня, интересно? Вот сейчас и проверим…

— Тут… Понимаешь… С одним человеком неприятность произошла…

Делаю драматическую паузу, ожидая уточняющего вопроса и прикидывая, что, наверно, все же неправильно я поступаю. Надо разговаривать лицом к лицу… Но проблема в том, что Витька эти пару дней плотно на работе, его жена, Сашка, уже жаловалась, а мне вопрос надо решить как можно быстрее. В контору к нему не приедешь по-простому, это тебе не ФСБ папино, это посерьезней даже структура…

Вот и остается только телефон.

А по телефону он не увидит моих глазок котика из Шрека. Значит, половина обаяния пропадет…

— Светка! Выкладывай давай скорее! — торопит Витька, — Максименко, тормозни. Я еще не до конца все проверил!

На заднем плане мужской бубнеж.

Понимая, что время мое близится к концу, выдыхаю и бросаюсь в прорубь:

— Его зовут Максим Курагин. Помнишь парня, который спас меня зимой?

В трубке настороженное молчание, и я начинаю говорить быстро-быстро:

— Понимаешь, он у нас в универе учится, и сегодня его арестовали! Сказали, что что-то нашли, наркотики. Но он не такой, Вить! Он вообще не такой! Он бы не стал! Я думаю, его подставили! Понимаешь, мой бывший… Вернее, у меня с ним никогда ничего не было… Но он думал, что мы вместе… И вот он скорее всего… Понимаешь, я не сразу поняла, не сразу сообразила, а потом… Потом у меня доказательств — то нет! И я решила…

Тут меня перебивает сначала нечленораздельный мат, а потом вполне членораздельный рев:

— Да как ты умудрилась с ним пересечься-то?

Я на полсекунды ошарашенно замираю, а затем, решив, что брат мог из моего словесного потока и не уловить какую-то информацию, повторяю:

— Он в нашем универе… Учится…

— Студент, мать его… — Витька опять долго ругается, что на него, обычно очень сдержанного, вообще мало похоже, затем выдыхает, — Максименко, свободен. Потом с тобой разберусь. А ты, — тут его голос суровеет, — ноги в руки, села на свою тарахтелку и прикатила ко мне на работу. Пропуск я тебе закажу.

— Но зачем? Я просто… Чтоб ты узнал… И, может, помог… — недоумеваю я.

— Вот пока едешь, все и узнаю, — отрывисто командует брат и кладет трубку.

Черт…

Что-то странное происходит…

Я быстро собираюсь, прыгаю в машину и еду в контору брата.

Я раньше тут бывала, конечно, но всего пару раз, потому немного плутаю по коридорам, пока не нахожу нужный кабинет.

Витька, как и положено большому начальнику, сидит, обвешанный телефонами, планшетами и ноутом.

Крайне занятой и деловой.

И, наверно, меня бы должна мучить совесть, что отрываю от дел, но нет. Не мучит. И никогда не мучила.

Брат всегда мне помогал, и даже больше, чем папа и мама. Потому что еще и покрывал периодически мои приключения. Вытаскивал из передряг.

Вот, этой зимой вытащил.

Папа и мама так ничего и не узнали.

Может, и сейчас поможет? Ну а почему бы нет? Макса он должен помнить и должен испытывать благодарность за то, что тот спас меня.

Конечно, Витька еще тогда, зимой, в больничной палате, дал понять, что не считает Макса мне ровней, но сейчас, в конце концов, двадцать первый век, и социальное неравенство в прошлом.

К тому же, почему бы не помочь хорошему человеку?

Макса сто процентов Крас подставил, гад. Меня на эту мысль Валя натолкнул, когда в туалете утешал после ареста Макса.

Ох, как я это вынесла — не знаю.

Такие эмоциональные горки — просто ужас какой-то, стресс дикий!

С утра расстройство, потому что этот гад ни на один звонок не ответил, прислал оскорбительную смс только.

Затем ужас, когда Валю чуть не убил, бессовестный неандерталец.

Затем… Затем стыд, перемешанный с невероятным удовольствием и тоже стрессом!

Потому что заниматься сексом в универе, прямо в подсобке… Я бы раньше даже предположить не могла, что я и секс в подсобке могут встать в одно предложение.

Однако встали. Хорошо так, ровненько.

И стыдно, и страшно, и волнительно до невозможности.

И Макс такой… Такой… Боже, я таяла буквально, прощала ему все его поведение свинское, все грубости, все, вообще все!

И потому кошмаром, диким ступором была для меня сцена его ареста.

Я стояла, смотрела… И поверить не могла. А он меня глазами в толпе выцепил, серьезный такой, напряженный. И не отводил взгляда.

И не вырывался из полицейского захвата, не говорил ничего, вообще ни слова!

Так жутко, так страшно!

Я не выдержала, не смогла стоят и смотреть, как его уводить будут.

Развернулась и пошла прочь. Прямо в женский туалет, заперлась в кабинке, чтоб никто не видел Свету в таком состоянии… И завыла, тихо-тихо. Просто не смогла сдержаться. Слезы текли, пальцы дрожали, не унимались никак.

И в голове был полный ступор, сумбур.

И так жалко себя было, жалко!

Ну почему мне так не везет? Почем мне одни уроды попадаются?

Андрей мне изменил, не стал ждать, когда я на близость решусь… Крас употреблял наркотики. Я узнала об этом совсем недавно, но сразу прервала с ним всякое общение. Уж если что и удалось родным мне привить железобетонно — так это полное отвращение к наркотикам и людям, их употребляющим.

И вот теперь Макс…

Я не могла поверить в то, что увидела, но реально на моих глазах ведь его обыскивали! На моих глазах! А я ведь… Господи, я ведь дура такая… Влюбилась! Дура! Дура-дура-дура!

Я так на себя разозлилась, что даже пару раз по щекам ударила, чтоб прекратить истерику и привести в чувство.

Более-менее удалось.

А затем меня Валя нашел.

И вот удивительно, не стал очернять Макса, несмотря на то, что тот его так обидел сильно.

— Слушай, точно тебе говорю, подстава это, — убедительно шептал он, оглядываясь тревожно на закрытую дверь женского туалета, — твой неандерталец вообще никак не среагировал, а я слышал, что Гошик звонил кому-то, говорил, что Макса приняли.

— Ну, это может и не связано быть, — хлюпала я носом, опять позорно разревевшись, теперь уже из-за надежды и облегчения, которые мне принесла мысль о невиновности Макса.

— Ну прям! — опять зашептал Валя, — то, что Макс к тебе неровно дышит, весь универ в курсе, вот Крас и…

— Как это? Откуда? — удивляюсь я, не припоминая, чтоб мы палились… Ну, по крайней мере, откровенно…

— Откуда? Ты чего, дура? Да вас половина универа слышала сегодня в подсобке!

— Ох…

Мне в этот момент стало настолько стыдно, что еле на ногах удержалась. Позорище!

— Эй, ты чего? А ну держись! И вообще, пошли отсюда, — Валя подхватил меня под локоть и потащил к выходу, бормоча по дороге, — тоже мне, событие… Да тебе еще больше завидуют теперь! Такого парня урвала, куда там всяким Красам! Я точно говорю тебе, подставили твоего Макса! Но разберутся, я думаю. А ты, может, родню подключишь?

Валя был одним из немногих, кто знал, чья я дочь. Основная масса студентов слышала, что мой папа — генерал, а брат — полковник, но вот какой именно службы, не имели представления, конечно же.

Мысль о подставе прочно засела в моей голове, и я ее начала думать.

Думала-думала… И надумала.

К папе обращаться — не вариант. Он слишком крупная фигура, не умеет бить точечно, только по площадям. От Макса останутся рожки да ножки. Где-нибудь в Забайкалье.

Оставался только Витька.

Он поможет. Обязательно.

И хорошо, что пригласил к себе.

Теперь глазки котика из Шрека применю. Не сможет отказать сестренке маленькой.

Настоящая помощь по-братски

— Рассказывай давай, как вы пересеклись, — Витька, серьезный, как Илья Муромец на заставе, последовательно отрубает все гаджеты, закуривает и режет меня фирменным полицейским взглядом.

Я это называю «Допрос с пристрастием по-родственному».

За многие годы у меня выработался вполне серьезный иммунитет к такому, а потому привычно строю пай-девочку и дую губки.

— Ну я же сказала, Ви-и-ить… — тяну немного манерно и чуть обиженно, самую малость, чтоб дать понять, что младшую сестренку обижать нехорошо, — в универе…

— Ага… А он сам подошел?

Я хлопнула ресницами, задумавшись… А в самом деле, кто первый подошел? Так как-то быстро все получилось, неожиданно даже…

— А почему спрашиваешь? Какая разница? — так, теперь чуть-чуть больше обидок, — я тебя прошу только помочь… Если это реально. Он не виноват, говорю же, его Крас…

— Вопрос про Краса, — тут же перебивает меня братик, отказываясь почему-то в этот раз потакать мне! Черт! Надо было его дома дождаться! Поцеловал бы Сашку, потискал Арсюшку, размяк, оттаял… А тут — хоп! — и я с просьбочкой. Маленькой. Малюсенькой такой… — Какие у тебя с ним отношения? И какого хрена парень, который толкает наркоту, рядом с тобой? И еще сразу: какого хрена ни я, ни отец не в курсе, что у вас в универе толкают наркоту, а ты в курсе? И даже общаешься с одним из торговцев?

Он повышает голос, выглядя при этом до такой степени злым, что я даже теряюсь. И линию поведения теряю.

Только сижу, глупо хлопаю ресницами и лихорадочно продумываю стратегию.

Что делать-то теперь?

То, что я совершила ошибку, приперевшись сюда и вообще заикнувшись про свои отношения с Красом и с Максимом, ежу понятно.

И как же мне раньше в голову не пришло, что это палево страшное?

Что мне, по идее, сразу надо было сказать брату про Краса?

Ведь уже пару дней знаю…

Но не сказала… И не планировала, если честно. Просто устранилась сразу, и все.

А Витька теперь из меня душу вытрясет… И под домашний арест. А мне нельзя! Мне Макса выручать!

Мысль о моем диком парне придает сил и уверенности.

А еще проявляются зачатки интеллекта.

То есть, я понимаю, что нельзя сейчас лезть в бутылку и орать «А чо такова» и «Мое дело, с кем дружить». Добьюсь этим только карательных мер по отношению к себе.

Нет. Надо плавно. Надо… Где там у меня обиженный котик из Шрека?

Смотрю на Витьку испуганно, дрожу нижней губой, мну нервно юбку.

— Я не знала, Вить… — шепчу еле слышно, — я вот только вчера… Хотела тебе сегодня говорить… И не успела. Он Макса… Подстави-и-ил….

И тут надо заплакать. Аккуратно и красиво.

Я умею. Я в этом профи.

Лицо Витьки ожидаемо смягчается, он выходит из-за стола, отводит меня в сторону, сажает на диван, дает воды.

Трогательно стучу зубами по краю стакана.

— Свет… Ну вот дура ты у меня все же… Ну как ты умудряешься все время влипать-то?

Голос старшего брата умиротворенный и усталый. Поверил, значит.

Хорошо.

— Я не специально… Я же… Он же… И вообще… А Макс…

Хлюпаю носом, лепечу бред. Давай про Макса, братик. Давай. Помоги своей сестренке.

— Теперь про Макса твоего, — ожидаемо сворачивает на нужную тему Витька, — я пробил информацию, ничем помочь не могу тебе. И ему. Наркотики у него нашли реальные, и есть сведения, что это не первый его залет.

— Как?

Я теряю контроль над голосом, говорю звонче и грубее, но Витька не реагирует. Продолжает говорить.

А я — охеревать от полученной информации.

— У него личное дело, Свет, размером с три тома «Войны и мира», или их четыре все же?

— Какое дело?

— Его. Дело. — Он говорит четко, смотрит мне в глаза серьезно. И я понимаю, что да. Правду говорит. И сейчас еще скажет. Что-то, что мне не понравится. Разделит ситуацию на «до» и «после». — Он преступник, Свет. И у него срок есть. Он сидел. Понимаешь?

— За что? — голоса у меня нет, пропадает куда-то. И сердце не стучит.

— Много за что. Угон, кражи, нанесение телесных… Много чего, Свет.

— Но… Но он же… Учился?

— И что? Одно другому не мешает. К тому же, судя по произошедшему, он не учиться к вам пришел.

Ощущение, что я умерла. Вот в самом деле, сердце не бьется, дыхание не чувствуется. И в груди тяжело-тяжело. Словно уже в могиле и землей присыпана.

И в глазах темно.

Витя не врет мне, я знаю.

И ситуация обрушивается всей своей непомерной тяжестью на мои бедные плечи.

Макс… Он ведь не говорил мне ничего про себя. Совсем не говорил! Мы только трахались, как кролики, и болтали о чепухе.

А ведь он вообще не простой. Я знала, видела, но глаза закрывала.

Он работал тогда, в клубе, барменом… Потом дрался за меня, так, что те парни отлетали от него, словно собачонки от медведя… Это навыки, это не каждый…

У него это байк… Откуда деньги на байк и универ? Чем он занимается? Откуда бабки на гонки, на которых я его встретила? На люксовую одежду, на поддержание образа брутального красавчика?

Света, а не дура ли ты?

