Вадим Богданов

Кром. Книга первая

Глава первая

Волод видел.

Город – величественный, грандиозный, веками и тысячелетиями нанизывающий кольца своих районов, все шире и шире, все дальше и дальше, подминающий строгими каменными глыбами зданий дикие заросшие колючками степи и сырые непролазные чащобы.

«Я здесь!»

Город, заключающий в себе круг – принцип совершенства. Город, вросший корнями в вечность и раскинувшийся в бесконечности. Город алчный и всепоглощающий.

«Ратую!»

Город, покоящийся в хаосе и поддерживающий мироздание. Десять Отцов Основателей в хрустальных гробах.

«Я перед вами!»

Город и сотни тысяч людей – твоих строителей, твоих детей, слуг твоих и адептов твоих, обращаются к тебе в этот миг. Прими слова наши, мысли наши, наши дела. Жизнь свою тебе посвящаю!

«Город! Будь!»

Ты – мир мой, Ты – цель моя, Ты – счастье мое. Пока жив, не устанут мои руки строить Тебя, пока мыслю, не устану обращаться к Тебе, пока дышу, не устану прославлять Тебя.

«Возьми мою силу!»

Город! К Центру, в Кром обращаю взгляд свой. К семени тому, из коего тысячи лет назад появился росток твой в хаосе безвременья.

«Город! Расти вечно!»

Волод стоял лицом к Центру, с восторгом ощущая себя крошечной частичкой огромного отлаженного механизма. Все горожане на всех кругах Города стояли сейчас так. Тысячи тысяч людей в единый миг мысленно произносили эти слова.

Волод глубоко вздохнул, выплывая из прохладного омута молитвы, ощущая привычное сладостное опустошение и слабость. Но образ Города вдруг, словно обручем стянул сознание, не отпуская его. Город схватил Волода, Город раскрылся пред ним…

Волод вдруг почувствовал себя всесильным, всемогущим, держащим палец на выключателе Вселенной. Огромный Город и сам Кром от слабого мановения руки его, простого молодого Архитектора-Фактора, вдруг начал сжиматься к центру, грохочущие глыбы домов закружило в гигантской центрифуге, набрасывая одну на другую, за ними рвущимся на глазах одеялом потянулись степи, леса, мир треснул по линии горизонта, небеса обвалились и, засасываемые чудовищным ветром, скомкались в малую точку, обнажая непреходящую черноту.

И всё – только ледяная капелька, тяжелая, как ртуть, осталась у Волода на ладони.

Ему стало страшно. Так страшно, что пропало дыхание.

Волод с трудом повел глазами в сторону светящегося солнцем окна, с тревожным узнаванием вслушиваясь в бесшабашную утреннюю разноголосицу встретившего новый день Города.

Чудовищное видение продолжало цепляться стальными крючьями за сердце, но уже уходило все дальше и дальше во тьму памяти и беспамятства… Откуда взялось оно, смутив очищенную молитвой душу?

Волод попытался снова обратиться к Первым Архитекторам, но простые слова упрямо не желали складываться в его сознании.

Пресвятой ковчег! А между тем, он опаздывал на службу. Можно погубить свою душу, но это не повод для такого серьезного проступка как опоздание.

Чертог – резиденция Главного Архитектора, куда заторопился Волод, находился недалеко от обители, но в утренний час на дороге начиналось настоящее столпотворение. После молитвы тысячи людей спешили взяться за свои ежедневные дела, заполняя улицы и площади, текли ровными потоками между огромными монолитами домов.

Завидев броскую форму архитектора, люди почтительно расступались, поэтому он шел свободно и довольно быстро.

Волод почти уже добрался до цели, когда сзади послышался дребезжащий звук тележки мусорщика.

Такие тележки движутся чуть быстрее пешехода – громоздкие, неуклюжие – останавливаются у домов, мусорщики забирают мешки с отходами и правят своими неспешными машинами дальше.

Тарахтение раздавалось уже за самой спиной, но Волод даже бровью не повел. Не будет же архитектор уступать дорогу какому-то мусорщику! Тот должен притормозить, подождать, пока пройдет чиновник, и только тогда продолжить путь.

– Слишком близко подъехал, наглец! – эта мысль не успела еще сформироваться в голове Волода, как тупой нос тележки грубо ткнул пониже спины, опрокинул – раскоряченные деревянные колеса тяжело проволоклись по всему телу.

– Стив побери! – корчась от боли, завопил Волод.

Тележка невозмутимо продолжала двигаться дальше, потряхивая мешками.

Мусорщика на ней не было.

За два квартала до этого он, перебрав ночью с пойлом, свалился сонный на землю, оставив свою машину без управления. Волод так об этом и не узнал.

Стиснув зубы, он поплелся к Резиденции Главного, пытаясь выбросить из головы досадное происшествие и переключить мысли на нечто иное.

Чертог, как и все здания Города, нес на себе печать строгой функциональности – это крепость, твердыня, построенная сотни лет назад и обещавшая простоять еще тысячи.

Властную сдержанность его каменных стен украшала изысканная резьба: переплетение символов, пентаграмм, сложного логического орнамента, строгих формул и причудливых узоров. Она то взвивалась прямо от пыльных плит мостовой, окольцовывая здание, то соскальзывала едва уловимым зигзагом, то сплеталась в казавшиеся бесконечными спирали. Письмена повествовали о чем-то очень важном – возвышенном и, в то же время, насущном.

Волод улавливал смысл лишь некоторых отдельных символов – слишком древних, слишком таинственных. Гранитные узоры Резиденции всегда завораживали его:

Ни поэт, ни мастер, ни строитель

Начертал на стенах той темницы

Древних рун пугающие знаки

И фигуры тайные, и лица.

Не людей истерзанные руки

Высекали каменные плиты

И сложили темною стеною

Вечности слепые мегалиты.

Это были строки Второго Поэта Города, умершего три тысячи лет назад.

Волод подошел к двери из толстых брусьев мореного плавня. Вопреки обычаю, медное окошечко на ней не отворилось, и привычная формула ритуального пароля не прозвучала. Массивная дверь бесшумно подалась под рукой, пропуская внутрь. Каменный коридор пуст. Волод в некоторой растерянности переступил порог. Тень его дрогнула под ногами, медленно поплыла навстречу растекающемуся из стен сумраку. Он оглянулся на закрывшуюся дверь.

Начиненные укрощенной сущностью огня лампы тускло желтели впереди. Волод двинулся к лестнице в конце коридора, ведущей в кабинет Главного. Гулкое безмолвие пустынной галереи начинало действовать на нервы. Матовый свет, только что ровный и устойчивый, неожиданно стал таять, пока последняя искорка не исчезла в глубине хрустальных колб.

– Зеленый ворох! – ругнулся Волод, совершенно выбитый из колеи странными событиями утра, хотя раньше в этих стенах не позволял себе такого даже мысленно.

Волод ускорил шаг, спеша добраться до комнаты служителей неподалеку от лестницы. Но в темноте коридор словно вытянулся, и он все не мог дойти до знакомой двери, за которой всегда весело, шумно и безопасно. Да, безопасно. Недоумение и досада стали перерастать в тревогу. На ум пришли многозначительные полунамеки Посвященных Архитекторов и пугающие слухи, гулявшие в народе. Слухи о хитрых механизмах, изменяющих расположение комнат, о смертельных ловушках, об отступниках, проникших в Чертог с черными мыслями и бесследно исчезнувших в нем. «Но я же не отступник! У меня и в мыслях не было… – Волода бросило в холод, – А утром?! Неужели… как Главный мог узнать. Или он всегда не доверял мне?»

Волод застыл, опершись ладонями о невидимую стену. Лоб коснулся холодного камня. К Володу пришел страх. Опасность была непонятной, невидимой, неопределимой. Долгое мгновение пустоты, и, наконец, четкое как отблеск клинка: «Меня считают отступником. Меня хотят убить… Меня хотят убить». От этой мысли Волод неожиданно успокоился. «Меня хотят убить…» По крайней мере, это знакомо и почти привычно. К этому его и готовили – в степи, в подземельях, в дебрях городских кварталов бороться за жизнь, выжить, выполнить задание, которое дал Город. Ведь он не просто Архитектор, а Фактор, агент власти, действователь, воплотитель воли Города.

Неужели теперь Город оказался против него?! Это невозможно, это совершенно невозможно ни понять, ни представить, ни принять. Это ошибка. Но ее можно исправить, нужно только добраться до Главного.

– И я это сделаю! – Волод снова стал самим собой – бесстрастным, готовым ко всему разведчиком, избранным воином с разумом ученого и воображением поэта.

Волод выпрямился, остро вслушиваясь в темноту. Нет, назад он не пойдет. Изменился звук шагов. Волод присел и повел по полу руками. Дерево. Камень исчез, пол стал деревянным. Вдруг толчок, падение. Пол уходит из-под ног и возвращается, превратившись в узкий желоб. Желоб покрыт жидкой фосфоресцирующей плесенью, Волод скользит по ней, все больше ускоряясь, мчится по наклонной трубе куда-то вниз. Труба изгибается, Волода бросает на стены, бьет – зацепиться, затормозить скольжение в светящейся слизи невозможно. Впереди прямо поперек трубы что-то блестит угрожающе и остро. Нож. Волод прянул всем телом в сторону. Серповидное лезвие остается позади.

Желоб кончился, обрываясь в темноту. Волод сгруппировался, приземлился на согнутые ноги, подстраховываясь руками. Легко перекатился на бок и бесшумно переместился в сторону и назад. Здесь его могли ожидать. Волод застыл в мертвой неподвижности, закрыл глаза. Чувства мгновенно обострились, он чутко впитывал в себя обступивший мрак. Легкие шорохи, едва заметное движение воздуха, призрачное эхо отраженное от невидимых стен рассказывали ему о размерах, форме комнаты, о притаившейся опасности. Волод ждал. Терпеливо, как безглазый зверь подземелий, стерегущий добычу. Как убийцы, замершие во тьме. Волод ждал, кто первый не выдержит пытки черным безмолвием, кто первый выдаст себя звуком, движением, страхом.

Немой поединок длился, казалось, уже целую вечность, когда Волод уловил чужое движение. Нечто заслонило от него легкий ток воздуха, едва заметное течение, державшееся в комнате. Теперь нужно задержать дыхание и увидеть. Увидеть врага. Так учили наставники. И Волод увидел. Его разум словно раздался, вбирая в себя все: каменную камеру с каплями влаги на стенах, двух противников в разных углах, и одного совсем рядом, буквально в шаге, смутный плеск воды где-то за стенами… Это как вспышка света, короткая, ослепительная, после которой стократ темнее.

Тайное Видение отнимало слишком много сил. Ждать больше нельзя. К тому же хотя в Когорте факторов всего несколько человек владели этим искусством, один из них вполне мог находиться среди убийц. И Волод ударил. В стремительном рывке, ребром раскрытой ладони наискось сверху вниз, вложив в удар инерцию всего тела. Удар может быть только один.

Волод метнулся мимо заваливающегося набок тела туда, где ему показывалась вода.

Сырая стена. Руки скользят по ней влево, вправо, опускаются вниз. Здесь. Округлый лаз на уровне пола. Протискиваясь внутрь, Волод успел услышать шаги, торопливые, уже не скрываемые, опоздавшие.

Лаз кончился. Волод дотянулся до края, двинул руку вниз, высунулся по пояс, нагнулся – пола внизу не было. Воздух ощутимо насыщен влагой. С трудом извернувшись, Волод полез ногами вперед. Стал осторожно спускаться, повис на руках. Ноги коснулись воды. Волод разжал пальцы: «Только бы не колья!» – запоздалая мысль.

Вода сомкнулась над головой почти без всплеска. Оттолкнувшись ногами от стены, Волод поплыл под водой. Что-то огромное, утробно урча, ворочалось в глубине. Неясный ропот, передаваясь по воде, отзывался в теле глухой дрожью. Волод плыл вдоль стены, иногда касаясь ее. Стена отвесно уходила вверх, промежутки между камнями плотно залиты раствором, ставшим за века крепче самого камня.

Неожиданно в глубине что-то тяжко ухнуло, течение, сначала чуть заметное, резко усилилось. Волод едва успел глотнуть воздуха, как его потащило по кругу, затягивая в водоворот. Не расходуя сил, Волод отдался течению. Его несло к жерлу подводной воронки – водосбросу, трубе, выводящей воду из каменного мешка.

Волода затащило в узкий сток, несколько раз ударило о стены, понесло, обдирая о камень. Легкие Волода нестерпимо горели, он судорожно загребал руками, отталкивался от близких стен. В последние мгновенья, когда казалось, что уже все – не выплыть, его выбросило из трубы.

Снова падение, наперегонки со струями воды. Свет, показавшийся невыносимо ярким. Резкий удар. На секунду Волод потерял сознание. В себя привела его все та же вода, с силой, молотящая по спине. Волод лежал на частой решетке, раздавленный и избитый. Крепко зажмурившись, отполз в сторону от водосброса, цепляясь скрюченными пальцами за ржавые прутья.

Сюда долетали только частые брызги, да шум разбивающейся где-то внизу воды. Осторожно приоткрыв глаза, Волод свыкался со светом. Потом встал, пошатываясь, шагнул к двери в стене, из которой падал тусклый луч нефтяного фонаря, тот самый, показавшийся ему таким ослепительным.

Решетка под ногами задвигалась. Судорожно дергаясь, скрежеща прутьями по стенам, она наклонялась то в одну, то в другую сторону, поворачиваясь вокруг невидимой оси. Волод побежал к освещенному проходу. Решетка заходила сильнее, чуть не сбрасывая его в угадываемую внизу воду.

Волод прыгнул. Тяжело упал грудью на каменный порог, подтянулся. Закинул ногу в отяжелевшем от воды сапоге. Выбрался на надежный каменный пол.

Позади решетка встала почти вертикально и в таком положении застыла. Обратно до нее не допрыгнуть. Видимо в этой игре путь есть только вперед.

Волод пошел по коридору. Впереди ритмично лязгал какой-то большой механизм.

Вдруг Волода словно ударило – опасность! Он прыгнул вперед, прижался к полу, прикрыв голову руками. Позади, с ревом разгоняя воздух, ударила огненная струя. Волода обдало жаром, над головой сверкнул оранжевый язык.

Волод пополз вперед. Огонь бил теперь все время, не давая подняться. Коридор вывел в небольшую вытянутую в длину комнату. Перекрывая ее поперек, находился тот самый, услышанный им в коридоре механизм.

В багровых отсветах, бьющего непонятно откуда пламени, Волод видел шестерни, рычаги, противовесы. Машина билась в строгом металлическом ритме. В центре механизма пустое пространство – дверь, приглашающая вырваться из огненного ада. В двери зло поблескивая нижней гранью стремительно двигался остро отточенный, это заметно даже издали, стальной брус. Гильотина.

Волод начинал уже поджариваться. Одежда дымилась. Рвануть вперед? С клацаньем рухнула стальная челюсть. В движении ножа неровные перерывы, подчиненные какой-то сложной закономерности. Позади полыхнуло особенно близко. Волод изучал сцепления шестеренок, рывки рычагов, качания противовесов. Нож должен упасть через два такта. Нет, неправильно, упал через три. Кажется, уже трещат волосы на голове. Через пять тактов, потом через два и через семь – самый большой промежуток (самый большой промежуток между выступами на ходовом колесе). Ну, ошибся или нет? Раз, два…пять. Удар. Правильно! Раз, два. Удар. Теперь вперед!

Волод влетел в дверь и покатился по полу, сбивая язычки пламени с одежды. Успели-таки зацепить.

С этой стороны гильотины оказалось спокойнее. Но недолго – из отверстий в стене у самого пола потекла нефть. Если все это загорится…

Перепрыгивая маслянистые лужи Волод понесся вперед. Узкий лаз в стене. Сюда. Торопясь, срывая ногти о гладкую медную поверхность, Волод пополз по тесной трубе. Снова эти трубы! Черт, какие-то крючки мешаются. Позади стеной ударило пламя. Опять опоздали, господа!

Волод полз в кромешной темноте уже давно. Сколько? Час, день, два. В душной кишке не было времени. Труба шла идеально прямо, по наклонной чуть поднимаясь вверх. Под Володом вдруг оказалось что-то вроде грубой суконной ленты, шириной с тело человека, пропитанной смолой и усаженной многочисленными крючками, загнутыми в сторону его движения. Волод предположил, что это транспортер. Крючки не очень мешали двигаться вперед, но ползти назад абсолютно невозможно – они накрепко вцеплялись в одежду.

Волод полз в состоянии больной полудремы, бездумно, словно выключившись из действительности. Тело еще слушалось его, и он полз, боясь остановиться, боясь, что не сможет сделать больше ни одного движения. Дышать становилось все труднее. Воздух в трубе затхлый, застоявшийся, мертвый. Накатывали приступы дурноты. В какой-то момент Волод ощутил сладковатый смрад разлагающейся плоти. Он чуть не потерял сознание. Вперед, вперед, не останавливаться!

Ужасно неудобно держать голову, нельзя ни поднять, ни отпустить ее. Затекла шея. Медные стены смыкались все плотнее и плотнее. Начинает казаться, что ты заживо замурован в вонючей тесноте бесконечно длинного склепа. Стены давят – невозможно пошевелиться. Вперед, вперед, на грани полного изнеможения.

Внезапно Волода охватило дикое неодолимое желание встать. Встать, выпрямиться в полный рост и бежать, бежать отсюда. Бежать! Голова билась о металл, пальцы царапали влажные стены. Кажется, он грыз стальные крючья. Безумие. Вдруг Волод зримо представил – дернулась смоляная лента, крючья зацепили разбитую плоть. Тело, скрюченное, с выпученными глазами, перекошенным ртом выволокло на свет. Нет, этого не будет. Замереть, напрячь мышцы, так чтобы захрустели суставы. Замереть, остановиться, успокоиться. Это всего лишь паника. Приступ клаустрофобии. Элементарно. Дышать надо глубоко, ртом, чтобы не чувствовать зловоние. Все? Успокоился? Теперь вперед.

Когда кончился лаз, Волод не помнил. Снова он шел по каким-то коридорам во тьме, его ждали еще ловушки, препятствия – Волод проходил их. Иногда он обращался к истинному видению: пустота, камень, холод извилистых коридоров.

Почувствовал – впереди стена. Толкнул дверь. Яркий свет. Опасность! Бросился на пол. Над головой пролетело что-то большое, мягко приземлилось на четыре лапы. Смотрит на него. А он слеп. Слеп ослепленный тусклым светом четырех факелов по углам комнаты. Перед ним пардус – степная тварь, полукошка-полуящер. Быстрая и опасная бестия.

Пардус прыгнул. Волод перекатился в сторону. Приоткрыл глаза. Наконец-то он может видеть. Почти.

Пардус прыгнул. Волод прянул назад. Слишком поздно. Принял удар на грудь, отступил. Поймал зверя за шею, удерживая оскаленную пасть на расстоянии вытянутых рук. Спиной прижался к стене. Тварь, поднявшись на задние лапы, передними рвала незащищенные плечи. Сиреневые зрачки в упор уставились на добычу.

Без оружия человек против пардуса обречен. Смерть? На долгое мгновение наступило шаткое равновесие. Судорога сведенных в отчаянном усилии мышц, во рту вкус крови из прокушенной губы, рычание зверя в лицо, слюна на изогнутых клыках. Вдруг Волод отчетливо ощутил какую-то фальшь, нереальность происходящего. Запах! Он не чувствует запаха твари. Он даже дыхания ее не чувствует. Когти! У пардуса шесть когтей, а не пять. Волод небрежно оттолкнул от себя разъяренную кошку. Сто килограммов ярости, стальных когтей и зубов отлетело от Волода, опрокинувшись через спину, как месячный котенок.

Пардус прыгнул. Волод ткнул кулаком летящую на него смерть. Кулак вошел в голову твари, почти не ощутив сопротивления. Во все стороны брызнули осколки черепа, из-под размозженной кости показался дрожащий как студень мозг.

Зверь издох. Волод поднес к глазам руку. Абсолютно чистая. Пнул запрокинувшуюся, разбитую голову хищника. Она оторвалась от туши, долетела до стены, ударилась о нее и запрыгала по комнате как каучуковый мячик. Волод криво усмехнулся – ну-ка… Мячик превратился в помоечного зяблика. Зяблик чирикнул что-то и пропал.

Волод засмеялся. Зеленый ворох! Отцы Основатели! Морок подпустили! Глюки! Ха-ха-ха! Волод смеялся: приседал, хлопал себя по коленям, закатывался, хохотал. В этом смехе было освобождение, великое полное освобождение. Нет больше бесконечных коридоров, нет избитого, измотанного тела, нет страха, нет усталости. Глюки!

Волод побежал прямо через стену. Теперь он упивался свободой, свободой и всемогуществом иллюзии. Он перепрыгивал пропасти, убивал чудовищ, падал в бездну, горел, тонул. Он летал. Он трогал звезды. Какой сладкий сон!

Ну, все – хватит! Хватит, наставнички Архитекторы – надоело! Не хотите добром выпустить из морока, так я сам выйду.

Замер, застыл ледяным осколком посреди мироздания. Страшным усилием провернул Вселенную вокруг себя, свивая в спираль. Бросил ее сквозь себя, растворил в себе, растворился в ней. Еще дикое усилие, неудержимый порыв куда-то вовне. Рвутся невидимые путы. В голове, словно, что-то скрипнуло, провернулось с обжигающей болью. Вселенная? Опять вспышка света. Опять тьма. Момент беспамятства.

Волод проснулся.

Он лежал обнаженный на жестком холодном ложе. Все тело ломило. Болело все, каждая клеточка вопила от усталости, боли, от возмущения подобным издевательством над организмом. Волод приподнял голову. Полумрак, как прохладный бальзам лег на воспаленные, измотанные светом и тьмой глаза.

Сел, оглядел руки, ноги, плечи. Синяки, царапины, ссадины, ногти изломаны, кожа на пальцах содрана. Плечи покрыты сетью рваных шрамов. Кугуар? Или просто стигматы? Скинул ноги с ложа. Поднялся, с натугой выпрямляя спину. Шагнул к двери. Споткнулся обо что-то на полу, до крови рассадив босой палец. Посмотрел. Грубая суконная лента, шириной с тело человека, пропитанная смолой и усаженная многочисленными крючками. Перешагнув транспортер, Волод вышел из комнаты.

У Города не было названия. Он не нуждался в нем. Называйте его Город или даже просто город – любой поймет вас. Поймет потому что Город один.

Город растянулся как огромная клякса на покатом боку планеты. Он точно следовал ее округлости, повторяя однообразный рельеф. Сама планета представляла собой желтовато-зеленую равнину, степь, кое-где скрашенную массивами лесов и медленными реками.

Город был стар. Он пережил тысячи лет: засухи и потопы, оледенения и периоды сжигающего зноя, он пережил даже горы, превратившиеся в зеленые холмы. Казалось, он переживет самою планету, которая забылась в старческом сне, уже не пытаясь рождать вулканы и сдвигать земные пласты.

Только люди были ровесниками Городу. Люди – мелкие, пытающиеся быть разумными мураши, еще цеплялись за гранитный шарик планеты, не давая ей окончательно впасть в кому. Люди, да разнокалиберная живность, что скакала, бегала, летала, плавала в степи, в лесах, в реках.

Город был стар, но он постоянно обновлялся. Город рос. Может быть, в этом и заключался секрет его вечности. Город делился, выбрасывал каменные отростки, захватывал реки, поглощал леса. Медленно век за веком возникали новые кварталы, за десятилетия новые дома.

Люди рождались быстрее. Рождались и умирали. Люди строили Город. Они спускались в каменоломни и поднимали оттуда монолитные глыбы. Каменоломни уходили далеко вглубь и вширь. Со временем их превращали в тоннели, в подземные коммуникации, связывающие Город единой сетью. По ним к домам поступала вода из глубинных источников, продукты – сельскохозяйственные от окраин к центру, промышленные от центра к периферии. В других подземельях растили питательные грибы, разводили слепой и тучный скот.

Из поднятых с глубины камней складывались дома. Дома строили большие – огромные параллелепипеды, кубы, реже цилиндры. Дома стояли высоки как крепостные башни другого мира, и почти так же неприступны. В домах скапливали оружие: ручного боя и механическое, метавшее тучи стрел, огромные ядра, изрыгающее огненные струи, оружие гениальное в своей простоте и способности нести смерть, оружие почти всегда бездействующее.

Все что делали в Городе, делали на века – не только дома, не только оружие – все. Любой инструмент, любой механизм мог служить своему хозяину, наверное, целую вечность. Нужно только уметь обращаться с ним и уметь ухаживать. Еще в Городе любили делать запасы. Еду, оружие, инструменты, земляные ресурсы, даже воду горожане прятали в крепкие хранилища и запечатывали знаком вечности. Для кого делали эти запасы, для каких времен черных или белых, никто не задумывался.

В степях и лесах вокруг Города жили многочисленные племена. Горожане называли их дикими. Дикари приходили в Город на окраины торговать и воровать. Город не враждовал с ними. Иногда целые племена подходили к Городским стенам, селились неподалеку и, со временем, оказывались поглощенными медленно разрастающимися Городскими кварталами.

Управление Городом осуществляли Архитекторы. Учителя отбирали в школах способных детей и отправляли их в глубь древних кварталов в школы Архитекторов. Потом, повзрослев и набравшись знаний, они возвращались обратно на окраины. Или не возвращались, оставаясь в научных центрах или уходя в другие районы. Архитекторы распоряжались жизнью в кварталах, они руководили ремесленниками и крестьянами, возводили дома по понятному лишь им одним плану, распределяли продукты. Архитекторы несли знание, осуществляли власть, правили и руководили. Архитекторы делились по специализациям – Ученые, Функционеры, Прорабы, Факторы… Из лучших Архитекторов выходили Главные Архитекторы, в ведении которых находился уже целый городской район. В народе говорили, что лучшие из Главных Архитекторов составляют Совет Великих Архитекторов, но правда это или нет никто достоверно сказать не мог. Среди Архитекторов ходил еще слух, что из Великих Архитекторов выбирается Архитектор Величайший, который управляет сразу всем Городом, но Главные это мнение не разделяли, справедливо полагая, что ни один человек не смог бы управлять столь колоссальным образованием.

Город был велик. За последние тысячи лет не нашлось бы человека, который прошел его из конца в конец. Да и хватит ли на это человеческой жизни. Бесконечно долго можно двигаться по лабиринтам улиц и площадей, в мешанине дворов, тупиков и переулков, терять направление, блуждать, возвращаться к исходной точке. Город, словно, завораживает путника, морочит его монотонностью движения, однообразием бесчисленных домов. И люди в Городе путешествовали с неохотой, лишь перевозя грузы с одного перевалочного пункта до другого. Люди всю свою жизнь проводили на оной улице, одном дворе, в одном доме.

Город был бесконечен. Некоторые из молодых Архитекторов кощунственно задумывались о цели существования Города, и даже о самой необходимости его существования. Ведь, несмотря на отлаженность работы его механизмов, стоит когда-нибудь какой-либо системе дать сбой, например, прекратится поставка продуктов от периферии, как целые кварталы окажутся на грани голода. Город спасало то, что негативные явления происходили медленно, со скоростью роста Города, и также медленно и верно они нейтрализовались. Но что случится, когда размеры Города достигнут своей критической величины и тысячелетиями отлаженные связи просто порвутся из-за огромности расстояний, неизмеримо выросшего населения или чего-то иного?

Архитекторы, склонные к любомудрым размышлениям, пытались найти ответы на все вопросы, определив изначальную цель существования Города. Но цель, если она существовала, была утеряна тысячелетия назад, и даже преданий, хотя бы косвенно намекающих на нее не сохранилось. Единственную зацепку давало полузабытое название Города, единственное слово, оставшееся от древнего языка Основателей. Слово Кром. Буквально оно означает строение, здание или что-то подобное, защищающее от кого-то. Но что надо было защищать с тех далеких времен и до сих пор, от какой опасности, существует ли эта опасность сейчас и необходима ли от него защита – неизвестно, непонятно.

Официальное учение говорило о том, что Город защищает Порядок от Хаоса, но подобное объяснение было слишком абстрактным и далеким от реальностей жизни. Да и кто верит в официально принятые теории?

Возможно, разгадка всего крылась в сердце Города, в его Центре. В месте, откуда начался его рост. Но Центр давно затерялся, как все в Городе, в столпотворении домов, хитросплетении улиц, в безначальном массиве каменных дебрей. Долгие годы, ветшая и разрушаясь, Центр спал. И никто в целом Городе не стремился нарушить его покой. Никто.

Главный Архитектор Южного района двулик, двуедин и двоевластен. Он один состоял из двух человек. И эти двое правили Южным районом как один – Главный Архитектор.

Донатор ждал в своей келье. К нему вошел Ктитор.

– Он прошел.

– Я не сомневался.

– Он одолел морок.

– Он сам вышел из него? – Донатор был удивлен.

– Да.

– Гм… Сильный юноша.

– Будем обучать его?

– Нет. Он и так слишком силен. К чему нам конкурент?

– Да, третий – лишний. – Ктитор улыбнулся. – Убрать его?

– Зачем же? Пусть служит. Что-нибудь эдакое нелепое и трудновыполнимое…

– Может быть, отправим его в Степь?

– К Грейту?

– Нет, лучше на крайний юг в безводье. На разведку. Пусть ищет воду.

– Смешно. А цель, мотив?

– Цель одна – строительство Города. Продолжать строительство на юг невозможно, если там нет воды. Значит, основная цель невыполнима.

– А если он вернется?

– Не вернется. Степь поднимается.

– А если все же…

– Придумаем что-нибудь еще.

– Хорошо. Я согласен. Во имя Города.

– Да будет так. А теперь подготовимся к обряду Посвящения. Юноша заждался.

Дуумвират принял решение, осталось только воплотить его.

После обряда с Володом говорил Ктитор. Он дал ему задание.

– Ты отлично выдержал испытания и по праву заслужил статус Посвященного Архитектора. Итак, это твое первое самостоятельное задание. Важность его для Города очень велика. Мы уже сейчас с трудом добываем воду для сельских угодий. А что будет дальше, когда Город продвинется в степь еще на тридцать-пятьдесят километров? Подземные плантации дают не так много, как хотелось бы. Если впереди не будет воды, то нас ждет не только жажда, но и голод. Рост Города остановится, строительство прекратиться.

– Но… мой принципал, это невозможно! Наша Главная цель – строить Город!

– Да. Именно так, теперь ты понимаешь всю судьбоносность твоей миссии? Город должен расти! А для этого ты должен найти воду. Или абсолютно точно убедиться, что дальше к югу воды нет.

– И что тогда?

– Не знаю… Я действительно не знаю, сын мой. Будем молиться Отцам Основателям… И надеяться, что вода все же есть. Отправляйся немедленно. По главному каналу тебя доставят до Окраины. Там уже будет ждать Посвященный Архитектор-функционер сектора. Вот письмо для него. Он снабдит тебя всем необходимым и даст надежного проводника из отряда разведчиков. Вы пойдете вдвоем. Так будет удобнее. Большая экспедиция привлечет ненужное внимание степняков. К тому же много людей, это значит много забот, много потерянного времени, много ненужных действий. Ты понимаешь меня?

– Да, Главный Архитектор.

– Вы пойдете вдвоем – быстро, решительно, без задержек. Вы должны пройти как можно дальше на юг. Ты все понял, Посвященный Архитектор-фактор?

– Да, мой принципал.

– Иди, сын мой, и пусть Основатели помогут тебе.

Город уходил далеко в землю. Катакомбы и туннели переплетались с естественными пещерами и пустотами, пронизывали весь Город и уходили за его пределы. Подземные реки и каналы – его главные транспортные артерии. Волод отправлялся на Окраину с пристани под Резиденцией Главного Архитектора.

Волод был собран по-дорожному – полевая форма фактора и легкий ранец с вещами. И никакого вооружения – личное оружие запрещено для ношения во внутренних районах, исключения из этого правила не существовало ни для кого. Лишь в школе факторов адепты брали в руки несущие смерть предметы – луки, самострелы, шпаги, мечи, кинжалы, ножи, огнеметы и прочее, и прочее. Во внутренних районах оружие хранилось в арсеналах, ожидая своего никому не ведомого часа, да на зданиях стояли боевые метательные и огневые установки.

Другое дело тревожная Окраина да дикие степные земли, там без оружия не обойтись, там Волод и получит необходимое боевое снаряжение.

Застучал нефтяной двигатель, выводя судно на стремнину, быстрое течение подхватило транспортный челнок, и тьма подземных тоннелей растворила в себе желтые бортовые огни. Путь лежал долог – челнок шел от пристани к пристани, оставляя и забирая грузы, пополняя запасы топлива и продуктов. Челнок то нырял в узкие гранитные коридоры, то врывался в огромные залы, или шел вдоль подземных дорог с тягловыми и механическими повозками. Он проходил мимо плантаций грибов, животноводческих загонов, мимо рудников и копей, мимо заводов и мастерских.

Подземные каналы извилисты, и судну часто приходилось отклоняться от нужного направления. Не везде бег подземных рек был попутным, местами встречное течение оказывалось так сильно, что челнок преодолевал его со скоростью пешехода. Каменные стены гулко ловили стук двигателя, плеск и журчание водных струй и долго перекидывали дробящиеся звуки друг другу. Кое-где туннели стояли заполнены водой по самый свод, и тогда челнок погружался в воду и шел в ледяном безмолвии.

Ближе к Окраине воды становилось меньше, она уходила все глубже и глубже в карстовые пустоты. Если бы не искусственно наполненный водой канал, остаток пути Володу пришлось бы преодолевать еще более долгим сухим путем.

Волод не первый раз на Окраине. И всякий раз, когда он прибывал сюда, этот окраинный мир поражал его. Здесь шла Стройка. Там, откуда он прибыл, в старых кварталах дома построены сотни лет назад, там уже все устроено, стабильно, незыблемо, а здесь можно наблюдать самое главное действо, происходящее в Городе, открывающее самую суть его, его цель и заключающее в себе высшее назначение людей его населяющих – Строительство.

Посвященный архитектор-функционер, принявший Волода, был занят, раздражен и нетерпелив. Со всех сторон его донимали архитекторы-прорабы, снабженцы, мастера, степные легаты и даже архитекторы-агрономы. Он бегло пробежал письмо Главного, довольно небрежно скинул его в хранилище, и уставился на Волода, словно оценивая его и обдумывая, что бы такого с ним сотворить. Думал функционер не более пяти секунд.

– База следопытов через площадь. Они подберут экипировку, проинструктируют и все такое. Э-ээ… с вами пойдет следопыт третьей категории Ичан. Вот предписание.

– Что? На такое важное задание со мной пойдет следопыт всего лишь третьей категории?

– А что вы хотели? Все приличные специалисты заняты делом. Вот если бы ваша заявка пришла хотя бы на месяц раньше, тогда может быть мы бы и высвободили под вас следопыта получше. А может быть даже и разведчика… а пока берите то, что есть. Еще вопросы?

– Нет!

На базе следопытов оказаолось не в пример спокойнее. Пожилой командир отряда внимательно и неторопливо изучил предписание, потом также основательно изучил Волода. Потом стал насвистывать, прикидывая что-то в своей седой и мало стриженой голове. Минут через пять он вибрирующее рявкнул в пространство перед собой: «ИЧАН!» Ичан возник перед Володом через три минуты.

Следопыт третьей категории Ичан оказался здоровенным малым – крепким в плечах, солидным в пузе и на полголовы выше Волода, с физиономией одновременно нарочито простоватой и хитрой, с маленькими смешливыми глазками и с большим тонкогубым и еще более смешливым ртом. Ичан был брит и коротко стрижен. Лет ему с виду на пяток поболее чем Володу.

Солидные объемы Ичана облегала простая потертая, но крепкая и добротная кожаная рубаха навыпуск, перехваченная широким красивым поясом с металлическими бляхами, заклепками и нашлепками, и узором из серебристой проволоки. На ногах кожаные свободные штаны и высокие мягкие ботинки, перетянутые ремнями.

Пока командир следопытов давал свои указания и инструкции, Ичан нагло рассматривал молодого фактора. Временами на его губы выползала широкая и довольно глумливая ухмылка. Володу этот тип не понравился сразу и безоговорочно.

– Так, – продолжал между тем седой командир, – в предписании сказано пройти на юг как можно дальше. Это, значит, пойдете до песков. Воды там нет и в помине, туда ни зверь, ни даже кочевники не заходят. На все про все уйдет у вас не меньше месяца. Наша крайняя фактория у Стивенова пальца, там возьмете припасы и воду на последний переход. Так. Оружие брать по полной выкладке, в степи что-то не спокойно стало в последнее время.

Командир еще много говорил про переходы, стоянки, дневки и прочее, отчеркивая путь по карте. Карта показывала кусок земли со Стройки на севере и до каменного столба, носившего название Стивенов палец на юге. За пальцем на белом пространстве красовалась корявая надпись «Пески».

– Чет я не понимаю, зачем вам городским снова понадобилось на крайний юг ходить? – выдал вдруг следопыт Ичан после инструктажа по пути в оружейную. – Та сторона уже не раз исхожена. Нету там воды. Ни на поверхности, ни в глубине. Ходили туда и геологи, и водознатцы, и разведчики.

– Приказ Главного Архитектора, – коротко сказал Волод. Ему совершенно не хотелось заводить разговоры со своим новым напарником, тем более обсуждать целесообразность приказов Главного. Хотя факт что поиск воды на юге уже проводился, причем не просто разведчиками, а специалистами стал для него совершенной неожиданностью. – А ты ничего не путаешь? Действительно бала геологическая экспедиция на крайний юг?

– Конечно. Еще в позапрошлом году. Да говорят не одна, а сразу три экспедиции по разным направлениям. Господин Архитектор.

Ичан как-то особенно, с преувеличенной почтительностью выделил это обращение «господин Архитектор». «Издевается что ли? – подумал Волод, с подозрением глянув на следопыта. – Странный какой-то…»

Вооружение взяли стандартное – штатные пружинные самострелы, большой запас стрел-болтов и боепластин к ними, кавалерийские палаши, походные ножи и топорики. Ичан повертел в пальцах свой палаш, подумал, вернул обратно и вытребовал себе здоровенный тяжелый бердыш. «Странное оружие для похода, – подумал Волод, но ничего не сказал, – В любом случае не мне таскать эту тяжеленную дуру».

К вечеру напарники обошли все склады и полностью снарядились в дорогу. Ночевали они у следопытов.

До Стройки добирались целый день на перекладных тягловых повозках. Все это время следопыт Ичан по каким-то ему одному ведомым причинам пытался подтрунивать над молодым Архитектором. Предметом с виду совершенно невинных высказываний могло быть все что угодно – от неловко затянутых ремней на походных ботинках Волода и его нежелания есть обед из грязной чашки до слишком мудреных, по мнению Ичана выражений, которыми пользовался фактор в разговоре. Глумливая Ичановская улыбка не покидала его широкого лица. С ней он следил, кажется за каждым действием Волода, и если язык временами и оставался нем, то ухмылка эта была более чем красноречива. Волод, хоть и считал ниже своего достоинства хоть как-то реагировать на шуточки следопыта, медленно, но верно закипал.

На одной из стоянок после долгой тряски по пыльной улице Волод поручил Ичану почистить оружие. Тот лениво выполз из тенька, в котором он валялся у станции, вразвалочку подошел к Володу, покровительственно и бесцеремонно положил руку ему на плечо и изрек.

– Господин Архитектор, да чего ему сделается от пыли!

Такого Волод терпеть уже просто не вправе.

Он перехватил руку Ичана, рванул на себя, одновременно коротко и резко ткнул каблуком ему в голень, и, скручивая руку и кисть, повалил мордой в мостовую. Потом уже неторопливо придавил ногой плечо прямо у сустава, и еще поднажав на вывернутую руку, сказал.

– Послушай меня, следопыт третьей категории. Я – Посвященный Архитектор-фактор. Архитектор это значит, что я подготовлен, чтобы управлять и руководить, Посвященный означает, что мне доступно высшее и тайное знание, а фактор означает, что я призван воплощать волю Города и что для этого у меня достаточно и сил, и умения. Я – руковожу этим походом. Поэтому когда я отдаю приказы, ты выполняешь их быстро, точно и молча. Все это я говорю тебе так долго, пространно и терпеливо, чтобы не повторять второй раз. Так вот, либо ты усвоил урок, и мы отправляемся выполнять задание вместе, либо ты остаешься, лечить свою сломанную в трех местах руку, а я ухожу в степь с более понятливым следопытом. Если таковые в принципе водятся в вашей братии. Итак, ты усвоил урок?

Ичан, молча, кряхтел, то ли пытаясь найти способ высвободиться из захвата, то ли обдумывая услышанное. Волод нажал на руку следопыта посильнее. Ичану показалось, что затрещали связки, но, скорее всего, это ему послышалось. Как бы то ни было, но то ли Ичан не нашел способа вырваться, то ли слова фактора все же дошли до его извилин, но он прохрипел в пыльную мостовую:

– Лана, сдаюсь, усвоил…

– Хорошо. – Легко согласился Волод и выпустил Ичана.

Когда Ичан поднялся, ему показалось, что рука болтается в суставах не в пример свободнее, чем прежде.

– Хороший приемчик, – потрясся конечностями, выдал он свою неистребимую ухмылку, – научи, будь добр, буду девкам для массажа применять.

Вычистив до блеска оружие, Ичан подкатил к Володу с вопросом:

– А, скажите мне, господин Архитектор, а много всего факторов в Городе?

– Не знаю как в других частях, но в южных районах не так много как требуется. Отбор и обучение очень жесткие, не все выдерживают полный курс.

– И куда они потом деваются, те кто не выдержал?

– Многие уходят в разведчики. А самые тупые в следопыты.

Ответом Володу стал долгий и раскатистый смех Ичана.

Утро следующего дня выдалось на редкость холодным. Волод и Ичан наскоро позавтракали на станции и еще затемно направились к местному функционеру за верховыми тяглами для путешествия через степь.

Холодное мясо склизла неудобным комком болталось в желудке Волода, вызывая вместо ощущения сытости икоту и непонятную тоску. Неизвестно откуда взявшийся ледяной ветер беспардонно залезал под дорожный плащ, еще глубже – под рубашку и мерзко лапал за ребра.

– Отчего надулись, господин архитектор? – добродушно пробасил Ичан, поглядывая, на Волода, как ему показалось, довольно снисходительно. С момента как Волод преподал Ичану урок послушания, тот резко изменился в лучшую сторону, и временами даже проявлял некоторое подобие уважения к молодому фактору. Но своих особых глумливых манер все-таки не оставил.

Следопыт отхлебнул из фляжки какой-то отвратно пахнущей жидкости и неторопливо отмахивал шаг за шагом, пребывая в отличнейшем расположении духа. Что на фоне паскудной погоды и непрекращающейся икоты почему-то было неприятно.

– Попробуете? – Ичан вежливо протянул фляжку, но пить в такой холод не хотелось абсолютно. Разве что горячего отвару, да где ж его взять…

Волод отрицательно покачал головой. Казалось, если открыть рот, ветер ворвется, продравшись сразу до кишок, и на том экспедиция бесславно закончится.

– Замерзли, – лицемерно вздохнул Ичан. Вот кому болтать не лень. – Это зимняк подул. Такое бывает, начнет посередь тепла дуть и спасу от него нету. До ваших-то, до городских краев он редко додувает. А я люблю холод. Даже моюсь только холодной водой, говорят для здоровья полезно. Я вообще в подземных источниках купаюсь. Разденешься, нырнешь, где поглубже – о-о, восторг неописуемый…

– Заткнись ты! – Волод не выдержал этого неуместного смакования.

Володу пришлось сделать над собой некоторое усилие, дабы удержаться от того, чтобы без видимого повода дать спутнику в зубы. Действовать на нервы тот мастер, в чем архитектор за несколько дней совместного пути вполне убедился.

Громила следопыт, пожав плечами, забубнил под нос какую-то пошлую песенку. Здоровая морда его раскраснелась, от упитанного тела шел жар, как от печки.

Более или менее респектабельные районы Стройки с почти готовыми к заселению домами остались позади, что становилось все заметнее. Волод с удивлением отмечал мелкие несоответствия городским канонам – например, обилие самого разнообразного далеко не строительного мусора повсюду.

А вообще путешествие оказалось скучным и, по-видимому, не собиралось становиться интереснее. В Городе им ничего не грозило, в сельскохозяйственных районах – и подавно, в степи – несмотря на опасения командира следопытов, скорее всего, тоже. Кочевники с этой стороны мирно сосуществовали с горожанами уже сотни лет, ведя довольно бойкую торговлю. Впрочем, приключений никто и не обещал: перед ними поставлена вполне конкретная деловая, а не боевая задача.

– Что-то мне не нравятся молодчики вон у того дома, – тронул Волода за плечо Ичан. – С утра тут должно быть безлюдно.

– Ты чего-то опасаешься? – безмерно удивился Волод.

– Не то чтобы очень, просто, если в темноте тебя поджидают четверо амбалов с дубьем, это как-то настораживает.

– Неужели ты думаешь, что горожане могут напасть на Архитектора?

– Это не горожане.

– А кто же?

– Это клерухи, бывшие кочевники, осевшие на Окраине. От них можно ожидать чего угодно. Стив! Зря мы оставили оружие на станции.

– Не поминай имя Отступника! К тому же неужели ты думаешь, что я применил бы оружие против горожанина, будь он даже бывший кочевник.

– Да поздно уже болтать, сейчас они применят свои дубины.

Четверо здоровых мужиков потертого вида между тем подходили все ближе. В их намерениях сомневаться уже не приходилось, они перехватили дубинки, и перешли на бег.

– Бьемся «башней»! – успел крикнуть Ичан, – Я «башня»!

«Кто бы сомневался», – подумал Волод.

Следопыт прыгнул нападающим навстречу. Они, похоже, этого не ожидали и удары, рухнувшие с двух сторон на Ичана, были сделаны не с руки и не в полную силу. От одной дубины он уклонился, вторую принял вскользь на предплечье и тут же скрутом выдернул ее из рук нападающего, и, не гася инерции движения, зарядил ею по третьему мужичку, сразу опустив его на колени. Волод вошел в бой вслед за Ичаном. Пока «башня» занимала основные силы, Волод взял на себя четвертого.

Бандит крутанул дубинкой восьмерку для лихости и скакнул на Волода. Волод легко ушел от быстрого, но совершенно предсказуемого удара, сблизился с противником и с малой дистанции нанес всего один удар. В горло. Этого хватило.

Трое оставшихся в строю клерухов явно уступали разведчикам в искусстве фехтования дубинками.

– Все? – спросил Ичан, опуская на мостовую последнего.

– Кажется да. Оказывается у следопытов тоже неплохая подготовка.

– А то! – пробасил Ичан и расхохотался.

– Интересно, – протянул Волод, – зачем, все-таки, они на нас напали?

– Ясно зачем, – Ичан принялся вязать начавших приходить в себя мужичков. – Ограбить хотели. Странно только то, что эти ублюдки вылезли так неприлично рано, будто ждали именно нас.

– А что у нас грабить? Ничего ценного у нас нет.

Ичан пожал плечами.

– Сдадим их в охранку?

– Подожди, Ичан, мне кажется, это действие еще не закончилось.

Из-за угла ближнего недостроенного дома появилась еще четверка дубинковатых мужиков. Они сопровождали пятого – маленького кривоногого скособоченного человечка.

– Стив! – снова ругнулся Ичан, – Кажется, я понял, по какой причине заваруха. Держись сзади, я снова «башня».

Следопыт выступил вперед и не обращая внимания на помятых дубинконосцев ткнул пальцем прямо в человечка.

– Ты кто?

– Я? – человечек будто удивился, – Я-то – Колдун. НА КОЛЕНИ!!!

Последнее слово Колдун произнес неестественно сильно, в каком-то пронзительном тембре, голосом, словно вышедшим за грань слышимости и ощущаемым не ушами, а всем телом. Володу даже показалось, что этот ГОЛОС отдался мелкой вибрацией в костяке. Тело, словно само, бросилось выполнить отданный приказ, и фактору пришлось напрячь волю, чтобы противостоять этому порыву.

Ичан, кажется, ничего подобного не испытал, он, будто даже не слышал последнего слова Колдуна. Вытянув губы трубочкой, он уважительно покачал головой:

– Вот как? И давно?

– Лет двадцать, – в легком замешательстве ответил Колдун.

– А я двадцать лет занимаюсь гиревым спортом! – заревел вдруг верзила Ичан, сграбастав противника, – И еще – киданием карликов на дальность! – После этих слов Колдун, как брошенный катапультой камень, врезался в стену здания напротив.

– Жаль, чистота эксперимента нарушена, – сплюнул Ичан. – Дом помешал, а то он летел бы дальше.

Ичан упер руки в боки.

– А вы, – рявкнул он на присевших мужичков, – хватайте ваших недобитков и валите отсюда, пока мы разрешаем! Бегом!

Оробевшие клерухи подхватили своих повязанных товарищей и улепетнули в спасительную тень. Волод, мало понимая в происходящем, подошел к валяющемуся у стены и слабо постанывающему карлику, склонился над скрюченным телом.

– Не ходи! – вдруг просипел карлик прямо в лицо Володу, неожиданно сильно притянув его к себе. – Все одно смерть Городу. И пирамидник тебя не спасет… Я правда колдун, я знаю… Все одно смерть…

Карлик еще шевелил губами, но звук не рождался.

– Пойдем. – Волод почувствовал на плече руку Ичана, – Пойдем. Его приберут, а нам пора в путь. Город не ждет.

Глава вторая

«И тогда Отцы Основатели вывели свой народ из бездны Безвременья, куда падал Первый мир и планеты, и звезды. Привели они людей в Новый мир, где они могли бы жить и плодится, и достойно умирать, потому что в Новом мире есть Время.

Но здесь напал вдруг на людей Враг Однорукий. Единственной силой владел он, но сила эта и была – Время. Вступили Отцы в схватку с Ничтожным и одолели они Первого Врага. Пропал Однорукий, но перед тем как сгинуть, предрек он свое возвращение и проклял Время. И понеслось тогда Время вскачь и грозило до срока отпущенного природой принести страшный конец всему Новому миру – превратить его в ничто, в пылинку, в точку малую.

Собрали Основатели всех первых людей и сказали им – не хватит одной нашей силы, чтобы успокоить бег Времени, ибо заклятьем Хаоса и Разрушения проклял его Ничтожный. Лишь сила Порядка может вернуть Времени правильный ход.

И воздвигли Основатели Кром, чтобы защитить Время и стал он первым зданием Города. Ушли Основатели в Кром и легли в хрустальные гробы и оставили завет первым людям – строить Город. Ибо только Город может противостоять силе Хаоса и сдержать бешеный бег Времени, только общая молитва всех людей может противостоять Разрушению. Уснули Отцы Основатели в хрустальных гробах, но сказали, что поднимутся они в конце Времен, и выйдут на последнюю битву с Одноруким.

И с тех самых пор строят люди Город, не покладая рук, и каждый день в урочный час утром и вечером как один встают на Молитву, и силой Молитвы своей утверждают Порядок».

Старенький сказитель последний раз тренькнул струной и склонил голову перед многочисленными слушателями, бурно выражающими свое удовольствие притопыванием и звяканьем инструментов.

– Удивительно вульгарное изложение Древнейшей Истории, – заметил Волод, выбираясь из толпы сельскохозяйственных рабочих.

– А чего, в целом все правильно, – добродушно пробасил Ичан, – дедусь, лови денежку.

Волод чуть скривился, он все не мог привыкнуть к деньгам. В центральных районах товары и услуги распределялись среди горожан свободно, но здесь на границе для торговли со степняками деньги были в ходу.

– Расскажи про Отступника! Про Стива! – послышались возгласы благодарных слушателей сказителя. – Точно, про Стивена расскажи, чтоб пострашнее! Про пирамидников, как они девок…

– Пойдем уже, – снова поморщился Волод, – а то и вправду про всякие мерзости наслушаемся.

Ичан только хмыкнул.

К концу пути по цивилизованному миру Архитектор и следопыт уже довольно попритерлись друг к другу, и почти сдружились. Ичан стал менее глумлив, а Волод менее раздражителен. Путешественники добрались до самой границы городских угодий – полей, садов, ферм, огородов, кормивших бессчетное количество городских жителей. Дальше к югу лежала открытая дикая степь.

Путешественники съехали с дороги на степную тропу и двинулись к югу. Рослые верховые тяглы размеренно перебирали ногами и шумно пыхтели, гоняя ноздрями ароматный степной воздух, полный медвяной пыльцы цветущей кипери.

– А скажите, господин Архитектор, – не выдержал молчания Ичан, – как человек образованный, правда, что пирамидники девок как поймают так…

– Бред, – перебил Волод следопыта. – Никаких половых извращений и жестокостей за пирамидниками никогда замечено не было, это все досужие вымыслы толпы, желающей потешить свои нервы. Людям приедается их будничная жизнь, и они дают волю фантазии, раскрашивая действительность выдумками вроде блуждомов-людоедов, безначальных площадей, подземных шерстопалых Спасателей или словосильных колдунов. Простого человека гораздо больше страшит встреча с выдуманной Марой, сосущей кровь или бродячим в катакомбах гмуром, чем с реальным диким камнегрызом, способным пробраться из подземелий в подвал любого горожанина.

– Хм… хм… А чего же тогда пирамидников преследуют, если они не творят ничего ужасного? – снова свернул на свою тему Ичан.

– Пирамидники гораздо страшнее, чем все враги человека и реальные и выдуманные вместе взятые. Пирамидники разрушают саму основу цивилизации, они отвергают ее главенствующий принцип – Порядок, и его воплощение – Город. Пирамидники призывают к анархии, Хаосу и Разрушению.

– Да? – Ичан сделал вид, что удивился, – А я слышал, что они всего-то хотят жить в домах пирамидальной, а не кубической формы.

Волод усмехнулся.

– Это всего лишь внешнее проявление их учения. Символ, который они придумали, чтобы хоть как-то противопоставить себя горожанам. На самом деле никакой разницы в форме здания нет. Просто кубическая форма более рациональна.

– И чего? Чего дальше то?

– А дальше пирамидники призывают покинуть Город! А самые радикальные и сумасшедшие их представители – разрушить его и расселиться по всей планете мелкими оторванными друг от друга поселениями. Ты понимаешь?! Разрушить Город! Основу основ, колыбель, очаг и… Ты понимаешь?! – Волод неожиданно для самого себя разволновался, – Жить разрозненно, подобно кочевникам, это… Это же означает предаться Хаосу! Отступить от принципов, ради которых жили сотни и сотни поколений наших предков! Учение пирамидников дико, безумно и… Я не хочу больше об этом говорить.

Волод подстегнул тягла и уехал вперед. Ичан дробно трусил за ним, усмехаясь неведомо чему.

Прошло больше недели степного пути. Травы все чаще стали чередоваться с каменистыми и соляными пустошами. Переходы между родниками вытягивались, а вода в колодцах уходила все глубже и глубже. Днем путников жгло солнце, ночью выстуживала худая земля, и лишь редкий визгливый дорвач-трупоед парил в застывшем небе, нарушая безмолвное одиночество пустыни.

– Говорят Стивен Отступник жил в этих местах и с тех пор земля эта проклята.

Волод недовольно покосился на следопыта.

– Я бы не стал поминать имя Проклятого даже если это и не так. Охота тебе, Ичан, трепать языком всякие пакости.

Волод качался в седле тягла разморенный и осоловевший от жары и однообразности движения.

– А правда, что Проклятый научил пирамидников колдовству?

– Все это сказки, к тому же никакого колдовства нет. Как я уже говорил, люди придумывают волшебство и магию, чтобы скрасить свою жизнь и объяснить для себя непонятные им явления.

– То есть, господин Архитектор, магии не существует?

– Да, магии как таковой не существует, – Волод широко зевнул. – То, что невежественный люд называет магией на самом деле результат действия различных природных сил и энергий. Да, многие из них нам не известны и не подвластны. Но вот смотри – самострел, это, по сути, настоящее волшебное изделие, результат взаимодействия творческой силы мастера и законов механики. Чем не чудо? А Вакана – сила человеческой воли, разве она не чудесна? Малый человек своей Ваканой поддерживает Порядок целого мира, отдавая свою силу Городу вместе с молитвой. А наука! Это же отдельная величайшая сила – смешивая простые вещества, мы получаем сложные, мы заставляем камень давать вечный свет, мы из комбинаций мертвых ингредиентов можем выращивать пищу, мы создаем смертоносные орудия, могучие строительные машины и тончайшие измерительные приборы… А силы Хаоса? Мы ничего не знаем о них, но они есть и действуют на нас – разве это не реальное колдовство?

Следопыт подумал и снова свернул разговор на свою тему:

– А правда, что Стивен отдал каким-то своим ученикам волшебное оружие, которое вынес из Крома, ну там не требующий зарядки огнемет, саблю, что все разрубает, доспехи непробиваемые?

– О, грызово ухо! Ты вообще меня слушаешь? Я же сказал, что волшебных предметов не бывает. Я могу допустить, что орудия Основателей обладают уникальными свойствами, но уверен, что в основе их лежит не магия, а знания и сила. А ученики Отступника, это и есть пирамидники или иначе стивенопоклонники, те, кто принял его учение о необходимости разрушить Город и жить разрозненно.

– Но ведь Стивен сам из Отцов Основателей, говорят, он и придумал Кром.

– Да, Стивен был Одиннадцатым, но он предал Порядок и перешел на сторону Хаоса. Потому мы и называем его Отступник.

– А от чего он переметнулся-то?

– Зеленый ворох! Вообще-то это информация из курса пятого класса средней школы! – с Волода наконец-то слетел сон, – Но я и раньше подозревал, что следопыты не досиживают и до третьего! Стивен встал из хрустального гроба до срока обозначенного Концом Времен. И Хаос, воспользовавшись его слабостью, соблазнил Стивена властью. Пока остальные Отцы спят, Стив решил взять в свои руки власть над людьми и стал учить их… Что это?

Волод неожиданно прервал свою лекцию. Он остановил тягла перед разваленной каменной стеной, низкой, тяглу по колено, широкой, сложенной из матерого камня.

– А я все думал, когда ты заметишь… – Ичан ухмылялся широко, как только мог. – Хорошо вас факторов учат внимательности и бдительности.

– Ты совершенно заболтал меня своим Стивеном! Так все-таки что это?

Волод погнал тягла вдоль стены, через десяток метров она повернула под углом в девяносто градусов. Волод снова последовал вдоль каменного гребня. Еще пятьдесят метров и стена снова повернула, и потом еще раз. На углу где четыре широченные стены смыкались, образуя квадрат, Волод наткнулся на ухмыляющегося Ичана.

– Что это? – снова спросил Волод.

– Это остатки пирамиды. Наверное, в ней жили пирамидники, а то и сам Стивен Отступник. Не читал ли ты об этом случайно в курсе истории за пятый класс?

– Проклятье! Неужели это и правда была пирамида? – Волод спешился, зашел за черту останков каменных стен.

Внутри россыпями лежали камни. Какие-то почти полностью затянуло в землю, другие образовывали валы и небольшие курганы, некоторые формой напоминали разрушенные колонны. На одном из таких камней, похожем на круглый стол, в самом центре квадрата лежали раздробленные кости, черепки глиняной посуды, куски выделанной кожи и меха, и ломоть темного мяса.

– Здесь степняки приносят жертвы Стивену. – сказал Ичан. – Только они называют его не Проклятый и не Отступник, а Милостивец, Заступник и Спаситель. Странно, правда?

– Кочевники поклоняются Стивену? Я не знал этого…

– Кочевники не поклоняются никому. Разве что клинку, луку и тяглу. Об удаче они просят умерших предков. А Стивена… Стивена они просто чтят. Эти подношения знак уважения и благодарности.

– Благодарности за что?!

– Видимо за его учение.

– Бред!

Ичан лишь пожал плечами.

– Или просто вера…

Следопыт и Архитектор постояли у круглого камня. В этом месте чувствовалась какая-то неуловимая свежесть, словно по жилам пробегал тихий ветерок, оставляя ощущение легкости и свободы.

– Странное место, – проворчал Волод, – видимо в таких местах Проклятый и соблазнял легковерные души.

– А мне нравится! – Ичан энергично подвигал плечами. – Едем?

Разведчики оседлали тяглов и двинулись дальше. Через несколько сотен метров от развалин, вроде дремлющий Волод процедил вдруг едва слышно и не поднимая головы.

– За нами следят от самой пирамиды. И на алтаре лежало свежее мясо.

Ичан и вида не подал, что слышит Волода. Он повернулся в седле, наклонился, будто оглядывая подпругу, в одну сторону, потом в другую.

– Ты прав. Я заметил одного. Он пеший, вооружен, идет за нами.

– Прибавим ходу, оторвемся?

– Думаешь, если он сейчас следит за нами пешим, то так же пехом он и до развалин добрался? Тягл у него где-то припрятан, а то и следом идет, тяглы у них обучены, что твои прорабы. В степи нам от кочевника не уйти. Думаю надо его отловить. Порасспросим о том, о сем, а там видно будет.

Волод зевнул, потянулся.

– На «куколку» будем брать?

– Да нет, «куколку» он враз раскусит. На «раздор» возьмем. Я – «раздорщик».

– Кто бы сомневался, – буркнул Волод.

Через час путники устроили вечерний привал.

– Где наш дружок? – Спросил Волод, снимая с огня котелок с похлебкой.

Ичан усмехнулся.

– Да разве его увидишь? Залег где-то, да и темнеет видишь быстро. Не беспокойся здесь он, никуда не делся. Ты много-то не ешь, тяжело будет за степняком гоняться.

– Верно, – согласился Волод, откладывая ложку.

А Ичан напротив взял себе добавочки.

– Слушай, Ичан, ты я заметил, ремень свой красивый никогда не снимаешь. Живот не режет?

Следопыт похлопал себя по пузу.

– Такое брюхо не порежешь. А ремень мне удачу приносит, вот и не снимаю никогда.

Минут пять слышалось только аппетитное присербывание Ичана. Доев свою добавку и отдохнув, он сказал:

– Ты вот, господин Архитектор, думаешь про себя наверно – чего этот тупой следопыт все про пирамидников разговоры заводит, и пирамида вишь опять же прямо на пути попалась… Так, господин Архитектор?

– К чему ты клонишь?

– Я пирамидник.

– Что?! Пирамидник?! – Волод вскочил, палаш, будто сам, вырвался из ножен, – Пирамидник!

– ДА! – Ичан тоже вскочил. – Хана тебе, Архитекторик!

Следопыт широко замахнулся своим огромным бердышом. Волод вдруг оцепенел – пока Ичан ворочал свою неподъемную железяку, он десять раз мог проткнуть его прикрытую лишь кожаной рубахой грудь. Перед носом Волода просвистело широкое лезвие. Волод отскочил.

– Зашибу-ууу! – Ичан как перекормленный тягл широко и неповоротливо скакал за Володом, крутил бердышом, а Волод ускользал от его кривых ударов, четко держа дистанцию. Наконец фактору надоела эта карусель, и он красивым как на картинке коротким выпадом проткнул следопыту правую кисть. Ичан взревел и выпустил бердыш, Волод, резво подскочив к нему, звезданул эфесом в висок. Ичан сделал шаг – распустив губы и выпучив глаза, мотнул головой и повалился наземь.

– Фу-уу, – выдохнул Волод.

Он подложил под руку заряженный самострел, и то и дело оглядываясь, принялся вязать Ичану руки и ноги. Закончив с этим делом, Волод стал тащить Ичана к костру, но бросил, едва дотянув его до освещенного места. Фактор отчетливо чувствовал опасность, притаившуюся во мраке.

Волод взял в руки самострел. Вокруг тихо. Мерцали звезды, незаметно выкатились одна за другой луны. Ветер чуть шелестел жесткой травой, всхрапывали стреноженные тяглы. Волод смежил веки, сосредоточился, открылся навстречу степи, ветру, звездному небу, лунам… Он стал вызывать тайное видение, пытаясь проникнуть в темноту и найти в ней врага. Волод уловил движение слева – распахнул глаза… Зеленый ворох! Стивен! Проклятье черной пирамиды! Ичан исчез.

Волод пригнулся и скользнул от костра во тьму. «Нужно уровнять шансы», – мелькнула мысль – теперь и он и его противники на равных, все трое крадутся во тьме, не видя друг друга, каждый напряженно ловит малейший шорох, движение, запах, даже ток воздуха. Посмотрим, кто кого обыграет в этих прятках.

Как кто-то подбирается сзади, Волод почувствовал заранее. Наверняка Ичан – пыхтит как паровая машина. Волод усмехнулся. Подпустить поближе, потом уйти кувырком вперед и в сторону и на развороте снизу вверх болт ему в грудь, предателю.

Ошибка молодого фактора была в том, что он не оценил дистанцию поражения оружия противника. За мгновение до своего рывка, Волод ощутил ослепительную боль в основании черепа, руки будто сковал паралич, Волод упал вниз лицом, сверху навалились, обдав запахом горклого жира, тяглового пота и еще чего-то резкого и душистого. На грани сознания Волод успел различить голос Ичана, скрежет, визг… и провалился во тьму.