Дура, ох, дура…

— Но ведь… Это было… Это в прошлом?

Мой голос звучит жалко. И выгляжу я жалко в глазах брата. Сама знаю. Но все внутри каменное. Не шевелится. И губы еле двигаются. Зачем проясняю это все? Зачем цепляюсь еще?

— Не факт, Свет. Понимаешь, у него наркоту нашли. Это не просто так.

— Но Крас…

— Может, и Крас. Но скорее всего, нет. Он появился внезапно, навел мосты среди нужных людей. С Красом он же общался, да? И с другими такими же?

Киваю.

Общался. На гонке они довольно спокойно и дружелюбно разговаривали. Как старые приятели.

Светка! Куда ты смотрела? Куда?

О чем ты думала?

— Короче, Свет, посиди дома, пока все не уляжется. Наркота — это не мой отдел, но я буду следить по своим каналам.

— Нет.

Ну вот еще, прятаться. Не дождутся. И в конце концов…

— Вить, — я смотрю ему в глаза, серьезно и твердо. Никаких игр больше, братик. Я понимаю, о чем хочу попросить, — Витя, если получится… Помоги ему, пожалуйста. Вытащи. Пожалуйста.

Он долго молчит, смотрит на меня. И взгляд у него другой. Не как раньше, на малышку несмышленую, младшую сестренку, которой все прощается всегда. Нет. Теперь он смотрит, как на равную. Оценивает. Потяну ли.

Потяну, братик. Ты же знаешь. Кровь-то у нас одна.

— Хорошо, — наконец, кивает он, — я посмотрю, что можно сделать. Обещать не буду. А вот ты мне пообещай, Свет… Если он выйдет и вернется в универ… Ты к нему и близко не подойдешь, поняла? Никогда.

— Поняла. Хорошо.

Главное, помоги ему. А я свою часть уговора выполню, тут можно не волноваться.

Глаза-то открылись.

Нет больше слепой влюбленной дурочки Светочки.

Чего же так тяжело-то все?

Прямые ответы на прямые вопросы

Я заканчиваю разговор с Васильичем, в очередной раз проверяю наушник в ухе, морщусь. Теперь я его должен носить включенным всегда. Нет, даже не так. ВСЕГДА, БЛЯТЬ! Вот так. И обязательно с мерзкими интонациями начальства.

И как это он мне при первом знакомстве показался приятным таким дедком? Власть портит людей, точно вам говорю.

Хотя, если б у меня все время была связь с Васильичем, то есть прослушка каждого движения, как в самом начале выполнения задания, то и не попал бы в такую задницу.

Но постоянно ходить с ушами не особо весело, да и тем, кто меня слушал, тоже многовато. Они ж, пока со мной сидят, другими делами не занимаются, а это бюджет, мать его. Рабочее время.

Которого всегда не хватает.

И потому договорились, что я время от времени выключаю наушник. Особенно, пока на парах сижу в универе.

Ну вот я и пользовался этим вовсю.

И не жалею. Зато мой секс неожиданный со Светой-конфетой не стал достоянием общественности.

Правда, теперь, после того, как меня повязали прямо на глазах всего универа, не видать мне Светы-конфеты…

И не сказать, что я не пытался объяснить. Конечно, пытался. По крайней мере, хотя бы увидеть ее хотел, даже легенду придумал подходящую.

Но не сложилось.

Едва меня выпустили из СИЗО, пришлось мотать на перекладных к Васильичу. Постоянно проверяясь на хвост, причем, делая это так, чтоб самому хвосту было непонятно, просек я чужой взгляд в спину, или так, дурак просто.

Ну, этому меня тоже немного учили.

На курсах тайных агентов, ага. (Здесь можно тоскливо поржать)

Вышел я на волю с утра, а попал к Васильичу только через два часа.

Ну и там… Потерянных полдня жизни. И полгода нервов.

Но потом меня, кстати, даже и похвалили, что правильно себя вел. Скорее всего, пока я сидел, кое-кто зашевелился, и теперь вовсю готовилась операция.

Судя по тусклому блеску в глазах Васильича, рыбка должна попасться крупная. Серьезная такая.

Ну, хоть не зря я пострадал.

И вообще, скорее всего, моей учебе вот-вот придет веселый пушистый зверь.

Даже жаль. Мне нравилось ходить в универ. Там много веселого народу, атмосфера, опять же, забавная. Девочки.

Девочка.

Светочка моя, конфеточка…

После Васильича я прямиком поехал к ней.

В принципе, я правильно думал, сидя на нарах, о том, что мы не пара и все такое. И что надо бы перестать это все.

Но, когда вышел… Воздух глотнул. Так захотелось жить, невероятно просто!

Словил я — таки дежавю опять.

Остро вспомнились свои два года в зоне под Костромой и свое ощущение безысходности, дикое настолько, что порой хотелось прутья зубами грызть и на колючую проволоку кидаться.

Здесь и посидел-то всего ничего, но хапнул эмоций по полной программе.

Естественно, после этого мысли были только о жизни.

Светочка по-прежнему мне не подходила, у нас с ней по-прежнему не было будущего, но…

Но плевать.

Мне хотелось к ней дико, до боли во всем теле.

Глаза ее хотелось увидеть зеленые, губы прикусить вкусные, пятерней в волосы зарыться…

И плевать, что дальше будет.

Один раз живем, тюрьма это очень неплохо дает понять, ощутить, так сказать, ценность жизни.

И потому через полчаса после качественного траха в мозг от Васильича я уже стоял возле двери Светочкиной квартиры.

Планировал сначала секс, а потом диалог.

Не получилось.

Дверь была закрыта, телефон порадовал молчанием, не иначе, я в черном списке.

Где искать ее, я не представлял даже.

Короче говоря, расстроился, попинал уныло бордюр возле ее подъезда…

И поехал к мелкой сестренке.

Тискать Олега Гордеевича, чтоб правильный пример у человека перед глазами был. Он нормальным пацаном должен вырасти, несмотря на папашу своего каменного.

В итоге неплохо провел время с сестрой и племянником.

Ее мужик был на дежурстве, которое в их конторе даже начальство не обходит, и умотал по вызову прямо передо мной.

Счастье какое, не пришлось на рожу ментовскую пялиться лишний раз. Так они меня заебали за последние сутки чего-то… Может, зря я вообще все это затеял с Васильичем? Сидел бы себе в мастерской, починял ведра…

Олег Гордеевич смотрел пока что расфокусировано, но палец хватал так, что хрен отцепишь.

На папашу своего похож. И на нашего с Люськой отца тоже. Последнее — прям до слез почему-то.

Отец ушел от нас внезапно, мы не успели даже понять. Вроде вот только был: стена нерушимая, поддержка капитальная… А потом — раз! И все. Только памятник на кладбище.

Я аккуратно перекладывал мелкого на сгиб локтя, массировал животик… Слушал умиленное воркование Люськи. И думал о том, что у меня тоже вот такой мог бы быть. Максимович. С зелеными отцовскими глазами. И рыжими волосами.

Домой я уехал, не дожидаясь явления полкана.

Тем более, что Люська упомянула, что у него там какая-то жесткая жопа на работе, типа, ловят они банду каких-то везучих придурков, громящих магазинчики, ювелирки и банкоматы.

И никак не могут поймать.

Полкан из-за этого который день ходит злой. Не иначе, боится снова стать подполом.

Но мне их розыскные страсти побоку, у меня свои темы.

Люська, кстати, в этот раз даже не приставала с мастерской, Олег Гордеевич все мысли отнимал и все внимание забирал.

Отличный пацан растет, дядькина опора.

От Люськи я опять заехал к Светику, поцеловал запертую дверь, приуныл и погнал домой.

Перед сном с горя выжрал полбутылки вискаря, что валялась в шкафу, и заснул.

Утром — похмелье, кошачье говно во рту, зудеж Васильича в ухе.

Обычные будни негласника наркоконтроля.

И две пары основ юриспруденции очень в тему. Для поднятия тонуса, так сказать.

Краса я вижу после второй пары. Он не избегает моего злобного взгляда, мотает головой на выход.

Типа, пойдем побазарим.

Ну пойдем, оленек, пойдем…

Мы молча выходим на улицу и топаем за угол, где обычно стоят курильщики.

Там кучкуется народ, но мне на зрителей глубоко похер. Разворачиваюсь и без разговоров от души вколачиваю кулак в мерзкую рожу, на которой, кстати, еще и прежние отметины не зажили.

Крас отлетает к стене, зрители поспешно покидают зал, и мы остаёмся наедине.

— Это тебе, сука, за подставу, — я присаживаюсь на корточки перед воющим придурком, приподнимаю его за шиворот и швыряю салфетку, — рожу вытри.

— Это проверка была, — хрипит Крас, послушно вытирая кровавые сопли и садясь более менее ровно у стены.

— Да неужели? Ну чего, молодцы, как проверка?

— Нормально. Ворон чего-то не рванул тебя спасать…

— А у нас, мальчик, как у волков, каждый за себя. Заболевших и отставших — не ждут. Если б я опять на нары загремел, то конечно, подогрели бы. А вписываться и вытаскивать, тем более, когда сам лажанул…

— И тебе нравится такая хрень?

— Хочешь что-то предложить? — я остро гляжу на него, потом перефразирую, — вернее, твой хозяин хочет что-то предложить?

— Да.

— Тогда забивай время для разговора.

— Нет… Сначала со мной…

Я встаю, сплевываю ему на модно подкатанные штанишки.

— С тобой, пидорок, я даже срать в одно поле не сяду. С хозяином разговаривать буду. Без Ворона. Скажи ему, что мне есть что предложить.

Разворачиваюсь и иду обратно в универ.

И — вот это поворот! — прямо на полпути в меня влетает рыжий мелкий ураган!

Машинально ловлю, так же машинально прижимаю к себе, с удовольствием вдыхаю сладкий аромат от волос.

Светочка, моя конфеточка…

Ну хоть что-то хорошее в моей жизни…

Очень прямые ответы на очень прямые вопросы

— Света, я тебя умоляю, хватит уже… — голос Сашки теряется в музыкальном хаосе караоке, и я удачно делаю вид, что ничего не слышу.

Пью залпом еще стопку текилы, закусываю ароматно брызнувшим на язык лаймиком.

Продирает до кончиков пальцев! Отлично! То, что надо! А теперь — повторить!

— Све-е-ета-а-а… — разочарованно тянет Сашка, поглядывая на часы в сотовом. Я только морщусь презрительно.

Такая была бедовая девчонка, такая прикольная!

Нет, превратил ее мой братишка в клушу домашнюю. В кои-то веки выбрались культурно посидеть, караоке повыть, и как на иголках сидит!

— Ну чего ты прыгаешь? Если бы что случилось, папа или мама отзвонились бы уже, — ворчу я, но Сашка только тревожно вздыхает.

Арсений Викторович сегодня изволили остаться с дедушкой и бабушкой. А еще с тетей Варей и специальной нянькой, которую папа отбирал еще за две недели до рождения внука, делая запросы по своей системе чуть ли не до столицы.

Арсюша сейчас охраняется надежней, чем Пентагон, блин!

Молока сцеженного — на месяцы вперед, памперсов — на два года, всяких нужных лекарств — вообще без счета.

Чего переживать?

Тем не менее, Сашка волнуется, глаза бегают, и про мое горе слушать вообще не желает. А раз не желает слушать и поддерживать, пусть валит!

Сама посижу!

Уже по одному этому заявлению можно понять, что рюмка текилы далеко не первая.

И не последняя!

Да!

Потому что сил нет никаких! Нервов нет никаких!

Поэтому надо срочно спеть.

— Света, ну хватит, я на два часа отпрашивалась… Витя уже звонил…

— Конечно, — кошусь на родственницу кровавым глазом, — собственник проклятый. Все они такие. Сказать все нормально, поговорить — нихрена. Зато при каждом удобном моменте: «Аррр… Моя!»… А я — ничья! Я — своя собственная!

На этом моменте я в очередной раз плачу, а Сашка в очередной раз утешает.

И вздыхает, садясь обратно на подушки дивана, потому что уйти от меня сейчас она не может. Совестливая. Знала я, кого в напарницы для горестной пьянки выбирать. Хотела Валю, но у него курсы английского. И симпатичный препод-носитель языка… Предатель.

А мне плохо. Мне так плохо, что хочется выть.

А если хочется выть, то что надо делать? Правильно, идти в караоке.

— Света, может, тебе еще раз с ним поговорить? — в очередной раз осторожно предлагает Сашка, — ну не верится мне, что он на такое способен… Про тюремный срок… Ну, это все в прошлом же. Я думаю, что все не так, как тебе кажется…

— Да правда, что ли? — сиплю я, потому что говорит она мне это как раз после того, как я очередную текилу хлопаю, — то есть, твой муж наврал?

— Нет, — задумчиво мотает головой Сашка, — я не думаю, что Витя что-то неправильно сказал… Но, на твоём месте, я бы выяснила все сама. Все же он — твой брат, а Макс… Мне кажется, что он ему не нравится…

— Тоже мне, секрет, — усмехаюсь я, — он мне это прямым текстом сказал, еще тогда, в больнице. Мне сам Макс подтвердил, понимаешь? Сам! Я честно спросила, он честно ответил!

Я замолкаю, уставясь в одну точку, мысленно опять переживая наш утренний разговор в универе.

Пару дней я провела у родителей в доме, отсыпаясь, отъедаясь пирогами тети Вари и приходя в себя.

Витька позвонил на следующее утро после нашего разговора.

— Его выпустили, — коротко сказал он, — ты обещала.

Я отключилась и вырубила телефон.

Завернулась в пушистый плед и всласть порыдала от облегчения. Ну и от жалости к себе, глупой.

И уснула, зареванная.

Так я и прожила все два дня уикэнда.

Спала целыми днями, ела и думала о том, как было бы хорошо вернуть то замечательное время, когда не знала я, кто такой Курагин, не думала ни о чем плохом, веселилась и кайфовала.

За что такие мучения, непонятно.

После двух суток сна и обжорства встала на весы, охренела и решила завязывать с жалостью к себе.

В конце концов, из-за еще одного неподходящего парня жизнь моя не прекратилась.

Все будет хорошо!

В телефоне был вагонище пропущенных, и немалая часть из них — Макса. Вышел, значит, и сразу мне названивать…

Но разговаривать с ним я пока что была не готова. И вообще не думаю, что когда-нибудь смогу.

В основном, потому, что не уверена, что выстою.

Макс… Он же такой… На него смотришь — и голова отключается. Он несет черти что, а ты веришь. И вопросов лишних не задаешь.

Мозг задурит опять, если близко подпущу.

Понятное дело, что такие мысли не делали мне чести, как разумному человеку и дочери генерала, но прятать голову в песок я не привыкла.

Что есть, то есть.

Слаба ты на передок, Света Старицкая. Причем, только перед одним парнем.

Ужасное ощущение, если честно.

В универ я явилась с вполне осознанным решением не общаться с Максом. Просто избегать его, пока не приду в себя немного.

К тому же, вполне возможно, что он еще и не придет. Может, отчислили? Это был бы вполне логичный шаг со стороны деканата.

Макса в самом деле нигде не было видно, а специально я его не искала. И даже немного расслабилась, выдохнула.

Как оказалось, зря.

Потому что после второй пары в вестибюль влетели несколько парней и заорали, что на улице драка. Что Макс бьет Краса.

Опомнилась я уже на бегу к курилке.

Мыслей не было вообще никаких, одно только беспокойство за этого идиота, сейчас имеющего все шансы влететь опять надолго в тюрьму. И зачем тогда все мои хлопоты?

Но Макс управился быстро, и, судя по всему, вообще не пострадал, потому что шел мне навстречу своей привычно расхлябанной походкой городского хищника.

И тревога моментально переплавилась в дикую злобу.

Я, не заботясь о том, что могут обо мне подумать, налетела на него и пару раз чувствительно съездила по морде.

Он изумленно выругался, перехватил сначала одну руку мою, потом вторую.

И мы так и замерли посреди двора, глядя друг на друга злыми глазами. Верней, я смотрела зло, а он… А он — как всегда! Так, что голова кружилась и губы сохли!

Идиотская реакция на него! Идиотская!

— Ты чего, Светик? — спросил он негромко, не отпуская моих запястий и подтаскивая меня к себе ближе.

— Идиот! Какого хрена ты опять? Только вышел… — зашипела я, пытаясь вырвать руки.

Вокруг нас собирались зрители, и Макс, оглядевшись, скривился и потащил меня прочь, к той самой курилке, куда я не добралась изначально.

Я тоже понимала, что свидетелей многовато, и потому не сопротивлялась.

Мы дошли до курилки, там сидел, прислонившись к стене и зажимая окровавленный нос, Красцов.

Я уставилась на него в ужасе. Потом перевела взгляд на Макса, на его сбитые костяшки… Правда, значит…

— Крас, свалил, — коротко скомандовал Макс, заступая мне дорогу и не позволяя лишний раз посмотреть на бывшего.

— Сука ты, Курагин, — прохрипел Крас, поднимаясь и кособоко топая в сторону универа, — ну бывай. Созвонимся.

Я проводила его взглядом, ошеломленная последними словами. Это правда, значит? Правда?

Если до этого я немного сомневалась в словах брата, то после…

— Светик… — Макс прислонил меня к стене, упер руки по обе стороны от лица, наклонился, чуть ли не прижимаясь ко мне лицом, — Свет… Прости меня…

— За что, Макс?

Я смотрела на него и непроизвольно совершенно тянулась навстречу… Его близость, запах тела, глаза невероятные… Господи, Макс… Зачем ты так? Со мной? Я же… Я же влюбилась в тебя…

— За эту сцену. И за ту, в универе… Свет… Ты имеешь право возмущаться, спрашивать…

— Да? Хорошо. Скажи мне, что ты не связан с наркотиками, Макс.

Я сразу задала самый главный вопрос. Основной. И смотрела внимательно.

Скажи, что не связан, Макс. Скажи!

— Свет… Тут все непросто…

Я ударила его по лицу в этот момент. И оттолкнула.

— Не подходи ко мне, никогда.

Развернулась и пошла прочь.

И все ждала, думала, догонит… Зачем?

Глупая такая, Господи… Слабая Света.

Я сбежала из универа, не в силах выносить происходящее, уехала к себе на квартиру. И там проревела до вечера, горько переживая свое поражение очередное.

Ну а вечером приняла душ, приложила корейские патчи к глазам и позвонила сначала Вале, а потом Сашке.

Витька был на работе, она сидела у родителей с Арсюшей. И после уговоров согласилась на два часа оставить сына и сгонять со мной в караоке.

Витька, судя по всему, был не особо счастлив, что его жена мотается по злачным местам, но не возражал, потому что я по телефону обозвала его крепостным помещиком и рабовладельцем.

Родители мои были только рады, что им с внуком дали поиграть подольше.

Ну а Сашка…

Сашка, как всегда, прекрасно чувствовала момент, когда мне нужна жилетка.

За полчаса я рассказала ей итог своего неудачного романа, поплакала, тяпнула три шота текилы, и теперь ужасно хотела выть.

Точнее, петь.

И остановить меня в это момент было невозможно.

— Так… Вот это буду!

— Ой… Не надо, Свет…

— Буду!

— Черт… Ну стыдно же… Нас выгонят отсюда…

— Нифига!

— Ладно, споешь, и домой, хорошо?

— Договорились…

«Сердце не в силах биться в том ритме

Что задавали нам небеса…»

Я выпеваю слова песни моей любимой русскоязычной исполнительницы, вижу, что кто-то меня сбоку снимает на телефон, слышу, как рядом бормочет Сашка:

— Черт… Вите это не понравится…

А мне фиолетово! Абсолютно! Во мне пол литра текилы, на глазах слезы, а сердце горит и болит. Что остается в такой ситуации? Только петь!

«Падает небо, падают звезды

Ты не заметишь и не придешь…»

Мир плывет в глазах, двоится, мне хочется плакать от жалости к себе.

Возле дома я долго пытаюсь открыть дверь подъезда ключом от машины, ругаюсь, даже пинаю тупую железку носком туфли.

— Не надо, Светик, — раздается знакомый хрип из-за спины, а затем крепкие пальцы вынимают ключи из моих рук и открывают дверь.

Я не оборачиваюсь, шагаю в темный подъезд, как в пропасть лечу. И горячее дыхание на макушке говорит о том, что я не одна падаю.

«Ты меня поддержишь, знаю

Крылья развернешь — растаю,

Потому с тобой мне очень надо

Падать…»

Падать…

Я, в принципе, парень наглый. И всегда такой был. Наглый, упертый и умеющий не замечать то, чего не хочу.

И делать все, чтоб добиться своей цели.

Светочка меня послала днем конкретно, конечно. И я даже сначала пошел. Правда, пошел.

Не то, чтоб обиженно задрав морду, но все равно шустро. И не оглядываясь.

Доехал до дома, с психа пару раз чуть не положив байк на бок по дороге, прихватил в магазе у дома успокоительного, и, отрубив, к хренам, все телефоны, тупо отключился от реальности.

Было мне на редкость херово, болело все, что могло болеть и даже то, что, вроде как, никогда не тревожило.

И, наверно, впервые за все время, что я пашу на благо Родине, остро пожалел о том, что сдался Васильичу.

До этого все было больше в шутку, и жалость тоже.

Ну, потому что я же не дурак малахольный, и прекрасно понимаю, насколько мне повезло, на самом деле. Выгрести с моей биографией в перспективу нормального и даже интересного будущего…

Это дорогого стоит.

Мне, чисто по-мужски, ужасно нравилось то, чем я занимаюсь. Со всеми минусами, проебами, тягомотиной отчетов, многочасовыми сидениями в жопе мира на прослушке, опасностью, начальством придурковатым… Все равно это была та деятельность, та работа, о которой, наверно, каждый мальчишка в детстве мечтал.

И я мечтал, не исключение.

И вот теперь, уже когда потерял всякую надежду на нормальное будущее, и не прыгал выше головы, приземленно мечтая о своем небольшом тихом деле, судьба повернулась лицом и показала свой дружелюбный оскал.

И мне, и сестренке моей.

Хотя, честно говоря, женщине всегда легче устроиться в этой жизни, даже с таким неоднозначным прошлым, как у Люськи.

Достаточно встретить мужика, способного ради нее на многое.

Каменный полкан, при всех его ебучих недостатках, был способен ради Люськи на все. Вообще на все. Так же, как и я, впрочем.

Так что сестренке проще было вырулить в нормальную жизнь.

Да я бы и сам ее туда выпнул, если б нашла мужика хорошего. Не стал бы за собой тянуть.

Потому что для меня ситуация была вообще херовая.

Судимость, она как клеймо. Нужны либо большие бабки, либо большие связи, чтоб все это дело нивелировать.

А уж о том, чтоб устроиться на нормальную работу, или получить кредит в банке на развитие своего дела… Тут только мечты.

И потому то, что в итоге, после наших длительных пьяных бесед, предложил Васильич, поначалу показалось бредом, потом сказкой… Потом я протрезвел, прикинул хрен к носу… И обрадовался.

И уцепился за эту возможность.

Потом я, конечно, не раз эту минуту принятия решения проклинал, но всегда как-то… Не всерьез.

Ну как можно всерьез отказаться от работы тайного агента? Негласника, постоянно находящегося на острие, на пике?

Да это же кайф! Это же адреналин, это — жизнь самая!

И вот теперь, эта жизнь самая открылась мне с другой стороны.

Я прихлебывал из горла бутылки, машинально потирал щеку, по которой нехило так прилетело от Светочки… И понимал, что никак не повернуть мне ситуацию в свою сторону.

Сказать я ей честно ничего не смогу, а молчать…

Она не тот человек, с которой можно что-то умолчать.

Неожиданно мое легкое приключение с рыжей генеральской дочкой оказалось совсем не легким. Затронуло и душу мою, до этого считавшуюся железобетонной, и вообще до нутра пробрало.

Света, со всеми ее недостатками, которые я прекрасно видел, была самым сладким, самым необходимым для меня элементом полноценной жизни.

Без нее почему-то все остальное не торкало.

И работа, интересная и опасная.

И перспективы.

Оказывается, нихрена не радовали меня эти перспективы.

И вот странность: мозгом я прекрасно понимал, что, по сути, ничего не изменилось.

Света у нас — по-прежнему генеральская дочка. Я — по-прежнему не-пойми-кто с улицы. Не ровня ей ни в каком месте.

Но она меня пустила в свою жизнь, доверилась мне. Позволила быть первым в постели. Во многом, похоже, я первый у нее был.

Это доверие, эта искренность оказались самым важным, самым нужным для меня.

Первой жизненной необходимостью.

И вот теперь, когда все закончилось… А оно точно закончилось, я ее глаза помнил, ее слова в ушах до сих пор звучали.

Теперь мне стало паршиво. Больно. Пусто.

Как-то успел я за такой короткий срок влететь в Светочку-конфеточку по самые гланды. И что теперь делать, не представлял вообще.

Потому тупо нажирался и страдал.

А вечером, проснувшись с дикой головной болью и такой же дикой злобой на весь мир, я отчего-то решил, что так просто этого не оставлю.

Света мне, конечно, не поверит и к себе не пустит, чтоб услышать оправдания.

Которых не будет.

А вот разговор у нас — будет. Обязательно.

В конце концов, работа моя когда-нибудь завершится, и, судя по активности Васильича, скоро.

Тут же начнется другая, конечно же, но в любом случае я смогу ей хотя бы намекнуть…

Потом, между заданиями.

Ну женятся же как-то другие!

И жены их наверняка знают!

А Света — это не просто девочка с улицы. Она — дочь генерала. И должна все понять.

Какого хера я сдаюсь? Где, в конце концов, мои яйца?

Короче говоря, накрутить себя удалось очень даже неплохо, и потому у дверей Светочкиной квартиры я стоял вполне злой.

Вот только у нее опять было пусто.

Но ничего, я же говорил, что парень упорный?

Она сегодня была в универе. Значит, точно в городе. Надо просто выяснить, где.

Я врубаю телефон, и, игнорируя звонки Васильича, лезу в ее инсту.

О как! Мы в караоке! Тут же по хэштегам заведения нахожу ролик на ютуб. Слушаю вполне трагичный вой о женской суровой доле.

Светочка на видео не одна, а со знакомой Снежинкой, беленькой малышкой, с которой в прошлый раз вперлась в проблемы.