Время шло мимо, ускользало, накатывало, скручивалось, сжималось в точку и снова разлеталось ослепительным взрывом в голове, галактике, вселенной…

– Так какого ты рода, вахлак?

Волод пошевелил головой, он лежал на спине на чем-то мягком и удобном. Слова адресованы явно не ему, а голос определенно ичановский.

– Очнулся? Ну, ты, стив тебя в печень, артист! Чуть кисть мне не пропахал! Ты чего так завелся?

Волод стал подниматься, голова была тяжелая от наполнявшей ее боли, руки слушались не охотно.

– Ты прости, не поспел я за этим тягловым сыном! Змеей мимо меня проскользнул. Только я его прихватить хотел, как он тебе кистенем по затылку.

Следопыт помог Володу сесть. Подложил под спину дорожный мешок.

– Прости, меня, Волод, – Ичан впервые назвал Архитектора по имени, – собирались на «раздор» брать бродягу, а получилось на «живца»…

Следопыт поднес к губам Волода свою флягу – на Волода пахнуло хлебным и дрожжевым, зажмурившись, он сделал глоток – питье горьковатое, но на удивление вкусное, небо приятно кольнуло игристыми пузырьками, и в голове слегка прояснилось.

Еле-еле ворочая глазными яблоками, Волод посмотрел на Ичана.

– Пирамидник, проклятый…

– Эко сильно он тебя приложил все-таки… – крякнул Ичан, – ум за разум вышиб… Это же для раздору я! Для раздору, понятно? Чтоб нам пошуметь сильно, да потом чтоб ты меня вырубил, а я тишком от костра отполз бы и степняка прихватил, как он на тебя один на один выйдет. Помнишь?

Мыслей в голову к Володу не приходило никаких кроме одной.

– Не пирамидник?

Следопыт не ответил, подбросил аккуратно кизяка в костер, да вытащил из углей накаленный докрасна кривой степняков ножик.

– Вон он сидит, пардус дикий, зубы скалит. Ничего сейчас заговорит, как своей же тепленькой стали испробует… Говори, вахлак, как зовут и какого роду!

Спеленутый по всему телу по самые ступни тощий степняк забился как рыба, взвизгнул:

– Я рода Узгерд, племя Дураха, Джилька зовут.

– Джилька, значит, ага. И почему ты, Джилька, за нами следил? Напал зачем, а?

– Я, погоныш, тяглов чужих пасу на Брылене и Скугоре…

– Ну…

– Надоело бедовать, бойчак хочу быть…

– Ишь ты, бойчак! Да кто тебя доходягу бойчаком возьмет!

– Грейт возьмет. Ему много-много бойчаков нужно, он всю Степь себе забрать хочет, большую силу собирает. Десятник сказал – добудь снарядку и оружье, да трех тяглов боевых, тогда возьму в свой десяток.

– Так ты значит, нами решил поживиться! Ну, ты вахлак, наглый! Не мог по зубам добычу найти?

– Я Стивену гостинец принес, а тут вы городские недотыки подъезжаете, я и подумал, что это мне от Милостивца подарочек. А вы, горожаги, плохие враги оказались…

Ичан хохотнул.

– Слышь, Волод, враги-то мы с тобой оказывается никудышные! Забраковал нас героический вахлак Джилька из племени Дураха.

Волод сидел, придерживая мутную голову ладонью. Одуряющая боль гнездилась на затылке, и время от времени накатывала на виски и темя.

– Спроси с кем Грейт воевать собрался… – голос у Волода был слабый и осторожный, словно он боялся вспугнуть эту самую засевшую в голове боль.

– Слышал, вахлак? С кем воевать надумали?

Вахлак заулыбался глупости городских недотыкомок.

– С Городом ясное дело! С кем же еще! Всех остальных Грейт под себя подмял уже.

Остаток ночи путники провели спокойно. Волод напился походных лекарств и уснул как убитый. Ичан вполглаза дремал, приглядывая за Джилькой. Но тот вел себя смирно, удрать не пытался и устроившись поудобнее, насколько позволяли веревки, знай храпел себе во все дыры.

На утро голова Волода пришла в норму. Ичан сварганил завтрак. Джильку развязали, и он долго с кряхтением и стонами разминал затекшее тело.

– Чего с вахлаком делать будем? – спросил Ичан.

– Пинка ему под зад и пусть катится.

– Пинка… – загоготал Ичан, – это мы с удовольствием.

Джилька посмотрел осуждающе на ичановы ноги.

– Сначала поесть бы дали попить… А то прямо злее злого татаура.

– Нет, ну наглый, а! – восхищенно воскликнул Ичан, – Ладно садись, лопай.

Но полопать Джильке не дали.

– Похоже к нам еще гости. – сказал Волод, и подтянул к себе самострел.

– Степняки. Семеро. – Ичан поглядел в подзор на приближающихся кочевников. – А! Да это же мои старые знакомые. Глузги. По сбруе узнаю – нагрудник с пахвой, чепрак с бахромой… И сабли. У всех степняков, слышь, сабли, гнуткие, что твой хлыст, но таких гибких клинков ни у кого нету. Сталь у них особым секретным способом закаляют. Бывал я у них в племени и галмана их хорошо знаю. С глузгами я разберусь. Ты чего заерзал, вахлак?

При упоминании глузгов Джилька действительно стал вести себя неспокойно, быстро сунул недогрызенный ломоть мяса с хлебом за пазуху, стал оглядываться, и весь его вид выражал резко возникшую потребность свалить. Но глузги уже подъехали и встали перед костром полукругом.

– Привет, вам жители Города, в землях большого племени глузгов. – начал разговор воин в богатом полосатом армяке и парчовом нагайбачнике. – Тебе привет, большой начальник Ичан, тебе привет, незнакомый зависимый человек большого начальника Ичана. Скажи, большой начальник Ичан, этот… человек из племени Дураха тоже твой зависимый человек?

– Этот? – Ичан показал на Джильку, – Не-е-т! Этот вахлак хотел ночью нас ободрать как охотник корсуку.

– Удивительна твоя доброта, большой начальник Ичан, что ты не бьешь его ногами в живот, а тратишь на него свою еду, но могу ли я быть уверен, что ты не будешь против, если я обращусь к этому… человеку и решу с ним кое-какие наши дела?

– Да сколько хочешь! Я в ваши дела не встреваю!

– Благодарю тебя, большой начальник Ичан…

Не успел воин в нагайбачнике договорить свои слова, как на Джильку упало сразу три веревки.

– Ты, грязный собарник, ничтожная бздюха, гавез вонючий…

Три воина повалили Джильку назем и, награждая пинками и тумаками, скрутили ему руки. Один из них накинул конец веревки на седло и погнал тягла прочь, Джилька со всех ног припустил за ним.

– За что вы его так? – спросил Ичан с интересом поглядывая на скачущего за тяглом Джильку.

– Этот жех, пытался тяглов украсть с наших выпасов. Мы поймали его, хотели пештергян сделать, да проклятый сбежал. Хорошо, что ты поймал его, большой начальник Ичан.

– Да ладно…

– Главный галман глузгов Килидан, – продолжил свою прерванную речь воин, – приглашает тебя, большой начальник Ичан, в свой стан у жилища Стивена Милостивца на большой праздник и большой разговор. Мы проводим тебя… и твоего зависимого человека.

– Спасибо тебе, большой воин в большой и красивой одежде, прости, не знаю твоего имени…

– Я – Бодяк, командир большой сотни галмана Килидана.

На лице Ичана ощутимо отразилась работа мысли. Растягивая время он, оглядев всадников, сказал:

– Замечательные тяглы у глузгов, сотник Бодяк, сразу видно сильные, быстрые и выносливые… и большие.

Сотник любовно огладил лоснящуюся шею своего тягла.

– Это в Городе, у вас тяглы, большой начальник, а у нас кони! Грех называть зверя, несущего тебя в бой тяглом! Это конь!

– Кх-кх… Хорошо… Хорошо! Мы принимаем большое приглашение галмана Килидана, большой командир Бодяк. Только соберемся…

– Я жду.

Ичан повернулся к Володу, процедил тихо, не раскрывая рта.

– Сворачивай лагерь. Мне нельзя работать, степняки обидятся.

– Стив, – стал шепотом ругаться Волод, – Мы не можем никуда ехать! У нас задание! Куда они нас потащат?

– Да это ненадолго, на день-два. Недалеко от пирамиды… Да тихо ты… Нельзя отказываться раз сам галман зовет, обидим степняков, врагов наживем – ни юга, ни Города не увидим. Собирайся шустрее…

– Зеленый ворох!

Встречать большого начальника Ичана вышел весь кочевой стан. Воины-бойчаки выстроились верхами в праздничных чапанах и армяках украшенных монетами, цепочками через плечо и разными цацирками. Всадники играли саблями. Удивительно гибкие клинки, выписывали чудные финты, круги и восьмерки, рисовали в воздухе замысловатые призрачные узоры и были подобны метущимся крыльям стрекоз.

За воинами топились женщины и дети. Женщины смотрели на гостей сквозь поднесенные к лицу пальцы, что должно символизировать ослепление лучезарным видом большого гостя и высшую степень смущения от его величия и красоты. Дети ничего не прикрывали, им пока не нужно было ничего изображать и символизировать, поэтому они как нормальные люди кричали, визжали, скакали и смеялись, не считая зазорным указать пальцем на большой живот большого гостя или показать ему самому свою голоштанную задницу.

Ичан милостиво принимал знаки внимания, и благосклонно показывал степнякам три пальца, временами поднося их к губам и ко лбу. Но при этом он украдкой с опаской косился на едущего рядом, но на полкорпуса позади Посвященного Архитектора.

– Да, любят тебя здесь, похоже, – проворчал Волод. – За что только?

– За доброту, мудрость, смелость и любовные подвиги, – не задумываясь, ответил Ичан.

– Хм… – только и удалось сказать Володу.

Гости и их свита проехали мимо серых юламеек, белых кибиток, цветастых войлочных вежей к стоящему поодаль четверному, раскинувшемуся крестом шатру галмана.

Галман племени глузгов Килидан встретил гостей в центральной, самой обширной части своего шатра. Галман сидел на резном сундуке, обложенном коврами и подушками. За ним на центральном столбе висело развешенное его богатое вооружение и полные становые латы. Вождь глузгов был кругл, солиден и находился в возрасте проводов второй и видимо последней молодости. В руках, явно гордясь и красуясь такой изысканной вещицей, он держал, крутил, вертел, даже поглаживал украдкой тонкий жезл драгоценного дерева букшпан с навершьем из кости пахидерма. Кость была вырезана в виде кулачка с изящно вытянутым указательным пальцем.

Слева и справа от галмана стояли в ряд царедворцы, полководцы, советники, колдуны, родственники и прочие важные люди. Стороны обменялись витиеватыми приветствиями, потом по знаку галмана вперед выступил, то ли самый красноречивый, то ли самый выносливый придворный, и начал длинную и малопонятную речь, изобиловавшую бесконечно красочными оборотами и эпитетом «большой», применяемым к самым разнообразным субстанциям, как в частности различные органы Ичана, путь глузгов, важность Города, почтение перед Городом, надежда на Город, кишки Города, супруга галмана Калидана и прочее. Последняя, то есть большая супруга, особенно часто стала фигурировать к концу речи, совместно со словом туй, тоже естественно большим. Какая-то часть речи была посвящена объединению глузгов и Города против маленьких врагов и их еще более мизерных приспешников, что каким-то образом увязывалось опять-таки с большой супругой и туем.

В начале речи Волод еще как-то пытался уловить смысл в кудрявый оборотах сладкоглаголивого оратора, но на исходе второго часа совершенно потерял нить его рассуждений, тем более такие слова как захават, карымта, барымта, брукать, хрязнуть, скрагли и все тот же туй, оказались ему совершенно не известны. Ичан, похоже, даже не пытался вникать в смысл речи, поскольку как заметил Волод, давно уже прихрапывал, что впрочем, не мешало ему стоять ровно и периодически кивать на слова оратора.

Больше всего наслаждения речь, судя по его довольному виду, доставила самому галману. По ходу всего этого словесного извержения он ловко и с наслаждением манипулировал своим изящным пахидермическим пальцем на жезле, указывая им в соответствующих местах, то на оратора, то на Ичана, то в небо, то на уснувшего старенького советника, с тем, чтобы его разбудили, то откладывал на жезле размеры туя или чего-то еще.

Наконец, на исходе второго часа оратор уже подхрипывая и посипывая закончил свой спич пожеланиями всяческих благ, тяглов, детей и всего такого.

Волод толкнул Ичана.

– Что делать будем? Только архитектор-легат может говорить от имени Города.

– Не волнуйся, я им сейчас такого наплету, не хуже того златоуста, ничего не поймут, а уважение почувствуют.

И Ичан с места понес такую околесицу, что Волод даже испугался, что их побьют. Но к счастью по мере следопытовских словоизлияний, лица сановников и самого галмана становились все довольнее и довольнее. И Волод успокоился.

Ичан не стал состязаться со степным оратором в выносливости, поэтому закончил быстро. Но покивав на речь Ичана, вдруг из строя вельмож выбрался сонливый старичок, видимо решивший вступить в прения, и принялся бойко тараторить не разбери что, но с явно превалирующими вопросительными интонациями… Тут Ичан решил проявить решительность.

– Короче, в двух словах чего вы хотите?

Сановники переглянулись, посмотрели на галмана. Галман благостно улыбаясь, ковырял костяным пальчиком в носу, а потом показал им на старичка. Старичок кивнул, повернулся к Ичану:

– Калатную Испицию.

– Чего? – теперь настал черед переглядываться Володу с Ичаном. – Что?

– Калатную Испицию. – повторил старец гордо.

Новоделанные дипломаты переминались с ноги на ногу.

– Стив, говорил тебе не лезть! Как теперь отбрехиваться будем? Что это за испиция такая?

– Да откуда я знаю…

Но тут все сомнения разрешил не теряющий оптимизма галман Килидан. Он бодро соскочил со своего сундука, подбежал к Ичану, приобнял его за спину.

– Туй? – спросил Килидан, сияя зубами и заглядывая Ичану в глаза. – Туй?

– Ну, туй… – проворчал Ичан, обреченно покосившись на Волода.

– Туй! Туй! – закричал галман, и в шатре все сановники подхватили: «Туй! Туй!» И за шатром воины и весь глузгский народ тоже закричали: «Туй! Туй!»

И начался туй.

– Вот видишь, я же говорил, выкрутимся! – в который раз повторял Володу Ичан, – Туй это значит пир! Попируем и дальше двинем!

И Ичан продолжил вгрызаться в сочную мякоть ноги жареного куцана, не забывая при этом прихлебывать бузы. Но тяжелых предчувствий Волода никак не мог успокоить ни богатый пир, ни улыбки степняков, ни заздравные тосты за большого начальника и его зависимого человека.

– Плохо кончится, – сказал он Ичану, но тот только сунул Володу в руку мех с хмельным напитком.

Пировали уже несколько часов, менялись блюда, менялись люди за щедрым достарханом, кто-то спал по углам шатра, обессилив от обильных возлияний, кого-то на тележках развозили по домам. Волод сдержано ел и совсем не пил, и все приглядывался к хозяевам. Степняки явно действовали по заранее продуманному плану, и Ичану в этом плане отводилось не самое последнее место. Но к добру это или к худу Волод предугадать не мог.

После очередной здравицы колдуны глузгов вдруг разом поднялись и, объявив, что пришло время большого кувардыша, уволокли хмельного Ичана в самое дальнее крыло шатра. Волод хотел последовать за ним, но его вежливо, но решительно остановили. Тогда Волод вышел на улицу.

Ночь легла ясна и безветренна. Полным светом сияли луны, звезды казались тонкими серебряными гвоздиками, вбитыми высоко-высоко в темный кварцевый свод. Воздух будто застыл насыщенный густыми запахами, но ни запах навоза, ни куцаньего жира, ни людей, не мог перебить свежего аромата цветущей келекейки, житняка и ночных соцветий маткиной душки.

Неожиданно с шумом, топотом и глупым пьяным смехом из шатра вывалился Ичан.

– Волод! Ты чего не гуляешь?! А я… Эхь! Слышь, степняки эти – милые люди, так меня любят! Еле вырвался… а то говорю, напружу вам прямо посреди кувардыша! Ха-ха… – и Ичан спустив штаны, стал прудить прямо посреди стана. – Галман Килидан мне теперь большой друг! Хе-хе… Сейчас кувардышь, а завтра к пирамиде поедем! Хо-хо…

Ичан закончил свое дело, потряс его для верности. Придвинулся к Володу, прошептал в самое лицо:

– Слышь, архитектор, я чего-то не понимаю все-таки…

– Не ходи, Ичан…

Волод почувствовал спиной чей-то резкий тяжелый взгляд. Оглянулся.

– Твоего друга ждут. Не стоит его задерживать. – Человек, стоявший за спиной Волода, высок и худ. Казалось, все его лицо состоит из острых граней, сколов и жестких рубцов. Тело незнакомца скрывала темная остроплечая епанча.

– ОТОЙДИ!!!

Это был ГОЛОС такой же, как у Колдуна на Окраине, что встретился в самом начале путешествия, но только намного более сильный. Голос пронзил все существо Волода, заставил дрожать и вибрировать нервы, ударил по воле… Володу захотелось отскочить, отпрыгнуть от Ичана, выполнить, как можно скорее выполнить отданный Голосом приказ. Но упрямство, жесткое упрямство и гордость Посвященного Архитектора-фактора, заставили противиться проникшей в мозг и тело чужой силе. От жестокого напряжения хрустнули мышцы, но Волод остался на месте.

– Все-таки… Волод. Я не понимаю… – Ичан и не слышал никакого приказа, он обнял Волода за шею. – Напился я…

Из шатра гурьбой выкатились колдуны, они почтительно подхватили большого начальника и, раскланявшись перед Володом, уволокли обратно в шатер.

– Ты оказался загадкой. – Снова услышал Волод незнакомца. На этот раз голос стал совершенно обычный человеческий с нотками удивления и заинтересованности. – Загадкой. Ошибкой. И подарком. Идем со мной. Я отвечу на многие твои вопросы.

Волод и темный незнакомец пришли в шатер из шкур черного куйрука на самом краю стана. Они разговаривали. Волод спрашивал – темный отвечал.

– Что вы хотите от Ичана?

– Короткий вопрос – длинный ответ. Инородец Грейт пришел с Большой реки и принес веру Молнии, он собрал огромное войско, объединив племена из многих земель. Мы не могли противостоять ему и тоже склонились перед его силой и обещали дать бойчаков для его битв. Но мы – глузги гордое могучее племя, никогда не знавшее подчинения. Мы – самые сильные на Юге. Мы не можем мириться с властью Грейта… Глузги и другие южные племена заключили союз и в назначенный час все мы выйдем на битву с Молнией. Но без помощи Города наша победа зыбка, мы можем проиграть. Ичан должен привести в степь воинов Города и помочь нам в этой войне. Сломив Степь, Грейт обязательно ударит на вас, он не сможет остановиться. Сила его не даст ему покоя, она будет гнать его вперед и вперед! Город может не устоять…

– Город может не устоять… Нет! В это невозможно поверить! В любом случае в Городе нет войска в вашем понимании. У нас нет бойчаков, конницы, пехоты, боевых соединений… Военная доктрина Города носит пассивный характер. Мы только обороняемся, и оборону держат простые горожане.

Человек печально улыбнулся.

– Много лет назад к северо-востоку отсюда в цветущей долине стояла Пирамида. Поставил ли ее сам Стивен Милостивец в начале времен или его люди в более поздние века, мы не знаем. В пирамиде жили Мудрые, строящие жизнь свою на основах добра и истины. Они делали много хорошего племени, что кочевало в тех местах. С годами степняки селились вокруг пирамиды, строили трехскатные дома из земли, дерева и камней, учились обрабатывать землю… Можно даже подумать, что они строили Новый город.

Незнакомец достал тяжелый мех, налил в роговые кружки себе и Володу.

– Пей.

Волод глотнул, это оказалась не буза, а тонкий травяной настой, чуть забродивший, но душистый и терпкий.

– Пятьсот лет назад в землю Пирамиды из Города пришла Калатная Испиция. Горожане принесли машины, мечущие огонь, способный сжигать даже камень. Камень Пирамиды горел, трескался, крошился… Рухнули колонны, обрушились своды, пирамида была разрушена. Потом Калатная Испиция пала на степняков. Сгорели и дома, и люди, и вся долина была выжжена дотла. Эти земли долго оставались пустыми, потом на них пришли мы – глузги. Остатки сожженного племени присоединились к нам и рассказали историю своей земли.

Какое-то время в шатре царило молчание.

– Мы хотим, чтобы Ичан привел Калатную Испицию. И чтобы она уничтожила Грейта, пока он не уничтожил нас… и Город.

Волод спрятал лоб в ладони.

– Карательная экспедиция… Пресвятой Ковчег, а нам говорили, что Город никогда… никогда… Кто ты?

Волод вскинул лицо, острым взглядом впился в незнакомца.

– Кто ты?

Темный человек снова улыбался, пока наполнял кружки.

– Короткий вопрос… Я – таимник. Вы называете нас словосильными колдунами.

– Словосильный колдун? Но это же сказки!

– Помнишь Колдуна в городе?

– Того, что напал на нас?

– Да. Слишком слабый и не слишком умный… Ты слышал его Голос?

Волод сразу понял, что имеет в виду его собеседник.

– Да…

– А мой Голос?

– Слышал.

– Слышал, но не подчинился ему! А любой, совершенно любой человек и галман, и бойчак, и степняк, и горожанин даже с угрозой для жизни бросился бы исполнять приказ, отданный Голосом. Потому что в этом Голосе – СИЛА. Вот смотри…

Таимник распахнул епанчу и показал тяжелый медальон темного серебра.

– Видишь, эта сила обозначается округлым трезубцем и читается как «ПСИ», вы называете ее Вакана. В тебе есть эта сила.

Волод помолчал, переваривая услышанное.

– А Ичан? Он тоже владеет такой силой?

– Нет. Ичан другое дело. Все люди делятся на три вида – сильные, то есть обладающие силой, слабые, не обладающие, и пира… те, кто находятся вне силы. Так вот Ичан как раз такой. Сила не действует на него, но и сам он не может ее использовать. Глупый Колдун с Окраины слишком многое напутал. Ведь это не Ичан, а ты – начальник в Городе?

– Я – Архитектор.

– Да, да, это я и имел в виду. Некоторые из вас обладают силой, но лишь единицы умеют пользоваться ею, те, кто правят. Твоя сила велика, ты мог бы стать самым главным в Городе, его галманом.

– Невозможно. У Города не может быть галмана…

Таимник глубоко задумался.

– Это ты должен сейчас проходить обряд, а не Ичан. – сказал он, наконец.

– А что это за обряд?

– Туй. Вы называете его свадьба.

– Свадьба? Но с кем?

– С женой галмана конечно. Ичан дал согласие породниться с галманом Килиданом самыми священными узами – через жену. Ичан дал клятву жить одной жизнью с галманом, а это значит, что Город отныне живет одной жизнью с племенем глузгов. Ичан должен привести Калатную Испицию и сражаться за племя.

– Но… но ведь Ичан не имеет такой власти! Он никогда не сможет организовать карательную экспедицию в степь. Да Ичана просто не допустят даже до приемной Главного…

– Тогда он умрет. – Голос таимника холоден и бесстрастен, – Для клятвопреступников закон один – мучительная смерть.

– Почему ты рассказываешь мне все это?

– Ты наделен силой, хоть и не управляешь ей. Пути сильных прокладывают они сами. Я не знаю, какую роль ты сыграешь, но она будет значительна. Ты – наделен силой. Если бы у нас было время, я смог бы научить тебя пользоваться ею. А пока, я могу только попытаться направить твою силу в нужное мне русло. Ты останешься здесь, а Ичан отправится в Город вызывать Калатную Испицию. Вы оба нужны нам. Я правдив с тобой.

Волод долго молчал. Когда он заговорил, голос его зазвучал весомо и объемно, он заполнил тесный шатер и заставил дрожать огонек светильника.

– Если кто-то и может убедить Город начать активные военные действия против Грейта, то только я. Я – Посвященный Архитектор-фактор! Я вернусь в Город, принесу на Совет Архитекторов доказательства реальной угрозы Городу. Я сделаю это! Но сначала мне нужно выполнить свою миссию, иначе мои слова не будут иметь никакого значения. Архитектор, не выполнивший задание Города, лишается статуса. Я должен выполнить свою миссию… Для этого я должен быть свободен! Я должен быть свободен!

– Ты должен быть свободен… – как эхо повторил таимник. – Ты должен быть свободен…

Темный шатер потерялся в ночи, Волод шел по степному стану. Вокруг царила глубокая ночь, праздник кончился, лагерь затих. Только дозорные с факелами и часовые у костров перекрикивались друг с другом через темноту.

Волод был один, почти без оружия, без тяглов – один посреди чужого племени, которое, прояви он неосторожную враждебность, уничтожит его, прихлопнет, смахнет хвостом как тягл водня, не задумываясь ни на секунду. Волод был один, но с ним были его умения бойца, разведчика, фактора.

Волод усмехнулся про себя – с ним еще два подарка таимника – первый пояс-меч, гибкая, острая как бритва полоска стали в кожаных ножнах, которую можно носить, скрутив и застегнув на поясе как ремень, носить скрытно, так что никто не догадается о смертоносном клинке. Второй дар таимника напоминал о себе тупой саднящей болью под языком. Сейчас о нем лучше не думать, сказал себе Волод.

Ночь перевалила за середину, рассвет близок, действовать нужно быстро. Волод опустился на землю. Сел, расправив спину и расслабив плечи, открыл лицо небу. Он вызывал видение.

Пространство вокруг фактора раздалось, он вошел в него, раскрывшись, слившись с ним. Оно вбирало в себя остывающий воздух, почву, травы, протоптанные в лагере тропы, кибитки, шатры, спящих людей, часовых. Видение расширялось и расширялось, теперь Волод не просто видел, а будто вмещал в себя весь этот кочевой стан. Это сложно и очень болезненно, охват стал очень широк, и на видение уходило огромное количество сил… вот последнее усилие, рывок, напряжение, боль – яркая вспышка в сознании… все. Волод увидел все, что хотел.

Он упал навзничь, он лежал, он смотрел в небо, но глаза были слепы после звездной вспышки. Он отдыхал, он тратил драгоценное время, но нужно восстановить силы, нужно привыкнуть к обыденному зрению.

Через пятнадцать минут фактор бесшумно и уверенно заскользил во тьме. Он огибал шатры, обходил часовых, он точно знал куда идет, и подошел к деревянной клетке. Клетку охраняли двое.

Первый ничего не почувствовав упал лицом вниз и остался жить, второй успел хлестнуть воздух клинком, но не успел крикнуть, захлебнувшись кровью из перебитой гортани.

В клетке сидел человек, Волод подошел к нему. Человек заулыбался, приник лицом к прутьям.

– О! Ты – хозарь! Я думал ты не бойчак, не годный мужчина! А ты – хозарь! Ты так легко свалил двух бойчаков, ты сильный… Значит я тоже сильный! Ведь я смог свалить тебя! Значит я тоже хозарь!

Волод сплюнул на землю.

– Ты – Джилька, бестолковый вахлак, никудышный воин и неудачливый вор. Завтра тебе сделают… плохо тебе завтра сделают.

– Ай, не говори так! Не говори, я и так боюсь…

– Ты знаешь, где здесь тяглы?

– Конечно! Я же уводил их, и увел бы, если бы не…

– Заткнись! Я выпущу тебя отсюда. Ты возьмешь наших тяглов с походным снаряжением, и будешь ждать меня и Ичана в овраге в пятистах шагах за шатром галмана. Ты понял меня?

– Понял, хозарь! А можно мне тоже взять тягла? Себе?

– Можно, но только одного. Ты сделаешь, как я сказал?

– Конечно, ты же хозарь! Я стану такой как ты, если помогу тебе! Я буду сильный бойчак, большой!

Волод пошел дальше.

Спящий Ичан метался на коврах среди пуховых подушек, раскинув мягкие одеяла. Волод как змея просочился под полог шатра.

– Ичан… – шепот тихий, в самое ухо. – Ичан.

Следопыт вздрогнул, рванулся…

– Тихо, это Волод. Тихо…

Ичан повернулся к фактору и зашептал, торопясь и придыхая.

– Волод, я попался! – голос следопыта дрожал. – Волод, меня хотят выдать за старую жену галмана! Слышишь, они сказали мне, сегодня была церемония… а я все думал дурак, чего они подсовывают мне эту старую тяглицу! Страшная и морщинистая как задница у тыменя! Тьфу! Волод, чего делать-то, они не выпустят меня, а завтра повезут к пирамиде клясться… Милостивец! Я не могу, не могу! Что делать Волод?

– Балда! Сам напросился. Клясться… Ты уже поклялся, дурень, да так поклялся, что…

Волод пересказал Ичану то, что узнал у таимника.

– Уходить надо. – закончил свой рассказ Волод. – Давай, тащи свое пузо. Под пологом выскользнем, а там за шатром, чуть подальше Джилька с тяглами ждет.

Они выбрались наружу, поползли вдоль шатра, прячась за его изгибами.

– Замри… Охранник смотрит.

– Откуда знаешь? Никого ж нет…

– Заткнись. Я чувствую взгляд… Теперь вперед!

Джилька ждал в овраге, как и условились. Разведчики осмотрели своих тяглов и снаряжение – все в порядке. Сам Джилька увел себе стройного красавца жеребца, из таких, что сотник Бодяк назвал конями.

Они выходили из оврага, держа тяглов в поводу, когда их накрыл конский топот.

– Взять живыми! – рявкнул колючий голос, Волод узнал таимника.

– Стой! Стой! Ты же отпустил меня!

– Огудала! Ты навел на меня одурь своим голосом! Ты вор! БЕРИТЕ ИХ!

Всадников с десяток. Они взвили в воздух ременные петли. Волод рассек две петли на лету единым взмахом палаша. Ичан попался – петля перехлестнула его плечи – здоровяк взревел, набычил плечи, ремень лопнул. Джильку, кажется, повалили.

Следопыт вздернул бердыш – с широким замахом ссадил с седла вершника, зацепил по спине другого. Волод закрутил палашом, всадники взяли их в круг, стегали веревками, пытаясь захлестнуть туловище или шею, или руку. Откуда-то со спины взлетела сеть – накрыла Ичана, Волод успел упасть, откатиться, резанул частые ячейки. Сеть натянули, потащили тяглами, Ичан упал. Двое степняков спешились – Волод прыгнул им навстречу, они не ожидали, один поймал палаш грудью, другой отпрыгнул. Ичан уже рвал сеть.

– Проклятье! Они слишком сильны! УБЕЙТЕ!

Воздух взвыл от сабельных хлыстов глузгов. Волод отбивался палашом, но гибкие степные клинки словно огибали его сталь – две кровавые полосы легли на плечи.

– Отойди! Дай мне! Я – башня-а-а! – от дикого рева Ичана глузги отпрянули, но снова бросились вперед.

Бердыш летал как невесомое перо. Волод вспомнил, как медлителен был Ичан, когда они играли в «раздор» – сейчас ничего подобного. У степной сабли бердыш выигрывал в длине и в мощи – и не проигрывал в скорости. Следопыт сек и кромсал бойчаков, и конных, и пеших – пронзительно визжал порубленный тягл, катилась срезанная голова, за лезвием летел шлейф кровавых брызг, степняки валились с седел, перелетали через головы подсеченных тяглов. Ичана хлестали со всех сторон, но он казался неуязвимым.

Тут проявился Джилька.

– Лови, хозарь! Я не умею…

Волод обернулся, поймал брошенный Джилькой самострел – то, что нужно! Болты пошли поверх Ичана в конников. Один, другой. Джилька был уже верхами, погнал тягла грудью на всадников, раскручивая кистень. А самострел бил и бил – добротная городская работа – его скорострельность степнякам казалась сказочной. Последнего Волод снял уже в спину, убегающего.

Остался только таимник.

Ичан двинулся на него.

– Оставь! – Волод задержал следопыта. – Оставь его.

Ичан застыл, резко выдохнул, медленно, медленно с его лица сошла гримаса яростного безумия. И боли… Развернулся, пошел к тяглам.

– Я не буду с тобой силиться, – бросил таимник. – Убей меня так.

Волод покачал головой.

– Ты же говорил, что сильные сами прокладывают свой путь. Думаю не мне прерывать твой.

Таимник молчал, сидел в седле неподвижно и неестественно прямо.

– Я не отказываюсь от своих слов, я все расскажу в Городе. – Волод вытер палаш о пучок травы, спрятал в ножны. – Уходи и прими мою благодарность. Если сможешь.

Таимник отвел глаза на краснеющий восток.

– Вся Степь встанет теперь против вас. Вся Степь. Даже Грейт…

Волод не ответил, пошел к тяглам. Услышал за спиной удаляющийся конский топот.

Ичан и Джилька ждали его в седлах.

– Ты иди за нами, – инструктировал Ичан Джильку. – Как дойдем до каменной россыпи, разделимся – ты на север по травостою, а мы уж сами знаем куда.

– Хитрый горожага! Хочешь, чтоб я своим табуном следы ваши затоптал? – Джилька держал на привязи несколько тяглов побитых воинов. – А потом погоню за собой увел? Хитрый! Ладно! Я теперь бойчак! Сильный как вы! Сделаю. А потом к Грейту пойду, ему сильные и богатые бойчаки очень нужны!

Глава третья

Джилька помог – сбил глузгов со следа. А может, им просто стало не до погони. Разведчики мирно дошли до последней фактории, крайнего оплота Города в Степи. За ним начиналась пустыня.

Путь от последней фактории на Юг был тяжел.

Красная встопорщенная чешуями высохшая земля рассыпалась в пыль и поднималась в воздух, забивая глаза и легкие. Солнце пекло, ветер гонял удушливые волны жара, высушивая влагу из тел. Местами попадались длинные зыбучие языки песка, которые приходилось долго огибать, теряя направление и сбиваясь с прямого пути. Гранитные столбы и щербатые базальтовые стены поднимались неожиданно из мертвой земли, и каменные россыпи ложились под ноги путникам.

Тяглов от самой фактории вели в поводу, нагрузив на их спины воду и съестные припасы. Тяглы ревели, тыкались носами в пустую землю, фыркали красной пылью, и редко, редко удавалось им ущипнуть пучок сухого купыря.

В пути Волод пытался, по мере своих знаний, проводить изыскания – то песок попинает, то по камню постучит, то начнет колупать ножом гранитный палец. Ичан, заморенный пустыней и видно неважнецки переносящий жару, следил за исследованиями Волода грустно и даже не пытался ухмыляться и посмеиваться.

В один день на дневном привале, у очередного гранитного столба с каменной россыпью, осмотрев припасы и пощупав тощие бурдюки, Ичан изрек:

– Все. Точка возврата. Если завтра назад повернем, выберемся из пустыни, если нет, то тут и ляжем.

Волод в узкий подзор, чтоб свободно смотреть против солнца, изучал горизонт.

– Вижу дальше сплошные пески… Да. Воды, похоже, здесь нет, и не предвидится.

– Я ж тебе говорил. Тут геологи уже все облазили.

– Странно. Зачем все-таки меня посылали…

– Чего?

– Ничего! Распрягайся! Встаем лагерем. До утра отдохнем, а по холодку обратно двинем.

– То дело!

Вечером Волод и Ичан, как положено, встали на молитву.

Ичан, правда, спрятался за камни – он всегда молился в одиночку, так чтобы его никто не видел.

Странно, но Волод не ощущал того подъема и опустошения, и чувства сопричастности Городу, какое было раньше. По привычке анализировать каждое явление, фактор вывел, что молитвенное упоение не приходило к нему, с тех пор как миновала сельская зона. Точный момент назвать было невозможно, но в какое-то утро или вечер, начав молитву, он не ощутил ничего. Похоже, Ичана подобные тонкие материи не волновали. Отмолившись в положенное время, он, как ни в чем небывало принимался за свои дела.

Этой ночью Ичану захотелось встать, так бывает даже и в пустыне на голодном питьевом пайке. Ичан пошел за каменный столб, насвистывая песенку о бестолковом Хомо, потомке отца мирозданья, как вдруг почувствовал, что камень странным образом уходит из поля его зрения и небо занимает его место.

– Тише, – на рот Ичана легла жесткая рука, а сам он понял, что лежит на спине, – тише ты…

Это был Волод.

– Чего? – Ичан перевернулся на живот, и склонил голову к Володу, – чего ты?

– Ползи за мной. Тихо.

Чуть скрипнув гравием, Волод как ящерица заструился куда-то в глубь скопления валунов и булыжников. Ичан подтянув брюхо, пополз за ним.

Они высунулись из-за камней по другую сторону каменного завала. Здесь равнина уходила вниз и лежала подобно вогнутому блюдцу. Ближе к центру этого блюдца, метрах в двухстах от разведчиков, наблюдалось слабое голубоватое мерцание. Когда голубой огонь разгорался поярче, в его свете четко вырисовывались несколько темных силуэтов.

– Я в камни отошел и вдруг слышу свист, – зашептал Волод, – я сюда, сначала темно было, потом шаги слышу осторожные и говор непонятный. Потом снова засвистело и будто вода зажурчала, я даже запах водяной почувствовал. Потом стихло. И вот теперь этот огонь голубой. Вроде и не костер, и сидят они не по кругу, а перед ним. Странно все это.

– Не кочевники. Точно. – Ичан задрал голову вверх, – Скоро луны выйдут, посветлее станет, тогда и рассмотрим получше эту компанию. Подождем.

Ждать было утомительно. Неугомонный Ичан молчал не долго.

– Это я дурень, не догадался дежурить по ночам, думал кто, мол, в этих мертвых землях появится, а видишь ты… ладно еще нас по нужде припекло. Я вот когда в охране на границе работал, так, зеленый ворох, чаще всего ворюг прихватывал, когда по нужде выходил, по большой особенно. Сядешь куда-нибудь в укромный уголок, сидишь себе неторопливо, на луны смотришь, а тут и затырщик, слышь, лезет. Ну и примешь его родимого, надо только успеть подте…

– Да заткнись ты! Вот, Стив, балабол мне достался в напарники.

Некоторое время стояла тишина. Вышли на небо луны, залив пустыню красноватым светом.

– Зеленый ворох, – прошептал Волод, разглядев в лунном свете чужую компанию.

– Демоны! Бесомыги пустынные! – голос насмешливого следопыта вдруг задрожал, Ичан отвалился от камня, спрятался за ним, стал двигать по груди рукой, будто выписывая невидимые символы. – Сохрани меня Милостивец…

Архитектор склонился к Ичану.

– Ты что?

– Это бешавцы пустынные, сказано… сказано – выйдут из воропрята Чертороя бездоныша на краю земли, и придут в Город и выкрадут ключеслов Стивена, и отопрут Время, и умчится оно из Прецетрона, и настанет тогда последний день судибога.

– Ты чего несешь? Эй… – Волод встряхнул Ичана, – Ты…

– Тшш… – Ичан вдруг успокоился, прижал три пальца к губам, потом ко лбу. – Все… все.

Не говоря больше ни слова, Ичан уполз за камни в тень.

Волод смотрел какое-то время ему в след, потом снова кинул взгляд на … бесомыг, как назвал их Ичан.

Разглядеть сборище в подробностях не удавалось, свет был слишком неверный, да и расстояние мешало, но формы и фигуры сидящих у огня людей были действительно странными. Правда, Волод все же не понял, что так сильно напугало бесшабашного следопыта. Подумав секунду, Волод решительным жестом поправил на поясе нож, топорик, устроенный в чехле вдоль ноги и пополз к мерцающему свету.

Сначала Волод пробирался по каменному развалу, но камень кончился, и впереди легла открытая соляная плешь, с редкими кустиками колючего солипоя. Волод переместился так, чтобы голубой свет оказался между ним и бесомыгами. Понадеявшись на то, что за светом его не заметят, фактор стал подкрадываться к бродяжьему лагерю.

Волод полз, всем телом прижимаясь к жесткой земле, прячась в едва заметных выбоинах, укрываясь за плоскими соляными буграми. Демоны были все ближе и ближе, он уже даже слышал их тихий говор. Вдруг Волод будто получил сигнал, тонкий, сверлящий ухо, но совершенно не слышимый – дальше нельзя. Архитектор вжался в землю, рука сама собой выдернула из наножного чехла топорик.

В лагере бесомыг стало тихо. Потом до слуха Волода донеслись две короткие реплики, и он услышал шаги. Шаги были тихие, очень тихие, но Волод ощущал их всем приникшим к почве телом – шагал кто-то большой и тяжелый. Шаги затихли в десятке метров от Волода. Невидимый гигант постоял. Раздалось два голоса, один низкий рокочущий, другой высокий резкий. Потом Волод услышал звук, будто птица бьет крыльями – быстро-быстро, или нет, не птица, а насекомое, гигантская стрекоза или мухояд. Было слышно, как оно полетело в одну сторону, потом в другую.

– Отцы Основатели, Отцы Основатели… защитите… – Волод испугался.

Стив, Стив! Проклятье! Зеленый ворох! «Я испугался».

От этой мысли вернулось спокойствие. «Они не заметят меня. Просто не заметят. Я невидим. Меня нет. Я слился с черной землей, растворился в холодеющем воздухе, моя кровь стала солью на плоских камнях, мои волосы – пряди колючего солипоя, глаза мои – малые луны, сердце мое луна большая. Меня нет – смотри не смотри, не увидишь…»

Птица-насекомое била крылами прямо над Володом. Резко зыкнул ее высокий голос. Низкий голос отозвался поодаль. Птица улетела. Волод услышал удаляющиеся шаги. Поднял голову, посмотрел вслед удаляющемуся гиганту.

Он был заметно выше человека и в несколько раз шире, кряжистей, массивней. Он уходил, медленно передвигая очень широкие в ступнях колонноподобные ноги. Небольшая голова на могучей шее, обернулась назад – сверкнули маленькие утопленные под густые брови глаза, широкие губы шевельнулись, но голос не зазвучал. Крылатая тень в странном дерганом полете, состоящем из резких подъемов и падений, подлетела к гиганту и опустилась ему на спину. Крылья исчезли, тень обрела форму маленького человечка. Человечек уселся в ременное подобие седла на спине гиганта, пропел какую-то высокую фразу. Гигант улыбнулся, сверкнув выступающими клыками, и пошел к своему лагерю, почти бесшумно, но с тяжелой сотрясающей почву основательностью.

Гиганта встретили товарищи – они поднялись во весь рост, поэтому Володу удалось разглядеть их. Из них двое было похожих на обычных людей – первый в длинном плаще, с белыми, ослепительно белыми даже при лунном свете короткими волосами, на спине меч о двуручной рукояти. Второй удивительно тонкий, но не тощий, а стройный и гибкий в куртке до пояса, волосы его были светлыми, но не белого, а золотого оттенка и длинные, собранные у лица в тонкие пряди. Третье существо было похоже на ребенка – ростом человеку по пояс, с длинными руками и лохматой головой. В руках оно держало средней длины трубу с рукоятками – нечто похожее на сопло ручного огнемета, но не связанное с резервуаром огненной смеси. Четвертое создание Волод все никак не мог разглядеть – оно опустилось на землю и склонилось к чему-то невидимому в темноте. Отчетливо видна было лишь голова этого существа – огромная, круглая, с выпуклыми наростами и сегментированными рогами. Эта страшная голова дико контрастировала с тонкими плечами странного создания. Кажется, в лагере был еще кто-то, но может быть это только показалось…

Когда гигант с летающим карликом вернулись к своим, бесомыги посовещались, а потом быстро собрали свои пожитки и один за другим пошли в сторону восхода. Последним лагерь оставил беловолосый. Он медленно оглядел пустырь. Володу показалось, что беловолосый проникает взглядом сквозь мрак и видит каждую песчинку, каждый кристаллик соли… На миг глаза Волода и белоголова встретились сквозь тьму. Это было невозможно, но белоголовый, казалось, увидел Волода, он кивнул, точно здороваясь, усмехнулся и ушел прочь.

На утро от бесомыг не осталось и следа, они пропали, будто их и не было.

Архитектор и следопыт собрались и отправились в обратный путь – к последней фактории и дальше в Город. О пустынных демонах по обоюдному молчаливому договору не было сказано ни слова. Так прошло несколько долгих и тяжелых дней пути.

К фактории путешественники вышли к вечеру.

– Что за зеленый ворох! – за этот степной путь Волод ругался, пожалуй, больше, чем за все свою жизнь.

Стивенов палец торчал как обычно, нагло и непоколебимо – словно грозя небесам, Городу и всему остальному, но вот блокгауз фактории был раскрыт, выпотрошен, вывернут наизнанку. Широкие ворота, через которые принимали грузы, были распахнуты нараспашку, телеги, сваленные в кучу ярко горели, бросая оранжевые блики на тяжелые стены блокгауза. Товары были вытащены и разбросаны, распоротые мешки и тюки, валялись по торговой площади вперемешку с трупами. Даже стены сложенные по городскому обычаю из каменных глыб были местами расшатаны и в щелях между камнями торчали железные ломы.

Вокруг блокгауза носились кочевники. Они визжали, выли, кричали свои нелепые кличи, потрясали копьями, махали саблями, ржали, смеялись… Им отвечали с крыши фактории такие же пьяные и сошедшие с ума люди, они бросали вниз товары, бурдюки с пенником, печеные хлеба, трупы…

– Они напали на факторию! Ичан, ты видел!

Волод и Ичан укрылись в камнях у Стивенова пальца.

– Да видел, чего уж тут… – после встречи с бесомыгами Ичан был хмур и задумчив. – Дождались – Степь на Город пошла.

– Что же делать?!

– Ясно что, обойти кругом, пока нас не заметили, да в Город бежать.

– Да, Город надо предупредить как можно скорее…

– Только…

– Что?

– Не дойдем мы до Города. Припасов не осталось, по пути ни едой, ни водой толком не разживемся. И тяглы походом сморены – кожа да кости остались. Не дойдем.

Друзья молчали. Потом посмотри друг на друга, кивнули молча – они оба пришли к одной и той же мысли.

– Как стемнеет…

– Ага…

Ночью дикари долго не могли утихнуть, но, наконец, крепкий городской пенник и степная буза сделали свое дело – степняки уснули кто в своих шатрах, кто в блокгаузе, кто прямо на голой земле. У фактории среди тягучего пламени пожара и частых костров остались бодрствовать лишь несколько охранников.

Разведчики поползли к сбитым в кучу верховым тяглам. У тяглов три пьяных охранника при свете костра играли в бильдюгу. Перед ними в пяти метрах стояла кривая суковатая палка, и степняки по очереди метали в нее сцепленные попарно каменные шары. Смысл игры остался непонятен для Волода, потому что бродяги не успели бросить даже по разу. Двое словили стальные болты бритыми затылками, а третий, едва разув глаза на поваленных товарищей, получил в лоб топориком.

– Берем вот этих – зашептал Ичан, указывая на тяглов, – с краю. Выводи их, я за упряжью.

Без лишнего шума тяглы были введены, оседланы и укрыты за каменным пальцем. Теперь нужно было добыть припасы из блокгауза.

– Я пойду через верх, – сказал Волод, – подам сигнал, если все тихо. Ты войдешь в ворота.

Фактор пробрался к стене блокгауза у дальнего края здания. Здесь на самом углу стыки между камнями были вытерты, и по ним вполне можно было забраться на крышу. Высота была метров пять. Крепко вцепляясь пальцами в щели и упираясь ногами в выступы, Волод стал подниматься. На самом верху замер, прислушался, со всех сил стараясь приглушить свое же собственное сорванное дыхание. Было тихо. Чуть высунувшись и оглядев крышу, Волод перевалил через парапет.

На плоской крыше блокгауза, огражденной невысоким каменным барьером, стояло несколько разбитых метательных и огневых машин, валялись вытащенные снизу товары, и спали вповалку пятеро степняков. Пройти мимо бродяг, не разбудив их, было невозможно.

У Волода опустились руки.

Стив! Стивен Проклятый, это ты дал мне такое испытание на проклятой твоей земле! Я не мясник! Убивать спящих и пьяных! Проклятье! Отцы Основатели… Город поддержи меня. Простите меня люди.

Первый лежал удачно, нож вошел точно в сердце, одежда бесшумно впитывала кровь.

Второй метался во сне, крутил головой и раскидывал руки – ему ладонь на рот и нож по горлу, и навалиться сдержать собой дрожь умирающего тела. Горло клокотало, булькало, кровь пузырилась… Тихо. Никто не услышал.

Третий спал на животе. Ему под лопатку, как бьют тяглов, длины ножа должно хватить, только бы не промахнуться… Не промахнулся.

Четвертый… Кажется я схожу с ума, везде кровь, руки в крови, нож и вязнет, и выскальзывает… и этот сумасшедший оглушительный скрип лезвия о кость…

Пятый. Спит на боку спиной ко мне, голову положил на ладони, ножки поджал. Как ребенок. Сопит, бормочет что-то… Гад! Ты разрушил факторию! Ты убил горожан! Здесь были женщины и дети… Ты убил их всех! Ты убил, ты сам виноват! Гад…

Волод стоял на коленях. Стоял над этим пятым, стоял… Сколько? Как долго? Он не мог ответить, время ушло от него.

Пятый зашевелился, потянулся, перевернулся на спину, приоткрыл глаза – глаза тут же распахнулись и стали белыми от ужаса, он увидел Волода! Волод навалился на него, степняк задохнулся криком, рот свело судорогой, он вдыхал, вдыхал, с хлипом глотал воздух и все не мог выдохнуть, а Волод уже забыл, что нужно заткнуть тому рот и все поднимал, поднимал свой нож, и все не мог поднять его… и вдруг узнал этого белого от ужаса степняка.

– Джилька… ты стал воином…

Волод уперся кулаком с зажатым в нем ножом Джильке в грудь, поднялся. Джилька наконец выдохнул:

– Хозарь?…

– Да, это я. Вставай.

Джилька послушно поднялся.

– Иди, – Волод указал ножом. – Поможешь.

Спустились вниз. Прошли по узким коридорам, по лестницам, в подвал. Степняк набирал в руки то на что указывал Волод, навешивал на себя переметные кумы, связки бурдюков. По счастью кочевники не успели разорить факторию до конца. Они выгребли то, что сами считали самым ценным, оставив добротную походную еду, тонизирующее питье и многое другое.

В переходах блокгауза было пусто, видимо бродяги расположились в комнатах. Никого не встретив Волод и Джилька вышли к воротам. Из бурьяна поднялся Ичан.

– Так долго! Я думал тебя уже… А это же никак наш бойчак…

– Тихо. Бери, грузись.

Ичан молча перехватил у Джильки груз.

Волод и Джилька постояли у ворот.

– Как блокгауз взяли?

– Клерухи ворота открыли. Приехали из Города с товаром, а ночью…

– Прощай.

– Мы догоним вас, хозарь. Не уйдете в степи. Того, кто тебя убьет, таимники обещали десятником сделать. Я догоню тебя, хозарь. Я десятник хочу быть. Я сам догоню тебя…

– Догоняй.

Ичан и Волод мчались на север. Склонялись под копыта тяглов пряди кипери, летели мимо холмы, курганы, каменные пальцы, скалы, соляные пустоши. Дорвач выписывал круги над долами и уходил вместе с ними за темную линию горизонта.

Степняки шли следом. С самого начала Ичану удалось ловко запутать следы, сделав крюк от фактории, и выиграть пару дней у преследователей. Но бродяги нашли беглецов. Все ближе и ближе видели Волод и Ичан дымы привальных костров кочевников, и гнали, и гнали тяглов.

В то утро они попали в туман. После короткого дерганого сна снова бились они в седлах и будто нож в вязкий хохряной жир вошли в стену тумана. В сизых клочьях взвешенной влаги царила тишина. Звуки остались там, за туманной стеной, здесь было лишь серое молоко, разлитое посреди степи, заполнившее сразу уши, глаза, самое дыхание.

– Волод!

– Здесь я!

– Держись рядом! Не потеряться бы…

Они пробирались по мутному дну небес один за другим, и Ичан каким-то своим шестым-седьмым чутьем прослеживал дорогу.

– Скоро солнце встанет. Вон там. – Ичан махнул рукой, – Если я не ошибся.

Незаметно начался подъем. Туман стал редеть, тяглы побежали веселее, с правой руки засветлело.

– Ага! – крикнул Ичан, – Солнышко-то на месте! Правильно идем.

И подстегнул тягла.

Туман редел, но видно было не дальше десяти метров. Вдруг сквозь стоячую водяную взвесь до ушей донесся грозный отчетливый ропот. Рокочущий звук поднялся слева и рос, рос, будто накатывая на ездоков все ближе и ближе. Через пару мгновений ему ответил подобный звук справа.

– Что за Стив! – Ичан соскользнул с тягла, упал на землю, вслушался во внезапно задрожавшую почву. – Орда! Орда идет!

Ичан взлетел в седло и погнал тягла в карьер.

– Уходим! Орда идет!

Волод погнал за ним. Через секунду они поравнялись и скакали теперь колено в колено.

– Гони-иии!!! – Исступленно завывал Ичан.

И тут туман сошел. Широкая идущая на подъем долина открылась вся от края до края. С двух ее концов с заката и с восхода шли друг на друга две конные лавы.

Волод с Ичаном оказались как раз между ними.

– Га-аа! – тут и Волод не выдержал и взрезал бок тягла хлесткой плетью. – Га-ааа!!!

Две несущиеся друг на друга орды ответили ревом, визгом, хохотом – они увидели друг друга. Разом бросили боевых тяглов, да не тяглов – коней, с тряской хлынцы в галоп и все ускорялись, ускорялись навстречу друг другу, и вот боевые кони уже, кажется, лежат на росной траве распластанные в диком намете.

Две верхоконных лавы в упоении стремительной сшибки летели друг на друга, и что им было до этих двух омертвевших в диком ужасе душонок, что попались между ними даже не как между молотом и наковальней, а как между молотом и молотом. Сейчас сомнут их, ударят в бочины, разорвут копьями, раскромсают в кровавую кашу, сшибут, растопчут, погребут под копытами.

Не грохот был, когда сшиблись две живые лавины – стон. Стон и вопль яростный и смертельный. Как умирающие люди кричали тяглы.

Успели, вышли из-под удара два дрожащих человека. Лишь краем восходной лавы накрыло их, но развернулись они, и снова погнали роняющих пену животных прочь, от атакующих воинов, и рядом сними и среди них.

Фланг восточной орды закручивался, загибался, чтобы охватить вражеский закатный строй, и плотные порядки его дробились и неслись все более разряженным верхоконным облаком. Волод и Ичан выбирались и выбирались из него, медленно и стремительно одновременно, чтобы не столкнуться с боевыми тяглами, и не сбиться с шага, не перемкнуть путь летящих воинов. Их будто не замечали, хоть и выбивались они видом, и никак нельзя было принять их за своих, но не трогали их степняки, видно другую мишень видели перед собой и не вписывались эти два заполошных всадника в понятие их цели, и проносились мимо и пропускали их за собой.

Вырвались из-под конного молота на прихолмок. Тяглы хрипели и останавливались, и не желали больше ступить и шагу, и если за мгновение до этого гнал их вперед тот же смертный ужас, что и людей, то теперь жалкие плети не могли заставить их тронуться с места. Ичановский тягл опустился на передние ноги и стал заваливаться на бок. Ичан соскочил, начал снимать поклажу.

– Отходил, родимый…

Волод тоже спешился.

– Поводи, поводи тягла, простынет! – крикнул Ичан. – Нельзя его потерять!

Волод послушно повел тягла вперед. Впереди как разваленное дорвачье гнездо торчали низкие скалы. Ичан, нагруженный не хуже тягла, брел следом.

– Ну попали… ну попали… – ошарашено повторял он. – Чудом выбрались…

Но они еще не выбрались. Снова, теперь уже с другой с закатной стороны, накатил тягловый топот. Это был ответный фланговый удар закатной орды, последний и окончательный, тот, что замкнет врага в адские клещи.

Они вышли стеной, строем плотным как камень и слаженно начали поворот, не нарушив порядок ни на секунду. Волод застыл, глядя с холма на это смертоносное великолепие. Кони в кожаных доспехах шли шаг в шаг, копья склонились единым движением, одновременно сотни глоток прокричали единый клич. Войско пошло в атаку. Волод увидел на темных взвившихся языках-стягах, словно рассекающую их железную молнию. Уланове сорвались в намет, и ушли разрубить, расколоть конным клином монолит чужого войска.

За копьеносцами свободным строем в галопе шли тяжники – тяжелые мечебойцы-лучники. Волод сначала не поверил своим глазам, настолько незнакомой и странной оказалась их посадка и упряжь их коней. Тяглы были упряжены попарно жесткой подобно ярму сцепкой. Между тяглами довольно низко висело седло, в котором находился погонщик, а верхами на спинах тяглов сидели воины. Они были в плотно пробитой заклепками коже, в металлической чешуе, с круторогими луками в руках, их тяглы несли притороченными целые охапки стрел, на седлах висели тяжелые клычи.

Рассеянные западными уланами остатки правого фланга восточников отходили назад, не давая сомкнуть окружение, центр тоже стал отступать, отбиваясь стрелами, бросив своих увязнувших в рубке воинов. Закатные тяжники по команде натянули луки, а погонщики направили тяглов на неприятельские ряды. Кони неслись управляемые верной рукой, лучники били стрелу за стрелой, следя лишь за быстротой и точностью боя. За несколько метров до столкновения лучники превращались в мечников. Словно живые башни или окованные режущей сталью тараны вошли они во вражеский строй. Мечники рубились, встав на стременах, по обе стороны спаренного тяглового заплота – тяжелые клычи срубали доспехи, копья, шлемы, сабли-хлысты, руки, под их ударами лопались головы чужих тяглов и человеческие головы.

Тяжи опрокинули вражий строй, сбили воинов в отупелую кучу не способную ни мыслить, ни защищаться, а лишь умирать. Уланове сорвали центр – восточной орде осталось лишь убегать. И она побежала.

Волод оторвался от завораживающего зрелища битвы, только когда его растолкал Ичан.

– Бежим! Валим, говорю, отсюда! Сейчас тут такое…

Они побежали, подгоняя подстывшего тягла, закинув на плечи припасы, побежали к скальному гнезду. Из общего рева и грохота битвы со спины стал накатываться ровный понимающийся все выше и выше тягучий звук – «А-а-ааа!» – то ли вопль радости, то ли отчаяния… У самых камней они обернулись – позади разбитая орда рассыпалась, как сурий рой лишенный матки – от скученного кишащего людьми и тяглами разбитого центра разлетались верхоконные потоки, ручьи, брызги – во все стороны без толка и лада, вслепую, от врага и на него. Вот прямо в их сторону понеслись, вырвавшись из мясорубки десяток степняков. За ними из общего строя вылетели двое тяжников. Они били из луков, кричали, смеялись в безумной радости победы и непотерянной жизни, и гнали, и гнали добычу. Легкие степняки отрывались, уходили, оставляя одного за другим выбитых стрелами родовичей, вот они уже поравнялись с камнями, вылетел из седла еще один…

Ичан бросил тягла, прыгнул в камни, полез вверх на скалу, начал втискиваться в какую-то щель… Волод взял в руки самострел.

– Ты чего? – взвился Ичан, – Не вздумай! Дурак! Ложись! За камни!

Степняки пронеслись мимо. Тяжи сбавили ход, подъезжая к скалам.

Волод вышел на них с самострелом наперевес.

Ни секунды не медля, упер приклад в плечо, прицелился, наводя снизу вверх, ровно спустил рычаг. Бэнн! – ударила пружина – болт ушел. Резким скупым движением Волод рванул рычаг, взвел, дослал новый болт – бэнн!

Тяжники в седлах не сразу поняли, что происходит. Ездовые первой и второй пары по разу дернулись на своих облучках и провисли в ремнях упряжи. Пока тяжи соображали – Бэнн! – крайний слева вылетел из седла. Его напарник очнулся, наконец, взревел что-то возмущенно, рванул лук. Бэнн! Они выстрелили одновременно, но Волод все же чуточку раньше, стрела тяжника ушла в небо.

Бэнн! Раздалось где-то сверху. Но Волод уже видел две летящие в него стрелы – довел рычаг и нажал спуск…

Две стрелы – одна чирканула по камню на уровне груди, другая легла у ног.

– Бери тяглов, – крикнул Волод, – на этих поедем.

– Ты сумасшедший. – Ичан на заднице соскользнул со скалы, бросил наземь самострел. – Ты чокнутый, Стив меня забери!

Дальше ехали на парных упряжках, сняв с тяглов лишнюю броню и военную сбрую. Не то чтобы спаренные тяглы бежали быстрее, но они несли одного человека вдвоем, поэтому меньше уставали и могли бежать без отдыха почти целые сутки. Пару дней двигались осторожно, прячась от остатков разбитой орды и их преследователей. Потом мчались по прямой к Городу. Степная погоня была видимо, задержана сражением и сбита со следа воцарившейся в степи неразберихой.

Сидя в удобных седлах погонщиков, больше похожих на кучерские козлы, подвешенные между тяглами, путники могли спокойно есть и пить, и даже спать прямо в седлах.

– Я слышал о таком способе запрягать тяглов. – сказал Ичан. – Только думал, что это вранье. По разговорам так делают на западе, где богатые земли – тучные пастбища, сочные травы, реки, луга и все такое. Там у самого бедного кочевника по десяти тяглов. Это уж точно вранье. Но правда то, что Грейт собрал большую силу со многих земель, раз даже западники в его войске.

– Так это было войско Грейта?

– Конечно! Ты что не заметил молнию на языках? Это знак царицы Молоньицы, ей поклоняются племена с Большой реки. Грейт оттуда. Но то, что мы видели в бою это не все войско, а небольшая часть от него. Я когда на камень залез – далеко глянул, так вот, за холмами еще отряды стояли, и народу в них раза в три больше было.

– Точно? Ты ничего не напутал?

– Чего же тут напутаешь? Огромное войско у Грейта. Помнишь, что говорили у глузгов? Грейт под своей молнией много племен собрал. Куда там кучке южан против него. Удивительно, что они вообще объединились. Боюсь, нашим гостеприимным хозяевам сильно досталось в этом бою. Жив ли сам галман Килидан…

– Жив не жив, в любом случае ему сейчас не до того, чтобы сватать за тебя свою старую жену. Так что радуйся.

Ичан радоваться не стал, а только пробормотал неразборчиво что-то про морщины, задницу, чью-то голову и снова задницу.

На кочевой разъезд наткнулись случайно. Загонщики это были или воины Грейта, или просто блуждающие по степи бойчаки-бродяги – какая разница. Увидев друзей на сдвоенных тяглах, степняки взвыли и помчались наперехват. Друзья выругались и нначали драпать.

Степняков насчитали около полусотни – выстоять против такого количества в бою шансов не было – оставалось только убегать и пытаться сбить гончую свору со следа.

Почти сутки прошли в бешенной скачке. Кони кочевников устали быстрее, чем спаренные тяглы, и преследователи отстали, а к вечеру вообще скрылись из вида.

Волод и Ичан гнали почти не останавливаясь.

За время пути степь вокруг изменилась – равнина перешла в холмы, появились скальные останцы, каменистые овраги, глыбовые россыпи.

Ичан уверенно повернул в нагромождение камней, скальников и развалов щебня.

– На камнях они следы наши потеряют, как есть взять! – уверил Ичан. – Да и не любят кочевнушки каменистые места, стараются в такие не заглядывать. Так что прорвемся!

Ехали среди камней пока не закатились луны. Наступили самые темные предрассветные часы, когда хоть глаз выколи. Тяглы стали оступаться, нервничать и выражать упрямое недовольство тем, что их гонят впотьмах по щебню да гравию.

– Тут сам татаур ногу сломает! – Ичан остановил упряжку. – Попортим тяглов – далеко в степи не убежим. Придется подождать до свету.

Путешественники напоили животных водой из походных бурдюков, сыпнули им немного корма в торбы и устроились подремать часок, чтобы с первым светом не теряя времени продолжить путь.

Под утро поднялся густой туман. Небо посветлело, но в мутном мареве еще держалась ночь. Друзья проснулись одновременно. Солнце должно вот-вот взойти. Зябко поеживаясь и зевая, воины сели в седла и ждали первого луча как сигнала начать движение. Тяглы фыркали, переступали копытами, трясли лохматыми головами. Им не нравилось это место.

Первый луч как глузский клинок блеснул над головой, срезав отточенным лезвием вершину туманного облака. Вдогонку за ним лучи стали прорубаться по краям скалистых столбов и кромсать серое марево в мелкие лохматые ошметки. Туман на глазах опускался на камни тяжелой росой. И в этом нисходящем тумане взорам Волода и Ичана начали неровно, клочками открываться темные всадники. Они стояли полукругом, в один ряд, все верхами, стояли подтянуто, подобрав поводья и вперив в ошалевших друзей пятьдесят пар черных глаз. Это были степняки, загонщики.