Малышка смотрит на нее с упреком и выглядит совершенно трезвой. Это радует, хотя, если белянка сейчас опять провернет фокус вызова джинна, то есть старшего братишки Светочки, то я ее, пожалуй, могу и не дождаться…

В инсте появляется сториз из такси. Девчонки едут по домам.

Ну и отлично. Ждем, значит.

Хорошая вещь — соцсети…

Светочка выходит из такси, теряя по пути сумку, ключи, телефон, все это последовательно подбирая.

Я стою и любуюсь на круглую попку в позе наклона.

Надо поговорить сначала… Надо.

Тут Света в очередной раз роняет ключи, поднимает и пытается открыть дверь. Матерится тихо сквозь зубы. Пьяненькая такая…

Ну… Или не надо говорить… Потом.

Вынимаю ключи из ее пальчиков, Света огладывается на меня, и я застываю. В глазах ее — боль. Такая сильная, что передается мне, усиливает мою.

Я уже не хочу говорить.

А Света, похоже, не хочет на меня смотреть. Потому что молча идет впереди, не думая останавливаться и не оборачивается больше.

Так мы и поднимаемся по лестнице.

Молча, в напряжении.

Возле квартиры я опять применяю навык открытия чужих дверей ключом, Света проходит в прихожую, я иду следом и закрываю замок.

Мы стоим в полной темноте, я вижу только овал ее лица, бледный и словно измученный.

И ее глаза — темными провалами.

Она смотрит на меня, словно ищет что-то в моем лице, ждет чего-то.

А я теряюсь. Весь мой запал, вся наглость куда-то теряются, уходят.

И сейчас, наверно, самое время говорить. Что-то объяснить, что-то пообещать… Просто потому, что надо. Успокоить, уговорить.

Нельзя, чтоб ей было так больно.

Нельзя.

Но, прежде чем я набираюсь храбрости, Света тянется ко мне, кладет холодную ладошку на щеку:

— Это в последний раз, — шепчет она настолько тихо, что я ее не слышу даже. Ощущаю. — В последний. Сейчас мы… И ты потом уйдешь. Пожалуйста. Пожалуйста.

А я, дурак такой, буквально немею от боли в ее голосе. Отчаяния и потери.

Она считает, что я преступник. Что я — наркоман или связан с наркотиками. Она никогда со мной не будет. Но просто так отпустить… Не может. И я не могу.

И не отпущу.

— Свет…

— Не надо. Пожалуйста. — Прохладные пальцы перемещаются на мои губы, накрывают. — Все, что ты скажешь… Я не хочу думать, правда это, или ложь, понимаешь? Не хочу опять думать… Не хочу переживать… Мне… Мне так больно… Я такая слабая. С тобой.

Я мягко прикусываю подушечки пальцев, и Свету пробивает дрожью.

— Вот видишь… — горько стонет она, — видишь…

Я молча беру ее руку за запястье, аккуратно отвожу от губ пальцы, привлекаю к себе. Приподнимаю за подбородок, внимательно смотрю в глаза, полные слез.

Черт… Не надо плакать, Конфеточка. Не стою я того.

Мягко целую в полураскрытые губы, и первое прикосновение отдается стоном. Словно струну тронули. Зазвенело всеми нервными окончаниями.

Света цепляется за мои плечи, словно тонет.

Или падает.

В пропасть.

Ничего, Светик, вместе упадем.

Вместе не страшно.

Вместе упадем

Макс мягко подхватывает меня, словно со дна пропасти подбрасывает вверх, к своим губам.

Смотрю в его черные в полутьме коридора глаза. Серьезные. Такие серьезные.

Макс, скажи, что все неправда.

Я ведь поверю.

Но он молчит, сжимает меня за талию, крепко-крепко. И целует опять. Уже не так, как до этого. Грубее, грязнее. Он словно хочет запретить мне разговаривать, словно хочет заменить наши разговоры… Поцелуем.

Я только всхлипываю обреченно сквозь слезы. Он не скажет. Не опровергнет. А, значит, подтвердит…

Мы целуемся, слезы текут по моим щекам, но остановиться невозможно. Внутри что-то расцветает, настолько большое, настолько объемное, что буквально затмевает собой все. Я его хочу. Сильно-сильно. Не могу осознать, насколько сильно.

Но это еще не все.

Не все.

Я его люблю.

Так глупо, так по-детски хочется, чтоб по моему одному слову все переменилось. И Макс стал тем, кем был в самом начале. Защитником моим. Ангелом-хранителем. Героем. Он им и остается, но… Но это — лишь одно из его лиц. Далеко не главное, как я теперь понимаю.

Светик-семицветик, называет он меня.

Семицветик из детской сказки, про девочку, бездарно потратившую шесть лепестков волшебного, исполняющего желания цветка.

И только седьмой она использовала для того, чтоб вылечить больного мальчика.

Я потратила весь свой ресурс. И не могу исправить своего мальчика. Не могу. Или…

Макс целует меня в шею, грубовато трется щетиной о кожу, оставляя красные следы, а я, пользуясь тем, что могу говорить, торопливо шепчу:

— Макс… Я помогу, я правда могу помочь, понимаешь? Могу! Ты только… Пожалуйста… Ты сам… Прекрати…

Он выдыхает мне в шею, медлит… И в этот момент становится настолько тихо, что я слышу стук его сердца. И считаю удары. И загадываю, по-детски, что, если будет пауза в десять ударов… То, значит, мое желание сбудется. И последний лепесток сработает.

Один, два, три, четыре…

А затем Макс крепче стискивает мою талию и шагает в комнату.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо и плачу.

Не сработал мой седьмой лепесток. Бракованный оказался.

Макс опускает меня на кровать, нависает, отжавшись на руках, смотрит в зареванное, наверняка, ужасно некрасивое лицо.

— Свет… Я не могу тебе ничего сказать сейчас… Но все не так, как ты думаешь.

— А как? Скажи, пожалуйста… Я никому…

— Я знаю. Но не могу. Свет, ты просто поверь мне, пожалуйста. Все будет хорошо.

Он ждет от меня ответа, какого-то движения навстречу. И я глажу его по щетинистой щеке.

— Да. Все будет хорошо…

И закрываю глаза, подставляя ему шею. Пусть поцелует, пусть возьмет. В последний раз. А для этого не надо в глаза смотреть. Даже наоборот, противопоказано это.

Макс целует, облизывает, и жар от шеи спускается ниже, затапливает, душит. Мне нужно освобождение, которое способен только он дать.

И потому я послушно позволяю ему раздеть себя, вздрагиваю от жадных поцелуев, уже давно утративших осторожность. Он никогда не был нежным, уже-не-мой Макс. Но мне и не требуется. Особенно сейчас.

Пусть будет грубее.

Он раздвигает ноги, скользит горячим телом вверх, рывком заполняя меня. И это больно. Опять больно, словно в первый раз. Только не внизу. Выше, гораздо выше.

Я всхлипываю, но тут же кусаю его в плечо, побуждая двигаться, забить эту боль физикой.

— Светик мой, Свет… — бормочет он, двигаясь медленно и длинно, так, что чувствую все острее и сильнее, гладит меня губами по скулам, по шее, придерживает за затылок, обхватывая так по-собственнически, так сладко, что хочется раствориться, хочется, чтоб не прекращалось это.

Мы с ним падаем вместе в пропасть, летим, летим, летим… И это ощущение полета, безвременья, когда нет ни «до», ни «после» — самое лучшее, что было в моей жизни. Самое запоминающееся, самое полноценное. Это и есть счастье. Я не думаю ни о чем больше, полностью отдаюсь древнему, как сам мир, ритму, раскрываюсь, не желая ни одного мгновения упустить из нашего совместного сладкого падения.

Макс не торопится, ощущая наше единение, длит его, даже притормаживает, кажется, чтоб растянуть удовольствие.

И все время что-то шепчет, все время бормочет на ухо мне непонятные сейчас слова. Мне не нужны его уверения, потому что они лживы.

А вот его движения — правдивы.

Мы падаем, Макс, давай сейчас только правду? Пожалуйста…

— Пожалуйста, — шепчу я в забытьи, — пожалуйста, пожалуйста…

Макс воспринимает это по-своему, ускоряется, затем садится на колени на кровати, подхватывает меня под коленки, углубляя проникновение еще больше, начинает резко и жестко натягивать на себя.

Я выгибаюсь, раскидываю руки по бокам, словно крылья, смотрю на него, такого жестокого сейчас, такого напряженного… Красивого до боли.

Смотрю, облизываю губы, ужасно хочется, чтоб поцеловал, но он только увеличивает ритм, вбиваясь в меня все сильнее и сильнее, смотрит то мне в глаза, то вниз, туда, где жестко и влажно соединяются наши тела. Взгляд у него безумный. Горячий, словно пекло.

И я горю все сильнее. Меня даже не его движения заводят, а сам он. Сильный, напряженный, с перевитыми мускулами руками, с твердым животом и жестоким жадным взглядом.

Пожалуйста, Макс, скажи, что ты… Пожалуйста…

— Пожалуйста, — опять шепчу я, — пожалуйста…

— Свет мой… Люблю… — хрипит он, и я выгибаюсь от невыносимой боли, которая в этот раз заменила мне оргазм. Она разбила меня на тысячу осколков, заставила содрогаться в мучительной агонии удовольствия.

Макс кончает следом, выйдя на последних секундах. Обессиленно падает на меня, утыкается губами в разметавшиеся по покрывалу волосы.

— Люблю, — шепчет опять.

Я отворачиваюсь. Больно. Так больно.

Мой сотовый звонит совершенно некстати, причем, несмотря на игнор, не успокаивается.

Я дышу, стараясь вообще никак не реагировать, мне не важно, кто решил внезапно вспомнить про Свету. Не до них. Я и руку не смогу поднять, так больно.

— Выключи его, нахер, — бормочет Макс, подхватывая, наконец, орущий телефон.

Я смотрю на незнакомый номер, и сердце болит опять.

Что-то не так. Тревожно. Надо ответить.

— Светлана? — мужской голос вежлив и официален настолько, что меня начинает тошнить от страха, — Максим Курагин рядом с вами?

— Да…

— Передайте ему трубку, будьте добры.

Молча отдаю Максу телефон:

— Тебя…

Он меняется в лице, подхватывает трубку:

— Да?

Мужчина на той стороне вызова начинает что-то негромко и настойчиво бубнить, Макс молча встает и отходит к окну.

— Нет. Нет. Просто мне надо. Нет, не могу. Нет. Не сегодня. Нет. Да чего хотите, делайте! Нет!

Я смотрю на его разрисованную красивую спину, на подтянутые ягодицы, крепкие бедра. Господи, он идеален.

Света, за что тебе это? За что?

Я не дура, я понимаю, кто ему может звонить, кто может найти его даже здесь, несмотря на то, что мы не афишировали наши отношения. Мой телефон есть у Краса. Крас в курсе, или догадывается…

И сейчас Макс им нужен. По делам. Их делам.

— Да. Нет. Черт… Ладно. Я понял. Ладно! Сейчас буду. Да.

Я даже не плачу, просто смотрю, как мой мужчина, с которым мы только что летели вместе, отпускает мою руку.

Дальше я лечу одна.

— Свет, — оборачивается ко мне Макс. Он порядком обескуражен, видно, тоже не ожидал, что его найдут у меня, — мне надо срочно… Но я вернусь, и мы поговорим.

— Да, хорошо.

— Свет, — он садится на кровати, тянется ко мне, — не думай ничего. Я пока не могу тебе ничего сказать, но скоро все изменится… И ты все поймешь.

— Да, конечно.

— Все будет хорошо.

— Да, обязательно.

Он быстро собирается, наклоняется поцеловать меня, глубоко и жадно, шепчет:

— Я скоро.

Я киваю.

Слушаю, как хлопает входная дверь.

Подхожу к окну, наблюдаю, как выруливает со двора его красный красивый байк.

И нет. Не плачу.

Смысл в слезах, если уже разбилась?

Одеваюсь, прихватываю сумку и документы, вынимаю симку из телефона и бросаю на тумбочку.

Разбиваться, так на самые мелкие осколки. Чтоб потом не трудиться.

Не склеивать.

Когда работа имеет тебя

— Так, премии за двойные, что тебе насчитали уже в бухгалтерии, я снимаю, — скрипит Васильич, а я не выдерживаю, кривлюсь презрительно.

— И не надо мне тут морды свои демонстрировать! Девочку свою пугай, — все на той же ноте продолжает начальник, — за дело получаешь. Не будешь больше с радаров пропадать. Протокола не помнишь? Пока ты на внедрении, постоянно на связи должен быть.

— Я и так был…

— Все, щенок, завершили, некогда мне тебя воспитывать, — круглит нравоучения Васильич и приступает к основной части представления, — по планируемой операции…

— Васильич, а как вы меня вычислили? — не удерживаюсь я, прикидывая, где прокололся со Светочкой и вспоминая свое охренение, когда она передала мне трубку сегодня вечером.

— А ты думаешь, самый умный, что ли? — сбивается с настроек Васильич, оглядывая меня так, словно я не человек, а, например, таракан необычной расцветки. Вроде и прикольно, но гадливо.

Я молчу, уже понимая, что зря спросил. Ничего, кроме очередной порции пиздюлей, не словлю, похоже.

— Хотя… Судя по тому, что ты умудрился дочку Старицкого поиметь… Ты точно редкий дурак, — продолжает Васильич, добивая меня и одновременно вызывая протест, потому что сам я знаю, насколько дебил в этой ситуации. Но куда деваться, если никак без нее? Если без нее — вообще все серое и пустое? О как, Макс, а ты романтиком заделался…

— Вся контора в курсе, что он с нее пылинки сдувает, — продолжает Васильич, — насмотреться не может. Зовет принцессой, прям не стесняясь никого. А тут ты со своей рожей уголовной вперся в святая святых…

— Мое дело, обсуждать не собираюсь, — бурчу я. Тоже мне, Америку открыл…

— Ну да… Только, когда тебя Старицкий будет тонким слоем по асфальту размазывать, мне придется что-то решать… Зря я, что ли, столько усилий с тобой, кобелем шелудивым, трачу…

— Не придется. У нас все серьезно, я на ней женюсь.

Васильич смотрит на меня целую минуту поверх очков с непроницаемым лицом, а потом роняет:

— Дурак.

Выдыхает и прежним скрипучим тоном продолжает, словно не было этого лирического отступления:

— Итак, по ситуации. Фигурант должен поверить, что у тебя свои планы насчет бизнеса, что ты хочешь уйти от Ворона. Причины?

— Ворон ущемляет меня в доле, — с готовностью отвечаю я, тоже переключаясь в работу, — все делаю, новые варианты сбыта ищу, а он вообще не собирается поднимать мне процент.

— Еще почему?

— Ворон живет по понятиям, застрял в девяностых, сейчас все по-другому, у меня есть наметки на развитие бизнеса, а Ворон не хочет ничего менять.

— Сколько ты хочешь?

— Пятьдесят процентов от всех новых источников в течение полугода, и повышение процента до шестидесяти с каждой новой точки, в дальнейшем.

— Жирно, щенок.

— Так я гарантирую прирост в четыре раза сейчас и в десять раз в дальнейшем.

— Слова. Где доказательства?

— У меня есть подвязки во всех высших учебных нашего города и парочка в области. Там уже практически налажена сеть сбыта. Нужен только товар. И гарантии того, что этот товар качественный, чтоб не было всякой фигни с передозом и смертями.

— У нас нет.

— Есть. Тот парень, что из Питера приехал на каникулы…

— Так у него свое было, умер он уже в Питере, мог там что-то прихватить.

— В любом случае… Ему же продавали? Крас продавал.

— Так… Тут тонко, — прерывается Васильич, — не надо про него. Нам надо, чтоб тебя вывели на лабораторию, и чтоб организовали встречу с хозяином. На встрече с хозяином необходимо как можно точнее его вывести на подтверждающие факты. Берем второй вариант, с нашим товаром.

— Тогда только импровизировать… Выяснили, кстати, кто хозяин?

— С вероятностью девяноста процентов — отец Красцова, Геннадий Владимирович Красцов, руководитель отделения «ОР» в нашей Думе.

— Черт… У него же неприкосновенность…

— Да, все непросто, но для того ты и работал столько времени. Не проеби финал, щенок, и тогда, быть может, я смогу спасти твою жопу от генеральского пинка в сторону Заполярья.

— Да чего я там не видел…

— Ну смотри. Он — человек с военной выдумкой, запросто тебе что-то интересное приготовит. А дочку свою — замуж, от греха подальше…

— Хрен ему, а не Светик!

— Ну-ну… Герой… Много с Северного Ледовитого нагеройствуешь…

— А вы меня не пугайте!

— Я не пугаю, я пытаюсь в твою пустую башку хоть немного осторожности вложить… Давай так, щенок, — Васильич задумчиво смотрит на меня, прикидывая, наверно, мою рыночную стоимость и настолько можно сторговаться, — дело завершишь без крупных косяков, специально подчеркиваю, крупных, потому что по мелочи-то ты все равно налажаешь, я проведу тебя в конторе, как гласника. И лейтенанта дам. Выйдешь из подполья — и вали, завоевывай свою генеральскую дочку.

— Да? — я не верю своей удаче, спрашиваю на всякий случай еще раз.

— Да. Конечно, хотел тебя еще попользовать, как негласника, ты успехи делаешь в этом, но раз так…

Я бы и сам не против еще поработать тайным, мать его, агентом, но прекрасно понимаю, что это, по сути, путь в одну сторону. А вот гласник, с возможностью подниматься по служебной лестнице… Ну и хрен с ними, с отчетами и прочей херней! Главное, буду в системе, а еще буду при погонах!

Не не-пойми-что с улицы, а нормальный парень с перспективами!

И пусть только папа-генерал попробует мне отказать!

— Но для того, чтоб качественно все завершить, — продолжает Васильич, опуская меня с небес на землю, — ты должен на это время забыть про Старицкую и свою личную жизнь. Она не в курсе происходящего, я так понимаю, надеюсь, ты не до такой степени дурак, что трепанул ей?

— Нет конечно, — обижаюсь я.

— Значит, пока что в универе ты работаешь по прежней схеме. Завтра приносишь в универ образец, отдаешь его Красу. Говоришь про лабораторию. И про то, что у тебя есть выход на людей в других универах и в других регионах. И продавливаешь встречу с главным. Тебе нужна их лаба, чтоб оценить уровень и возможности сбыта. И тебе нужна договоренность с главным. Ты понимаешь, что за ними крыша, власть, и что Ворон — это прошлое. Ты обижен на Ворона, что он тебя не вытащил, и что ущемляет в проценте…

— Да говорили уже про это, — нетерпеливо цежу я.

— Ничего, лишним для твоей пустой башки не будет, — отрезает Васильич, — а то опять импровизировать примешься.

— Понял…

— Раз понял, вали. До утра как раз пара часов есть, успеешь все переварить.

Я киваю, поднимаясь. Последнее распоряжение Васильича догоняет меня в дверях:

— Про Старицкую забудь пока. Мне ее папаша, неожиданно решивший тебя прессануть, не нужен.

Скриплю зубами, киваю.

Выхожу и первым делом набираю Свете. Но номер недоступен. Обиделась, конфетка моя? Черт!

Надо к ней ехать, прямо сейчас, но она наверняка спит уже, на часах четыре утра.

Мне в универ к первой паре желательно…

Стою, прикидывая, как лучше поступить, опять набираю и набираю ей.

Безрезультатно.

Ладно.

Завтра в универе подойду и поговорю все же. Так, чтоб никто не видел.

На следующий день, с диким недосыпом и головной болью, подгоняю на своем дукати к универу, без какого-либо азарта рычу мотором, машинально подмигиваю студенточкам.

Никакого удовольствия. Чет меня это все слегка подзадолбало…

Светочка стоит на крыльце, но в мою сторону не смотрит, увлечена разговором с какой-то девчонкой.

При всех подходить я не хочу, даже с учетом слухов о нас в универе, но смотрю, не отрываясь.

Она в голубых джинсах, туго облепляющих крепкую попку, в строгой блузке, волосы забраны в хвост. Красивая нереально!

При мысли, что я бы прямо сейчас мог ее запросто взять, увезти домой и там сладко потрахать, в низу живота все становится тяжело.

Не о том думаешь, Макс! Это все будет, конечно будет!

Надо потерпеть, надо работу отработать…

Вот ведь засада! Хочу иметь Светочку, а пока что все наоборот. Меня имеет работа.

И никак такой гнилой расклад не поменять.

Когда работа совмещается с личной жизнью

— Крас, если твои хозяева…

— Партнеры, — обиженно перебивает меня придурок, и я усмехаюсь… Ага. Партнеры. Бизнесмен херов. Покоритель крафтовых барбершопов.

— Если твои хозяева не заинтересованы, — продолжаю, словно и не слышал поправки, — в развитии бизнеса, то ведь я не гордый. Найду, кому предложить.

— Да нет! Они заинтересованы! Но сам понимаешь, встречаться…

— Рожей не вышел? А какого хера тогда в самом начале была растанцовка с Вороном? Так сильно хотелось по печени словить?

— Нет… — он отворачивается, уныло шморгнув расквашенным мною вчера буквально носом, — там… Он… Не знал.

— Чего??? — мне сейчас дико хочется дотронуться до уха, проверить, на месте ли наушник, слышит ли этот бред Васильич, — это как так?

— Ну… Я думал… Я же сам тут всем управляю, думал, все решить самостоятельно…

Я молчу, охуевая от полученной информации. Неужели, Васильич был прав? Неужели, тут все так просто?

Есть компашка золотых придурков, нихрена не знающих жизни за пределами модных кафе и универа.

Они насмотрелись «Во все тяжкие» и решили почувствовать себя крутыми.

Нашли тех, кто сможет варить синтетику… Бляха, я не удивлюсь, если прикупили трейлер! Чтоб все, как в фильме!

Сука, какие дегенераты!

А тот, кто всем теперь управляет… Похоже, он всем управляет не так давно. Свежий бизнес, очень свежий…

И придурки вообще не пуганные. На стрелке с Вороном обосрались, поняли, что не потянут… И рванули к родителям! К родителю. К папочке под бочок. А папочка, не будь дурак, и приголубил.

Ну а чего нет?

Бизнес новый, бабки хорошие… А если этот папочка имеет веселое прошлое, а я уверен, что, покопавшись, это веселое прошлое проклюнется, то запросто мог вписаться.

Меня показательно на нары, а заодно и посмотреть, кто по мне шустрить будет. Так ли Ворон крут, как хочет показаться.

И тут — опа! А Ворон-то и не стал по мне суетиться! А значит, что? А значит, можно его послать!

И меня, естественно, тоже!

Кто я такой? Да никто! Уверен, еще пару раз сынуле ряшку начищу — и опять попаду. Засланный казачок без нормальной поддержки.

Ситуация смешная.

Надо переходить ко второму варианту развития событий.

— Понятно… — презрительно сплевываю, показывая свое отношение к происходящему и к этому придурку в частности, — короче, у меня есть товар. Круче вашего. И есть варианты его раскидать. Не только здесь. Я этим у Ворона и занимаюсь — ищу варианты. Передай хозяину, что я готов работать с моим товаром и с вашим. Без Ворона.

— Э…Это как? — заикается Крас.

— Это так. Давай, Крас, не тупи. Вот образец, — аккуратно передаю ему маленький чек, Крас бледнеет, — не ссы, я ж не вы, подставы нет. Есть желание работать. Звонка жду сегодня в течение дня. Если нет, найду другие варианты.

Крас кивает, торопливо выходит из малоприметной нишы между двух окон, где мы разговаривали.

Я немного выжидаю и иду следом… И вдруг слышу тихий, словно задушенный всхлип. Совсем рядом. В соседней нише.

В универе идет пара, здесь, на третьем этаже, никого не должно быть постороннего. Но кто-то есть. И этот кто-то явно что-то слышал.

С нехорошим предчувствием заворачиваю за угол… И застываю в полном офигении.

В соседней нише, вжавшись в стену, стоит Света. Стоит и смотрит на меня огромными своими зелеными глазами, полными слез.

Я настолько в шоке от неожиданности, что стою, как дурак, слова сказать не могу. Пялюсь только на нее, в голове пусто, как в курятнике после посещения парочки лис. Только перья летают…

Судя по глазам, Света все слышала.

И явно сейчас думает обо мне плохо!

Хочется взвыть от досады и всандалить пару раз кулаком в стену. Ну вот что за непруха-то? Как так вообще происходит?

Откуда она тут нарисовалась?

Специально же выбрал место тихое!

И как мне теперь быть? Что говорить?

Света всхлипывает, а затем молча пытается шагнуть прочь, обойти меня!

Э, нет! Так не пойдет, конфетуля!

Ее движения выводят меня из ступора. Первое, что делаю, отключаю связь. Перед глазами злобный оскал Васильича, но вот похер на него сейчас.

Одновременно придерживаю Свету за локоть и возвращаю на место.

— Пусти! Пусти, я закричу! — шипит она злобно, мгновенно превращаясь и несчастной жертвы в ту, кем она, собственно, всегда и была — рыжеволосую стервочку, готовую кусаться и драться.

Такой она мне нравится гораздо больше.

Даже заводит. Хотя, меня она в любой ситуации заводит. И в любой позе.

Она открывает рот, реально кричать собирается, и я тут же реагирую, накрывая ее губы ладонью. Плотно.

Чуть наваливаюсь, чтоб не распускала руки, а то уже пытается опять по физиономии мне попасть.

— Светик, это вообще не то, что ты подумала, — хриплю банальщину, но другого ничего не остается.

Она мычит, сопит и выгибает бровь. Выглядит вполне язвительно. И понятно.

— Да, реально! Это… Это просто работа!

— Сука! — мычит она сквозь мою ладонь, — гад!

И плачет. Снова! А я не могу этого терпеть!

Наклоняюсь и начинаю целовать мокрые щеки, бормоча, что все не так, как она думает, вообще не так, что я не могу сейчас объяснить, но потом… Обязательно, обязательно все скажу, и она поймет, поймет…

Света мычит, пытается увернуться от моих губ, не желает, чтоб целовал, но я, как всегда рядом с ней, не могу остановиться.

Трогаю ее, тискаю свободной рукой за грудь, спускаюсь к шее, жадно облизывая вкусную кожу, тут же от моих прикосновений покрывающуюся мурашками, и все шепчу ей, шепчу уже что-то настолько невнятное, что и сам разобрать не могу.