– Зеленый ворох… – пробормотал Ичан, озирая неподвижный молчаливый строй.

Волод положил руку на самострел.

– Чего они ждут?

– А грыз его знает.

– Что будем делать? Может быть, попробуем поговорить? Хотя… – Волод припомнил прежние переговоры следопыта со степняками.

Ичан, кажется, тоже их припомнил.

– Не надо. Они стоят, нас не трогают. Поехали своей дорогой.

– Куда?

– Да хоть куда! Вон к тем каменным пальцам. Только медленно. Без суеты и резких движений.

Друзья тронули тяглов и те неспешным шагом пошли по щебню. Кочевники не ответили ни единым движением. Только их взгляды провожали уходящих в каменные дебри горожан.

Через десяток минут Волод и Ичан между двух каменных столбов словно через ворота вошли в ущелье с высокими, ломаными склонами. Друзья не обратили внимания на эти столбы, слишком гладкие и слишком ровно стоящие. Только Ичану на миг показалось, что он увидел какой-то смутно знакомый звездчатый знак на поверхности камня. Но следопыту было не до того и он тут же забыл о знаке.

Ущелье ровно стелилось под ногами, уводя путников по широкой дуге все дальше в скальник. Дно оврага покрывал мелкий гравий, перекрываемый то здесь, то там земляными и глиняными языками, нанесенными талыми весенними водами.

Кочевники отстали. Ничто не напоминало об их недавнем присутствии. Может быть, они просто привиделись друзьям в клочьях изменчивого тумана. Как бы то ни было, городские разведчики смогли, наконец, выдохнуть с облегчением.

– Кажется, отстали загонщики. – Ичан развернулся, прислушался, стал оглядываться в ущелье. – Все спокойно. Веришь, Волод, до сих пор я стрелу в спину ждал или аркана на шею.

– Да, мне тоже не по себе. Чего же все-таки степняки хотели от нас?

Ичан не ответил. Он вдруг спешился, стал всматриваться в неровную почву.

– Однорукий меня забери… – пробормотал Ичан.

– Что там? – снова встревожился Волод.

– Следы…

– Какие следы, чьи? Что в них такого?

Следопыт поднял на Волода ошарашенный взгляд.

– Все следы.

– Что значит все?

– Все, какие я видел. Все, какие только можно увидеть. Вообще все, – Ичан слегка осекся, видимо осознав, что зарапортовался и, оценив скептическое выражение лица Волода, добавил, – Ну, на самом деле почти все. А точнее следы всех степных хищников.

Фактор тоже спешился, вгляделся в землю. Ичан стал показывать.

– Вот смотри, где глинистый нанос идет.

– Вижу. Кажется, орфы.

– Да, а вот еще пардусы, корсуки, вискачи, вот смотри куйрук прошел. А там глодырь – вон какие ямины протоптал. А это?

– Что?

– Это плевун!

– Не может быть. Ты ошибаешься. Плевуны на открытых местах не встречаются.

– Это плевун или пусть Старцы забудут взять меня в лохань спасения! Плевун, я тебе говорю! Плевун!

– Ну ладно, ладно, пусть будет плевун. Ну и что ты так возбудился? Это обычная звериная тропа. Возможно к водопою.

От такого заявления следопыт на секунду потерял дар слова. А когда обрел его снова, завопил:

– Обычная?! Где ты видел, чтобы пардусы вместе с куйруками ходили!!! А орфы с корсуками?! Да еще мирными толпами будто на параде! Они же в степи вечные враги – соперники! А здесь видишь, как все затоптано! След на следе. И прошли не так давно – день-два назад.

Волод поморщился.

– Ну и что? Это вовсе не повод вопить как резаный.

Слегка попыхтев и еще немного полазив по многочисленным следам, Ичан успокоился.

– В любом случае, этот поход всевозможных хищников дело невиданное. Расскажу районному архитектору-зоологу – не поверит.

Недовольный тем, что зря тратится дорогое время, Волод не поддержал исследовательского пыла своего товарища.

– Ехать нужно. Степняки на хвосте. Грейт войско на Город ведет. А ты со своими следами возишься. Поехали.

– Поехали. – Следопыт взгромоздился в седло. – Только…

– Что?

– Если мы этот плотоядный зоопарк догоним… не попасть бы нам на зубок пардуса или глодыря.

– Думаешь, такое разномастное сборище прямо в полном составе так и ждет нас впереди? Да эти бестии, если даже и собирались вместе, давно уже разодрались, разорвали друг друга на клочки или самое вероятное просто разбежались в разные стороны.

По виду Ичана было видно, что он не очень убежден словами фактора.

– Может быть ты прав. Но ведь что-то собрало таких злобных тварей вместе. Какая-то сила… А что если она еще действует?

Кажется, уехавший вперед, Волод не услышал своего товарища.

День разгорался. Солнце поднялось высоко, но в ущелье лежала ровная тень – известняковые стены тоже карабкались вверх, нагромождая камни и плиты и закрывая солнечный свет. К ущелью то слева, то справа примыкали боковые распадки и овраги. Ичан заглядывал в них в поисках выхода из скальной щели, но склоны боковых ответвлений были слишком круты или каменисты.

В боковых проходах Ичан снова находил следы степных хищников. Они как ручьи вливались в общую реку и строго следовали по главному ущелью вперед и вперед.

Ближе к полудню воздух раскалился, стало варно, и путников начало клонить в сон. Вдруг тяглы в упряжках резко дернулись, едва не выкинув из седел расслабленных седоков, и перейдя с ленивого шага на бодрую рысь, понеслись по ущелью.

– Чего… чего это… с ними? – сбиваясь и глотая от тряски слова, прокричал Волод.

– Грыз их разберет… Может воду почуяли! – Ичан стал натягивать поводья. – Давай-ка притормозим, а то неизвестно, что там впереди.

Животные плохо слушались седоков, но все-таки слегка замедлили бег. Тяглы фыркали, пыхтели, вскидывали морды и нетерпеливо трубили, словно извещая кого-то о своем скором прибытии. Впереди среди каменных стен появился широкий просвет.

Скалы раздались в стороны, и ущелье закончилось округлой каменной площадкой, шириной в полет стрелы, окруженной каменными стенами.

Первое что ощутили воины, выскочив на открытое место, была ужасающая вонь. Они словно с размаху ударились в стену зловония, одновременно упругую и вязкую. Тяглы остановили бег, стали топтаться на месте, взбрыкивать и тревожно трубить. Их будто одновременно и тянуло вперед, и отталкивало.

Слегка успокоив животных Волод и Ичан смогли наконец осмотреться. От увиденного Ичан отвалил челюсть, а Волод схватился за палаш и самострел одновременно.

Источником зловония были звери. Хищные звери. Пардусы, корсуки, глодыри, вискачи, куйруки, орфы… Звери живые и мертвые.

Мертвые устилали площадку – раздутые как бочки, с облезающей шерсть, сочащиеся гнилью, они скалили клыки на высохших мордах, вытягивали одеревеневшие лапы, над ними вились мухи, облепляли выпученные мутные глаза.

Живые стояли, сбившись в плотную массу, все направив морды в одну сторону. Бок к боку теснились орфы и корсуки, пардусы и куйруки, вискачи и глодыри. С ними вместе в одном коме проглядывались невиданные в степи плевуны, грызы и брюхозубы.

Звери стояли и ждали чего-то.

– Разворачиваемся… – тихо сказал Волод. – Разворачиваемся и уходим отсюда.

– Что же тут такое происходит… – справившись с челюстью, Ичан с интересом рассматривал хищное скопище. – Они просто стоят и пялятся все в одну точку…

– И знать не хочу, – рубанул Волод. – Пошли отсюда. Не хочу рисковать из-за этих сошедших с ума тварей.

Но уйти не удалось. Тяглы запротивились, уперлись всеми копытами в землю и не соглашались ступить ни шага.

По рядам хищников пробежало волнение. Стая дрогнула, начала двигаться вперед, уплотняясь все больше. Тяглы взревели. Не слушаясь поводьев, они пошли за хищниками.

Что-то случилось со светом – солнце горело все также ярко, но на площадку легла тень. Тень росла и расползалась с того края площадки, куда двинулись звери. Нечто обозначилось по ту сторону звериной своры – нечто бесформенное отливающее иссиня-черным глянцем и подернутое радужной пленкой как нефтяное пятно на воде.

– Уходим, Волод, уходим! Да что с этими проклятыми тяглами?!

Следопыт соскочил с седла, схватил тяглов под уздцы, стал с усилием разворачивать их. Волод последовал его примеру. Тяглы чуть попятились и снова пошли вперед, не обращая внимания на рывки поводьев и волоча за собой упирающихся хозяев.

Ударил резкий порыв ветра, засыпал пылью глаза, разметал застоявшиеся волны зловония – и улетел за звериной стаей. Тень уплотнилась, прихлопнула крышкой скальную чашу. Черное пятно, к которому устремились звери, вдруг выстрелило ворохом радужных лучей, раздалось, раскрылось, словно огромная пасть. Чернильно-черная глотка его была как провал, уходящий сквозь землю, сквозь камни, сквозь само пространство. Гигантский зев сделал вдох – воздух сорвался с места и с силой урагана понесся в бездонное иномировое нутро.

– Проклятье! Если потеряем тяглов – нам хана! – закричал Ичан и повис на упряжке, стараясь задержать их своим немалым весом.

Волод, напротив, бросил свою упряжку, отскочил, раскинул руки, вобрал в грудь побольше тяжелого грозового воздуха.

Крик. Слово. Рев. Приказ. Вопль. Удар. Нет наименования тому, что обрушил посвященный архитектор фактор на ураганный ветер, на вязкую тень, на черный алчный провал. Это был Голос, это была Сила, это была Вакана? А может быть просто человеческая воля…

Голос огородил, охранил, заключил в зыбкую купель спокойствия взбудораженных тяглов, испуганного Ичана, самого Волода, и просто кусок мира.

Тяглы успокоились. Ичан схватил обе упряжки. Волод замолчал – он непонятным ему самому усилием как-то продолжал сдерживать рубеж, по ту сторону, которого все сильнее бушевали вихрь, свет, тьма, хаос.

Звери медленно, ряд за рядом входили в провал и исчезали в бездонной глотке. Радужные лучи и полосы тьмы кружились и метались вокруг бездны, складывая как в калейдоскопе безумные пугающие узоры. Ветер налетал порывами, выл и бился сам с собою в сплетении вихревых струй. Густой рокочущий звук поднялся ниоткуда и залил, заполнил пространство до самого верха. Мощная, тяжелая вибрация пронзила предметы, тела, сам воздух. Всеобъемлющий разносложный шум заложил уши, поднялся до невыносимой высоты и опустился до состояния тишины, сквозь которую, кажется, невозможно пробиться…

Резкий пронзительный визг разрезал спрессованный ком гулкого безмолвия. Визг и поносная степная ругань. На площадку выскочил на дурном роняющем пену коне кочевой грязномордый босяк в расхристанном армячишке. Босяк ругался и рвал поводья, пытаясь остановить взбесившегося конька, рвущегося в черную пропасть.

– Прыгай! Прыгай с него! – Закричал Ичан. – Прыгай, дурень, бросай тягла! Не удержишь заразу!

Что удивительно кочевнушок, кажется, услышал Ичана, но в ответ только чумазо оскалился, сильнее натянул поводья и сдавил ногами бока скакунка.

– Пропадет, дурень! – с досадой повторил Ичан.

Когда кочевник поравнялся с разведчиками, Ичан бросил тяглов, схватил с седла ременную веревку и метнул, стараясь захлестнуть шею степного коня. Но, то ли Ичан оказался не большим мастером метания аркана, то ли степной конек слишком резвым, но вместо того, чтобы упасть коню на шею, аркан захлестнул плечи кочевника.

От удивления собственной меткостью Ичан ослабил веревку, а степняк завопил со всей мочи:

– Тяни! Тяни меня! Тяни, недотыка!

Ичан потянул. Сначала осторожно, потом сильнее, а потом со всей своей тяжелой дури.

Кажется, кочевник должен был вылететь из седла будто камень из пращи, но он остался сидеть как влитой, а вот конь резко остановился, присел на задние ноги и завалился набок. Чертов степняк вцепился в коня своими кривоватыми ногами как клещ жвалами, и оторвать его казалось невозможным.

Дальше на минуту воцарился ад. Почуявшие слабину тяглы ревели, ржал, бился и брыкался конек, прижатый своим седоком, ветряные кулаки молотили в спины, гулкая вибрация пробрала до костей и свела зубы, свет и тьма резали глаза, черный провал сглатывал и отрыгивал, хищные звери…

И вдруг все кончилось.

Тень ушла, звуки затихли.

Все хищники пропали.

На площади остались только старые трупы гниющие и смердящие. И три человека, и пять тяглов.

Животные успокоились. Степной конек смог, наконец, подняться, он тряс гривой и фыркал.

При вернувшемся свете Волод и Ичан узнали в чумазом кочевнике – Джильку.

– Все за нами гоняешься, вахлак… – то ли спросил, то ли констатировал Ичан. – А мы опять тебе жизнь спасаем. Ты чего ж тягла не бросил?

– Бойчак без коня – не бойчак. А я бойчак. С конем бойчак. А без коня не бойчак буду, – объяснил Джиллка. Он был довольно хмур и явно недоволен результатом своей погони. Степняк обихаживал своего конька, поправлял упряжь.

– А где твои товарищи, – спросил Волод, – вас же не меньше полста было?

На это Джилька только зыркнул исподлобья и засопел.

– Видно побоялись твои друганки с тобой идти? А? А ты чего же не испугался?

– Думал, успею вас словить до того как гайло откроется. А потом конь понес. Взбеленился малость.

– Гайло? Это что еще такое?

Джилька кивнул на тот край площадки, где недавно зияла черная пасть.

– Гайло. Не знаете что ли? Эх, горожаги! А чего тогда полезли?

Степняк вскочил в седло.

– Ну не до вас мне. Дела меня ждут. Много дел у большого бойчака.

– Постой! – Волод перехватил конька под уздцы. – Что такое гайло и куда пропали все хищники? Расскажи подробно, будь добр!

Важно наморщив лоб, снисходя и гордясь своими познаниями, Джилька ответил.

– Гайло оно и есть гайло – Однорукого пасть. А живоеды на войну двинули. Ничтожный, когда со Старцами схлестнулся, всяких разных тварей себе в союзники стал созывать. И живоедов тоже. А как же! Они же живоеды! Вот раз в однопять на двунадесять лет открывается гайло, да не одно, а невесть, сколько зевает их в укроминах по краям степным. А до того зов по степи идет и живоедов созывает. Не всех знамо дело, а тех, кто недалече окажется. Однако бывает что и тяглы, и куцаны тот зов слышат, волнуются и в гайло сигают. Так зверье на войну и уходит. Вот нынче самый такой день и был. И вы глупые горожаги чуть в то гайло не угодили.

От такого ответа Волод и и Чан только переглянулись.

Бравый Джилька тронул конька. На входе в ущелье, он обернулся.

– Слышьте, хозари! По тую сторону отсюда выход есть. На восток пути два дня, а там на север свернуть можно. Слышьте, чего говорю! Только я все одно поймаю вас и десятником стану.

– Спасибо, Джилька!

Джилька молодецки гаркнул и подхлестнул коня.

Погоня вышла на след через несколько дней. Снова встали дымки за спиною, а днем с холма видны были ползущие по степи догонщики. И снова Волод и Ичан неслись по разнотравью, гнали своих сдвоенных тяглов. Город был уже близко, осталось всего пару дней пути – впереди за пустошью начинались сельские угодья с большим охранным постом на границе со степью.

Пост уже был виден, когда погоня вылетела из овражка сбоку. Свистнули стрелы.

– Не поворачивай! – крикнул Ичан, – Гони прямо! Проскочим!

Загонщики и добыча сближались – степняки шли наперерез, разведчики старались миновать их. Снова ударили стрелы, но стрелять при такой бешеной скачке было бессмысленно.

Вот они уже почти поравнялись.

– Гони!!! – крикнул Ичан Володу и развернул тяглов навстречу погоне.

– Ичан! – Волод оглянулся, но взгляд потерялся в облаке взметнувшейся пыли. – Ичан…

А Ичан развернувшись, снова нахлестнул тяглов и, пригнувшись, вжавшись в седло, пошел на таран. Столкновение было ужасным. Спаренная упряжка была тяжелее и снесла двух передних всадников сходу, потом в нее ударились задние, в них следующие – погоня мгновенно сбилась в страшную кровавую кучу. Тяглы ревели и грызлись, хрустели ломающиеся кости, кажется, был слышен треск раздираемой плоти или это рвалась упряжь. Ичана тряхнуло, вышибив на мгновение дух, тяглы сдавили его, стали опрокидываться, в них врезались кони, били копытами. Сверху валились люди, кричали… Самые дальние всадники успели свернуть, но скорость их была уже сбита и они безнадежно отстали от Волода.

А Волод влетел в распахнутые для него ворота заплота. Кто-то принял тяглов, кто-то поддержал его.

– Ичан! Ичан! Там Ичан! Надо ударить по ним, отбить его! – Волод схватился за вышедшего навстречу человека.

– Мы не воюем со степняками, – эти слова были как ведро ледяной воды. – Они же не напали на заплот. И мы не имеем права нападать на них.

– Что? – Волод только сейчас взглянул в лицо говорившего. – Архитектор-функционер? Вы?

– Посвященный Архитектор-функционер. А там, вы говорите, остался ваш следопыт. Ичан, кажется…

Волод взревел.

– Его надо вытащить!

– Тихо. У вас просто стресс…

– Стивово проклятье!

И тут со стены заплота закричали:

– Смотрите! Смотрите! Человек! Горожанин!

Волод взлетел на стену.

– Ичан!

Да это был он – невероятно, но следопыт как-то выбрался из мертвой свалки и на чьем-то степном тягле несся сейчас к заставе. За ним, слегка промешкав от неожиданности, рванули степняки. Но Ичан уже оторвался. Степняки поняли это и, выстроившись в линию, подняли луки. Стрелы по пологой дуге пошли за Ичаном. Степняки были отличными лучниками – стрелы накрыли цель плотным пучком. Тягл рухнул на всем скаку, перевернувшись через голову. В замершей туше торчало не меньше десятка стрел.

– Ичан… – прошептал Волод.

Через пару секунд, словно услышав его, туша зашевелилась, и из-под нее выбрался невредимый Ичан и, прихрамывая на обе ноги, побежал к заплоту. Его приняли на руки.

От степняков отделился один всадник и, подъехав к заставе, прокричал непонятно к кому обращаясь:

– Я все рано буду десятником! Все равно! Слышишь, хозарь!

Глава четвертая

Волод уже битый час спорил с Посвященным Функционером, в караульном помещении заплота.

– Я вам еще раз повторяю – Грейт накопил огромные силы. Его армия представляет реальную угрозу для окраинных секторов Города! Против кого, по-вашему, он собирается воевать, имея в подчинении всю Степь! Вы обязаны принять меры!

– А я в свою очередь снова отвечаю вам, что степные легаты и посольство Грейта привезли заверения в миролюбии и почтении перед Городом, а также договора на значительные объемы по натуральному и денежному обмену. Какие меры, по-вашему, я должен принять? Отказаться от торговли? Закрыть Окраину?

– Грейт в любой момент может напасть на Город. Вы должны эвакуировать население сельских районов и прекратить все работы на Окраине, кроме конечно строительных.

– Послушайте, э-э… молодой человек… Ваше задание, кажется, заключалось в поисках источников воды на крайнем Юге, не так ли? Нашли вы воду? Нет. И не перебивайте меня! Более того, вы и ваш следопыт ввязались в очень сомнительные авантюры. Я уже наслышан о ваших подвигах! Вы нанесли тяжелое оскорбление глузгам, вы напали на воинов Грейта, вы укрывали какого-то вора, и что самое для меня поразительное – именно вы привозите мне известие о том, что крайняя фактория разрушена! Кем же?! Степняками, говорите вы, степняками и новыми гражданами Города, или как их называют на арго – клерухами. А ваше сообщение о битве, якобы произошедшей между войсками Грейта и воображаемой коалицией южных племен, во главе с теми же самыми глузгами? К вашему сведению в посольстве Грейта были представители практически всех южных родовых объединений и глузгов в том числе. Какая же в таком случае может быть между ними война?!

– Послушайте…

– Ничего не желаю слышать! – функционер решительно поднялся, значительно запахнул мантию на груди и выпятил вперед тройной подбородок. – Я отвечаю за жизнь Окраины перед Городом и не нуждаюсь в ваших советах. Далее. В отношении вас и вашего следопыта я принял конкретные и исчерпывающие решения – вы будете препровождены в резиденцию Главного Архитектора, а следопыт выдан глузгам, как преступник, скомпрометировавший перед кочевниками лицо Города, дабы глузги сами осудили и наказали его!

Тут уже не выдержал Волод.

– Вы с ума сошли! Выдать Ичана? Я не позволю этого! Я не могу запретить вам делать глупости, отворачиваться от очевидных вещей, и ставить под угрозу жизни горожан, но Ичана я вам не отдам!

– Как вы смеете, мальчишка! Я списываю этот ваш бред на состояние стресса и личностную деформацию…

– Заткнись! – Волод схватил мантию на груди функционера и скрутил ее так, что она врезалась тому в горло, перебив дыхание. Глаза Волода горели ледяным огнем, голос был холоден, размерен и тяжел, – Я еду к Главному и забираю Ичана с собой. На каком основании? На основании предписания Главного Архитектора, согласно которому следопыт Ичан находится в моем распоряжении до конца экспедиции. Так вот, моя экспедиция еще не окончена! Ты понял?

– Я… Вы… физическое насилие в отношении…

– Что? Насилие? Да ведь я даже не прикоснулся к тебе, ведь это мантия душит твое горло, не так ли? Ты видно сильно располнел на своей сидячей работе. Но ничего, кочевые хлысты снимут жир и с твоего брюха и с задницы.

Брезгливо двинув рукой, Волод отпустил функционера. Тот обессилено рухнул на стул.

– Я подам подробный рапорт Главному!

– Я сам подам рапорт. – Волод вышел из караулки. – Ичан! Ты готов?

– А то? Куда идем?

– В Город!

Когда безалаберный Хомо, потомок Творца Мирозданья,

наследство свое проиграл, что оставил высокий создатель,

то сам первый мир и планеты, и солнца, и время

удачливый Хаос решил понадежней запрятать

и сунул весь выигрыш в задний карман своих брюк.

И тут же, как водится, сам позабыл про прибыток.

В то время у Хомо беспечного был младший брат,

лишенный их общим папашей и доли наследства,

так вот, этот младший, завидуя Хомо, из зависти черной

во время игры подтасовывал Хаосу карты

в надежде, что Хаос поделит с ним выигрыш честно.

Но Хаосу дел без таких пустяков доставало

и он, не заметив в упор проклятущего братца,

отправился к девке своей возлежать на предвечном.

А братец, решив хоть немного урвать от добычи,

отправился следом и чуть Хаос храпом занялся,

проворно все руки свои в его задний карман запустил.

И правой рукой он схватил первый мир и планеты,

а левой рукой он схватил огнецветные солнца

и неуловимое время схватил своей средней рукой.

Но тут как на грех грузный Хаос решил потянуться

и перевернулся на спину и, рук под собою не чуя,

их задом своим непомерным как есть придавил.

О, как же обидно тут стало несчастному братцу,

со всех своих сил он рванулся из-под исполина.

Но слишком тяжел оказался для бедного Хаос

и руки себе младший брат оторвал по подмышки

остались в кармане и солнца, и мир, и планеты,

лишь в третьей руке, что растет из особого места

и из-за того оторваться не может, осталось

одно эфемерное время из коего каши не сваришь.

Озлобился сильно с тех пор младший брат, и озлившись

решил отомстить всему миру, и тем с чем остался –

одною рукою, растущей из странного места

и временем непостоянным, всем пакости строит.

И так наловчился, такого достиг совершенства

в искусстве владения временем, что даже Хаос

его однорукого начал весьма опасаться.

И рад был бы солнца, планеты и мир изначальный

калеке отдать, да карман на заду-то бездонный!

И падают в бездне безвременной солнца, планеты

и мир, что был первым, и нету конца их паденью.

– А дальше? Где про Первых людей, про Основателей, про Отступника?

– Где?! Хох! Легко сказать где… Не придумал еще – вот где, сочинять оно тебе не тягла гонять! Будет время – все предания в стихах перескажу!

– Да ты, Ичан, настоящий Поэт! – Волод тихо улыбался стихам, широкому солнцу, изумрудным полям, людям… Он радовался, хоть и ждала его впереди полная неизвестность… Но он был молод, силен, и здесь рядом с Городом молитвенное упоение наконец вернулось к нему, снова принося сладкую божественную слабость и опустошение. – Сколько у нас Поэтов было? Пять? Ты, похоже, шестым будешь!

– Ну, ты, Волод, даешь! – Ичан расплылся шире самого солнышка, – Куда уж мне… Это я так, девок потешить…

– Да, девок… А скажи ты мне, специалист по девкам, почему нам в дорогу до Города оружия не дали?

– А причем тут девки-то? Оружия не дали, потому что не иначе как функционер этот деланный хочет на нас напасть и меня умыкнуть да к глузгам отправить. А тебя за одно тоже того…

– К глузгам?

– Да нет, к Первым людям на нулевую отметку.

– Думаешь, осмелится?

– А чего ему бояться? Он здесь сам себе галман. Горожане на убийство не подпишутся, а вот клерухи легко и даже с удовольствием.

– Ну что ж, значит, будем держать нос по ветру.

– Значит так!

Друзья держали нос по ветру, ухо востро, и все остальное в том же духе, но и на Окраине, и в самом Городе никакие опасности им не встретились.

Снова везли их тягловые повозки по пыльным трактовым улицам, снова нырял челнок в темноте подземных туннелей. Тянулись долгие часы монотонного пути. В стоячей тишине спрессованной стенами катакомб и подземелий казались невозможными солнце, степь, луны. Не существовало в этом мире вольной конной скачки в волнах кипери, не кружил дорвач в раскаленном небе, соляная пыль не обжигала усталые веки. Но все же в один из дней и до этого оторванного от света мира дошла весть об опасности, смерти, войне.

Степь пошла на Город.

Степняки подошли к Городу в полдень.

Сначала появились быстрые конные разъезды по десятку всадников в каждом. Они стремительно и бестолково носились по пригороду, разгоняя не успевших укрыться строителей и сельскохозяйственных рабочих. Кое-где уже запылали деревянные времянки крестьян. Конники, миновав колосящиеся поля, под самыми стенами первых домов врезались в хвост уходящей в Город колонны беженцев. Складно и лихо высвистнули что-то сабельные хлысты, на взбитую в пыль дорогу легла первая кровь.

Люди бросились врассыпную. После сотен лет мира дикой и нелепой казалась смерть от степного клинка, и поэтому еще более ужасной. Это был ужас, животный ужас, который бросал людей друг на друга, заставляя рвать, топтать чужие тела, метаться, теряя направление, попадая под острые копыта, стальные хлысты. Несколько десятков диких босяков, распаленных собственным могуществом и безнаказанностью, гнали, кромсали сотни людей.

Наконец с домов ударили стрелы. Били из мощных арбалетов, баллист. Стрелы шли ровно и кучно. Стрелы шли в толпу. Стальные болты прошивали людей насквозь. Задело и степняков. Десятники, словно очухавшись от сладкого опьянения, разворачивали своих пронзительными визгливыми командами. Через минуту степь уже отходила к основным силам.

Десятник Джилька докладывал Грейту:

– …А сами ровно стадо какое. Сечем их, топчем, а они только руками прикрываются, да бегут как телки в гон. И ведь здоровые мужики там были. У некоторых лопаты стальные и другой инструмент. Да нет чтоб догадаться хоть под брюхо тяглу рубануть – бегут и все тут. Хорошие враги – слабые! Эдак мы весь ихний Город положим. Одно плохо – больно густо стрелами с домов бьют.

Грейт мановением руки убрал Джильку с глаз. Колыхнув бархатной хламидой он поднялся с походного трона, убранного червонной парчой и радужным шелком. Правая нога выдвинулась вперед, показав из-под хламиды расшитый носок мягкого сапога. Грейт положил руку на рукоять тяжелого клыча.

– Выступаем! Воистину не зря Дева-молоньица вела нас от берегов Великой реки. Взять Город!

Степь тронулась слаженно и почти одновременно по всей длине огромного полумесяца, охватившего Город с юга. Орда была не однородна: с расстояния двойного полета стрелы взгляд уже различал черные вымпелы хеттов, острые рыжие шапки пацальтаутов, сдвоенные конные башни западных велгов. Были здесь и покоренные глузги, и малые дурахи, на правом фланге гарцевали лучшие степные всадники китаврасы. Но больше всего в войске было пришлых: с дальнего юга из пустыни, в черных или темно синих балахонах на маленьких выносливых тяглах, с юго-запада из лесостепи с огромными луками, еще невесть откуда взявшиеся высокие и низкорослые, кряжистые и худые. Давно южная окраина не видела такого нашествия.

Наползая на Город сплошной массой войско в движении разбилось на несколько отдельных потоков, видимо, повинуясь какому-то плану. Колонны все ускоряли и ускоряли ход, и, наконец, с визгом и гиканьем сорвались в стремительный намет. С окраинных домов защелкали самострелы. Глухо гудели тетивы баллист, выбрасывая в налетающую толпу тяжелые колья. Орда не останавливалась. Взлохмаченная свора, ощетинясь копьями, саблями, клычами, еще бог весть каким оружием ворвалась на улицы. Дома окружили степняков. Срывая голоса, десятники спешивали признававших только конный бой воинов и бросали их на каменные здания. Степняки не представляли что такое осада, они бились в крепкие ворота, пытались влезть на стены, метались во дворах и узких переулках. А с домов били стрелы и огненные струи. Из окон, больше похожих на бойницы, из-за зубчатых парапетов крыш летела оперенная смерть, плескала жидкое пламя. Спрятаться невозможно. Кочевники тоже хватались за луки, срывая тетиву, посылали стрелу за стрелой, но редкая из них находила цель. С домов били в толпу и не знали промахов.

А степь все напирала, вдавливая новые сотни на улицы. Степь билась, крутилась в водоворотах тяглов, людей, оружия, смерти. И вот уже целые кварталы оказались захлестнутыми ею.

Джилька как угорелый носился по двору. Орать он уже не мог, убивать оказалось не кого, вокруг под стрелами умирали родичи. Казалось, Джилька сошел с ума. Он то принимался хлестать сабелькой тяжелую дверь, то опустошал колчан в неуязвимого противника, то просто катался беззвучно воя в горячей, замешанной на крови отяжелевшей пыли. Стрелы словно щадили безумца, вонзаясь в землю у самых ног, едва не щекоча оперением.

Джилька опять бросился на дверь. Тонко взвизгнув, отлетел куда-то в сторону обломок сабли. Сталь сдалась раньше человека, а Джилька в ярости принялся ковырять оставшимся в руке огрызком твердое дерево, пытаясь добраться до скрытых петель. Защитники здания не могли бить из самострелов отвесно вниз, и неуязвимый Джилька выгрызал щепку за щепкой из ненавистных ворот. Засевшим в доме такая ситуация показалась опасной, и с крыши на упрямую джилькину голову сбросили здоровенное бревно.

Бревно тяжко ухнуло комлем о мостовую в двух шагах от Джильки. Узкий конец причудливо сыграл в воздухе, просвистев над его головой, и ударил по воротам. Дверь ощутимо дрогнула, чуть просев в петлях. Джилька обмер, едва не потеряв загар с лица, и вдруг его осенило:

– Милостивый Стив! – вернулся, казалось, навсегда сорванный голос, – Дурахи, сюда! Все ко мне! Быстро!!!

К десятнику подлетели трое не до конца деморализованных родовича.

– Бревно хватайте! Да не так! Наперевес! Зеленый ворох! Ну, теперь разом! Еще! Эх!!!

Только что сочиненный таран ударил в ворота. Через десять минут дверь была разбита в щепу. Дом заполонила визжащая нашедшая наконец-то выход степная ярость. Еще через несколько минут живых горожан в здании уже не было.

Дальше дело пошло веселее. Степняки закрепились в здании, стали сыпать стрелами и огнем в соседние дома, Джилька, незаметно для самого себя взявший под командование больше сотни воинов, вскрывал дома один за другим. Через час, когда было захвачено больше десятка зданий, горожане оставили квартал. Они ушли по подземным переходам, унося все, что можно было спасти. Люди уходили в соседние кварталы, еще ведущие борьбу с невиданной ордой.

А орда углублялась в Город. Теряя людей десятками, степняки занимали все новые улицы, занимали, но не могли захватить. Город, открытый всем и вся, внешне не защищённый, не охваченный стеной с боевыми башнями, бастионами как города другого мира, казался неприступным. Город был неприступен, пока держались дома. В них было все для обороны: оружие ручного боя и механическое, вода в резервуарах, колодцах, запасы пищи. Сложная система подземных переходов связывала дома в единое целое, обеспечивая в случае необходимости поддержку всего Города.

Ставка Грейта находилась на невысоком холме за Городом. Вокруг по склонам стояла тысяча отборных еще не бывших в сражении воинов. Это было племя Великой реки – родное племя Грейта. Больше ста лет назад их деды снялись с насиженного места, Родовой Союз Пяти двинулся на запад, туда где по слухам находился Град – Место Которое Твердо. Союз вторгся в пригородную степь как зимняк на песчаную россыпь, разметав, взбаламутив окрестные племена. Два года назад Грейт объединил разрозненные орды в Великий союз. Невозможное показалось возможным, была забыта мелкая вражда, создана единая могучая армия, и вот Город – символ вечности, незыблемости для степняков показался лакомой и доступной добычей.

В шатер Грейта постоянно поступали сведения о ходе сражения. Грейт хмурился и нервно был пальцами по подлокотнику трона.

– Китаврасы оторвались от основных сил и уходят на север в глубь Города по широкой улице. Потеряли почти четверть всадников.

– Пустынники отстали где-то на окраине. С ними часть спешенных и сотня пришлых.

– Древеды-лучники обстреливают дома на окраине, несут большие потери. Невозможно пробиться в дома.

– Пацальтауты рассеяны среди зданий. Вождь не может собрать их. Сколько осталось в живых – не известно.

– Хетты и остатки мелких родов вышли из боя и встали в степи.

Грейт вскочил, с бешенством оттолкнул последнего гонца.

– Хетты ответят за это. Предателей я не прощаю. Кровью напою детей их и внуков! Но это потом!

– Китаврасов вернуть, пока всех не перебили, мозгов у них как у куцанихи, что бежит, задрав хвост.

– Войска собрать все вместе и выводить из Города в степь. Для потерявшихся трубить постоянно в рога.

– Как выберутся из Города всех вождей ко мне. Все, выполняйте.

Посыльные бросились к своим тяглам. И тут на склон холма вылетел еще один гонец. Мчащийся из Города одинокий всадник невольно приковал к себе взгляды. Гонец чуть не вывалился из седла прямо под ноги Грейту.

– Дурахи захватили Городской квартал недалеко от большой улицы. Вышибают двери бревном. Просят подкрепления.

Глаза Грейта вспыхнули.

– Ко мне! – не успевшие отправиться выполнять задания гонцы бросились к Грейту и застыли, с готовностью ловя новое поручение, – Все силы к захваченному кварталу. Древедов с луками на здания. Всадников спешить и посадить в дома. Начинать…

Грейт замолчал на мгновение.

– Зеленый ворох! Ладно, сам пойду! Коня!

Грейт с тысячей телохранителей мчался к Городу навстречу своей победе.

Степь ворвалась в Город. Степь ворвалась в него разнузданно и дико – разбрызгивая капли молодой крови по стоптанной мостовой, вырывая людей из обжитых до последнего камешка домов, бросая их на зазубренные копья, под бешеные копыта. Степь вгрызалась в Город как крыса в тело хворого куцана – до исступления жадно, бездумно, не замечая, что задыхается в глубине полумертвой туши. Степь ликовала, степь брала.

Челнок подошел к пристани под Чертогом – Резиденцией Главного. Служители встретили Волода и Ичана и, сразу свернув с общего пути, повели по каким-то неизвестным Володу переходам.

– Куда вы ведете нас? – Волод остановился. – Я должен предстать перед Главным!

– Главный Архитектор ждет вас. Это путь в его личные палаты.

Все двинулись дальше. Переходы вывели в большой зал со стенами покрытыми барельефами на исторические темы. В конце зала под высоким арочным сводом была еще одна дверь.

– Вам туда, – указал старший служитель Володу, – Ваш сотрудник останется с нами.

Волод и Ичан обменялись короткими взглядами. Ичан едва заметно подмигнул. Волод не выдержал и улыбнулся. Он развернулся и быстро пошел к двери, и эта не уместная улыбка все не желала покидать его губ.

Главный Архитектор стоял у узкого окна. Наклонный луч падал на каменный пол, и фигура главного казалась почти черной рядом с этим абсолютно чуждым мрачной келье потоком света с танцующими в нем пылинками.

Главный будто под струю воды подставил раскрытую ладонь под солнце.

– Мой принципал…

– Я все знаю. Сядь.

Волод опустился в жесткое кресло.

– Но Функционер…

– Я все знаю, – повторил Главный, он собирал свет в горсти, покачивал в ладони, пропускал между пальцами, – Ты был прав и он был прав. Но теперь это все не важно. Степь напала.

– Мой принципал. Дальше на Крайнем Юге воды нет. Рост Города прекратится…

– Эту проблему решать не тебе, молодой фактор. Нет, не тебе.

– Но тогда… Я прошу направить меня на войну с кочевниками. Мы должны защитить Город!

– Защитить Город? Ты считаешь, что Город нуждается в защите? – Главный окунул руку в луч по локоть.

Волод не видел его лица, но ему почему-то показалось, что лицо Главного кривится.

– Ты плохо учил историю, мой мальчик. В году 2602 нового этапа от основания на Город обрушилась орда западных варваров. Что сделал Город?

– Архитекторы, проявив свойственные им мудрость и дальновидность, повелели не оказывать сопротивления. Но…

– В году 5186 от основания опасность пришла с востока. Что решили Архитекторы?

– То же самое. Но ведь…

– Терпение, юноша. Тысячу лет назад племя бушмонов снялось с южных кочевий в наивной надежде захватить Город… Где оно теперь?

– Бушмоны огнем и мечом прошли через четыре района и растворились в Городском населении где-то около старого акведука.

– Все правильно. Было так. Испокон веков, с момента Основания в степях и лесах вокруг Города жили многочисленные дикие племена. Дикари приходили в Город на сельскохозяйственные окраины торговать и воровать. Город не враждовал с ними. Иногда целые племена подходили к Городским стенам, селились неподалёку и, со временем, оказывались поглощенными медленно разрастающимися Городскими кварталами. Дикари становились горожанами. Такова политика Города. Мы нуждаемся в новой крови, в обогащении генофонда, нуждаемся в людях, способных выполнять основную задачу цивилизации – строить Город. Странно, что мне приходиться объяснять тебе азы Учения, как подготовишке-послушнику. Но я чувствую в тебе смятение. Ты задаешь себе вопросы и не находишь ответов. Ты хочешь понимания – я помогу тебе, мой мальчик.

– Наставник, – Волод впервые обратился к Главному просто как к учителю, – но дикари пришли с войной, они убивают горожан, грабят дома, они разрушают Город.

Главный тихо улыбнулся.

– Кочевники не способны разрушить самое малое из строений в Городе. А люди… Приходится идти на эти жертвы. Ради того чтобы… Ты только представь – неистовая биомасса, огромная популяция особей с избытком биохимической энергии, бьющей через край. Степняки просто заражают население своей пассионарностью. Какой толчок дает это развитию Города! Как поднимается уровень ремесла, растет активность горожан в районах, где оседают дикари. Пусть это проявляется не сразу, через десятки лет, но отрицать этого нельзя. Население восполняется, Город живет, дикари селятся в разоренных домах, и через сотню лет только раскосые глаза или широкие носы местных жителей, да острые словечки из варварского наречия напоминают нам о происхождении жителей кварталов.

Пораженный мыслью, что нападение степных орд для Города благо, Волод спросил немного невпопад:

– А оружие? Зачем тогда держать оружие в домах, если нет необходимости в его использовании? Зачем модернизировать его, разрабатывать новые виды?

– Оружие, – терпеливо объяснял Главный, – предназначено для защиты Порядка от сил Хаоса. Хаос может напасть на Город в любой момент и в любом месте. Например, с воздуха – самой хаотичной из стихий. Так же оружие служит отражения грабительских набегов, которые, естественно, ничего кроме разорения не несут. Каждое разбойничье нападение должно быть отражено жестоко и яростно, чтобы мысль о новом набеге долго не возникала в умах дикарей. Но против таких явлений как естественная миграция народов оружие, даже такое мощное как ледяное пламя, просто бесполезно. Да и как ты сам теперь понимаешь не нужно. К сожалению, все, что я тебе сейчас говорил невозможно объяснить простому населению. Нас не поймут. Горожане жизни готовы отдать за Город. Они не видят разницы между набегом какого-нибудь Бодяка, ограбившего обоз с промышленными товарами, и очередным Великим переселением народов. Агрессия степняков ворвавшихся в Город естественным образом пойдет на убыль, а оружие, которое несут дома, слегка ускорит этот процесс, выкосив самых неистовых. И воцарится Мир!

Главный все продолжал купать свою ладонь в лучистом потоке. Доводы Главного были последовательны и непротиворечивы, но почему-то они вызвали в Володе лишь глухое отторжение и гнев.

– Мир, как после карательной экспедиции? Той, что сожгла поселение пирамидников в землях глузгов. А как же доктрина о пассивной обороне, о ненападении, о всеобщем гуманизме?

Главный молчал. Рука его застыла, ладонь раскрылась, пальцы напряглись, изобразив сакрам Вакана – Сила.

– Пирамидники начали строить другой город. И они подлежали уничтожению. Это не первая и думаю не последняя их попытка. Но поверь мне, мальчик, каждый раз все будет заканчиваться одинаково – на нашем Юге ли, на Западе, Востоке или диком Севере. Из Города придут люди и сожгут все.

Главный сложил пальцы в сакрам Нарагон – Подчинение.

– Но сейчас ни пирамидники, ни даже кочевники не представляют такой угрозы Городу… как ТЫ!

Темный человек у окна резко развернулся к Володу, руки его раскрылись, рукава взметнулись, словно крылья – Волод отшатнулся, мысленно закрываясь, как от удара и увидел – узкие желтые пальцы перед его лицом сложились в сакрам Ангари – Захват.

Волод увидел, как действительность вдруг сдвинулась с места, закрутилась в спираль и через секунду вернулась обратно. Вернулась, чтобы он почувствовал, что полностью парализован. Только сердце билось неровными точками, двигались глаза да губы кривились, едва в силах издать даже легкий хрип.

– Ты действительно феноменально силен. – Главный Архитектор стоял на старом месте, он сжимал ладонями виски и покачивал головой. – После такого удара твоя голова должна была лопнуть, как кровавый пузырь… мы же наблюдаем лишь общий паралич. Видимо ты успел закрыться. А ведь я почти проник сквозь твой барьер, пока мы разговаривали. Что? Ты думал, я тратил время на то, чтобы просветить тебя в истории и политике?! Я усыплял твою бдительность, щенок. Да, прямой контакт с Ваканой, ты бы сразу почувствовал. Но что ж, раз не справилась Сила, воспользуемся более примитивными, но зато и более безотказными способами. Надо было сразу еще на пристани расстрелять тебя… но лишние свидетели тут не нужны.

Главный подошел к своему столу, взял с него тонкий стилет.

– Давно я этого не делал… Что, щенок, это кажется тебе невозможным? Тебе не приходилось убивать горожан? А мне приходилось.

Главный, покачивая стилет на ладони, подошел к Володу.

Волод раскрыл рот, горло его задергалось, звук клокотал, но никак не мог сорваться с губ.

– Что? Ты хочешь что-то сказать? – Главный наклонил к Володу лицо, он усмехался, – Это уже не важно, поверь мне. Я знаю все, что ты можешь мне сообщить!

Волод мучительным усилием согнал оцепенение с мышц лица.

– Нет… не все…

Волод еще шире раскрыл рот и прищелкнул языком – звук получился звонким с металлическим тембром. Главный истошно взвизгнул, схватился за глаз, отступил и повалился на спину. Несколько раз дернувшись, Главный затих. Он был мертв.

Паралич тут же отпустил Волода. Он поднялся, подошел к Главному, раскрыл его лицо – в глазу трупа торчала тонкая плоская проволочка. Волод вытащил ее – проволочка была длинная как раз настолько, чтобы пронзить мозг. Какое-то время Волод держал ее в руках, раздумывая, потом решительно выбросил в окно.

Эта проволочка и был тот второй подарок таимника глузгов – стальная позолоченная змейка, заостренная с одного конца, скрученная в пружинку и спрятанная во рту, под языком. Если особым образом выщелкнуть ее, направив в лицо врага, змейка укусит очень больно, иногда смертельно.

Долго и неподвижно стоял молодой фактор над мертвым телом. Голова и сердце были пусты, и пустота эта отдавалась тупой и безысходной болью… где? Наверное, в душе…

Человек вошел в келью через дверь скрытую в углу за тяжелыми шторами. Волод услышал его, но не пошевелился.

– Ты все-таки смог… Ты одолел его. Я мечтал об этом двадцать семь лет.

Перед Володом по другую сторону от трупа стоял Главный Архитектор.

– Ты… жив… Кто вы?

– Я – Донатор. А тот, которого ты убил – Ктитор. Мы оба были тем институтом власти, что вы называете Главный Архитектор. Нет, мы не братья. Немного хирургии, немного грима, скрывающая фигуру одежда и вставки в каблуки. И вот мы – одно существо. Мы никогда не показывались на людях вместе – только порознь. Таков был наш договор. Мы были одинаково сильны, никто не мог взять верх в поединке Силы, и поэтому мы поделили власть и титул. Власть Главного Архитектора испокон веков определяет не ученость, ум или авторитет… Сила! Только Сила! Вакана!

– Голос? – спросил Волод.

– Что? Голос? А, ты встретил словосильных колдунов в степи… Нет, голос это лишь самое примитивное приложение Силы, так сказать, частный случай ее воплощения в материальном носителе – звуковых волнах. Чушь, детский сад. Нас научили обращаться с чистой Силой.

– Кто научил?

– Мой наставник мертв. Он был очень старый уже в то время. А наставник Ктитора жив, он в полном маразме, ходит под себя, пускает слюни и жрет таракутов, но еще существует. Мне всегда казалось, что это Ктитор выжег ему мозги.

– Что будет дальше?

– Ктитор давно хотел устранить тебя. Он видел в тебе конкурента, претендента на власть. Сейчас его не стало, и я смогу обучить тебя. Со временем ты станешь Главным Архитектором и будешь управлять Южным районом. Все просто.

– Да, все просто. Я убийца. Я убил горожанина. Меня нужно предать смерти.

– Ну! Будет тебе! Кого ты убил? Главного Архитектора? Да вот же он пред тобой – живехонек! А это… о нем никто не знает, поэтому его никогда не существовало, следовательно, и убить его ты никак не мог.

– Нет! Существует закон. Существует Город!

– Город! – Донатор вскинулся, быстрыми шашками забегал по келье, его голос был полон сарказма и болезненного возбуждения. – Город! Ты Посвященный Архитектор, но ты слишком молод! Ты ничего не знаешь!

Донатор остановился прямо перед Володом и прошипел ему прямо в лицо.

– Возможно, уже и Города никакого нет!

Волод отшатнулся.

– Да! Слушай, слушай меня! Об этом никто не ведает, но… Перечисли последние события истории Юго-Западного района!

– Я их не знаю. Последние известные мне из курса истории события произошли на юго-западе более четырехсот лет назад. Но курс истории других районов читался нам отрывочно…

– Да! Еще бы! Ведь уже триста лет как связь с соседними районами Города прервалась! И это с относительно близкими окраинными районами, подобными нашему… А Центр?! Вестей из Центра нет уже более тысячи лет! Тысяча лет, ты только вдумайся! Тысячу лет мы не знаем, что там! Курьеры не доходят, каналы высохли, колодцы иссякли. Дальше на север за границей известных кварталов – пустыня. Заброшенные дома, дикари и изгои, мутировавшие животные, крах, ужас, запустение. И это Город?! Это Город?! От Города не осталось ничего – ни цели, ни смысла… Может быть пирамидники правы, и нужно было строить разные города размерами поменьше! Такое огромное, огромное образование как Город просто рухнуло, развалилось под собственным весом, расползлось от протяженности расстояний, изросло и поглотило самое себя… Города больше нет. Но есть мой район! Мой! И твой! Мы будем править вместе и какое нам дело до обветшавшего и развалившегося тысячи лет назад Центра! Слышишь! Слышишь меня! Вот она новая цель – власть! Я дам ее тебе!

Донатор тряс Волода за воротник и кричал прямо в лицо. Волод высвободился, отвернулся, но не успел спрятать гримасу отвращения.

– Ты лжешь. Власть… Ты не сможешь отказаться от власти. Ты не знаешь, как я убил Ктитора, не знаешь пределов моей силы и до колик боишься меня. Лишь поэтому ты предлагаешь мне власть. Но ты убьешь меня, как только сможешь. И ты никогда не поверишь в то, что твоя власть мне не нужна!

Донатор бессильно опустился на стул.

– Да, это так. Ты должен убить меня. Здесь, сейчас. И править.

Солнечный луч, бивший из узкой бойницы, прошел путь через всю келью и стал угасать.

– Поднимись, Главный Архитектор, настало время молитвы. – Волод повернулся лицом к Центру.

Донатор поднялся на слабых ногах, вцепился в спинку стула.

– Не-еет! Я не могу, – простонал вдруг он, – я не могу и не хочу молиться! Я не верю в Город! Я не хочу отдавать ему свою силу! Не буду! Не буду… Будь проклят Центр, что отказался от нас! Будь проклят Город, потерявший и смысл свой и цель!

Волод короткой пощечиной сбил Донатора с ног.

Молитва не получилась.

Волод достал бумагу и перо из стола Главного.

– Пиши.

– А? Что писать?

– Пиши предписание, приказ о содействии и форму высшей важности. Я пойду в Центр.

– Что? В Центр? Зачем?

– Я найду Центр и верну смысл и цель Городу. Я не могу больше оставаться здесь. Пиши. На мое имя.

Донатор потянулся за бумагами.

Широко распахнулась входная дверь.

– Эй! Пиши уж и на мое имя тоже! А то как-то не по-друзейски получается!

– Ичан!

Да, это был Ичан.

– Эх! Служки-то эти не просто так меня оставили, помурыжили, а потом навалились вдруг, насели – что ты! Порвать видно хотели, еле отбился. Ну, думаю, если со мной так, то и у тебя та же история, и бегом сюда! Только припоздал немного, ты, я вижу, и без меня управился.

– Эх, Ичан, слышал бы ты что тут…

– Да слышал я. Голоса не подавал только. Я с тобой пойду Волод. Деваться мне иначе некуда – ни в степи, ни здесь мне жизни не будет. А там, в Центре может, и обретем Дом обетованный. А Волод!

– Обретем! Не иначе!

Донатор написал все необходимые бумаги. Волод собрал их, стал проверять.

– Слышь, Волод, – шепнул ему Ичан, – не верю я этому Главному, не выпустит он нас. Как есть чую!

– Я тоже так думаю. Ничего, прорвемся. Нам только из здания выбраться, в Городе он побоится открыто действовать. Я все-таки Посвященный Архитектор. Убить втихаря он меня может, но единолично осудить и лишить полномочий – нет. Для этого Совет созывать надо. Но этого делать он ни за что не станет, ведь на Совете я начну говорить… Понимаешь? И ты свидетель. Так что за пределами этих стен нам только несчастный случай, да наемный убийца угрожать могут. А потом мы уже далеко будем. К тому же пристань-то прямо под нами.

– Точно! Ну ты голова! Полномочия у нас походящие – возьмем челнок, отплывем подальше, наберем припасов…

– В Главный архив мне надо, карты, донесения изучить, и в Арсенал.

– Оружие?

– Не только. Стрика.

Они спускались к пристани по общей лестнице – служители и посетители, не обращая на них внимания, поднимались навстречу. Никто кроме фактора и следопыта не спускался вниз.

– Заметил?

– А то! Внизу нас уже поди ждут!

Их ждали на пристани прямо напротив челнока. Четверо, с палашами у правого плеча. Все четверо были в полевой форме факторов.

Двое и четверо застыли друг против друга. Ичан не выдержал молчания:

– Слышь, пропустили бы вы нас, ребята! Очень надо…

– Молчи. Им приказали убивать, они не ответят ни словом.

Да, факторы ответили движением – стремительным, скользящим, смертоносным. Четверо разошлись, их строй раскрылся как хищная пасть степного пардуса, так чтобы заглотить всю добычу сразу.

– Эх, Стив, надо было хоть дрын какой взять! – досадливо протянул Ичан.

– Держись за мной, теперь я «башня».

Волод атаковал первый. Непонятно откуда выхваченный им гибкий клинок пересек лицо, не ожидавшего атаки, противника на уровне глаз. Фактор взвыл и, схватившись за свалившийся с лица лоскут кожи, упал на колени. Второй фактор успел отбить один удар, но второй выпад достал его – клинок Волода словно обогнул парирующую сталь и взрезал противнику жилы на предплечье. Третий фактор сам пошел в атаку – прошел стремительный обмен ударами, потом фактор хотел поймать Волода на длинный выпад – снизу в горло, но тот ушел прыжком назад и тут же контратаковал. Фактор чуть замешкал с тяжелым палашом и получил стремительный хоть и легкий кистевой удар в основание шеи.

Ичан к этому моменту расправлялся с последним противником. Володу показалось, что здоровяк просто поймал клинок своей лапищей и выдернул его у фактора чуть ли не вместе с рукой. Без палаша фактор продержался не долго.

– Не убивай его, – успел только крикнуть Волод.

– Да знаю, – проворчал Ичан.

Все четверо противников были живы, но выведены из строя. Какое-то время их будет заботить лишь хлещущая из ран кровь, а соперника Ичана вообще ничто не потревожит в течение минимум часа.

Друзья ввалились в челнок.

– Только я это… – пробурчал вдруг Ичан смущенно, – не умею я на челноке…

Ответом ему была усмешка Волода.

– Ничего, я умею!

Челнок под управлением Волода уверенно прошел через перекрестки каналов и лег на нужный курс. Впереди был Арсенал.

– Отличный клинок. – Ичан ласкающим движением огладил оружие Волода. – Пояс-меч, глузская работа. Как достал? И даже мне не сказал, темнила.

– Таимник подарил.

– Хм… Везет. – Завистливо хмыкнул Ичан, – Вещь ценная и редкая даже у глузгов.

Друзья вышли в Город. К их удивлению никаких препятствий им никто не чинил, наоборот, в Арсенал и в Архив по почте пришли подтверждения их полномочий за печатью Главного.

– Видимо Главный поверил, наконец, что мы действительно собрались в Центр, а не строим против него козни, – сказал Волод Ичану.

– Может быть. Но сабельку свою с пояса не снимай, да и я тоже без доброго железа на улицу не выйду. – Следопыт задрал левый рукав рубахи и показал прикрепленные с внутренней стороны предплечья ножны с кинжалом.

В Арсенале друзья получили все необходимое снаряжение и самое главное – стрику.

– Вот смотри Ичан, это очень древний прибор, сделанный может быть еще во времена Основания.

– Да ну… – недоверчиво протянул Ичан, и поправил свой отделанный бляхами пояс, – Со времен Основания ничего не могло сохраниться, заржавело бы, истерлось, в пыль рассыпалось.

– Как бы то ни было, мы не знаем, как было изготовлено и как работает это устройство. В нашем Арсенале всего четыре стрики. Но смотри, вот внутри прозрачного основания треугольник, острым углом он всегда показывает на Центр. Не условно и примерно, как оборачиваемся к Центру мы, становясь на молитву, а точно на Центр.

– Да это же обычный компас!

– Нет! Не компас! Компас показывает на северный магнитный полюс. Сейчас мы находимся на юге, поэтому направление на север и на Центр практически совпадают. Но если мы, в пути минуем Центр, забредем, например, далеко на север, то стрелка будет указывать в южную сторону. Понятно?

– Конечно, понятно, чего ж тут непонятного! Стрика – вещь! – заключил Ичан и по-свойски ухмыльнулся.

В Архиве Волод целый день изучал карты и всю информацию, что мог найти о Центре и пути к нему. Карты достоверно показывали лишь территорию Южного района. За его пределами были сплошные белые пятна и примерные отображения наиболее крупных и значимых объектов. А карты центральных районов вообще отсутствовали. Архивариусы уверяли, что их никогда и не было в Архиве.

Письменные сведения о полисографии районов за пределами Южного тоже были скудны и отрывочны. Общая информация сводилась к тому, что к северным границам района наблюдается дефицит воды, продовольствия и природных ресурсов, вследствие чего плотность населения там резко падает, пока вообще не становится равной нулю.

Донесения разведчиков, исследовавших заброшенные территории к северу, больше напоминали детские страшилки, чем профессиональные отчеты. Следопыты писали о размножившихся паразитах, о мутировавших формах животных, о выбравшихся на поверхность чудовищах, об одичавших людях, сумасшедших людоедах. Ситуация под поверхностью в катакомбах, тоннелях и пещерах изображалась не лучшими красками.

– Получается, Ичан, – делился своими изысканиями Волод, – что известная нам часть Города заключена в довольно узком окраинном секторе, протяженностью к Центру порядка ста километров. За пределами этого сектора – тайна, опасность, пустота. Это место в отчетах называется Захолустье. Пресвятой Ковчег! Только сейчас я начинаю понимать, как мало я знаю о Городе. Нам ведь ничего этого не рассказывают! Нам – Посвященным Архитекторам!

– Да успокойся, ты, Волод, нам следопытам об этом тоже не говорили. Сами все, что надо узнаем! Короче говоря, когда выходим?

– Завтра.

Путь к границам сектора был долог – путешественников качало в челноках, трясло на повозках, они разговаривали, слушали байки подземных капитанов и дорожные песни возниц… Менялись улицы, дома, тоннели, пещеры – менялись и оставались одними и теми же, одинаковыми, что на Окраине, что в глубине района. Друзья говорили о будущем, о том, что могло ожидать их в городских дебрях, о чем-то мечтали… и ни слова не говорили о прошлом. Они словно забыли о том, что было с ними до начала этого пути, и лишь однажды на последней станции перед неизвестностью Волод оглянулся назад и спросил, как бы сам у себя:

– Как там все осталось? Война, Степь, люди…

И Ичан подхватил сразу, будто думал в этот миг о том же:

– Джилька…

Друзья переглянулись и засмеялись.

Джилька – командир уже пяти сотен воинов, настоящих стеноломов, наловчившихся вскрывать дома как земляные орехи, был недоволен. Уже почти три месяца как войска Великого Грейта, рассвети Молоньица его имя, вошли в Город. И давно уже хмурые степняки с тоской поглядывали назад, за сутулые спины, туда, где осталась Степь. Да где она – степь, в какой стороне, за каким домом, улицей, кварталом, замети их зимняк! Джилька давно уже не мог этого сказать.

Чем дальше отходили степняки от городской Окраины, тем слабее становилось сопротивление горожан. Реже срывались стрелы с домов, да и дома оставались открытыми, словно не висела над Городом, смертельная опасность, не проносились по улицам конные разъезды.

Джилькин отряд выскочил как-то на обширную площадь, заполненную народом. На площади была ярмарка. Люди торговали, веселились, галдели. Недоуменно, но безо всякой враждебности или страха поглядывали на странных всадников, пахнущих тягловым потом и кровью. Джилька был поражен – эти люди и слыхом не слышали о нашествии, степняках, о самом Великом Грейте! Ох, и погоняли они тогда этих дураков – кровь с площади залила соседние улицы.

Потом пришло распоряжение: без необходимости в бой не вступать – беречь новых подданных Грейта, не останавливаясь двигаться вперед, пока не будет захвачен весь Город.

Джилька только плюнул, получив такой приказ: куда уж дальше захватывать! Оно конечно Верховному виднее, но что ж это за подданные, которые о нем и не знают. И как можно вольному всаднику кровушки не полить! А добра тут сколько! Не знаешь чего и набирать: и ковры тебе разукрашенные, и посуда чеканная да лепная, и одёжа, и инструменты хитрые, а самострелы! Десять раз набирали и десять раз выкидывали – глаза разбегаются, не знаешь на чем и остановиться. Так нет же тебе, вместо того чтоб с этим богатством в степь уйти, тащись себе налегке – заботься о новых подданных! Тьфу!

Вечерами степняки разбивали большие костры, где-нибудь на открытом месте подальше от ненавистных стен. Часовых не выставляли – кто сунется. Степняки пели протяжные заунывные песни про степь, про зеленые травы, про стройных кобылиц и синеоких дев. Степняки тосковали по бескрайним просторам. После того как пустели походные котлы, кто-нибудь обязательно заводил бесконечные истории про неистового вождя, который поклялся разрушить Город и исчез вместе со всем племенем, тысячу лет назад, про гранитных великанов, которые по ночам выходят из Города в степь, про живые улицы, словно в тисках сдавливающих двигающихся по ним всадников, про Калатную Испицию спалившую адским огнем половину степи. При этом непременно вспоминали, что пацальтаутов так и не нашли с самого начала сражения, что китаврасы, идущие в авангарде давно уже не присылают донесений – словом все склонялись к мысли как можно скорее заворачивать тяглов и двигать домой, пока все в этом гиблом месте не сгинули. Джилька только кусал отросший ус да сплевывал на чертовы камни чертовой мостовой.

Глава пятая

Ичан проснулся от ощущения чужого взгляда. Томно засопел, зачмокал губами, будто во сне, стал переворачиваться с боку на бок, закинув руку под подушку – кинжала на месте не было. Продолжая «спать» следопыт прикидывал, успеет ли он в броске долететь до неосмотрительно оставленной на табурете у стены своей одежды. Или не успеет… Решил, что вражий самострел будет проворнее. И начал «просыпаться».

– Да, ладно, ладно, вижу, что не спишь, – голос был Волода.

– Фу ты… – Ичан резко сел на кровати, стал тереть глаза, – Напугал, зеленый ворох. Зачем кинжал утащил?

– На всякий случай. Нет, ты сиди и резких движений не делай. Опять же на всякий случай.

Ичан, наконец, продрал глаза и уставился на Волода. Волод сидел за столом, поставив его поперек комнаты. По правую руку Волода лежал взведенный самострел, слева горел неяркий нефтяной светильник, а прямо посередине стояла пирамида размером со шляпу, по виду кожаная с тесненными узорами и рисунками по граням.

– Э-ээ… – протянул Ичан и стал качать головой. – Не хорошо по чужим вещам шариться, господин Архитектор. Не культурно ни разу.

– Брось. Тебя служка станционный видел во время моления. Не зря видно ты всегда келейно молился. Он и пирамидку твою вытащил из ранца. Прятать надо было лучше. Ловкий он очень этот служка – соглядником подрабатывает у местного функционера. Да только устав этот соглядник нарушил – через голову непосредственного начальника прыгнул и мне доложил. Знал, что я выше по статусу, вот и решил выслужиться.

– По службе, небось, и награда будет… – буркнул следопыт.

– Награда, она никого не оставит, не сомневайся, давай лучше мы о тебе поговорим… Значит ты все-таки пирамидник.

– А то ты не знал! Не догадался что ли до сих пор? – Ичан выставил на свет свою паскудную ухмылку, – Не зря ты со своим палашенкой на меня наскакивал!

– Нет, Ичан, не догадывался. Подозревал временами, но гнал от себя подозрения. Даже когда таимник у глузгов почти проговорился, что пирамидники Голоса колдовского не слышат, и то не понял. Верил я тебе.

– А я твою веру не обманывал. И не врал! Я ни разу не говорил, что я, мол, не пирамидник!

Волод медленно опустил руки на стол ладонями вниз.

– Я больше не буду на тебя с палашом наскакивать Ичан. Никогда. Прошло время, когда я при слове «пирамидник»… А, ладно! Я выслушать тебя хочу и понять.

– Спрашивай! Отвечу.

Руки Волода стали подниматься, ладони разворачивались навстречу друг другу, потом, не прерывая плавного движения рук, пересеклись, встрепенулись вдруг, словно превратившись на мгновения в птичьи крыла. Пальцы правой сложились в знак.

– На меня это не действует, Волод. Я и так не стану врать тебе.

– Это не для тебя. Для меня.

Следопыт пожал плечами, отвернулся к стене, буркнул.

– Колдун, хренов…

Волод услышал.

– Это сакрам Пенетрон – Проникновение. Раньше я думал, что знаки сакрамы – это всего лишь символы, пассы древнего ритуала… Но Главный Архитектор использовал их для управления Ваканой. Я хочу понять тебя, проникнуть в твои знания, убеждения, веру. Я хочу понять.

– Я открыт…

Стивен проснулся.

Стивен – тот, который не был еще ни Отступником, ни Милостивцем – просто Стивен, один из Основателей.