Она больше не выворачивается, вздрагивает от моих прикосновений, постанывает в ладонь нежно так, жалобно… И плачет. Опять плачет! Ну вот как быть? Я же еле торможу сейчас, еле-еле!

Не надо плакать, Свет ты мой! Не надо!

Это я тоже бормочу, уже на коленях перед ней, лихорадочно расстегивая джинсы и сдирая их до щиколоток. Света стоит надо мной, бессильно опустив руки и плача. Смотрит на меня, покорно позволяет высвободить одну ногу сначала из туфли, а потом из штанины, позволяет уложить бедро на плечо…

А я дурею от ее вида, от кружевных трусиков на гладкой коже, уже забываю про то, чего хотел изначально. Потому что рядом со Светочкой, с моей рыжей проблемой, я всегда хочу только одного. Ее.

Света тихо всхлипывает и пытается уцепиться хоть за что-нибудь, когда я языком провожу прямо по кружеву, мягко прикусываю и легко отодвигаю мокрую ткань с пути.

— Нет… Нет… Ты с ума…

Она, кажется, только теперь понимает, что вообще происходит, до этого словно одурманенная была, не сопротивлялась.

Да и сейчас не сопротивляется. Смысла нет.

Только стонет тихо, неосознанно подается вперед, к моим губам навстречу, и всхлипывает растерянно.

А я кайфую. Наверно, даже больше, чем от обычного секса. Она на вкус нереальная, свежая и терпкая одновременно, с мягкой сладковатой ноткой. Настоящая конфетка. Такую в радость на языке катать.

Меня в этот момент не заботит, что нас могут увидеть, что моя гребанная легенда, гребанная работа… Похрен, вот реально похрен.

Моя Светочка-вкусная конфеточка дрожит все сильнее, вцепляется мне в шею, течет так сладко, что я, мне кажется, сейчас тоже кончу! Просто от ощущения ее удовольствия!

Она успевает закрыть себе рот ладошкой, чтоб слишком громким стоном не взбудоражить сонный третий этаж универа. Мелко трясется, выгибается… И… Опять плачет!

Я встаю с колен, прижимаюсь к ней, жадно целую в губы, делясь ее вкусом.

— Не плачь, Конфетка, попробуй, какая ты вкусная…

— Что ты творишь, Господи… — шепчет она, — как мне жить теперь? С этим всем?

— Счастливо. Со мной.

— С тобой? — она горько усмехается, — я не смогу, Макс. Ты — преступник, ты продаешь наркотики. Я сама слышала, только что. Зачем я пошла сюда, Господи, — шепчет она, уткнувшись в мою шею, — зачем? Не хотела же. С квартиры съехала, телефон сменила… И все равно… Увидела тебя и пошла… А ты тут с этим…

— Свет, я не могу тебе пока ничего сказать, — убедительно говорю я, — но скоро все закончится, и ты поймешь…

Но Света, кажется, меня и не слышит совсем, все шепчет и шепчет, дыша мне в шею горячо:

— И ведь не могу ничего с собой сделать… Ведь, как дура, просто как дура… Стоит посмотреть на тебя, и все… Не соображаю ничего совершенно…

Мне этот шепот ее — как маслом по хлебушку… Ка-а-айф…

Стервочка моя, Светочка… Не можешь, значит?

Я тоже.

Тоже не могу.

Надо нам это все как-то решать.

Но сначала…

Сначала работа.

Свобода… Да правда, что ли?

— Хорошо, а как ты планируешь разбираться с Вороном? — Красцов вальяжно откидывается на спинку кресла, разглядывает меня настолько странным взглядом, что… Бляха, мне реально не по себе. Так обычно на баб смотрят. Да и то…

— Мое дело, — коротко отвечаю, зеркаля его позу. И прямо отвечая на изучающий взгляд.

— Нет, друг мой, если мы начнем работать, то это будет мое дело, — цедит Красцов, — мне надо понимать, насколько твои… вопросы с Вороном решаемы. А то, мало ли, вдруг вы друзья большие… Или… любовники…

Че-го? Он ебнулся, что ли? Какие, нахер, любовники?

Лицо я держу из последних сил, чтоб вы понимали.

Именно в этот момент приходит осознание, почему этот толстый мужик так на меня пялится. И уже больше получаса со мной беседует. Материалов, кстати, вполне хватит, чтоб не только его, но весь региональный комитет «ОР» привлечь, я уж постарался, поболтал по душам.

И, походу, перестарался…

Последний раз такое мерзкое ощущение было у меня в зоне, в первые дни, когда приходилось очень жестко следить за целостностью собственной жопы.

Никогда не думал, что на воле, спустя столько лет…

Резко хочется все кинуть и свалить, но я продолжаю скалиться и делать вид, что нихера не понимаю. Или, наоборот, все понимаю.

— Стал бы я тут сидеть с вами, — усмехаюсь нагло, и глаза Красцова на мгновение вспыхивают и опять гаснут, как болотные огни в трясине, — Ворон уже не имеет такой власти, девяностые прошли, а он и не в курсе… По понятиям разойдемся.

— Ты можешь по понятиям?

— Я по-всякому могу.

— Хорошо. — Красцов отпивает из пузатого бокала какую-то жутко вонючую коллекционную дрянь, которую пытался вначале мне настойчиво пихнуть, но я отбазарился рулем.

Затем наклоняется ко мне, подсаживается ближе вместе с мягким плетеным креслицем. Мы сидим не веранде какого-то загородного дома, подозреваю, что не его, но уточнять не стремлюсь. Не важно.

— Хочу тебе кое в чем признаться, Максим…

О как! Интересно! Я киваю с равнодушной мордой.

— Я наводил о тебе справки… Знаю о сроке. И о том, что на тебя охотился Росянский…

— Не в курсе, кто это, — отвечаю, опять же, не дрогнув лицом. Ну а чего дрожать-то? Понятное дело, что про мою биографию он знает. И про то, что меня с сестрой искал прокурор Росянский после того, как я с его сыночком, гнидой маньячной, разобрался, тоже. Но вот внутреннюю кухню не должен просечь.

То есть, причинно-следственную связь. Если только не общался близко с Росянским, и тот ему не рассказал прекрасную историю, в которой замешаны я, моя сестренка и дочка генерала ФСБ. Ну и сынок прокурора, само собой.

— Неужели? А почему он тебя искал по всей области этой зимой?

— Кто?

— Росянский.

— Да я в душе не ебу, кто это, господин депутат! — я наглею, грублю, короче, веду себя по-быдляцки. Но вот есть ощущение, что на понт меня берет Красцов, иначе бы все давно выложил.

— Грубый какой мальчик, — смеется депутат, опять откидываясь на спинку кресла и отпивая свою вонючую дрянь. — Далеко пойдешь… Если будешь умнее.

— Пока не жаловался, — скалюсь я довольно. Чувствую, еще один рубеж преодолен. Неплохо.

— Так, хорошо… — Красцов становится серьезным, — по твоей схеме я все понял, неплохо, товар твой тоже хорош, если будет возможность его делать в моей лаборатории…

— Оборудование надо глянуть…

— Да, глянешь.

— И, если все же будут сложности с уходом от Ворона… Я могу помочь. У меня есть для этого все возможности.

— Че, лапа в прокуратуре? — усмехаюсь я.

— Связи, мальчик, в наше время решают все.

Черт… Не смогу раскрутить его на имя человека в прокуратуре… Васильич будет недоволен…

— Жду от тебя информации по возможности выпуска вашего препарата на нашей платформе, и потом уже будем набрасывать по срокам все.

— Понял.

— Поверь, ты не пожалеешь, что решил работать со мной. Мне нужен вот такой… Серьезный мальчик. Мой Витя… Он все-таки еще маленький. А в тебе прямо чувствуется правильный подход к делу… В тюрьме сложно пришлось?

Перемена темы немного напрягает. Это с чего бы интерес?

— Как и всем, — коротко отвечаю.

— Ну… У тебя есть кое-что, что могло смягчить срок пребывания… Сделать его проще…

— Это вы о чем?

Черт… Неужели узнал про мои драки на зоне? Так я, наоборот, от звонка до звонка, потому что в карцере половину срока…

— Ты — красивый парень… Это во многих ситуациях плюс…

А-а-а, бля!

Все же не просто так он на меня пялится все это время! Шары подкатывает, сука!

— Не плюс, господин депутат, — усмехаюсь злобно, смотрю тоже злобно. Ну не могу ничего с собой поделать. Противный толстый урод, который думает, что он — пуп Земли. Ненавижу таких!

— Ну, по всякому может быть… Ладно, дела завершили… В баньку?

Ага, разбежался, бля.

— Нет, у меня еще дела.

— Ну ладно, будь осторожен на дороге, мальчик…

Торопливо сбегаю с крыльца, прыгаю на дукати, газую.

Противно так все, словно говна нажрался. Нет, не хочу я с такими тварями пересекаться, вообще не хочу. Потом хер отмоешься.

Выворачиваю в город, торможу у какой-то придорожной забегаловки, где обычно дальнобои тусят.

Щелкаю наушником.

— Первый-первый, я второй!

— Наглый ты все-таки щенок, — скрипит Васильич, — сколько раз говорил тебе, не ерничай.

— Все норм? Записалось?

— Да. Теперь только в лабораторию скатаешься, на всякий случай. И будем брать всех сразу.

— Ага.

— Пока свободен.

— Понял.

— Про разговор наш помни.

— Помню.

Беру себе пива, сажусь в угол замызганной кафешки, блаженно выпиваю сразу половину. Ка-а-айф какой!

Надо еще пойти руки помыть, а то ощущение пакости на пальцах после того, как за руку с этим толстым уродом попрощался.

Ничего. Скоро финал. Скоро.

Светочка, моя сладкая конфеточка… Добраться бы до нее.

Но нельзя. Еще пару дней нельзя.

Мы с ней позавчера попрощались в универе после самого вкусного куни в моей жизни. Прикольно, делал Светику, а кайфанул сам нехило.

Не уверен, что мне удалось ее убедить хоть в чем-то, но по крайней мере, она согласилась подождать. До конца недели. И потом я должен ей рассказать все. Все, что имею право рассказывать.

Пью пиво, прикидываю, как бы технично все же подрулить сегодня к моей конфетке под бочок…

Ну… Какой-то предлог же можно придумать?

А то у меня, как вспомню про нее, член встает и не падает, зараза…

Нервничаю… А у меня и так работа не самая спокойная.

— Макс? Привет, брат!

Поднимаю голову, прикидывая, что у меня еще за родственничек нарисовался внезапно.

Надо мной стоит смутно знакомый высокий чувак, грязноватый и не особо трезвый.

— Я — Сеня! Помнишь? Мы в КПЗ вместе сидели!

Черт… Точно. Тот разговорчивый дурачок.

— А, да, привет.

— Слушай, круто, что тебя встретил, — непонятно чему радуется придурок, садясь напротив и заказывая еще по пиву. Мне и себе.

Я смотрю на него, гадая, чего еще от меня надо. Мы, в принципе, не цапались в КПЗ, я ему даже помог чуть-чуть, поговорил про законы в камере. Немного, просто жалко стало дурака… Да и скукота была смертная. А парень, как уже тогда стало понятно, не засланный казачок, потому говорить с ним можно было. Не сильно откровенничать, так… По верхам. А Сеня, похоже, проникся, вспоминал меня…

Мы сидим, болтаем о всякой херне, у Сени все больше и больше заплетается язык.

А я никак не могу решить, как мне поступить, сразу поехать к Светочке, потому что плевать я хотел на остережения Васильича, или все же подождать. Дать ей возможность выдохнуть чуть-чуть.

— Ну вот, понимаешь, такая тема! Все быстро, главное, можно делать, и в разных точках. Менты вообще не просекают… Неповоротливые…

В какой момент Сеня начинает нести этот бред, я даже не осознаю, просто на автомате уточняю:

— И чего, хорошо по бабкам?

— Да вообще норма! У меня чувак есть, он золото принимает прям по хорошей цене! И технику, но технику мы особо не берем, сотовые только, планшеты там, всякие…

Сто-о-оп… Это он мне про ограбления ювелирок и ломбардов толкует?

— И много вы уже взяли?

— Да нормально! А тут, прикинь, Васек, сучара, ногу сломал! И мы с Шепелявым вдвоем! А это мало, можно напороться… Время уходит, горячее время! Сейчас сработать и свалить на юг отдыхать! Самая тема, скажи?

— Ага…

— Разговор поддерживай, щенок, — раздаётся у меня в ухе голос Васильича, да настолько неожиданно, что я подпрыгиваю даже.

Бляха-муха!

Я же отрубил его!

Или нет?

— Не молчи, сопляк, — командует скрипучее начальство, а я злюсь и тоскливо дую пиво.

Ну вот какого хера? Я же к Светочке…

Ограбление по-русски. Продолжение пролога

— Держи, рыжая, держи… — хриплю я на ухо Светочке, обливаясь холодным потом от ужаса.

Ситуация настолько хуевая, насколько это вообще возможно.

Мы можем в любой момент словить пулю, потому что я вижу подъехавший фургончик ОМОНа, да и полицейские тоже все при стволах и настроении.

Шутка ли, поймать банду, на протяжении месяца громившую ювелирки и ломбарды по городу и области! Это же всем участникам звездопад на погоны будет!