Стивен шел по пустым коридорам и залам спящего Крома. Шел мимо хрустальных гробов, где спали его десять братьев и сестер. Шел сквозь слежавшийся воздух и тысячелетнюю тишину. Он касался вечных стен и внимал стуку своего сердца, и вглядывался в желтые зрачки светилен.

И Стивен почувствовал, что он не один в сердце огромного Крома – он понял, что рядом с ним Враг.

Враг стоял за спиной и заглядывал через плечо, Враг дышал в ухо, обдавая тленом никогда не жившей плоти. Враг прятался в зыбких тенях и растворялся в призрачном эхо. Враг был везде. Враг правил теперь Кромом.

Стивен заглянул в глаза Врага через отражение в черном стекле магического экрана. Стивен узнал его. Это был Безумец – слуга Однорукого, Ничтожного Повелителя Времени.

Безумец проник в Кром и освободил запертое в ней Время, проклятое Одноруким, и Время снова понеслось вскачь, увлекая Новый Мир к пропасти.

Безумец – бесплотный и вездесущий, неосязаемый и неуязвимый извратил власть Порядка заложенную Основателями. Он как паук уселся в центре паутины сил и начал пить Вакану человеческих молитв, прославляющих Город. Безумец наливался силой, жирел, рыгал сытый от пуза, он пировал и метался по пустому Крому и хохотал над спящими Основателями… И когда переполнялось жадное брюхо демона, то взрывной волной, разлеталась вокруг него во все стороны от захваченного Крома пожранная сила, но теперь это была сила безумия, хаоса и разрушения.

И не было бы помехи адскому пиру Безумца, до самого конца Времен, но…

Но Стивен проснулся.

Страх овладел Безумцем, ибо не мог он победить Основателя, и боялся, что отнимет Стивен источник его силы. И запер демон Стивена в Кроме, не давая выйти в Город и спасти людей, отдающих молитвы свои проклятой твари.

Долго искал Стивен выход и нашел его, обманув безумного демона. Но не смог Стивен ни уничтожить слугу Однорукого, ни укротить, ни изгнать из Крома. Так и остался Безумец в перекрестье путей силы, и вливалась в него Вакана и вновь выплескивалась наружу разрушительной волной.

А Стивен ушел в мир, в Город. И дал людям учение о зле, засевшем в Кроме, пожирающем силу людей. Учил Стивен оставить Город и уйти от него как можно дальше, чтобы лишить Безумца силы. Учил Стивен прятаться от лап безумца в пирамидах, ибо лишь пирамида может укрыть Вакану от прожорливого демона и уберечь человека.

Не все приняли учение Стивена – некоторые решили, что сам он слуга Однорукого, что предал Стивен дело Основателей и решил отдать Новый Мир на растерзание Ничтожному. Другие верили новому учению и уходили из Города и становились кочевниками или строили пирамиды и селились в них или прятали головы в четырехскатные пирамидальные шапки, чтобы защитить себя хотя бы на время Молитвы…

Долго жил Стивен и отсылал учеников своих в разные концы Города, чтобы проповедовали они его учение. Дал им Стивен волшебные предметы, вынесенные из Крома – рубашку, отрицающую зло, перо, стирающее камень, луч, кричащий как женщина, мертвый источник жизни, плащ, позволяющий скользить мимо дождевых капель, ночной колпак и другие вещи тайные и удивительные.

Перед смертью собрал Стивен все свои знания, обратил их в слова и вложил в ключ отпирающий врата Крома. Обладая этими знаниями и ключом, мог решительный человек проникнуть в Кром и изгнать из нее Безумца. Но за тысячи лет не нашлось такого смельчака, и Ключеслов затерялся в череде веков и путанице городских кварталов. Может быть, и остались в Центре Города ученики Стивена хранящие тайные знания, а может и нет. С годами все забывается, теряется, дряхлеет, умирает – все, даже сама надежда.

Волод опустил руки на стол. Ичан сидел на своей кровати, отвернувшись к стене. Волод открыл глаза.

– Это всего лишь слова. Сказка. Доказательства…

Ичан вскинулся:

– Хочешь доказательств?! Пожалуйста! Какова средняя продолжительность жизни горожанина? Пятьдесят лет. А пирамидника? Восемьдесят! Ты знал об этом? Наверняка знал, вас ведь натаскивают на нас, как орфов на склизов. Дальше, пирамидники более биологически и социально активны, более пассионарны, говоря по-научному. Они легче овладевают знаниями, быстрее адаптируются к изменяющимся условиям. Факт? Факт. А чем этот факт объясняется?

– Существует версия, что пирамидники другая раса или даже иной биологический подвид…

Ичан чуть не подпрыгнул на своей кровати.

– Бред! Какая нахрен раса?! Мои дед с бабкой с материнской стороны были горожанами. И отец был горожанин, со Стив знает, какого колена! Отца моего мать спасла… ну, в пирамидничество обратила. Так вот дед по отцу в сорок семь помер, а отцу сейчас шестьдесят три, и он здоровее меня! Понял? Из вас силу жизненную выкачивают! Вот вы и мрете до старости! А мы…

– Мы сами отдаем свою силу Городу! Во благо Порядка!

– Да где же ты видел этот Порядок?!

– А ты?! Ты где видел своего Безумца?! Или хоть что-нибудь подтверждающее эту сказочку?! А?! Где?!

Сорвавшиеся на крик друзья замолчали разом.

Через минуту Ичан молча поднялся, подошел к стулу с развешанной на нем одеждой. Не говоря ни слова, оделся, затянул на поясе свой любимый наборный ремень. Встал у стены, вытянувшись во весь свой немалый рос, выпятил грудь.

– Стреляй.

– Что?

– Стреляй, говорю. В меня стреляй!

– Зачем?

– Стреляй архитектор хренов! Стреляй, а то я тебя!.. – Ичан хищно собрался… – Порву!!!

Когда ноги Ичана выпрямились бросая огромное тело вперед, Волод нажал спуск самострела, метя спятившему следопыту в плечо. Стрела ткнулась в ключицу, но от ее удара Ичан лишь слегка дернул плечом, ничуть не замедлив свой бросок. Отбитый стальной болт грохнулся об пол, а следопыт замер вдруг, застыл, не закончив броска, встал, уперев руки в стол, и нависнув всей своей громадой над Володом.

– Я же сказал, стреляй… – Стивов следопыт ухмылялся со всем отмерянным ему природой паскудством.

– Что это? Что ты…

– Вот тебе и доказательство сказочки. – Ичан подцепил двумя пальцами воротник своей кожаной рубахи. – Рубашечка моя Стивеном из Крома принесенная. Зло отторгает. Вот так.

В доказательство отторгнутого зла Ичан продемонстрировал оторопевшему Володу стальной болт.

Волод переваривал услышанное пару минут.

– Она защищает все тело, а не только ту часть что закрывает? Проклятье, но это же все объясняет… Как ты дубинки отбивал и как я тебе кисть проткнул, а ты невредимый остался… И потом когда нас глузги секли… и когда погоню ты сбил, и стрелы… Так ты неуязвимый получаешься?

– Почти.

– Но… но это не доказывает твоей теории о зле в Кроме. Рубашку могли оставить и Основатели в начале времен. Как стрику, например.

– Эх, ты, неверух! Думай себе что хочешь, а правда все равно моя. Вот дойдем до Крома, посмотришь.

– Посмотрю. – Волод поднялся. – Собирайся, Ичан, сегодня последний переход по Южному району. Завтра вы вступим в Захолустье. А сейчас…

Фактор протянул следопыту его пирамидальную шляпу…

– Время молитвы.

Возчику Кинче снилась дородная дочка начальника станции. Дочка была как в жизни – грудастая и бокастая, но во сне она не дралась толстым вальком и не гуляла с караульным Кубером, а грудь ее на ощупь оказалась такой же упругой какой представлялась наяву.

– Вставай, вставай, увалень! – сладкий сон прервался от грубых толчков.

Кинча продрал глаза и увидел над собой хмурое, со следами оспы и крайнего неудовольствия лицо начальника станции. Проморгавшись, Кинча, наконец, понял, что сон закончился, и расплаты за его руковолие с дочкой начальника не последует.

– Да встаю уже, встаю! Чего это вам понадобилось среди ночи, хозяин?

– Запрягай тяглов. Поедешь к чистильщикам и дальше вместе с ними за кордон.

Неторопливо натянув порты, Кинча пошевелил босыми пальцами. Ехать никуда не хотелось. Хотелось послать начальника подальше и досматривать интересное сновидение.

– Чего это вдруг? До грузов еще целая неделя.

– Не разговаривать! – хозяин был настроен решительно, в таком состоянии с ним лучше было не спорить, – совсем обнаглел, дармоед. Сказано езжай, значит езжай. Возьмешь с собой двух курьеров с Окраины и отправляйся.

– И куда ж я их? – Кинча уже облачался в походную амуницию. Путешествовать только с пассажирами, без груза, было для него в новинку, – куда их вести-то?

– Отвезешь как можно дальше за кордон, а там уже их забота.

– За кордон… Видать народ там, на Окраине совсем заелся, раз уж им и жить не в охоту стало.

Кинча отправился к тяглам, озадаченно почесывая кудлатую голову кнутовищем.

Утро было прохладным. От тяглов, выведенных из теплого стойла шел пар. На камнях и редких пучках травы, между плитами мостовой лежала обильная роса. Неожиданно и сразу, словно зажгли фонарь, взошло солнце, вынырнув из-за домов.

Кинча поправлял упряжь, оглаживал тяглов, да засунул еще три дополнительные обоймы под облучок, где уже лежал его любимый самострел. Самострел этот был предметом гордости Кинчи и объектом постоянных забот. Кинча выиграл его в позапрошлом году на празднике Основания в споре на кулачках. Кинча и сейчас гордо выпячивал грудь, вспоминая об этом, и частенько мучил девчонок, пересказывая в подробностях, как завалил семерых дюжих соперников. Самострел был и вправду замечательный – он стрелял зубатыми звездами, отточенными дисками да квадратными пластинами. Оружие страшное в умелых руках. А руки у Кинчи были без сомнения умелыми – он с двадцати шагов запросто срезал голову камнегрызу.

Из здания станции вышли начальник и двое курьеров с Окраины. Кинча впервые видел людей из такого далекого места. Он придирчиво оглядел их снаряжение, потом заглянул в лица, оценил уверенность движений и остался доволен осмотром – надежные ребята, с такими не страшно и за Кордон. Хотя, что там делать двум курьерам Кинча как ни ломал голову, придумать не мог.

Мужчины поздоровались. Кинча посадил пассажиров в повозку, наказал держать ухо востро, потом плюнул на три стороны и взгромоздился на облучок. Витой кнут звонко щелкнул. Вожжи подобрались, и пара тяглов двинулась с места, мерно ускоряя движение.

Начальник станции постоял еще некоторое время, глядя во след уходящей в страшные места запустения повозке. Через пару минут путешественники скрылись за наплывающими слева и справа домами, и начальник со спокойным сердцем отправился по хозяйству – гонять ленивых домочадцев и не менее ленивых тугоумных возчиков.

Пару часов повозка катилась в дремотном молчании. Кинча безнадежно зевал, у пассажиров слипались глаза, все трое зябко ежились, пытаясь сохранить быстро ускользающее на утреннем морозце послепостельное тепло. Но солнце поднималось все выше и вот уже оно припекает затылок, жарит плечи, и наполняет улицы пыльным предчувствием раскаленного зыбкого полдня.

Быстро миновав более или менее оживленные улицы, повозка двигалась теперь в полном одиночестве. Стелилась под колеса давно не знавшая ремонта мостовая, улицы расходились узкими перекрестками, рассекаемые монолитами зданий, проулки переходили один в другой. Путь шел то по площадям, то через дворы, потом снова выбирался на проспекты и бульвары, вновь пресекался стенами, домами, каменными тупиками, нырял в тень высоток, под выгнутые арки, крытые галереи, и опять выходил на солнце.

Отогревшись, у Ичана развязался язык.

– Слушай, Волод, – по обыкновению начал свои разговоры следопыт, – вот ты вот Архитектор образованный, объясни мне, почему все улице в Городе вроде прямые ровные, но короткие? Обязательно они в какое-нибудь огромное здание упираются. Приходится его объезжать, кривить, петлять, потом опять какое-то время прямо едешь, и снова в тупик попадаешь, возвращаешься, петляешь, снова прямо – а там во двор заедешь или снова в здание упрешься и опять… словом почему бы не сделать все улицы прямыми до самого Центра? А? Мы бы тогда катили и катили бы, никуда не сворачивая, а то столько времени на объезды тратится! К чему это плутание, тупики, дворы глухие, площади где вход широкий, а выходы узкие… А?

Волод помолчал для значительности.

– Ну, во-первых, плутаем мы только когда точного маршрута не знаем. Все возчики и транспортники на своих участках всегда правильно путь держат. Вон посмотри на нашего бравого Кинчу… Во-вторых, улицы Города не предназначены для дальнего транспорта, для этого есть подземные тоннели. И, в-третьих, такая структура Города предусмотрена в Генеральном Плане, принципов которого мы незыблемо придерживаемся со времен Основания. Все ясно?

Ичан хмыкнул.

– То есть объяснения по большому счету у тебя нет! Генеральный План, Генеральный План!.. И в генплане должен быть смысл. Согласен?

– Смысл в генплане несомненно есть! – Слегка раздраженно отвечал Волод. – Можешь даже не сомневаться… Одна из целей существование Города – Защита. Защита людей, Порядка, самого себя… Как казалось бы вернее всего защитить Город – заключить его в неприступные для внешнего проникновения стены. Просто? Еще бы! Но такая защита неизменно помешала бы достижению второй цели – Росту. Город должен расти неограниченно, бесконечно, утверждая и укрепляя Порядок в нашем мире. И что получается – Город неизменно вырастает из старых стен, значит, возникает необходимость строить все новые и новые. То есть вместо того чтобы направлять усилия на строительство Города, мы тратим силы, ресурсы, время на стены, которые неизбежно со временем снова придется строить заново! Получается, что Защита мешает Росту. Две цели пришли к противоречию. Понимаешь?

– Ха! Конечно, понимаю! Не понимаю только при чем тут запутанность улиц…

– А это и есть Защита! Представь себе нападение кочевников при длинных сквозных улицах – орда врывается в Город и несется неостановимо до самого Центра, грозя его уничтожить. И наоборот, как происходит в нашем случае, орда разбивается о здания стоящие на ее пути, петляет в переулках, бьется в тупиках, дробится, теряется. Ее части становятся все более и более оторванными друг от друга, утрачивают связь, направление, сам смысл завоевания. А из домов, с крыш в толпу варваров летят стрелы, льется огонь, сыплются сгустки ледяного пламени – орда тает, и либо поворачивает назад, так ничего и не добившись, либо складывает оружие и растворяется в городском населении. И все – Город защищен, Центр незыблем.

– Хм… хитро.

Спиной слыша этот разговор не выдержал своего любопытства возчик Кинча. Обернулся:

– А что, правда у вас на Окраине есть места где домов нету? Эта как ее там… ну в сказках сказывают… Степя. И что вот те про кого вы сказали – кочевнушки, там живут? Правда?

– Правда, друг Кинча. – ответил Ичан. – Все, правда – и Степя, и кочевнушки что по степушке на тяглушках носятся от зари до зари, конца-края ей не видя. Так оно и есть.

– Эх, доехать бы до Степи, глянуть на что похожа… – мечтательно протянул Кинча и подхлестнул тяглов.

После полудня делали остановку у питьевого фонтана. Вода едва-едва покрывала узорчатое дно мраморной чаши. Тяглы пили долго, присвистывая, плеща языками, отдуваясь и пофыркивая. Площадь и улицы вокруг были пустынны.

– Эй, друг Кинча, а где же горожане? – спросил Ичан. – Куда вся толпа подевалась?

– Толпа? – Кинча усмехнулся, – Толпы здесь отродясь небывало. Толпы в Городе остались, а тут вишь Захолустье началось. Живут тут в окрестностях пара-тройка подземных охотников да стариков с десяток, что дома свои оставлять не хотят.

– А что так? Почему ж народ ушел?

– Воды мало. Да и работы нет. Рудники до крошки выбрали, плантации плесняк пожрал, ходы-коридоры цвиль поплила. Давно это началось, лет почитай сто назад. С севера напасть двинулась и все дале и дале к югу шла. Медленно людишки отсюда переселялись. Все держались за старое, а потом как бестики расплодились да стали людей жрать и не только в подземье, а и прямо наверхах – все ушли. Здесь-то еще потише, а за Чистильщиками – хана начинается.

– Наверхах? – удивился Волод, – Ты хочешь сказать, что подземные бестии вышли на поверхность?

– Ага, вышли. Столько их наплодилось, что уж и не помещались внизу-то вот и поперли наверх. Чистильщики хоть и пытаются их сдерживать, но куда там!

– Но это невозможно! Подземные твари не могли так быстро адаптироваться…

– Ага. Наш Архитектор тоже все языком цокает – невозможно, невозможно! А как притащат к нему бабу обгрызенную или ремонтника гнилью попаленного так сразу…

– Что это? – перебил Кинчу Ичан, и показал на ближайшее здание, – Вон, кажется, камень от дома отвалился… бесшумно.

Кинча обернулся.

– Где?.. На повозку! Это жемок!

Выпавшая из серой стены метровая округлая глыба начала двигаться к фонтану, сразу же потеряв сходство с камнем.

– Интересно, это похоже какая-то разновидность тоннельного цыбика. – Волод был нисколько не испуган. Оглянулся на запрыгивающего на повозку Кинчу. – Он же медлительный.

– Бегите, дурни! – заорал Кинча выхватывая из-под облучка самострел. – Назад!!!

Одновременно с криком Кинчи жемок сделал бросок – он словно выплеснул сам себя, мгновенно раскатав вялую тушу в гибкую стремительную ленту. Лента, лишь чуть не долетев до Волода, ударила в край фонтана, выбив из мраморного парапета облачко блестящего крошева.

Волод метнулся к повозке, жемок снова стянулся в комок, переместившись своим ленточным броском почти к самому фонтану, и ударил еще раз – Волод почувствовал как земля уходит из-под ног, как его тащит, больно выкручивая и ломая руку, куда-то вверх и в сторону, по ногам словно ударила кувалда, потом он почувствовал, что падает.

– Зеленый ворох! – Волод увидел, что лежит на Ичане, выдернувшим его в последний момент из-под удара.

В левой руке следопыта прыгал тяжелый самострел. Болт сорвался с лучья и ушел прямо в тушу замершей перед новым прыжком твари. Стрела прошла через серую дряблую плоть навылет, как через ком грязевой жижи. Волод и Ичан рванулись вскочить…

– Лежите, бляхи!!! – притиснул сверху неузнаваемый голос.

Жемок развернулся, и в самый пик его полета-удара гибкую ленту с треском, словно натянутый холст, почти пополам рассек вращающийся зубатый диск из Кинчиного самострела. Лента раскатанной плоти рухнула плашмя, не завершив броска и не имея сил стянуться обратно. Гигантская лапша шириной в три ладони дернулась и закаменела, словно мгновенно высохнув по всей своей длине.

Минуты две Волод с Ичаном валялись на мостовой совершенно ошалевшие то ли от этого дикого нападения, то ли от черной ругавщины, которой покрывал их разъяренный Кинча.

– Далеко заполз. К воде. – Говорил чуть погодя погонщик, пиная останки жемока. – Видно дальше колодцы совсем пересохли. Надо запас взять поболее… Да не зевайте вы по сторонам!!!

Снова прикрикнул он на бестолковых пассажиров.

– Тут вам не Город, не Окраина тихая, не Степя благостная! От меня ни на шаг не отходите. А лучше вообще с повозки не слазьте! Бестолки городские…

Притихшие фактор и следопыт с Кинчей не спорили.

– Ладно, поехали, – закончил ворчать Кинча, – а то дождемся, что еще кто-нибудь из бестиков к воде притянется.

Когда начали трогаться, Волод заметил на боковой улице кривоватую человеческую фигурку.

– Кто это?

– Это? – Кинча прищурился, – А, это Джохи. Он везде ходит.

– Везде? Не боится?

– А кто ж его тронет? Он же Джохи.

Загадочный Джохи смешной кривенькой походкой притоптывая и припрыгивая, прошел через улицу. Остановился, у вылитых вязью чугунных перил домового портала, обернулся, стал смотреть на путников – из-под руки, пристально, что-то беззвучно пришептывая… но повозка уже скрылась за поворотом.

Кинча вырулил к базе чистильщиков на закате. Караульный завел повозку во внутренний двор огромного здания. Кинча отправился проследить за своими дражайшими тяглами. Волода с Ичаном проводили в трапезную. Через минуту туда же явился и Кинча с хмурым старшиной команды. Старшина был здоровенный. Он сел за стол прямо, не согнув спины, увесисто положил перед собой жесткие как железо ладони.

– Отправимся завтра утром. Пойдем по направлению к Центру. Пройдем сколько сможем. Дальше: захотите вернуться – вернетесь, нет – дело ваше.

Старшина говорил резко. Выделяя каждое слово. Глубокий шрам в углу рта двигался, словно, обрубая фразы. На обожженном до черноты лице горели светло-голубые, почти белесые глаза.

– Ешьте, отдыхайте. Путь будет трудным.

Когда старшина повернулся спиной, Волод увидел вышитую золотом букву F мертвого алфавита, обозначавшую стихию огня.

Утром после молитвы Волод, Ичан и трое чистильщиков спустились в подземелье. Кинча был уже там. Он впрягал тяглов в странное сооружение, на больших колесах, состоящее из двух объемных цистерн и сложного выступающего вперед агрегата между ними. Тяглы, опутанные хитрой сбруей, находились между цистернами, позади всей конструкции, которую, по-видимому, им предстояло толкать перед собой. Один из чистильщиков влез на эту повозку и уселся в подобие седла. Прямо перед ним из мешанины разных деталей выступали два рычага. Седок опустил на них руки, двинул рычаги – отвечая его движениям широкий раструб венчающий все сооружение подвигался влево-вправо, вверх-вниз. Щелчок невидимого переключателя и из раструба ударила длинная и густая струя пламени. Волод с Ичаном переглянулись. Ичан приподнял брови, демонстрируя свое удивление, Волод пожал плечами – он тоже не встречал раньше двигающихся огнеметов. Путь, видимо, и вправду обещал быть не легким.

Кинча, расположившись позади тяглов, взял в руки длинные вожжи. Тяглы переступали ногами, ерзали, стараясь приноровиться к упряжи. Ичан и Волод подобрались поближе к Кинче. Замыкали отряд два чистильщика. По их указанию каждый проверил свое оружие. Кинча по обычаю произвел троекратные плевки, и отряд двинулся.

Ровная подземная дорога легко вела огнедышащую повозку. Множество ярких фонарей, разбросанных по ее бортам, давали хороший круговой обзор, позволяя контролировать теряющийся в темноте тоннель.

Несколько часов прошли в молчаливом равномерном движении. Даже болтун Кинча и баламут Ичан прикусили языки. Только чистильщики время от времени обменивались фразами – короткими и малопонятными. Ощущение постоянной опасности, глухое и неопределенное, заставляло настороженно вглядываться в разлитый впереди мрак.

Чистильщики дали сигнал к привалу. Кинча надел на копыта тяглов некие подобия мешочков из очень твердой и толстой кожи. Мешочки стягивались ремнями, плотно охватывая мохнатые бабки. На вопрос Волода Кинча ответил только:

– Проехали самый спокойный участок. Считайте, что вы уже за кордоном.

Отряд выступил в том же порядке, только чистильщика в седле заменил его товарищ.

Мерное движение, прыгающий по стенам свет фонарей словно усыпили Волода, он двигался как заведенный автомат – машинально следил за дорогой, машинально выполнял отрывистые команды чистильщиков. Из оцепенения его вывел резкий выкрик верхового:

– Стой!

Волод вздрогнул, и мысленно одернул себя. «Зеленый ворох! На ходу спишь! Совсем нюх потерял!» – в голове так и звучал хриплый голос полевого наставника из школы.

Отряд остановился. Короткий обмен фразами, и замыкающий чистильщик вышел вперед и вдоль стены двинулся по коридору. Скоро он вернулся:

– Плесень в пятидесяти метрах. Сплошняком.

– Пройти можно?

– Можно.

Снова движение вперед. Теперь и Волод разглядел белый налет, широкими полосами покрывающий пол и стены. С потолка свешивались длинные ажурные бороды, кое-где они даже доставали до пола. Это действительно была сытая плесень. Плесень, разъедающая любую органику, прикоснувшуюся к ней. Волод встречал ее и раньше, но в таком количестве видел впервые.

Из черного сопла ударил столб белого пламени. Нахлынула волна жара. Огненная струя била метров на двадцать, выжигая белесую гадость. Она двигалась вверх и вниз, вылизывая стены, пол, потолок. По команде Кинча подал тяглов вперед. Обученные, привыкшие к подобным напастям животные послушно ступали по нагретым камням. Огонь затухал, бил снова, жар, скученный в узком пространстве тоннеля, становился все нестерпимее. Наконец чистильщики приказали остановиться:

– Подождем.

Кожаные ботинки тяглов начали потихоньку дымиться. Тяглы переступали копытами и грустно поревывали. Кинча пробурчал себе под нос:

– Надо было раньше останавливаться. Попортят мне тяглушков пожарники грызовы.

Жар гранитных плит донимал уже и людей, пробираясь сквозь подошвы. За следующие несколько дней жар этот настолько въелся в плоть, в души, что стал почти привычным. Жар этот стал символом защиты, безопасности в сумасшедшем мире закордонных подземелий.

Следующие несколько дней огнемет почти не переставая плевался огнем, то сметая колонии сытой плесени и ядовитых грибов, то отгоняя стаи хищных талацинов и бешенных одиночек убиквистов. Однажды куча камней, рассыпанных по коридору, вдруг ожила и покатилась навстречу отряду, на ходу высовывая похожие на клещи конечности и головы, напоминающие рыболовные крючки. Чистильщики слишком поздно распознали булыжных крабов, и огонь не успел остановить их. Пришлось отбиваться в рукопашную.

– Тяглов, тяглов берегите! – кричал Кинча, раскалывая панцири тварей обухом здоровенного топора.

Когда подземная трасса кончилась, и отряд вступил в лабиринт катакомб, путь превратился в кошмар. Опасность грозила отовсюду: сзади, из боковых коридоров, сверху и даже снизу, из распахивающихся под ногами провалов. Чистильщики на огнемете сменялись через час. Они выжигали каждый тоннель, прежде чем вступить в него, каждый боковой коридор, прежде чем миновать его, оставив за своей спиной. И все равно из выжженной черноты на людей бросались пещерные собаки и плевуны, ползучие камнегрызы и летучие жарараки. И люди отбивались от них стрелами, мечами, кинжалами, голыми руками.

Как-то раз в ответ на огневую струю, из боковой галереи вылетела длинная стрела, попала в колесо и, отскочив от железного обода, угодила Кинче по носу. Кинча страшно ругался, но преследовать обидчика во тьме конечно не решился.

– Что я дурень что ли! – логично возразил он на глумливые подначки Ичана.

Путь продолжался. Снова были дикие твари, загаженные отравленные коридоры, долгие переходы и неспокойные ночевки. И еще Володу казалось, что кто-то следует за ними во тьме. Следует незаметно, бесшумно, но неотступно.

На одном из привалов Волод спросил у Кинчи:

– А все-таки откуда тут столько пакостной живности? У нас она, конечно, тоже встречается, но редко и в глубине, а у вас чуть не под самой мостовой.

Кинча помолчал, ковыряя пальцем царапину на носу.

– Кто ж ее знает! Архитектор говорит – экология. Но я, честно говоря, сколько тут хожу никакой экологии не встречал – все пакость одна. Думается мне это Отступник проклятый воздух мутит, пакость подпускает. Не хочет, видать, чтобы люди здесь жили. Под землей-то еще что! Вышли бы вы на верх… там и сотне чистильщиков не управиться.

Волод подтолкнул нахмурившегося Ичана – слышишь мол, что про твоего Милостивца говорят. Ичан молча встал и отошел в сторону.

Вечером седьмого дня отряд вышел в обширный зал. К удивлению Волода зал был освещен – в нем горело несколько фонарей в вычурных чашах из потемневшей меди. Фонари были не нефтяные, а добротные старинные, начиненные сущностью огня. Разбили лагерь. После трапезы сидели у костра.

– Дальше мы не пойдем, – речь чистильщика, как всегда была лаконична, – Это зал обмена. Дальше него мы никогда не заходили. Мы доставляем сюда грузы, уходим, а через две недели забираем то, что приносят живущие за кордоном. Что там дальше мы не знаем, и знать не хотим. Там люди пропадают.

Ичан и Волод ночью говорили с Кинчей. Кинча знал не больше чистильщиков. Он приплел, конечно, кучу историй ужасных и фантастических, одну другой нелепее, но ни Волода, ни Ичана они не устроили.

От следующей стрелы Волода прикрыла широкая грудь Кинчи.

– Живей! – рявкнул здоровяк. – Ломай!

– Да подожди ты! – Волод скрючился перед поворотным механизмом двери, пытаясь через щель в кожухе ножом зацепить зубчатую передачу. – Сейчас!

Ичан вскинул самострел к плечу, но бить в глухую черноту не стал. Друзья стояли на самом свету фонаря у двери в боковой коридор. Мишень они представляли собой преотличную и, невидимые загонщики посылали в них стрелу за стрелой.

– А, зеленый ворох! – Ичан перехватил новую стрелу. И не выдержал, нажал спуск, зря потеряв во тьме смертоносный граненый болт.

– Все! Пошла! Навались!

Стальная дверь с рельефным знаком на поверхности сдвинулась с места и поползла вбок. Друзья надавили, дверь чуть ускорилась. Первым в открывшийся проход скользнул Волод, за ним дождавшись, когда сможет протиснуться брюхо, полез Ичан. На прощанье ему ударила в спину еще одна стрела.

Запорный механизм с обратной стороны сработал быстрее. Дверь вернулась на место. Но на последнем обороте шестерни вдруг заскрипели, хрустнули и застыли, выбросив облачко мелкой ржавчины.

– Стив! Механизм переклинило! – Волад подергал рычаг переключателя. – Все, обратного пути у нас тут не будет!

Ичан зажег фонарь, повел коротким желтым лучом по сторонам.

– Где мы?

– Это закрытая зона. Научный центр. Старый, понятное дело, и заброшенный.

– Как узнал?

– Знак снаружи. Ну и вообще, по приметам.

– Ясно. А второй выход здесь есть?

Волод тоже запалил фонарь, пошел по коридору.

– Вот и узнаем.

Ворча Ичан потопал следом.

– Узнаем… узнаем, когда обратно вертаться придется… а тут нас и ждут дикари эти… нет, ну варвары, чистое дело! И как только выживают среди здешних чудовищ.

– Так и выживают – как дикари, – коротко ответил Волод. – Их надо бы потом поотлавливать и перевезти в нормальные районы. Реабилитировать.

– Ага, они сами тебя засоню чуть не реабилитировали до кишок. Ладно, что я проснулся!

– Вообще-то это ты в дозоре должен был стоять.

– Вот я и говорю, если б не моя бдительность…

– Чш…

Волод присел, жестом оборвал следопыта. Два самострела уставились в темноту.

– Чего там?

– Тихо…

Волод открыл видение. Узкий очень длинный коридор. Обрывается. Зал. По периметру несколько комнат. Зал огромный. Но как будто не пустой. Да, он заполнен какой-то массой, плохо ощутимой, но явственной. Опасности нет. Кажется, нет.

– Накорми, защити, дай бессмертия… – Басей дернул волокушу Время молитвы, а он за работой. Что за жизнь – на бегу спишь, на ходу молишься. – Накорми, защити, дай…

Друганки стонали. Волокуша скребла по камням с хрустом и скрипом. Рассохлась. Если она развалится, Басею придется тащить друганков на плечах. По очереди. Но тогда кто-то может умереть. Не дотерпеть до бессмертия. И тогда Басей отправится в бессмертие сам. Слава его померкнет. Нужда в нем прекратится. Жизневод отправит его сразу к кормилице. Сразу изобьет. Очень больно, так, что сломаются все кости. И кишки полезут из глаз. Так, что Басей почти умрет. Но умереть не успеет. Его не будут тащить так далеко. Его приведут, накроют поляну, положат на колоду и изобьют там. И сразу бросят к кормилице. Он не успеет умереть, он попадет в бессмертие.

Друганки замолчали. Надо бы остановиться, проверить. Но нет. Тяжело останавливаться – потом трудно будет стронуть волокушу с места. Лучше идти и идти, идти и идти. Он будто и не заметил, что друганки умерли. Будто он дотащил их в бессмертие живыми. Может это сама Заботница не успела подобрать их в бессмертие и они умерли не на волокуше, а уже там – рядом.

Говорят, перед смертью люди перестают бояться бессмертия. Люди начинают хотеть жить, хоть даже и в кормилице. Но жить. Да, наверное, на самом краю люди перестают бояться Заступницы – когда жизнь уходит. Один страх меняется на другой. Люди перестают бояться бессмертия и начинают бояться смерти.

Снова стонут. Хорошо. Значит живые. Двое на волокуше – тяжело. Умирающие. А двое умерли сразу. Странно – двое чужих гадов убили двоих, ранили четверых, и двое из четверых должны попасть в бессмертие, потому что уже не смогут жить. А двое раненых жить будут – их посекли легче.

Хорошо, что Басея не оправляют сечься. Его берегут. Он слишком нужный, слава его велика. В нем есть нужда. Жизневод ценит его. Без Басея никто не может сладить с дряхлыми машинами. Но зато когда все пошли снова ловить гадов, Басея отправили с друганками к Опаре Заботнице. Он должен успеть до смерти.

– Накорми, защити, дай бессмертия…

А мать не боялась смерти. Мать не хотела бессмертия. Просила оставить. Дать умереть. Плакала. Дура! Если бы Басей не доглядел – его бы наказали. А сейчас мать жива, он даже видел ее, и мать даже будто что-то сказала ему. Он не понял. Невнятно мать сказала. Никак не понять что.

Двое чужих гадов пришли с Окраины, где говорят так тесно людям, что они давятся и выдавливают друг у друга кишки через глаза. И там нет кормилицы. Там голодают. Но раз там нет кормилицы, значит, и бессмертия нет. Но зато теснота и голод. Нет, с Опарой Заботницей лучше.

Вот провал. Дотащил. Пошли друганки. Летите. Только не поломайтесь. Живыми падайте в Заботницу. Кормите кормилицу. Кормите нас. Умрите бессмертно.

Теперь Басею нужно тянуть волокушу назад. Потом надо найти Жизневода. Потом делать, что он скажет. Волокуша скребла по камням с хрустом и скрипом. Хоть и пустая.

На самом деле Басей расслышал, что сказала ему мать. Да, расслышал. Точно. Она сказала – сказала, едва раздирая залепленный Опарой рот, едва двигая опустевшими, белыми глазами, едва выдирая из медленного, засыпающего смертью мозга последнюю самую жгучую мысль.

Она сказала:

– Будь проклят.

С чистильщиками и Кинчей расстались четыре дня назад. Потом шли самыми узкими и глухими коридорами, зараженные места старались обходить боковыми галереями, от хищников прятались во тьме. Шли медленно, через каждые несколько десятков шагов Волод проверял путь видением. Это позволяло загодя уходить от опасностей, но ужасно изматывало. Два дня их спасало только чудо. И чудо вывело их на этот спокойный и чистый уровень. Здесь почти нет ни ядовитой гнили, ни плотоядных бестий. Но здесь оказалось нечто более страшное – люди.

Они напали во время привала. Их оказалось неожиданно много, больше десятка и все настоящие бойцы сильные и безжалостные с примитивным, но смертоносным оружием. Путники отбились только благодаря неуязвимому Ичану и бросились со всех ног удирать. А дальше началось преследование. Два дня дикари гнали разведчиков по пустым катакомбам, пока Волод по известным лишь ему приметам не пришел к заброшенному научному центру.

– Как думаешь, Волод, оторвались мы?

– Если дикари не знают других ходов в научную станцию, то думаю, оторвемся. Пройдем базу насквозь и выйдем с другой стороны. Лишь бы выходы не оказались заблокированы намертво.

Вдруг Волод снова остановился.

– Чуешь?

– Чего?

– Запах. Я думал, показалось, но…

– Ничего не чую, – Ичан демонстративно высморкался. – Чем пахнет?

– Ты будешь смеяться… Пошли.

Через десяток шагов застыл Ичан.

– Зеленый ворох! Кажись, я тоже чую! Едой пахнет! Вроде жарехой какой-то!

Волод усмехнулся.

– А какой? Узнаёшь?

– Хм… кажись… О! Это же блинчики из… из…

– Из пшечменя!

– Точно! Но как?..

– Скоро узнаем. Но не расслабляйся. Нас к этому ужину явно не ждут.

Коридор оказался чертовски длинным, оканчивался он необычной стеклянной дверью с расколотым, стеклянным же засовом.

Разведчики вышли в огромный зал.

Зал действительно огромен – высотой в два уровня и шириной в пару сотен метров. По периметру и по потолку зал ярко освещали вечные фонари, начиненные укрощенной сущностью солнца. По центру зала, занимая большую часть его объема, громоздилась гигантская аморфная и комковатая куча… непонятно чего. Запах блинов в зале резко усилился, вызывая слюнотечение и голодное бурчание в животе.

Друзья подошли к куче. Ичан вытащил палаш и ткнул его в плотный покатый бок. Клинок вошел в субстанцию легко, но как-то вязко.

– Как в тесто входит, – заключил Ичан.

Волод попробовал вырезать небольшой кусок ножом. Вещество резалось легко. Сразу еще сильнее пахнуло блинами. Волод внимательно рассмотрел срез, понюхал, лизнул.

– Стив меня забери! – вскричал Волод, – Это же пищевой синтек! Со вкусом блинов! Здесь видимо располагалась экспериментальная плантация. А это урожай за много лет.

– Съедобный? – спросил Ичан и, не дожидаясь ответа, отхватил здоровый шмат синтека палашом и затолкал в рот. – Вкусный!

– Ты что сдурел?! Он же тут лет двести растет безо всякого контроля! Может быть токсичным или…

– Да ладно, больше дури – шире лыба. Попробуй. На вкус чистый блин. Еще тепленький.

Это была величайшая глупость, но Волод толком не ел почти двое суток, а Ичан так аппетитно чавкал… Словом друзья от пуза налопались блинной массы, напились воды из местного водовода и завалились спать прямо рядом с теплой и пахучей кучей.

Волод проснулся через пару часов от неприятного ощущения, что кто-то трогает его ногу. Рефлексы сработали сразу – Волод перекатился, вскочил, выхватив нож.

Вокруг все тихо. Спал Ичан. Громоздилась куча. Куча слегка изменилась, отметил Волод. Она стала менее комковатой, более обтекаемой что ли… Стив! Вот что коснулось его ноги – от кучи во все стороны протянулись округлые подтеки, словно растеклось жидкое тесто. Волод потрогал синтек. Он стал заметно теплее. Странно.

Может быть, разбудить Ичана? Да ладно, пусть спит. Тесто довольно далеко от него.

Но у самого Волода сон пропал. Чтобы не тратить зря время, Волод решил обследовать научный центр.

Прошло пару часов.

– Волод! Волод, зеленый ворох! Стивен милостивец! Волод!

Волод услышал вопли Ичана, уже когда возвращался обратно к лагерю. Выхватил палаш и припустил бегом.

– Я здесь, Ичан! Что… Стив…

– Что за хрень, Волод?!

Ичан оказался лежащим в луже растекшегося в вязкий кисель синтека. Здоровяк неловко ворочался, пытаясь вытащить из жидкой массы то руку, то ногу и снова увязая в ней, то рукой, то ногой. Выглядело это очень комично.

Волод подбежал к Ичану и потащил его. Синтек отпускал свою добычу неохотно, долго цеплялся за одежду, вытягиваясь в длинные нити и сопли, но когда отлипал не оставлял никаких следов.

Чертыхаясь, Ичан на корячках выполз на чистое место.

– Ты цел?

– Фу… Горячий какой! – Ичан тяжело опустился на задницу, выпятил брюхо. – Цел, но такое ощущение, что я последнюю неделю только жрал и спал. Мне и снилось что я у глузгов на туе обжираюсь. Будто еду мне во все, извиняюсь, дыры запихивали, даже в… уши. Фу… и сейчас тяжелый, словно целого куцана съел. Ох, матушки, кажется, я вчера объелся.

– Это ты сейчас объелся. Синтеком.

– Чего? Во сне что ли?

– Я нашел рабочий дневник станции. Не все я смог понять, но кое что… Слушай…

Они называли этот синтек абсолютным питанием. Самопроизводящийся, самотранспортируемый, самоорганизующийся, самопитающий – и еще куча других само-. Словом, его не нужно выращивать – он растет сам, за ним не нужно ухаживать, он сам обеспечивает себя всем необходимым, его даже перевозить не нужно… тут я, честно говоря, не понял… да и вот самое странное – его можно даже не есть – он сам проникает в организм и питает его, интересно как – видимо как ты говоришь через все дыры, – Волод не удержался, чтобы не подколоть Ичана, – Вот еще – синтек дает бессмертие… Чудеса какие-то…

– Как же простой синтек смог стать таким чудесным?

– Не представляю. Может быть, сказался какой-то неизвестный мутагенный фактор. Помнишь, Кинча говорил про экологию.

– Да, уж! Кинча он специалист!

Волод продолжал.

– Станцию по неизвестным причинам забросили. А синтек рос здесь все эти годы. Может быть продолжал мутировать и развиваться. Ночью он, видимо, пытался нас накормить. Сам. Ну, я-то проснулся и ушел бродить по базе, а ты спал и наелся под завязку. Этот синтек… Это грандиозное открытие древних ученых! Нужно будет обязательно взять с собой образцы и все записи. Это абсолютное решение пищевой проблемы. Да, вот последняя запись, какой-то диагноз что ли, не пойму к чему: перегрузка пищеварительных органов и органов выделения, отравление крови неусвоенными и невыделенными продуктами распада, снижение физического, умственного и духовного потенциала личности, изнашивание всех органов и систем, ментальная смерть… Великое открытие! Жалко, что раньше…

Речь Волода прервал гулкий звук, как будто что-то лопнуло. Друзей обдало теплым воздухом.

– Вот же факт! – Ичан очумело уставился на что-то за спиной Волода.

Тот быстро обернулся.

Куча, до сих пор неподвижная, пришла в движение. Это даже уже не куча, а огромный ком сырой квашни. Что-то поднималось внутри него, что-то вспучивалось, вырастало… Буп! На поверхности синтека лопнул гигантский пузырь, снова дунуло теплом, почти жаром.

– Он растекается Волод! Он нагревается! Как будто блин печется наоборот!

– Что?

Ичан начал торопливо, но неловко подниматься.

– Он сейчас станет жидким! Рвем от сюда!

– Думаешь это опасно?

– А ты как думаешь? Такая масса жидкого теста! Да мы утонем в нем!

Словно подтверждая слова следопыта, на поверхности квашни поднялось и лопнуло сразу несколько пузырей, и тесто широкими волнами раздалось во все стороны.

Друзья похватали в охапку снаряжение и побежали вдоль стен зала.

– Там должен быть транспортный трак, – крикнул на бегу Волод. – На научных станциях делают прямые пути на поверхность. Слышишь?

– Наддай!

Жидкое тесто растеклось почти до самых стен. Стало жарко как на раскаленной сковороде. Тесто пузырилось и раскидывало горячие брызги.

Перекормленный Ичан пыхтел, отдувался и отставал. Волод вернулся за ним и стал подталкивать его поясницу.

– Уже скоро! Вон главный транспортный отсек. Стив!

Транспортный отсек оказался полностью разгромлен. Широкие металлические двери вместе с простенком лежали обрушенные внутрь, будто что-то навалилось на них со стороны зала и просто продавило огромной массой. Так же выглядели и транспортные механизмы, платформы и вагоны. По ним словно прокатился какой-то огромный вал, расплющивая, сминая и корежа. Свод самого трака обвалился. Вверху зияла широкая дыра.

В миг, когда друзья смотрели на нее, в рваном просвете по очереди появились две человеческие фигуры. Они соскользнули с края обрыва и упали прямо в подкативший под них синтек.

Ходу вперед не было.

Ичан толкнулся в спину Волода.

– Куда дальше?

– Вперед!

Дальше бежали уже по слою теста. Синтек растекался все сильнее и уже покрыл весь пол зала. Глубина увеличивалась, тесто сползало волнами с кучи и растекалось шире и шире. Ноги по щиколотку тонули в вязкой массе, друзья не могли бежать, а только шли, торопясь, стараясь делать шаги пошире, с усилием выдирая ноги из синтека. А тот под ногами густел, превращаясь в топкий клейстер.

– Вон, смотри – проход! – Ичан первый заметил черный провал в стене. – Вроде туннель!

Друзья наддали еще.

За спиной снова лопнуло несколько пузырей. Волод шел последним, подталкивал Ичана в спину, обернулся на резкий хлопок. Позади на остатках лопнувшего пузыря вставал еще один, рос на глазах, превращаясь в купол в несколько метров высотой. Волод не мог оторвать взгляд от растущей громады. Поднявшись на высоту с треть зала, купол не лопнул, а покатился к товарищам.

– Быстрее! Быстрей! Сейчас накроет!

Проход уже рядом. Ичан разогнался и с ходу сиганул в него.

– Зеленый ворох!

Раздался звонкий и одновременно гулкий удар – Ичан врезался в невидимую преграду закрывавшую проход и отлетел назад прямо в тесто.

Волод добежал до прохода, притормозил. Стив! Проход закрывала стеклянная дверь. Ичан не заметил ее и с разгону врезался в прозрачную панель. Волод снова стал вызволять друга из вязкой ловушки. А тестяной купол уже совсем рядом.

Волод поднял Ичана, прислонил к стене. Дверь открывалась наружу. Волод мысленно ругнулся – тесто поднялось уже высоко, оно не даст открыть дверь. Волод дернул за ручку. Дверь пошла неожиданно легко, тесто словно отступало перед стеклянной створкой. Волод толкнул Ичана в проем. Заскочил сам, захлопнул дверь. И в нее с другой стороны ударила густая блинная волна. Тестяной холм расплескался, сразу подняв уровень синтека до середины стеклянной панели. Но дверь, не дрогнув, выдержала удар. Вернее – то ли это показалось Володу, то ли на самом деле – тесто не коснулось двери, оно будто приостановилось перед нею, и весь удар расквашенной массы пришелся на стены слева и справа от створки.

Друзья в изнеможении повалились на пол.

Волод и Ичан оказались в ловушке – комната глухая, второго выхода из нее не было.

Это что-то вроде кладовки для всякого малоценного хлама. Разведчики полностью обшарили склад в поисках чего-то дельного, того, что поможет им выбраться из блинного плена, но в свалке пустых разбитых ящиков, каких-то выпотрошенных тюков, осколков стекла не нашли ничего, кроме большого стелянного же аквариума шириной в метр и выстой в полтора.

Прошло несколько часов. А за дверью бушевал кипящий синтек. Жидкое тесто, то поднималось, накатывало волнами, взбираясь выше двери, то отступало и тогда за стеклом можно было любоваться брожением блинных валов, бурунов и цунами. Иногда синтек словно успокаивался, разливался ровным озером, лишь изредка кроясь мелкой зыбью, но через несколько минут снова начинал ходить ходуном.

В одно из затиший Волод подошел к двери. Он сделал широкое мановение руками и замер, устремив руки в сторону живой массы.

– Опять колдуешь? – неодобрительно спросил Ичан.

– Это сакрам, просто сакрам. Я уже рассказывал тебе, я думал, сакрамы это всего лишь жесты из древних ритуалов, но оказывается, они могут концентрировать и направлять Вакану. Понимаешь?

– Нет. Продолжай.

– Этот жест называется Когнитон – Познание, мы производили его на занятиях, когда изучали какой-нибудь новый объект. Толку от него не было, но может быть сейчас поможет. Я, кажется, понемножку овладеваю этой силой.

– Ну-ну, давай помаши каше ручками, может она и расскажет тебе всю свою подноготную.

– Постарайся не мешать.

На это Ичан только хмыкнул. Но все-таки замолчал. Волод применил сакрам снова.

Молчание длилось несколько минут.

Неожиданно Волод заговорил.

– Мертвое. Абсолютно мертвое. Никакой органики. Нельзя есть. Не съедобное. Токсично. Аморфно. Изотропно. Кристаллит. Яд. Сложные примеси. Яд. Яд! Яд!!! Стив проклятый!

Волод отшатнулся от двери, Ичан подхватил его. Пару минут Волод приходил в себя.

– Ничего не понимаю… Кристалит… Чушь! Синтек не может быть таким. Никак не может. Голова раскалывается. Давай поспим.

– Конечно. Давай поспим. Утро вечера мудренее. Может синтек и сам в комок снова сожмется. Поспим… – Ичан устроил Волода на ворохе какой-то мягкой рухляди. Лег сам.

Изнуренное тело и мозг Волода отключились почти сразу. Фактор рухнул в черную бездну без времени и пространства, без мыслей и ощущений.

Время – появилось за царапающим звуком. Пространство – царапина на невидимом стекле. Мысли – кто-то идет ко мне. Ощущения – пухлый, раздутый палец с загнутым высохшим ногтем, мертвый и теплый.

Ноготь снова коснулся стекла. Медленный хрустящий звук. Стекло крошится. Трещина расширяется. Лицо – широкое, обрюзгшее, оплывшее и ноздреватое как хлебный мякиш, словно изъеденное мелкими червями. Нос и верхняя губа, левая щека и ухо выедены до кости. Кость в черной коросте. Рваная гнилая плоть сочится серой слизью. Голова утопает в жирных вязких складках – шеи нет, даже плечи утонули в губчатом пористом сале.

Голова склоняется к двери ниже, ниже – лоб упирается в трещину, давит – сильнее, еще сильнее. Жирная кожа плющится, выдавленная из рваных пор слизь течет по стеклу. Стекло лопается. Сыплются осколки. Существо с плотью из гноящегося изъеденного осклизлого сала протискивается через торчащие в раме острые обломки. Оно оставляет на них вязкую слизь и ошметки жира. Оно склоняется над Володом. Голова твари опускается к самому лицу. Рот с одной отвислой губой открывается – между желтых от гноя десен появляется черный язык.

Волод открывает глаза. Полумрак. Желтоватая масса синтека почти закрыла дверь, но сверху падает негасимый свет фонарей. Синтек не касается стекла, но между стеклом и синтеком стоит…

Волод хотел закричать. Он судорожно втягивал и выдыхал воздух, но не мог выдавить ни звука, связки будто схватил спазм. Жирное, как шмат гнилого сала, существо смотрело на него сквозь стекло выпученными гнойными глазами.

Тварь дернула дверь. Снова раздался скрежещущий звук. Кривые длинные ногти скребли стеклянный запор. Зацепили рукоять. Потянули. Засов вышел из петли. Дверь стала медленно отворяться.

– Ичан! – наконец-то смог выдохнуть Волод.

– Что там… о, гмур! – Ичан проснулся, разул глаза, кинулся к двери, схватился за засов со своей стороны, потянул на себя, навалившись всей массой.

Тварь успела просунуть в комнату руку. Стеклянная панель взрезалась в дряблую осклизлую плоть. Тварь снаружи тянула дверь на себя. Ичан держал крепко. И тут включился синтек. Он не касался стекла, но облепил раздутое чудовище и потащил его – было видно, как натянулись и напряглись обвившие монстра плети. И тварь стала пересиливать. Ичана подтянуло на четверть шага. Рука просунулась глубже. Ичан уперся ногой в косяк и тянул в ответ, тянул…

Волод все еще не мог сбросить с себя оцепенение – явь и сон проплелись в его сознании, он…

– Помоги! Ну же, давай! – Ичан сипел от натуги.

Волод наконец-то поднялся. Он повел руками. Сакрам Когнитон. Познание… Волод замер, с силой сжал глаза, его лицо исказилось нечеловеческим усилием. И через секунду это непомерное усилие вырвалось из него высоким криком.

– А-а-а!!! А-а-а!!! – Волод упал на колени, руки его плясали, пальцы сгибались и крючились, ладони сходились и расходились – и вдруг эта пляска закончилась. Руки сложились в знак Тукман – Удар.

Ичана отшвырнуло от двери. Стеклянная панель распахнулась с визжащим вибрирующим звуком, отбросив чудовище, отбросив синтек. Тварь за дверью прянула назад и завалилась в его вязкую массу. Желтоватое тесто сомкнулось над монстром равнодушной трясиной.

Друзья снова затворили дверь, заблокировали, застопорили засов со своей стороны.

Пять минут ушло на то чтобы прийти в себя. Заговорил Волод:

– Я прочитал его… это существо. Прочитал знаком. Это… Он был здесь ученым. Давно. Может двести лет назад, может пятьсот. Этот синтек… Словом, они изобрели действительно универсальное питание, но чтобы расти, ему нужно питаться самому. Вода, воздух, минералы – это он добывает сам из окружающей среды, но еще ему нужна органика. Немного, но обязательно нужна. И он захватывает органику. Любую. Что-то он поглощает сразу – мелочь: растения, грибы, плесень. Но крупные организмы синтек берет на откорм. Он кормит их и поедает одновременно.

– Что ты сказал?! Одновременно кормит и жрет? Как это возможно?

– Очень просто. Как мы – сначала откармливаем куцанов, а потом съедаем их. А могли бы отхватить кусок с ляжки и сожрать. А куцана дальше кормить. А потом снова кусок… Очень просто. Так и синтек – наращивает мясо, а потом сам его пожирает. Не всё, только необходимые вещества – какие-то аминокислоты, белки, что-то такое… А мясо живет и растет. Понятно?

– Зеленый ворох… А этот человек…

– Фактически бессмертный. Но он уже давно не человек. Мясо. Ментальная смерть. Помнишь, читали в бумагах.

– Да… – Ичан был ошарашен. – Ты из-за этого кричал? Ты почувствовал, что значит быть мясом…

Волод отвернулся.

– Вот почему здесь на уровне чисто – синтек сожрал все до чего смог дотянуться.

– Значит, он выходит отсюда? – оживился Ичан.

– Получается так. Видимо растекается по коридорам и тоннелям.

– Ну… – Ичен выжидательно посмотрел на Волода.

– Что?

– Значит, отсюда где-то есть выход.

– Хм… да, наверное.

– Да, точно! Иначе синтек не вырос бы до таких размеров. Если бы не выбирался из этого зала и не охотился.

– Вполне вероятно выход есть, но через эту квашню нам до него не добраться. – Волод показал на дверь. За стеклом снова двигались тестяные волны, то накатывая, то отступая.

– Бляха…

Друзья не знали, сколько часов они просидели перед дверью. Кончилась вода в походных флягах. Хорошо, что есть совершенно не хотелось – при воспоминании о съеденном синтеке к горлу подкатывала кислая тошнота.

Синтек закрыл дверь. В кладовке стало темно. Ичан включил фонарь, направил луч на дверь. Двое заторможено смотрели на стекло и видели только свое отражение в черном глянце. Две прозрачные тени, зыбкие силуэты, темные искаженные черты.

Вдруг к неподвижным отражениям добавилось что-то оттуда, извне. Снаружи кто-то подошел к стеклу.

Друзья вскочили – Ичан направил луч в стеклянную черноту. Снова эта тварь. Голова твари прижалась к стеклу, дернулась. Что-то протащило чудовищную тушу в сторону, на его место встала другая фигура – более приземистая, но с такой же точно жирной, изъеденной трубочной плотью. Потом ее сменила другая – с головой продавленной страшным ударом, расколотой, зияющей дырами пустого черепа. Фигуры двигались, словно крутясь на жуткой карусели – они выплывали из синтека одна за другой и сменяли одна другую. Не только люди. Оцепеневшие от этого жуткого карнавала Волод и Ичан узнали раздутого как бочка охотничьего орфа, располовиненную, но живую тушу склизла, был в этом ряду и жарарак с непомерно вспухшим летательным пузырем и жидкий как студень камнегрыз со сколотым панцирем, что не выдержал напора разбухшей плоти. Были и другие твари – невиданные, неизвестные, то ли изменённые до неузнаваемости, то ли просто еще не открытые и не описанные.

Снова люди.

Волод закрыл глаза. Руки его сложились в сакрам Когнитон.

– Отцы Основатели! Стив! Я идиот! – Волод ударил себя ладонью по лбу. – Стив!

– Что такое?

– Стекло! Яд! Когда я пытался в первый раз прочитать синтек, я прочитал стекло. Идиот, и не понял этого! Это в стекле яд. Странный, не ощущаемый ни на вкус, ни на запах. Он словно невидимый свет. Да, это, какое-то излучение, подобное световому, исходит от стекла. Синтек боится его, поэтому он ни разу не прикоснулся к стеклу. Поэтому он притащил свои мясные запасы. Эти твари не боятся яда.

Опасливо покосившись на дверь Ичан на всякий случай отошел от нее на пару шагов.

– Час от часу не легче. Нам только яда не хватало…

– Подожди, яд – это возможно наше спасение. Где там в хламе был аквариум? Давай-ка его проверим…

Полчаса ушло на сборы и подготовку.

– Так, – сказал Волод. – Повторим. Ты резко открываешь дверь. Я бью по тварям и синтеку сакрамом Тукман. Пока они очухиваются, мы прячемся под аквариум и идем вперед. Так?

– Так! – кивнул Ичан. – Сколько можно повторять. Давай уже бей!

– Дверь! – крикнул Волод.

Ичан рванул запор и со всей силы толкнул дверь. Отпрянул, чтоб не попасть под удар. Тукман Волода отбросил врага на полметра. Поверх синтека в комнату пробился свет.

– Залезай!

Друзья подняли аквариум и накрыли себя как колпаком. Скрючились в тесном пространстве и потащили его будто панцирь вперед, в дверь, опустив нижний край до самого пола.

Синтек расступался перед неощутимой отравой, тестяные валы расходись, пузыри сворачивались, волны откатывались – а когда снова подступали, то хоть на долю миллиметра, но, все же не дотягивались до ядовитого стекла.

Синтек пытался перекрыть дорогу своими монстрами, они протягивали вялые руки, скользил по стеклу кривым когтями, но у разжиревших дряблых тварей не доставало сил, что бы задержать стеклянный параллепипед с людьми внутри. Ичан наваливался на стекло и легко сносил с пути и людей, и животных.

– Осторожно! – Кричал Волод. – Осторожно! Не расколи стекло!

– Не расколю… – бурчал Ичан и сносил острым углом очередную тварь.

Разведчики двигались вдоль стены, пытаясь найти свободный выход из зала. Ход нашелся довольно быстро – по правую руку почти вся стена зала оказалась выломана. За обломками лежали несколько комнат и широкие тоннели, уводящие во тьму катакомб.

Стеклянный ящик остановился. Друзья тяжело дышали, воздух под колпаком становился все более тяжелым и жарким.

– Может приподнимем, пустим воздух? – сипло спросил Ичан.

– Синтек подлезет.

– Задохнемся же нахрен!

– Терпи. Выберемся, – Волод утер пот с лица. – Давай двигаем.

– Куда? В провал?

– Нет. Там синтек нас достанет. Похоже по этим проходам он и выбирается наружу.

– Тогда куда? Так и будем вдоль стен по кругу бегать?

– Нужно найти узкий проход – продуктопровод или одиночный тоннель. Мы в него зайдем, а вход закроем этим аквариумом. Заблокируем синтеку путь.

– Хм… Умно, зеленый ворох!

Двинулись дальше. Нужный проход чуть не пропустили – хорошо, Ичан как раз споткнулся возле него. Волод прочитал табличку над входом. Его закрывала обычная металлическая дверь. За ней, судя по надписи, находился технический отсек грузового элеватора.

– Рискнем? – спросил Волод.

– Давай! – не раздумывая, ответил Ичан. – Сил уже нет тут корячится, как жук под банкой.

– На счет три.

Синтек будто только ждал момента, когда разведчики поднимут колпак. Прямо по ногам им удалила струя горячей квашни.

– Бросай стекло к двери! – закричал Волод, но Ичан и сам понял, что делать. Они бросили аквариум плашмя прямо на синтек. Тесто словно в испуге раздалось в стороны. Стекло зазвенело о каменный пол, побежало трещинами. Друзья прямо по стеклу рванулись к двери. Успели захлопнуть створку перед тестяным валом.

На дверь и стену стали падать тяжелые удары – синтек пытался пробиться внутрь. Огромная масса с разгона обрушивалась на простенок. Камень перекрытия стал покрываться трещинами, дверь просела.

Волод потащил Ичана мимо покрытых пылью и тленом механизмов и движительных агрегатов, через технический люк в элеваторный трак.

– Элеватор ведет наверх. Пойдем прямо по транспортеру. Быстрее! Может быть, наверху оторвемся…

Ленты подъемника шли в широких желобах, внутри тоннеля, ведущего на поверхность под углом около сорока пяти градусов. Разведчики стали карабкаться, цепляясь за сегменты конвейера и грузовые ковши.

Трак подсвечивался вечными лампами по всей длине, тянулся прямым, как струна каналом. На самом конце на грани видимости канал упирался в яркую точку.

– Там небо? – Спросил Ичан, едва переводя дыхание.

– Узнаем… – хрипло выдохнул Волод. – Вперед!

Подъем был мучителен. Срывались и ломались пальцы, обдирались колени, ступни были сбиты острыми гранями конвейерных направляющих. В воздух поднималась многолетняя ржавая пыль, трещало ветхое полотно элеватора, шатались крепежные скобы.

Яркая точка превратилась в широкий просвет, но что там пока было не ясно.

За спиною раздался каменный грохот. Внизу забурлило, загромыхало, по тоннелю поднялась волна теплого воздуха.

– Синтек пробился!

Псевдоживая жадная и безжалостная масса, клокоча, стала подниматься по транспортному каналу.

– Я… больше… не… – руки Ичана сорвались с упора, он всем телом качнулся назад. Волод едва успел схватить его за пояс.

– Еще немного. Выход перед нами!

Волод в первый раз осмелился обернуться – кипящее тесто отставало всего на несколько метров.

– Давай, следопыт! – Волод тряхнул Ичана. – Свет близко! Небо, Ичан! Давай!

Свет действительно был близко, но это было не небо. Это оказалась площадка техобслуживания со слишком ярким светильником. А тоннель шел еще дальше вверх.

На площадку выходила металлическая дверь. Волод толкнулся в нее. Бесполезно. Заперто наглухо. Ичан свершено без сил привалился к подъемному барабану. До синтека оставалась всего пара метров.

– Иди, Волод, лезь дальше, чего обоим пропадать… а я уже не могу.

Волод еще раз дернул дверь. Стал бить, бить в нее кулаками, ногами…

Вдруг дверь с силой распахнулась – Волод отпрянул, налетел на Ичана.

Из двери высунулась гигантская лохматая голова. Голова сверкнула глубоко спрятанными под бровями глазками, оскалилась, показав здоровенные резцы и клыки, тонкие губы задрожали, выпуская утробное рычание.

– Снова… Бешавцы… – пролепетал Ичан. – Бесомыги…

Из-за огромной головы высунулась голова поменьше – остроносая, скуластая. Мелкая защебетала что-то. Большая ответила рыком. Мелкая заверещала истошно и строго.

Бесомыга вышел на площадку. Теперь и Волод узнал его – это то самое существо, что он видел в степи – здоровенное, широконогое, кряжистое. На спине у него, словно в седле, сидел карлик с тонкими стрекозиными крыльями за плечами.

Вереща, карлик вытащил короткий кривой жезл, направил на подступающую к площадке бурлящую массу. Здоровяк рыкнул. Снял с пояса свой жезл, значительно толще и длиннее, чем у карлика.

Из жезлов в кипящий синтек ударили слепящие белые полосы света. Там где свет касался синтека, он чернел, рассыпался в пепел, исчезал, словно пар, развеянный потоком воздуха. Движение квашни остановилось.

Клыкастый остро глянул на ошеломленных друзей, взревел раздраженно и яростно, мотнул головой указывая на трак.

Волод схватил Ичана, толкнул к наклонной шахте. Друзья снова продолжили путь наверх. Снизу били яркие сполохи, шипел испаряющийся синтек.

Этот пролет оказался коротким – Волод и Ичан выбрались в моторную, где стояли главные двигатели элеватора, дальше лежал погрузочный цех и выход.

Внизу бешавцы, как называл их Ичан, еще жгли упрямо поднимающийся клокочущий синтек.

Ичан сполз с ленты и, со всхлипом глотая воздух, побежал к выходу. Волод подошел к двигателю, потом стал возиться у баков с нефтяной горючкой.

– Ты что? Чего ты ждешь? – закричал Ичан от двери. – Это выход! Там улица!

– Подожди… А лучше помоги. Баки не пустые!

– И что?!

Волод отсоединил ребристый шланг от двигателя и опустил в шахту. Открыл вентиль на баке. Горючка широкой струей потекла вглубь элеваторного трака.

– Синтек можно сжечь, – коротко сказал Волод.

– Ты хочешь… Правильно! И бесомыг!