Светик может не удержать ргдшку, и тогда у меня останется секунда, чтоб отшвырнуть ее в сторону. Сам не успею.

А еще Сеня, сучара, может понять, что рыжая меня знает… И просто положить нас обоих.

Это так, запасные варианты.

А основной — пуля снайпера.

Потому как не дойти нам до неприметной «Калины», моего личного плана «Б».

Светик мелко дрожит в моих руках, но пальчики гранату сжимают крепко. Молодец, дочь генерала!

Держи. Прорвемся.

Впереди Сеня с Шепелявым под мышкой, тот уже достаточно очухивается, чтоб переставлять ноги. Но мозги еще на полную не врубились, хотя, там врубаться-то нечему, по сути…

Я предусмотрительно прячусь за широкую жопу Шепелявого, прикидываю, где могут быть снайперы. Если они есть, конечно.

— Вперед, с рыжей! — командует Сеня перед дверью, — рвем к машине!

Ну да, правильно, а куда ж еще…

Я скриплю зубами, крепче сжимаю Светика, но так, чтоб меня особо из-за нее не было видно. Стремно прятаться за свою женщину, но еще более стремно тупо получить пулю от своих. В ОМОНе ребята резкие, разбираться особо не будут.

Светик тихо всхлипывает, но не плачет. Собирается. Умница моя.

Но как все херово-то, а? Херово!

Надо было не думать, а просто укладывать Сеню и Шепелявого на пол еще в самом начале. Когда стало понятно, что все пошло не по плану.

Все пошло не по плану практически сразу.

Во-первых, мы должны были брать сегодня не ювелирку, а ломбард.

Решение поменять объект было принято в последний момент, и я тупо не успел предупредить Васильича.

Сеня, который по трезвянке оказался нереально мнительным придурком, все перепроверяющим по пятьдесят раз, заставил оставить гаджеты на хате, и наушник, изображающий из себя айпадс, мне тоже пришлось снять.

Ювелирка эта тоже стояла у нас в разработке, вернее, в разработке Сени, но как следующий объект. И я даже поучаствовал в планировании, насчет «Калины» внес предложение.

А сегодня мы должны были брать ломбард. И там нас ждал душевный прием.

По идее, все бы прошло без сучка-задоринки, если б не Сеня и его маньяческая паранойя.

Как он вообще умудрился тогда нажраться в придорожной забегаловке и проболтаться мне про ограбления, до сих пор не понимаю.

Моя блядская удача, не иначе.

Вообще я удачливый парень, да.

Вместо того, чтоб прямиком переть к Светочке, заехал снять стресс за кружкой пива.

Вместо того, чтоб, после выполнения тупого задания по основному, так сказать профилю, свалить сначала в отпуск, а потом на новую, обещанную мне должность, попал прямиком на следующее внедрение.

Причем, не от наркоконтроля, а от розыска. То есть, мой начальник теперь — любимый родственничек, Гордей Волгин. Хорошо, хоть временно.

Как я от счастья такого в своем уме остался — хрен его знает.

Но тут, в принципе, я Васильича понимаю.

Тема возникла случайно, но так интересно! Как отказаться, проигнорить? Никак. Тем более, что свою-то жопу под пули подставлять не требуется, Максик имеется для подобной работы.

Я, на самом деле, тоже все понял, заценил.

И не стал отказываться.

Тем более, что работенки по депутату и его компании мне оставалось всего-ничего. Ни в каких захватах я не участвую, естественно, разделение труда тут у нас. Навел на лабу, добыл доказуху — и все. Гуляй, Максик.

Верней, не гуляй, а смело подставляй голову под следующую удавку.

Надо ли говорить, что к Светочке я не успел попасть ни в тот день, когда Сеню встретил, ни на следующий, когда в лабораторию Красцова ездил и там все душевно на скрытую камеру заснял.

И потом, на следующий день, когда все интернет-площадки города вопили об аресте депутата, его сына и еще кое-кого по обвинению в изготовлении с целью сбыта, я даже насладиться этим всем не мог.

Общался с Сеней на хате, выяснял особенности новой работенки.

Непонятно, почему Сеня так в меня поверил, хотя, в принципе, я умею людям нравиться, не без этого… К тому же общее сидение на нарах сближает.

А Сеня до того случая и не сидел никогда, даже приводов в полицию не имел. Его приятель, Шепелявый, не выговаривающий половины звуков дебил, тоже, что характерно, не привлекался. Последний член их ОПГ, Вася, сломавший ногу и тем самым мощно подставивший друзей, у которых все было распланировано аж до Нового года, сидел один раз по какой-то стремной статье.

Короче говоря, слушал я их и удивлялся, каким образом эти трое дегенератов умудрялись до сих пор выйти сухими из воды. Не иначе, и в самом деле, дуракам и больным везет.

Вот и им свозило больше месяца.

На их счету было уже около десятка ограблений, все без жертв, хотя с побоями.

И найти их никак не могли.

Я так подозревал, что именно из-за них отец моего племянника пропадал на работе и не занимался воспитанием ребенка, скинув это дело на хрупкие плечи Люськи.

Ну, а потом уже и не подозревал, когда с Гором пересекся после возвращения с пристрелки.

И вот что хочу сказать, работать с ним оказалось не в пример приятнее, чем с Васильичем. По крайней мере, никто меня щенком не называл. Хотя и там, и там унижение…

В итоге, Васильич с Гором потолковали, и меня тупо передали на время выполнения задания Гору.

После этого стало понятно, что разговор со Светочкой откладывается на неопределённое время, а уж про секс я вообще молчу. Печально, да.

Хотя, то, что Краса взяли, папашу его взяли, а я пропал с радаров… Бля, для ее рыжей головы точно — перегрев. Теперь, когда появлюсь, лишний раз доказывай, что не дебил.

Но греет одно, после этого задания Васильич точно пообещал, что переведет на другой участок работы. Полностью гласный.

И погоны мне обещал! Не просто младшего, а старшего лейтенанта! Расту по служебной лестнице — куда там всяким каменным полканам!

Посмотрим лет через пять, у кого звезды на погонах толще будут!

В целом, я воодушевился, Светику не писал, потому что смысла не было. Пояснить ничего не смогу, а просто «Я люблю тебя» будет издевательством… Она тоже молчала. Меня это жуть как напрягало, но особо времени на напряг не было, потому что работа проклятая…

И вот надо же такому случиться, чтоб все гребанные звезды сошлись в одном месте!

Светик ты мой, семисветик, какого хера? Ну вот какого хера ты поперлась сюда???

Что мне делать теперь с этим всем?

На улице нас ожидаемо встречают стволы. Машинально прижимаю Светика к себе еще плотней, перебарывая инстинкт засунуть ее за спину. Нельзя, пристрелят сразу.

Сзади что-то орет Сеня, какую-то хрень про заложницу, машину и вертолет…

Сука, насмотрелся фильмов! Вертолет ему, придурку!

— Не могу… — неожиданно стонет Светик, — я не могу больше…

Я смотрю на ее пальчики тонкие, на то, как рпгшка трясется в них, и, пользуясь тем, что Сеня сзади и не видит, накрываю ее руку своей.

— Дай мне, рыжуль… Дай.

Дальше все происходит очень быстро.

Мы в тамбуре, между двумя дверями ювелирки.

Сеня с Шепелявым уже вышли из внутренних дверей и прячутся за нашими спинами. А я со Светиком — под прицелами.

Граната из ее ладони падает в мою, я тут же неуловимо подаю руку назад и швыряю ее под ноги подельникам.

Одновременно толкаю Светика вперед и чуть вбок, к растущим там густым кустам.

Сам валюсь следом, успев прикрыть внешнюю дверь.

Грохот раздается такой силы, что я глохну. И теряю ориентацию в пространстве.

Мысль только одна: «Свету не задело? Не задело?».

Лежу на ней, торопливо ощупываю, понимаю, что, похоже, контужена взрывом, как и я, но цела. Максимум, перепонки лопнули.

Вокруг нас вакханалия. Выстрелы… Или нет? Наверно, кричат, наверно, там есть еще жертвы… Но я не хотел, правда. Выхода не было другого!

Надеюсь, продавцы успели спрятаться за прилавками. Надеюсь, деда-охранника не посекло осколками.

Надеюсь, Светик сейчас придет в себя…

Светик приходит в себя как раз, когда мне заламывают руки.

Она становится на колени, смотрит, как меня вяжут, что-то кричит…

Я не слышу, в голове однообразный гул.

Ребята из ОМОНа работают привычно грубо. Руки выворачивают так, что простреливает до макушки болью.

Но я нахожу возможность встретиться глазами со Светочкой, которая рвется ко мне, а ее не пускают.

Ловлю ее взгляд… И подмигиваю.

Ничего, рыжая моя помеха. Все будет хорошо. Обязательно.

Эпилог

1.

— Макс в больнице, здесь? — я смотрю в глаза брата, упрямо, не отрываясь.

Да, Витька, я тоже так умею, прикинь?

А еще у меня память хорошая.

— Нет, — наконец отвечает брат, вздыхает, косится на дверь, — сейчас мама и папа…

— Не надо мне маму и папу. Макс где?

— Макс… В другой больнице.

— Витя… Я же узнаю. А еще я папе про тебя все расскажу.

— Что именно? — нехорошо щурится он. Витька терпеть не может манипуляции, ненавидит их. И, наверно, считает, что мне реально нечего ему противопоставить.

Но мне есть что.

— Что ты меня покрывал. Зимой, когда я таблеток наелась и устроила… Все это. И потом тоже.

— Света… У тебя с головой как? Сильно ударилась? Говорят, повреждение барабанных…

— Нормально у меня все с головой! — рявкаю я и морщусь от прострелившей уши боли.

— Тогда… Ты же понимаешь, что в первую очередь это на тебе отразится?

— Не больше, чем на тебе. Представляешь, в какой ярости будет папа…

— Да он тебя дома запрет, дура! — рявкает Витька, не выдерживая больше, — и не выпустит из дома, пока тебе пятьдесят не исполнится!

— Выпустит! Рожать в роддоме буду!

И вот в этот момент я впервые увидела, как мой несгибаемый брат сереет. Сашка, правда, говорила, что он на ее родах серый был, но я же не присутствовала…

А тут прям наглядное пособие…

— То есть… Ты хочешь сказать…

— Тугой ты, братик, — язвлю я, не сдерживаясь уже. Достал потому что. И не жалко его нисколько.

А нечего козни сестре строить и гадости всякие про Макса говорить…

Удивительно, а ведь я поверила, дура! Это же братик мой старший! Он же не может сказать неправду?

Ну, по совести, Витька сказал правду. Но не всю. И так это сделал, так все вывернул… Черт, я ненавижу теперь и службу его дурацкую, и манеру все делать так, как ему выгодно!

Это сейчас его мотивы для меня яснее ясного, а тогда… Господи, сколько нервов, сколько проблем из-за этого всего! Как я себя изводила, страшно подумать! И Макса изводила!

Он, конечно, тоже хорош, жук, ни слова ведь не сказал!

Но, как объяснил тот приятный пожилой мужчина, назвавшийся Павлом Васильевичем, его начальником, Максу нельзя было ничего никому говорить. Просто нельзя.

Вот он и молчал.

Во вред себе.

И мне!

Но Витька-то мог сказать хотя бы то, что Макс в системе! Я бы сама додумалась уже до всего остального! Не тупая же!

Но Витька молчал, сказал только то, что посчитал нужным, гад.

И теперь пусть страдает.

Да, мстю и мстя моя страшна и коварна. Я его еще Сашке вложу. Пожалуюсь. Она ему устроит вечер встречи со своими старыми друзьями: членом и рукой!

Потому что нельзя так поступать, нельзя! Видел, в каком я состоянии, и все равно!

Сам-то, что характерно, когда папа взбрыкнул против Сашки, так на дыбы поднялся, что рычание по всему городу разносилось!

Ему, значит, можно по душе и сердцу выбирать, а мне — нет?

Это что за дискриминация такая?

Я ему сейчас устрою революционные действия в одной отдельно взятой палате! Пусть только не скажет мне, где Макс!

— Сволота Курагин, — скрипит зубами Витька, — предупреждал же, как человека…

— Не твое дело. Меня почему-то никто не спросил, чего я хочу! А теперь я вас спрашивать не буду. Мы с Максом поженимся. Он мне предложение уже сделал.

Ну… Макс, конечно, предложения не делал, но сделает. Конечно, сделает.

— То есть, он в курсе про… Ребенка? — уточняет Витька.

— Нет, — признаюсь я, — не в курсе.

— А ты уверена…

— Пошел ты нафиг!

— Так… Папа и мама идут, — Витька косится опять на дверь, торопливо добавляет, — Макс твой здесь, на четвертом. Но ему вставать нельзя. Контузия.

Больше он ничего не успевает сказать, потому что в дверь входят мама и папа и начинается концерт по заявкам ближайших родственников.

Мама плачет, папа молчит и сурово хмурится. Чувствую, все ответственные и неответственные лица уже огребли по самое не балуйся.

И мне никого не жаль.

Вообще.

Мне хочется быстрее выпроводить всех и пробраться на четвертый. К моему Максу. Защитнику и спасителю, в очередной раз умудрившемуся вытащить меня из лап гибели.

Мне нужно ему много сказать.