– Стив, точно они же еще там… – Волод заглянул в тоннель. Закричал. – Эй! Эй, вы!!! Уходите!!! Уходите!!!

Подскочил Ичан.

– Ты что! Надо сжечь все! Это же бесомыги!!!

– Уходите!!!

Неизвестно услышали ли бешавцы Волода, поняли ли его крик или почуяли текущую горючку, но сполохи внизу пропали. А синтек снова начал подниматься. Быстро заполнил опустевшую площадку.

– Они же спасли нас, – с укором сказал Волод.

Волод подтащил шланг со следующего бака. Ичан постоял, потом принялся помогать.

Горючка журчащим ручьем бодро бежала по желобам транспортного канала.

Волод соорудил и запалил короткий факел. Горючка вытекла вся. До синтека осталось с десяток метров.

– Ну?

– Давай! – рубанул ладонью Ичан. – Так тебе, блин горелый!

Факел полетел в тоннель.

Из шахты ударил столб пламени. Потом стали рваться клубы черного горького дыма. Они быстро заполняли цех. В шахте как в печной трубе гудело пламя, словно дрова трещал горящий синтек. Друзья, кашляя в вонючем чаду, бросились наружу.

Снаружи стоял полдень. Яркое солнце над самой головой и белое парящее облако. Ичан сел прямо на проросшую колючей травой мостовую.

– Ичан, – вдруг позвал Волод. – Что это?

Он указывал на широкий подобный столу камень, перед входом. На камне лежали грубо сделанные металлические инструменты, какие-то примитивные украшения, посуда, отдельно длинные узкие осколки стекла обмотанные тряпками с одного конца. Рядом с камнем стояла тяжелая колода из скального дерева. К колоде приделаны веревочные петли, цепи с обручами. Волод узнал орфовский ошейник, характерную узду склизла.

– Что это, Ичан? – Повторил Волод. – Похоже на алтарь. Как в степи у пирамиды, помнишь? А это будто привязь для животных… или… Смотри, на колоде отпечаток руки… Кровь.

– Плевать! – резко сказал Ичан. – Идем…

Дум! От резкого удара вылетела дверь. Из помещения вырвались клубы черного дыма и длинный пылающий язык синтека. В стремительном броске синтек летел прямо на Волода. За быстрое мгновение Волод почему-то очень отчетливо увидел сочащиеся углистым жаром широкие поры, лепестки пламени, срываемые быстрым летом, и раскаленный в красных прожилках тестяной кулак, нацеленный ему в лицо. Фактор действовал не раздумывая – рука сама собой схватила узкую зубчатую полосу стекла с алтаря и рубанула взбесившуюся биомассу против движения. И еще раз поперек языка и еще раз, и еще… Рассеченная без малейшего сопротивления, только что казавшаяся каменной квашня упала на землю, остатки языка опали, куски распластались, корчась и сворачиваясь от пожирающего их изнутри жара. Синтек не гас. Он прогорал насквозь, оставляя за собой только едкую жгучую пыль.

Два дня Волод и Ичан шли по улицам, пробирались через здания, двигались по направлению указанному стрикой. Два дня все было спокойно – ни хищных бестий, ни дикарей, ни людоедского синтека.

На исходе второго дня сделали большой привал. Накануне в подвале дома наткнулись на лежбище одичавших склизлов, добыли свежатинки. Теперь готовили мясо, валялись в тихом дворике на травке.

– Благодать стивенова! – Ичан растянулся во весь рост, распустив пузо, закинул руки за голову, блаженно щурился на солнышко. – Неужели отвязались напасти…

– Не совсем.

– Что? – Ичан скинул голову.

От окружающих домов к разведчикам шли люди. С кривыми копьями, гнутыми луками, корявыми секачами из разномастного металла. Дикари, человек двадцать. Те, что два дня назад загнали друзей в заброшенный научный центр.

– Да что же это такое! Стивен Милостивец! Будет нам покой когда-нибудь или нет!

– К бою, Ичан.

Дикари встали полукругом. Оружие держали наготове, но на друзей не направляли. Минуту висело настороженное молчание.

Заговорил самый высокий из варваров, видимо вождь.

– Мы столковались вас закоцать. Отдать Опаре Заботнице. А вы сдернули от кормилицы. Вы пожгли ее. Пожгли? – варвар вопросительно посмотрел на друзей. И ответил за них сам. – Пожгли. Заботница умирает. Горящая вонючка и пепел травонули ее значит. Кто будет нам хавку давать? Кто бестиков коцать? Кто градских гадов шугать?

– Кого? – удивился Волод. – Каких градских гадов?

– Таких как вы. Гадов градских подлючих. Таких, что сказали вас коцануть сразу, а не гнать к Опаре Заботнице. Как будто нам ее кормить не нужно. Вы, гады градские, к нам редко ходили, а теперь что? Без Опары повадитесь, поди.

Волод и Ичан переглянулись.

– Чтоб дальше не бакулить, – продолжил варвар, – покацаем мы вас. А что? За дело ить, не просто так! Только эта, больно сильно вы бьетесь. Наших в прошлом разе посекли сильно, а бойцов у нас не до отвалу. Так что, чтоб долго не маяться, вы как-то эта… не противьтесь, что ли. Особенно вон тот, толстый. Чего зекаешь, ты самый трудный. Может ты как-нибудь сам себя или что…

У Волода и Ичана даже рты раскрылись от такого предложения.

– Вы сбрендили или что? Мозгой гикнулись? – переходя на, как ему показалось, настоящий варварский диалект ответил Ичан. – Хрена мы дадим себя покоцать! Мы вас самих щас отправим к вашей жареной Опаре на нулевой километр! Ну! Подходи, кому жить – плевать!

Ичан выхватил палаш и кинжал, закрыл собой Волода. Волод вскинул самострел.

– Не хотите, значит полюбовно… Лады, – варварский вождь, выглядел искренне разочарованным. Он поднял голову к небу и прокричал:

– Жги, Басёк! Как они нам так, то обратно и мы им.

Дикари резво раздались в стороны.

Волод и Ичан недоуменно озирались.

– Чего они Волод?

– Не знаю… Нам бы в дом юркнуть.

– Зеленый ворох! Перекрыли все…

Над двором зависло невнятное напряжение. Все чего-то ждали. Чего-то опасного, но явно запаздывающего к своему собственному появлению.

Первым устал ждать вождь.

– Чего тама, Басёк! Жги уже!

С крыши дома напротив свесилась кудлатая башка Басея.

– Заело! Шас сопло продуем!.. Ага! Готова! Жгем!

Вместо башки появился широкий ствол, направленный во двор.

– Это огнемет! – Крикнул Волод. – Врассыпную!

По его команде врассыпную бросились все, включая самого дикарского вождя, ибо представить в какую именно часть двора ударит струя из вековой древности огнемета, предсказать было невозможно. Но огнемет не ударил.

Во дворе вдруг появился маленький кривобокий человечек. Человечек поднял руку вверх, выставив ладонь так, будто затыкал огнеметное сопло и одновременно прикрывал раскинувшийся под ним двор. Потом, не обращая внимания на суету и беготню, заметно хромая, он пересек двор и подошел к пытавшемуся спрятаться под дверным козырьком Володу. Человечек взял Волода за руку. Повел его. Взял за руку Ичана.

Человечек выразительно посмотрел на вождя. Под этим взглядом дикарь смутился, замялся, отворотился и развел руками. Человек вздохнул. И повел Волода и Ичана со двора.

Проходя мимо потупленного вождя, Волод тихо спросил, кивнув на человечка:

– Кто это?

– Джохи, – хмуро ответил вождь. – Он везде ходит.

Глава шестая

Теперь искателей Крома вел Джохи.

Джохи вел Волода и Ичана уже больше недели. Два дня шли поверхностью Города, потом задавленные диким зверьем и хищной растительностью, спустились в катакомбы. Сначала тут было поспокойнее. Они прошли подземные кварталы, опустошенные синтеком, и вступили в полосу, где как и наверху резвилась опасная живность, но теперь уже подземная. Здесь оставались еще глубинные водоемы и реки, вокруг которых кишели охотящиеся друг на друга растения и животные. Казалось, тут все организмы приспособлены только к тому, чтобы пожирать, пожирать, пожирать.

Ядовитая плесень растворяла увязших в ней цибиков, цибики рвали и высасывали ложноножками мясистые стебли коготяр, которые пробивали шипами панцири подкаменных грызов и высасывали их, оставляя только хитиновые оболочки. Грызы слизывали плесень, разрывали цыбиков, рвали коготяр, и растворялись в едкой слюне плевунов. Продолжать этот плотоядный ряд можно бесконечно. В условиях ограниченных ресурсов каждая тварь стремилась убить другую и насытится чужой плотью.

Поражала при этом даже не жестокость темного мира, а бесконечная генерация, какое-то дикое кишение тварей, которые нарождались здесь со скоростью намного превышающую скорость их умерщвления.

От хищных тварей приходилось опускаться все глубже.

Освещенные коридоры кончились. Дальше дорогу путникам подсвечивали переносные вечные фонари и факелы из высохших дровянистых растений.

Дорогу выбирал Джохи. Он вел друзей молча, лишь изредка давая указания короткими жестами. Колченогий человечек ковылял на удивление прытко и, казался неутомимым. Он умело обходил участки галерей и залов, где проходили тропы, тянулись охотничьи угодья или лежали гнездовья хищников. Находил проходы через заросли ложнолистьев или поля плотоядной цвили.

То Волод, то Ичан пытались заговаривать со своим проводником, но тот с непроницаемым видом выслушивал вопросы и молча отворачивался.

Только один раз, когда Волод попытался выяснить, откуда все-таки взялось такое изобилие тварей, Джохи дал что-то похожее на ответ. Он резко свернул с прохожей тропы и углубился в узкую расщелину. Волод и Ичан переглянулись и двинулись следом. Расщелина сделала несколько поворотов, каждый из которых отмечался все возрастающим шумом. Сначала это был низкий гул, потом он перерос в объемный рокот и вдруг превратился в звериный рев и клекот, что издавали, наверное, тысячи зубастых пастей и острых клювов.

Расщелина вывела на уступ, обрывающийся в глубокий провал овальной формы. Рев шел снизу. Джохи как всегда молча, запалил древесный факел и бросил в провал.

Факел летел вниз медленно, словно поддерживаемый поднимающимся из глубины шумом. Факел осветил картину жуткую и отвратительную до рвоты, до дрожи в коленах. Там внизу из темноты провала возникала, вспучивалась, выдавливалась и растекалась по отходящим в стороны галереям ревущая и клокочущая орда всех существ, которых доводилось видеть путникам. Черная дыра выдавливала из себя всю возможную дикую и плотоядную живность подземного и даже надземного мира. Через минуту черная утроба замкнулась, прервав ревущий поток. Факел канул во тьму.

– Как?! Откуда?! – Волод беспомощно посмотрел на Джохи. – Это невозможно!

Джохи молча полез в расщелину и вернулся на старый путь.

Ичан тронул Волода за плечо.

– А в степи… звери… помнишь?

– Думаешь это как-то связано?

– Кто его знает…

Волод с Ичаном потом не раз пытались обсудить увиденное, но ни к каким вывода не пришли. Ясно объяснить для себя это жуткое самозарождение они не смогли.

На самой границе с дикими уровнями подземелий на путешественников напала огромная стая плевунов. Бестии напали на кривом перекрестке сразу с трех сторон. Первым закричал Ичан получив сгусток обжигающей слизи в щеку. Волод отреагировал мгновенно – сказались выучка и долгие тренировки – он раскрутил плащ, как веером прикрывая себя и Ичана, подхватил свободной рукой самострел, пустил в скопище плевунов вращающийся зубчатый диск. Но тут ударили твари из другого прохода – бок Волода оказался открыт и в него шмякнулись сразу два жгучих плевка. Одежда стала таять под кислотной слюной и бок ощутимо обожгло. Волод и Ичан заметались по открытому месту, отмахиваясь плащами, стараясь не стать для плевунов мишенью. Они перезаряжали самострелы и били в тварей, сами стараясь вернуться в безопасную галерею, откуда только что пришли. В суматохе схватки они забыли о своем проводнике и столкнулись с ним у самого входа в свободный переход.

Джохи стоял вытянувшись и задрав голову к потолку. Он стоял невредим, губы его шевелились, он не делал ни малейшей попытки укрыться от нападения. И закрывал путь к спасению.

– Назад! Нужно назад! – Закричал Волод.

Плевуны выскочили из своих туннелей на перекресток и готовы были броситься на, как им казалось уже ослабленных жгучими ранами жертв. Еще немного и жертвы точно оказались бы поджарены кислотой до стадии готовности.

Ичан примерился, как половчее ухватить Джохи и затащить в тоннель, как вдруг тот прыгнул на друзей, ухватил их обоих распахнутыми руками и с непредсказуемой силой пригнул к земле.

Над головой Джохи раздался резкий визг, шуршание, шелест и влажные кожистые хлопки. Из туннеля стремительно вылетела стая жажараков.

Волод с Ичаном пригнулись еще ниже.

– Вот новая напасть! – Рявкнул Ичан и вздернул самострел. Джохи перехватил его, опустил к полу.

Жажараки, не обращая внимания на людей, накинулись на плевунов. Они рвали их когтями, долбили клювами, грызли зубами. Плевуны метались, визжали, но ничем не могли ответить на такую атаку.

За несколько минут жажараки покончили со стаей, похватали растерзанных бестий и скрылись в темных галереях.

Не сразу Волод с Ичаном пришли в себя.

– Фу, вот повезло, а! Нет, ведь как повезло! – повторял то и дело Ичан, поправляя амуницию и накладывая себе мазь на ожоги. – Повезло Стивенова воля!

Волод собирался молча и только поглядывал на Джохи. Хромой провожатый оставался как всегда непроницаем и невозмутим.

Трассы, тоннели, спуски и лестницы кончились. Впереди лежал хаос ущелий, провалов, темных пещер и неразведанных горизонтов – Джохи завел путников ниже обжитых и оцивилизованных уровней подземелий. Дальше был только мрак и неверные камни под ногами.

Препятствий становилось все больше. Обрывы, провалы, трещины, зыбкие россыпи камней, готовые обрушиться своды задерживали движение маленького отряда.

На привалах все трое валились измотанные и избитые. Даже Джохи утратил прыть и все чаще оглаживал и растирал свою кривую ногу.

Утром и вечером Волод становился на молитву. Он угадывал священное время даже во тьме, но чем дальше трое спускались под землю, тем слабее чувствовались молитвенные призывы, и тем слабее было блаженное опустошение. В самой глубине подземелий Волод вообще перестал что-либо ощущать. Но, тем не менее, усердно молился, определяя время по механическому репетиру.

Даже Ичан перестал прятаться во время молитвы под свою трехскатную шляпу. И на поверхности Джохи никак не отзывался на молитвенные призывы, что вызывало у Волода раздражение и осуждение, которые впрочем он проявлял только в бросаемых на хромца взглядах.

На самой глубине царило глухое безмолвие, которое только подчеркивали редкие звуки срывающихся во тьме капель. Здесь не находилось места для жизни, даже вездесущая плесень и лишайники не решали гнездиться на мертвящих камнях.

Непонятно, как Джохи ориентировался в подземном бездорожье, но он уверенно вел товарищей точно по направлению к Ценру Города. Волод постоянно сверял путь по стрике и видел, что все отклонения от прямой связаны только с необходимостью обходить непреодолимые преграды.

– Как он ведет нас? – задавался Ичан тем же вопросом. – Я следопыт и похаживал по подземью, но здесь вряд ли так легко как Джохи находил бы дорогу.

Волод пожимал плечами и только все чаще приглядывался к повадкам проводника. Он заметил, что Джохи время от времени подходит к стенам в определенных местах и будто прислушивается. На одном из привалов, улучив минуту когда Джохи удалился, Волод подошел такому месту и напряг слух.

Глухая тишина. Только Ичан покряхтывал на биваке, устраиваясь на камнях.

Волод разочарованно начал отворачиваться от стены и повел фонарем. При свете вечного огня вдруг что-то блеснуло. Волод уставился в камень – стена была абсолютно обычной без всякого блеска. Странно. Фактор стал перемещать фонарь, стараясь повторить свое прежнее движение. Вот снова что-то блеснуло.

После нескольких проб Волод окликнул Ичана.

– Подойди-ка сюда, мастер следопыт.

Только что угнездившийся для сна Ичан, ворча подошел к Володу.

– Ну чего там еще?

– Смотри. Поверни голову вот так…

Волод показал на ничем не приметный участок стены и поднес к нему светильник.

На камне словно заполняемый светом растекся блескучий узор.

– Ого! Это метка?

– Похоже на то, – согласился Волод. – Наш проводник ведет нас по маркам. Вот только кто отмаркировал этот странный путь? Да еще так хитро. Метка видна только с одного ракурса и только если лучи света падают под определенным углом.

– Мн-даа… – протянул Ичан и поскреб марку ногтем. – Крепкая. Оставлена надолго. И судя по всему очень давно.

Фактор все вглядывался в странную вешку.

– Она тебе ничего не напоминает?

Поблескивающий знак был похож на рваную ассиметричную звезду с лучами разной длины, хаотично направленными в разные стороны под разными углами.

– Кажется… – Ичан старательно морщил лоб, – кажется, я встречал такие звезды… нет, не такие, не похожие на эту, но в них что-то общее… В степи на менгирах, которые обозначали запретные для степняков места. Не хорошие, проклятые места.

Друзья помолчали.

– Джохи идет… – шепнул Волод.

Ичан не нашел ничего умнее, как сделать вид, что он мочится на стену. И помочиться.

На привале Володу не спалось. Ему все казалось, что он тоже где-то видел рваную звезду, но где… Ответ пришел в зыбком сне – полудреме, что охватила его под утро.

Володу было лет десять. Из начальной школы его перевели в курсантский корпус. Волод заблудился в огромном здании занимающем пять этажей над поверхностью Города и неизвестно сколько под ней. Юный курсант попал в неприметный узкий коридор, с одной единственной дверь в конце. Он пошел по коридору на свет, выбивающийся из полуоткрытой створки и заглянул внутрь.

Это была комната кошмаров. Чудовища невиданные и отвратительные толпились в ней. Не звери поверхности и глубин, не хищники глубинных рек и карстовых озер. Это были чудовищно изуродованные люди. Волод сейчас не мог вспомнить всех ужасающих деталей этих монстров – видимо слишком сильно было потрясение, но самое главное вспомнил – на каждом как печати или татуировки стояли рваные, кривые, изуродованные звезды. Не похожие и одновременно явственно напоминающие звезду, что в тоннеле.

Волод убежал из страшной комнаты и больше никогда не входил в тот коридор.

Однажды через какое-то время в часы свободных занятий он вспомнил о той комнате и в задумчивости нарисовал несколько кривых звезд. И тут же почувствовал на плече цепкую руку наставника. Учитель вывел Волода из класса и устроил форменный допрос, выясняя где курсант видел эти звезды. Удовлетворившись правдивым ответом, учитель настрого запретил рисовать где-либо такие знаки и отправил Волода восвояси. Но ученик не удержался от вопроса – кто были те чудовища и что означают неправильные звезды.

Учитель задумался и ответил так:

– Я не должен отвечать на этот вопрос, но если я не отвечу, он будет мучить тебя все больше и больше. Поэтому скажу так – знаки это изображение звезды Мирах, которая служила символом человеческого тепла, любовной привязанности и семейного порядка, но она была изуродована темными надмировыми силами и ее символ осквернен. Поэтому сейчас знак звезды Мирах обозначает самое ужасное, извращенное, убийственное, что может существовать во Вселенной. Этот знак выбрали своим клеймом враги Города и всего человеческого. Но по счастью они повержены уже тысячи лет назад и ты никогда не столкнешься с ними. Поэтому, чтобы не смущать и не пугать незрелые умы вроде твоего, знак и все, что с ним связано, находится под секретом, известным лишь Посвященным Архитекторам Историкам. Это все, что я скажу тебе. А теперь иди и забудь о том, что узнал. Навсегда.

Учитель повел рукой и сотворил сакрам Суггест, что означает Внушение.

И Волод забыл обо всем, что узнал. Почти навсегда.

Следующий знак обнаружил Ичан. В этот раз знак был не в месте привала, а прямо посреди бездорожного подземного перехода. Ичан шел вдоль стены, заметил блеск и тронул Волода за плечо. Метка лежала на узком камне в рост человека, стоящем в неглубокой нише.

– Похоже на дверь, – пробормотал следопыт и, ни минуты не раздумывая, ухватил камень за край и потянул на себя.

Сбоку раздался резкий предостерегающий крик Джохи. Волод рванулся остановить Ичана, но не успел – камень неожиданно легко вышел из ниши и повалился прямо на следопыта. Тот успел скользнуть в сторону, но сверху на Ичана не быстро, но неотвратимо наехала гранитная плита, которую камень, как оказалось, подпирал. Часть веса съехавшей плиты пришлась на подпорный камень, но и толстяку досталось.

Здоровяк закряхтел придавленный непомерным грузом. Уперся локтями в пол и пытался сдержать вес плиты на руках.

– Сними… не выдержу… – просипел он.

Это было и так ясно.

Волод подскочил к плите и попытался поднять ее. Ничего не вышло. Тогда он принялся тянуть, сталкивать ее. Тщетно.

Подбежал Джохи. Он стал по-обезьяньи карабкаться на стену. Поднялся на высоту человеческого роста и с размаху прыгнул на угол прижавшей Ичана плиты.

Следопыт крякнул, а плита вдруг повернулась вокруг отмеченного звездой камня. Край прижимавший толстяка приподнялся. Волод вцепился в Ичана и вытянул того из-под глыбы.

– Зеленый ворох! – только и смог выдавить из себя сплющенный следопыт.

А Волод дал ему размашистый подзатыльник.

На привале Волод с легкой ехидцей спросил Ичана, растиравшего придавленную грудь:

– А что Стивенова рубашка видно не такая уж и волшебная?

Следопыт хмуро посмотрел на фактора и ничего не ответил.

– И от плевунов что-то она тебя не защитила. И плиту не удержала. Как это так? Где же неуязвимость Стивеном подаренная?

Тут Ичан не выдержал строго сказал:

– Стивеново благословление – вечное, и благодать его – неизбывная. То волшебство, что он оставил, волшебством до конца времени останется.

– Так как же… – Волод слегка засмущался от такой строгой отповеди.

– А так! Рубашка защищает от неживых твердых предметов, которые движутся со скоростью, что может причинить вред здоровью или лишить жизни. Как-то – клинки, стрелы, диски из самострела, камни из пращи, ядра из катапульты и тому подобное. От огня, жидкости, тяжести, давления и твоих подзатыльников она не защищает. Ясно объяснил? Достаточно научно?

– Очень ясно и достаточно научно! – миролюбиво согласился Волод. – А ты вообще не чувствуешь удары неживыми твердыми предметами? Или они как-то все-таки воздействуют на тебя через волшебную рубашку?

– Удары я чувствую как сотрясение. К примеру, от самого сильного удара заточенным бердышом я чувствую сотрясение как от удара палкой. Бывает больновато, но терпеть можно.

Кривой и запутанной пещерой вышли к воде. Судя по гулкому эху, водная гладь разлеглась далеко и уходила в обширную пустую залу под гранитными сводами. Пешего пути вперед не было.

– Как будем переправляться? – Ичан посветил фонарем вперед, но ничего кроме бликующих волн теряющихся в темноте не увидел. – Водичка не холодная можно и вплавь, но как быть со снаряжением?

Пожав плечами, Волод только кивнул на копошащегося где-то в тени кривобокого проводника:

– Думаю наш Джохи по обыкновению знает все ответы.

Джохи без сомнения все ответы знал – он, молча, выволок из темноты маленький, но довольно крепкий челнок, ловко склепанный из двух панцирей камнегрызов.

– Вот это работа! – Восхитился Ичан, осмотрев плавучее средство. – Никогда такого не видел!

– Да, оригинальное решение, – согласился посвященный фактор, – я тоже не знал, что панцири камнегрызов можно использовать подобным образом. Лишь бы не протекал в местах стыков.

Джохи столкнул челнок в воду.

Снаряжение, оружие и одежду Волод с Ичаном плотно завернули в плащи и перетянули ремнями. Получившиеся тюки погрузили в челнок. Кроме поклажи в лодчонку поместился только Джохи, вооруженный веслом из когтистой лапы подкаменного грыза. Друзьям оставалось лишь плыть рядом, придерживаясь за борта.

Движение в темной воде под застывшим светом вечных фонарей, повешенных в лодке казалось неверным сном. Мягко шелестела волна под носом челнока, едва слышно плескало весло – стены отступили далеко и отпустили звук из каменных ладоней. Вода густая и плотная от минеральных солей крепко держала пловцов. Челнок уверенно шел вперед, направляемый твердой рукой Джохи.

Время не ощущалось. Размеренное движение скрадывало расстояние. Пространство ограничилось длиною гребка.

Вдруг резкое торможение. Впереди стена, Джохи уперся в нее веслом. Челнок остановился, развернулся, пошел вдоль стены. Пловцы отпустили борта и поплыли рядом. Незаметно появилось легкое течение.

Плыть было легко, пловцы ушли вперед, а Джохи будто специально стал притормаживать лодку.

Неожиданно стена оборвалась. Волод и Ичан не заметили этого, только вдруг почувствовали, что ток воды, не сдерживаемый базальтовой преградой, дернул их и потащил вперед. Оба судорожно бросились назад к лодке, ударили в тяжелый пласт воды, пытаясь продавить его и вернуться в тихую заводь. Бесполезно. Лодка осталась позади и даже не попыталась нагнать борющихся с течением пловцов.

Волод успел заметить, что Джохи зацепился когтем весла за край каменной опоры и спокойно смотрит, как друзей уносит во тьму.

Ток воды был ровен, монолитен и несокрушим – бороться ним было бессмысленно, и друзья отдались течению, стараясь держаться рядом. Гигантскую массу воды несло к одному объемному стоку, сложно было даже представить себе это чудовищный водосброс. Ближе к невидимому входу в него волны стали бурлить, бушевать, биться друг о друга, сдавленные сужающимися стенами погруженного во тьму резервуара. Волода и Ичана оторвало друг от друга, закрутило, стало швырять, мотать вверх и вниз, заставляя то отчаянно глотать воздух, то до рези в легких сдерживать дыхание. Жуткое мельтешение между жизнью и смертью, в которое попали они так стремительно и непредсказуемо, отключило сознание, заставило отдаться на волю первичных инстинктов и животной жажды жизни.

Друзья бились за свою жизнь со стихией, пока темное небытие не охватило их без остатка. Бездыханные тела разведчиков выбросило на каменный парапет невидимой подземной плотины.

Они очнулись голые на голом камне, избитые, изломанные, обессиленные. И тогда на них напали дьяволы самой низшей преисподней.

Это был огонь, жар, боль, удары, скручивание рук, бросание о камни, волочение – снова огонь, гарь, пинки, острые крюки впиваются в кожу, солнечное сплетение лопается от ударов, горло хрипит, перерубленное удавкой, кровь заливает рот и выходит сгустками из легких.

Друзья снова были избиты, изломаны, скручены и унесены непреодолимой силой, но гораздо более страшной, жестокой и беспощадной, чем стихия воды.

Люди – страшнее любой из возможных стихий.

Следующее время для искателей стало чередой жгучих мгновений между отворением и сомкнутием век. Веки распахнуты – боль, огонь, жар, перед глазами мечутся люди с телами гротескно изуродованными, состоящими из слепленных вместе чужеродных кусков – плоти, металла, кожи, рогов, клыков, хитина, кусков людей, механизмов, подземных чудовищ.

Голова, из глазницы которой торчит шевелящееся щупальце цыбика, слюнявый рот ощерившийся жвалами грыза, вросшими в гнилые десны, рука с заточенной вращающейся шестеренкой вместо кисти, рог посреди лба – дикие детали диких нелюдей бросались в глаза ошеломленным товарищам в прерывистом свете багровых факелов. А самое жуткое, что увидел Волод – застывший горящий глаз, пристально вглядывающийся в его лицо, глаз вокруг которого кроваво-яркой краской выписана звезда Мирах, изломанная звезда проклятого мира.

Это были не люди – изродки.

Потом была каменная яма и черное полубытие – балансирование между явью и беспамятством.

Узникам надели каменные колодки на шею – два подтесанных камня, скрепленных ржавыми костылями. Кроме Волода и Ичана в яме сидели еще два человеческих существа, измученных, изувеченных, сломленных до состояния мучных червей, что могут только извиваться и слепо тыкаться безмозглыми головами в стены темницы.

Звезда Мирах горела кроваво-гнилостным светом. Звезда Мирах горела на закопченных искаженных лицах, на кривых боках, бритых черепах, впалых животах и скрюченных спинах.

Звезда Мирах – десятки непохожих друг на друга образов – сдавленных, вытянутых, с лучами острыми, тупыми, искривленными, выгнутыми под разными углами. Звезда Мирах – не найти двух одинаковых изображений. Звезда Мирах – символ извращения мира.

Дни состояли из тьмы, бреда и жестоких пыток. Узников выволакивали то одного, то другого в зал, освещенный горящими по углам удушливыми кострами из смеси угольной трухи и нефти. И начинали истязание – резали, прижигали, вытягивали жилы, душили водой и пеплом, ломали волю и рвали разум…

В чем смысл этих пыток? В радости. В звериной радости, с которой мучители скакали вокруг, потрясая чудовищными конечностями, встряхивая уродливыми головами. Они орали и ревели песни благодарности и благословления своему владыке. Они молились ему.

От хоровода нескончаемой боли, бездумных издевательств и глухой безысходности Волод и Ичан впали в оцепенение, граничащее с сумасшествием. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний – все отошло за край жизни, со временем даже сама боль стала глухой и неяркой, принимаемой со скотской покорностью.

Сколько прошло дней, недель, месяцев? Время, отмеряемое часами боли бесконечно. Как смерть.

Волод проснулся от огня, опаляющего ресницы. Откинул голову, гулко стукнул каменной колодкой. И очнулся окончательно. Рядом с лицом Волода трещал факел.

Всех четырех узников вытащили в пыточную одновременно. Волода и Ичана вздернули на стены, подтянув веревками за руки и колодки, а двух других бросили на каменный стол. Ичан был в сознании, но не в разуме – он что-то бездумно мычал, водил ошалевшими глазами по пещере, пускал кровавую слюну с вспухших разбитых губ.

Двух червей, бывших когда-то людьми, растянули на камне. К ним подошли четыре чудовища со звездами на увенчанных клыками брюхозуба лбах. В руках демонов были ножи, пилы, шила, иглы и мотки жил.

Со стороны к столу насыпали груду частей тел разных животных – головы, конечности, кости, хитиновые щитки, челюсти и много всего другого смешанного и спутанного в щетинистый ком. Какие-то органы исходили паром, какие-то даже шевелились.

На грудь, распростертым на столах людям, посадили по мясистому, шириной в несколько ладоней насекомому. Твари больше всего были похожи на насосавшихся крови раздутых клопов. Клопы вцепились в людей, и Володу показалось, что их кожистые тела стали наливаться изнутри угольно красным светом.

То, что произошло дальше, можно было назвать операцией – извращенной, аномальной, патологической. Из двух человек и животного хлама четыре дьявола стали творить что-то единое, целое, и самое страшное – живое.

От увиденного закричал Ичан. Он стал биться головой о стену, о колодку, потом обмяк и будто забылся. Волод смотрел не отрываясь.

Это жуткое зрелище вдруг пробудило его рассудок, разум воина снова стал остер и быстр, как и должно быть у фактора, как его учили, как выучился он сам. Яркие, значимые детали начали бросаться в глаза, память вдруг выбросила из темноты множество четких фактов, резкие вспышки понимания и проникновения в события, в их причины и последствия осветили разум.

Чудовище на каменном столе обрастало новыми членами, органами, конечностями, частями… Двух человек выпотрошили, потом сшили, потом распороли, снова сметали тугими жилами. Им что-то пришивали, вкладывали во внутренние полости – сращивали с человеческими органами части животных.

К ужасу Волода создаваемое двуединое существо все это время жило. Оно шевелилось и даже издавало звуки.

Демоны закончили работу. Столкнули монстра со стола. Сытые клопы отвалились от живой непотребной груды – их тут же подобрали и унесли прочь.

А слепленный из мерзкой плоти кадавр то ли пошел, то ли покатился, обливаясь кровью и слизью, переваливаясь с конечности на конечность, с руки на ногу, с щупальца на лапу. Две человеческие головы хлопали глазами, один рот тянул длинный протяжный нутряной звук.

Зрители приветствовали рожденного монстра радостным воплем. Подхватили, потащили и увлекли во тьму.

Волода и Ичана бросили обратно в каменный мешок. Но черная стынь загаженной ямы и мука изломанного тела уже перестали застилать Володу разум. Он думал, чувствовал, анализировал. Как он вообще мог позволить себе выбиться, сорваться, сдаться перед болью и страхом? Как?! Ведь он Посвященный Архитектор Фактор! Он человек!

Волод откинулся на спину, свободно насколько позволяла каменная колодка. Попробуем силу. Забыть боль. Отринуть страх. Собрать Вакану в кулак, ощутить, впустить в себя, раскинуть вокруг… Ничего. Сила не отвечает. Вакана молчит, струны силы, что должны пронзать тело и разум не отвечают. Воля не может разбудить мощь.

Спокойно. Нужно попробовать еще раз. Сосредоточиться. Да, так… теперь самый главный, самый начальный сакрам – сакрам Вакана.

Руки двигаются сквозь ломоту суставов, боль искореженных мышц… бесполезно – сакрам не получился, Вакана не ответила.

– Ичан… Ичан… – Волод ухватился за товарища в отчаянной попытке ощутить поддержку, помощь, – очнись, очнись… нужно держаться. Слышишь? Ичан, борись! Надо быть сильным…

Друг ответил невнятным бормотанием.

От бесплодного напряжения Волод впал в дрему, в оцепенение. Сон упал на него как наполненный кровью бурдюк. Бурдюк заворочался на груди, распластался, придавил мягкой упругой тяжестью. По телу будто пробежали остренькие коготки – вдруг что-то вонзилось в грудь, вцепилось стальной пятерней, запуская сталистые щупальца внутрь, вглубь грудины, под кожу, под ребра… казалось, стальные паучьи лапы проникли до каждого органа, пронзили каждую клеточку… Глаза распахнулись – Волод увидел на своей груди раздутого клопа, отливающего угольно красным цветом. Волод хотел закричать, но тут какое-то сладостное расслабление залило его мозг – боль утихла, страх сменился умиротворением – Волод заснул. Кажется, он даже улыбался во сне.

Проснулся фактор с ощущением воздушной легкости во всем теле. Боль ушла совершенно, только голова слегка кружилась и чуть крутило желудок. Волод поднялся, опираясь о сырую стену, с усилием выпрямив придавленную ярмом шею. Ощупал себя. Он был совершенно цел и здоров. На месте даже самых глубоких ран пальцы нащупали тоненькую кожицу заживающей плоти. Это казалось чудом.

Рядом застонал Ичан. Волод секунду подумал, потом опустился на колени и стал шарить в темноте. Кожистый бурдюк нашелся сразу. Нет, это не насекомое, не живое существо – сквозь тугую плоть прощупывались жесткие детали, а мелкие щупальца под брюхом были металлические. Еще мгновение поколебавшись, Волод посадил клопа на грудь Ичана. Клоп зашевелился, заскреб ножками и стал наливаться красным.

Волод лег и стал ждать…

– Волод, Волод…

Фактор задремал, Ичан тряс его за плечо.

– Волод, зеленый ворох! Что с нами? Я вырубился… похоже надолго… муть какая-то в памяти…

– Да, – Волод поднялся, – как себя чувствуешь?

– Как после болезни. Но вроде цел и здоров. Мутит только.

– Пройдет. Иди сюда, слушай.

Волод стал шептать в ухо Ичану:

– Нас взяли в плен, пытали, измывались, помнишь? Звезда Мирах – ее слуги. Адепты самой страшной, самой извращенной силы. Лучше не помнить. Потом слепили кадавра из людей и тварей… Они сами тоже все слепленные, противоестественные существа – изродки. И нас они рано или поздно превратят… Надо бежать…

– Куда? Мы слишком глубоко! Джохи завел… не найдем дорогу… Куда бежать?

– Тихо, тихо, слушай… Надо бежать, немедленно, пока мы чудом восстановили силы. Это подземелье, очень глубокое и, кажется, что нет пути, нет выхода, но я узнал, я понял, догадался – это не просто пещеры, это шахты, выработки, штольни. Мы находимся на территории подземного горного комбината. Озеро – это водохранилище, оно выбросило нас на плотину, под ней турбины, которые дают энергию механизмам. Сам завод дальше, до него можно добраться по плотине. Понимаешь? Завод, древний завод. И у монстров инструменты, оружие из деталей машин – ключи, шестеренки, рычаги. От завода должен идти прямой путь на поверхность. Мы выберемся.

– А что делать сейчас?

– Нужно снять колодки. С ними мы не уйдем. Ломай мою. Только тише.

Ичан ухватил каменный створки, пытался растянуть, дергал скрепляющие их костыли.

– Нет, не могу рвануть в полную силу. Не во что упереться.

Волод лег на пол.

– Упрись в мою шею.

Подавшись нечеловеческому напряжению камень, наконец, заскрежетал по металлу, ржавый клин выскочил из паза, потом второй.

Осталось освободить Ичана.

Сверху в яму упал свет факела.

– Идут… – шепнул Волод, – будут вытаскивать на пытку… ложись, я рядом.

Волод накинул на шею половину ярма, скрючился на полу.

В яму спустились два изродка, стали накидывать на колодки Ичана веревку, чтобы вытащить того наверх. Они совершенно не ждали, нападения, они даже предположить не могли, что измученные, низведенные до уровня скота пленники могут быть опасны.

Первому Волод размозжил голову каменным ярмом, второму свернул шею Ичан.

У монстров взяли длинный стальной гаечный ключ, который служил дубинкой. Им как рычагом разжали колодки Ичана.

– Уходим?

– Бежим!

Выбрались из ямы, пошли верхами. Миновали пустую комнату пыток. Прячась в тени, проскользнули через большой зал, где вокруг потухающих углей еще спали дикари. Волода вел легкий ток воздуха, объемное эхо и профессиональное чутье.

Напали на друзей неожиданно и стремительно – это был резкий удар по напряженным нервам – откуда-то из тьмы выкатился на них визжащий и рычащий клубок челюстей, клешней и клыков. Венчали тварь две криво торчащие человеческие головы.

Волод узнал адское творение демонических хирургов.

Фактор размозжил одну голову кадавра ключом, Ичан поймал вторую руками, когда та пыталась вцепиться ему в бедро, рванул и выдернул из мясного мешка вместе с куском позвоночника. Из-под брюха чудища вылезла клыкастая голова грыза и зашипела.

– Стив с ним! Бежим! – крикнул Волод и потащил Ичана вперед. – Сейчас здесь будет толпа.

Следопыт не удержался, пнул грызу по зубам, сорвал со стены факел и побежал за товарищем. Вою раненного кадавра ответил многоголосый рев изродков.

Друзья бежали голые, грязные, голодные, заледенелые, вооруженные одной стальной палкой, преследуемые завывающей дикой толпой нелюдей.

Волод следовал воздушному течению и запаху воды. Из штольни выскочили в ровную галерею, которая, судя по все усиливающемуся водяному рокоту, вела прямо к плотине. Так и оказалось.

На плотине фактор остановился у огромного ворота в створе.

– Навались, Ичан!

– Это зачем?

– Попробуем запустить.

– Ты с ума сошел! Этой плотине и заводу наверно тысячи лет!

– В Городе все строят с расчетом на десятки тысяч. Навались.

Ворот поддался усилиям. Створ платины открылся, и вода обрушилась на турбины. Раздался оглушительный скрежет, лязг, плотина задрожала, что-то тяжело провернулось внутри. Загремело. Через несколько секунд рывки скрытых механизмов, начинавшиеся как болезненные судороги, выровнялись, машины загудели. Вороты, передачи, рычаги начали свой рабочий такт. Водяные колеса погнали механическую энергию на скрытый во тьме завод. С плотины в темноту раскинувшегося впереди тоннеля побежала цепочка разгорающихся огней. Друзья рванули следом.

Завод встретил друзей настороженной подрагивающей темнотой, в которой ворчали невидимые полусонные, но пробуждающиеся механизмы.

Слуги звезды Мирах ревели и валили толпой сзади.

– Сюда, Ичан! Сюда! Здесь где-то должна быть главная пусковая!

– Да что нам с этого завода! Бежим дальше!

– Нет! Стой! Сюда! Вот эти рычаги! Тяни! Запускай все!

Несколько рычагов в рост человека – разведчики подскочили к ним стали переключать, запускать неведомые механизмы. Завод отвечал грохотом, лязгом, скрежетом, скрипом – но механические суставы разминались, стальные мышцы сопрягались, графитовая смазка ложилась на поверхности, мазут впрыскивался в сочленения – самоподдерживающиеся автоматы разгоняли, настраивали завод на ходу. Перед Володом и Ичаном закрутились колеса, закачались противовесы, заходили маховики, побежали цепные передачи – завод проснулся.

Вдруг на друзей легли мятущиеся огни, черно-багровый чад окутал пусковую – сзади полукругом подошли разъяренные, распаленные, оскаленные изродки.

– Не оборачивайся… – ровно сказал Волод. – Как только я крикну – сразу за мной…

– Зеленый…

– За мной!!!

Волод рванул вперед прямо в середину гигантского грохочущего механизма. Ичан не успев ни удивиться, ни напугаться сиганул за ним. Изродки завопив, прыгнули следом.

Началась сумасшедшая гонка в действующем механизме завода. Погоня через зубчатые колеса, карданные валы, шкивы, рычаги и прочие бесконечные движущиеся и неподвижные части, детали, агрегаты и органы этого гигантского металлического зверя. Дикие бездумные твари штурмовали порожденную разумом отлаженную машину.

Впереди широкий вал подмял под себя тварь с разрезанными щеками и клешней торчащей из груди. Волода с Ичаном обдало струей выдавленной из твари крови. Друзья замерли на узкой площадке перед сцепившимися шестеренками высотой в рост человека. Позади за их спинами стремительно рухнул противовес – раздался короткий вопль, загонщик с проломленным черепом сполз с рамы и упал в мешанину снующих внизу шатунов.

– Сюда! – Волод развернул Ичана – несколько шагов над лязгающей стальными зубами бездной. – Замри! – Потом несколько секунд просчитывания тактов железного сердца… Колеса расцепились, разъехались… – Теперь вперед! Быстро! Стоять!

Волод вел Ичана прямо сквозь работающий завод – погоня упорно шла следом, но Волод будто просеивал на убийственном сите своих загонщиков, которых оставалось все меньше и меньше.

– Еще немного. Сбросим последних в камнедробилку и все – дальше погрузочный цех. Соберись! Вперед!

Погоня отстала далеко до камнедробилки. Зубья, крошащие породу, остались без свежей крови. Волод и Ичан заползли в клетку механика-смотрителя, скрытую между двумя маховиками под элеваторным каскадом. Друзья, полностью вымотанные, растянулись на подрагивающем полу. Рев и грохот завода не помешали им уснуть глубоким сном.

Проснулись от голода и холода.

– Что будем делать дальше, Ичан? – задал Волод вопрос, который казалось, не требовал ответа.

– Поищем хранилище под знаком древних, соберем снаряжение, какое сможем, оружие, еду – и ходу отсюда. О чем тут думать?

Волод помолчал.

– Нет, Ичан, нельзя нам просто так отсюда уйти.

– Это почему же?

– Изродки…

– Что изродки? Пусть они пропадают в этих своих подземельях! А я наверх!

– Нет, Ичан. Мы не можем просто так оставить здесь врагов Города. Извечных врагов. Безжалостных, непримиримых, самых древних и самых страшных. Нельзя, чтобы эта сила жила.

– Да какая сила? – Ичан вскочил и сделал несколько шагов по клетке, – Их едва три десятка чокнутых выродков! Что они могут сделать Городу? Кто они вообще такие? Что это за сила…

– А ты еще не понял, кто они, чьи они слуги?

– Нет, не понял! И понимать не хочу!

– Они хаосарги, Ичан. Они служат Хаосу.

Следопыт замер.

– Что… зеленый ворох… Так их же вроде бы еще в начале времен… ох, ты грызова печень!

Ичан ухватил голову руками, сел на пол.

Волод присел рядом.

– Понял теперь с чем мы столкнулись? Мы не можем оставить их здесь. Мы должны вырезать, выжечь, уничтожить эту заразу. Смотри – их около трех десятков, все мужчины, сильные зрелые мужчины, ни женщин, ни детей с ними нет. Значит это разведка. Передовой отряд хаосаргов. Отряд, который двигается по Городу и творит градомерзости, утверждая Хаос над Порядком. А что если они доберутся до жилой Окраины? Там беззащитные ничего не подозревающие люди! Эти изродки в глубине подземелий начнут творить из них чудовищных кадавров! Слышал истории про пирамидников? Так вот, то, что приписывают пирамидникам на самом деле творили хаосарги. Помнишь про то как женщин и детей…

– Помню! Хватит! Все! Я понял. Пойдем и уничтожим этих сволочей… Только как?

На эстакаде, над головами друзей раздался какой-то шум, что-то лязнуло, двинулось…

– Берегись! – вскрикнул Волод, Ичан прянул в сторону, и на то место, где он только что стоял, свалился объемный тюк. Другой такой же тюк шмякнулся следом.

– Зеленый ворох! Это же наши манатки…

Да, это было все походное снаряжение Волода и Ичана – оружие, запас еды, питье во флягах, боеприпасы и одежда. Все в целости в том самом виде, в котором когда-то давным-давно друзья погрузили свой груз на легкий челнок.

– Пора поохотиться на хаосаргов…

– Встречай нас, звезда Мирах…

– Субхум! Субхум! Субхум!

Субхум вернулся. Какая наглость! Отвратительный урод! Ничтожник! Посмел предстать! Поймать его и вернуть в яму! Распять на столе рождения! Забрать его смерть и подарить жизнь! Взять! Взять его!

Бох хватает субхума клешнею. Клешня отлетает отрубленная. Бох колет субхума жалом. Жало вырвано из плеча. Бох бьет субхума дубиной. Дубина падает на камень.

Бох толкает субхума в грудь. Бох ловит субхума за руку. Бох захватывает субхума за шею.

Бох умирает – раз, два, три, шесть, восемь раз.

Но Бох бессмертен.

Субхум понимает это и бежит!

Все за ним, за ним!

Весь Бох бежит за ним!

Спустите детей!

Меч субхума завяз в донюшке. Доня плачет, но грызет ничтожного. Доня схватила субхума тремя руками, а жвала сомкнула на горле. Наконец-то показалась грязная кровь субхумана. Донечки! Возлюбленные мои! Вы не умрете! Вы во мне! Плод мой – бессмертие!

Субхум пытается спрятаться.

Бох нападает снова.

Весь Бох здесь. Бох толкается. Бох мешает себе. Бох хочет убить. Бох слишком торопится.

Много Боха падает на камни, части Боха теряют свое совершенство, но и недвижимые они прекрасны.

Второй субхум напал сзади! Низкая подлость! Ничтожные уловки вроде того завода с отвратными механизмами! Но Бох бессмертен! И он не знает счета себе!

Стрелы! Это стрелы! Бох не может подобраться ко второму уродцу субхуму.

Боха осталось мало. Бох бросается в тоннели. Бох бьется о камни со стрелой в спине. Бох бежит. Из шеи Боха хлещет кровь. Бох падает, ползет, замирает. Бох увернулся от клинка. Бох метит когтем в горло субхума. Бох уронил кишки. Бох прячется. Бох упал. Бох ползет узким лазом. Боха осталось очень мало. Бох уходит.

Бох видит тьму. Тьма – это свет благого солнца Мирах. Сила Повелителя питает Боха. Бох возвращается. Вечно живой Бох.

Бох встает. Берет камень. Бох поднимается. Берет дубину. Бох восходит. Берет нож. Бох воздвигается. Берет факел. Субхуманы! Ничтожные, жалкие, уродливые! Нет вам рождения! Смерть! Смерть!

Ичан был одновременно и «живцом», и «башней». Он пришел в зал пыток и встал перед входом. Восемь изродков накинулись на него, визжа от ненависти, и все полегли зарубленные. Ичан был очень зол и работал палашом как мясницкой тяпкой.

На вой собрались все чудовища, что входили в дикое племя. Они вылезали из боковых коридоров, выползали из щелей, кто-то спрыгнул с высокой скрытой в тени галереи. Числом около двух десятков.

Ичан развернулся и стал убегать в темные тоннели по направлению к плотине. Уроды скопом, без строя и лада, воющим стадом бросились за ним. Пустили вперед своих отвратительных кадавров. Многолапые твари обогнали хозяев. Ичан резко развернулся – несколько широких взмахов, длинный выпад – твари корчились и брызгали слизью, кадавры вопили и лязгали клыками, и клацали жвалами. Ичану зацепили шею и плечо клешней и когтем – рубашка не защитила от органики, показалась кровь.

Ичана окружили, прижали к стене. Он втиснулся в какую-то нишу, где на него могли нападать не более троих изродков за раз. Чудовища толпились, толкались, мешали друг другу, пытаясь одновременно добраться до неуловимого бойца. Ичан сек и колол их – кинжал и палаш – в две руки, раз, раз… Изродки похоже не знали страха смерти и не чувствовали боли.

Зеленый ворох, где же Волод!

Волод опаздывал – слишком стремительно нападали изродки. Фактор вошел в пещеру хаосаргов. Быстро проверил переходы и залы. В одном закутке нашел прикованного к стене кадавра. Три стрелы заставили того издохнуть. Все – пещера пуста, значит все изродки погнались за Ичаном, значит никто не останется в живых. Теперь на помощь следопыту.

Чудовища не сразу поняли, что кто-то убивает их стрелами из темноты. Потом еще долго не могли вычислить, где находится невидимый стрелок. Потом кинулись напролом, а когда увидели, что их осталось слишком мало, бросились врассыпную, стали укрываться в коридорах и галереях, прятаться по щелям и темным закуткам подземелья, пытались вернуться в свою пещеру. Стрелы и клинки находили изродков даже во тьме.

Кажется, убили всех.

Фонари качались тронутые кровавым ыихрем, факелы бросали оранжевые отсветы. Вечный свет и беглый огонь раскрывали каменную книгу смерти.

Это бойня. Всюду кровь. Отсеченные конечности. Скрюченные тела. Три десятка мертвых тел.

Изуродованные бывшие люди были плохими воинами.

Странно, но Волод не чувствовал ничего кроме брезгливости. Он собирал стрелы. Стальные болты с чавканьем выходили из ужасающих тел. Только отвращение и брезгливость, никакой жалости, сострадания, сожаления. Это не люди – изродки, не горожане – хаосарги. Они сами выбрали свою судьбу – искажение, извращение, глумление над Городом, над Порядком, над самой Жизнью. Пусть звезда Скверны, звезда Мирах светит им своим черным светом.

Волод искал не только стрелы, он искал похожих на клопов механических существ, надутых, с твердыми деталями внутри и металлическим лапами под брюшком. Искал и не находил.

Фактор и следопыт сошлись в пыточной.

– Все мертвы.

– Кажется все.

– Уходим?

– Уходим. Только…

– Что?

– Не хочется оставлять тела. Мерзость. Сжечь бы.

– Нет горючки. Да и стаскивать этих мразей в кучу не хочется. Мараться… тьфу!

– Да… но хотелось бы, чтобы и следа…

– След! Следы! Постой! Погоди-ка… Я сейчас.

Ичан насторожил самострел и пошел куда-то вглубь пещеры.

– Ты куда? – крикнул в след Волод.

– Скоро вернусь! Нужно кое-что проверить. Жди!

Ичан вернулся минут через тридцать очень довольный.

– Все! Не надо никакой горючки! Я знаю, как нам от изродков избавиться. Хватай вот этого дохлого… – к удивлению Волода Ичан кивнул на валяющегося рядом мертвеца. – Хватай, хватай. За ноги. И тащи вон в тот коридор. А я того возьму, который потолще. Ох и кровищи в нем!

Ичан говорил на удивление довольным голосом.

– Ну, что стоишь? Потащили.

И здоровяк потащил труп в тот самый коридор. За разрубленным телом потянулся густой кровавый след. Володу ничего не оставалось как потащить своего мертвеца за ним.

Коридор вышел в широкий тоннель с развилкой перед темным провалом. Следопыт встал на развилке и будто принюхивался.

– Да! Должно быть так. Тащи своего жмурика направо, а я своего налево. Подальше тащи, пока след кровавый тянется.

– Может, объяснишь… – Волод попробовал возмутиться, но Ичан строго перебил его. – Нет времени. Тащи! И валим поскорее. А то вдруг начнется!

Словно подтверждая его слова, по тоннелю пронесся отдаленный рокот.

Друзья растащили мертвецов в разные стороны.

Ичан стал отвечать на вопросы Волода только когда друзья, ускоренным маршем, сильно запыхавшись, добрались до плотины.

– Там в тоннеле тропа звериная. Я ее заметил, когда от завода к пещере подбирался. Потом сбегал проверил и убедился. Причем, судя по следам, животины там ходят самые разные. Да не просто так ходят, а прямо-таки толпами. Ничего не напоминает?

– Дыру, которую Джохи показывал…

– Точно! Дыра живородящая! И она где-то неподалеку. Больше такому стаду самых разных тварей появиться под землей неоткуда.

– А ты уверен, что там именно стада ходят и именно разных тварей?

Ичан в ответ только фыркнул:

– Уф! Я все-таки следопыт! Слышал рев отдаленный? Думаю, скоро самая волна звериная покатит.

– Ну, допустим, звери там ходят толпами и что дальше?

– А то, что, по кровавому следу, который мы оставили, орфы или грызы, или даже плевуны как по проспекту дойдут до наших выродков и смолотят их под чистую, даже саму кровь вылижут, что твоя поломойка. Во как! Хитрый план?

– Хитрый, – вынужденно согласился Волод, – но сжечь все-таки было бы правильнее.

– Много чести! В грызовом желудке уродам самое место.

Разведчики вернулись на завод. Волод обыскал комнаты управления, нашел кипу технических описаний и погрузился в их изучение.

Ичан пару часов слонялся вокруг и имитировал охрану. Но все-таки не выдержал безделья и насел на Волода с вопросами по поводу зря потерянного времени. Фактор терпеливо игнорировал нытье следопыта еще не меньше часа. Наконец расстелил на столе чертеж и, подозвав товарища, начал объяснения:

– Смотри – вот это главная транспортная магистраль. Здесь подвесная дорога, рельсовые пути, грузовые эскалаторы и прочее. Магистраль, судя по чертежам, идет очень далеко и поднимается если не на самую поверхность, то на верхние уровни точно. Нам нужно добраться до магистрали и попытаться запустить хотя бы один из транспортных путей. Самым оптимальным мне видится подвесной транспортер, фуникулер. Главная задача ясна?

– Задача ясна. А в чем сложности и закавыки?

– Сложности и закавыки будем разбирать по мере возникновения.

– Ну, так пошли?

– Подожди, – Волод положил еще один чертеж поверх первого. – Сначала мы должны остановить завод. Не дело ему работать без толку и изнашивать механизмы.

– Думаешь, это громыхайло кому-нибудь пригодится?

– Конечно! Когда вернуться люди.

Ичан скептически скривился.

– Хм, вернутся ли… Ну ладно, а как же мы тогда запустим магистраль, если завод встанет?

– Считай, что первая закавыка как раз в этом и заключается. Но мы с ней разберемся. На магистрали стоят несколько маховиков, чтобы питать машины, в случае перебоев с подачей основной энергии. От них мы и запитаем нашу подвесную дорогу. Теперь самое главное – вот на этом чертеже показано, какие линии завода нужно отключить, чтобы при этом не застопорить магистраль. А вот схемы пультов управления. Те рычаги, которые нужно переключить, я отметил. Главный пульт я беру на себя, а на тебе будет вспомогательный. Разберешься?

Следопыт повертел схему перед глазами.

– А чего тут разбираться, небось, не дурнее других.

– Хотелось бы верить. Закончишь с пультом и спускайся вниз, вместе перекроем створ плотины.

Работы по остановке завода провели без особых проблем, и теперь друзья добрались до транспортной магистрали. Подвесная дорога выглядела вполне работоспособной. Металлические тросы на ажурных фермах поднимались вверх и уходили далеко во тьму, держа на себе объемные грузовые ковши.

– Залезай! – скомандовал Волод Ичану. Тот послушно перелез с отправочной платформы в ближайший ковш. Туда же погрузили снаряжение.

– А ты? – заволновался вдруг Ичан, – Когда ты сам-то залезешь?

– Вот запущу фуникулер и бегом к тебе.

Волод отошел к механизмам на краю платформы, резко отжал стартовый рычаг, бегом рванул к ковшу и резво запрыгнул в него, слегка прижав при этом следопыта.

– Поехали!

Друзья замерли, ожидая начала движения.

Прошла минута. Движение не началось. Разведчики подождали еще пару минут – с тем же результатом.

– Что за зеленый ворох! – Фактор выбрался из подвесной вагонетки обратно на погрузочный пандус. Осмотрел механизм. Потом полез под платформу, потом отправился к ближайшему маховику.

Вернулся Волод минут через десять, весь вымазанный в смазке и очень злой. Ичан с опаской выглянул из вагонетки и спрятался снова.

– Ичан! Грызова печенка! Ты точно те рычаги, что я отметил, переключил? А?!

Оробевший следопыт ответил очень неуверенно:

– Конечно, точно… что я дурень или что… С одним рычагом только ошибся поначалу… Но я его сразу обратно включил!

Фактор молча сплюнул и снова пошел к маховику. Ичан хотел было выбраться и помочь товарищу, но из соображений личной безопасности передумал.

Решение было найдено через полчаса.

– Передачу от маховика будем включать вручную, – объявил Волод Ичану. Тот, сообразив, что гроза миновала, с облегчением выдохнул.

– Конечно! Чего проще! Да я любую передачу одним пальцем…

– Я как раз об этом и хотел тебя попросить, – сказал Волод и вывалил в ковш груду припасенных булыжников, залез внутрь сам.

Ичан с недоумением уставился на командира, а фактор без лишних слов сунул в руку Ичана здоровенный камень и вытянул руку по направлению к маховику.

– Видишь вон тот стержень, что торчит из механизма?

– Лом что ли? Вижу.

– Хорошо. Ты должен точно попасть камнем по этому лому, так чтобы он откинулся назад и переключил передачу. Сможешь?

– А то!

После пяти безуспешных попыток Ичан предложил собственный план.

– А давай, я вылезу, стержень дерну и обратно залезу?

– Не сможешь ты обратно залезть, не успеешь – слишком далеко. Пока добежишь, канатка уже скорость наберет. Разобьешься. Бросай снова.

Ичан вдохнул. Прицелился, замахнулся… Вдруг из тени выскочила кривая фигурка, уцепилась за лом, повиснув на нем всей тяжестью – раздался скрежещущий звук, вагонетка дернулась и двинулась вперед и вверх покачиваясь и быстро разгоняясь.

– Святые старцы! Это же Джохи! – воскликнул Волод.

– Чтоб он провалился в зеленый ворох! – заключил Ичан и с размаху выпустил камень в сторону бывшего проводника.

Вечно живой Бох. Боха осталось мало, но его хватит, чтобы создать еще Боха, много Боха. Нужно только найти субхумов. Те двое жалких убийц станут первыми, из кого родится Бох. Они не спрячутся, не уйдут далеко. Бох догонит их, пусть даже на проклятом заводе среди механизмов подчиненных жалким силам Порядка.

Бох найдет их в лабиринтах тоннелей и в сутолоке домов. Бох настигнет их во тьме и при свете, когда субхумы не будут ждать нападения, уверенные в своей победе. Бох будет преследовать их в глубине и на поверхности. Бох будет питаться ненавистью и жаждой мести. Бох будет наслаждаться их мучениями и смертной болью их изрождения.

Субхумы никогда не смогут уничтожить Боха. Жалкие однодневки ничто перед тем, кому пять тысяч лет.

Какой-то шум накатывается из тоннелей. Как будто… рычание, рев, топот, клекот и визг… Это звери? Откуда их столько?

Бох не успел додумать эту мысль. Жемок ударил его в голову и разбил череп в крошево. Бох не успел защититься. Орф прыгнул ему на грудь и разорвал горло. Бох не успел убежать. Брюхозуб подкатился ему под ноги и располосовал живот. Бох не смог спрятаться. Грыз бросился из-под камня и перекусил ему хребет.

Бох распался на кровь и плоть под зубами свирепых подземных бестий. Но он еще долго оставался Бохом и видел, как его раздирают на части. Он был Бохом, пока не растворился в желудках безмозглых тварей.

Что я знаю про хаосаргов? Ничего. Говорят, их вообще не существует.

Говорят, их создал Безумец – слуга Однорукого, Ничтожного Повелителя Времени. Говорят, Старцы уничтожили хаосаргов перед тем как оставить Город и возлечь в хрустальные гробы. Говорят, Предвечный Хаос дал им силу бессмертия, через вечное изрождение.

Что я знаю про хаосаргов? Ничего. Знаю только, что буду уничтожать их – всегда и везде.

Глава седьмая

Косой луч бил в стеновой пролом. Под лучом корчились черные и серые змеи. Змеи из сажи и каменной пыли. Ленивые спящие столетними снами змеи, но теперь разбуженные, растревоженные тяжелыми сапогами семерых силовиков.

Текучий жаркий воздух разваленного дома, словно желтое солнечное масло обтекал крутобокие шлемы, стекал на покрытые щитками плечи, скользил по грудным платинам, стелился у стальных ног. Воздух дрожал и вибрировал внутри малого круга силы, который составили семеро.

Семеро склонили головы, закрыли глаза. Семеро молчали. Говорила сила. Вакана.

«Сложность операции – высокая. Важность исполнения – высочайшая.

Цели: Объект 1 – посвященный архитектор-фактор, Объект 2 – следопыт. Оба имеют опыт экстремального функционирования, высокоживучи, способны на убийство. Проявляли признаки неуязвимости. Вероятность активного сопротивления – высокая. Воздействие на объекты стандартными средствами не эффективно.

Восприимчивость к Вакане:

Объект 1 – ваканоконтактен, силен, обучен на низшем уровне (основные сакрамы без подключения Ваканы), потенциал высочайший, возможно самоовладение силой, вакановоздействие непредсказуемо, как в сторону Объекта, так и от него.

Объект 2 – ваканонейтрален (пирамидник), не восприимчив к вакановоздействию на дух-психо (Захват, Подчинение, Морок), подвержен физическому вакановоздействию (Удар, Гром, Жар).

Основная задача:

Объект 1 – изъятие, фиксация, ваканотомия, утилизация.

Объект 2 – изъятие, фиксация, излом, вербовка.

При невозможности выполнить основную задачу, объекты должны быть устранены из жизни».

Силовики взяли в руки оружие – трехствольные пружинные самострелы – три широких ствола на одном ложе, три рычага, три взвода, три необычных заряда.

Солнце садилось, поднимались луны. Вечерний ветер мел пепел по вечной мостовой. Проваленные закопченные глаза домов наливались тяжелой чернотой. В разваленных крышах гуляли вихри заброшенности и одичания. Сыпучий тлен то обнажал, то прятал сухие, обглоданные временем кости. Ночь и луны скручивали улицы в петли, замыкали проспекты в тупики, заваливали площади сутолокой бродячих теней. Дворы завывали. Галереи шипели гравийной чешуей скользящей по ним мглы. Чаши бассейнов гремели битой крошкой вековых подаяний. Присаживались стены, клонились крыши. Падали камни из колбы в колбу гигантских песочных часов, названных так в насмешку. Потому что песок времени – глыбы.

– Можно пить, – сказал Ичан. – Набежало маленько.

Они стояли у разрушенного водопровода, по каменной трубе которого прерывисто текла тонкая, как вязальная спица, струйка воды.

– На ночь еще поставлю, может, наберется водички на дневной переход.

Медленно, растягивая удовольствие, выпили каждый свою порцию жизни.

– Чего задумался, сударь архитектор? Опять об умном? – Ичан посверкивал хитрыми глазками и привычно ухмылялся. За долгие дни тяжелого, но относительно спокойного пути, он вернул себе веселость, слегка потерянную в боях с дикарями, синтеком и хаосаргами.

– Ясно, что не о тебе, – усмехнулся Волод. – Я гадаю, откуда здесь такие разрушения. Этот водопровод должен был до конца мира простоять и еще пару лет после. А дома? Их вообще на вечность строили. И характер разрушений странный – следы огня, воронки, оплавления. Еще эти кости кругом…

Ичан посерьезнел.

– И ты, правда, не можешь понять, что здесь случилось?

– Нет…

Ичан ответил коротко.

– Война.

Разведчики двигались неровными переходами от воды к воде. Если по пути воду не находили, то останавливались на привал засветло и начинали обшаривать окрестности. Проверяли водопроводы в домах, общественные бассейны, водохранилища, промышленные водоводы. Рано или поздно вода находилась, но ее доставало только на то, чтобы не потерять силы от жажды и продолжать путь.