Например, о том, какой я была дурочкой все это время. Не верила ему. А надо было, надо! У меня такое впервые, такие эмоции, такие чувства. Надо доверять себе, своему сердцу. Своему мужчине верить.

Я за эти несколько дней, когда он пропал, а потом по городу прошла волна арестов наркоторговцев, буквально под воду ушла. На глубину. Ничего не соображала совершенно.

В такой растерянности была, не понимала, что делать. Звонить ему? А вдруг его арестовали? Надо было узнавать у Витьки, но я… Боялась. Просто боялась узнать правду. Узнать, что его арестовали, что его будут судить.

Он говорил, чтоб я верила. Что он все решит. Что все будет хорошо.

Хотелось кричать от боли и гнева: «Это твое хорошо, Макс? Правда? Это???»

Я не могла ходить в универ, буквально на уши вставший, наверняка, после таких событий.

Узнала только у Вали, что Макса никто не видел с того самого дня, как мы с ним на третьем этаже…

Пятьдесят раз на дню набирала его номер и… не звонила. Плакала опять, как дура. Как совершенная дура!

Перепады настроения фигачили совершенно дикие, а еще были дополнительные признаки, чтоб начать переживать.

Я выскочила в аптеку, купила тест, забежала в торговый центр в туалет… И потом долго, не веря, смотрела на две розовые полоски…

И прислушивалась к себе. Что ощущалось? Не страх, нет. Настороженность и … Радость.

Теперь, как бы дальше ни сложилось, у меня появилась вещественная память о моей первой безумной любви.

Я вышла из торгового центра и пошла вперед по улице, щурясь на осеннее солнце и машинально трогая плоский живот.

Кто это будет?

Наверно, девочка. С моими глазами. И темными волосами Макса. Красивая куколка. Радость для меня, для дедушки и бабушки… И для папы. Надеюсь.

Мысли были совершенно не тревожными, словно маленькая часть Макса, живущая во мне, если верить тесту, уже вторую неделю, настроила на позитивный, радостный лад. Как-то верилось, что все будет хорошо.

Макс же обещал…

Я шла, улыбаясь, заглядывая по пути в какие-то небольшие магазинчики, просто на витрины бездумно посмотреть, посидела в маленьком кафе, попила зеленый чай, поизучала опять номер Макса на телефоне, но решила пока не набирать.

Я его обязательно увижу. И тогда скажу. Хочется его глаза видеть.

Впереди был какой-то ювелирный, и мне захотелось зайти.

Зашла…

И вот теперь, после визита начальника Макса, успевшего, непонятно каким образом, попасть ко мне раньше брата и родных, я сопоставила, как говорит папа, хрен к носу, и поняла, что все это время меня водили за этот самый нос. И водил один наглый хрен. Родственничек…

Ну ничего-ничего…

Мама и папа ушли, наверно, разговаривать с врачами, хотя вообще не пойму, зачем. У меня все хорошо, уши в порядке, про ребенка я сразу сказала медсестре, что у меня кровь брала, и чуть позже врач подтвердил, что все в порядке. Срок маленький очень, надо только следить.

Я тихонько встаю, накидываю больничный халат на сорочку, выхожу в коридор, оглядываюсь и торопливо топаю в сторону лестницы. Четвертый — это надо мной как раз.

Палату Макса нахожу сразу, просто на посту спрашиваю.

Захожу и замираю.

Мой спаситель лежит, повернув голову к окну, и, кажется, спит…

Блин, зачем я сейчас пришла? Пусть отдыхает. Витька сказал, контузия…

Жадно вглядываюсь в неподвижно лежащую фигуру. Надо выйти… Потом…

— Светик?

Черт!

Отпускаю уже ухваченную ручку двери, поворачиваюсь. Смотрю.

— Светик мой… Пришла… Иди сюда.

Иду, молча, только чувствую, что слезы по щекам текут. Реакция дурная такая у меня.

Надо много сказать. Надо про ребенка…

Неожиданно появившаяся из-под простыни рука, хватает меня и роняет прямо на грудь моего спасителя.

— Ой, — упираюсь, шепчу растерянно прямо в горячие губы, — ты что? Нельзя же так резко. У тебя контузия…

— Хренузия… Иди сюда, я так скучал, Светик.

— Но…

Больше я ничего сказать не могу, Макс меня целует. Да с таким жаром, что сразу становится понятно, никакой контузии там нет. Ну, а если есть, то вряд ли она на что-то сильно повлияла.

Я, как всегда, таю от его поцелуя, не могу противостоять, увлекаюсь, голова дуреет и летит…

И не сразу понимаю, что меня уже затащили на кровать, под простыню, уже руки горячие под сорочкой.

Каждое прикосновение — дрожью сладкой, которую не остановить. Я честно хочу это сделать, но не могу.

Он мне шанса не дает.

Как не было этих шансов с самого начала нашего знакомства, так и теперь нет.

— Светик мой… Я так скучал, — шепот окончательно сводит с ума, забываю, где я, зачем пришла, что хочу сказать… Да и потом это можно, потом.

Мы столько пережили, мы чуть не погибли… Мы успеем поговорить еще…

Он во мне — это так правильно, хоть и неожиданно. Смотрит на меня темными своими, жесткими, внимательными глазами, взгляда не отрывает.

— Максик… Ты что… — наконец-то осознаю я происходящее, но любое шевеление только насаживает меня сильнее на него, отдается дикой дрожью по телу. Хочется сойти с ума и забыть про все на свете. Просто отдаться ему, его рукам, его телу жадному…

Дверь в палату открывается неожиданно, и я не сразу понимаю, что мы не одни.

Только когда по палате проносится раскатистое:

— Это что тут, блядь, происходит?

Поворачиваюсь и привстаю, опираясь на голую татуированную грудь Макса.

В дверях стоят папа, мама, врач, медсестра и еще кто-то позади. И все смотрят, как я сижу верхом на Максе, в распахнутом халате и задранной сорочке.

— За дверь вышли! — рычит Макс, пытаясь привстать и одновременно меня прикрыть. Но смысла в этом нет, явка провалена полностью.

— Светочка! — ахает наконец-то мама, до которой доходит, что я не просто массаж своему спасителю делаю. А все гораздо… Глубже.

— Ах ты щенок! А ну отпусти мою дочь!

Макс вообще не торопится выполнить приказ папы, только крепче сжимает меня за попу.

— Вышли, я сказал, дайте ей привести себя в порядок.

Папа, посопев, как носорог, выходит, следом, горестно вздыхая, торопится мама с врачом и медсестрой.

Я делаю движение, чтоб спрыгнуть, но Макс дергает меня к себе и жестко двигается еще разочек, выбивая несдержанный стон.

— Вот так, рыжуль… Вот так… Не бойся ничего. Поняла?

— Да… Да!

— Ты моя хорошая…

Я спрыгиваю вниз, оправляю сорочку и халат, Макс набрасывает простыню на себя. В районе паха она существенно топорщится и я, несмотря на дикость ситуации, хихикаю.

Тут же, опять без стука, заходят папа и мама. В этот раз без врачей, что уже хорошо.

Практически, семейное собрание.

— Светлана! — голос папы официален до безумия, — выйди немедленно отсюда.

— Нет.

— Что-о-о?

Удивление папы можно понять, я впервые так разговариваю с ним. Мама только ахает.

— Не пойду я никуда. И хорошо, что вы пришли, я хотела в другом месте, но раз уж так… — выдыхаю, собираясь с силами, — мама, папа, это — Макс. Мой жених и отец моего ребенка.

И вот тут я впервые понимаю до конца значение словосочетания «Немая сцена».

Потому что она реально немая.

Я смотрю на изумленные лица родных, а затем поворачиваюсь к Максу, ожидая увидеть на его лице… Да не знаю, что, честно говоря. Получается, я все за него решила. Чуть ли не замуж выскочила, а он и не в курсе.

— Рыжуль… Охереть, рыжуль… — он притягивает меня к себе ближе, и лицо его — смесь самых невероятных эмоций: радость, удивление, немного настороженности… Но радости — больше всего.

Позади что-то говорят мои родные, папа, кажется, возмущается, мама его успокаивает.

Но мне не до них.

Я смотрю на большую татуированную ладонь Макса на своем животе и глупо улыбаюсь от радости.

2.

— Щенок ты дурной… Ну вот как ты так умудрился?

Васильич смотрит на меня с осуждением, но я-то знаю, что он доволен. И рад за меня. И вообще, хорошо ко мне относится. Потому что, если б не он… Если б он не рассказал Светику моему про меня всю правду…

Черт, даже думать про такое не хочу.

— Ну, Васильич… Ты же понимаешь…

— И, самое главное, почему не хочешь принять от Старицкого предложение. Хорошее же! Должность приличная. Денежная. Вкусная.

Да он издевается, не иначе!

— Васильич, я не хочу таким способом…

— А не все ли тебе равно, щенку глупому?

— Нет.

— Ну ладно… Есть у меня один вариант, где подняться можно быстро, там год за полтора идет…

— Туркменистан?

— Практически… Полярный круг. Город ты знаешь.

— Черт…

— Там есть одно дело серьезное, нужен человек, который город хорошо знает, людей в нем… И не вызовет вопросов.

— Если опасно, то я не могу, у меня жена… Беременная.

— Нет, не опасно. Просто… Непросто. И по условиям и по людям. Сам понимаешь…

— Понимаю.

— Вернешься через год капитаном оттуда. И прямо в мой отдел. Или, если захочешь, то к Волгину, он интересовался очень.

— Я в курсе, — усмехаюсь, припомнив, как Гор со своим приятелем Виком проедали мне мозг на прошлой неделе в бане у каменного полкана. О перспективах, развитии и прочем дерьме. Я обещал подумать.

— Ну, короче говоря, смотри. Ты у нас парень шустрый, прямо нарасхват…

— Не надо, Васильич, ты сам понимаешь, что, если б не родственные, мать их связи…

— Это да. Угораздило тебя правильно жениться.

— Я согласен.

— Погоди. Подумай, с женой посоветуйся… Она — девушка тонкая, принцесса…

— Она поедет со мной.

— А если откажется?

— Не откажется.

3.

— Нет!

— Макс, но почему…

— Потому что я не приживалка. И не собираюсь никуда по протекции твоего папы!

— Слово какое умное выучил! Не зря на юридическом аж месяц проучился!

— Ах ты зараза рыжая! Я и так все знал!

— Ничего ты не знал! Два слова — и мат!

— Допросишься…

— Ну Максик… Давай подумаешь хотя бы… Хорошие перспективы…

— Нет. Вон, брат твой сам всего добился, без папы!

— Потому что баран упертый! Вот и ходит в полковниках! А мог бы — в генералах!

— И я буду генералом!

— Будешь, конечно, но с папиными связями быстрее… Он и так обижается, говорит, для кого это все делал, ни Витька, ни я не пользуемся…

— Правильно делаете… Нехрен зависеть…

— Но это же папа! Он только хорошее…

— Ага! До сих пор на меня смотрит, словно прицеливается!

— Ты что? Он тебя лю-ю-юбит!

— Ну да. В глубине души. Где-то очень глубоко…

— Максик… ну ты не прав…

— Это ты чего сейчас делаешь?

— Просто… Захотелось потрогать…

— Хитрая ты рыжулька… Сразу понял, как увидел, одни проблемы с тобой будут…

— И сейчас?

— Конечно… Эй, куда остановилась, продолжай.

— Ну Ма-а-ксик… Я хочу в город обратно… Мне надоело здесь… Одни медведи полярные…

— И северное сияние красивое…

— Только оно… Ма-а-ксик…. Ну папа переживает за меня… И за Танюшку… И мама…

— Не вовремя сейчас про папу своего, видишь, упало все?

— Ну конечно… Когда у тебя падало? Ма-а-аксик… И Сашка скоро второго рожать… Хочу на племянника посмотреть…

— Черт… Ну, разве что в гости… Но просить не вздумай! Я не соглашусь!

— Ну конечно, Максик, конечно…

— Иди сюда…

— Ох… Да, да… Вот так… Стой!

— Плачет?

— Да, пошли!

— Нет, спит… Тихо…

— Уснула, пока мы шли.

— Как думаешь, на кого похожа?

— На тебя, глаза черные вон какие…

— А волосы рыжие. На тебя все же…

— А папа говорит, вся в него.

— Да не дай Бог…

Content

Зайцева Мария
Рыжая помеха

Пролог

Снова в шко… То есть, в универ!

Зеленые глаза моей помехи

Веселые студенты

Подстава

Разговор наедине

Последствия неверной геолокации

Инструктаж

Налаживание контактов третьего уровня

Семейные разговоры

Все правильно

Гонка

Разговор с рыжулькой

Какая-то неправильная девственница

Совместное утро

Она меня искала…

Никакой личной жизни

Особенности работы под прикрытием

Особенности ведения переговоров по-русски

Девичник-девичник…

Девичник-девичник… Мужчина здесь…

Нежданчик

Наказание

Точечная раздача дерьма

Звонок другу

Помощь по-братски

Настоящая помощь по-братски

Прямые ответы на прямые вопросы

Очень прямые ответы на очень прямые вопросы

Падать…

Вместе упадем

Когда работа имеет тебя

Когда работа совмещается с личной жизнью

Свобода… Да правда, что ли?

Ограбление по-русски. Продолжение пролога

Эпилог