– Вот почему потерялась связь с глубинными районами, – говорил Волод, – воды в пути не хватит даже для одного тягла, не говоря уже о караване.

– Ясное дело, – пыхтел Ичан. – Даже для меня не хватает.

Улицы, проулки, дворы и площади ложились под ноги путникам безмолвием и запустением. Покинутые дома, брошенные общественные здания, дворцы, институты, магазины, арены – все пусто, выстужено ветром и прокалено солнцем до мертвой стерильности. Вырвавшиеся за пределы садов и парков деревья и травы сохли, крючились и рассыпались – воды не хватало даже им.

Потом брошенные строения сменились зданиями со следами разрушений – выбитыми порталами, сколотыми стенами, выжженными внутренностями.

– Кто же воевал так глубоко в Городе, в этих древних районах? Сюда не могли добраться степняки – окраина ушла отсюда тысячу лет назад. Не горожане же с горожанами…

– Какая разница? – Ичан не имел склонности к беспредметным размышлениям. – Ты лучше подумай как с водой быть. Чем дальше идем, тем ее меньше. Может быть, в подземье спустимся, пойдем там?

После уничтожения хаосаргов в подземелья друзья опускались только на час-другой поохотиться или набрать грибов с одичавших плантаций. В темноте катакомб и пещер вода, судя по всему, была, но поэтому там водилось еще полно хищных тварей и ядовитой гнили. Идти под землей на большие расстояния виделось слишком рискованным.

– Подземелья оставим на самый крайний случай. Рано или поздно мы должны добраться до заселенных районов. Город не мог обезводеть и опустеть до самого Центра. Это невозможно. Нет, не возможно. Смотри…

Волод вынул карту, расстелил под свет лун.

– Вот последний отмеченный на нашей карте объект, видишь… за ним до самого Центра на плане пустота. Это Чертог – дворец и резиденция Главного Архитектора здешнего сектора. До него, по моим расчетам еще пара дней пути. Во дворце должны быть резервные запасы еды, воды, оружия, снаряжения и прочего.

Ичан недоверчиво покачал головой.

– Запасы, которым тысяча лет? Что от них могло остаться?

Досадливо поморщившись, Волод стал объяснять.

– Тысячу лет назад построили этот район, а когда его забросили, мы не знаем. Может быть, всего лет пятьдесят назад. В этом случае в резервных хранилищах, что-то вполне может быть.

– Если люди покинули сектор, для кого им оставлять припасы? Наверняка они все забрали с собой. Ну, или поели на месте.

Волод свернул карту.

– Не хочу с тобой спорить. Вот дойдем и увидим. Есть древний закон – в каждом хранилище всегда оставлять какие-то запасы. Всегда.

Они увидели – гранитный куб стен с прорезанными окнами-бойницами, высокие пилоны по углам куба, выступающие из стен бартизаны, плоскую крышу с кавальерами и торчащими остатками неизвестных механизмов за парапетами. Резиденция Главного Архитектора несла на себе следы штурма – зубцы стен расколоты, кавальеры местами обрушены, один пилон сломан почти пополам, стены закопчены, обожжены, сколоты. Под стенами Чертога лежали выкрошенные из укреплений обломки, остатки машин и человеческие кости. Камень площади стал зелен и стеклянист от перенесенного немыслимого жара – будто вокруг дворца стояла огненная стена звездного пламени.

Дома по краям площади лежали в развалинах, сохранившими только куски стены с провалами, трещинами, осыпями камня.

– Стивеново проклятье… Я никогда такого не видел…

– Чего такого ты не видел? – спросил Ичан довольно грубо, его коробило, когда имя Стивена употребляли с эпитетами отличными от милостивца или спасителя.

– Разрушенных домов. Это… – у Волода перехватило дыхание, – немыслимо. Какая сила могла разрушить их почти до основания. Я понимаю – выбить дверь или поджечь, но здесь… Даже стены разрушены.

Разведчики лежали в остове дома на самом краю площади, укрывшись в тень нависшей проломленной стены. Волод в подзор изучал площадь, дворец и окрестные дома.

– Чего мы тут валяемся в пыли на битом камне, – проворчал Ичан. – Пошли уже, жрать охота.

– Подожди. Нужно осмотреться – нет ли кого…

– Кого тут осматривать? На весь сектор ни одной живой души. Ты как хочешь, дави живот камнями, а я пошел. Догоняй…

Ичан начал подниматься, но не успел. Волод скользящим движением высек из-под здоровяка опору. Прижал к земле, жестко зафиксировав в удушающем хвате.

– Следопыт второй категории, кажется, ты расслабился от однообразной жизни. Нет?

Чувствуя по серьезности хвата, что вопрос фактора риторический, Ичан демонстративно закатил глаза к небу и насколько это возможно с перехваченным горлом постарался принять отстраненный вид.

– Слушай меня, следопыт, – продолжил Волод четким шепотом, – дикарский вождь упоминал каких-то градских гадов, как я понимаю из нашего сектора. Они приказали ему убить нас. У дикарей не получилось. Ты следишь за мыслью? Надеюсь, что следишь… Так вот, если не получилось один раз, значит гады предпримут другую попытку. Смекаешь? Эти неведомые гады, похоже, вели нас от самого Арсенала. Они шли за нами до Зала Обмена, где мы расстались с чистильщиками. И не нападали только из-за того, что опасались свидетелей. А может просто не успевали за нами. А может быть, у них были еще какие-то свои резоны. От Зала Обмена мы шли очень путанным путем, поэтому вполне возможно гады потеряли нас и постарались обогнать, чтобы перехватить впереди. Они привлекли дикарей, чтобы перекрыть нам пути. А потом…

– Ты не устал – сипло вытянул Ичан, – держать меня? Может, отпустишь, отдохнешь… Я и со свободным горлом хорошо слышу.

– Извини, – Волод выпустил друга. – Увлекся. Да и слушатель из тебя лучше, когда ты не мельтешишь и не перебиваешь…

– Зеленый ворох! Вечно у тебя новые приемчики! А я еще тот… ну всё-всё молчу… Чего там эти гады?

– Эти гады, – продолжил Волод, – вряд ли действительно верили, что дикари смогут нас одолеть. Дикари должны были задержать нас, сбить с пути, чтобы те успели устроить нам серьезную встречу впереди. А вот хаосаргов они, конечно, предусмотреть не могли…

– Вот и я говорю – ничего не сходится! – Снова вылез Ичан. – Ты же сам говорил, что идем мы кривыми путями. Да еще время у изродков потеряли. Так как же гады могли бы нас перехватить?

Вместо ответа Волод показал за свое плечо. На Чертог.

– Они знают, что мы не минуем это место. Они ждут нас здесь. В Чертоге.

Разведчики обошли дворец по кругу. Они не выходили на площадь, прятались в развалинах, скользили за развалами камней и валами щебня.

– Кажись все чисто, – заключил Ичан, возвращая Володу подзор. – Следов ведущих во дворец нет.

– Точно?

– Точно! Я все-таки следопыт. По такой пыли и пеплу невозможно пройти не наследив.

– Это плохо, – нахмурился Волод.

– Как? – Ичан выкатил глаза. – Тебя не поймешь! Раз следов нет, значит, нет и гадов. Чего плохого-то?!

– Во-первых отсутствие следов еще ни о чем не говорит. Во-вторых, если нельзя не наследить, то наследим и мы. И по нашей стежке гады нас вмиг вычислят. В-третьих, лучше точно знать, где противник, а так сплошная неизвестность.

– Да может быть, и нет никаких противников? Может, нет никаких градских гадов? А варвар этот напутал или просто наврал.

– Нет. Я чуял их. Гады есть, точно. Но только где они…

– Зеленый ворох! И что делать? – Ичан стукнул кулаком по камню.

– Делать нечего. Придется рискнуть. Без припасов дальше идти будет очень тяжело. Болты к самострелам кончаются… К тому же в Чертоге может найтись важная для нас информация – карты, описания и прочее такое.

– Ну, так пошли?

– Не сейчас. В сумерках пойдем. После вечерней молитвы.

– Наступай на крупные камни, – прошипел Ичан. – Да не греми…

– Сам знаю, – так же шепотом огрызнулся Волод.

Они пробирались через площадь к главным воротам Чертога. Портал входа взломан, раскурочен как вскрытая нарывная язва. Волод дал знак замереть. Он вызвал тайное видение.

Коридор. Холл. Высокий зал. Галереи расходятся в разные стороны. Комнаты, кабинеты, присутствия, коридоры… Видение обрывалось, дворец слишком велик, чтобы охватит его тайным зрением полностью.

По знаку двинулись дальше. Самострелы держали наготове. Все было тихо.

Внутреннее расположение в Чертоге оказалось стандартным. Волод знал многое в резиденции Главного Архитектора, по крайней мере, доступные для Посвященных места, в том числе резервные склады и архивы. В Чертоге, конечно, пряталось еще множество тайных помещений, но искать их и обследовать времени недоставало.

Спустились в хранилища. По счастью среди разорения осталось несколько контейнеров вечного хранения с провизией, пара целых бочонков с годным тоником и кое-какие запасы в арсенале.

Волод оставил Ичана разбираться с припасами, а сам пошел в архив, подсвечивая путь скрытым фонарем.

Когда-то в Чертоге шел бой. Кто и с кем сражался в залах и коридорах, кто прятался за баррикадами, кто крушил перекрытия и взламывал двери – узнать сейчас невозможно. Под ногами среди гари и тлена попадались ржавые стрелы и диски самострелов, сломанные клинки, части боевых доспехов. Волод по пути бросал взгляды вглубь комнат – во многих он находил россыпи костей в ворохе трухи и ржавчины – останки неведомых бойцов когда-то схватившихся в яростных схватках и оставшихся навсегда во дворце забвения и смерти.

Неожиданно для самого себя Волод отклонился от пути в архив и повернул к помещениям Главного Архитектора. Он прошел приемную, канцелярию, кабинет, потом личные покои. Остановился. Огляделся вокруг. В такой же точно комнате с ним в последний раз разговаривал Главный. Тот которого он убил золоченой змейкой-пружинкой. Ктитор. Из этого окна падал тяжелый солнечный луч. В том углу были плотные шторы, из-за которых вышел Донатор.

В кабинете царило такое же разорение как и по всему дворцу. И давно нет никаких штор. Волод подошел ближе. Но здесь должна быть потайная дверь. Волод повел рукой по стене, он зацеплял куски штукатурки, она осыпалась, обнажая цельный камень. Неужели он ошибся.

Волод все расширял круг своих поисков, пытался нажимать на подозрительные выступы в стене, давил на панели пола – всё тщетно. Тайный ход не открывался.

Но ход должен быть – Волод уверен в этом, нужно только понять, представить себе… Как Главные могли запирать дверь, чтобы никто кроме них не мог в нее войти. Что отличает Главных Архитекторов от остальных людей? Донатор говорил, что Главными становятся, только те, кто обладает Силой, кто умеет владеть Ваканой… Сакрам! Это должен быть какой-то сакрам – жест, знак, какой-то пасс руками, мановение.

Перебирая в голове все известные сакрамы, Волод все больше запутывался – среди пары десятков изученных им ритуальных жестов не попадало ни одного, который можно было бы соотнести с открыванием дверей.

Может быть Тукман – Удар? Если он не откроет, то возможно сломает эту каменную дверь?

Волод приготовился, стал поднимать руки, одновременно концентрируясь и собирая в себе силу. Он хотел начать движение и направил руки на дверь – концентрации слегка мешало осознание, что на самом деле он хочет не ударить, а просто открыть… Открыть! Вдруг стена дрогнула, кусок каменной кладки, размером с дверной проем, бесшумно ушел вглубь и в сторону. Дверь отворилась.

Странно. Он не закончил сакрам, он еще не собрал в кулак Вакану, но механизм сработал. Может быть, для воздействия на что-то силой не всегда необходимы сакрамы? Голос… Волод вспомнил словосильных колдунов в Степи – они не знают сакрамов, они управляют силой с помощью голоса. А может быть можно управлять Ваканой просто усилием воли. Что если сакрам служит только для помощи в концентрации, он всего лишь настраивает исполнителя, вводит в состояние более удобное для обращения с силой, но, по сути, не влияет на саму Вакану?

Это стоит хорошенько обдумать. Потом. А сейчас он и так тратит слишком много времени. Волод шагнул в черный проем.

Короткий коридор, проложенный прямо внутри монолитной стены. На конце дверь. Обычная, не запертая. За дверью покои Главного Архитектора. Настоящие личные покои. И так получилось, что вечные.

В комнате не имелось окон, но горел яркий свет – фонари с укрощенной сущностью огня, светили в полную силу. Широкий рабочий стол, пара кресел, книжные полки, шкафы с глухими дверцами. Еще одна дверь, ведущая в спальню.

Хозяин кабинета сидел за столом, склонившись, навалившись головой на раскрытый фолиант. Мумия. Высохшая, черная, хрупкая как уголь. Рядом на столе стоял шлем, довольно непривычного вида – с высоким шишаком, вычурными литыми узорами и короткими выступами-рожками по окружности. Но без прорезей для глаз, слепой. Шлем полуобнимала правая рука мертвеца.

Что-то очень важное значил этот шлем. Волод почувствовал это сразу. Что-то очень важное. Волод осторожно коснулся матового металла. Чуть качнул, высвобождая из мертвого объятия. Рука мертвеца стукнула о стол, осыпавшись чешуйками хрупкой плоти.

Волод надел шлем.

Мгновение ничего не происходило. Потом в голову будто впились иглы в нескольких местах на темени, висках, затылке. Резкая боль. Уши заполнил высокий писк, глаза заволокло ярко синим… Удар. Волода отбросило назад, он стукнулся о стену, попытался схватиться за нее руками… Еще удар! Фактор упал на колени.

Всё…

Время. Огонь. Жар. Ярость. Чертог. Страх. Сакрам. Горе. Смерть. Кром.

Это было как тайное видение. Если бы можно было видеть время. Видеть время как улицу – с перекрестками, проулками, площадями, домами.

Огненные шары поднимаются из вибрирующих дисков нелепых машин, летят и разбиваются о стену Чертога. Рушится пилон. Камень течет. Синие искры прожигают тела людей. Стрелы с серпами на остриях срезают головы. Клычи с широкого размаха разрубают доспехи. Ледяное пламя льется из бойниц бартизанов. Хватаются за горло бойцы, выплевывают кровавый иней с кусками легких. Зубчатые диски визжат, ударяясь о мостовую, и отлетают, и вгрызаются в плоть. Механические колесницы прыгают по трупам, косы вращаются, разбрызгивают кровавую росу. Струи огня распадаются на капли и туман и окутывают ряды стрелков. Кавальер охватывает пламя, люди прыгают со стен, огненным облаком взрывается огнеметная смесь. Луч, кричащий как женщина, обугливает кожу.

Шлем давит на виски, иглами пронзает череп, пьет сине-розовую жижу.

Пламень давит на Чертог, иглами пронзает стены, пьет кипящее-кровавую жижу.

Улица изгибается. Дома сходятся. Перекрестки ломаются. Проулки зарастают камнем. Песок времени засыпает Город. И каждая песчинка – глыба.

Тупик.

В тупике Кром.

Волод поднялся. Снял шлем. Аккуратно опустил его на стол. Взял наизготовку арбалет. Вышел из покоев.

Волод увидел кого-то на крыше Чертога. Гады, вы попались.

Бегом. Коридор. Лестница, еще коридор. Боевая галерея. Витая лесенка на самый верх.

Волод спрятался в тень пилона, гася надсаженное дыхание.

За остатками кавальера сидела темная фигура. Темная на фоне бледно-синего отсвета прямо перед ней. Волод прижался к стене. Он вспомнил эту фигуру – точно так же она сидела, склонившись к мерцающему голубому огню на далекой соляной пустоши. Голова неестественно большая похожа на приплюснутый сверху и снизу шар, на ней наросты и рога. Это бешавец, один из бесомыг.

Волод не знал что делать. Он не понимал кто такие эти бешавцы. Враги они или… Фигура поднялась, зыбкий свет перед ней угас. Уродливая голова двинулась влево, вправо. Волод догадался, что его заметили. Почуяли, нюхом ли, слухом или по стуку сердца отдающемуся в камне. Волод вышел из укрытия. Опустил самострел. Пошел к бесу.

Бешавец развернулся к Володу. Только сейчас при свете лун фактор рассмотрел его. Это женщина. Вернее у этого существа было женское тело. Вот что так поразило Волода, когда он увидел ее в пустыне. Тонкая высокая шея, хрупкие плечи, грудь, хоть и стянутая узким обтягивающим комбинезоном, но высокая. Изящная талия, перехваченная тяжелым поясом с подсумками, опускающимися на богатые бедра. Женщина.

Они остановились друг против друга.

Женщина медленно шагнула к Володу. Раскрытыми ладонями коснулась его груди, будто для того, чтобы оттолкнуть. Но она не толкнула. И без того дыхание Волода перехватило…

– Мара… – выдохнул он. – Демон.

– Мара, – повторил демон чистым голосом с нездешним акцентом. – Мара.

Волод отшатнулся невольно – голос шел из затылка чудовищной головы. Будто убийственная сила когда-то свернула эту прекрасную тонкую шею, выворотила голову задом наперед, но убитое жуткой смертью существо жило и… казалось прекрасным.

Она смотрела на Волода. Нет, не глазами, Володу казалось, что демон видит его всем своим телом, всем существом, видит не человека, а букашку, оказавшуюся на оконном стекле. Видит, как пересохло его горло, как стали влажными ладони, как задрожали мышцы от сдерживаемого желания действия, взрыва… желания что-то сделать…

Что? Что ты хочешь сделать, человек? – спрашивала эта незрячая и всевидящая голова. Бежать? Спрятаться? Провалится сквозь камень, и рухнуть с потолка в главный зал этого брошенного дворца? А может быть, ты хочешь обнять меня?

Стукнул выпущенный из рук самострел. Портупея оказалась расстегнута, клинки уснувшие в ножнах, пали по бокам. Ремень. Куртка. Рубаха.

Жесткая и плотная ткань, гладкая, без швов и соединений, охватывала тело демона, словно вторая кожа. Только что одежда ее была закрыта наглухо и непроницаема как самая мощная броня, но вот руки ласкают облитые лунами груди, губы ловят твердые бугорки, бархатный живот трепещет от легких касаний.

Демон и человек падают на выжженный камень мертвой крепости.

Так умирают. Так рождаются. Так любят.

Так встречают Мару.

Если бы с Володом случилась смерть, он не заметил бы ее. Потому что смерть ничто по сравнению с тем, что наполнило этот миг, этот мир, эту марь существования.

Так любят Мару. Демона, чья безжалостная сила – любовь.

Лишь секунду они лежали без движения, обвив друг друга, будто две травинки, выросшие в одной щели между плитами мостовой. Потом Мара вскочила, замерла. Она вслушивалась во что-то неслышимое, всматривалась в невидимое. Она услышала, она увидела.

Мара протянула к Володу руку, раскрыла ладонь. В ладони лежал небольшой металлический диск. Над диском появилось сияние. Голубоватый свет почти не освещал, но лишь светил сам. Сияние сложилось в некую форму. Волод, не отрывая глаз, смотрел на это чудо, покоящееся в руке, которую он только что целовал. Форма стала Чертогом. Стены, пилоны, разбитый кавальер и две человеческие фигурки за ним, смотрят, не отрываясь на голубой огонь. Святые Старцы! Это же мы сами – Волод и Мара. Изображение быстро менялось. Чертог стал уменьшаться, отдаляться, как будто смотрящие взлетели над ним, стала видна площадь с завалами камня, потом дома… Вот! С трех разных сторон площади из-за домов появились шестеро человек. Они шли парами, они скользящими стремительными шагами двигались к Чертогу. Сияние показало одну пару крупно – это айсарги, лед-латники Главного Архитектора. Никто в Городе не знал о них ничего достоверного, даже до Волода, доходили только слухи, но ошибиться он не мог. Это айсарги – страшные непобедимые враги. Закрытые шлемы, сплошные пластинчатые доспехи, легкие, подвижные, почти не стесняющие движения, бесцветные как лед бесконечно чистой воды – лед, отражающий и принимающий вид того, что окружает его и из-за этого почти не видимый. И само движение – их тела двигаются не шагами, не рывками, они словно скользят, перетекая из одного положения в пространстве в другое. Такое движение отказывается фиксировать глаз, и айсарги растворяются за гранью зрачка, за границей век.

В руках у латников – Волод не видел еще такого оружия – три широких ствола на одном ложе. Айсарги. Зато теперь все стало ясно – вот враг, а значит никаких сомнений в том, что теперь делать.

Мара спрятала синий свет. Волод схватил ее за ладонь, потянул за собой. Мара задержала руку, покачала головой. Сказала что-то ясно и чисто на языке, которого не слышали еще уши живых. Но Волод понял, она сказала:

– Меня не тронут. Это не моя битва. Твоя.

Мара отняла руку, подошла к краю крыши. Встала на парапет. И шагнула за кромку.

Волод охнул, подбежал к краю, посмотрел вниз. Никого. Только через несколько секунд до него донесся звук, такой как будто кто-то опустился на гравий. И короткий серебристый смешок.

Айсарги подбегали к Чертогу с трех разных сторон. Они брали добычу в клещи.

Волод кинулся к Ичану.

Следопыт как раз закончил с припасами – собрал их в два здоровенных походных рюкзака, на долгий тревожный путь.

В хранилище заскочил Волод.

– К бою! Гадские гады подходят!

– Зеленый ворох! А с этим что делать?

– Пока оставь. Если не отобьемся, припасы нам не понадобятся.

– Вот же факт! Может, слиняем по тихому? С припасами?

Волод покачал головой.

– Нас не выпустят. Все должно решиться здесь и сейчас. Готов?

Ичан взвел самострел.

– А то!

Волод и Ичан заняли позицию в конце узкого короткого коридора. Достаточно узкого, чтобы на них не смогли напасть скопом и достаточно длинного чтобы выпустить несколько болтов в нападающих. А боковая дверь, ведущая в целый лабиринт комнат и переходов, давала им свободу перемещения.

Друзья таились в абсолютной темноте и тишине. Впрочем, если Ичан легко мирился с тьмой, то к тишине это не относилось…

– Сколько их?

– Я видел шестерых.

– А если больше?

– Если их больше, то не намного. Большой отряд не смог бы идти так быстро, чтобы обогнать нас.

– А…

– Тихо… Они близко…

Волод использовал видение. Шестеро вошли в Чертог с разных сторон. Они ни секунды не колебались в выборе направления. Все пошли к незаметному коридору.

Волод и Ичан ждали атаки – огня, стрел и секущих клинков. Но услышали только голос.

– Посвященный Архитектор Фактор и следопыт второй категории, с вами говорят облеченные представители Главного Архитектора Южного Сектора. Вам предлагается сложить оружие и направиться обратно в Сектор для дачи показаний по делу городской важности. В случае неповиновения к вам будет применено оружие, и вы будете доставлены в Сектор насильно. Сохранность здоровья при этом не гарантируется, – голос помолчал. – Мы даем свет и входим в коридор.

В коридор вкатился круглый светильник.

– Стоять! – взревел Ичан. – Никто никуда не входит! Или я насую стрел в ваши так-растак задницы! Все остаются на своих местах!

Секундное молчание. Светильник ткнулся в стену и замер. Заговорил Волод.

– По какому делу вы хотите нас допросить? Нас в чем-то обвиняют?

– Сложите оружие и все узнаете.

Снова легла тишина. На мгновение Волод подумал, что может быть действительно стоит сначала все выяснить. Но додумать не дал Ичан.

– А пошли вы в самый нижний нужник! Дерьмо вам за шею! Мы ничего не сложим и никуда с вами не пойдем! Валите отсюда загород! Мы идем своим путем и вас не трогаем! Не трогайте и вы нас, иначе я точно гарантирую, что здоровье вам придется поправлять за нулевым километром!

Светильник вдруг померк, желтый свет заслонили два темных силуэта.

– Бросайте оружие!

Волод и Ичан разом вскинули самострелы.

– Зеленый ворох! Как они подобрались!

– Гады! Бей!

Успели выпустить по две стрелы. Три из них просто отлетели от доспехов. Четвертый болт остался торчать в широком наплечнике гада.

Айсарги подняли свои трехствольные орудия. Ичан закрыл Волода, рванул из ножен палаш и кинжал.

– Я ба-ашня-а-а!

Стрелял только один айсарг, но не в Ичана. Самострел выплюнул первый заряд на пол, следопыту под ноги – округлый снаряд разлетелся фосфоресцирующими брызгами и широкой лужей. Ичан наскочил на врага, замахнулся, но тут ноги его поехали в разные стороны и он, поскользнувшись, грохнулся всей спиной об пол. Латник отступил на шаг и выстрелил еще раз – из второго ствола вылетела сеть, мгновенно раскрылась и опутала ошарашенного следопыта. Третий выстрел разлетелся пенными брызгами на груди Ичана.

– Стив…

Все происходившее длилось только три секунды, но здоровенный разъяренный следопыт уже совершенно беспомощный бился на полу в луже фосфоресцирующей скользкой слизи.

– Бросай оружие, – ровным ледяным голосом повторил айсарг Володу.

Волод замер. Кивнул. Вытянул руку с арбалетом перед собой. Отжал рычаг – бэннн… ударила тетива – болт сорвался с лучья и впился в шлем айсарга выше глазной щели – промах, голову гада лишь слегка откинуло назад.

Перед Володом шмякнулся первый заряд, но Волод не побежал, он бросился на пол и со всех сил толкнулся ногами от стены – по смазанному слизью полу он мгновенно пролетел через коридор. Второй заряд ушел слишком высоко – сеть распахнулась и захватила только воздух. Волод уже у двери из коридора – ногой распахнул ее и кувырком ушел в темноту. Третий заряд взорвался о дверной косяк.

Волод бежал, бросался из коридора в коридор, с этажа на этаж. Айсарги вели его. Гнали. Травили.

Какая-то пустая комната за тяжелой дверью – Волод, уже мало что соображая, влетел в нее захлопнул дверь, задвинул засов. Отскочил в угол. Вытащил палаш и кинжал.

Волод попытался уровнять дыхание, смирить сердечный бой.

В комнате стояла кромешная тьма. Потом глаза различили отсвет. Сивеново проклятье! Это пятна слизи на одежде подсвечивали бесцветным гнилостным светом. И что-то липкое связывало пальцы правой руки – это видно та пена из третьего заряда. Клей. Стив! Умно – оружие не убивающее, но лишающее возможности сопротивляться.

Дум! Дверь вместе с проемом влетела в комнату. Волода накрыла тугая волна – он узнал Тукман, сакрам.

В комнату заскочил враг, Волод встретил его – удар палашом сбил самострел с линии выстрела. Теперь сорвать дистанцию, сойтись вплотную – левой рукой кинжал под шлем, туда, где открытая шея. Нож взвизгнул, выбив из стали искру – проклятье! Там тоже броня.

Волод бросил клинки, захват, упор, бросок – фактор зашвырнул противника в комнату, а сам выскочил наружу. Здесь сразу трое гадов! Вперед, прямо в стену – чудо, но вековое перекрытие не выдержало, проломилось, дальше еще комната, снова ветхая стена снесена отчаянным ударом. Спину обожгло огнем – сакрам Гарми – Жар. Нет опоры под ногами – падение, это какой-то высокий зал… нет, Волод успел почувствовать дух влаги. И ушел под воду с головой.

Мягкие блики. Желтовато-голубой свет. Яркие пятна фонарей на поверхности ломаются, затушевываются беглой волной. Тепло. Мягкая облегающая среда вокруг. Тишина. Покой. Тихий покой забвения и бессилия. Сапоги, куртка и подсумки снаряжения тянут вниз, мягко, ненавязчиво. Боли нет. Нет желания шевелиться. Нет усталости. Только сладкая лень. Какой красивый свет. Пронизывает воду. Искры. Искорки. Протянуть руку. Коснуться. Всё – вокруг, всё – рядом. Ты растворяешься в воде. А вода в тебе. Она несет тебя. Ты несешь ее. Где одно, где другое… Нет ничего, только прозрачная, пронизанная искристым светом стихия. Ты живешь с этой стихией, ты царишь в ней. Это не вода наполняет бассейн и двигается в нём, это ты…

Волод пришел в себя от удара. Он лежал на решетке водостока, по нему колотили тяжелые жесткие струи. Мысли возвращались толчками. Чертог. Главный Архитектор. Это испытание… его испытывают прежде чем послать в Степь… на смерть… Нет. Конечно, нет. Он уже был в Степи и теперь идет к Центру, в Кром. Какая глупость эта память.

Тяжело. Куртка пропиталась водой. Откуда в степи вода… Прочь куртку. Прочь ремни, подсумки. Ноет обожженная спина. Сожгло солнце… Жар. Сакрам. Чертог. Степь.

Волод отполз по решетке до стены, лег, привалился плечом к камню.

Решетка дрогнула. На нее вступил человек. Шаги.

Я испугался… Я боюсь? Нет. Я не боюсь. Ведь меня нет. Меня нет. Меня нет… Вы не видите меня, потому что меня нет… Только мокрая решетка, прутья, ржавые клепки в узлах, брызги бьющей воды. За брызгами никого. Никого. Пустота. Я – камень, обросший лишайником, я – влага на тесаном граните, я – воздух седой от водяной пыли. Меня просто нет.

Волод не боялся.

Это степь. Колкие пряди солипоя касаются лица. Соль на губах, соль на веках, соль жжет лицо, вжатое в землю. Я невидим. Я слился с черной землей, растворился в холодеющем воздухе, моя кровь стала солью на плоских камнях, мои волосы – пряди колючего солипоя, глаза мои – малые луны, сердце мое луна большая. Какая глупость эта память.

Бес стоит в двух шагах и не видит…

Стальные сапоги звякают о сталь решетки. Стальные сапоги остановились над брошенной курткой. Трехствольный самострел опустился.

Айсарг не видит. Отворачивается. Он один? Плевать. Прямо так, не вставая, несколько скупых жестов – сакрам Тукман. Удар.

Удар пошел низко, Тукман врезался в ноги латника – сплющил щитки, раздробил кости, вогнал сталь во взорванную плоть. Тукман опрокинул врага, отбросил, проволочил, корежа и разламывая по ржавой решетке.

Айсарг не поднялся.

Волод подошел к нему. Взял нож из чужих ножен. Перерезал ремни ожерелка, снял металл с шеи. Зацепил ремень шлема. Освободил голову. Почему-то Володу стало важно увидеть его лицо.

Айсарг был еще жив. Но он умирал – из сломанных, разорванных ног, сквозь щели и разломы ножных доспехов хлестала кровь, заливая доспех цвета льда. Волод узнал этого человека – один из опытных факторов, один из лучших в Кагорте. Никто и думать не мог, что он еще и лед-латник.

Волод пошел по решетке. Впереди ветвится коридор. Лестницы вверх и вниз. Волод знает, что если пойдет вниз, то дойдет до пристани. Возможно, там найдется челнок или лодка. Он уйдет по течению подземной реки далеко от Чертога. Айсарги отстали. Пока отстали. Он спрячется, отведет им глаза. Может быть, он оторвется от них. Может быть, он найдет где-то еду и снаряжение. Может быть, он сможет убегать еще долго. Пока его не догонят.

Может быть, он успеет забыть к тому времени, что бросил друга.

Волод пошел наверх.

На конце лестничного пролета что-то взорвалось в его правом ухе, захватив заодно глаз и висок. Удар. Не сакрам – обычный. Обычный удар латной перчаткой.

Стив проклятый! Расслабился! Прозевал врага! Но ругаться некогда – второй удар Волод принял на предплечье, и сразу пожалел – очень уж жестки были кованые перчатки. Фактор разорвал дистанцию, стал перемещаться, уклоняться, уходить от чуть проигрывающего в проворстве стального бойца. Волод еще не знал как победит латника, но в том, что победит не сомневался.

Айсаргу надоела эта пляска, он остановился и повел руками. Володу показалось, что за рукой айсара потянулся прозрачный оранжевый шлейф. Шлейф оставил в воздухе воздушный штрих. К нему добавился второй, потом еще.

Сакрам! Волод не успел прочесть, что это за знак, но понял, что следующий жест завершит его. Фактор подскочил и с подхода заблокировал, отбил завершающую знак руку. Недописанный сакрам секунду висел перед глазами Волода и растаял, словно размытый легким воздушным током.

Взрыв! Айсарг ответил тяжелейшим боковым в голову, повергая Волода на колени. Потом ногой отбросил к лестничным ступеням. И начал новый сакрам.

Ну, уж нет! Волод знал, что теперь делать, он закрутил, завертел противника в танце ударов и блоков, но теперь он не просто блокировал и бил, а срывал сакрам. И сам пытался выписать свой знак, пытался завершить свою серию жестов и пассов.

Лед-латник принял эту игру.

Несколько секунд стремительного ни на что не похожего боя – танца. Вяжутся руки, сплетаются жесты – кто первый завершит победную серию пассов. Перед глазами Волода вставали и рушились куски огненных знаков. Айсарг начал отставать – Волод почти завершил узор, остался один штрих – и направить… Враг оставил свой знак и нанес с разворота, со всей массы удар в живот, снизу вверх с подкруткой, сокрушающий удар. Волода приподняло в воздух, сдавило, сплющило вдох, он почти потерял сознание, но не остановил…

Сакрам Дарант – Серп.

Голова айсарга отделилась от тела и сбросила с себя перерубленный Ваканой шлем. Покатилась прямиком к отброшенному ударом Володу.

А он плыл. Сознание балансировало на грани. Сознание расплывалось, таяло. Мир вокруг начал наполнятся водой, светлой, пронизанной искрящимся светом. Волод плыл в этой воде, плыл в этом свете. Искристое сияние истекало из него и растекалось влагой, оно заполняло комнату, лестницу, оно вытекало в коридор, вот весь Чертог стал наполнен светом. Волод увидел его, как видел чудо на руке Мары – сплетенным из светло-синих лучей. Увидел сверху, сбоку, со всех сторон сразу, он увидел его весь – от сколотого пилона до последнего камня в подвале, до каждой крошечной капли на подземной пристани. Искристая вода-свет наполняли его. И Волод разглядел источники этого света, этой воды – их несколько. Один неподвижный, самый яркий, он покоится в тайной комнате Главного Архитектора, другие движутся по коридорам, они что-то ищут. Волод понял – это не вода, растворившая в себе свет, наполнила Чертог, это Вакана.

Волод услышал неясный рокот – голоса, они переговариваются, их звук летит на волнах сияющей силы. Волод вслушивался в этот рокот, пытался проникнуть в него. Это айсарги. Айсарги ищут его. И своих убитых товарищей. Латники в смятении. Вдруг ровный говор перекрыл резкий крик, приказ – прекратите! Прекратите использовать Вакану! Он учится! Он слишком быстро учится! Этот голос показался знакомым, очень знакомым…

Волод вдохнул в себя сияющую силу. Отступила боль, дыхание стало ровным и глубоким. Волод поплыл на волнах силы.

Чей это голос?!

Отрезанная голова касалась ноги. Волод всмотрелся в нее. Старуха… Старуха? Сухое мертвое морщинистое лицо, окутанное седыми прядями хрупких волос. Это старуха чуть не вышибла из него дух? Стивеново проклятье…

Айсарги искали Волода, но и он теперь искал их.

Он шел навстречу, но двое напали внезапно и одновременно. С первым сошлись грудь в грудь, но Волод был готов чуть раньше – успел выбить самострел – взял захват, закрутил бойца, прикрылся им от выстрела второго латника, а сам уклонился. Тот стрелял сразу из третьего ствола – клеем. Заряд попал в лицо айсарга, в стальную маску. Клейкая пена сразу стала разбухать, вспучиваться, заползая в щели забрала. Айсарг забился, замолотил руками по лицу, попытался сорвать шлем, упал, несколько секунд дергался на полу и затих.

Самострел лег на пол. Один на один, снова кулаки против кулаков. Но Володу никто не может запретить использовать Вакану. Удары, блоки, уклоны, удары. Чертовски сильные удары у айсаргов, но фактор уже сложил сакрам. Бойцы сошлись вплотную – айсарг не давал бросить в него силу. Зачем бросать – Волод прикоснулся ладонью к закованной в броню груди. Сакрам Гарми – Жар.

Льдистая броня осталась холодна, но из доспеха пошел горький тошнотворный дым.

Волод снял с врага шлем. Этот молодой, почти мальчик.

Осталось двое.

Следующий не надеялся ни на самострел, ни на кулаки. Выхватил клинок.

Снова сакрам Тукман – Удар. Гада отбросило, шибануло о стену. Волод не успел проверить его, видел только, как треснул панцирь. Напал последний, шестой. Волод поднял клинок врага.

Этот не молчал, вскрикивал с каждым ударом, со всхлипом втягивал воздух, выл – рубился с отчаянием, с яростью безнадежности. Его палаш вычертил длинную кровавую полосу на груди Волода. Плевать! Волод ощутил в теле, в мышцах ту мощь, с которой дрались его противники. Лед-латник продержался не долго. Волод разрубил ему плечо вместе с доспехом, лезвие вошло наискось, глубоко, от плеча до середины груди. Этот айсарг оказался глубоким стариком. Когда-то Волод знал его – он был учителем в начальной школе.

Искристый свет оставил Чертог. Сила схлынула. Вакана перестала катиться волнами, замкнутая в коробке древних стен.

Волод пошел искать Ичана.

Следопыт лежал спеленутый по рукам и ногам в разбитом портале дворца. Над ним стоял айсарг в расколотом панцире и направлял Ичану в лицо самострел.

– Стоять! – тонко и высоко крикнул айсарг. – Я выстрелю клеем ему в лицо! Он задохнется!

– Подожди… – Волод уронил клинок. – Не стоит этого делать. Ты можешь просто уйти. Уходи, я не держу тебя. Я не воюю со своим Сектором, я не воюю с Городом. Вас обманули…

Стреляй и беги! – отчаянный вопль долетел с последней волной Ваканы. Волод узнал кто это.

– Главный! Ты здесь!

Стреляй и беги! Быстрее, идиот!

Айсарг нажал рычаг. И кинулся прочь.

– Стой! – его нельзя отпускать, он знает, где Главный.

Волод выкинул вслед айсаргу открытую ладонь – нет времени выписывать рукам кренделя – чистый поток силы хлынул из Волода и уже в броске, в полете Волод сформировал его.

Ангари – Захват!

Лед-латник застыл.

Теперь к Ичану. Волод склонился над другом, кипящая пена, стремительно застывая, покрывала лицо Ичана, она залепила глаза, рот, нос. Волод попытался убрать ее, но пальцы тут же стало схватывать густеющим клеем. Ичан престал биться.

Волод взял в руки палаш. Острота, конечно, не та, что нужно, но делать нечего. Волод отмерил расстояние на палец ниже кадыка на горле друга. Приставил лезвие и сделал надрез. Воздух с хрипом и свистом пошел в легкие.

Волод подошел к айсаргу, так и оставшемуся стоять, будто столб в шаге от выхода. Потянул его за плечо. Айсарг упал ровно, как бревно. Волод снял с него шлем. Девушка. В глазах свернувшаяся кровь. Сакрам оказался слишком сильным.

Волод вышел из Чертога. Выпрямился во весь рост. Он оглядел окружающие площадь дома, начинающие розоветь, под встающим солнцем.

– Лучше уходи. Главный! Уходи, слышишь! Донатор! Уйди прочь с моего пути! Или я убью тебя… – сила Волода ударила в закопченные стены, прогремела по развалинам, спугнула пыль и тлен брошенных домов.

Никто не ответил ей.

Несколько дней путешественники оставались в Чертоге – залечивали раны, копили силы. Ночевали они в тайных покоях Главного Архитектора. Здесь же Волод изучал бумаги. Ичан чинил и поправлял одежду, оружие, прочее походное снаряжение. Трупы захоронили в подземелье.

В скрытых комнатах кто-то побывал во время боя – шкафы оказались выпотрошены, свитки и фолианты разбросаны и самое главное – пропал слепой шлем. Волод догадывался, кто во время схватки с айсаргами мог успеть посетить эти покои. Впрочем, Донатора с тех пор не было ни видно и ни слышно. Волод надеялся, что он лишенный бойцов отступился, наконец, и отправился, обратно, в свой сектор.

Пропавшим шлемом заинтересовался Ичан и стал как-то путано и сбивчиво спрашивать:

– Волод, ты когда шлем надевал – видения, то, сё… а ночь ты случаем…

– Что ночь?

– Ночь ты не видел? В шлеме? Или может ночь как-то… ну… проявлялась?

– Причем тут ночь? Дело и так ночью было. А в шлеме я ничего и не мог видеть – он же слепой, без глазниц.

– Да? Ну ладно, забудь…

В Чертоге Волод снова попытался вызвать в себе то упоительное ощущение переполненности Силой, что подхватило во время боя с айсаргами. Он раскрывал видение, концентрировал Вакану, он пытался найти, увидеть, почувствовать тот неизъяснимый искрящийся свет Силы, почувствовать мощь и неуязвимость… Но нет, волшебный прилив схлынул безвозвратно. Вакана слушалась Волода как и прежде, и даже лучше, но по сравнению с тем потопом могущества нынешние силы казались фактору лишь слабым ручейком.

Ночью Володу снилась тонкая фигурка с нелепой головой, склонившаяся над синим пламенем.

– Слушай, Ичан, – спросил как-то Волод, – а кто такие эти твои бешавцы-бесомыги? Демоны?

Ичан запыхтел как ежун, отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно занят подметкой своего сапога.

– Брось, следопыт, не жадничай – не отставал Волод, – давай рассказывай уже ваши пирамидские тайны!

Следопыт вздохнул.

– Не тайна это, а пророчество, – обернулся к фактору, – но вы же, архитекторы, в пророчества не верите. Так ведь?

– А ты веришь в Мару? – вдруг невпопад спросил Волод. – Мара – это тоже бесомыга?

Ичан широко и паскудно, словом, в своем стиле, ухмыльнулся.

– Ты бы сказал, что Мара это сублимация каких-нибудь хитро выдуманных сексуальных комплексов и персонификация мужской половой беспомощности. И что рассуждать всерьез о ее существовании, все равно, что признавать реальность подростковых пубертатных фантазий.

– Ладно, я уловил твой искрометный юмор и оценил сатиру, можешь больше не ломать мозги и язык… – Волод поморщился, он хотел серьезного разговора. – Ты веришь, что Мара существует, околдовывает мужчин и сосет их кровь… или жизненную силу?

В прищуренных глазках Ичана всё бродили смешливые огоньки.

– Ну, не знаю чего уж она сосет, но Мара, если и существует, то не может быть ни бешавцем, ни бесомыгой. Это точно!

Волод потерял терпение.

– Так объясни толком кто такие твои бешавцы! И чем они отличаются от Мары или других демонов!

Ткнув иглу в голенище, Ичан отложил свой недочиненый сапог.

– Ладно. Слушай.

Безумец – слуга Однорукого, Ничтожного Повелителя Времени запер Стивена в Кроме. Но сумел Стивен выбраться и отправился в Город, чтобы спасти жителей его. И труден был путь Стивена, потому что проклятьем Хаоса извращены и изуродованы были земли вокруг цитадели Великих Старцев. Сплелись в яростный клубок силы Порядка и Беспутанницы – лилась в Кром всеохватным потоком Вакана человечьих молитв и, пожранная Безумцем, выбрасывалась она обратно бешеным взрывом. Сходились там сила с силой и мощь с мощью и от такого смешения, от этой борьбы лопалась ткань мироздания, и время теряло направление и пространство смещалось. Менялись местами в кипящем котле энергий правое и прошлое, здесь и вчера, то, чего не было и то, что возможно, то, что позади, и то, что потом. Нет слов в языке людей, чтобы описать это. Нет мыслей, чтобы понять.

Брел Стивен по временам и мирам, через штормы пространства и тайфуны времени. И открывалось ему непостижимое. Видел он Город Тысячи Башен – Град Высочайших Колонн над которым вращались три красных солнца пожираемые черным карликом. Видел Бесконечность Покрытую Тварями. Видел Время В Котором Звезды Рождались Людьми. Видел Гигантов С Ногами Пламени Ярче. Видел и Струны, Звучащие Между Молчания Струн.

А последним на самом краю Пустыни Пустынь увидел он Мир, Древнее Которого Только Его Угасшее Светило. В этом мире сошлись бешавцы, бесомыги – самые жестокие твари и существа, и бестии, и сущности со всех граней Вселенной, собрали они ватагу могучих и сильных и порешили явиться в Новый Мир, чтобы забрать его Силу.

Узрел Стивен день Судибога и увидел, что бешавцы, одна из трех Превеличин, что могут свершить его – обрушить Новый Мир в исподнее, обратить в ничто, в точку на чистом листе миров.

Когда прошел Стивен бушующие земли безвластия и вышел к людям, рассказал он ученикам своим о пустынных бешавцах и предсказал, что ждать их следует перед самым Концом Времен. Пробьют бесомыги через черную твердь Черторой-бездоныш и выйдут из воропрята в Новый Мир. Пройдут они Город от пустыни до пустыни, выкрадут Ключеслов и отопрут Время, выпустят его из загона Прецетрона. Понесется тогда Время вскачь и свернет, схлопнет Новый Мир в Ничто. Настанет день Судибога и конец Порядка и всего живого. Кончится Новый Мир, а бесомыги вернутся через Черторой-бездоныш на мертвые свои круги насытившиеся гибелью и хаосом.

Так может быть. А будет ли? Кто знает…

– Прекрасная легенда! – голос Волод исполнился сарказма. – Только бесомыги, которых мы видели под твое описание не очень подходят. Не такие уж они и чудовищные! К тому же без их помощи мы бы с тобой сейчас синтеком обжирались и дошли бы уже до состояния безмозглых и безвольных скотов.

– Я так и знал, что бесполезно тебе говорить… – буркнул Ичан. – Но ты спросил – я ответил.

Сказал и отвернулся к своему сапогу.

Но Волод не угомонился.

– Слушай, а расскажи подробнее, что видел Стивен про Конец Времен? Ты сказал, три Превеличины могут привести к нему. Первая – это бесомыги, а остальные какие? Ну! Договаривай раз уж начал! Только слушай, давай без этого завывания и пафоса. Говори нормальным человеческим языком.

– Это предание, а не анекдот! – теперь Ичан похоже обиделся всерьез. – Как нужно, так и рассказываю! Здесь каждое слово ценно! И вообще ничего рассказывать не буду! Иди ты в зеленый ворох со своими вопросами!

– Ну, ладно, ладно… Извини, – Волод действительно казался раскаявшимся в своих непочтительных словах. – Расскажи, пожалуйста.

– Зеленый ворох, – снова ругнулся Ичан, но уже довольно мирно и снова отложил сапог. – Слушай дальше.

Говорится в Истории, что в Предавнем Прошлом канули Первый мир и планеты, и звезды в Карман Бездонный и сгинули в нем без возврата. И лишь Отцы Основатели вырвались из плена и спасли свой народ от гибели, и привели в Новый мир, чтобы начать новую жизнь, руководствуясь течением Времени и незыблемостью Порядка.

Так говорит История, но не все правда в этих словах. На самом деле не сгинул Первый Мир, а лишь отдалился в Далекую Даль на край Вселенной. И в час, когда на людей Нового мира напал Враг Однорукий, тронули Отцы Основатели струну мироздания и бросили по ней сквозь звездные стены и валы пустоты Безмолвный Призыв о помощи.

Узнал об этом Ничтожный Враг и задрожал страхом бессилия, ибо боялся он, что не сможет выстоять против силы Первого мира. Но владел Однорукий Временем и скрутил, связал, он мировую струну в Петлю Длиною Больше Бессмертной Жизни.

С тех пор блуждает Безмолвный Призыв по струне и все не может добраться до Первого Мира. Но рано или поздно придет Призыв к Первым Людям и откликнутся они на него. Разорвут они завесу Безвременья, что раскинул над нами Ничтожный, рассекут лучистыми мечами силки и ловушки, и Ангельским Строем сойдут в Кром.

Все было бы тут хорошо, но не знают Ангелы, не ведают, что давным-давно не Основатели правят в Кроме, а Безумец – слуга Ничтожного. Много тайного и странного произошло и продолжает происходить в нашем мире, потому страшные ошибки могут допустить светлые Ангелы. А самую большую беду сделают они, если по ошибке или по безумному обману откроют Прецетрон и выпустят Время. Грянет тогда день Сидибога и ничто не сможет остановить Конца Времен.

Так может быть. А будет ли? Кто знает…

Волод стоически выдержал сии вычурные словеса и даже воздержался от комментариев.

– Хорошо. Это вторая сила, которая может вызвать апокалипсис, а третья какая? О ней тоже есть легенда на полчаса заунывности?

Окончательно решив погрузиться в сапожное дело, Ичан не ответил никак. Он молчал и пыхтел, и колол себе пальцы еще не меньше часа и, только положив последний стежок на сапожный мысок, сказал:

– Бродяга. Бродяга – третья Превеличина. Жалкий, безумный, грязный и оборванный бродяга. Он может начать день Судибога. Не спрашивай как… Стивен Милостивец про это не рассказал.

Глава восьмая

Волод и Ичан лежали за поваленным кирпичным забором и по очереди изучали в подзор разворачивающиеся на другом конце площади боевые действия. Кто против кого вел бой, пока было не ясно. Ясно только, что одна сторона нападала на большое здание, судя по всему бывший пищевой комбинат, а другая это здание обороняла. На битву друзья наткнулись совершенно случайно и не горели желанием принять в ней участие.

– Правильно сказали в кабаке – на границе у Проспекта постоянно банды режутся. Здесь кончается территория Графа, а в здании, похоже, последний опорный пункт. Нападают какие-то неизвестные, проспектовские видать, – определился с противниками Ичан и передал подзор Володу. – Не вовремя они замесились. Мы бы у графских людей припасов набрали и спокойно дальше почапали. До той стороны Проспекта хватило бы. А теперь неизвестно как оно все обернется.

– Переждем, – заключил Волод. – А это что?!

На дальнем конце площади из-за домов прямо по воздуху медленно выплыло мешковатое нечто. Оно состояло из собственно серого мешка, вытянутого в длину как колбаса, и висящей под ним на тросах лодки, наподобие плоскодонной гондолы. Гондола плыла на уровне четвертого этажа, а верхушка мешка чуть не доставала до коньков крыш. В лодке копошились несколько человек – пара крутила широкие вороты, видимо приводящие в движение всю конструкцию, а остальные били из самострелов.

– Стив… Это же легколет! – справившись с изумлением выдал Волод.

– Что?

– Легколет – машина для перемещения по воздуху. Вот в этой мешковатой колбасе горячий или особый легкий пар, он и поднимает всю машину вместе с людьми и грузом в воздух. Ну, это, к примеру, как пузырь воздуха поднимается в воде. Ясно?

– Конечно, ясно, чего же тут не ясного… А для чего?

– Для того, чтобы летать как птицы. Только это же…

Волод снова уставился в подзор на летающую машину.

– Чего это же? – нетерпеливо дернул его Ичан. – Чего?

Волод оторвался от небывалого зрелища.

– Это запрещено. Понимаешь, Ичан, воздух – стихия Хаоса. Воздушные движения непредсказуемы, хаотичны, беспорядочны. Поэтому любые практические работы по воздухолетанию под запретом еще с момента Основания Города. То есть существует, конечно, чисто абстрактная теория, но чтобы ее воплотить в жизнь… Такого никогда не случалось.

– А этот твой легколет в таком случае, откуда взялся?

– Представления не имею.

Волод и Ичан снова уставились на плывущую неловкую конструкцию.

– А ведь это было бы не плохо, – значительно произнес Ичан.

– Что не плохо?

– Завладеть такой штуковиной, – Ичан кивнул на машину. – Если подняться выше домов, то до самого Центра можно по прямой без топтаний и блужданий как на лодочке доплыть.

Друзья понимающе переглянулись.

А заваруха на площади перешла в самую активную стадию. Из укрытий вывалились основные силы обеих сторон и сцепились в рукопашную.

Совершенно бестолково, не имея никакого понятия о строе и дисциплине, противоборствующие отряды смешались в одну кучу, громыхающую, лязгающую, матерящуюся. Не очень умело, но яростно и с явным удовольствием, рубились здоровые мужики топорами, мечами, секирами. Тяжелые неповоротливые доспехи не давали простора фехтованию, и оно с успехом заменялось дурной силой.

Легколет медленно и верно добрался до места битвы. С него стали кидать в толпу защитников здания небольшие шары, которые, долетев до мостовой, лопались с сухим треском, разбрызгивая снопы раскаленных белых искр. После каждого такого взрыва на мостовую валились по двое-трое бойцов. Обороняющиеся коротко отвечали с крыши из огнемета, пытаясь попасть в обвешанную щитами гондолу, но огненные струи не доставали и бессильно опадали метрах в десяти от нее, осыпаясь на землю горящими каплями. Исчерпав запас взрывных шаров, на легколете снова взялись за арбалеты.

Стрелы, хоть и не давали того эффекта как шары, оказались куда действеннее – огнемет на крыше стал отвечать все реже, а потом и вовсе замолчал, видимо потеряв всех стрелков.

Неожиданно на сцену вступил второй отряд нападающих, до этого приберегаемый в резерве. Вынырнув откуда-то сбоку из-за домов, боевики неопрятной сворой бросились к вожделенному дому. С крыши снова ударил огнемёт, но слишком поздно – враг уже под стенами. По-бычьи взрёвывая, громилы стали ломиться в запертую дверь. Раз, ещё раз… Вдруг дверь распахнулась и навстречу неприятелю выскочили несколько размахивающих мечами воинов.

Один из них вместо меча держал наперевес трубу с двумя ручками. Наведя этот предмет на штурмующих, человек выкрикнул что-то пронзительное и, видимо, ужасно обидное. Те взревели. Из трубы ударил короткий и плотный оранжевый сполох. Оказавшийся на его пути воин рухнул, перерубленный сполохом чуть ли не пополам.

В минуту ударами лучевой трубы нападающие оказались отброшены от здания по всему периметру.

Преследуемые оранжевой смертью, они отходили к окрестным домам, и начали уже втягиваться в узкие улочки, чуть не срываясь на бег. И тут напомнил о себе лениво сыплющий стрелами легколет. Сорвавшаяся с него огненная стрела, скорее всего шальная, пробила бак с горючкой у огнемёта на крыше. Гремучая нефтяная смесь взорвалась с закладывающим уши грохотом, накрыв угол здания и позиции защитников раскалённым облаком.

Исход битвы оказался решен.

– Накрылись наши припасы, – печально подвел итог Ичан, – разворуют все подчистую. Пошли, нечего тут вылеживать.

– Пошли, – печально согласился Волод.

Друзья вернулись во двор, где в укромном уголке оставили свое снаряжение.

Там они обнаружили, что в их вещах активно роется кто-то мелкий – и быстро перекладывает вещи из рюкзаков в свою котомку. Услышав шаги вернувшихся хозяев, мелкий резво вскочил и, подхватив суму, рванул через двор.

– Ах ты!.. Стоять! Стоять, гаденыш! – Ичан гигантскими прыжками рванул наперерез и отсек мелкому выход со двора. Вскинул и направил на вора арбалет. Тот замер.

Это мальчишка лет двенадцати. Грязный, оборванный, но с увесистым ножом на поясе и самострелом за плечами.

– Ты кто такой?! Чьей банды?! Чего тут шаришься?! Отвечай, а то прострелю как слизня!

Мальчишка сглотнул. Взгляд его остро и без малейшего страха ощупал фигуру Ичана, обежал двор, задержались на подбегающем Володе, снова вернулся к Ичану.

– Я Малой. Ничейный я, сам по себе. Типа Беглый.

– Беглый… – хмыкнул Ичан, – от меня не убежишь! Выкладывай, чего там у нас подтибрил!

– Да ничего… – мальчишка протянул к Ичану суму, сделал два шага навстречу и провалился сквозь землю.

Подбежавшие разведчики увидели только черную дыру канализационного люка среди травы. Преследовать вора в неизвестном подземелье было глупо.

Да и пропало, как выяснилось не так уж много. Друзья собрали вещи и двинулись своим путем за проспект. На ночном привале Волод обнаружил, что среди прочего воришка прихватил с собой ворох листов из его дорожных заметок.

– Чего ты там зыришь, Малой? Ну-ка покажь! Листики! С закорючками! Братва, секите! Малой типа Алкитехтор! Закорючки знает!

– Отдай…

– Чего?

– Отдай, Шалявый.

– А? Чего? Ты, Малой, обольшел что ли…

– Отдай, Шалявый. А то кишки из глаз вытащу.

В вонючем подземном кабаке пламя очага кидало беглые багровые лики на волшебные листы, хранящие в черных прожилках слова и мысли.

«…наконец выбрались к населенным районам и вступили в контакт с горожанами.

Этот сектор Города заселен крайне неравномерно. Люди живут компактными группами, которые называют Банды, базируясь вокруг каких-либо ресурсов – водопроводов, складов вечного хранения, нефтехранилищ, плантаций и тому подобного. Между кварталами занятыми Бандами лежат широкие полосы уже привычного нам запустения.

Все Банды имеют жесткую иерархическую организацию, напоминающую родоплеменную общину степняков. На вершине социальной пирамиды военный вождь-атаман с лучшими воинами, ниже рядовые бойцы и в основании горожане – рабочие, охотники, сборщик грибов и прочие. Собственно и общий уровень общественных, производственных, экономических и иных отношений не превышает степной, а в чем-то и уступает ему.

Связи между поселениями крайне слабы и ограничиваются только натуральным обменом ресурсами. Естественно ни о какой централизованной организации жизни в секторе говорить не приходится. Об институте Архитекторов местные жители знают только из древних преданий и легенд.

В секторе очень часто, практически постоянно, происходят вооруженные конфликты между боевыми формированиями банд. Цели конфликтов – захват ресурсов, территории и рабочего населения, которое играет в местном социуме крайне пассивную роль и воспринимается военной прослойкой как разумный скот.

Пусть читателя не обманывает мой холодный и отстраненный тон – мне очень больно видеть все, что творится вокруг. Ужасно обнаружить подобную деградацию развитого городского общества в столь древних районах. В пути нам приходится наблюдать картины чудовищные. Жестокость, насилие, угнетение слабого сильным, социальное неравенство, убийства… Но мой разум должен оставаться чист от эмоций, хотя бы ради объективного изложения фактов. Факты, только факты и наблюдения – вот цель моих путеописаний.

Первый контакт с населением произошел на удивление гладко. И это при том, что ко всем чужакам здесь относятся крайне настороженно, подозревая в незнакомых людях шпионов и грабителей. Исключительная заслуга в этом принадлежит Ичану (то есть не в том, что незнакомых подозревают, а в том, что нас хорошо приняли). Ичан имеет замечательный талант располагать к себе людей определенного склада. Основная часть здешних воинственных и бандитствующих субъектов видимо в точности соответствует этому складу. После короткой драки Ичана приняли в круг так называемой Вольной Братвы, по сути наемников, которые свободно перемещаются между поселениями и предлагают свои услуги то одному вождю, то другому. Мне был присвоен негласный статус слуги-напарника Ичана, что хоть слегка и ущемляет мое самолюбие, но объективно делает мое пребывание здесь более свободным, позволяя осуществлять разведывательные действия в тени своего мастера.

В частности мне удалось проникнуть в древний разоренный…»

– Сгинь, щенок! Свали сказал! А это я у тебя заберу…

– Ш-ш-ш…

– Ах ты, твареныш… Лови его!

– Стив! А!!! Он меня ножом ударил, гад… А!!! Кишки!

– Где он?

– В тоннель юркнул.

– Сука! Пусть только вернется в мой кабак! Убью. Бегляк грызов! Да подбери ты свой ливер, удод!

Узкий заброшенный коридор между уровнями. Плиточный потолок выгнулся пузырем, грозя обрушением. Вечный фонарь с укрощенной сущностью огня разбит. Самый большой осколок похож на убывающую луну и света дает столько же. На листах размазались брызги крови.

«…вечная война всех со всеми, вечный поиск крошек, оставшихся со столов древних, вечный страх и попытки укрыться от него подобно улиткам за толстыми панцирями доспехов. Очень жаль этих несчастных людей.

О доспехах: это удивительно нелепые, но довольно крепкие конструкции. Статус воина определяется качеством его защитного снаряжения. Причем воин обязан носить доспехи постоянно, особенно на людях. Видимо во многом это обуславливается крайне малой ценой человеческой жизни в этом уродливом обществе. Любой даже изначально мирный разговор между воинами может закончиться вооруженной дракой. Очевидно, что человек без доспехов в ней будет обречен. Вообще воины здесь всегда в состоянии полной боевой готовности. Это искупает абсолютную беспечность в разведке, караульной службе, связи и прочем, то есть во всем, в чем традиционно силен Город… вернее будет сказать – наш родной окраинный сектор.

О странном оружии: в бандах встречается уникальное оружие неизвестных мне принципов действия, технологически далеко превосходящее уровень развития банд. Все подобное оружие добывается в каком-то отделенном районе, лежащем за Проспектом, за бандитской территорией, за следующей полосой запустения, далеко к северу. Население этого района называют «мастёрые».

О Вольной Братве: погрузившись в жизнь Вольной Братвы, я с удивлением обнаружил, что Вольные выполняют определенную идеологическую функцию в этом бандитском обществе. Они являются своего рода жрецами, носителями идеологии. Старый городской закон – обязательно оставлять всевозможные припасы во всевозможных хранилищах, сыграл злую шутку с местным населением и в какой-то степени стал причиной его деградации. Вместо того чтобы сохранять и развивать производственные силы, люди пустились на поиски древних складов и схронов, что в итоге вылилось в бесконечную войну за припасы. Доктрина Вселеннейшего Грабежа – так называется учение местных. С восхвалением этой доктрины местные начинают свои ежедневные молитвы, удивительным образом извратив смысл и цель моления. Краткая суть Доктрины Вселеннейшего Грабежа – грабь все, что…»

– Чш!

– Чего…

– Я, кажись, свет видел.

– Где?

– Гмур! Стивен меня забери – там в коридорище гмур малой!!!

– Да где?

– А!!! Гмур! Бежим!!! Сейчас заварцает!!! А!!!

Трясущийся фонарный огонек, едва появившись, исчез за поворотом.

– Придурки.

«… и другие технические устройства из земли мастёрых добывают живущие за Проспектом Беглые. Беглые не участвуют в бандитских войнах, не организуют сообщества и не имеют стационарных баз. Они кочуют временными ватагами или поодиночке по ничейным землям. В бандах их считают отщепенцами и изгоями.

Про мастёрых ходят много слухов. Например, о том, что мастёрые обладают особой магической силой, позволяющей наделять предметы сверхъестественными свойствами – извергать режущие сталь лучи и ледяные молнии, переносить голоса на бесконечное расстояние, видеть сокрытое, пересекать улицы сквозь дома. По моему мнению, это во многом перекликается с легендами о магических предметах, якобы вынесенных Стивеном Отступником из Крома. От подобных россказней можно было бы отмахнуться, если бы не реальные действующие образцы оружия в арсеналах банд, например трубожары. Да и рубашка Ичана, дающая неуязвимость, заставляет отнестись к городским байкам серьезно.

От бандитского сектора районы мастёрых отделяет широкая полоса Пустоградья – покинутых и разрушенных домов, населенных как говорят демонами, дикими животными и призраками древних людей. Сколько тянется Пустоградье, точно сказать никто не может. Его пересекали только редкие ватаги самых бесшабашных Беглых.

Наличие за брошенными землями развитых районов, вселяет надежду, что это и есть Центр. Или, по крайней мере, сектор к нему прилегающий.

Наша задача с Ичаном – как можно скорее пересечь этот бандитствующий край, по возможности не встревая в переделки и не влезая в местные разборки. Мы и так здесь…»

Малой спрятал последний листок. Собрал снарягу. Нужно идти. Его ждет третий уровень.

– И не гробанётся ведь, тяглище! – полноватый крепыш в массивных доспехах досадливо сплюнул под ноги стоящему рядом худому мелкому типу. Кольчужка на том болталась, как на пугале, а шишковатые наколенники, казалось, вот-вот сползут вниз.

Они внимательно следили, как неуклюже снижается большой залатанный дирижабль. Легколет болтало из стороны в сторону, он пьяно кивал тупым носом, едва не задевая за стены домов, наконец, вполз в закрытый с трех сторон двор и завис метрах в двух над землёй. Из недр обшарпанной гондолы вывалился ржавый крюк. Худой бросился к нему, подхватил и стал сцеплять за причальный камень.

Грязно-серое чудище, дёрнувшись, закачалось на привязи, медленно поворачиваясь по ветру.

Из гондолы скинули веревочную лестницу.

– Ты поосторожней тут насчёт «гробануться», Сыч! – оторвавшись от захватывающего зрелища причаливания чудесного летальщика, прикрикнул костлявый. – Беги, лучше, строй гвардию, не видишь, Король прибыл!

– Пальцу своему командуй, Сухостой! – огрызнулся крепыш, направляясь, однако, к заросшему хмелем и крапивой большому гранитному дому.

Сухостой – адъютант предводителя Проспектовской Банды – не расслышал, он уже торопился схватить конец веревочной лестницы.

Команда потрёпанных головорезов, разряженных в самые немыслимые доспехи, – дворцовая гвардия – попыталась выстроиться в ровную шеренгу, понукаемая сердитым Сычом, своим капитаном. Из здания выбрались члены Верховного Совета. Простой люд, уже два часа мёрзнущий на ветру, неохотно подтянулся поближе. Когда Король в сопровождении пилотов и стрелков спустился на землю, все уже приготовились приветствовать владыку.

Обычную церемонию встречи отыграли наспех, без огонька – очень уж не терпелось спрятаться от ледяного ветра. Командиры тех бригад, что участвовали в набеге, устали, хотели есть и заняться поскорее добычей. Остальные главари просто торопились заняться добычей. Король, гордый успешно проведенным рейдом, разминал затёкшие в железе конечности. Всем остальным было скучно, наплевать на Короля, Совет, Состояние Ресурсов, даже на саму Доктрину Вселеннейшего Грабежа.

Вскоре Совет собрался в королевском доме вокруг почерневшего от времени и грязи громадного стола. Сухостой вошёл в дом последним, проорав толпе:

– Всё! Разойдись отсюда! Прочь пошли – не сметь мешать Королю!

Заседание началось с доклада Суперинтенданта:

– Опять крысоеды спёрли цистерну с водой, – пожаловался он. – Воды-то оставалось всего ничего, а цистерну жалко.

– А стражи куда смотрели?

– Как куда смотрели? – обиделся начальник Пограничного Корпуса. – Да мои молодцы уже неделю Праворуких на Предпроспекте лупят, а те всё не угомонятся.

– Ничего – угомоним! А старатели как?

– Старатели хорошо поработали – откопали склад под Знаком Древних. Что там сложено, правда пока не поняли. Один открыл коробочку, лизнул, и сразу помер – наверное, что-то ценное.

– Ну ладно, это дело хорошее, – Король улыбнулся, похлопывая по узорчатой шкатулке, которую принёс с собой. – Теперь можно и добычу посмотреть. Давай, Суперинтендант, распорядись там, чтобы порядок был. Да смотри у меня, а то опять половину консервов булыжные крабы поедят.

– Так ведь правда тогда они поели…

– Ага, консервы-то крабовые. Лучше бы они тебя поели. Имей в виду: если что – отправлю в Пещеры!

– А что за вещица у тебя, Король, Почему не покажешь Совету? – крикнул вдруг Сыч, отступив, из осторожности, на шаг назад. – Мы справедливою долю хотим!

На конце фразы голос у него чуть осел – вдруг бригадиры и министры не поддержат, как договорились на тайной сходке в каменоломнях. Начальник Пограничного Корпуса – он должен был продолжить перепалку – сосредоточенно посмотрел на свои запачканные грязью сапоги.

– Сначала распределим то, что в тюках, на тяглах – важно объявил Сухостой, покосившись на главаря.

– Вот как, сначала? – Сыч скривился. – А я-то думал, что ты, Сухостой, всё отмеряешь с конца!

Король медленно повернулся к отступившему ещё на шаг строптивцу.

– Ты, шавка, гавкаешь на моего пса, не смея укусить хозяина? – прохрипел он. – Догавкаешься – попадёшь на живодёрню!

– Живодёрня, она любому рада, – не удержался от ответа бандит и отшатнулся, схватив стальным плечом нож, мгновенно пущенный Королём.

– Жаль, руки заняты, а то бы в рыло тебе не промахнулся, – презрительно усмехнулся Король.

Сыч, чуть покосившись на оцарапанный наплечник, затравленно рассматривал Короля, и скреб пальцами по оголовью скрытого в наруче стилета, надеясь углядеть хоть щёлку в его роскошных доспехах. А тот, решив, что Сыч, достаточно проучен, трясется от страха и не помышляет о дальнейшем сопротивлении, снял шлем и, отдав его адъютанту, развернулся, чтобы покинуть зал совета.

Ненависть, привычная, многолетняя ненависть к главарю, которую Сыч давил в себе, успокаивая ожиданием мести, плеснула вдруг фонтаном в мозг, на полмгновения оглушив и ослепив его. Рывок – и стилет летит прямо в голову атаману.

Но Сыч забыл про звериное чутье Короля, тот будто волчара самой шерстью на загривке почуял опасность и вдруг прянул в сторону. Дверь, в которую он собирался выйти, в то же мгновение распахнулась, и в ней появился здоровый верзила в кожаной рубашке безо всяких доспехов. Стилет с едва слышным стуком ударился в грудь здоровяка и отскочил от нее, словно она из кованой стали.

– Связать! Взять Сыча! – завопил Король.

К Сычу подскочили гвардейцы и стали вязать его. Король жег отступника взглядом, его лицо перекосила гримаса ненависти и запоздалого испуга. Сычу скрутили руки и опустили на колени. На физиономую Короля выползло выражение удовлетворения и торжества.

– Ты на кого погнать хотел, зяблик помоечный?! На Короля?!! Будет тебе теперь доля справедливая в нижнем нужнике!

Тут мысли владыки вильнули в сторону и он заинтересованно повернулся к пришельцу.

– Ты-то куда прёшь, толстый, не видишь Король совет ведёт?

– А ты кто, неужто сам Король? – удивился здоровяк. – Плохо же тебя стерегут. За дверью – ни одного солдата.

– Я не нуждаюсь в охране, – насупился бандит. – А ты не больно-то язык распускай.

Странный гость шагнул внутрь, за ним – второй, пониже, но тоже в обычной одежде.

Пришельцы смотрелись нелепо раздетыми среди нагромождения доспехов, щитов, кольчуг, шлемов и прочего железа.

Король, как не был раздосадован произошедшей стычкой, ухмыльнулся краешком рта:

– Да-а. Откуда это такие чучела взялись? – уловив насмешку в атаманском голосе, бандиты неуверенно рассмеялись. Через пару минут, решив, что ничего страшного не происходит, зашумели поувереннее, стараясь не думать о том, как только что предали своим молчанием Сыча. Ещё через минуту гвалт стоял такой, что задрожало пламя факелов на стенах.

– Вольники мы, – ответил здоровый, расправив для солидности плечи. – Вольные воины. Ходим по бандам, Доктрину Вселеннейшего Грабежа воплощаем. Состояние Ресурсов помогаем улучшать. А у тебя мы для дела.

– Дело свое можешь сунуть орфу под хвост. Другое мне интересно, – Король, шагнув к гостю, дёрнул его за ворот рубашки. – Что у тебя под ней?

– То же, что и у тебя, – лениво усмехнулся верзила, расстегнув пару крючков. Его собеседник ошарашено уставился на голую курчавую грудь. – Хочешь, бей. – Толстяк, подняв стилет Сыча, вложил его Королю в руку. – Ну, бей в живот!

Смех и шуточки прекратились, притихшие головорезы выжидательно посматривали на вожака и пришельца. Король, ощерившись, ударил снизу вверх, разворачивая рукоятку клинка, чтобы лезвие ловчее вошло в плоть.

Но, вопреки ожиданию, оружие не только не задело тело, но даже не повредило рубашку, скользнув, как по металлу.

В воцарившейся тишине стало слышно нежное потрескивание огня.

Король отступил на шаг, опасливо щурясь на гостя.

– Изродок?! Меск?! – ещё более хриплым, чем обычно, голосом просипел он. – Что тебе нужно здесь? Тебя не звали. Мы к твоим не ходим.

– Стивен меня упаси, – беспечно отозвался толстяк, удобно устраиваясь всей массой на ближайшем табурете. – Садись и ты, в ногах правды нет, – кивнул он своему настороженно-молчаливому спутнику. Тот сел рядом.

– Обычные люди мы. Человеки.

Бандиты, затаившись, поглядывали на своего предводителя.

– Видать, рубашечка заговоренная? – спросил Король, быстро подавив страх. – Стивенова вещица?

– А то! – верзила, сложив ногу на ногу, навалился локтем на стол. – Хочешь, продам?

Король, облегчённо рассмеявшись, сел тоже.

– Сколько?

Гость, пожав плечами, начал ковыряться щепкой в зубе.

Король кивнул адъютанту, тот поспешно поставил на стол шкатулку, из-за которой только что едва не случилась смута.

Владелец чудесной рубашки приоткрыл узорчатую крышку, равнодушно заглянул внутрь и, презрительно зевнув, отставил шкатулку прочь.

Атаман нетерпеливо заёрзал на стуле.

– Ну что хочешь? Говори!

Толстый, потерев щёку, переглянулся со своим напарником.

– Да что с тебя взять, Король? Разве – твой летальщик-дирижабль?

Кто-то из бандитов испуганно ахнул.

Король недобро заулыбался.

– Вот как, значит? Вот что вам подавай… А больше ничего не хотите?

– Да ладно, дирижабль-то старенький! – подал вдруг голос второй пришелец. Кто-то в ряду бандитов не удержавшись, фыркнул.

Разбойник лихорадочно соображал. Ах, хороша рубашечка, очень хороша! Волшебная рубашка самого Стивена! С ней не надо будет таскать всю эту гору железа. Он, Король, будет сильнее и неуязвимее всех. Власть! Власть его уже не так крепка, как раньше. Вот и Сыч, сволочь, уже в открытую тявкает. Ах, рубашечка! А дирижабль? Что в нём! И вправду – барахло, старьё… Вояки все уже с добычей дома, а он только через час дошкрябает на этой развалюхе. Однако, такого больше ни у кого нет. И слишком выгодной кажется сделка – не к добру… Да ведь отдавать его не надо – Король хохотнул в голос. Что он, ополоумел? Рубашка будет на нём, а парочку эту убить – и все дела. Так просто, что и думать нечего.

Громила с брезгливой усмешкой наблюдал за душевными терзаниями бандита, его спутник, с трудом сдерживая тревогу, стиснув челюсти, рассматривал гнилой сучок на столешнице.

– Согласен! – Король, встав, хотел хлопнуть толстяка по плечу, но, встретившись с ним взглядом, передумал. – Ну, давай рубашку!

Гость, тоже поднявшись на ноги, настороженно улыбаясь уголком губ, медленно начал расстёгиваться. Второй дёрнулся, сжав кулаки, и протестующе мотнул головой.

– Да брось, не переживай! – Верзила повернулся к Королю. – А великовата не будет?

Бандит яростно дёрнул к себе рубашку и начал снимать доспехи.

– Ну вы, отойдите! – рявкнул он своим подчинённым. – И подальше, подальше! Дёрнется кто – убью! – Правой рукой, пытаясь освободиться от доспехов, Король левой выдернул из рук телохранителя арбалет и положил рядом. – Сухостой, ко мне! – Адъютант бросился помочь, и вдвоём они довольно быстро справились с железками и ремнями, которые сутками стягивали августейшее тело. Вскоре шлем с тяжёлым нашейником, толстенной брони панцирь, бугристые наколенники и прочая амуниция устрашающей горой лежала на полу. Там же растянулся и стеганый поддоспешник.

Полуголый худощавый Король, больше всего похожий на разделанного поваром краба, зябко ёжился с непривычки. Злобно посматривая исподлобья на затаившихся в противоположном углу разбойников, атаман поспешно накинул лёгкую рубашку, ещё не остывшую после прежнего владельца. Потёртая от времени кожа мягко ласкала грудь и спину, ощущение приятной невесомости подхватило Короля он, схватив тяжеленный арбалет, торжествующе расхохотался.

– Что, собаки, кто ещё откроет на меня вонючую пасть? Смотрите на своего Короля, придурки, и таскайте своё железо, как навозные жуки! – Он, во власти нежданного куража, слепо повёл арбалетом, шевельнув толпу напротив. – Ну, кто хочет выстрелить? У кого руки чешутся? – Ткнул оружие адъютанту. – Давай ты, Сухостой! Когда-то ты был неплохим стрелком.

Сухостой попятился, отрицательно качая головой, но хозяин, шагнув к нему, вложил в костлявые руки арбалет:

– Стреляй!

Как мелькнула стрела, никто не видел – каждый моргнул невольно, включая самого Короля. Поэтому никто не заметил, что полуголый верзила на мгновение прислонился сзади к Королю, будто хотел поддержать, помочь выдержать удар стального болта.

Миг – и отбитый болт дрожит возбуждённо, войдя в серые доски потолка.

– Видел? – усмехнулся гость ослабевшему от внезапного страха Королю. – Стрелы отскакивают от тебя, как от камня. Веди к дирижаблю.

Король не успел ответить, повел шершавым языком о разом пересохшее нёбо, а великан уже смеялся, хлопая себя по коленям.

– Кретин я! Дебил! А обмыть покупочку-то в доброй компании? Воды – живо! – властно крикнул он двум разбойникам, стоящим ближе других.

Озадаченные вояки довольно проворно вернулись, каждый с большим бочонком в руках.

Гость под взглядами заинтригованных бандитов расстегнул висящий на наборном поясе кожаный подсумок и осторожно ссыпал половину его содержимого в первый бочонок. С шаманским видом размешал диковинную смесь стрелой, подождал немного, заглядывая то одним, то другим глазом, как курица, в круглое отверстие вверху бочонка, затем закрыл его пробкой.

Несколько минут ничто не нарушало тишины.

Потом таинственный гость ловко выбил пробку, густо полезла пена, и толстый живо принялся слизывать её, причмокивая губами.

– Доброе, доброе вышло пойло! – вкусно глотнув, произнёс он. – Налетайте – угощаю!

Король настороженно покосился на громилу и каркнул приказ:

– Сыча сюда, живо! – Того, со связанными за спиной руками, немедленно привели. – Пей ты!

Пойло налили в деревянный ковш, поднесли Сычу, и он, не моргнув глазом, выпил всё, часто дёргая кадыком. Глаза его заблестели и он ухмыльнулся вдруг невообразимо нагло.

– Это, пожалуй, решит твои проблемы, Сухостой. – Слизнул с губы ошмёток пены. – Дай-ка мне ещё, толстый!

Тот с готовностью поднёс новый ковш. Сухостой с жадностью смотрел на текущие по щетинистой шее тёмные струйки.

– Э, хватит, другим оставь! – не выдержал он и, оттолкнув старого недруга, подставил свою железную кружку.

Тут же началась свалка, каждый боялся, что его обделят.

– Гостенькам налейте! – Крикнул Король. – Пусть каждый не меньше кружака выхлебает!

Через час голый по пояс великан под алчущими взглядами намешивал новую порцию пойла.

Под шумок кто-то перерезал Сычу ремни на запястьях. Он, оглянувшись, заворочался, разминая руки. Потом замер, выжидая. Когда казалось, что веселье достигло апогея, Сыч, резко ударил стоящего рядом с ним бандита, рубанул ещё одного и, продравшись сквозь пьяную ораву, бросился к выходу.

– Держи его! – яростно заорал охмелевший чуть меньше других Король. Его подданные, толкаясь и падая, застревая в дверях, бросились выполнять приказ.

Король встал, отыскивая глазами в копошащейся, скрежещущей латами толпе двух подозрительных пришельцев.

– Где этот толстый и второй малахольный? – гаркнул он. Но ни того, ни другого уже не было.

Толстый, тяжело опираясь на своего тоже не очень твёрдо держащегося на ногах малахольного спутника, уже с треском пробирался по кустам к дирижаблю.

– Славно погуляли, – сдерживая икоту, пробормотал Ичан, с трудом взобравшись в гандолу и скатывая за собой сыроватую верёвочную лестницу.

– Давай, давай быстрее! – торопил Волод, пытаясь разобраться в механизме. Две горелки полыхнули струями жара, нагревая подъемные полости. Легколет грузно поднялся в воздух, западая на один бок. Гондола поднялась над домами, и в нее ударил неожиданный верховой вихрь.

– Крути, крути педали! – стараясь перекричать ветер, командовал Волод.

– Да кручу, кручу, – добродушно гудел в ответ Ичан. – Ой, одна отвалилась! Честное слово, я не виноват – старьё!

Волод только зашипел, наугад дёргая какие-то облезлые ручки, и пытаясь развернуть машину в нужном направлении.

– Да брось ты, хорошо же летим! – Ичан удобно развалился на канатной сетке, удерживающей сидения. – Красота! Славно мы обделали дельце.

– Да уж, славно, – Волод был зол и не желал этого скрывать. – Я не думал, что ты и вправду отдашь этому придурку рубашку.

– Тебе жаль рубашки? А легколет? Без него мы беса лысого доберёмся до Крома. Пожалел рубашечку, и всё – поворачивай оглобли? Я-то – пожалуйста, мне не жалко, ты же у нас упёртый Архитектор, тебе подавай Центр. А я на всё это… – Он завозился в своей сетке, пытаясь нащупать под вздувшимся пузом застёжку штанов. – Э-э, грызлово пойло!

Здоровяк неловко дёрнул крючок на поясе, покачнулся, схватился за какую-то верёвку. Над головами друзей подозрительно зашипело, потом шипение перешло в пронзительный свист, пахнуло чем-то удручающе вонючим, летательный аппарат подбросило, крутануло и потащило к горизонту.

Удар пришел неожиданно – он заставил летящий корабль замереть, остановил ветер и, кажется, само время. Потом все небо заполнило багровое зарево, от севера к югу пронесся пронзительный вопль, режущая сила впилась в дирижабль, швырнула на дно людей. Казалось, что легколет встал дыбом, потом его закрутило, перевернуло, опрокинуло, снова подняло вверх, вздернуло с чудовищным ускорением под большую луну, так что малые луны оказались далеко внизу…

Последнее, что помнил об этом полёте Волод – упитанная нелепая фигура в расстёгнутых брюках, свесившаяся с канатов, крутящая в воздухе блестящим поясом как винтом и орущая слова популярной лет десять назад песенки: «Мама, я боюсь лилового камнегрыза!». Осталось еще смутное ощущение, что оба они облевались в воздухе, но в этом фактор уже не уверен. Неловкая кривая фигура маячила какое-то время перед глазами, кажется, она оттаскивала от него разбитую полыхающую горелку с обломком гондолы, кажется горелка взорвалась…

Когда сознание вновь вернулось к Володу, он увидел – Ичан со скорбно поджатыми губами стоит рядом на коленях и обильно поливает его из фляжки водой.

– Всю морду разбил, – печально сообщил следопыт, не понятно кого, имея в виду. Его физиономия была расцвечена так, что опознать друга Волод мог только по пузу и по голосу. Но и собственное лицо, судя по ощущениям, выглядело не лучше.

– Рёбра ещё сломал, – заунывно продолжал Ичан, проводя для наглядности по омерзительно грязному животу.

– Пояс расстегнул дурень… – дополнительно сообщил он не понятно к чему, – А ты, вообще-то, живой?

– Живой, – шевельнулся Волод и понял, что погорячился. В теле не осталось ни одной целой детальки – всё болело так неистово, что невозможно разобрать – где же сильнее. Невольно застонав, он снова провалился в забытье.

Очнувшись снова, Волод обнаружил себя туго спеленатым и привязанным к носилкам, за рукояти которых держались два амбала очень неприятного вида.

– Самого Короля обокрали! – восторженно произнёс незнакомый голос прямо над ухом. – Вольники!

– Да уж, – самодовольный баритон Ичана не узнать было трудно, хотя и звучал он несколько приглушённо. – Но и сами гробанулись здорово.

– Это вы под Толкун попали. Высоко видать поднялись… Хорошо, что Джохи увидел да нас позвал, он ведь везде ходит… Ничего, отлежитесь. У нас сейчас спокойно. Проспектовские не сунутся.

Сообщение о том, что кто-то куда-то не сунется, подействовало на Волода успокаивающе, и он мирно заснул, если можно назвать сном то маревое состояние полуяви-полубреда, овладевшее им почти на месяц.

Ичан, Король, Сухостой, Сыч, ещё пара-тройка новых лиц соседствовали в его воображении, вступали в беседы, сталкивались в спорах, дрались, кричали, порой вызывая в повреждённой голове нестерпимую боль. Сам Волод тоже якобы участвовал в этом коловращении, но участие это обычно заканчивалось страшным падением с высоты, сломанными ногами и приступом рвоты. Относительно приятные эмоции вызывало только личико неизвестной девушки, появлявшейся довольно часто. Её появление ассоциировалось с едой, очень похожей на плесень, и с убаюкивающей дремотой. Он, кажется, что-то даже рассказывал красавице, но что – тут же забывал.

Наконец, Волод просто устало заснул на сутки, после чего очнулся уже практически здоровым.

Тёмная сараюшка и грязный тюфяк ничуть не удивили – к ним он привык за время болезни. А вот Сыч, сидящий на свалявшейся непоименованной шкуре рядом с каким-то жизнерадостным пожилым типом, вызывал чувство смутной тревоги.

– Как ты считаешь, – с живым любопытством спросил пожилой у Сыча, – парень совсем сдвинулся, или ещё очухается?

– Этот – очухается, – равнодушно ответил бандит. – Хотя, головой, конечно, не слишком силён.

– Стив меня забери! – голос Волода прозвучал совершенно нормально. Он довольно легко сел на своём лежбище. – Где-то я тебя видел.

– Сыч говорит, что вы с Ичаном и есть те два парня, что отдали Королю волшебную рубашку, – пожилой смотрел почти дружелюбно.

– А ты сам кто?

– Тягл в пальто, – пожилой засмеялся. – Хорош! Почти месяц живёт в моей банде, а потом ещё спрашивает. Я – Барон. Сорок восьмой барон Праворуких. Когда-то мы всю предпроспектовскую сторону держали, но потом откуда-то вылез Король и почти всех подмял под себя. Нас к Проспекту прижал, все хочет за Проспект в Пустоградье выкинуть. А сейчас он и подавно обнаглел: разгуливает со своей свитой в открытую, почти голый, и никто не смеет и пикнуть. А Вольная Братва, как прослышала о Стивеновой рубашке, сама к нему в банду потянулась. Говорят, Королек подумывает о городском господстве, типа Состояние Ресурсов уже позволяет, – Барон плюнул. – А мои ребята опять вернулись с пустыми руками, так что наши животы скоро окончательно привыкнут к жукам и плесени.

Сыч скрипнул зубами.

Волод почувствовал себя неуютно.

– А Ичан? Он где? Что говорит?

– О, Ичан! – Барон поднял руки, будто от чего-то отгораживаясь. А Сыч неожиданно улыбнулся. – Ичан говорит! Он говорит столько, что я забываю, зачем к нему обратился. Твой друг чмокает губами, закатывает глаза, поводит пальцами, а потом исчезает в пещерах или гоняет бойцов на плацу. Мои ребята от него без ума. И от пойла, и от Ичана. Скажи я им, что это он отдал волшебную рубашку Королю, не знаю, поверят ли мне, хотя это я Барон банды, а не твой толстый бродяга.

– Почему же ты до сих пор не сказал? – Волод плохо понимал все происходящее.

Хозяин, пожав плечами, переглянулся с Сычом.

– Стив вас разберёт! Может оказаться, что Сыч плохо запомнил тех парней с рубашкой. А мне плевать – Короля всё равно не возьмёшь. Вы же может и пригодитесь банде. Да что скрывать, Ичан нам так помог уже, что не знаю как с ним и расплатиться! Моих молодцов обучает – только пыль столбом. Учит их драться строем, этой… свиньею. Так что у нас скоро будет настоящая боевая дружина, как в старинные времена.

– И потом, если бы те двое не вмешались, – добавил Сыч, – мне бы – хана.

– Это точно, и не привёл бы ты ко мне свою шайку в помощь.

Волод, вздохнув, потёр голое плечо.

– Твою рубашечку проверили, – с сожалением посмотрев на гостя, сказал Барон. – Можешь надеть, вон она валяется. Там несколько дырок, а так ничего – ещё поносишь. Тата её даже постирала. Ну, мы пойдём пока, а ты осваивайся, ожил вроде.

Бандиты вышли, оставив дверь открытой настежь.

Там, снаружи, светило солнце, гомонили дети, громко перекликались женщины.

Волод попытался встать на ноги, и это ему отчасти удалось. На правую наступать было больновато, а левая слушалась неплохо. Поташнивало, чуть качало, но силы, похоже, начали возвращаться. Так непривычно чувствовать слабость – ему, одному из сильнейших в Когорте Факторов! Неужели руки тоже уже не те?

Он, морщась, натянул одежду, сложенную в изголовье, и выволокся во двор.

Сараюшка его стояла, притулившись к большому зданию до второго этажа густо оплетённому диким вьюном. Точно такие же здания обступали обширный двор, на котором царила обыденная житейская суета. Пытаясь отыскать уголок потише Волод обогнул дом и уселся на нагретый солнцем камень. Сидеть на камне оказалось приятно, Волод вытянул ноги, задев ненароком длинную ровную палку. Она с легким стуком откатилась на пару шагов. Волод посмотрел на палку. Попробовать что ли? Неуловимое движение ноги и палка, подброшенная с мостовой, превращается в боевой шест. Верхний каскад, вечная защита – руки сами вспоминали что делать. Теперь с отходом, дракон вокруг себя – зелёный ворох, ноги ещё плохи. Прислонившись к шершавой стене дома, стоит девушка и смотрит так внимательно. А ну-ка в прыжке с разворотом.

Волод, сел на камень, растирая ногу – к старым болячкам добавился здоровенный синяк. Стив побери, и зарос он, наверное, как тягл, да ещё запыхался чересчур с непривычки. А девушка-то, вроде, ничего.

Девушка, впрочем, смотрела на него благосклонно.

– Ты из какой банды? – уважительно спросила она, кивнув на отброшенный шест. – Или ты тоже вольный?

– Я не из банды, я – Архитектор-Фактор и разведчик. – Волод для солидности чуть выпятил челюсть и снова подумал, что безобразно зарос. – Ты Ичана не видела?

– Конечно, видела, – девушка, грациозно отставив слегка ладошки, подбежала ближе. – Он там, с детьми. Идём, я тебе помогу дойти. – Бережно обхватив Волода за запястья, чуть потянула вверх.

– Я сам. – Он отстранил непрошеную помощницу и, подхрамывая, вышел со двора.

Как раз в этот момент детский гомон стих – ребятня, затаив дыхание, смотрела, как Ичан сосредоточенно отрывает лапки большому жуку.

Когда последняя была отброшена прочь, матёрый следопыт на четвереньках прополз к невысокому пирамидообразному сооружению и прутиком принялся проталкивать в него свою жертву.

– Главное – точный расчёт! – пыхтя, пояснил он зрителям и в этот момент заметил Волода. – О, кого я вижу! Выполз-таки?

– Выполз. – Волод, не сдерживаясь, улыбался во весь рот. Ичан, встав на ноги, заулыбался тоже. – Ты, старый пирамидник, опять за своё? Ты же не любишь детей.

Ичан, закрывшись ладонью, громко прошипел:

– Терпеть не могу! Особенно, когда они пляшут.

Дети захихикали.

– А что, они часто пляшут? – недоверчиво спросил Волод, уловив подзабытый томящий запах пойла.

– Никогда! – возмутился Ичан. – Ещё чего! Да я бы им все ноги повыдёргивал. – Дети захихикали громче. – А ну марш отсюда! Идите, идите, видите – я занят. – Ребятня чуть отбежала в сторону. Остались только две девчушки постарше, смело поглядывая на толстяка. – Спасу от них нет, – вздохнул он, – но толковые. Я этим букашкам всё учение Стивена разъяснил – поняли.

– А родители что?

– А что родители? Пойло хлещут, да по набегам шатаются. Только набеги сейчас не слишком-то удачны. Всё вокруг Король к рукам прибрал. Хорошо, ещё сюда не добрался.

– Это ты виноват, зачем рубашку ему отдал?

– Я виноват? – Ичан возмущённо насупился. Тут ворота за его спиной открылись, и оттуда вышла белокурая красотка лет тридцати с неохватными формами.

– Тебя на Совет ждут. Все уже собрались. – Она, улыбнувшись, провела рукой по широкой ичановой груди. – Срослись рёбра-то?

Тот, прикрыв глаза, жалобно закашлялся:

– Болят! Ох, болят!

Рассмеявшись, красотка ласково подтолкнула его к воротам. Ичан переступил на два шага.

– Иди! Такой большой, красивый, а шутит. – Увидев скромно стоящую в сторонке недавнюю володову знакомицу, помахала ей рукой. – Тата! Ты как там, выходила своего? Оба они чудные, правда? Но хороши!

Тата смущённо потупилась. Потом, застенчиво дрогнув ресницами, шагнула к Володу:

– Ты бы лёг пока, а? Или поешь. Идём.

И он поплёлся обратно в свою сараюшку, чувствуя, что вправду уже устал с непривычки.

Потянулись дни восстановления сил. Видно отоспавшись на недели вперед, Волод просыпался рано, с первым стуком рабочей колотушки. После утренней молитвы Волод выбирался во двор, смотрел как из домов появлялись работники – кто разбредался по мастерским, кто шел в пищевые цеха, а основная масса спускалась в подземелья через шахтную башню. Банда Барона размещалась над месторождением меди, очень древним, но еще не до конца выбранным. Волод вглядывался в серые лица работяг, слушал шаркающие шаги, голоса, раздающиеся тише шепота, провожал взглядом сутулые спины.

Потом во двор стекалась обслуга воинской части банды. Мастеровые мужички, гоношливые бабы. Они заводили крикливую суету на целый день.

Громыхающие железом воины спускались во двор последними. Барон или его помощник разводил воинов по заданиям – кого в разведку, кого в набег по окрестностям, а кого-то просто отправлял на все четыре стороны – шляться, браниться и драться по пустякам и вообще находить занятия самим себе. Частенько Ичан собирал не пристроенных к делу воинов под свое начало, ставил в ряды и проводил занятия. Сам Ичан пропадал то в поземье, то в цехах, то на советах у Барона. В банде он освоился совершенно и всеми принимался как свойский парень.

Дочка Барона Тата вилась все время рядом с Володом. Что-то делала для него, подсовывала какие-то особо аппетитные с ее точки зрения куски еды, прикасалась украдкой к руке, плечу. И даже если держалась в отдалении, бросала на него долгие томные взгляды, неизменно вызывающие краску на лице Волода и улыбки на устах свидетелей. В какой-то момент Волод принялся просто прятаться от своей поклонницы.

После вечерней молитвы к Володу приходил Ичан, и они неспешно разговаривали о том, о сем.

– Хорошая идея была с легколетом, – Волод потягивал из кувшина ичановское пойло, которое тот готовил теперь для бандитов в изрядном количестве. – Жалко не получилось. Ты не знаешь, почему мы упали?

Волод передавал кувшин товарищу.

– Здесь говорят – по небу выше крыш Толкун проходит. Никто не знает что это, но все бояться. Говорят головы срывает, мозги сворачивает, корежит и вообще убивает по-страшному. С севера он идет, от Центра. Может силы Хаоса балуются. А может еще что-то такое. Мы же к самому Крому приближаемся, а там знаешь кто?

– Безумец, слуга Однорукого? Ничем кроме твоих слов эта легенда не подтверждается. Сплошной вымысел и никаких фактов.

– А Толкун это тебе не факт? Он же тебе всю морду разбил и до сих пор не факт? А вдруг это и есть извращенная сила молитв, что Безумец извергает, а?

Волод не принимал таких необоснованных допущений. Но кувшин булькал, щедро раздавая пенную влагу, и до споров и ругани у друзей обычно не доходило.

– Я вот все думаю – какие люди здесь разные. Будто и не с одного района. Рабочие все унылые, апатичные, головы не поднимут, а бойцы наоборот – покоя не знают, если не воюют, то все скачут, кричат, дерутся.

На подобные наблюдения у Ичана находился готовый ответ.

– У нас говорят – люди они, как колодцы. С одного вычерпаешь воду, он и стоит пустой – медленно по капельке вода набирается, да набраться не успевает – снова ее вычерпывают. А другой – сколько не бери воды, сколько ни черпай, она все прибывает и прибывает, и чем быстрее воду выбираешь, тем скорее она возвращается. Вот и здесь так – одни люди досуха выпиты, а других сколько ни пей, они все одно полны. Только не много в жизни таких полных колодцев, не много таких людей. Вот они и становятся воинами.

– А кто же все эти колодцы пьет?

– Известно кто – Безумец. Высасывает силы людские вместе с молитвами. На Окраине у нас это не так заметно, а тут-то явственно видно. Ведь к Центру-то отсюда не в пример ближе.

– О, Стив! Опять ты свои пирамидские разговоры заводишь!

В темноте друзья расходились.

– Слышишь, Волод!

– Чего?

– Есть еще третьего вида колодцы – совсем мало их, может один на сто тысяч, и не колодцы они даже, а целые фонтаны. Столько воды в них, что и не помещается внутри, а прямо вот струей наружу и плещет. Да так может плеснуть, что и весь мир затопит.

– Это ты о ком?

– О тебя, ясное дело. И о таких как ты.

– А вы, пирамидники, какие колодцы получаетесь?

Ичан ухмыльнулся.

– Закрытые. Не даем мы из себя пить. Понятно?

На исходе недели Волод увидел, что на баронский двор пришли чужие.

Это не бандиты – никаких доспехов, никакого тяжелого оружия, никакой бравады и криков в разговоре. Они даже двигались иначе – скупо, настороженно, бесшумно. Чужих было трое. Вооружение незнакомцы несли легкое – короткие рогатины и кинжалы. Их провели в дом Барона. Через некоторое время туда же позвали Ичана.

Вернулся он только к вечеру.

– Это беглые, – рассказал он Володу. – Барону нужно оружие, чтобы драться с Королем. Самое мощное оружие, иначе банда не выстоит. Оружие мастёрых. Его могут добыть только беглые.

– Барон нанял их?

– Да.

– Значит, они пойдут к мастёрым, а значит в направлении севера в сторону Центра, – голос Волода, зазвенел от возбуждения. – Когда?

– Через неделю.

– Отцы Основатели! Это же очень удачно! Нам надо идти с ними!

– Нет. Не получится, – Ичан увел взгляд, – Нет.

– Но почему?

– Беглые никого не берут с собой. Никому не доверяют. Берегут секреты. Говорят, однажды ватага Вольной Братвы тоже хотела добраться до мастёрых и добыть оружие. Так вот, никто из них не вернулся.

– Их убили мастёрые?

Ичан криво усмехнулся.

– Или они сгинули в пустошах. Или их перебили беглые.

– Но мы должны пойти с ними! Или без них! Мы должны идти дальше. Я уже окреп, нога заживает, еще пара дней и я смогу ходить свободно…

– Мы никому ничего не должны, – перебил Ичан. – По крайней мере, я никому ничего не должен.

– Что? – Волод недоуменно захлопал глазами. – Не понимаю, ты о чем?

Ичан решительно поднялся.

– Я больше не буду искать Кром. Я дошел до этого места и оно мне нравится. Я останусь здесь с этими людьми, я буду жить с ними, я буду учить их. Я восстановлю здесь настоящий Город. Но только не такой как на Окраине и не такой как в Центре. Это будет Город Пирамид. Люди готовы. Они уже несколько дней не встают на молитву. Я дал им учение Стивена и они поверили мне. Я не оставлю своих людей. Прости, Волод. Я не пойду дальше. И тебе советую… прошу тебя… Я прошу тебя остаться. Не злись… Подожди. Подумай.

Ичан ушел.

Два дня Волод провалялся на своей лежанке. На третий встал, собрался, взял оружие.

– Ты куда, – крикнул Ичан, увидев выходящего со двора Волода.

– Погулять, – не оборачиваясь, бросил фактор.

Пустые улицы. Камни мостовых, сдвинутые выпирающими из-под них травами. Дома сплошь увитые плющом и дома с голыми крошащимися фасадами. Ветер, текущий по руслам улиц, и вихри, кружащие пыль тупиков. Пустота. Пустота стала синонимом Города. Люди ушли, оставив только следы своего пребывания. Следы такие же явные и вечные как сам Город. Колеи в уличных плитах выбитые тысячами колес, ступени, стоптанные тысячами ног, колонны, портики, гранитные узоры зданий, покрытые матовой патиной миллионов скользнувших по ним взглядов.

Пустота и одиночество человека брошенного в брошенном городе.

Нужно подумать. Нужно побыть одному.

Волод шел, не выбирая направления, не замечая, куда ведут его пустые тропы. Нет, он даже не думал, он не думал ни о чем – голова была пуста и метались в ней, будто вихри в колодце стен, только следы прежних мыслей, фантазий и рассуждений.

Волод остался один – опустошенный, брошенный, потерянный.

В себя его привел рефлекс – тщательно оттренированный рефлекс на опасность. Волод присел и кувырком откатился к стене ближайшего дома. За спиной должна быть стена, тогда опасность будет грозить только спереди.

Волод прижался к камню, взял на изготовку самострел и огляделся. Пусто. Улица пуста. Но чувство опасности не оставляло. В окне напротив кажется что-то мелькнуло… Нет, не то – опасность подходила с двух противоположных сторон. Опасность шипящая, рычащая и щелкающая длинным чешуйчатым хвостом. Это пардусы. Волод не верил своим глазам – они подходили с двух сторон, глухо шипя, взрыкивая, припадая мордами к земле. Самец и самка, с двух сторон – все по правилам степной охоты. Но откуда в Городе степной хищник?!

Думать нет времени – встреча и с одним таким зверем смертельно опасна, а здесь двое. Волод выпустил две стрелы – пардусы прыгнули – одна стрела вспорола плечо самцу, другая прошла мимо. Стрелять поздно. Волод швырнул самострел в морду самке, метя по нежному носу – самка взревела. Волод рванул палаш и в пируэте с разворота, одновременно уклоняясь от нового броска, и ускользая так, чтобы самка загораживала путь самцу, рубанул тварь в подбрюшье. Самка зашипела, припала к земле, через нее прыгнул самец – ему, не гася инерции удара, обратным ходом клинка по морде. Пардус, взвыв, пролетел мимо. Подскочила самка – она уже не напрыгивала, она встала на задние лапы и била передними. Стальной клинок парирует стремительные, почти неуловимые удары когтистых лап. И выпад – снова в подбрюшье, где самая тонкая шкура и мелкая чешуя. Бестия взвыла от боли, извернулась, отвалилась с клинком в животе. Снова самец – рывок, толчок – Волод даже не успел выхватить кинжал, схватил зверя за оскаленную пасть. Зверь взвился на дыбы, передние лапы шестью стальными когтями рвут Володу плечи, лязгающая клыками пасть брызгает слюной прямо в лицо, обдавая невыносимым смрадом. Волод не может больше удерживать бьющуюся извивающуюся тварь, клыки все ближе, силы покидают фактора. Силы! У него же есть Сила!

Волод не мог совершить сакрам, он не мог бросить Силу в зверя. Но мгновенным, мучительным до зубовного скрежета, усилием воли собрал Вакану в один горячий обжигающий сгусток и оправил в руки. Мозг пронзила мысль – так уже было… Морок! Глюки, наведенные Главным Архитектором во время испытания! Это не настоящий пардус – всего лишь бесплотный фантом… Что-то хрустнуло под ладонями, Волод перехватил пардуса одной рукой за верхнюю челюсть, другой за нижнюю и с омерзительным хряском разорвал вонючую пасть.

Самка, волоча по мостовой разорванное брюхо, ползла к Володу. Волод переломил ей шею.

Все.

Вакана откатилась литой волной, сила оставила Волода. Неловко водя руками, он опустился на мостовую. Прямо между убитых им яростных бестий. Сознание будто оглохло.

От дома напротив отделились три неясные фигуры. Очертания их плыли и размывались в глазах. Они подошли, встали рядом. Наконец фактор смог сфокусировать взгляд. Это беглые.

Беглые стояли молча и смотрели на Волода, на мертвых тварей.

– Откуда такие… здесь в Городе? – спросил Волод. – Пардусы живут только в степи.

Беглые молчали. Наконец один ответил.

– Странные твари выходят из дыр, что лежат в Пустоградье.

– Я… Мне… – язык фактора заплетался, мысли путались, это ощущалось как отравление – отравление Ваканой, собранной, но не выпущенной в цель. – Надо пойти с вами… к мастёрым.

На это ответ последовал сразу.

– Нет.

– Вам пригодится боец.

– Нет.

– Я все равно пойду туда – с вами или без вас. Или по вашим следам…

– Нет.

– Боитесь за свои секреты? Я не вернусь сюда обратно, я не смогу рассказать их… Я пойду дальше, к Центру, в Кром… Возьмете меня? Я иду в Кром… Возьмете?..

– Да.

Прошло еще пару дней. Волод с Ичаном как-то незаметно помирились, или даже не помирились, а будто забыли о своей размолвке. Разошлись их пути и всё – не о чем говорить. Вольному воля.

К походу Волод окреп совершенно. Последним его провожал Ичан.

– Барон, конечно, хочет, чтобы ты остался. – Ичан говорил серьезно, но при этом старательно косил то одним, то другим глазом, пытаясь рассмотреть кончик носа. – Да и я говорю – нету никакого твоего долбанного Центра с благостным Советом Главных Архитекторов во главе, не верю я в него – ты сам видишь, что чем дальше от Окраины, тем хуже. Но тягл упрямый, поэтому прёшься. А я, считай, уже основал новую колонию пирамидников. Зря смеёшься, эти детки вырастут быстрее, чем ты дочапаешь до мифического Крома. Возвращайся лет через десять, посмеёмся вместе.

– А Король? Думаешь, он не сотрёт вас, в порошок? Не сегодня, так завтра, не завтра, так через месяц?

– Это вряд ли. Лучше ты подумай и оставайся. Твои Архитекторы далеко, тут мы сами Главные. Такого наворочаем! А Таточка? Будешь бароновым зятем, наследником.

Волод представил себе, что ласковая Тата всё время рядом – посматривает, откидывая тёмные волнистые прядки, подрагивает нежными губками, вслушиваясь в каждое его, Волода, слово, и тошнота подкатила к горлу. «Ой, – содрогнулся он, – влипнешь в эту патоку, век не отмоешься. Надоела – сил нет!».

– Старика Барона только жалко, – сказал вслух. – И тебя. Не верю, что ты меня бросаешь.

– Это ты меня бросаешь, – усмехнулся Ичан. – Я же остаюсь, ты уходишь.

– Ухожу, – твёрдо сказал Волод. – Дальше иду. Ты же сам слышал, что говорят про мастёрых. Где же ещё быть Совету Главных как не у них? И Кром, наверное, где-то близко. Ладно – пошёл, вон беглые косятся, ждут. С бароном попрощался, так что – всё. Спасибо тебе. Не думал, что так выйдет, ну да ладно, за всё спасибо. – Потянулся обнять друга, но тот отклонился.

– Погоди. Не нравятся мне эти твои ребята из беглых и набег ваш на мастёрых мне не нравится… На вот, – Ичан снял свой широкий пояс, аккуратно освободил от многочисленных висящих на нём мешочков и подсумков, любовно погладил выпуклые сегменты странного гибкого металла. – Держи.

– Зачем? – Волод недоуменно взял пояс в руки.

– А затем, – ласково прошептал ему на ухо Ичан. – Затем, дурень ты этакий, что это – Стивенов Пояс, волшебный. Он, а не рубашка делает неуязвимым, понял, придурок? Надо только сюда вот пальцем надавить. Только не часто нажимай, а в самом крайнем случае.

– А как же Король? – глупо удивился Волод, вцепившись в неслыханно щедрый подарок.

– Вот друг! Не спросил, как же ты, родной Ичанушка, будешь жить теперь без этого пояса, а сразу: «Как Король?». Да плевать мне на Короля, кто он такой? Иди.

– Погоди… – Волод расстегнул свой ремень, тот выпрямился в его руках как подпружиненный. – Возьми и ты от меня подарок.

– Ух ты, пояс-меч! Глузская работа! Спасибо!

Волод молча ткнулся носом толстяку в грудь и, резко развернувшись, побежал к ждущему его вдалеке отряду. Всё остальное во владениях всемогущего Короля происходило уже без него.

Малой давно решил обследовать катакомбы третьего уровня, и теперь, пробираясь по зловонной отводной галерее, в который раз клял себя за нелепую идею. Про третий уровень ходили разнообразные слухи: то о том, что в его коридорах невероятно много сытой плесени; то про забытые древними хранилища; то говорили, что там гнездится матка брюхозубов со всем роем – словом, о третьем мало что было известно достоверно, и его старались избегать. Мальчишку же загнало сюда отнюдь не желание проверить на собственной шкуре все эти глупые россказни.

С неделю назад, пробираясь чуть восточнее и выше, он засёк большую семью склизлов. Тогда удалось завалить одного самца и ранить самку. Пока Малой припрятывал добычу от крыс, семейство во главе с подбитой мамашей, естественно, успело ушлёпать довольно далеко и надёжно затеряться в путанице коридоров, но след – студенистые капли чуть фосфоресцирующей крови, привели почти к самому лежбищу. К его удивлению след вёл прямо на третий уровень, довольно глубоко, к подземному озеру. Найти подземный источник само по себе большая удача, а тут ещё целая колония склизлов! Но жадность убила атамана, говорил когда-то отец. И Малой вернулся к оставленной добыче, тщательно отследив и запомнив дорогу.

Мясо мальчишка обменял на нужное снаряжение и через два дня уже спускался на третий уровень, двигаясь к подземному озеру. Он прекрасно ориентировался под землёй. Ни тьма, ни острые камни под ногами, ни неожиданные обвалы, ни обрывы, вдруг оказывающиеся на пути, не пугали его. С тех пор, как убили его родителей, подземелья со всеми скрывающимися в них ужасами, стали единственным местом, где он мог чувствовать себя почти в безопасности. Мир пещерных чудовищ отнёсся добрее к одинокому мальчишке, чем мир людей. Бедолага подолгу блуждал в катакомбах, охотясь, открывая новые глубинные горизонты, набредая на оставленные древними загадки, лишь изредка выбираясь в Город прикупить оружие и припасы. Тусклый луч нефтяного фонаря целые месяцы оставался его единственным солнцем.

В банды мальчишку не принимали. Сам себя он считал беглым, но и сами беглые не привечали малолетнего никчемыша. Его гнали из домов, глумились и издевались над ним, как впрочем, над каждым слабым существом в этом мире. Любой из воинов банды мог раздавить мальчишку, как крысу, не вовремя перебегающую дорогу. А он бессилен против них – здоровых злых мужчин, закалённых постоянной войной всех со всеми, закованных в броню. Это не вызывало особенных переживаний – так уж устроен свет: сильный живёт, слабый умирает. Но как он хотел быть сильным! Сильным как отец… и даже сильнее, ведь отец всё-таки погиб, хоть был самым умным из всех людей банд, он даже научил сына читать. Да, мальчик хотел быть сильным, чтобы отомстить. Отомстить Королю – трусливому убийце, наносящему удар исподтишка, из-за спин своих головорезов. Малой не совершит ошибки, как отец – он будет убивать первым.

Добравшись до озера мальчишка тщательно обследовал место. Определил основные коридоры, куда могли уйти животные, расставил в них по несколько ловушек и начал охоту.

Он набил больше двух десятков склизлов, да ещё пяток попались в хитрые капканы. Всё это изобилие Малой свалил в небольшую пещерку, завалил узкий вход камнями от всяких любителей дармовщинки. Потом сытно поужинал и завалился поспать перед долгой работой – перетаскиванием мяса наверх. Заснул он легко, с почти детской улыбкой на губах. День оказался удачным – сытое существование обеспечено до конца года. Мясо глубинных склизлов ценилось высоко – оно не гнило, не портилось и хорошо набивало желудок – в походе, при кочевой жизни припас незаменимый.

Через несколько часов, нагруженный ободранной тушей, он уже пробирался наверх, к безопасным уровням, в один из своих тайников. Путь лежал неблизкий и мальчик совсем выбился из сил. Толком не отдохнув, поспешил обратно, решив таскать впредь по половине туши.

Подходя к озеру, он оступился на качнувшемся камне, и упал, больно стукнув колено. На этом, видимо, удача изменила ему. На подходе к заветной пещерке, его насторожил странный свистящий звук, то усиливающийся, то обрывающийся, сменившийся глухим похрустыванием. Мальчик взвёл арбалет и поудобнее передвинул ножны с коротким мечом. Бликующий луч фонаря выхватил из темноты узкий лаз в пещеру.

«Зелёный ворох!» – мальчик готов был избить себя – он забыл завалить вход. В пещере угадывалось непрерывное, колыхающееся движение. Звук шёл изнутри. Подойдя поближе, он направил луч прямо в зияющую дыру…

«Спасители!» – мальчик развернулся и бросился бежать, от ужаса почти не разбирая дороги. Его нёс инстинкт, тёмный инстинкт жителя пещер. Можно перебить рой брюхозубов, пробраться через сытую плесень, можно даже подстрелить подкаменного грыза, раньше, чем тот учует тебя – но от того, что он увидел сейчас, спасения не было.

В пещере, привлечённые запахом свежего мяса, пировали маленькие существа, состоящие из десятка быстрых ножек, четырёх стальных клешней и вечно посвистывающей пасти-трубочки. Это самые страшные хищники подземелий, хищники никогда не выпускающие добычу. Ты можешь пытаться убежать от этих маленьких ножек, рваться из вгрызшихся в плоть клешней, можешь выть от боли и бессилия, заживо поедаемый ненасытной пастью – всё равно ты умрёшь. На языке Города не нашлось названия для этих тварей. Их мало кто видел, и ещё меньше могло рассказать о них. И вот теперь больше сотни маленьких дьяволов преследовали мальчика.

Он понимал, что спасения нет, но не бежать не мог. Кидался из коридора в коридор, перешёл ледяной ручей, несколько раз взбирался на почти отвесные стены, петлял, но сбить тварей со следа не получалось. Как они вели его: по запаху, по звуку, просто следуя за его страхом – неизвестно. Только расстояние до смерти, сначала увеличившееся, быстро сокращалось по мере того как силы оставляли мальчика.

Убегая, он добрался до самых верхних горизонтов, и вот теперь бредя по колено в вонючей жиже, стекающей с самого Города, проклинал себя, тварей, всё это дерьмо, подземелья, сам Город и, конечно, же Короля, бросившего его в эту гнусь. Мальчик слышал за спиной вязкие всплески, угадывал омерзительное копошение – ему было страшно.

Неожиданно впереди, на колышущейся грязи мелькнул слабый отблеск, падающий откуда-то сбоку – галерею пересекал коридор. Он проходил чуть выше уровня жижи и поэтому лежал сухим. Свет шёл справа. Мальчик свернул туда и понёсся, сломя голову, безоглядно расходуя оставшиеся силы. Через пару сотен шагов он выскочил в круглую камеру – в ней находились люди и горели яркие фонари. В потолке чернел люк, из которого свешивалась верёвка, покрытая частыми узлами. Не говоря ни слова, не отвечая на ошеломлённые возгласы и недоумевающие взгляды, мальчик прыгнул к верёвке. Его попытались остановить, он не глядя лягнул назад ногой, попал во что-то твёрдое, хлюпнувшее под каблуком, набрал от толчка дополнительное ускорение и быстро полез к темнеющему люку. Последним осознанным движением перерубил верёвку и потерял сознание.

Когда он очнулся, в камере под ним было темно и тихо. Как ни прислушивался, не уловил даже отзвука страшного посвистывания. Малой понимал, что это значит. Твари потеряли его след. Твари ушли. Да, они уничтожили всех людей внизу и ушли. Мальчишка подсунул вместо себя другую добычу. Ну и что? Малой ни на секунду не сомневался, что поступил совершенно правильно и справедливо. Он оказался сильным.

Малой смог, наконец, спокойно сориентироваться – он находился на самом верху подземной сети, прямо под плитами городской мостовой. Чуть пошатываясь на ещё нетвёрдых от усталости и пережитого ужаса ногах, маленький заморыш поплёлся по сухому водосточному тоннелю в поисках выхода на поверхность. На сегодня он сыт подземельями по горло.

Скоро мальчик обнаружил отвесный лаз наверх. По шатким медным скобам поднялся к самому люку. Звериная осторожность помешала сразу откинуть крышку. Он чуть приподнял её и сдвинул на пару сантиметров. Свет, хлынувшийся в щель ослепил его. Некоторое время Малой приучал глаза к солнцу и слушал.

Неровный гул, идущий с поверхности напоминал шум бандитской сходки, когда атаман собирает свою армию для очередного набега или дележа добычи. Мальчишка попытался восстановить в памяти путь своего бегства. Вероятнее всего он находится сейчас как раз на территории ненавистного Короля. Не везет, так не везет. Оказаться вдруг посреди банды совсем небезопасно. Но и оставаться во тьме он уже не мог. Была не была! Оттолкнув тяжелую крышку, зажмурившись от яркого солнца, мальчик выбрался из подземелья.

Люк находился чуть в стороне от собравшейся толпы, и мальца никто не заметил. Он подошел поближе к людям. Тут собрались не только боевики, затянутые в тугие непробиваемые для самострела доспехи, в корявых шипастых шлемах, потрясающие оружием, но и их семьи – жёны, дети, и даже всякая ничтожная челядь. Все они восторженно кричали, прославляя кого-то. А кого они могли прославлять кроме самого Короля?

Сузившимися, настороженными глазами, мальчишка оглядел толпу, пальцы судорожно вцепились в ложе взведённого арбалета. Самого Короля на площади пока не видно. А толпа всё кричала что-то дикое, непонятное, что-то про чудеса, про доспехи, про Короля, снова про чудеса, и снова про доспехи… Неуловимое предчувствие чего-то важного удерживало мальчишку в этой толпе, мешало ему тихо отойти и затеряться среди обступивших площадь домов.

Наконец из здания напротив показался Король, вернее его свита – самого Короля пока не видно за широченными плечами, отливающих медью и железом бойцов. Дежурное ликование толпы усилилось. Царственная группа величественно поднялась на помост посреди площади и расступилась.

Мальчик увидел Короля. Он стоял в центре, подбоченясь, гордо вытянувшись во весь свой небольшой рост. Голова, по обыкновению, картинно вскинута, на губах обычная кривая ухмылка упоения самим собой. Знакомое до ненависти лицо. Но что-то неуловимо в облике Короля поразило бродяжку, сначала он не понял что, и, наконец… Доспехи! Да ведь на Короле нет ни панциря, ни наплечников, ни стальных рукавиц, ни сапог с металлическими пластинами. На Короле только рубашка, простая кожаная, потрёпанная рубаха, перехваченная ремнём с мечом в ножнах. Рубаха и больше ничего!

В мальчишке поднялась тугая звенящая радость. Такая же тугая и звенящая, как стальной лук в его арбалете. Ещё не веря до конца в это счастье, и страшно тревожась, что волшебное наваждение вот-вот пропадёт, он вскинул арбалет к плечу, совершенно машинально, не задумываясь, взял поправку на ветер, прикинул расстояние… Спуск так плавно и легко подается под пальцем – толчок, сбросившей напряжение стали, шмелиный гуд тетивы, и стрела – короткий стальной болт с трехгранным наконечником, способным пробить панцирь зубатой улитке, уходит в воздух. Мальчишка, замерев, следит за её полётом.

А та идёт легко, по чёткой дуге, дрожа от скорости и нетерпения. Стрела несёт свист на оперении и смерть на стальном острие. Стрела пробивает потёртую кожу рубашки и входит в белое рыхлое тело, покрытое омерзительным рыжим волосом.

Стрела разворотила рёбра, выбила, как игральные кости, хрупкие позвонки. Прошла насквозь и вонзилась в помост всё ещё дрожа и урча от удовольствия.

Толпа замерла в едином вздохе, приближенные застыли в невольном полудвижении, направленном к Королю. А он рухнул на помост с грохотом, как груда костей, едва подогнув ноги. И над площадью раздался звонкий, захлёбывающийся радостью детский смех:

– Ха!..Ха!..Ха-а!.. А Король-то голый!

Глава девятая

Черной струящейся змейкой проклятие следовало за человеком.

Проклятие пряталось в трещинах мостовых, рассыпаясь пылью. И человек наступал на него. Проклятье взвивалось вверх, движимое порывом воздуха, как черная неуловимая паутинка. И человек путался в его липких нитях. Проклятье кружило вокруг, будто облачко сухой черной пыльцы. И человек вдыхал его. Проклятье осыпалось на седую голову тончайшей черной пудрой. Но человек не замечал его.

Потому что он сам был проклятием.

От банды Барона шли три дня заброшенными районами Пустоградья прямо на север. Беглых собралось полтора десятка, целый караван, в том числе несколько женщин. Шли быстро, тащили на горбах и ручных тачках-тележках припасы и товары, отданные Бароном как аванс за оружие мастёрых.

Волод все время ждал, что вот-вот откроется Проспект – дотоле неизвестный ему величественный и царственный памятник Городу, некий символ, означавший для народа банд что-то грандиозное, недоступное и вечное. Но Проспекта все не было. А Волод удивлялся, почему здешние люди дают названия бандам и местам их расположений, привязываясь к нему, ведь Проспект так далеко от их территорий. Волод спросил об этом беглых, но они не ответили, они вообще говорили редко.

И наконец…

– Старцы Основатели… Что это…

Город пересекала пустая полоса. Это не площадь, не улица, нет – полоса шла против городского плана, вопреки городскому порядку и самому здравому смыслу. Пустота пересекала улицы, перечеркивала дворы, перерезала строения. Гигантский таран прошел прямиком через дома, через Город, разрушая, сминая, корежа.

Это грубый разрез в плоти Города – будто гигантский клинок рассек целые здания – вырезал середину или срезал часть, и теперь эти строения стояли с вывороченным наружу нутром, нелепые, жалкие, уродливые, образуя по двум сторонам разреза новую чудовищную улицу.

Это шрам шириной в тридцать метров, покрытый, словно коростой, сплющенными, раздавленными обломками зданий, щебнем и камнем – как будто по нему прокатился тяжелейший каток, прессуя и сминая под собой все, что только можно.

Это вековая морщина, уродующая ровный лик Города, морщина, которую оставило не время, не старость, не болезнь, а чья-то могущественная извращенная воля.

– Что это?

– Это Проспект.

– Как?…

Беглые начали разбивать лагерь в месте, где рубец пересекал широкий двор. А Волод как завороженный пошел вперед – вперед через площадь, через колею каменного сора, прямо на спрессованные обломки.

Перед Володом через Проспект стоит разрезанный наискось дом – перекрытия, полы, потолки, опорные балки. Все наружу, все нелепо торчит и выглядывает из взрезанного каменного брюха. В глубине выпотрошенных квартир какая-то мебель, скарб…

– Стоять!

Резкий окрик ударил в спину, заставив содрогнуться.

– Стой! Нельзя приближаться к той стороне Проспекта!

Волод медленно обернулся – все беглые смотрели на него – бесстрастно, равнодушно.

– Почему?

Молчание. Наконец Главник бросил, ни на кого не глядя:

– Покажите ему.

Никто не двинулся с места. Наконец поднялась маленькая женщина. Она казалась совершенно девочкой, тонкой и угловатой, Волод знал, что ее зовут Малка. Темная острая челка падает на лоб, глаза, что два янтарных камешка с золотой искрой.

Малка подхватила с тележки объемный мешок на лямках и подошла к Володу. Поставила торбу наземь, широко растянула ворот. Из неё раздался многоголосый резкий писк. Волод заглянул внутрь. В мешке, сбившись в плотный ком возились серые плюгавки. Они видно только что спали, пригревшись в темноте, но сейчас солнечный свет и свежий воздух разбудили их и вся эта шерстатая мелюзга ерзала и копошилась, стараясь зарыться поглубже, укрыться за мелкими телами своих товарок. Зверьки прятались мордой в клубок и выставляли наружу длинные и прямые как соломины голые хвосты.

Малка вытянула одну плюгавку за хвост. Снова стянула мешок и пошла к разрезанному дому. Остановилась. До здания, до края Проспекта оставалось несколько шагов. Волод медленно подошел к женщине, встал у нее за спиной. Малка молчала. Молчал и Волод. Только плюгавка, крепко ухваченная за хвост, верещала и извивалась.

Вдруг Малка резко и коротко размахнулась и забросила зверушку внутрь дома, прямо в комнату, когда-то бывшую жилой.

Волод невольно подался вперед, но Малка остановила его жестом.

Плюгавка упала на пол. Резво перевернулась на живот, сжалась и стала водить носом по сторонам, выпучивая глаза-бусины и топыря круглые ушки. Хвост качался в воздухе, словно желтая стрелка.

Плюгавка взвизгнула. Тельце ее вытянулось, выгнулось. Глаза стали выкатываться, пасть раскрылась, будто раздираемая чем-то… тонкий и резкий писк мучительной боли вырвался, казалось, прямо из внутренностей… зверька скрутило судорогой… Изо рта, из ушей потекла чернильно-черная жижа. Наконец Плюгавка замерла кучкой серого праха на полу изуродованной квартиры.

Малка развернулась, накинула мешок на плечи и вернулась к лагерю. Беглые продолжали свои походные дела.

Фактор не стал ничего спрашивать, просто подошел и встал перед Главником. Он молчал и смотрел на собирающую костер Малку.

– Проклятие. Петля. Город по ту сторону Проспекта в Петле. Проклятие.

Володу захотелось избить скудоязыкого беглого, но он только сплюнул на стертые камни неровной мостовой.

Беглые разговорились вечером. Если это можно было назвать разговором.

Прыгало прозрачное пламя на брикетах походного топлива, беглые сидели вокруг. Начал Главник.

– Проспект. Круг. Петля. Заключает в себе. Черное Проклятие. Петля Проклятия. Смерть.

Слова звучали рваными, грубыми и неуместными в молчаливом Городе, на фоне глухого треска и гуда костра. Кто-то подхватил речь Главника с той же интонацией и в том же темпе.

– Не входи. Не вступай. Не касайся. Не склоняйся. Блуждом. Блуждом.

Потом другой.

– Дом блуждал. Дышал вправо. Круг замыкал. Проклятие в круг. Жизнь в черную слизь.

Волод узнал голос Малки.

– В сердце круга. В сердце Проклятия. Кто спасся. Кто избран. Вокруг черная слизь. Кто спасет. Благой дождь.

Беглые продолжали.

Они перекрикивались друг с другом короткими рубленными словами. Кто-то выкрикивал сдавленным голосом нелепую фразу, другой отвечал ему – подхватывал и возвращал или отправлял дальше. Весь это разговор шел в сложном ломанном ритме, придающем ему странную мелодичность.

Так же внезапно как начали, беглые замолчали.

По Проспекту шли уже второй день. Держались левой стороны, старались не пересекать даже середину этой прорубленной сквозь Город улицы. Если смотреть вдоль Проспекта, то видно, как он полого, по ровной гигантской дуге загибается вправо. Словно кто-то взял титанический циркуль, и начертил на Городе огромную окружность.

Проспект вел на северо-запад. Если он действительно идет кругом, то гигантская дуга будет забирать к северу все круче, чтобы потом, миновав самую северную точку повернуться к юго-западу и дальше к югу.

Во вторую ночь пути Волод бесшумно ускользнул из лагеря беглых. Что-то разбудило его. Тонкое едва заметное ощущение, что кто-то зовет его. Уснуть он уже не мог.

Волод пересек Проспект, подошел к ближайшему дому со срезанной стеной, остановился примерно на том же расстоянии, что Малка в первый день. Сел подогнув ноги.

Перед Володом зияла черная дыра шириной в половину срезанного фасада. Свет малых лун не доставал до мертвой утробы. Большая луна стояла за домом, и свет ее лишь резче обозначал непроглядную тьму.

Фактор медленно поднял руки. Сакрам Когнитон – Познание. Волод не бросил сакрам вперед, он повел им, ощупывая комнату, словно слепец, проверяющий посохом путь перед собой. Волод почувствовал размеры помещения, ветхую мебель, сломавшуюся под собственным весом, костяную пыль человеческих скелетов, труху распавшихся человеческих вещей. И яд. Волод почувствовал смертельный чудовищный яд. Проклятие?

Сконцентрировавшись на этом ощущении, фактор стал усиливать его, пытаясь проникнуть глубже в его суть.

Нет ничего. Только смерть. Смерть неминуемая, страшная и мучительная, от которой нет защиты и нет спасения.

Вещество. Неуловимое. Неосязаемое. Но явственное. Это не такой яд, как тот, что прячется в испарениях глубинных подземелий, не тот, что добывают в тайных лабораториях, и даже не тот, что исходил подобно теплу или свету от стекла в логове синтека. Это сущность, которую нельзя увидеть, ощутить, нельзя взвесить или как-то измерить. У него есть только одно проявление в этом мире – смерть, смерть всего живого, что прикоснется к нему.

– Это проклятие.

Волод вздрогнул от неожиданного голоса, раздавшегося позади.

– Оно влечет. Притягивает. Манит. Оно убивает.

На плечи Волода легли тонкие почти детские пальцы. Малка.

– Я тоже приходила к нему ночами. Все приходили. Кто-то не выдерживает. Входит в дома.

Волод молчал.

– Я не хочу… – едва слышно прошептала маленькая женщина, – чтобы оно пало на тебя.

Но Волод услышал.

Каждый вечер беглые садились в круг. Бился костер, сыпались резкие фразы, раскачивались рваные тени. В какой-то миг Володу стало казаться, что узор сумбурных слов и вязь рваного ритма стали складываться в его сознании в яркие, отрисованные оранжевой каймой мятущегося пламени, картины.

Ползет по Городу чудовищный дом. Дым чудовищных труб закрывает солнце. Дом поворачивает голову, из каменных ноздрей его вырываются свистящие струи черного пара, который не пар, но сама тьма. Корчатся люди и покрываются черною слизью. Люди бегут от черной воздушной волны, прижимают к себе детей, тащат за руки стариков, падают, плачут, топчут друг друга. Широкий двор, высокие здания, дым, как черная звериная стая, уставшая от погони и убийства окружает последние дома и останавливается перед ними. В дымных космах кудлатые звери опускают морды на мостовую. Дождь бьет по плитам струями-пестами, дробит, мельчит в песок черный озверевший дым, а потом сметает его струями-прутьями в дыры сливных решеток. Смерть прячется внутри выморенных квартир. Стекает в подземелья. Смерть прячется, но не уходит. Проклятие ждет.

Проклятие проявилось среди бела дня, посреди Проспекта.

Волод остановился, чтобы посмотреть на стрику и компас, сориентироваться, понять направление движения. Его обогнал один из беглых с рюкзаком за плечами и Малка. Они прошли пару шагов и вдруг беглый, коротко вскрикнув, упал лицом вниз, едва успев выставить перед собой руки. Казалось, что он просто поскользнулся на гладком камне. Человек упал неловко, и тяжелый мешок придавил его, мешая подняться. Малка шла ближе всех, она подхватила упавшего за локоть, подала руку, чтобы он оперся. Тот успел встать на одно колено … и все увидели, что из его глаз потекла черная слизь.

Малка отпрыгнула, отставила от себя руку, ту, что касалась проклятого, будто проклятие можно отдалить, отодвинуть, будто оно не угнездилось уже в этой хрупкой руке с по-детски тонкими пальцами. Лицо Малки в эту секунду стало слепком страха и отчаяния. В следующую секунду Волод ударил сакрамом.

Гарми – Жар.

Правая рука Малки вспыхнула от кисти до локтя. Женщина закричала, сделала несколько неровных шагов, будто хотела убежать от собственной пылающей руки. Но ноги подогнулись, она стала оседать, все так же держа пораженную руку на отлете. Волод не отрываясь, смотрел в лицо женщины, ожидая и страшась увидеть в искаженных мукой чертах черную слизь.

Невыносимо длинные секунды… Все чисто.

Волод набросил на горящую руку плащ. Подхватил Малку. Женщину накрыло блаженное небытие.

– Здесь не могло быть проклятия, – сказал Главник, ни к кому не обращаясь. – Проспект чист. Смерть начинается по ту сторону. Здесь – нет. Там – да. Только там. Проклятье не может двигаться. Кто… Кто? КТО?!!!

Проклятие перекрыло пятнами почти половину Проспекта. Плюгавки кричали и исходили чернильною жижей. Плюгавки метались, разбегались, старались зарыться в плотно сбитый щебень. Мелкие пушистые зверьки показывали пути, замершим в страхе людям. Пути смерти. Пути жизни.

В тот вечер беглые говорили больше обычного.

– Только улицы в Петле. Открытое небо. Чистая мостовая. Только там. Нельзя в подземелья. Нельзя в дома. Нельзя под навесы. Нельзя в переходы. Чистое небо. Блаженный дождь.

Волод сам перевязал Малку. Обработал страшный ожог своими походными лекарствами. Малка уснула, не отпуская руки Волода тонкими, словно лучики, пальцами. Волод забылся сном далеко за полночь. И проснулся от тихого шепота в самое ухо.

– Это был блуждом. Очень давно. Может быть, тысячу лет… Никто не знает, откуда он появился. Он шел по кругу и с его каменных уст срывалось проклятие. Он проклял все, что лежало внутри этого круга. Люди умирали. Все живое умерло в Проклятой Петле. Но проклятие осталось. Блуждом проклял сам Город, чтобы ничто не могло жить в нем. Никогда. Так оставалось очень долго. Века. Все, кто оказывался в Петле, сгнивали в черную слизь. Время не властно над проклятием. Только дождь. Благословенный дождь может смыть его. За сотни лет мостовые, крыши, стены и все, куда попадает небесная вода, очистилось. Но не дома. Внутри домов проклятие осталось. И в подземельях. И в закрытых переходах. Там нет дождя. Только дождь мог победить… И ты. Ты спас меня. Огонь. Ты сжег проклятие вместе с моей проклятой плотью. Спасибо. Ты мой благословенный дождь. Огненный дождь. Я знала… Я сразу почувствовала… Ты мой…

Малка шептала уткнувшись губами прямо в ухо Волода. Было щекотно и мокро, и по спине пробегал холодок.

– Завтра мы пойдем в Проклятую Петлю. По улицам. Только по улицам. Ты держись рядом. Ты – дождь, но ты не знаешь, не умеешь. Проклятие может поймать тебя.

– Зачем… Зачем в Петлю?

– К мастёрым нет другого пути. Блуждом сплел узор из проклятых петель. Огромный узор, как Город…

Волод плавал в волнах полудремы – кажется, ему снится сон, тягучий как патока сон, с влажными губами возле уха, со страшилками нашептанными на ночь…

– Зачем в Петлю? Умирать?

Малка улыбается. Волод не может этого видеть, но Малка улыбается.

– Он обманулся. Блуждом обманулся. Его проклятие не смогло заполнить круг полностью. Оно угасло почти у самого центра Петли. Не хватило силы. И там, в сердце проклятого Города, в кольце проклятия мы живем. Несколько домов, двор, вокруг площадь. Мы там. И больше никого. Там безопасно – нет банд, нет зверей, нет мастёрых. Никто не знает, никто не может пройти через проклятие. Оно бережет нас. Понимаешь?

– Мне нужно к мастёрым.

– Нет. Не нужно. Они убьют тебя. Они всех убивают. Мы не ходим к ним.

– Но оружие? Вы же добываете оружие.

Малка смеется.

– Они глупые. Мастёрые глупые. Иногда заходят в Пустоградье. Крысы. Мародеры. Как бандиты. Мы дразним их. Заманиваем в Петлю. А там проклятие. Они умирают. Оружие остается. Мы бросаем его под дождь. Благостный дождь. Проверяем. Если плюгавка умирает, то ждем еще дождей. Много дождей, сколько нужно. Понимаешь.

– Но мне нужно к мастёрым.

– Нет. Не нужно. Спи. Ты Дождь. Огненный Дождь. Спи. Скоро мы придем домой.

Слипаются веки, мысли проваливаются в уютную темноту. Так хочется в это поверить. Поверить во влажный шепот, в тепло прижавшейся женщины… Так хочется поверить в дом.

Проклятие вилось в руках старого человека. В сухих длинных паучьих пальцах. Проклятие шевелилось, обвивалось вокруг подвижных перстов, что складывались в фигуры, знаки и остропалые символы. Проклятие любило пожирать и заманивало свои жертвы чернильно-черным огоньком. Огонек прятался в незрячей области глаз, и жертва тщетно пыталась разглядеть его. Тщетно. Но мозг, пронзенный чуждой волей мозг, следовал за огоньком мрака в мертвую пустоту, наполненную лишь чернильно-черной слизью. Длинные сухие пальцы, обтянутые тонкой в трещинках кожей сучили чернильно-черную нить. Проникновение. Нить проникала в мозг, в той точке, что пряталась в незрячей области глаз.

Волод спал тяжело. Сны были густые, наполненные марью и тяжестью. Саднила точка где-то за переносицей, будто в нее забили гвоздь, а теперь пытались вырвать его. Кто-то звал Волода во тьму, кто-то прятался в черных пропитанный гнилью и слизью закоулках брошенных квартир. Кто-то звал Волода, но тонкие пальцы маленькой женщины не выпускали его ладонь.

Утром потеряли одного из беглых. Его не оказалось в лагере, он не ответил на клики, он не появился к короткому завтраку. Но его нашли довольно быстро – увидели через окно в доме за Проспектом. Беглый лежал ничком посреди комнаты. Он стал комком сочащейся слизи.

– Так бывает. Проклятие зовет. Манит. Убивает. Дураков.

С Проспекта свернули вечером. Перешли на улицу, пересеченную почти под прямым углом, Проспект разрезал одно здание пополам, а от другого оставил короткий огрызок. Пошли вглубь Проклятой Петли. Редкий караван вытянулся в цепочку. Все старались держаться середины мостовой, как можно дальше от домов. Впереди идущий выпускал время от времени плюгавку. Просто на всякий случай.

Малка шла рядом с Володом. Обожженную руку она баюкала на груди, устроив ее на грубую повязку. Волод задавал Малке вопрос за вопросом, словно наголодавшись по информации за этот путь с молчаливыми беглыми.

– А ветер? Ветер разносит проклятие?

– Иногда. Очень редко. Если ветер сильный. Вихрь, – женщина хоть и разговорилась не в пример бойчее остальных своих товарищей, но отвечала односложно и сдержано. Или вообще не отвечала.

– А когда улица кончается, что вы делаете?

Нет, Малка не давала ответов на очевидные вещи.

– Переходите по открытым проулкам на соседнюю? У вас, наверное, есть свой разработанный маршрут, ведущий по самым широким дорогам? Да?

– Дождь, – улыбалась Малка, – он шумит в уши. Даже огненный…

– А чем вы живете в своем убежище? Вокруг же только проклятые земли.

– Выходим из Петли. Ищем. Охотимся. Торгуем. Живем.

– Ты видела мастёрых? Какие они, на кого похожи?

– Видела. Люди. Как все. Умирают. Убивают.

– А как они живут в своем секторе? Что там? Какие здания, механизмы? Что?

– Не была там. Видела с Горы. Огни. Много огней. Весело. Весь Город в огнях. Праздник.

– Огни это здорово! Значит действительно это высокоразвитый сектор. А что за Гора?

– Гора. Город как дом. Мы на крыше вверху, мастёрые внизу, во дворе. Стена. Можно спуститься. Но зачем?

– Интересно. Я раньше наблюдал в Городе только равнинный рельеф. Ну, разве что покатые холмы. А тут гора… Интересно.

– Нет. Не интересно. Мастёрые. Гора. Это все чужое. Есть дом. Есть дождь. Есть ты.

Малка оступилась. Волод подхватил ее.

– Старцы Основатели, ты вся горишь! Тебе нужно принять лекарство. И я хочу посмотреть на твою кисть, не началось бы заражение.

Взяв женщину на руки, фактор скорым шагом обогнал колонну и опустил Малку на уличный парапет у тротуара. Та испуганно схватила Волода за ворот.

– Проклятие… – пролепетала она.

– Здесь чисто. Я проверил. Не бойся.

– Дождь…

Душераздирающий вопль.

В середине строя, там, где только что шли Волод и Малка, человек упал на колени, запрокинул голову. Человек кричал – от него бросились врассыпную. Беглый рвал ногтями лицо, а из-под скрюченных пальцев показывалась черная слизь. Она текла каплями из нескольких точек на лице, будто сами поры стали сочиться аспидным потом.

Смерть. Пустили вокруг плюгавок. Юркие зверьки ничего не нашли. Проклятие ударило и спряталось.

– Так не бывает. Так не бывает, – Главник смотрел под ноги, смотрел в небо, смотрел на стены домов вокруг. – Так не бывает. Проклятие преследует нас.

На ночь встали на площади. До ближайших строений не меньше пятидесяти метров. Беглые не жгли костер, не кричали. Все повалились спина к спине и закутались с головами в плащи, словно спрятались от неуловимого яда.

Малка шептала в ухо Володу.

– Ты спрашивал. Вихрь. Сильный ветер выметает сор и прах из домов и проклятие ложиться на улицы. Пока дождь не прогонит его. Такие места попадаются, но редко. Мы находим их плюгавками. И обходим стороной. Но никогда проклятие не убивало человека в центре строя, среди других людей. Как оно попало туда? Как его миновали те, кто шел впереди? Как проклятие вышло из дома, ведь ветра не было? Страшно… Дождь, Огненный Дождь… Ты поможешь нам? Спасешь? Благословенный дождь…

Когда Малка уснула, Волод пошел к домам.

Снова сакрам Когнитон. Но сейчас Волод не изучал проклятие – ему нужно другое. Иное умение.

Это умение стоило ему бессонной ночи и мучительной головной боли. Но Волод смог – он научился чувствовать проклятие без саркама, а просто напряжением воли. Волод концентрировался, и проклятие проявлялось перед взором его силы. Оно выглядело как темная полупрозрачная дымка.

Дымка стелилась песком столетий. Прахом рассыпавшихся вещей окутывала предметы в доме. Дымкой играли сквозняки, она вихрилась в пустых углах, вместе с фестонами пыли. Дымка лежала возле домов, там, куда никогда не захлестывают дождевые струи.

Седой человек несет проклятие в горсти. Чаша, сложенная из острых пальцев полна смерти. Пальцы удерживают проклятие, отводят сторонние взгляды, пропускают рассветные лучи мимо и сквозь. Кто-то сидит на высоком мешке. Почти на пути. Ничтожный человечишка, он не помешает. Ладонь полная проклятия тянется через пустоту – еще, еще, все ближе к своей цели, к рослому воину, что держит за руку девушку… Ничтожный идиот на мешке вдруг дергается в судорожном потягивании, сбивает невидимую руку – ладонь накрывает зевающий рот. Ненадолго – на одно мгновение, чтобы не задержать крик непереносимой боли. Пальцы свободные от проклятья указывают всем на умирающего, ладонь заслоняет чужие взгляды, оставляя своего хозяина – невидимым.

Человек умер утром. Лагерь просыпался. Несчастный только что сладко потягивался и вдруг – вопль, полный рот черноты, смерть, вывернувшая тело как тряпичную куклу.

Волод увидел проклятие – оно возникло ниоткуда, оно пожирало тело, оно стекало на дорожный мешок и на мостовую. Но самое главное – фактор почувствовал чужую вакану. Да, здесь, совсем рядом, ее источник находился за трупом и будто слабел с каждой секундой… Нет, он не слабеет, он удаляется.

Сакрам Пенетрон – Проникновение. Со всей силы, со скрежетом зубов и болью в висках…. не видя цели, в пустоту, наобум, через голую площадь…

Стена. Кто-то закрыт настолько сильно, что вакана разбивается о выставленный барьер. Барьер силы, очень мощный. Больше не нужно ничего знать – легко догадаться, кто может скрываться за ним.

Путь по Проклятой Петле продолжался, несмотря на смерти и страх.

Волод шагал, казалось, полностью отключившись от действительности, механически передвигал ноги, поддергивал мешок за плечами. В голове шла кропотливая работа – фактор просчитывал, прокачивал ситуацию. Анализ обстоятельств, вероятностные прогнозы, варианты действий, возможные результаты. По всему выходило, что беглые должны…

– Привал! – неожиданно объявил Главник. – Здесь встанем.

Все стали распрягаться. Волод тоже снял свой рюкзак, сложил самострел и палаш. Малка начала готовить провизию. Беглые копошились у своих тележек, не обращая внимания ни на Волода, ни на Малку, ни на что иное вокруг.

Отряд остановился перед большим общественным зданием с широким входом, закрытым массивными двустворчатыми дверьми. Здание возвышалось на пять этажей, и было густо покрыто абстрактной узорчатой резьбой на философские темы. Знаки мировоззренческих доктрин переплетались в узоре с математическими символами и сакральными литерами. Резьба шла по всему фасаду, начинаясь от уровня ворот и доходя до самой крыши.

Раздался резкий окрик Главника:

– Чужой!

Волод обернулся.

– Подойди.

Главник встал перед входом в здание.

– Я хочу кое-что показать…

Двое беглых зацепили ручки дверей копейными крюками и потянули их в стороны. Двери медленно и тяжело распахнулись. Волод украдкой оглянулся. Все те, кто только что с отстраненными видом готовились к отдыху, теперь собрались полукругом за его спиной. И наставили копья. Женщины навалились на Малку, прижали ее к земле.

Волод усмехнулся. Именно этого он ждал – ждал, но не так быстро, не раньше вечера.

– Ты принес проклятие, чужой. Из-за тебя умирают. Отправляйся к своему проклятию.

Главник отошел, оставив Волода лицом к лицу с наставленными на него копьями. За спиной фактора зиял мраком распахнутый дверной проем, в котором ждала смерть.

– А если я не войду в дом?

– Мы все равно убьем тебя.

Волод положил руку на широкий пояс, отделанный металлическим бляхами и заклепками.

Отчаянно закричала Малка.

– Он же дождь! Огненный дождь! Он снял проклятие с меня! Он спас… Он спасет нас! – Малка кричала, билась под насевшими на нее бабищами. – Это не он проклятие, а…

Ей заткнули рот тряпьем.

Главник дал знак рукой.

– Иди, чужой. Иди.

К Володу потянулось копье, он не стал ждать, когда оно коснется его – сбил древко с линии удара, рванул от себя, взял на рычаг, в скрут – в пируэте вырвал из рук, развернул и упер острие под кадык ошалевшего беглого. Тот замер на долгое мгновение, поворочал глазами, потом дергано сглотнул и, поняв, наконец, что его еще не убили и пока не собираются, отскочил прочь как ошпаренный.

– Я не хочу вашей смерти, – Волод посмотрел в лица беглых. Беглые ничего не слышали.

Ударили сразу двое.

Звук двух блоков слился в один. Потом удары посыпались один за другим – беглые нападали умело, не толпились, наступали, отходили, двигались, не мешая друг другу, наседая одновременно не более чем тремя бойцами. Но они понятия не имели что такое круг вечной защиты. Волод работал копьем как шестом, он действительно не хотел калечить этих несчастных. Фактор отбивал удары и выпады, сам бил древком или плашмя лезвием, и наставил уже кучу синяков. Но беглые лезли в атаку с упорством камнегрызов. Волод начал уставать. Сложность была еще в том, что он не мог свободно перемещаться – ведь позади его ждал черный провал, наполненный проклятием.

Острия копий уже несколько раз чувствительно прошлись по бокам фактора и пару раз зацепили руки. Если бы не стивенов пояс, Волод уже истекал бы кровью. Нужно заканчивать это балаган.

Отразив очередной натиск, Волод закрутил дракона вокруг себя и сразу широким веером обрушил на беглых верхний каскад. Трещали лбы, хрустели челюсти, выли побитые бойцы – строй нападающих откатил. Короткая передышка. Достаточная для того, чтобы совершить сакрам.

Тукман – Удар.

Полукругом перед собой, на уровне пояса и груди, не в полную силу, но так, что вояки со сдавленными воплями полетели на землю, зажимая кто живот, кто грудь.

Волод перевел дыхание.

– Я бы мог убить вас всех. Прямо сейчас.

Волод сделал шаг вперед. Беглые отшатнулись.

– Но я не буду делать этого. Я не убийца. Я не убивал ваших людей.

Волод бросил копье под нос пытающегося подняться Главника. Беглые молчали, кривились, о нападении больше никто не помышлял.

– А теперь я уйду. Эй! Отпустите ее! И дайте мое снаряжение.

Кто-то принес рюкзак и оружие, сложил у ног фактора. Волод собрался. Подошла Малка. Волод погладил ее по щеке.

– Я еще вернусь. Не бойся.

– Я знаю. Я не боюсь. Ведь ты не проклятие…

Малка смахнула слезы.

Волод отстранился от нее. Мгновение сосредоточения. Скупые пассы руками. Напряжение силы. Сакрам. Сакрам, которому Волод не знал названия, потому что придумал его сам. Сакрам, направленный против одного единственного человека, чье присутствие ощутил Волод утром. Знак, скрывающий от черного взгляд, которым смотрит проклятие и человек, несущий его.

Волод подошел к открытым воротам. Подпрыгнул, ухватился за верх откинутой створки, подтянулся, забрался наверх и со створки поставил ногу на завиток каменного узора покрывавшего фасад здания.

Беглые, запрокинув головы и отвалив от удивления рты, смотрели, как Волод ловко перебираясь по резьбе с изгиба на изгиб, лезет на стену. Поднявшись до крыши, Волод перевалился через парапет и пропал.

Несколько минут над улицей висела тяжелая тишина.

Главник подошел к Малке и ударил ее по лицу.

Беглые, молча собрались и пошли своей дорогой.

Проклятие спряталось. Старик спрятался. Сухие шишковатые пальцы перетирали время в черную труху. Проклятие принимало в себя падающие секунды и отвечало вязкими кругами, разбегающимися по черной слизи. Терпение – вот главная черта любого проклятия. Скоро все кончится и торопиться нет нужды. Проклятие уснуло. Старик смежил веки. Их цель затерялась среди зданий, укрытая сакрамом, и взор темной ваканы остался безтревожен. Проклятие ожидало. Старик ждал ночи. Ждал, когда снова наденет Ночной Колпак.

За день беглые ушли далеко. Они торопились, их подгонял страх. На ночлег повалились вповалку вымотанные и издерганные. Но сон не дал спасения.

Вой поднялся далеко за полночь. Это был вой гигантского животного с трубой вместо морды и вихрем вместо дыхания. Беглые соскочили со своих лежанок, похватали оружие.

– Что это?

– Такого не было.

– Проклятье…

Вой накатывал волнами, давил барабанные перепонки, толкал в грудь и ломал череп словно тиски.

Темнота поднималась как стена на расстоянии пяти шагов. Луны пропали, звезды не зажглись.

Тяжелый клинок отлит из темноты – казалось, если опустить его, тьма потечет по лезвию и закапает на мостовую. Малка подняла кинжал и выставила перед собой.

Вой шел с той стороны, откуда пришли беглые, вой шел по их следам, и он приближался.

– Что там?

– Не видно…

– Тьма!

– Тихо! Там кто-то идет…

– Кто?!

– Тихо!

Взяв наизготовку оружие, беглые вглядывались во тьму. В темноте стали проявляться смутные фигуры. Они угадывались только по контурам, еще более черным, чем сама темнота. Фигуры приближались.

Движения их состояли из тошнотного мотания, дерганных рывков и неровного переваливания, будто шагали бурдюки, наполненные жидким студнем.

– Проклятие!

– Гмуры!

– Не может быть!

– Проклятие…

Первым шел тот беглый, что умер утром. Чернота толчками выходила из его рта и стекала на грудь. Второй плелся в двух шагах за ним, его лицо словно кувшин из белой глины. Через резкие трещины в кувшине выплескивалась чернильная мерзость. Третий катился комом слизи со смутно угадываемыми контурами рук и ног. Четвертый нес вместо глаз дыры сочащиеся черным гноем.

За мертвыми беглыми качались еще фигуры – бесформенные, мертвые, проклятые.

Это бы те, кого забрало проклятие. Гмуры?

Проклятие вело их, подталкивало в спину чудовищным звериным воем, тянуло как марионеток за руки и ноги, тащило, волокло по плитам мостовой.

Беглых парализовало. Ужас сковал их, проникнув до каждой клеточки вибрирующим давящим воем.

Проклятый подошел совсем близко. Кто-то из бойцов сбросил с себя оцепенение – с неслышимым сквозь вой воплем, дико перекосившим рот, изломавшим лицо в безумную маску, боец замахнулся и всадил в проклятого копье. Рогатина не встретив сопротивления, вошла в тело почти до середины. Гмур развернулся и все увидели, что пронзившее тварь копье не вышло из его спины, оно будто провалилось в бездонный мешок, наполненный чудовищной жижей.

Гмур не замедлил шага. Боец отпрянул, выхватил кинжал. Проклятый задергал руками и схватил на секунду человека. Боец стек на землю, будто из тела исчезли все кости. Через мгновение, он, шатаясь и дергаясь, как надуваемый пузырь, поднялся на ноги. Чернота капала у него из ушей.

Проклятые подходили все ближе к кучке оцепеневших беглых, брали их в кольцо, ряды гмуров становились плотнее, гуще. Беглые сжались в ощетинившийся бесполезными копьями комок.

И тут поверх всех голов полыхнуло оранжевое огненное полотнище.

Пламенная струя била с крыши дома напротив – она была направлена не на землю, а под углом вверх. У своей вершины огненный фонтан рассыпался на вязкие горящие капли и обрушивался вниз. Струя с гудом рвалась в темное небо, с ревом двигалась из стороны в сторону, щедро разбрызгивая раскаленные капли, будто поливая возделанную и засаженную семенем гряду. Капли сыпались на мостовую, на раздутых гмуров, на трясинные следы стекающей с них черноты.

– Огненный дождь! Огненный дождь!

Малка закричала, во вскинутых к небу ее глазах бился оранжевый сполох.

– Огненный дождь! Он вернулся! Он спасет нас!

Горящие капли прошивали проклятых насквозь, их тела лопались как пузыри – под жгучей капелью проклятие исходило и сворачивалось в черную дымку, развеивалось, растворялось в пляшущих на мостовой огненных язычках. Огненный дождь выжигал проклятие дотла.

Пламя на земле собиралось в лужи, стекалось в ручейки. Огнемет не переставал бить, но стало заметно, что давление в его сифонах заканчивается и скоро очищающий ливень прекратится. Пылающая струя пересекла улицу, перерезая гмурам путь, и замерла.

Беглые собрались бежать прочь, подальше от этого ада, но вдруг в доме напротив распахнулась дверь.

– Стойте! Не уходите! Сюда! Сюда!

Это Волод.

Беглые снова застыли, уставились на него с благоговейным ужасом.

– Сюда! В дом!

Беглые не шелохнулись. Волод подбежал ближе.

– Скорее, у меня огнемет, я сжег проклятие!

Малка подошла к Володу. Он потянул ее в дом. Малка закрыла глаза и сделала шаг.

Проклятия не было.

– Скорее же!

Волод повел беглых, но не вверх по лестнице, а вниз в подземелье.

– Как ты догнал нас?

– Я шел под землей.

Сдавленый вздох пробежал по отряду.

– Не входи. Не вступай. Не касайся. Не склоняйся под крышу…

– Только улицы. Открытое небо. Нельзя в подземелья. Нельзя в дома…

– Только чистое небо. Чистая мостовая…

Волод горько усмехнулся.

– Здесь больше нет ничего чистого.

Бежали ступени под ногами испуганных людей. Внутри пахло кислой огнеметной гарью и сожженным тленом.

– Я нашел огнеметы и горючку. Вот. Берите все.

Трясущиеся руки хватали ранцы, канистры, сифоны.

– Пламя выжигает проклятье. Понятно? Нужно просто выжигать путь перед собой. Пол, стены, потолок – все. Тогда можно идти. Примерно так же делают Чистильщики с Окраины… Не важно! Идите за мной, если хотите выжить.

– Под землей мы потеряем направление, – крикнул Главник, – я не знаю куда идти!

– Я знаю.

По туннелям и катакомбам шли всю ночь и все утро. Иногда Волод останавливался и сверял направление с компасом и стрикой. Люди сменялись за огнеметом, дозаправляли горючку, накачивали воздух в сифоны. Очищали путь.

– Все. Оторвались. Наверху день. И ваше убежище должно быть где-то рядом.

Выбрались на поверхность. Изможденные беглые повалились на мостовую. Только Главник нашел в себе силы держаться. А Волод, казалось, вообще не знал усталости.

– Найдете дорогу?

– Да.

– Здесь я оставлю вас. Пойду один. А вы идите домой, вас больше не тронут, Главному нужен только я…

– Кому?

– Не важно.

Малка уцепилась за Волода здоровой рукой.

– Но как же… Куда ты?

– К мастёрым. Я же говорил – мне нужен Центр, Кром.

Малка не отпускала.

– Ты же хотел со мной… вместе… домой…

– Нет. Не хотел. Мне нужно идти. Я не могу остаться.

– Не можешь…

– И не хочу. Мой путь…

Волод замолчал, видя как изменилось лицо женщины. Секунду на фактора смотрела совершенно чужое лицо – властное, твердое, даже пугающее, сулящее что-то недоброе…

– Твой путь. Пусть… пусть… Значит, так тому и быть. Проклятие…

Через секунду вернулась прежняя Малка. Просто испуганная и опечаленная женщина, почти девочка.

– Но… ты не найдешь дорогу…

– Найду. Ты должна идти к своим.

– Нет! Ты не найдешь спуск с Горы! Я пойду с тобой! Не бросай…

Волод покачал головой.

– Со мной тебе нет пути. Нет жизни. А у тебя есть дом…

Неожиданно вступил Главник.

– Она права. Ты можешь блуждать очень долго, пока найдешь какой-нибудь спуск с Горы. Я тоже пойду с тобой. Я покажу.

Молод смотрел Главнику в глаза. Тот выдержал взгляд.

– Почему?

– Я должен тебе. За своих людей. Я доведу тебя до спуска. А потом верну Малку домой. Я должен… ей тоже.

Волод молчал. С силой зажмурился. Потер виски.

– Хорошо. Идем прямо сейчас.

– Идем.

Малка отвернулась, ее руки скрестились – пальцы здоровой руки сжались в кулак. Это было как знак кому-то. Знак, который никто из людей не заметил.

Трое пошли дальше на север. Через сто шагов они скрылись за поворотом улицы.

Они не увидели, как к отдыхающим беглым вышел старый человек в слепом шлеме, закрывающем глаза.

Они не услышали, как вдруг разом от пронзительной боли запищали, завизжали плюгавки в мешке.

Они не узнали…

Женщина из беглых заглянула в торбу – она увидела ком черной слизи и тонущие в нем комочки меха и торчащие как соломинки хвосты.

Мужчина из беглых выставил навстречу старику копье – он увидел, как тонкие паучьи пальцы стариковской ладони впиваются в его грудь, и грудь проваливается внутрь себя и тонет в черной жиже.

Старик убил всех – все живое.

Проклятие никогда не торопится.

Пошел дождь.

Не огненный – обычный прохладный дождь.

Главник, Малка и Волод шли под дождем. Малка подставляла сияющее лицо под светлые струи и улыбалась. Она крепко держалась за Волода, как ребенок – за три пальца. Раненую руку подставила под капли, будто дождь это лучшая заживляющая мазь. Благостный дождь.

– Ты победил проклятие… – тихо говорила Малка. – Благостный дождь. Огненный дождь. Ты победил…

– Нет, – Волод тоже чуть улыбался, – Это проклятие нельзя победить силами нашего мира, можно только прогнать. Оно не терпит некоторых стихий. Вода прогоняет его с открытых мест, и проклятие прячется туда, куда влага не может добраться. А пламя полностью изгоняет его.

– Навсегда?

– Не знаю. Проклятие не принадлежит нашему миру, оно пришло с другой стороны бытия или из иной вселенной, или из другого времени… не знаю. Оно чужое и чуждое всему, что есть у нас.

Капал дождь. Собирались лужи в стыках мостовых плит. Сапоги шлепали по ним и разбрасывали веселые брызги.

Главник монотонно шагал, сосредоточенно смотрел под ноги, но чутко прислушивался к словам фактора.

Малка спрашивала:

– Что такое проклятие?

– Это часть того, другого мира. Оно как-то проникло к нам. Кто-то пустил его. Мы не можем ни видеть, ни осязать его – оно проявляется как смерть. Смерть всего живого, что прикоснется к нему. Чужое убивает.

– А слизь? Что такое эта черная слизь?

– Когда проклятие поглощает с живое вещество, оно проникает в наш мир материально. Мы видим это как чернильно-черную жижу, как текучее абсолютно черное тело. Эта субстанция существует одновременно в двух мирах – не только в своем, но и в нашем тоже. Поэтому с ней можно взаимодействовать. Эта материя не живая и не мертвая, она как граница между мирами, между энергиями, между временами. Видимо с ней можно вступить в контакт и заставить служить. Или это она заставляет служить себе.

– А что нужно для того, чтобы подчинить себе эту тьму?

– Злая воля. Очень сильная воля и… наверное, что-то еще, что позволяет силе держать связь с двумя мирами сразу. Не знаю. Я не знаю, что дает власть над проклятием…

– Ночной Колпак… – вдруг буркнул Главник.

– Что?

– Ничего. Просто иду. Молчу. Здесь налево.

Через шесть дней трое вышли из Проклятой Петли.

Проспект снова лежал перед ними безжизненный и непостижимый. Он замыкал проклятие в круг, отрезая от заброшенного, но все же человеческого Города.

В Пустоградье шли еще четыре дня.

Малка все оглядывалась по сторонам, словно отыскивая на пустынных улицах какие-то известные ей приметы. Наконец она дернула Главника.

– Ты ведешь не правильно. Мы так потеряли целый день пути.

Главник скривился.

– Я знаю как вести. Мы выйдем точно к спуску. Самому лучшему спуску.

– Но могли добраться быстрее…

– Сколько раз ты ходила тут, женщина? Два раза? Три? А я хожу здесь всю жизнь. Я знаю лучшую дорогу.

Малка вскинулась что-то бурно возразить, но Волод опустил ей руку на плечо.

– Сколько осталось?

– Завтра будем на месте, – бросил Главник.

Снова ряды домов, череда перекрестков, путаница дворов и проулков.

Снова Волод расспрашивал Малку.

– Мы идем к Горе?

– Да.

– А почему дорога не поднимается? Путь ровный как стол.

– Мы идем к Горе, – Малка досадовала на непонятливость своего Дождя. – Город – дом, мы на крыше, мастёрые на дворе. Что не понятно?

– Но как?..

Когда Волод надоедал Малке она замолкала или спрашивала:

– Дом, крыша, двор – повторить еще раз?

Ночь выдалась светлая – луны побежали наперегонки за большой луной, как гагачата за матерью, а потом развалились вкруг нее ночевать. Редкие облака, потянулись на север, чуть краснея боком от невидимого с земли северного света. Недавние дожди смыли с Города стоялую духоту и взвесили в воздухе свежий запах влаги.

По неизбывной привычке на ночлег расположились посреди мостовой. Малка в первый раз с момента выхода из Петли разожгла высокий костер. Главник отполз от пламени в тень, завернулся в плащ и затих. Волод и Малка сидели рядом.

Мужчина перебирает тонкие женские пальчики, будто четки. Молитва, это шорох губ, касающихся уха, щеки, виска. Женщина откидывает голову, губы находят губы. Руки находят плечи. Зрачок расширяется, так что замыкает в себе весь бездонный окоем с хороводом лун.

Рука в руке. Тихие быстрые шаги. Ветхая дверь. Малка замирает. Но в этом доме нет проклятия. Только тлен брошенных и забытых жизней. Волод подхватывает Малку на руки. Ступеньки, коридор, комната с полосами лунного света на полу и стенах. Подкинутый плащ разворачивается и опускается на пол как кожан-крыловик. На раскрытые для парения крылья мужчина опускает женщину. И начинается полет.

Под перевалившими зенит лунами женщина затихает. Мужчина прячет ее в объятьях. Шепот как касание крыл ночной бабочки.

– Ты сильный. Дождь. В чем твоя сила?

– Я не знаю. Я учусь и овладеваю ею. Откуда она взялась во мне? Не знаю – как будто что-то разбудило ее и теперь она просыпается, но не быстро, не равномерно, а словно толчками, ударами, взрывами. Потом снова начинает дремать. Я не всегда могу обратиться к ней и не знаю всей ее глубины.

Женщина накрывала губы мужчины пальчиками. Женщина ласкала его, пока мужчина не лишался сил. Он уснул. Уснула сила.

Женщина смотрела на него и чуть дула на его спящие глаза. И целовала их уголки, откуда начали разбегаться тонкие ранние морщинки. Что-то шептала.

– Ты хочешь уйти. А я так надеялась… Ты Огненный Дождь. Вот если бы твою силу можно было передавать из рук в руки, как Ночной Колпак… Иначе она бесполезна. Для меня.

Гора оказалась под ногами.

Волод не заметил, не ощутил момента этого перехода – только что они шли по мостовой мимо домов, и вдруг строения отступили, горизонт раздался, и улица вывела их прямо на высокую крышу. Впереди ослепительно синело огромное небо, и за краем каменного бордюра, за краем мира не было ничего. Это как толчок в сердце – от него захватило дух, закружило голову и холодным червяком скрутило низ живота. Волод осторожно подошел ближе к краю.

Нет, слава Старцам Основателям – Город остался на месте, но далеко внизу – он, как и положено, простирался на все расстояние доступное взгляду, во все стороны до самого горизонта. Но и в самом деле, казалось, что весь лежащий впереди Город это просто двор перед гигантским строением, а Волод, Малка и Главник на его крыше, обычной крыше городского дома.

Шумел в ушах верховой ветер. Боевые механизмы стояли по краям возле широких парапетов. Часть метательных орудий – аркбаллисты и спрингалды почему-то развернуты и направлены не наружу, а в центр крыши. По углам торчали бартизаны, а два широких кавальера стояли ближе к торцам.

– Вот он – спуск, – Главник махнул рукой.

– Где? – Волод подошел еще ближе к бездне.

Дом был пятиэтажный, он стоял на самом краю скалистого обрыва. Обрыв падал почти отвесно еще на высоту в десять этажей и заканчивался мостовой со вспученным плитами.

– Где же спуск? – Волод оглядывал стену, но ничего не находил.

Малка подошла к нему.

– Приглядись – лестница, вырубленная в стене, идет от окна к окну. Сейчас она в тени. Вон… Начинается за уступом.

Волод заглянул за край.

– Осторожно…

Голову что-то толкнуло под затылок, кажется, совсем не сильно, но череп пронзило жгучее шило – Волод начал оборачиваться, одновременно уклоняясь от невидимой атаки, но не успел завершить движения. Лицо залило черной слизью беспамятства.

Боль – единственное, что существовало. Боль ледяным обручем стискивала мозг, и рвала виски раскаленными клещами. Боль была настолько сильной, что вернула сознание и заставила распахнуть глаза. Звуки проникали сквозь заложенные уши искаженными, режущими, но отчетливыми до пронзающего насквозь спазма.

– …он мог почуять. Поэтому прятался.

– Где?

– Не знаю. Придет. К вечеру.

– Смотри… Очнулся?

– Нет. Не мог. Такая боль.

– Очнулся!

– Не может…

Главник и Малка. Их лица сливаются в одно. Потом разделяются. Главник пропадает. Остается Малка.

– Прости, мой дождь…

Малка сдвинула руки – обвязанная тряпицей сожженная кисть сошлась со здоровой. Руки толкнули что-то упругое, но нематериальное в лицо Волода. Это вакана. И боль. Как стенобитный таран боль врезается в голову и вышибает сознание. Сознание, отброшенное мучительной силой, отлетает, падает, проваливается сквозь каменные перекрытия крыши, сквозь этажи до скального основания дома. Сознание убегает от скованного болью тела.

Боль становится глухой, далекой, саднящей, но терпимой. Нет. Так не пойдет. Нужно вернуться.

Волод возвращается.

Он видит себя и слышит боль. Он видит двух предателей и слышит их страх.

Волод сидит в подобии кресла с подлокотниками раскрытыми как птичья лапа. Волод притянут к нему проволокой. Нити металла бегут через каждую пядь тела от шеи и до щиколоток. Руки лежат на птичьих когтях – каждый палец приковывает к когтю стальная струна. Металл врезан в плоть до белого помертвения ткани.

Солнце сползает по стеночке небосклона, подбитое сжигающей болью. Время без секунд и минут протекает через скрученную онемелую плоть. Боль оглушает. Тело – это большой капкан, мучительной хваткой сковывающий силу, сдавливающий волю. Но сознание свободно. Разум осознает боль, он видит, знает, угадывает ее, но не чувствует, отсекает, прячет. В сердце. Если выдержит сердце. Только бы выдержало сердце.

Из кавальера выходит старик с сумой через плечо. Это Главный Архитектор, Донатор.

Малка и Главник поднимаются навстречу.

– Мы сделали…

– Подождите! Он слышит нас!

Донатор бросается к Володу, склоняется над ним, заглядывает в лицо.

– Нет. Он возвращался, но я ударила его сакрамом, как ты научил. Мы сковали его болью. Он беспомощен. Он не может нас слышать.

Глаза Волода закрыты, дыханья почти нет, пульс прячется.

Лицо донатора очень близко, тонкий нервный нос будто обнюхивает. Волод чувствует глубокое омерзение… нет не чувствует – осознает, ведь тело его – камень, чувства – лед, только разум остался горяч и подвижен. Только разум воспринимает происходящее – Волод лишился чувств, но сохранил сознание.

– Да… Хорошо. Ты сковала его.

Архитектор выпрямляется. Малка стоит перед ним.

– Ты убил?

– Всех. Как договорились.

– Не всех, – Малка отходит в сторону – за ней Главник.

Старик вскидывает руку – черные пальцы протягиваются через пространство и вонзаются в грудь Главника. Черная смерть.

Убийца спрашивает, брезгливо стряхивая мерзкие капли с руки.

– Зачем тебе эти смерти?

– Никто не должен знать, что проклятие можно сжечь. Мне не нужно уничтожать его. Оно хранит нас. Оно дает…

Главный понимающе усмехается.

– Власть… Оно дает тебе власть. Ты хочешь управлять проклятием, а не уничтожать его.

– Это очевидно.

Вечерний ветер налетает порывами, дергает седые космы, теребит плащ – Донатор снимает его, обнажает руки. Руки начинают ряд сложных пассов, они то стремительно движутся, то замирают.

– Подожди, старик! Мне нужен Колпак!

Будто споткнувшись, Главный Архитектор останавливается.

– Ты помешала… Ты помешала мне, дура!

– Дай мне Ночной Колпак, как мы договаривались! Твой человек в обмен на стивенов шлем!

Разгневанный Архитектор наседает на Малку.

– Дура! Мешать мне в такой момент! Дура! Если бы ты не прервала меня! То прожила бы еще пару часов!

Руки Донатора складываются в сакрам Тукман – Удар. Женщина пытается заслониться каким-то неловким движением, видимо тоже пробует сотворить знак, но ее сбивает с ног.

Малка с хрипом пытается вдохнуть. Отбитые легкие с трудом толкают воздух.

– Как ты… ты же дал клятву Архитектора… поклялся Городом…

Главный смеется, если можно назвать смехом отрывистый кашель, с брызгами мутной слюны срывающийся с тонких сизых губ.

– Клятву?! Что стоит клятва данная дикарю?! Ты возомнила себя равной мне! Ты жалкий, невежественный потомок этих ничтожных древних Архитекторов, что не смогли сохранить даже свой район! Дура! Ты же не знаешь ни одного сакрама! Твоя Вакана слепа и слаба, как новорожденный орф! Твоя власть среди кучки дикарей смешна!!! Захотела Ночной Колпак?! Ха!!! Отдать такую могучую вещь, чтобы ты могла править своими выродками… ничтожное жалкое применение… Дура!

Малка отползала, перевернувшись на бок, ее пальцы здоровой руки скребли по ножнам.

– Мы спасли тебя!

– Врешь! Я сам спас себя! Врешь! Я гнил пожираемый проклятием, а вы смотрели на меня в окно! Я сам победил его! Я сам проник в него! Оно стало слушаться меня! А вы… Ты… Дура!

Малка крючится на каменном полу, но Главный больше не обращает внимания на нее, на ее попытки, вытащить кинжал, отползти, он просто делает короткий пасс, почти небрежно – сакрам Ангари – Захват.

Малка парализована, движутся только глаза – в них беспомощность, отчаяние и страх. Главный хватает женщину за шиворот и тащит к тому же креслу, где сидит Волод. Несколько витков стальной проволоки охватывают запястья – Малка лежит на полу, руки привязаны к ножкам кресла по правую сторону от фактора.

– Я выпью твою жалкую силу после, – выплевывает Главный. В углах его рта копится темная пена. Старик бормочет, – Объекты – два, изъятие – есть, фиксация – есть, ваканотомия… сейчас начнется, утилизация – не заставит себя ждать… Дура сбила меня. Придется использовать Ночной Колпак.

Донатор вынимает из сумы и водружает на голову шлем со щитком, закрывающим лицо до подбородка и оставляющим глаза – слепыми.

Ночь начинается, не дожидаясь захода солнца. Абсолютная непроглядная ночь. В такую ночь нужно смотреть не глазами. Нужно смотреть не в мир, а сквозь него, за него, видеть надмировое и подспудное.

Волод видит.

Ночь – это тоже океан, океан силы. Он не искрится, не играет, он холоден и спокоен. И в нем холодный разум соединяется с жарким чувством. Сила – это гремучая смесь, состоящая из всего – из всего, что познано и неведомо, из того, что существует и из того, что не может существовать, из былого и грядущего. Сила – это точка, в которую сожмется мироздание, и точка, которая заключала в себе вселенную. Бесконечно большое и бесконечно малое есть суть одно. И в этом одном все времена, все силы, все жизни, все энергии… Воля. Вакана.

Волод вернулся. Он открыл глаза. Он чувствует боль, чудовищную боль, он продирается через нее, он противостоит ей как мощному порыву ветра, идет против секущих вихревых струй, продавливает упругую, толкающую, бьющую влет стену – боль рвет с него плоть, обнажает кости, боль высушивает мозг. Фактор замирает, скрутив в жгут последние остатки сил. Боль не опрокинет его. Он скован, но воля его свободна. Воля готова к борьбе.

Образы. Образы рождает воображение, когда разум и память, и чувства не могут, не смеют показать, то, что показать невозможно. Образы спасают от безумия.

Через предвечную ночь Донатор тянет иглу. Игла полая. Игла готова вонзиться и втянуть в себя чужую вакану. Хобот. Толстый хобот присасывается и начинает пить чужую силу. Тоннель. Гигантский тоннель открывается, чтобы принять в себя полным потоком чужую волю.

Волод увидел в конце тоннеля ворота – гигантские ворота, разверстые, беспечно распахнутые, открывающие путь в чужую цитадель. Волод прекратил сопротивляться, он собрал в комок силу, волю, вакану, разум, боль, злость… и рванулся в сосущий провал.

Волода встретил взрыв – тайфун, торнадо, смерч, хаос чужого духа и разума. Фактор проник внутрь мыслей, памяти, чувств, знаний и фантазий другого человека. Чтобы не потеряться в чуждой вселенной Волод закрылся образами. Он словно менял кадры волшебного фонаря – щелк, щелк, менял выбирая, высматривая в бескрайнем хаосе то, что нужно именно ему, и именно сейчас. Щелк, щелк. Яркие картинки в темной комнате. Страшные – умалишенный старик в смердящем подземелье пожирает таракутов, потом бросается с криком и впивается кривыми пальцами в ногу. Радостные – мантия силовика ложиться на хрупкие плечи самого молодого адепта в группе. Тяжелые – кровь бежит из ушей семилетнего мальчика, пытающегося толкнуть камень сакрамом. Торжественные – выход на балкон Чертога, под ногами бурлящая городская толпа. Щелк, щелк. Хитрые схемы интриг вдруг разворачиваются перед глазами, и в них унижение, борьба, предательство, трупы… Страшные тайны распахивают зубастые зевы с таящимся в глотке ужасом. Знания, готовые поглотить разум, запредельные, смертельно опасные – манят, затягивают. Щелк, щелк. Нет, слишком много всего, не найти нужное, не пробраться в дебрях чужого разума к единственной важной цели, от которой зависит жизнь. Щелк, щелк. Нить. Яркая нить, она горит, попадаясь на глаза в месиве образов, эта нить связана с ним, с Володом. Щелк. Вот. Нашел. Теперь бы зацепиться, ухватить эту нить, удержать ее, вырываемую их рук бешенством бешенного мира. Вот! Яркий узелок. Аудитория широким амфитеатром охватывает кафедру. На кафедре Главный Архитектор. В зале адепт-фактор, безусый, наивный, слабый. Общее воспоминание – Волод помнить этот урок, Донатор тоже помнит, хотя конечно не знает среди курсантов Волода. Зацепилось. Щелкнуло. Щелк. В аудитории Донатор и Волод, больше никого. Теперь идти вдоль нити. С начала и до конца, до самого последнего момента жизни обоих. До сейчас.

Урок. Встреча которая была и разговор которого никогда не было. Это образы укрыли в спасительный мираж тайные знания. Это всего лишь образы, передающие информацию. Урок.

– Понимаете, адепт, обучение владением Ваканой строится по очень жестким схемам. Они опробованы, выбраны и доведены до совершенства за тысячи лет… Не понимаю для чего я вам это рассказываю, ведь ваш жизненный потолок – Архитектор-Фактор. Самое большее Посвященный. Если бы у вас нашли хотя бы признаки задатков силовика, то вас бы еще в пять лет отобрали… судя по вашему сложению в корпус лед-латников. Да. Итак, я продолжаю. Обучение строится по чрезвычайно жестким схемам, в этом есть неоспоримый плюс – весь процесс находится под полным контролем наставника и позволяет достичь результатов за разумный срок. Но здесь же заключен и минус – вы. Вы выпали из схемы и развивались самостоятельно, бесконтрольно. В итоге ваш талант не связанный рамками и ограничениями, которые невольно, но неизбежно накладывает классическое обучение, раскрылся полнее, шире и явил неординарные результаты.

– В программу обучения всех Архитекторов входит изучение сакрамов. Они производятся механически, без концентрации Ваканы и преподносятся адептам как жесты, имеющие только ритуальный смысл. Познание, Проникновение, Жар, Удар и так далее. Для чего их преподают, спросите вы? Отвечу – не знаю. Так заведено издавна. Так положили Древние Главные Архитекторы, что первые постигли Вакану, и так идет по сей день, и будет идти далее до конца времен.

– Передача власти над районами Города и выбор носителя этой власти производятся только по пути Ваканы. Сила, умение использовать эту силу – вот что определяет правителя. Я, кажется, уже говорил вам об этом… раньше… почему же вы заставляете меня повторять… Что? Кто вы? Как вы здесь? Вы во мне?!!! Я не должен говорить…

Щелк, щелк. Аудитория схлопывается. Сырой подвал. Пылающий нефтяной пласт. Дым. Провал… Сознание Донатора пробует закрыться, выбросить из себя чужого, яркая нить бьется в руке, вырывается как озерный угрец. Щелк, щелк.

Аудиенция в чертоге. Волод не помнит по какому поводу. Донатор подозвал его, что-то долго говорил. Волод молчал всю встречу.

– Вы показали феноменальные способности к владению Ваканой и самообучению. Это уникальный случай. Прецеденты, конечно, бывали, но неорганизованное познание оканчивалось на уровне степных словосильных колдунов. Вы же шагнули почти сразу на уровень… на уровень… может быть даже Главного Архитектора. Теперь вы понимаете, что я никак не мог оставить вас в живых? Вы угроза не только мне… только мне… мне… Да.

– Вы выдали себя на испытании. Тогда нас еще было двое – Донатор и Ктитор. Две равновеликих силы, два равноединых силовика. Вы нарушили с таким трудом выверенный баланс. Что вы хотели после этого? Чествований? Смерть.

– Я собрал айсаргов. Мы шли по следу. Пустоши, такое место… Мы обгоняли, отставали, блуждали, находили. Засада. Это непостижимо… все айсарги… убил всех… Такой рост! Чудо. Но Ночной Колпак. Тоже чудо. Никто не знает всех его возможностей. Тысячи лет как утерян…

– Конечно, ты не знаешь для чего он! Усиление Ваканы, блуждание по граням миров, великие энергии, оружие созидания и разрушения… Ты! Невежда! Недоучка! Выскочка! Мальчишка! Ты… Опять ты!!! Прочь! Прочь!!!

Щелк, щелк. Мелькают картинки волшебного фонаря – они становятся все безумнее. Волод держит нить, она тянет его вперед, вперед. Щелк, щелк. Старик бежит стремглав от Чертога, где погибли все его воины-силовики. Срывается дыхание. Мучительная одышка. Голод. Страх. Блуждание. Здоровенный детина в нелепых доспехах бьет по лицу. Сакрам Дарант – Серп. Детина распадается на две половины. Кровь течет по щекам. Зубы рвут теплое человеческое мясо. Я зверь. Да! Теперь я зверь! Животное! Смотри, что ты сделал со мной жалкий сопляк! Выскочка… Щелк, щелк. Территория банд. Я незаметен, никто не видит меня. Я просто слушаю – два ухаря украли легколет у Короля. Разбились. Сильно? Хорошо. Вперед, снова вперед. Опередить и поставить ловушку на пути. Теперь без ошибок. Теперь он не будет недооценивать выскочку. Щелк… Душераздирающий вопль. Мука пожираемого заживо существа. Меня жрут! Меня жрут! Черная слизь. Везде слизь. Вакана. Закрыться. Изо всех сил. Любопытные гляделки в окне. Дикари. Помогите! Боль! Как же больно. Проклятие! Слизь забирает мое тело. Меня почти нет… Шлем выкатывается из сумы. Ночной Колпак. Нет. Это не конец. Щелк.

Обряд Посвящения. Ктитор уходит. Донатор приходит. Молодой архитектор-фактор ждет посвящения, ждет познания тайн.

– Я поставил три ловушки. Сразу три. Конечно, у меня нет цели убить тебя. Не только убить. Мне нужна твоя вакана, твоя сила. Ты не знаешь, как это делается? Естественно не знаешь, откуда тебе, невежде. Ваканотомия – болезненная, но хорошо отработанная процедура. Помнишь того старика, жрущего в дерьме таракутов? Бывший Главный Архитектор. Да, после такой операции. Очень сильный был. Выжил. Да.

– Так вот. Мне не нужно, чтобы проклятие убило тебя, и я послал навстречу беглых. Я поразил их тем, что овладел проклятием. Я запугал и обнадежил их. Я пообещал этой дуре, их Главному Архитектру… представляешь, у дикарей она считалась Главным! Далекий потомок истинно сильных древних Архитекторов. Какое вырождение… Я дал задание – они искали человека, что стремится в Центр. Нашли, как ты понимаешь. И повели тебя ко мне.

– Это первая ловушка. Но ты опять переиграл меня. Или тебе просто повезло. Я не убил бы тебя, нет, просто забрал бы… Не знаю как, но ты все время уходил от моего проклятия. И под руку подворачивались эти тупые варвары. Наконец я поднял проклятых мертвецов и отправил в прямую атаку. Но ты как-то укрылся от взора моей ваканы, ускользнул и вернулся только под занавес, да еще с таким эффектом. Огненный Дождь. Оригинальное решение проблемы вторжение иномировой сущности. Грубо, очень грубо. Но, в конце концов, я даже развеселился. Интересная складывалась игра. Но ты проиграл.

– Да ты проиграл. Сработала вторая ловушка. Эта дура предала тебя. Предала. У вас кажется намечалась любовь? Чувства? Взаимное влечение, родство душ? Власть гораздо дороже всего этого. Понимаешь? Теперь ты это понимаешь? А?! Ты! Ты все никак не отвяжешься от меня! Ты связан по рукам и ногам, боль парализовала твой разум и твою волю, так какого хаоса ты делаешь в моей голове!!! Ты…

Щелк. Безумие. Полное абсолютное безумие, что складывается из ненависти, страха, отторжения, жажды убийства, снова страха, огромного страха, бессилия…

– Мне больше ничего не нужно от тебя старик. Ты безумен. Ты все еще думаешь, что я в твоей власти?

Волод покинул сознание безумца.

Главный отшатнулся, опустился на пол.

Волод смотрел на него спокойными, ясными глазами, без малейшего следа боли, растерянности, слабости. Он снова стал силен и спокоен, хотя его все еще пронзала боль и он все еще связан по рукам и ногам, а каждый палец его прикручен к когтистому подлокотнику.

Главный Архитектор поднялся.

– Ты выпытал у меня… Но да – ты все еще в моей власти. И пусть мне не достанется твоя сила, но ты умрешь сейчас.

Старик начал сакрам. Волод не узнавал его в сплетении тонких сухих рук безумца. В том нет нужды. Старик ударил – заряд ваканы направлен в голову Волода, но тот закрылся. Просто чуть смежил веки. Заряд разлетелся фонтаном острых брызг, казалось, его даже можно уловить взглядом.

– А… – Главный отступил на шаг. – Такая сила… Я не смогу поразить тебя ваканой, да?

Фактор не ответил.

– Тогда металл. Металл сможет то, что не поддается воле и разуму, – безумец выхватил стилет и бросился к обездвиженному пленнику.

Волод ударил просто – сакрам Тукман.

Главного отбросило на несколько шагов к постаменту боевой машины. Старик заохал.

Волод смотрел на него беззлобно и даже сочувственно.

– Ты не знал, что для управления силой вовсе не обязательно махать руками?

Многие годы и долгое изнурение разом обозначились в осанке и лице Архитектора. Он неловко ворочался, потом кряхтя, опираясь о механизм, поднялся на ноги.

– Смешно. Я не могу напрямую воздействовать на тебя ваканой, не могу поразить сталью. Но я могу разбудить ваканой и сталью то, от чего ты не сможешь защититься. Третья ловушка. Часть первая.

Волод, опустошенный последними усилиями, едва преодолевающий все еще накатывающие волны боли, не уловил последнего. Главный резко метнул стилет. Клинок вонзился в бак стоящего возле фактора тяжелого стационарного огнемета. Хрупкий, подъеденный коррозией металл бака поддался под ударом стилета. Горючка брызнула сквозь щель, напор внутри бака оказался довольно большой и корпус резервуара проломился целым куском. Нефтяная смесь потекла полной струей.

Прежде чем Волод успел как-то среагировать на новую опасность, главный бросил сакрам Гарми – Жар. Поверх синеватой бегущей жидкости побежало мелкое бесцветное пламя. Огонь разгорался. Горючее очень старое и поэтому пламя тянулось не быстро. Горючая лужа растекалась по крыше. Архитектор отступил к кавальеру, встал напротив двери, ведущей вниз.

– Я подожду. Я хочу насладиться зрелищем.

Волна постыдной паники окатила Волода. Он испугался. Он стал биться в своих стальных режущих силках. Бесполезно. Волод нашел в себе силы успокоиться. Голова его откинулась на спинку кресла. Пусть. Пусть он умрет, но враг не увидит его страха, не посмеется крикам боли, не порадуется мольбам о спасении.

Город. Мой Город. Прощай.

Огонь подступает. Огонь…

– Дождь… Огненный Дождь… – слабый голос раздался нежданно.

Малка.

– Огненный Дождь. Прости меня. Я… я сейчас…

Малка рвала из проволочного захвата свою сожженную руку. Повязка не дала проволоке охватить запястье намертво. Рука могла двигаться под тканью повязки и Малка растягивала, расшатывала… незажившая полностью горелая рана раскрылась, женщина чувствовала, как под давлением пут лопается только что заросшая кожа. Повязка стала намокать от жидкой сукровицы, потекшей из новых ран. Так еще лучше – рука стала влажной… Малка рвала по живому, рвала собственную плоть.

Маленькая женщина с маленькими, почти детскими руками, вырвала свою руку из капкана.

– Все! Все, Дождь, сейчас.

Не освободив вторую руку, Малка потянулась к Володу. Нет. Ее пальцы бессильны против стальной нити. На поясе остался кинжал! Женщина вытащила клинок. И стала рубить проволоку на кресле. Удар. Удар. Рука. Нога… К ногам Малки подобралось пламя. Женщина закричала. Но не престала рубить.

Волод рвался с кресла, натягивал проволоку, скручивал ее с себя. Его ноги тоже охватил огонь. Наконец свободен. В пламени, в огне, фактор перехватил кинжал и перерубил проволоку держащую Малку. Схватил горящую женщину в охапку.

Горючка вытекла вся. И теперь пылала на каменном кострище, постепенно выгорая.

Малка обгорела очень сильно. Володу тоже досталось, но легко по сравнению с нею.

– Малка… Малка… – он гладил подпаленные волосы, потемневшие щеки, по которым прокладывали дорожки горькие слезы. – Малка…

– Дождь. Благостный Дождь. Прости. Ты сам отказался от дома. Отказался от меня. Я могла бы… А теперь… Проклятие.

– Молчи. Ты поправишься. Я выхожу тебя…

– Нет. Ты не понял. Проклятие во мне… многие годы. Я лгу, я не могла быть с тобой… Власть… Проклятие…

– Что? Что ты говоришь? Какая ерунда… Ты поправишься, и мы пойдем к Центру вместе. Мы пойдем в Кром…

– Глупый, глупый, Огненный Дождь. Я говорю тебе – проклятие…

Малка подняла раненую руку. Повязка слетела с нее, и Волод увидел – по тонким пальцам, по хрупкой кисти и слабому запястью из-под ошметков тонкой розовой кожи затягивающей ожоги, из-под рваной коросты, вместе с сукровицей и кровью сочатся чернильно-черные капли.

– Я проклята. Дождь… пожалуйста… сожги меня… я сейчас умру, но я не хочу чтобы проклятие поглотило меня… до конца…

Малка закрыла глаза.

– Прощай.

Это последнее что услышал Волод от маленькой женщины с детскими руками.

Следующее, что он услышал, был смех. Каркающий смех, сухой и сдавленный, перхающий.

Волод поднялся.

– Ты еще здесь.

– Конечно. Я же не завершил дело, – главный Архитектор так же стоял у двери кавальера, не двинувшись ни на пядь. Он скалился, но в глазах его смеха не было.

– Уходи. Я не буду преследовать тебя, и мстить тебе.

– Очень великодушно, господин фактор. А вот я отомщу.

Волод пусто усмехнулся. Положил руку на пояс.

– Новая ловушка?

– Старая. Ловушка номер три, часть вторая.

Старик раскинул руки в сторону, Волод уловил сакмар Тукман, но направленный не на него. Сила побежала в две стороны, по кругу толкая спусковые механизмы орудий. С разных сторон раздались щелчки спускаемых боевых машин. Распустились тетивы, выпрямились пружины, ударили рычаги – в фактора полетели дроты, стрелы, болты. Это разрядились машины направленные в центр крыши.

Волода швыряло ударами, потом бросило на колени, опрокинуло – но все снаряды безвредно отлетали от него. Фактор поднялся, он остался совершенно цел.

Главный смотрел на все приходящее, отвалив челюсть, последнее спасение врага окончательно добило его, вынесло последний разум из стариковской головы.

Архитектор опустился на колени. Пополз к Володу. Он тянул руки и пытался уцепиться за его одежду.

– Стивенова рубаха! Ты победил! Ты победил! Ты сам Стивен…

Волод брезгливо отстранился, оттолкнул безумца.

Фактор поднял Малку и понес на костер из горючего и охваченных пламенем машин.

Пламя играло, от жара трещали камни. Тело быстро ответило огню.

Опускался вечер, летели в небо искры, бывшие когда-то человеком. Чернота отступала в свою проклятую бездну. Гаснущее солнце вторило костру цветом и погасло вместе с ним.

Волод собрал вещи. Старик, скулящий и ползающий где-то в темноте среди механизмов у края крыши, снова подлез к нему.

– Возьми… Возьми мою Вакану! Выпей мой мозг! Ты должен! Ты будешь великим!..

Неожиданно Волода взъярило чужое бессильное безумие и собственное бессилие что-то изменить в этом сумасшедшем мире, в этой идиотской развязке. Мертвящее напряжение последних часов вылилось в слепой бешеный гнев. Волод закричал, завопил на испуганного старика.

– Заткнись! Отстань от меня! Не нужен мне твой поганый мозг! Еще отравлюсь! Заражусь! И стану таким же идиотом как ты! Чего ты хотел от меня?! Чего ты шел за мной?! Зачем убил всех этих людей?! Сволочь! Идиот! Я же сам ушел! Я ушел! Я оставил тебя! С твоей властью! Она не нужна мне! А ты?! Зачем?! Зачем всё!..

– Ты должен… Выпей… Возьми мою Вакану…

– Да, пошел ты…

Волод оттолкнул Главного – небрежно и брезгливо – прочь… и старик зашатался, ломано и неверно замахал руками, его потащило, он переступал слабыми ногами, пытаясь поймать равновесие. Нет. Не было ему равновесия в этом мире. Старик оступился, и не заметил края.

Он рухнул с крыши, с дома, полетел с улицы, с самого квартала, он падал – падал мимо домов, стен, окон, мимо мостовой, мимо рваного обрыва, мимо взрытой обрушившейся с обрывом земли, он падал наперегонки с собственным диким криком. И крик сначала отстал от него, а потом нагнал и упал сверху, и словно глыба придавил разбитое, распластанное, мертвое тело.

Волод посмотрел на Город.

Старцы Великие! По ту сторону горы, за пустыми черными кварталами, за запустением у горизонта Город расцвел огнями. Это тысячи, мириады огней, сливающиеся в далеком-далеке в единый мерцающий океан.

Старцы Великие!

До чего же веселые огни! Какое величие! Какой свет, мир, радость!

Волода подхватила волна неземного восторга.

Старцы! Я дошел! Вот, вот он – настоящий Город, настоящий Центр!

А там, еще дальше, почти на границе взора это, наверное, Кром! Самый светлый, самый яркий! Самый!..

– Старцы Великие! Я дошел! – Волод кричал уже в полный голос. Кричал, выпуская в этот крик, в этот стон всю усталость, всю боль, и ненависть, и злость – всё, чего наглотался он за этот бесконечный нечеловеческий путь. Наглотался до рвоты. До слез.

– Кром. Пресвятой Ковчег. Я иду к тебе. Город. Мой Город. Дом…

Волод начал спускаться.

Content

Вадим Богданов
Кром. Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая