Алексей Боровой

Личность и общество в анархистском мировоззрении

© П.В. Рябов, вступительная статья, 2021

© А. Пушная, А. Мигурский, предисловие, комментарии, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Почему мы это издали и зачем вам это читать

В наше время не осталось тайн. Даже спрятанные за семью печатями привилегированными мытарями дворцы – при должной политической сноровке отдельных лиц – вмиг становятся достоянием миллионов зрителей, давно ищущих повод для возмущения. Закрытые двери квартиры тоже перестали защищать нашу личную жизнь от посторонних глаз. С одной стороны, производство снова вплотную сплелось с «живым» временем индивидуума через «дистанционную занятость». А с другой, сам этот индивидуум, устав от духовного одиночества в большом городе, ищет честного разговора о своих повседневных проблемах, чтобы «нормализовать» кажущиеся «первертными» проявления собственного тела. Его желаниям и склонностям, как единственно достоверной реальности, практически нет места в консервативном обществе, подчиненном строгой логике капитала. Тогда на помощь приходят островки вторичной социализации со своими иерархиями и истинами: блоги, треды и форумы, чаще всего поддерживающие соответствующий их идеологии «малый бизнес».

Постдефицитная экономика, нацеленная на удовлетворение индивидуальных потребностей «по требованию», и культ «заботы о себе» будто бы обесценили для нас проблему свободы, сведя ее разрешение исключительно к ряду дискурсивных практик. Стремление к реактуализации «утопического» мышления в гуманитарных науках вплотную соседствует с умеренными требованиями протестующих, для которых больше нет радикальной мечты о будущем – только образ более сытого и менее стесненного авторитарным стилем управления нынешних элит завтра. Все это можно свести к двум «выпрашиваемым» слагаемым: парламентской демократии с гарантиями сменяемости власти и социальному государству европейского типа, вот уже которое десятилетие переживающих системный кризис в условиях позднего неолиберализма. Однако как показывает опыт политических столкновений на улицах современной России, даже этот минимум не достанется обществу без опоры на что-то большее, чем «гражданская совесть».

Герой книги, которую вы держите в руках, считал, что там, где не расцвела подлинная личность – творец, подчиняющийся в своем развитии лишь стихии творческой эволюции, – не может родиться и массовое рабочее движение, стремящееся к полной эмансипации труда от капитала и общества от государства. Для Алексея Борового вопрос о классовой борьбе никогда не был чисто утилитарным или политически шантажистским. Ведь в ней, как гласило его анархическое кредо, происходит самое важное: оправдание общественности как средства (а не цели!) раскрытия внутреннего потенциала каждой «подлинной» неповторимой реальности – отдельного человека.

Век Алексея Борового, несмотря на шок мировой войны, был заряжен энергией готовящихся по всему миру пролетарских революций, сопровождаемых сменой научной парадигмы и интеллектуализацией труда. На этом фоне, отвергнув близорукий ангажированный позитивизм Петра Кропоткина, Алексей, дитя модернизма, подверг тщательной ревизии торжествовавшие в анархистской философии того периода сциентистские представления о природе человека и общества. Взяв на вооружение интуитивистскую философию Анри Бергсона и индивидуалистические идеи Штирнера и Ницше, он решился на обновление здания анархистской теории, чтобы сделать ее «романтическим учением с реалистической тактикой», подвергающим жестокой критике любые коллективные представления как призраки власти и объявляющим главной революционной ценностью экзистенциальную динамичность свободной личности. «Творческая возбужденность» и «жизненные потоки», что рвались наружу ревом первых самолетов и яростным «нет!» брошенных по воле «сильных» в горнило истории масс, присутствуют и в интеллектуальном наследии Борового, объясняя онтологический оптимизм его манифестов и смелость в описании исторического прогресса как совершенствования методов революционной борьбы.

Переизданная нами брошюра «Личность и общество в анархическом мировоззрении» должна заново обратить внимание читателя на напряженность, возникающую между этими двумя устойчивыми величинами политической теории, когда ставится вопрос о смысле того или иного радикального действия. Яркий стиль, трезвость мышления и оригинальный подход к изучению интеллектуальной истории делают работу Борового интереснейшим примером использования анархической методологии в целях исследования свободы как историософской доминанты.

В обществе, где технологии подарили нам власть над собственным телом, пафос борьбы с «фантомами» коллективных идентичностей может помочь нам понять красоту неустойчивости и, приняв вечный динамизм человеческой сущности, потребовать себе права на внешний мир – упругий и отзывчивый к творцу высокой этической культуры.

Борьба или гармония?

Вечная тяжба между личностью и обществом в революционном мировоззрении Борового

Алексей Алексеевич Боровой родился 30 октября 1875 года в московской дворянской семье. Его отец был преподавателем математики, а мать страстно увлекалась музыкой. В 1894–1898 годах Алексей учился на юридическом факультете Московского университета, выделяясь среди товарищей своими способностями, и по окончании был оставлен при кафедре. В эти годы он был увлечен марксизмом (позднее назвав это увлечение «религиозной страстью») и написал свои первые научные труды: о рабочем дне, о французских и русских экономистах XVII–XVIII веков и другие. С присущей ему самоиронией он вспоминал: «Недаром даже студенты возмущались на мои марксистские неистовства» („он ест, пьет и спит с Марксом“)». Параллельно с учебой в университете юноша обучался в консерватории по классу фортепиано. Но увлечение наукой и любовные романы не дали ему завершить музыкальное образование, о чем он потом сожалел. Романтик и жизнелюб, любознательный, талантливый, энергичный, Алексей в 1898–1903 годах сочетал преподавание политической экономии, географии и права в университете и других учебных заведениях с занятиями музыкой, общался с учеными, философами и литераторами, увлекался философией Ницше и поэзией символизма, пропагандировал идеи революционного синдикализма… Общительность, душевная восприимчивость, развитая интуиция, ораторский талант, превосходная память, исключительная работоспособность, бунтарство, влюбчивость и духовный максимализм, характерные для Алексея Алексеевича Борового, обусловили его эволюцию от марксизма к анархизму.

Затяжной кризис первого брака, смерть первого ребенка, нарастающие сомнения в марксизме и неудовлетворенность Борового собственной жизнью (его затягивала рутина мещанско-богемной жизни, он не находил применения своему революционному темпераменту и немалому честолюбию) привели его в глубокий внутренний тупик. В первый и последний раз в жизни он даже стал задумываться о самоубийстве. Счастливым разрешением кризиса, обновлением и самообретением для него стала двухлетняя поездка за границу.

В 1903–1905 годах молодой приват-доцент совершает длительную поездку во Францию и Германию для продолжения научных занятий и сбора материала для диссертации. Там, в Париже, осенью 1904 года он осознал себя анархистом – навсегда, до конца. Это откровение пришло к нему не «свыше», но «изнутри», внезапно и окончательно. По его признанию: «Анархизм, открывшийся для меня в Париже, был не только безупречным логически, законченным ответом на все мои вопросы социально-философского характера, но и моральной программой моей жизни. Анархизм для меня был музыкой мозга и сердца. В свете его разрешались все мои сомнения, ничто принципиальное в нем не рождало во мне возражений. Я чувствовал, что я родился анархистом – с отвращением и естественным протестом против всякого организованного насилия». Вот как искренно и поэтично он описал момент собственного обращения в анархизм (напоминающую знаменитую сцену в саду из «Исповеди» Августина с описанием его обращения в христианство):

«В одно из октябрьских воскресений (1904 г.), день свободный, по крайней мере от библиотек, я сидел в полном уединении в Люксембургском саду.

Был дивный золотой осенний день, был тихий час. Глухо доносился шум экипажей, автобусов. Крики смолкли, парижане отхлынули обедать. Лишь кое-где мелькали серсо и обручи детей.

Деревья шелестели, мягко журчали фонтаны труб, поливавшие газоны. Усталый, разнеженный солнцем, тишиной, я впал в полудремотное состояние. Я не думал, не глядел, не слушал. Не знаю, сколько времени продолжалось такое „сомнамбулическое“ состояние.

И вдруг… неожиданно, из каких-то неведомых глубин во мне родилась разом огромная, оформленная, просветляющая единая мысль. С необыкновенной отчетливостью, побеждающей убедительностью – во мне проснулось чувство нового для меня мироощущения.

Я дрожал, как струна. У меня не было с собой – ни карандаша, ни записной книжки. Не помню – как дошел я или добежал до своего отеля и буквально в лихорадке записал отдельными словами ход пришедших мыслей.

Со скамьи Люксембургского сада я встал просветленным, страстным, непримиримым анархистом, каким остаюсь и по сию пору».

Анархизм стал для Борового не просто социальным учением или «идеологией партии», но осознанным исповеданием личного мировоззрения. Анархизм разом открылся ему, как осознание глубины своего собственного «Я». Придя к нему совершенно самостоятельно и в зрелом возрасте, без влияния внешних факторов и посторонних лиц, Алексей Боровой долгое время был идейно-психологически дистанцирован от массового анархического движения (на преодоление этой дистанции ушло целое десятилетие) и оказался в состоянии действовать в одиночку, как теоретик и пропагандист анархизма, самостоятельно генерируя идеи и смыслы, сохраняя самобытность и верность себе даже в безнадежных ситуациях. И позднее, когда многие признанные и испытанные вожди анархизма в ситуации безнадежного разгрома движения и торжества большевистского тоталитаризма покинули ряды анархистов, с прагматичным малодушием перейдя на сторону победителей (а таких было, увы, слишком много: Новомирский, Сандомирский, Аршинов, Федоров-Забрежнев, Гроссман-Рощин), Боровой до конца сохранял свои анархические убеждения и отстаивал их перед лицом торжествующего врага. По словам его товарища и ученика, Н.Г. Булычева: «Принявший анархизм как мировоззрение, как веру, слишком личную и интимную, Боровой был, естественно, обречен идти по творческому пути без соратников и адептов», причем «вопросы анархической тактики и (…) самая „политика“ анархизма меньше интересуют Борового, чем самая философская сущность этого мировоззрения».

Вернувшись в Россию в 1905 году, в разгар революции, Боровой быстро стал широко известен. Профессора называли его «любимцем факультета» (однако кадетское большинство в университете не позволило ему защитить докторскую диссертацию из-за его радикализма и нонконформизма), а отчет Охранного отделения именовал его «любимцем московского студенчества». Публичные лекции Борового «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм» и «Революционное миросозерцание» (изданные отдельными брошюрами) пользовались огромным успехом, став первым легальным возвещением анархического мировоззрения в России и обозначив начало нового важного этапа развития либертарной мысли, далеко уходящей вперед – к трагическим реалиям ХХ века – от господствовавшего ранее безраздельно кропоткинианства.

Боровой много выступал, преподавал, возглавил анархическое книгоиздательство «Логос», участвовал в известном журнале «Перевал» и во многих общественных организациях и просветительских инициативах (неизменно собирая многотысячные аудитории как великолепный оратор), опубликовал (в двух томах) фундаментальное диссертационное исследование «История личной свободы во Франции», блестящий «Популярный курс политической экономии», сотни статей, переводов, рецензий. По его инициативе в России были изданы работы анархистов Э. Реклю, Ж. Грава, Э. Малатесты и других.

В числе его знакомых и друзей – добрая половина деятелей Серебряного века. Вот лишь некоторые имена: философы – И.А. Ильин, Г.Г. Шпет, Б.П. Вышеславцев, П.Б. Струве (на чьей племяннице Боровой был женат вторым браком), Е.Н. Трубецкой, П.И. Новгородцев, поэты и писатели – М.А. Волошин, А. Белый, К.Д. Бальмонт, В.В. Маяковский (рисовавший его портреты), А.Н. Толстой (упоминающий Борового в «Хождении по мукам»), юристы, экономисты и историки – Ф.Н. Плевако, А.И. Чупров, В.О. Ключевский, Б.А. Кистяковский, М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, А.К. Дживелегов, театральные и музыкальные деятели – А.Н. Скрябин, М.Н. Ермолова, С.И. Танеев, художники и скульпторы – С.Т. Коненков, И.Э. Грабарь, С.В. Герасимов, революционеры – В.Н. Фигнер, П.А. Кропоткин, В.А. Поссе, Н.И. Махно, В.Л. Бурцев, Э. Гольдман. Во время своих поездок за границу (в 1903–1905 и 1911–1913 годах) Алексей Боровой в Париже посетил лекцию А. Бергсона, общался с лидером социалистов и крупным историком Французской революции Ж. Жоресом, с ведущими теоретиками синдикализма Ж. Сорелем и Ю. Лагарделем и с видным историком Французской революции А. Оларом, а в Вене – с З. Фрейдом. Он был знаком и вел переписку со знаменитым социологом, исследователем политических партий Р. Михельсом. Вера Фигнер назвала его «оратором, милостью Божьей», Нестор Махно (вообще-то недолюбливавший городских анархистов-интеллигентов) оставил о нем восторженный отзыв в своих воспоминаниях, а легендарная американская анархистка и феминистка Эмма Гольдман в мемуарах восхищалась его «бриллиантовым разумом и грациозной личностью». Весьма высоко и восхищенно о нем отзывались в своих воспоминаниях и люди совершенно иного склада и круга – скептически относящиеся к анархизму и революции и близко знавшие Борового по совместной работе журналисты и писатели Дон-Аминадо (А.П. Шполянский) и А. Ветлугин (В.И. Рындзюн).

«Белая ворона»: дворянин, ушедший в революцию; меломан, любитель поэзии, участник музыкальных, философских и литературных кружков; боец, но не «партийный» фанатик; индивидуалист и, одновременно, социалист; ученый, но противник сциентизма и «цеховой учености»; поэт-мыслитель, Алексей Алексеевич Боровой всем интересовался и многим увлекался, жил «во все стороны», участвовал во многих начинаниях, дружил со многими людьми (ему были важны в человеке не столько «измы», сколько мироощущение), всегда оставаясь самим собой (в философии, в науке, в общественной деятельности), не растворяясь до конца ни в чем и выражая себя во всем. Он стремился к синтезу различных идейных подходов и сторон жизни, к творческому самопроявлению, был открыт миру и обостренно ощущал уникальность собственной и иных личностей.

* * *

Одна из первых и наиболее важных работ Борового носит характерное название «Революционное миросозерцание». Впервые она вышла в Москве в 1907 году в издательстве «Логос». Последовав за первым программным выступлением молодого анархиста «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм», это произведение тоже родилось из публичной лекции, имевшей огромный общественный резонанс, и не только ознаменовало его революционное полуницшеанское кредо, но и существенно повлияло на всю судьбу Алексея Алексеевича. Следствиями его стали разрыв талантливого мыслителя с либеральной университетской средой, травля в печати, срыв защиты диссертации, уголовное преследование и бегство за границу.

Еще весной 1906 года А.А. Боровой, находясь под сильнейшим впечатлением как от Декабрьского вооруженного восстания в Москве, так и от его осуждения в либеральной печати (прежде всего в «Полярной звезде» П.Б. Струве), пишет статью в защиту Московского восстания и через свою вторую жену Эмилию Васильевну (племянницу П.Б. Струве) посылает ее в «Полярную звезду». Он так описывает это в воспоминаниях: «Восстание было только что потоплено в крови, еще фонари стояли погнутые, как надломленные стебли, Пресня лежала в развалинах, крещенские выстрелы с Тайнинской башни еще будили тревогу в трепетных сердцах москвичей, а либеральные публицисты всех мастей уже открыли суд и расправу над бесчинствами Московской недели.

„Полярная звезда“, руководимая П.Б. Струве, умным, блестящим, но до наивности отвлеченным и близоруким публицистом, стала цитаделью победоносных вылазок прогрессивной буржуазии против „безумия“. Здесь были аванпосты либерального радикализма, здесь писалась политграмота конституционного демократа, его – философия, этика, социология.

Еще неостывший от восстания, я написал небольшую статью с пламенной защитой его и резкой критикой позиций либералов и направил ее в „Полярную звезду“. Это не было мальчишеством, так как „Полярная звезда“ приглашала высказываться на ее страницах по поводу недавних событий всех, независимо от направлений, но, разумеется, мое направление было все же чрезмерным для „Звезды“ и статья принята не была. П.Б. Струве, с которым я тогда знаком не был, не преминул отпустить по моему адресу едкое замечание: „Можно было бы с бо́льшим искусством защищать революцию“.

Эта статья позже частично вошла в мою публичную лекцию „Нравственность и целесообразность в политике“ и впоследствии была напечатана в качестве самостоятельной главы в моем социально-психологическом этюде „Революционное миросозерцание“».

Статья, обозначившая начало ожесточенной борьбы Борового против либералов, разумеется, не была опубликована в главном рупоре российского либерализма. Она стала основой второй публичной лекции А.А. Борового (после «Общественных идеалов современного человечества») под названием «Нравственность и целесообразность в политике», прочитанной в декабре 1906 года, в аудитории Исторического музея Москвы (как и первая) и затем дважды им повторенной. В мемуарах Борового читаем: «В огромной аудитории я прочел мою вторую публичную лекцию – „Нравственные основы революционного миросозерцания“, напечатанную вскоре под названием „Революционное миросозерцание“ („Логос“, 1907). Вторая часть, где я открыто, с большой силой пел хвалу только что задавленному „вооруженному восстанию“, приводила молодежь в экстаз. Лекцию я повторил три раза. Она стала моим официальным разрывом с кадетами – тогдашними хозяевами университета. Разумеется, они не могли мне простить ни моих нападений на их беспринципность и оппортунизм, ни моих успехов. Именно после этой лекции в университете я всегда был окружен враждебной мне атмосферой. Это натянутое положение кончилось открытым скандалом и гибелью моей академической карьеры. (…) Все эти лекции [ «Общественные идеалы», «Революционный синдикализм» и «Нравственность и целесообразность в политике». – П. Р.] я читал в пользу – с. д. и с. р.».

Первая треть лекции под названием «Этическая ценность революционного миросозерцания» была опубликована в первом номере «журнала свободной мысли» «Перевал» (ноябрь 1906 г., с. 8–33), ведущим сотрудником которого был Боровой. Этот журнал соединил в разгар революции ведущие силы русского символизма (осуществлявшего эстетическую революцию в культуре) и радикальных анархистов и либертарных социалистов, стремившихся к социальной революции и всеобъемлющему освобождению личности. В этом журнале тексты Борового соседствовали с революционными статьями Андрея Белого, анархическими философскими статьями поэта-символиста Минского или восторженной статьей Блока о Бакунине. В том же «Перевале» (№ 6, апрель 1907 г., с. 58–59) была опубликована восторженная рецензия Taciturno (псевдоним товарища Борового А.И. Бачинского) на книгу «Революционное миросозерцание», опубликованную в книгоиздательстве «Логос». Алексей Алексеевич писал в мемуарах: «Выход первого номера „Перевала“ был отмечен большими статьями даже в изданиях, не грешивших по отношению к Грифу излишней благосклонностью. Социально-философская сторона журнала была представлена тремя статьями: Н. Минского, А.И. Бачинского и моей. (…) Моя статья была первой частью моей публичной лекции – „Нравственность и целесообразность в политике“ и была посвящена дифирамбической оценке революционной этики Ницше».

А вскоре по материалам лекции была издана отдельная книга в анархическом издательстве «Логос», руководимом Боровым. Как он отмечал в мемуарах: «Эта книжечка была фатальной для издательства. Вскоре она была конфискована, а с усилением реакции, все правление издательства было привлечено к ответственности за напечатание и распространение моей книги. Издательство, впрочем, еще до привлечения его к суду, приостановило свою деятельность за исчерпанием ресурсов, хотя анархические издания в 1906–1907 гг. шли хорошо, завали у издательства не было».

Эта книга и другие отважные выступления дерзкого анархиста быстро спровоцировали репрессии со стороны властей и атаки со стороны благонамеренных кругов. В мемуарах Алексей Алексеевич писал об этом: «Смелость выступлений, своеобразие политического мировоззрения, исключительная переполненность аудитории, от месяца к месяцу возраставшая популярность не могли не обратить на меня внимания правительства.

Еще ранее на меня точили зубы добровольные и принципиальные охранники. „Московские ведомости“ и некоторые другие, более эфемерные реакционные издания систематически травили меня, особенно после появления моего „Революционного миросозерцания“ с защитой вооруженного восстания. Крупный медиевист профессор Визигин в „Новом времени“ писал, что бесполезно говорить о замирении университетов и прекращении студенческих беспорядков, пока в университетах читают лекции „приват-доценты Боровые“. Один из реакционных публицистов посвятил разбору моей книги статью под заглавием – „Бесы наших дней“.

Начались обыски и аресты. Их было несколько по разным поводам, но заключения были краткосрочными и не превышали нескольких дней. Потом пошли сокращения. Последовательно изгнали меня из всех учебных заведений, где я преподавал. Моя эмиграция была финалом этой серии политических уколов».

Описывая в мемуарах свой первый арест и пребывание в Сущевской части летом 1907 года, Алексей Боровой, между прочим, отмечал: «… через час явился околоточный и меня повели в другую камеру. Она была на трех и два постояльца уже там были. Это были милейшие люди, с которыми я встречался и потом, хотя мельком и случайно: Александр Устинович Зеленко и Станислав Теофилович Шацкий. (…) Шацкий – педагог, толстовец, связан был тогда с Зеленкой общей работой и сел с ним по одному делу. Он только что вернулся из Ясной Поляны, с увлечением говорил о Толстом, передал мне, между прочим, что он читает мое „Революционное миросозерцание“. Шацкий после Октября вступил в Компартию и умер в 1934 г. директором Московской консерватории».

А рассказывая в замечательных неизданных мемуарах о кадете и профессоре юридического факультета Московского Университета В.М. Хвостове, А.А. Боровой особо отмечает следующее: «Человек самолюбивый, железной воли, деспотический – он не переваривал в „молодежи“ самостоятельности, ко мне относился с совершенной нетерпимостью. На факультете это был мой главный враг. „Революционное миросозерцание Борового – пощечина нам, а мы благодушествуем“, – сказал он однажды».

В конце 1910 года против правления, руководимого А.А. Боровым и издавшего многочисленные анархические книги, книгоиздательства «Логос» было возбуждено уголовное преследование, деятельность издательства была прекращена, а книга Борового «Революционное миросозерцание» была конфискована царскими властями. Сам Алексей Алексеевич Боровой был привлечен к уголовной ответственности по обвинению в идейном руководстве издательством «Логос», а также в напечатании и распространении книги «Революционное миросозерцание». Спасаясь от уголовного преследования, А.А. Боровой по совету своего адвоката в феврале 1911 года бежал во Францию, воспользовавшись заграничным паспортом своего друга (французского подданного) музыканта Льва Эдуардовича Конюса. Вот что он писал об этом в воспоминаниях: «В конце 1910 г. я был вызван к следователю по особо важным делам. Камера его помещалась в Кремле, в здании судебных установлений. Встретил меня следователь любезно – мы изредка виделись у проф. Тарасова – и после обмена приветствиями сказал мне следующее: „За идеологическое руководство издательством «Логос», выпустившим ряд анархических изданий, и, в частности, за вашу собственную брошюру «Революционное миросозерцание», вы привлекаетесь к судебной ответственности по Х статье, грозящей, в случае осуждения, заключением в крепости на три года. Сейчас я должен допросить вас“.

(…) Вопрос собственно издательский вообще мало меня беспокоил. Хуже обстояло дело с изданием моей брошюры, тем более что черносотенная печать в свое время, как я уже говорил, уделила ей немалое внимание.

(…) Когда процедура была закончена, следователь объявил мне, что дело серьезное, что он должен был бы по закону подвергнуть меня аресту, но, принимая во внимание мою популярность в Москве, общественное положение, а также личную ему известность, он ограничивается отобранием от меня подписки о невыезде.

После этого я вновь был на консультации у Муравьева с Духовским. Взвесив предъявленные мне обвинения и учитывая политическую и судебную конъюнктуру момента, они оба пришли к заключению, что трехлетней крепости мне не миновать. Невольно напрашивался вывод – надо удирать. Разумеется, эмиграция для меня была во много раз обольстительнее, чем высидка в царской тюрьме с перспективами, при моем предрасположении ко всяческим болезням, растерять за три года окончательно здоровье. Я решил бежать. Все близкие поддержали меня в этом решении».

В лекции (и изданной на ее основе книге) Алексей Боровой стремится подвести духовный фундамент под собственное революционное, анархическое миросозерцание, обосновывая его этичность и целесообразность, в постоянной оппозиции к «реальной политике» оппортунистов и либералов. Политический спор с кадетами перерос в психологическое, этическое, метафизическое, духовное отталкивание от них и помог Боровому сформулировать основания собственного анархизма. Как это часто бывает в сочинениях Борового (особенно в его книгах, вырастающих из публичных лекций), злободневная проблематика (полемика вокруг оправданности вооруженного восстания в Москве) переплетена здесь с «вечными» мировоззренческими и этическими вопросами: о нравственном и безнравственном, о целесообразном и нецелесообразном в политике, о радикализме и приспособленчестве как жизненных стратегических установках, о реформизме и революционности, о догматизме и жизненной спонтанности, об этике Закона и этике Творчества, о духовном максимализме и конформизме, об антагонизме личного и общественного, о насилии в истории, об этике и метафизике революции… Вся лекция (и книга) строится на антитезах и контрастах (любимый прием Борового), сочетает обобщения с яркими образами, представляя из себя пламенный памфлет против малодушия и мещанства.

В общем, возвращаясь к своему «Революционному миросозерцанию» и его месте в собственной эволюции и судьбе четверть века спустя, незадолго до смерти, в своих мемуарах Алексей Алексеевич Боровой так оценивал это произведение: «Мои выступления против либералов начались сейчас же после Московского вооруженного восстания.

Главное мне удалось высказать в публичной лекции „Революционное миросозерцание“, напечатанной отдельной книжкой.

На это выступление взорвали меня две громкие тогда статьи П. Струве в „Полярной звезде“: „Два забастовочных комитета“ и „О московских событиях“.

Со всей страстностью, мне доступной, я протестовал против морального и политического права кадетов на отделение в революции – овец от козлищ, против слов „только одно истинно революционное дело – это достославная октябрьская забастовка и ее драгоценное детище, манифест 17-го октября. Только это – революция, все же прочие – революции, которыми дело революции испорчено и подорвано“.

Вспоминая то, что было написано более четверти века назад (у меня нет книжки под рукой), я ничего не хотел бы изменить в ее смысле. Все, что тогда подсказал мне мой пафос революции, я и посейчас считаю правильным. „Безумие“ революции представляется мне и сейчас самым дорогим и высоким из всего, что может быть сделано человеком.

Не только профессора политической экономии и государственного права из кадетов, но и все рационалистические мудрецы и последующих дней полагали, что революцию можно „делать“. Они не хотели понять, что ни жизни, ни революции – а революция есть триумф жизни, весна, ее – не склеить из благонамеренных кусочков. Самым умным, самым сильным не вычеркнуть из жизни – борьбу, страдания, ее органические „нелепости“, „безумие“.

Революция – стихийный взрыв, живой поток. В неудержимом беге – несет она уродства, красоту, страдания и радости, взметает кверху пыль и шлак, взбивает пену и, бурливая и грозная, бежит по новому руслу.

Бергсоновская мысль – процесс жизни не фабрикация, а организация – верна. „Организация“ идет от центра к периферии. Сначала для нее нужно немного места, минимум материи, как будто организующие силы неохотно вступают в пространство. От единого к множественному. От органического жизненного порыва – вдохновения, изобретения – к планомерному строительству, в духе нового открытия, новых завоеваний.

И потому так странны претензии рационалистических критиков „неудавшейся“, по убеждению их, революции. Безмерно наивны притязания: если бы мы стали у власти, если бы мы управляли страной, если бы…

Эти „если“ – сказанные или подразумеваемые – самое полное и беспощадное осуждение „условных“ деятелей и „безусловных“ критиков.

Почему вы не у власти? Почему не вы „делаете“ революцию? Почему не вы управляете страной? Почему вы не оттолкнете заблуждающихся?

Потому что вам мешают ваши «если», бьют вас по рукам, пригибают вас к земле. Потому что нет у вас инстинкта и темперамента строителя, нет смелости оттолкнуться, смелости пристать. Вы взвешиваете, считаете, меряете, но не дерзаете отрезать. И вы должны посторониться.

История – единственно – неподкупная, честная распределительница ролей. И если не отвела она вам первой роли, значит, есть в вас какой-то органический порок. Кто хочет жить, должен уметь в мгновении переживать вечность».

* * *

«Пафос» (одно из любимых слов Борового), страсть – то, через что Алексей Алексеевич воспринимал все на свете. Первичны в его духовном опыте: восхищение, удивление, сопереживание, ужас, стыд, отвращение, протест… Затем, заряженные энергией страсти, приходили мысли, обобщения, логический анализ, прояснение и узнавание «своего». Символы, мыслеобразы позволяли ему увидеть всеобщее через единичное, абсолютное через конкретное, благоговейно вслушаться (подобно Блоку или Чюрленису) в симфонию мироздания, ощутив ее ритмы и мелодии.

Так, Алексей Боровой описывал в мемуарах посещение им французских тюрем, что не было большой радостью, но входило в его обязанности как ученого-юриста во время его первой заграничной поездки. Одни тюрьмы – старые, грязные, ужасные, холодные. Другие – новые, благоустроенные, светлые, цивилизованные, образцовые, с тщательно продуманной полной изоляцией заключенных. И Борового по-разному, но в равной мере ужасали и те и другие. В высшей степени конкретное описание посещения им тюрем незаметно перерастает в запоминающийся и потрясающий символ: старое феодальное угнетение человека сменяется новым «цивилизованным» бездушным государством. В обоих случаях – по-разному, но в одинаковой степени – подавляется и калечится личность, отрицается человеческое достоинство: «Радость от тюремного прогресса, как ее ни обосновывай, зловещая радость». Здесь – без громких слов и абстрактных рассуждений – наглядно и зримо ставятся вопросы о «прогрессе», о соотношении личности и государства. Хотя при этом вроде бы ничего абстрактного – чистое описание, никаких рассуждений – конкретные образы.

Более всего волновала Борового тайна творчества, его зарождение, угасание, психология, соотношение в нем разумного знания и иррационального вдохновения, творческого акта и объективированного продукта (в этом, как и во многом другом, он был сродни Николаю Бердяеву – другому русскому неоромантику-анархисту). Его волновало творчество у «великих» и у заурядных людей – то, как разные люди выражают (или не выражают) себя в нем. Ему важно было увидеть у каждого человека – его «самое свое собственное», своеобычное (то, что романтики XIX века называли «жизнью жизни» или «душой души», сокрытой в людях под защитной оболочкой их ролей, характеров, принципов и функций). Целостный как личность, Боровой в качестве мыслителя не стремился к созданию законченной «системы» и был порой противоречив (впрочем, для него, как для его любимых мыслителей: Ницше, Достоевского и Бакунина, противоречия, – верный признак жизненности мысли). Маркс, Бакунин, Бергсон, Ницше, Сорель, Штирнер, Достоевский, Пушкин и Скрябин наиболее повлияли на миросозерцание этого удивительного мыслителя, сумевшего дать либертарный ответ на вызовы XX века и предложившего – пусть незаконченную и не свободную от противоречий – новую мировоззренческую парадигму анархизма, подвергнутого самокритике и обновлению. Алексей Алексеевич стремился сочетать идеи «философии жизни» Анри Бергсона и Фридриха Ницше (творчество, спонтанность, интуитивизм, критика рационализма и сциентизма) с идеями Макса Штирнера (выдвижение в центр рассмотрения личности и критика отчуждения и всяческих «фетишизмов»), с полузабытыми гениальными прозрениями Михаила Бакунина (философия бунта, негативная диалектика, критика государственного социализма, примат «жизни» перед «наукой», примат действия перед «теорией») и с творческим осмыслением практики революционного синдикализма.

Анархист на университетской кафедре? Такое почти невозможно! Или возможно – но только в короткие периоды Революции. Подвергнутый гонениям со стороны самодержавного режима (аресты, обыски, штрафы, изгнание из учебных заведений, тюремное заключение и уголовное преследование), Боровой бежал за границу. Два года (1911–1913) он провел в эмиграции во Франции, где читал лекции, водил экскурсии по Парижу (и даже участвовал в написании книги об этом страстно любимом городе). В эти плодотворные годы философ основательно изучал философию Бергсона, живопись импрессионистов, политическую роль масонства и неороялизма и практику революционного синдикализма. Он читал лекции в Свободном колледже социальных наук, обдумывая основные положения своей новаторской анархической философии. Именно в Париже Алексей Алексеевич начал огромную рукопись с характерным названием «Разговоры о Живом и Мертвом», которая со временем разрослась до сотен страниц, так и не была завершена, но стала творческой лабораторией его вдохновения, давая материал для других работ. Но душа его разрывалась между горячо любимой родиной и не менее любимой духовной родиной Францией (где он стал анархистом, открыл для себя бергсонианство, и столь основательно изучил Великую французскую революцию и революционный синдикализм).

В 1913 году он по амнистии вернулся в Россию и занялся журналистской деятельностью в либеральных газетах. Призванный в армию с началом мировой войны, Боровой, подобно Кропоткину и Черкезову, решительно занял позицию «оборончества» (что потом называл «главной ошибкой своей жизни»), встав на защиту России и революционной колыбели Франции от ужасов германского милитаризма. Как мыслитель пишет в автобиографии, он «служил в эвакуации. В 1918 г. состоял в звании военного комиссара при Главном военном санитарном управлении».

* * *

С революцией 1917–1921 годов Алексей Алексеевич стал профессором Московского университета (одним из самых любимых студентами), Социалистической академии и ВХУТЕМАСа. Не случайно в 1921 г. студенты Коммунистического университета, решив провести дискуссию «Анархизм против марксизма», из всех приверженцев этих учений выбрали теоретика большевизма Бухарина и виднейшего мыслителя-анархиста Борового. Впрочем, диспут не состоялся из-за запрета со стороны большевистского руководства: время дискуссий закончилось.

Философ возглавил анархические издания – газету «Жизнь» (совместно с Новомирским) и революционно-синдикалистский журнал «Клич».

В издаваемой в апреле – июле 1918 года ежедневной газете «Жизнь», редакция выступала с критической поддержкой советской власти, считая ее «исторически неизбежной», но одновременно отстаивала изначальные идеалы Октября, почти сразу же после прихода к власти преданные большевиками. К участию в «Жизни» Боровым были привлечены крупнейшие литераторы России, в том числе А.А. Блок, А. Белый, И.Г. Эренбург, И.С. Шмелев, М.И. Туган-Барановский, В.Я. Брюсов, А.Н. Толстой и другие. Газета была закрыта Моссоветом 9 июля 1918 года (после подавления неудачного восстания левых социалистов-революционеров против узурпаторов власти) наряду с другими небольшевистскими изданиями, а Боровой, как ее редактор, привлечен к судебной ответственности, но оправдан по всем трем инкриминированным ему делам.

Алексей Алексеевич Боровой (наряду с известными анархистами Черным и Солоновичем) был одним из руководителей Московской федерации работников умственного труда (попытавшейся в 1917 году объединить на принципах революционного синдикализма интеллектуальный пролетариат) и Московского союза идейной пропаганды анархизма. Именно к нему летом 1918 года приехал прежде всего Нестор Иванович Махно. На украинского анархиста лекция Алексея Борового произвела неизгладимое впечатление: «В особенности очаровало меня слово Борового. Оно было так широко и глубоко, произнесено с такой четкостью и ясностью мысли, и так захватило меня, что я не мог сидеть на месте от радости».

Алексей Алексеевич читал многочисленные курсы, всегда пользовавшиеся исключительным успехом, издал написанные второпях, но яркие и новаторские книги «Революционное творчество и парламент», «Анархизм», «Личность и общество в анархическом мировоззрении». Были переизданы и его «Общественные идеалы» и «Революционное миросозерцание».

К большевистскому режиму Боровой относился все более критически, находясь к нему в «легальной» оппозиции и не примыкая ни к «советским анархистам», ни к «анархистам подполья». После смерти Кропоткина (8 февраля 1921 года) Алексей Боровой участвовал в организации его похорон и выпуске однодневной анархической газеты, посвященной ему, а затем и в организации Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П.А. Кропоткина (ВОК) и Музея Кропоткина в Москве; был избран секретарем Научной секции ВОК.

В 1921 году отстраненный теперь уже деспотическим большевистским режимом от преподавания (осенью 1922 ему официально запретили заниматься преподавательской деятельностью; одновременно Главный ученый совет ПМГУ лишил его звания профессора). Теперь мыслитель работал в 1924–1929 годах экономистом-консультантом Московской товарной биржи. Он сосредоточился на деятельности в музее П.А. Кропоткина (был заместителем и другом Веры Фигнер – председателя Всероссийского общественного комитета по увековечиванию памяти П.А. Кропоткина), вел там ожесточенную полемику с мистическими анархистами, готовил новые статьи и книги (в том числе огромную рукопись «Достоевский» и «Разговоры о Живом и Мертвом» – сочинения, так до сих пор и не опубликованные), задумал огромную книгу «Этика анархизма» (этот план также не был осуществлен из-за ареста), участвовал в деятельности анархического подполья и эмиграции и руководил (вместе с географом анархистом Н.К. Лебедевым) работой анархо-синдикалистского кооперативного издательства «Голос Труда», выпустившего многие десятки либертарных книг. Совместно с Н. Отверженным (Булычевым) Боровой издал книгу «Миф о Бакунине», а в 1926 году под его редакцией вышел сборник – «Очерки истории анархического движения в России». В эту книгу, подытожившую историю российского анархизма и давшую последний бой торжествующей большевистской тирании, Боровой написал превосходную статью «Бакунин» – лучшее и по сей день изложение философских идей Михаила Александровича. Этот сборник фактически стал попыткой самореабилитации и подведения итогов российским анархизмом, попыткой синтеза его различных течений и попыткой последовательно (хотя неявно) оппонировать большевизму, узурпировавшему лозунги революции и социализма.

В 1921–1922 Алексей Алексеевич активно участвовал в работе Московского отделения Вольной философской ассоциации (Вольфилы), близкой левым с.-р., вместе с С.Д. Мстиславским возглавлял там кружок «Кризис форм общественных объединений (партий, союзов, обществ)». В 1922–1926 выступал с речами, докладами и лекциями на вечерах, посвященных Бакунину, Кропоткину, П.Л. Лаврову, А.А. Карелину, М.П. Сажину и Парижской коммуне, защищал в печати и публичных выступлениях от нападок образ и наследие Бакунина.

В апреле 1925 Боровой был избран товарищем председателя Исполнительного бюро ВОК. Выступления Борового и его товарищей нередко принимали форму открытого обличения большевистской диктатуры, как это произошло на юбилейных вечерах памяти Лаврова (в клубе левых с.-р. и максималистов 15 июня 1923 года) и памяти Бакунина (состоявшийся под председательством Борового в Политехническом музее 1 июня 1926 года) и вызывали ответную травлю анархистов в официальных изданиях.

В эти свои последние годы (1921–1935) Боровой продолжал писать «в стол», в многочисленных статьях и книгах полемизируя с марксизмом и большевизмом, развивая и углубляя анархическую теорию и осмысливая трагический опыт Великой российской революции 1917–1921 (статьи: «Экономический материализм», «Власть» и другие, огромная книга мемуаров, фундаментальное исследование «Достоевский», дневники). Хотя очевидна определенная самоцензура в этих поздних работах (демонстративно ни разу не упоминается имя И.В. Сталина, а идеи В.И. Ленина толкуются в нарочито «анархическом» духе (на основе его наиболее «либертарной» книги «Государство и революция»)), и автор стремится избегать прямых политических оценок, предпочитая выразительные умолчания, но сочинения Борового в целом демонстрируют его духовную независимость, верность идеям анархизма и резко критическое отношение к большевистскому режиму, к его пропагандистской и репрессивной машине, подавлению и нивелировке личности, упрощенному идеологическому истолкованию культуры и философии. Противостояние большевистской диктатуре у философа происходило «на трех уровнях»: во-первых, на «человеческом», экзистенциальном, – как сохранение верности себе, своим убеждениям и товарищам, неучастие во всеобщем нарастающем поистине кафкианском коллективном безумии; во-вторых, на «общественном» – активная пропаганда и защита анархизма в лекциях, статьях, письмах, разговорах, работа в сужающемся легальном поле общественных организаций с готовностью перейти к подпольной борьбе; в-третьих, на «идейном» уровне – как полемика против большевизма и марксизма (с его детерминизмом и авторитаризмом), анализ «советской» реальности, критика штампов пропаганды и оснований идеологии правящего режима (бездушного рационализма, самодовольного сциентизма, казенного коллективизма, «религии прогресса» и «социалистической эсхатологии», отрицания личности во имя «общего», отрицания настоящего во имя «будущего», отрицания жизни во имя рационалистических догм). Допуская, что государственный социализм способен накормить голодных и решить хозяйственные проблемы общества, Боровой предвидел, что в будущем произойдет восстание личности против нивелирующего государственного «социалистического шовинизма» во имя личной свободы.

Крупнейший теоретик российского постклассического анархизма (а не просто «идеолог» или «публицист»), Боровой стремился вывести анархизм к новым идейным горизонтам, переоткрыв полузабытого Бакунина и преодолев кропоткианство, осмыслить социальные и духовные реалии ХХ века (с тоталитаризмом, массовым обществом, мировыми войнами и крахом модерна).

Летом 1927 года анархист участвовал в попытке создания «Бюро по защите Сакко и Ванцетти», организованного по инициативе В.В. Бармаша. Встретив препятствия проведению легального митинга в защиту приговоренных к казни в США анархистов со стороны властей, члены Бюро пришли к выводу о невозможности легальной анархической работы в СССР и необходимости перехода к подпольной деятельности. С конца 1927 Алексей Боровой входил в группу во главе с Бармашем и Н.И. Рогдаевым, большинство членов которой ориентировались на «Платформу» Аршинова и Махно и стремились организовать подпольную «Партию анархистов-коммунистов».

В 1927–1928 годах Боровой при участии Рогдаева и Бармаша подготовил рукопись книги «Большевистская диктатура в свете анархизма. Десять лет советской власти», тайно отправленную за границу и изданную группой «Дело труда» в Париже в 1928 (без указания имен авторов) и представлявшую собой подробную, резкую и сокрушительную критику советского режима без оглядки на цензуру. Признавая, что «Октябрьская революция была крушением марксистских схем», Алексей Боровой констатировал, что «большевики, не брезгая грязной работой, не беспокоясь о чистоте репутации, об исторических апологиях и возмездиях, возводили казармы и застенки, чтобы запрятать туда сверхпрограммные стихии и подчинить их единственно непреложному и непогрешимому уставу непогрешимой партии большевиков», в результате чего «массы не устояли перед посулами нового хозяина и получили палку, какой не знала и дореволюционная Россия». Анархическая стихия Великой российской революции, стихия народного самоуправления и низовой самоорганизации, была задавлена гранитом большевистской диктатуры и свирепой государственнической реакции в одеждах революции.

Говоря о революции, Боровой особо подчеркивал, что «большевизм убил ее душу, убил ее моральный смысл» террором, централизмом, нечаевски-якобинским аморализмом, беспринципным лавированием и, одновременно, партийным догматизмом, утвердив «систему универсальной и беспощадной эксплуатации». По горькой констатации Борового, «закабаление труда, упразднение рабочего и служащего как человека, как личности; усиливающаяся государственная эксплуатация труда, нарастающая безработица; решительная невозможность для трудящихся масс отстаивать свои интересы там, где они в чем-либо противоречат директивам из центра; превращение профсоюзов в бессильный подголосок партии; беспощадные санкции против протестантов; чудовищный рост карательного аппарата; образование привилегированных паразитических групп, выполняющих исключительно функции надзора и охраны, – таковы основные черты советской капиталистической государственной системы» – системы контрреволюционной, бесчеловечной и лживой, подкрепляемой «штыками, тюрьмами, концентрационными лагерями, административной ссылкой, расстрелами». Анализ, как видим, весьма точный и созвучный написанной в те же годы брошюре о большевизме анархиста Всеволода Волина с характерным и пророческим названием «Красный фашизм».

Столкнувшись в ВОК и Музее Кропоткина с растущим влиянием анархомистиков, стремившихся к полному пересмотру анархической теории и относительно лояльных к режиму (и оттого поддерживаемых как властями, так и возглавлявшими ВОК Верой Фигнер и Софьей Кропоткиной, далекими от анархизма и стремившимися любой ценой спасти Музей от разгрома), Алексей Боровой вступил с ними в принципиальную идейную борьбу, начавшуюся в конце 1927 года открытым диспутом с Солоновичем. По свидетельствам очевидцев, в ходе этого диспута Боровой сумел «убедительно показать социальную реакционность» взглядов своих оппонентов, «подменяющих анархизм эзотерическими учениями», дающими интеллигенции утешение и эскапистское бегство во «внутреннюю эмиграцию» в условиях тоталитаризма. Вскоре вокруг Алексея Алексеевича и руководимой им Научной секции ВОК сгруппировались московские анархисты, многие из которых одновременно участвовали в подпольной деятельности группы Рогдаева и Бармаша. Против них выступили анархо-мистики при поддержке руководителей ВОК. В результате Боровой и его сторонники были вынуждены демонстративно покинуть ВОК и Музей Кропоткина, издав напоследок открытое обращение «К анархистам!» (25 марта 1928 года), опубликованное в эмигрантском анархическом журнале «Дело труда».

В мае 1929 года Алексей Алексеевич Боровой, как «неразоружившийся анархист», вместе со многими своими единомышленниками, был арестован ОГПУ и заключен в Бутырскую тюрьму. Он обвинялся в активной работе по созданию в Москве нелегальных анархических групп, распространении анархической литературы и связях с эмиграцией.

Постановлением ОСО Коллегии ОГПУ от 12 июля 1929 года он был сослан сначала в Вятку на три года (где работал заведующим плановым отделом Вятской лесохимической кооперации), а потом, освободившись в 1933 году с ограничением («минус») места жительства, переехал во Владимир, где он работал бухгалтером и успел умереть своей смертью 21 ноября 1935 года, до конца сохранив человеческое достоинство и верность своему обреченному делу. На закате лет этому романтическому эпикурейцу пришлось поневоле стать стоиком. Несмотря на изоляцию от общественной жизни и от единомышленников, крайнюю бедность и резкое ухудшение здоровья, мыслитель в одиночку продолжал теоретическую анархическую работу, дописывая свои книги и статьи. Он, говоря его же словами, умел «хранить достоинство в трагедии». В эти последние годы он завершил огромную книгу замечательных воспоминаний, подводя итог всей своей жизни, описывая сотни людей, встретившихся на его пути и рефлексируя пережитое.

* * *

Каким человеком был Алексей Алексеевич Боровой?

Близко знавший его писатель и журналист Ветлугин (В.И. Рындзюн) полагал: «Боровой ни в чем и никогда не осуществил изумительного богатства своего таланта, своей богатой любящей жизнь натуры». И сам он сходным образом оценивает свою судьбу в мемуарах: «Я скорей поэт без специфически-художественного творчества, человек артистического склада и темперамента, мыслящий образами, по преимуществу самое мировоззрение свое открывавший не силой логических выкладок, не научно, а вдохновением, инстинктом, как будто вовсе без помощи дискурсии. (…) В силу объективно-исторических условий или по собственной вине я никогда не поднимался во весь рост и не сумел сказать и сделать то, что хотел и мог, по моему сознанию. (…) Но все это не мешало мне любить жизнь – в широком объеме этого понятия. (…) В общем потоке жизнерадостности я все же склонен выделить особо три центральных ценности, связавшие меня прочнее всего с миром: анархизм, музыку, женское чувство».

Боровой прекрасно музицировал, не пропускал ни одного концерта и дружил с выдающимися музыкантами. Он ощущал мир музыкально: «Музыкальное чувство – есть важный элемент моего общего мировоззрения. Не насилуя себя, я слышу музыку не только в музыке, но и в немузыкальных, по существу, шумах природы, в пластических искусствах, в чувстве человека, в слове». Он интуитивно воспринимал музыку слов, музыку революции, музыку Эроса как настоящее откровение. Его произведения полифоничны, холистичны, эмоционально заряжены, полны музыкальных подъемов и спадов, мыслеобразов. Он мог бы, как Мигель Унамуно, сказать о себе, что он мыслит чувством и чувствует мыслью.

Боровой полагал, что из-за исторических обстоятельств и из-за собственного «легкомыслия» (помешавшего ему стать музыкантом или написать как философу свое Главное Произведение) он многого не сумел реализовать, воплотить, совершить. Но даже по торопливому, недосказанному, часто «сырому», по недописанным или неопубликованным им книгам и по свидетельствам современников, видна его самобытная, значительная, обаятельная и талантливая личность – человека изумительной восприимчивости и памяти, трудолюбивого и вдохновенного бунтаря-максималиста – оратора, педагога, музыканта, общественного деятеля, философа, библиофила, юриста, экономиста, социолога, психолога, журналиста, литературоведа, историка – жадно спешащего жить и творить. Жизнь, Творчество и Личность стали главными темами его размышлений.

Боровой – страстный читатель и библиофил. К 1917 году в его библиотеке «было примерно 7750 названий: 6450 русских и 1300 иностранных в 10,5–11 тысяч томов. Было немало библиографических редкостей – изданий XVI–XVII вв., с ценными гравюрами и пр.». Он был феноменальным читателем: «Уже в детские годы я отличался быстрым чтением (…) Книги на русском и французском я научился не читать, а фотографировать». В день он прочитывал по большой книге, запоминая все с удивительной точностью.

Сферой, в которой Боровой достиг наибольшего совершенства и самореализации, было ораторское искусство. В своем ораторском мастерстве он соединил эрудицию, память, искусство виртуозной импровизации и талант музыканта. Его ученик, анархист Н. Отверженный (Н.Г. Булычев), в статье «Боровой как оратор» подчеркивал: «Ораторское искусство – наиболее бесспорная творческая стихия Борового. (…) Он оратор интуиции, а не логики, образа, а не силлогизма, картины, а не факта». Боровой отмечал: «Я мог не уставая говорить два, три часа в помещении на полторы, две тысячи человек». Но главное для оратора не голос, не эрудиция, а «умение потрясать само сердце. Оратор должен уметь заразить своими эмоциями, своим пафосом слушателей, он должен перелить в них свое волнение, свой трепет, свою силу». И сам Алексей Алексеевич в полной мере обладал этими способностями. Тысячи людей восторженно упивались и вдохновлялись его речами – пылкими, страстными и бунтарскими.

Новые горизонты мысли, открытые Боровым для анархизма, так или иначе были восприняты большинством наиболее значимых анархических мыслителей России (Новомирским, Гроссман-Рощиным и другими), хотя непосредственных учеников среди анархических философов и литераторов у него было немного (и в их числе Н. Отверженный, Н.Н. Русов и В. Худолей).

Во время Гражданской войны в Испании русские эмигранты-анархисты в Испании объединились в Группу имени Алексея Борового. А в 1990–2000-е годы уже несколько современных российских анархистов (и в их числе автор этих строк) также создали Группу имени Алексея Борового для изучения, пропаганды и развития его наследия (она провела две посвященные ему конференции и издала две брошюры). Давно назрела необходимость вернуть память об Алексее Алексеевиче Боровом в Россию, переиздать его опубликованные ранее труды и издать рукописи.

* * *

Обозначу основные линии философствования Борового, наметившие переход от классического к постклассическому анархизму.

Публичная лекция «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм», прочитанная Алексеем Боровым в апреле 1906 года в московском Историческом музее (и вскоре изданная отдельной книгой в России и в Германии) не только явилась первым легальным исповеданием анархической философии в России, но и сразу же сделала лектора широко известным, как талантливого проповедника и теоретика анархизма, выступающего за его кардинальное внутреннее обновление. Затем последовали книги «Революционное миросозерцание», «Класс, партия и интеллектуальный пролетариат», «Революционное творчество и парламент», «Анархизм», «Личность и общество в анархистском мировоззрении», «Миф о Бакунине» (последняя книга была написана в соавторстве с Н. Отверженным), очерк «Бакунин», неопубликованные при жизни мыслителя книги «Достоевский», «Власть», «Моя жизнь. Воспоминания», «Разговоры о Живом и Мертвом». Многие из этих работ рождались из лекций и выступлений, были «сырыми», торопливыми, несовершенными и незавершенными. Слишком многие замыслы Борового (как фундаментальный труд «Этика анархизма») остались невыполненными. Это было обусловлено как «внешними» условиями (аресты, ссылки, эмиграция, цензурные запреты и запреты на профессию), так и определенным легкомыслием увлекающегося романтика, чрезвычайно влюбчивого и хватающегося сразу за слишком многие начинания в музыке, преподавании, науке, общественной жизни. Мыслитель-поэт, далекий от системосозидания и выражающий себя посредством мыслеобразов и метафор, заряженных энергетически, эстетически и аксиологически, Боровой писал легко и живо: о национальном вопросе и продолжительности рабочего дня, об истории революционного движения и женском вопросе, о философии марксизма и поэзии символистов, о проблеме самоубийства и проблеме свободы воли, о Великой французской революции и о современном масонстве, о путях радикальной либертарной реорганизации университета и о музыке Скрябина, о достопримечательностях Парижа и о европейском неороялизме, о рабочем движении и о фабричной системе Тэйлора, о сущности большевистского режима и о классовой природе интеллигенции.

Роковая печать недодуманности и недосказанности лежит на всем творчестве Алексея Алексеевича – и это тоже типично для философии постклассического российского анархизма, уничтоженного в момент своего духовного и интеллектуального взлета. И все же по масштабу и глубине поставленных философских проблем и по оригинальности их решения Боровой вполне достоин занять место в одном ряду с всемирно известными мыслителями российского анархизма – Бакуниным, Кропоткиным и Толстым. Алексей Алексеевич Боровой, несомненно, крупнейший анархический мыслитель России в послекропоткинскую эпоху, не просто «публицист», «пропагандист» или «идеолог» анархизма, но философ, осуществивший широкий идейный синтез, предложивший новую мировоззренческую парадигму для анархизма и подвергнувший пересмотру многие основания анархической философии.

Идейная эволюция Алексея Алексеевича, постоянное включение в орбиту его внимания новых проблем и мыслителей, сочетались с определенным постоянством, верностью некоторым ключевым интуициям и ценностям. Николай Отверженный верно назвал Борового «автором единой темы, верным рыцарем конкретной человеческой личности». Пережив в юности пылкое, «религиозное» увлечение марксизмом, пройдя через краткий, но бурный роман с ницшеанством и интерес к неокантианству, в 1904 году в Париже Боровой осознал себя анархистом и оставался им на протяжении тридцати лет (преодолевая индивидуалистические крайности и изживая марксистские стереотипы). Неудовлетворенный кропоткинским пониманием анархизма (господствовавшим тогда в России), с присущими ему сциентизмом, прогрессизмом, ориентацией на просветительско-позитивистскую парадигму, обожествлением массового творчества и забвением личности, стремлением догматически отстроить анархизм как всеобъемлющую и научно обоснованную систему, Боровой в своем философствовании вернулся к полузабытым прозрениям Бакунина (к доверию жизненной спонтанности, антисциентизму, интуитивизму), сочетая романтизм и философию жизни (прежде всего в бергсонианской версии), идеи Макса Штирнера (с его акцентом на важность личности и критикой всех надличностных отчуждающих «призраков»), с практикой революционного синдикализма (акцентирующей примат жизни и действия над теорией, социального творчества над инерцией существующего, сочетающей автономию личности с коллективным действием – вне централизма и бюрократизации), а также с философским наследием Достоевского (подчеркивая в нем антимещанство, бунтарство, адогматизм и экзистенциальную проблематику). При этом Алексей Алексеевич стремился к органичному синтезу всех этих разнообразных идейных влияний и течений, центрируя их вокруг основополагающей для анархического мировоззрения проблематики свободы, творчества и личности. Он пытался придать анархизму новый облик, выводящий его за рамки гибнущей цивилизации модерна и отвечающий вызовам катастрофической и жуткой эпохи мировых войн, поражения социальных революций и утверждения массового индустриального общества и тоталитарных режимов. В новых условиях личность должна была научиться жить, творить и бороться в ситуации «невесомости» и без, оказавшейся предательской, просветительской веры в старых Кумиров: Разум, Науку, Прогресс. Чтобы достойно отвечать новой социальной и культурной ситуации, анархизму следовало радикально трансформировать и обновить свои мировоззренческие основания и даже свою архитектонику. Боровой хорошо понимал необходимость новых ориентиров для анархической философии. Старая вера в прогресс, разум, науку, массу, неизбежность скорого утверждения социального рая на земле, должна была, по его замыслу, смениться адогматическим и трагическим мировосприятием, ориентированным экзистенциально и помогающим личности (которая для Борового всегда была исходной точкой и высшей ценностью анархизма) выстоять в предельно суровых условиях. Такая философская стратегия оказалась мудрой, плодотворной и многообещающей.

Анархизм Борового (как философа, развивающегося в общем потоке неоромантической культуры через философию жизни к экзистенциализму) вернее всего было бы назвать «романтическим анархизмом». Это название намного точнее, интегральнее и содержательнее всех иных, традиционно навешиваемых на него ярлычков (ибо он синтезировал в своей теории анархо-индивидуализм с его апофеозом личности и анархо-синдикализм с либертарно-социалистической программой и апологией массового самоуправляющегося движения трудящихся, распространив синдикалистские идеи и методы на борьбу «трудовой интеллигенции» за свои права). Девятнадцатого февраля 1930 года ссыльный мыслитель признавался в своем дневнике: «Я, быть может, последний действенный романтик наших дней». А 15 ноября 1931 года тоже в дневнике уточнил: «Романтизм есть бунт за личное, отрицание универсальных претензий интеллектуализма, освобождение мироощущения от религиозного, фетишистского, абстрактного». И анархизм для Борового есть не что иное, как «романтическое учение, враждебное «науке» и «классицизму», но тактика его должна быть реалистической. Под романтизмом я разумею торжество воли и чувства над «разумом», над отвлеченными «понятиями» с их убийственным автоматизмом, триумф живой, конкретной, своеобразной личности». А потому: «В основу анархического мировоззрения может быть положен лишь один принцип – безграничного развития человека и безграничного расширения его идеала».

Уже в самой ранней программной работе Алексея Борового были обозначены как величие анархического идеала, так и крайняя неудовлетворительность философских и научных построений классического (прежде всего кропоткинского) анархизма. Торжественно возглашая: «Из всех формул, в которые страдающее, мыслящее и мечтающее человечество облекло свои страстные искания общественного идеала, – анархизм, несомненно, является наиболее возвышенной и наиболее полно отвечающей на запросы пытливой человеческой мысли. Наиболее возвышенной, говорю я, потому что центральной идеей анархизма является конечное освобождение личности», Алексей Алексеевич честно признавал: «Критическая работа, исполненная анархизмом, колоссальна. (…) Но рядом с этой грандиозно поставленной задачей еще более бросается в глаза убогое нищенство тех средств, которыми пытался он провести свою программу в жизнь».

А в книге 1918 года Алексей Боровой уточняет основные моменты своей самокритики анархической философии: «Чрезмерная идеализация творческой силы «масс», доходящая до настоящего фетишизма, представляет тоже чрезвычайно уязвимый пункт историко-философских построений анархизма», тогда как «в основе всякого творческого процесса лежит индивидуальная энергия». Боровой справедливо упрекал Кропоткина: «Он, как натуралист, должен был бы искать причины, почему история любого человеческого общежития, начав со „свободы“, кончает неизбежно „Государством-смертью“… Он почти не изучает или не интересуется процессом внутреннего разложения тех общежитий, которые представляются ему если не идеальными, то наиболее целесообразными». Но: «В отдельных догосударственных формах мы найдем ту же способность убивать свободную личность и свободное творчество, как и в современном государстве. (…) Общество истинно свободных людей не может породить рабства, истинно свободная коммуна не привела бы к рабовладельческому государству». Такой сверхоптимистический взгляд прямо вытекал из просветительского убеждения Кропоткина в том, что человек – лишь часть природы и общества (которое является также частью природы), а значит, между личностью, обществом и природой не должно быть неустранимых противоречий и вечных конфликтов; тогда как все существующие противоречия вызваны лишь противоестественностью существующего социального устройства и гипертрофированным эгоизмом личности, испорченной буржуазно-государственным воспитанием и средой. Отсутствовало понимание специфики, глубины, трагизма, неповторимого своеобразия и исключительной важности человеческой личности, которая представлялась Кропоткину то ли деталью общества, то ли животным среди животных, и была затеряна и растворена в биологическом и социальном мире – подлинном центре научных и философских интересов великого анархиста. Боровым оспаривалась присущая Кропоткину просветительская вера во всемогущество социальных преобразований, обожествление благой и всемогущей творческой роли народных масс и идеализация первобытного состояния общества. Как нетрудно заметить, здесь Боровой не просто оспаривал отдельные научные – исторические, социологические, этнографические – тезисы Кропоткина, но существенно преображал акценты и постулаты анархической философии, с одной стороны, выдвигая в центр личность в ее противостоянии не только государству, но и обществу, а с другой – стремясь к большему реализму и глубине понимания исторических и социальных процессов и учитывая идейную и психологическую атмосферу катастрофической эпохи. Тем самым под анархические идеи подводился более адекватный их либертарному духу и более основательный фундамент, и они из плоской, неоправданно оптимистической финалистской «утопии», «программы» или даже «идеологии» становились многомерным, глубоким, продуманным и философски обоснованным мировоззрением.

Кроме того с духом анархизма несовместимы ни наивное и догматическое представление о «конечном идеале», ни абсолютизация научных доводов в его обосновании, попытка вписать анархизм в просветительски-позитивистскую парадигму. В титанических кропоткинских попытках построить анархизм как рационалистическую законченную систему, целиком основанную на естественнонаучной рациональности и детерминистском, биологизаторско-социологизаторском понимании человека (исключающем свободу и личность), выработать некий «конечный идеал анархизма» Боровой прозорливо усматривал насилие над жизнью и личностью, противоречивость замысла, игнорирование непреодолимых антиномий между личностью и обществом. Разве можно «научно» обосновать свободу или до конца постичь личность? Поэтому: «Анархизм – миросозерцание динамическое. Анархизм верит в непрерывность мирового развития, в неостанавливающийся рост человеческой природы и ее возможностей. (…) И никакая определенная общественная форма не может дать последнего удовлетворения, за которым нечего желать».

Отрицая безличный объективизм, гипертрофированный рационализм традиционного анархизма, указывая на невозможность построить анархизм как «сугубо научное учение», Боровой подчеркивал: «Все «научное», «объективное», рационалистически доказуемое бывает безжалостно попрано, наоборот, остается нетленным все недоказанное и недоказуемое, но субъективно достоверное. В «знании» противоречия недопустимы, вера знает – любые противоречия. Всякое знание может быть опровергнуто, а веру опровергнуть нельзя. И анархизм есть вера. Его нельзя показать ни научными закономерностями, ни рационалистическими выкладками, ни биологическими аналогиями. Его родит жизнь, и для того, в ком он заговорит, он достоверен. (…) И анархизм не чуждается „науки“, и анархизм не презирает формул, но для него они – средство, а не цель». Преодолевая застарелые заблуждения классического анархизма (и отчасти возвращаясь к прозрениям Бакунина), Боровой обновил мировоззренческую, общефилософскую основу анархизма, приводя во взаимное соответствие его цели и теоретическое обоснование.

В противовес известному credo Кропоткина: «Анархия есть миросозерцание, основанное на механическом понимании явлений, охватывающее всю природу, включая сюда и жизнь человеческого общества. Ее метод исследования – метод естественных наук»; Боровой провозглашал: «Свободная философия может говорить лишь о вечном движении. Всякая остановка и самоудовлетворение в пути для нее есть смерть. И анархизм должен смести «законы» и «теории», которые кладут предел его неутолимой жажде отрицания и свободы. Анархизм должен строиться на том свободном, радостном постижении жизни, о котором нам говорит интуитивная философия… Анархизм – неограниченное движение к общественным формам, не знающим насилия. (…) И никакая определенная общественная форма не может дать последнее удовлетворение, за которым нечего желать. (…) Анархизм строится на принципе личности. Эта личность – не рационалистический призрак, но одетый в плоть и кровь, живой, конкретный деятель во всем своеобразии качеств его и устремлений». В этих страстных, афористически чеканных и пламенных строках наиболее ярко и отчетливо выражен разрыв философии Борового (и философии постклассического российского анархизма вообще) с философией Кропоткина: от «научного», позитивистски-просветительского, системно изложенного и «объективистски» обоснованного финалистического анархизма, кладущего в основание своих построений «массу», опирающегося на «индуктивно-дедуктивный метод», свято верующего в прогресс, науку, разум и планирующего «конечный идеал» как заветный и неизбежный пункт прибытия для человечества – к укорененному в экзистенции интуитивистскому анархическому мировоззрению, отказывающемуся от слепой и предательской веры в науку, разум, прогресс, народные массы, ориентированному на борьбу с любыми надличностными «фетишизмами», антифиналистскому и романтическому, опирающемуся на достоинство, бунт и творчество личности, противостоящей трагическому миру.

Почитатель и знаток философии А. Бергсона и приверженец бакунинского примата жизненного творчества над научными абстракциями, Боровой стремился выделить в анархизме ценностное ядро, связать его с философией жизни (жизни спонтанной, творящей и бездонной) и с борьбой революционных синдикалистов. Прежде всего, для Борового анархизм – не только и не столько социальное учение или программа действий (хотя и это также), сколько философское мировоззрение, ставящее в центр человеческую личность, ее свободу и творчество: «Личность есть центр анархического мировоззрения. Полное самоопределение личности, неограниченное выявление ею своих индивидуальных особенностей – таково содержание анархического идеала». А развитие личности, ее борьба с деспотизмом общества за самоосвобождение как основа исторического процесса, также вечны, как и само человечество. Из чего вытекает «мысль о невозможности конечного анархического идеала – центральный мотив моего личного анархического мировоззрения». Значит, анархизм есть не статичное и догматическое учение, а динамическая философия, хотя и пользующаяся услугами науки, но принципиально к науке не сводимая, как не сводимы к науке ни Жизнь, ни Свобода – символы анархической веры. Анархизм для Алексея Алексеевича – «философия пробудившегося человека». Он призван заимствовать лучшее из либерализма (борьба за политическую свободу) и социализма (отстаивание экономического равенства и социальной справедливости), но идет дальше, апеллируя не к политическому «гражданину» (собственнику!) и не к «классу» пролетариев (тождественных в своем равенстве!), но к уникальной и неповторимой личности в ее вечной тяжбе с обществом.

Если в своих ранних сочинениях мыслитель – в духе Штирнера – абсолютно противопоставлял личность и общество и считал задачей анархизма полное обособление и самообеспечение личности, то в своих зрелых книгах «Анархизм», «Личность и общество в анархическом мировоззрении» и рукописях начала 1930-х годов он скорректировал свою позицию, органично сочетая оба потока анархической мысли: персонализм и социализм. Теперь Боровой критиковал как кропоткинский «научный анархо-коммунизм» (по его мнению, недооценивающий роль личности, растворяющий ее в обществе и чересчур идиллически и «финалистски» рисующий перспективы будущей социальной гармонии), так и богемный «абсолютный индивидуализм» Штирнера и Ницше и «неонигилизм» их последователя А.Н. Андреева, стремящийся полностью вырвать личность из общества. По убеждению философа, растворение личности в обществе ведет к деспотизму (ибо в человеке всегда есть нечто, принципиально не редуцируемое к социальности), а отрыв личности от общества – к произволу и тирании (ибо нельзя быть свободным среди рабов). Развивая бакунинскую мысль о человеке, как одновременно «самом социальном и самом индивидуальном из всех существ», Алексей Алексеевич Боровой утверждал, что человеческая личность не может ни полностью уйти из общества, ни полностью примириться с ним, но в вечной борьбе за эмансипацию призвана одновременно совершенствовать общественные формы и вновь и вновь преодолевать и сокрушать их. Эта диалектическая «борьба с культурой за культуру» и есть история человечества с ее неизбывным трагизмом и творческим драматизмом. Презирая «реальную политику» либералов с ее компромиссами и отвергая подстраивание личности под навязанные обществом требования, Боровой, вслед за Ницше, отстаивал бунтарское революционное мировоззрение, гармонизирующее на краткий миг взаимоотношения личности и общества. Обоснование онтологической первичности свободы и личности, доверия к Жизни и недоверия к тотальной экспансии рационализма Алексей Боровой нашел в философии Анри Бергсона. (Кстати, среди теоретиков постклассического российского анархизма было немало и других бергсонианцев: например, И.С. Гроссман-Рощин написал специальное исследование о близости философии Бакунина и Бергсона). Алексей Алексеевич в идеях Бергсона, как он признается в мемуарах, увидел «бунт против „разума“ и философско-исторического оптимизма»: «Обжегшись на „интеллектуализме“, „фатализме“ – именно так был воспринят мной марксизм, – я стал невольно тянуться ко всему, что было „волюнтаризмом“, „динамизмом“, „жизнью“, не отдавая отчета, что я ищу себе союзников. (…) Оттолкнувшись от чуждого мне ницшеанского пессимизма и социальных выводов его философствования, не мирившихся с моим политическим радикализмом, тоже инстинктивно приблизился я к Бергсону, у которого я нашел разрешение моих сомнений. Для моего мироощущения бергсонианство было выходом из тупика, в котором путались „теории прогресса“ (…) Это был прыжок из царства „практики“ в царство „свободы“. (…) Ни до ни после я не испытывал такого восхищения перед чистотой, ясностью, изяществом человеческого мышления. Благородный, подымающий, но не крикливый пафос, всегда адекватный подлинным намерениям автора, внутренняя свобода от догматического шарлатанства, идеальная математическая простота изложения. (…) Немногие, позже ставшие знаменитыми метафоры звучат необходимостью».

Боровому была близка бергсоновская ориентация философствования скорее на искусство, музыку и поэзию, чем на сциентистские образцы. Для Борового, как и для Бергсона, Жизнь, творчество и личность взаимно коррелируются и проявляются друг через друга. Личность – центр мироздания, неделимая на части сущность, действительнейшая действительность, – раскрывается в творчестве. Жизнь – главная метафора, высший арбитр, всеобъемлющая тотальность, первичная реальность, творческий хаос, нечто бездонное, текучее, многообразное, противоречивое, загадочное, динамичное, прекрасное, одушевленное, неисчерпаемое, постигаемое интуитивно, а не рассудочно. Познание отвергает мертвящий диктат науки, акцентировано на непосредственном целостном переживании мира, стирает субъект-объектные оппозиции. Это интуитивное познание выражается поэтически и символически. Социальная жизнь – спонтанна, в центре ее – творцы-производители, трудящиеся, создатели всех ценностей. Эти бергсоновские идеи (в интерпретации «бергсонианской левой» Жоржа Сореля) принимались Боровым безоговорочно и радикализировались в революционно-либертарном духе. Обоснование – в противовес детерминистским и рационалистическим концепциям – спонтанности и иррациональности Жизни и первичной «безосновности» человеческой свободы – наиболее роднит обоих мыслителей, как и примат Жизни над мыслью, чувства над рассудком, действия над теорией.

Однако если философия Бергсона была пронизана слегка завуалированным мистицизмом и спиритуализмом (прямо апеллируя к неоплатоническому «экстазу» и христианскому мистицизму), то Боровой на уровне деклараций был материалистом и категорически отрицал религию как объективацию, догму, фетишистски-авторитарное мышление, не принимал язык религиозных символов и культов. Однако, как всякий поэтический мыслитель и приверженец романтизма, он воспринимал мир мистически: Жизнь для него была открытой тайной, которой он был захвачен и поглощен, постигая сущности, не данные в чувственном опыте («дух времени» или «душу Парижа») через музыку, любовь, революцию, созерцание. Он осознавал дух как единственную творческую реальность. Собственное принятие анархизма он пережил как «обращение» и «откровение» и описал волнующим языком религиозной экзальтации. Понятия «экстаз» и «энтузиазм» – дионисийские и неоплатонические по своей природе, – столь значимые для Бергсона, постоянно встречаются и на страницах сочинений «материалиста» Борового. Тема инерции и творчества или, говоря иначе, «живого и мертвого» («Разговоры о Живом и Мертвом» – одна из главных, так и не завершенных книг Борового), явно или неявно пронизывала всю его философию, выливаясь в ряд фундаментальных оппозиций: «бунтарство – мещанство», «праздник – обыденность», «огненное – холодное», «подъем и спад». Спады в творческом порыве порождают инерцию, смерть, бессмыслицу, застывшую догму (схематизм, мещанство, автоматизм социальной инерции, идеологию, власть и фетишизм), но они снова и снова преодолеваются в бунтарских творческих актах, разобъективирующих отчужденное и возвращающих Жизнь в ее «огненное» состояние. И это тоже вполне в духе мировосприятия Бергсона, говорящего о восходящей, творческой и нисходящей, инертной тенденциях в мировом процессе.

Из творческого хаоса родится порядок и гармония, из бунта и разрушения возникают более совершенные формы человеческой социальности – эти идеи Бергсона были усвоены и усилены Боровым. Жить для него – значит, творить, осуществлять личные усилия, отрицать внешнее принуждение, преодолевать границы в творческом экстазе, низвергать все, довлеющее над личностью и анонимное. Главный императив: быть собой, расширять рамки «человеческого», осуществлять свою личность, бунтуя против всего мертвого и застывшего. Говоря языком другого пламенного философа-романтика, симпатизирующего анархизму, Николая Бердяева: утверждать вместо «Этики Закона» «Этику Творчества». Социальная проекция этих идей, выразившаяся у либерала Бергсона в концепции «открытого и закрытого обществ» и «динамической и статической религий», была более последовательно и радикально развита русским анархистом в форме критики любой власти и принуждения, любых запретов, иерархий, застывших социальных форм и догм.

И французский философ, и его русский почитатель акцентировались на психологии вместо логики, на индивидуальное вместо общего, на процессуальном вместо застывшего. Философия Борового, как и философия Бергсона, устремлена к свободе, творчеству, действию, подчеркивает несводимость духа к материи, человека к природе, личности к обществу, философии к науке, свободы к необходимости, нового к старому. Антиредукционизм, антидетерминизм, холизм, витализм Бергсона стали мощным орудием в анархизме Борового, обосновывая достоинство личности и доверие к спонтанному творчеству Жизни, отвергающему любые оковы власти. При этом, подобно Бергсону и Бакунину, Боровой отрицал вовсе не разум и науку, а рационализм и сциентизм с их экспансией на все сферы культуры, и стремился реабилитировать интуитивное мистическое постижение мира во всей его глубине и полноте.

Боровой отстаивал мысль о том, что личность – не только функция общества или культуры, но и самобытная, самоценная творческая единица, способная через бунт переделывать и общество и культуру. Для Борового, как и для Бергсона, свобода – фундаментальное, основополагающее качество человеческого «я». Свободный акт идет из глубины «я», из цельности личности, противостоит внешней власти, объективациям, детерминации, несвободе. Эта персоналистская антропология и онтология свободы, также как и интуитивистская гносеология, подводят серьезный философский фундамент под анархическое мировоззрение.

Особенно важное значение в бергсонизме Боровой придавал интуитивистскому антирационализму и антисциентизму. «Рационализм» он понимал, в духе Сореля, чрезвычайно широко и комплексно: «как миросозерцание, как культурно-историческое явление, как политическую систему», «культ отвлеченного разума, веру в его верховное знание всех – равно теоретических и практических задач». Сюда входят и прогрессизм, и доктринерство, и «идолопоклонство перед разумом», и представительная парламентская демократия, и культ абстрактного права, и сциентистское «ослепление» современного человечества, и панлогизм Гегеля, и «исторический материализм» Маркса, и экономическая мысль либералов, и идея «абстрактного человека», и многое другое, отрицающее жизнь, личность, свободу и приносящее их на алтарь разнообразных догм, схем, абстракций и «фетишизмов»: «С внешним освобождением он [рационализм. – П. Р.] нес внутреннее рабство – рабство от законов, рабство от теорий, от необходимости, необходимости тех представлений, которые породил он сам. Обещая жизнь, он близил смерть». Рассудочному познанию русский бергсонианец, подобно Бакунину, противопоставлял «интуитивное знание», позволяющее «проникнуть внутрь предмета, постичь жизнь и ее явления в их внутренней глубочайшей сложности». Он справедливо указывал на несоответствие рационализма и сциентизма адогматичному и персоналистическому духу философии анархизма с его доверием к жизни и прославлением спонтанности. Его критика принудительности, авторитарности, антижизненности и бесчеловечности рационализма во многом предваряет соответствующие последующие размышления М. Хайдеггера, М. Хоркхаймера, Т. Адорно, П. Фейерабенда и М. Фуко. Отрицая власть науки над жизнью, слепую веру в прогресс, попытки разума заковать жизнь в свои оковы, Боровой также отрицал притязания интеллигенции стать новым господствующим классом, любые формы эксплуатации и иерархии (включая власть экспертов). Напротив, революционный синдикализм с его динамизмом, революционным творчеством, отказом от «конечной цели», приматом движения над идеологией, тактикой «прямого действия» (исключающей представительство и посредничество), оказывается в философии Борового коррелятом бергсоновского понятия «жизненный порыв» – выражением спонтанного движения самих масс.

Алексей Боровой был одним из наиболее известных в России теоретиков и пропагандистов анархо-синдикализма. Он противопоставил парламентской «реальной политике» и партийным бюрократиям, своекорыстным, бесчеловечным, лицемерным и оторванным от живых людей, революционные самоуправляющиеся профсоюзы рабочих, борющиеся за освобождение личности методами прямого действия. Чуждающееся «теоретических выдумок» рационалистов-интеллектуалов рабочее синдикалистское движение, по убеждению русского мыслителя, есть «текучая работа, своеобразный трудовой поток, не замыкающийся в рамки каких-либо абсолютных теорий, ни раз навсегда установленных методов». Синдикализм для него – «продукт высокого развития производственной техники», выражение творчества «сильного, самостоятельного, способного к личной инициативе работника», созидающего формы и принципы рабочего движения в процессе непосредственной борьбы. Ему противостояли рожденные марксистскими интеллигентами умозрительные представления о «классовом сознании», отчужденные от живой борьбы рабочего класса партийные бюрократические структуры и парламентская тактика: «Рабочий синдикализм… отвергает партии, полагая, что формы рабочего движения, его принципы, его действенные лозунги изготовляются не в лабораториях отдельными избранниками класса, а вырабатываются в процессе самого движения». Рабочее синдикалистское движение освобождает себя от «рационалистических элементов» – руководства теоретиков. Интеллигенции в этом движении отведена лишь «скромная служебная роль».

Обращение к полузабытым и недооцененным в культурном контексте XIX века идеям М.А. Бакунина, которого он считал своим единственным учителем в анархической мысли – еще одна заслуга Борового. Он акцентировал своеобразную «негативную диалектику» Бакунина («творческое разрушение» и «разрушающее созидание» как бунтарскую душу революции), интуитивистские и волюнтаристские идеи («бунт жизни против правления науки», преобладание действия над теорией и целостного постижения мира над дискурсивным), поразительно сближавшие его с Бергсоном, а также отказ великого бунтаря от попыток проектировать «конечный идеал» анархизма (из-за непредсказуемости жизни для мысли и принципиальной открытости и незавершаемости анархизма).

Значительное место в трудах бывшего марксиста Борового занимает полемика против «экономического материализма» Маркса и его эпигонов. Боровой не только не считал науку высшей инстанцией, способной управлять жизнью, но и отказывал марксизму в присваиваемым им статусе строгой «научности», обнаруживая в нем религиозные (недоказуемые, догматические) моменты, критиковал его за пренебрежение личностью, детерминизм, авторитаризм и фатализм. Все это, впрочем, не мешало ему высоко ценить Маркса как ученого и использовать многие идеи из его критики и анализа капитализма.

В своих сочинениях 1920–1930-х годов русский анархист продолжил принципиальную полемику как с теорией «экономического материализма» Маркса, так и с большевистской тоталитарной практикой.

В критике марксизма и большевизма Боровой призвал себе на помощь не только критику Бакуниным «государственного социализма» (пример поразительно точного антиутопического прогноза), но и творчество Федора Достоевского. В книге о нем (над которой он работал в 1920–1935 годах) Боровой мудро вопрошал: «Какой же безграничной наивностью должно казаться нам ожидание столь многих, что в каком-то тридевятом царстве, тридесятом государстве – наступит наконец всеобщее довольство: сомнения будут разрешены, с враждой покончено, люди друг друга обнимут и поймут до конца и пределов не будет ликованию. Трагическое окажется навсегда вычеркнуто из жизни». В эпоху построения «хрустального дворца» и всеобщих официальных восторгов по этому поводу, Алексей Боровой отстаивал право человека на страдание и выступил против иллюзий о «конце истории», даже если бы это был «счастливый конец». В эпоху торжества партийной однозначности, черно-белого видения мира и идеологического диктата Боровой в книге о Достоевском выступил в защиту глубины и сложности человеческого, против любых однозначных ярлыков и формул. В эпоху триумфа «научного» коммунизма Боровой напомнил, вслед за Достоевским, о пределах науки и разума и невозможности для них объять и тем паче определять жизнь. Искания человека вечны. Он не сводим только к набору социальных ролей и функций. Смысл жизни не сводится к сытым радостям мещанина. В эпоху казенного «оптимизма» Боровой, апеллируя к Достоевскому, проповедовал «героический пессимизм»: «С прекращением «классовой войны», с особенной рельефностью выступает биологическая природа человека и психофизическая индивидуальность, человек «сам по себе» станет центральной темой. Сейчас есть человек в кавычках (определение только через социальное), только тогда встанет перед исследователем человек без кавычек».

«Человек без кавычек» – это и есть экзистенция в чистом виде. Там, где человеческая «единица» была признана количественно ничтожной и не заслуживающей внимания перед лицом бесконечных величин, Боровой подчеркивал ее качественную незаменимость и уникальность. И эта качественная определенность, целостность личности – не просто мертвые «измы», догмы, роли и социальные детерминации, даже не отдельные «мысли», но противоречия, муки, живой, не укладываемый в рамки и не объективируемый Дух. А потому: «Наоборот, именно там, где хрустальные дворцы будут тешить изголодавшиеся взоры, где жизнь будет регламентирована по умнейшим человеческим рецептам, именно там-то и заговорят стихии трагизма с невероятной, необычной для нас силой». Ибо жизнь – в движении, истина – всегда личностна, а страдание – неизбежно и порой благотворно. Подлинно человеческие проблемы – экзистенциальные проблемы духа – вечны и не сводимы к социальному. Самое главное в человеке ускользает от определения, не из чего не выводится, по-сартровски утверждал Боровой. Вслед за Достоевским он «устраняет оправдание – рождением, средой, игрой стихий. Личность, ее воля, свобода, сознательность в выборе средств – решающие факторы действия. Никто не может сбросить с себя личную ответственность».

Автор книги о Достоевском с невероятной смелостью писал: «Это – коммунизм, по слову Герцена, „русское самодержавие навыворот“, коммунизм-аракчеевщина, задуманный сверху, проводимый догматически, наивно верящий, что гармония и счастье целого могут быть достигнуты выхолащиванием своеобразия в человеческом, мечтающий о едином, рациональном и стандартном бытии, с предопределением идей, эмоций, устремлений, нетерпимый к самостоятельным исканиям. (…) Коммунизм-пародия, вырастающий не из воли и победы угнетенных, а из мозга доктринера, приносящий реальное в жертву химерам. Человек – мясо, навоз, бескачественная единица, допускающая над собой любые манипуляции».

О чем и о ком эти горькие слова, написанные в середине 1930-х годов? Неужели только о «шигалевщине» у Достоевского? Боровой, не говоря ни слова об СССР, о Сталине и Ленине, рассуждал о личности, жизни, свободе, бросая вызов тоталитаризму с его палачами, цензорами, идеологами и холопами, с его наглой «простотой», которая «хуже воровства».

Та к в ситуации тотального кризиса современной цивилизации (и всех связанных с ней «идеологий») А.А. Боровой предпринял радикальное обновление анархической теории, более соответствующее современному состоянию человечества, смело раздвинул духовные горизонты вольнолюбивой мысли, поставив в центр внимания экзистенциальные проблемы, апеллируя к достоинству и активности личности (но не игнорируя и не идеализируя общество), отбросив сциентистские и прогрессистские предрассудки, сделав шаг к превращению анархизма из идеологии в современную динамичную и богатую живым содержанием философию. Вот почему его наследие имеет далеко не только «антикварную» ценность.

* * *

Имя и наследие Алексея Алексеевича Борового сегодня слишком мало известно в нашей стране и в мире. А между тем Боровой был крупнейшим и оригинальнейшим анархическим мыслителем после П.А. Кропоткина, сумевшим подвергнуть глубокому пересмотру и обновлению самые основы анархического мировоззрения и по-новому подойти к центральной проблеме философии анархизма – проблеме личности. По компетентному мнению известного современного исследователя русского анархизма С.Ф. Ударцева, А.А. Боровой является крупнейшим и наиболее значительным представителем «постклассического анархизма» в России, достойным стоять в одном ряду с Бакуниным, Толстым и Кропоткиным.

Судьба и самого Алексея Алексеевича Борового, и его идей была трагичной. Ему выпало завершать традицию русского анархизма (вплоть до конца 1980-х годов, когда анархическая мысль и анархическое движение вновь стали возрождаться на территории России) и не иметь последователей и продолжателей своего дела. Он умер в ссылке в 1935 году, не изменив своим убеждениям. Уделом всего его творческого пути было одиночество: он был одинок среди анархических теоретиков, прокладывая новые дороги и часто подвергаясь упрекам в «ереси» со стороны своих ортодоксальных товарищей.

Алексей Алексеевич, как мы видели, был мыслителем поистине энциклопедического дарования: философом, юристом, экономистом, социологом, писателем, историком, литературоведом, психологом, музыкантом, оратором и общественным деятелем. В его работах исследуются и проблемы экономической науки, и соотношение рационализма и иррационализма, детерминизма и свободы, содержатся и критика парламентаризма, и изучение опыта революционного синдикализма, и история личной свободы во Франции, и анализ творчества Ф.М. Достоевского… Боровой сочетал огромную эрудицию, широту взглядов и прекрасный поэтический стиль своих работ с глубиной, своеобразием и оригинальностью мысли, способностью находить новые решения и обостренно чувствовать ключевые проблемы человеческого бытия. Хотя Боровой и участвовал в практической общественной деятельности, но скорее его можно назвать не «практиком» и не «идеологом», но талантливым мыслителем, пропагандистом и теоретиком анархизма.

Для Борового очень характерна терпимость и широта взглядов – как внутри анархизма (он всегда вне и шире узких партий и течений), так и вне его, что не очень-то характерно для мыслителей его эпохи, разделенных по партийному и групповому признаку. В его работах на равных присутствуют и Соловьев, и Достоевский, и Михайловский, и Ницше; он отдает должное и правде либерализма, и правде социализма. Боровой – индиви дуалист, но признающий ценность социализма; антимарксист, отдающий должное заслугам Маркса; атеист, с уважением цитирующий и прекрасно знающий труды русских религиозных мыслителей – С.Н. Трубецкого, В.С. Соловьева, В.В. Розанова и других. Алексей Боровой – мыслитель, но он и поэт, поэт анархизма, романтик не только по существу, но и по форме своих работ. Анархизм для Борового есть «романтическое учение с реалистической тактикой». Личность, борьба за ее освобождение – таков основной лейтмотив его произведений. Он – один из немногих анархистов, которого можно с полным правом назвать философом, именно создателем анархического мировоззрения, а не просто публицистом или сочинителем прикладных схем, программ и рецептов. Остро ощущая потребности своего времени, Алексей Боровой не был ни обыкновенным популяризатором, ни академическим кабинетным ученым. Алексей Алексеевич Боровой – глубоко оригинальный и самобытный мыслитель. В его творчестве присутствуют несколько дорогих ему тем, несколько новых, центральных для него мыслей, – и, хотя за 30 лет своего творчества на ниве анархизма он прошел сложную идейную эволюцию, это центральное «ядро» оставалось в основном неизменным.

Три главных «кита» мировоззрения Борового, по моему мнению, таковы: это антирационализм (апология жизни, отрицающей деспотические претензии разума), индивидуализм (апология личности, восстающей против гнета власти государства и общества) и активизм (апология действия).

Чтобы понять и оценить по заслугам глобальную и всестороннюю самокритику анархизма, предпринятую Алексеем Боровым, еще раз кинем беглый взгляд на те противоречия, к которым пришла в первой четверти XX столетия анархическая мысль.

В господствующем в анархизме – коммунистическом, кропоткинском течении, оттеснившем бакунизм, личность во многом декларативна, ей нет места, предполагается, что в совершенном обществе она достигнет полной гармонии с социумом, и все ее проблемы автоматически будут решены. Отсутствовало понимание специфики, своеобразия и важности личности, которая представлялась то ли деталью общества, то ли – животным среди животных и была затеряна и растворена в биологическом и социальном мире. Имела место вера во всемогущество социальных преобразований, обожествление творческой роли народной массы и первобытного состояния общества, демонизация государства. Была предпринята попытка построить законченную рационалистическую систему анархизма «по методу естественных наук», основанную на философии Просвещения и позитивизма. Предпринимались попытки дать детальное описание будущего «идеального общества». Значение народа, класса, человеческого общества в целом абсолютизировалось; социология заслонила философию, общество – личность, ценности равенства, солидарности и взаимопомощи заслонили собой уникальность и свободу личности. Гениальное бакунинское теоретическое философское наследие было позабыто. Следствием этих теоретических слабостей и противоречий были излишний оптимизм, элементы утопизма и прожектерства в конкретных построениях, отрыв анархической мысли от жизни. Во многом именно это привело к поражению анархическую Революцию в России.

С другой стороны, существовал крайне одиозный в своей абсолютной односторонности анархический «индивидуализм», окарикатуривший и доводящий до абсурда и без того спорные и провокативные идеи Штирнера и Ницше, далекий от реальной жизни и социальной борьбы, антиобщественный и самодовольный, проповедующий опереточно-гротескно понятый культ Сверхчеловека и представляющий собой маргинально-богемное движение.

Алексей Боровой в своих работах ясно и честно обозначил главные болевые точки в анархическом мировоззрении.

Он в своих работах осуществил как подробную критику кропоткианства и «абсолютного индивидуализма», так и возврат к философии бунта Бакунина, которую Боровой сумел понять и оценить так глубоко, как никто другой. Философия жизни, адогматизм, отрицание конечного идеала, бунтарский дух бакунинского учения глубоко импонировали Боровому.

Мыслитель предпринял серьезную попытку обновить анархическое мировоззрение и, выделив в нем ценное и непреходящее, преодолеть ряд мировоззренческих догм и теоретических основ, давно устаревших, принадлежащих прошлому и пришедших в противоречие как с современными условиями, так и с основными ценностями самого анархизма. Боровой сознательно поставил перед собой задачу – обновить основы анархического мировоззрения, приспособить его к реалиям современности и дать честную самокритику анархизма с учетом как социального опыта Великой Российской Революции и западного революционного синдикализма, так и достижений новейшей философии. Социалистический и индивидуалистический «потоки», которые до этого не только питали анархическое мировоззрение, но и, в известной мере, раскалывали его на два крыла, взрывали изнутри, должны быть синтезированы – осознал А.А. Боровой. (К плодотворному синтезу анархо-индивидуализма и коммунистического анархизма в начале ХХ века стремились многие: Эмма Гольдман и Александр Беркман, Всеволод Волин и Себастьян Фор.) Он стремился, с одной стороны, преодолеть крайний «индивидуализм», трактуемый зачастую в аристократическом и антисоциалистическом духе, как полный разрыв личности с обществом, так и плоский «социализм», понимаемый как чистый социологизм, вера во всесилие и всеблагость общественных преобразований, материалистическая детерминистская недооценка роли личности и ее самостоятельности и пренебрежение философией, а то и просто принесение личности в жертву на алтарь безличных фетишей.

Поскольку анархическим течением, доминирующим в России и на Западе в начале XX века, было кропоткианство, то Алексей Боровой сосредоточил свою основную критику именно на нем. Он отвергал в кропоткинском учении его рационализм, механицизм, позитивизм, сциентизм и редукционизм, чрезмерный социологизм, оптимистическую веру в возможность построения анархизма как рационалистической и законченной системы (справедливо усматривая в таких попытках насилие над жизнью и над личностью), веру в возможность выработки «конечного идеала» анархизма, идеализацию и фетишизацию творческой силы масс – для Борового исходной и главной реальностью, творцом истории является не масса, но личность.

Если мыслителю и не удалось в полной мере осуществить задуманный им теоретический синтез и разрешить все поставленные им вопросы, то, по крайней мере, он сумел наметить проблему, нащупать болевые точки традиционного анархизма и поставить задачу их преодоления.

Признавая теоретические заслуги либерализма и социализма, Боровой подчеркивал, что либерализм поставил вопрос о политических правах личности, а социализм – об ее экономической обеспеченности. Но только анархизм – это философия личности par excellence, отрицающая все надличностные фетиши и ставящая во главу угла, в центра всех своих построений живую человеческую личность: «Из всех формул, в которые страдающее, мыслящее и мечтающее человечество облекло свои страстные искания общественного идеала, анархизм, несомненно, является наиболее возвышенной и наиболее полно отвечающей на запросы пытливой человеческой мысли. Наиболее возвышенной, говорю я, потому что центральной идеей анархизма является конечное освобождение личности».

В своих работах (и в частности, в предлагаемой сейчас вниманию читателя книге, специально посвященной драме личности и общества в анархическом мировоззрении) Боровой неоднократно повторял: «Личность есть центр анархического мировоззрения. Полное самоопределение личности, неограниченное выявление ею своих индивидуальных особенностей – таково содержание анархического идеала».

Выступая против всех учений, гипостазирующих надличностные объективированные фетиши и общности: Государство и Народ (Ж.Ж. Руссо), Человечество, как единое Существо (О. Конт), Класс (К. Маркс) и т. д., Боровой справедливо указывал на «отсутствие подлинной реальности у общества как такового. Подлинной самоочевидной реальностью – является личность. Только она имеет самостоятельное нравственное бытие, и последнее не может быть выводимо из порядка общественных отношений». Личность всегда первична (не генетически, разумеется, а аксиологически!), а общественность – вторична, производна, она «реальна отраженным светом, светом реальной личности». Если личность является абсолютной ценностью, первичной и непостижимой до конца, творческой и уникальной, то общество в лучшем случае обладает ценностью вторичной, относительной. Никогда личность не может быть сведена целиком к обществу, не может быть полностью детерминирована и, напротив, общество всегда движется и развивается через деятельность, через творчество и инициативу конкретных личностей. Поэтому антагонизм между личностью и обществом невозможно преодолеть; «идеальное, гармоничное общество» означало бы смерть личности; напротив, социальное развитие осуществляется всегда через драматическое столкновение творческой и свободолюбивой бунтующей личности с косными и инерционными формами общежития. Личность – первична, уникальна, интегральна, она – творец истории и не сводится только к социальному и только к разумному.

Однако все сказанное отнюдь не означает, что Алексей Боровой отрицает общество. Отдавая приоритет личности в конечном счете, он признает, вместе с тем, огромное значение общества для формирования личности. Если личность не сводима целиком к обществу, в котором она вырастает, и которое она перерастает, (и потому нельзя гипостазировать общество как самодовлеющую сущность и «субстанцию») то точно также личность и невозможна без общества. Алексей Боровой, отрицая «абсолютный индивидуализм», стремился к «оправданию общества» в его относительной ценности. Главный и наиболее мучительный вопрос, стоящий перед анархизмом, по убеждению Алексея Борового, таков: «Каким образом можно осуществить абсолютную свободу индивида, не прекращая общественной жизни?»

Сам Алексей Боровой понимал, что этот вопрос невозможно разрешить до конца, но нельзя и не разрешать непрерывно – не в теории, а на практике – постоянно расширяя рамки личной свободы. Алексей Боровой не растворяет личность в обществе, как Годвин, Прудон и Кропоткин, и не уничтожает общество во имя личности, как Штирнер, но, подобно Бакунину, указывает на их взаимную динамику и корреляцию: он понимает как невозможность их полной противоположности, так и их полного гармоничного соответствия.

«Исторически и логически антиномия личности и обществ неустранимы. Никогда ни при каких условиях не может быть достигнута между ними полная гармония. Как бы ни был совершенен и податлив общественный строй – всегда и неизбежно вступит он в противоречие с тем, что остается в личности неразложимым ни на какие проявления общественных чувств – ее своеобразием, неделимостью, неповторимостью. Никогда личность не уступит обществу этого последнего своего „одиночества“, общество никогда не сможет „простить“ его личности». Общество всегда усредняет, нивелирует, подавляет личность. Но, наряду с этим, общество – основа для развития личности, оно формирует ее, находится с ней в глубокой взаимозависимости и, как большая свобода личности ведет к прогрессу общества, так и больший прогресс общества помогает развиваться личности. «Но общественность есть лишь связность подлинных реальностей – своеобразных и неповторимых. Поэтому общественность не может быть абсолютной целью личности. Она не может быть безусловным критерием ее поступков. Она – есть средство в осуществлении личностью ее творческих целей». Однако, подчеркивает Боровой, «анархическое мировоззрение полагает, что в общественности подлинное освобождение может найти свою опору. Неограниченный индивидуализм ведет к… дурной свободе».

Крайний индивидуализм стремится к солипсизму, аморализму и деспотизму, тогда как анархизму дорога ценность и свобода каждой личности, и потому невыносимо всякое рабство. Поэтому анархизм «освобождает личность через свободную общественность».

Боровой ощущал проблему личности, трагическую драму личности, как никто и никогда из анархистов: личность невозможна без общества, но и целиком не сводится к нему; не может с ним полностью слиться, не может не бунтовать, но не может и отвергнуть его, покинуть его. Общество в учении Борового предстает одновременно и как условие появления и развития личности, условие ее свободы, и как ее антагонист, тормоз на ее пути.

Боровой (предваряя многие мысли Эриха Фромма) выделяет в структуре личности как индивидуальное, неповторимое, творческое начало, так и «сверхличное», альтруистическое, социальное. Конфликт и сотрудничество, о котором идет речь, таким образом, имеет место не только между обществом и личностью, но и внутри самой личности. Причем этот конфликт, неразрешимый теоретически, может разрешаться только в практике – через непрерывное самоосвобождение личности, которое будет иметь своим следствием непрерывное развитие общества. И борьба личности против социальных условностей и оков за свою свободу, за свое личное освобождение, есть, одновременно, и борьба за прогресс самой общественности, в силу глубокого «параллелизма» между судьбами общества и личности.

Итак, Боровой честно и в полной мере сознавал наличие данной проблемы, признавал законность определенных притязаний общества, и все же в конечном счете вставал на сторону личности. Как личность никогда не остановится в своем развитии и не будет целиком сводима к обществу и предсказуема, так и общество, сколь бы либертарно оно ни было организовано, все же никогда не откажется от своих посягательств на суверенность личности и неизбежно будет игнорировать данную личность в ее цельности, неделимости и уникальности, рассматривая ее лишь как социальную единицу и функцию: «Антиномия и заключается в необходимости для личности последовательного отрицания всех избираемых и утверждаемых ею форм общественности при неизбежности для нее общественного состояния».

Резюмируя свое понимание этой вечной и драматичной проблемы, Боровой заявляет: «Анархизм есть апофеоз личного начала; общественный процесс для него есть процесс непрестанного самоосвобождения личности через прогрессирующую же общественность… Анархизм строит свои утверждения на новом понимании личности, предполагающем вечное и антагонистическое ее движение (борьба с культурой за культуру). Поэтому он объявляет антагонизм личности и общественности неразрешимым и не формулирует никаких программ».

Несложно заметить, что эти мысли Борового продолжают и развивают замечательное учение Бакунина о бунте.

Как понимает «личность» Алексей Боровой? В духе исступленного персоналистического социализма Н.К. Михайловского и А.И. Герцена: «Современная личность есть конкретная, своеобразная, единственная, неповторимая индивидуальность, интегральный человек, умеющий гармонически сочетать в себе „святость духа“ и „святость плоти“, не остающийся чуждым ни одному из возможных человеческих чувствований. Самая совершенная моральная бухгалтерия была бессильна справиться с живыми антагонизмами личности. Личность же оказалась неспособной поступиться своими „правами“, не поступаясь чувством человеческого „достоинства“, чувством, бухгалтерии совершенно неизвестным».

Из признания вечным антагонизма между личностью и обществом, для анархического мировоззрения неизбежно вытекает отрицание возможности конечного общественного идеала – подчеркивает Алексей Боровой: «Конструирование конечных идеалов – антиномично духу анархизма. Анархизм – миросозерцание динамическое». Он даже неоднократно называл эту замечательную и парадоксальную идею о невозможности конечного идеала основным мотивом своего анархического миросозерцания. Таким образом, анархизм оказывается не застывшей догмой, не наивной и унылой финалистской утопией конечного Царства Божьего на Земле, но вечным движением, открытым и динамичным учением, вечно воодушевляющим вольнодумцев на непрестанную борьбу за личную эмансипацию против любых форм отчуждения (государственных или общественных, материальных или духовных), которое принципиально не может быть «закончено», без риска превратиться в казарменный утопизм и маниловское прожектерство. Интересно отметить, что к подобному же выводу – о невозможности конечного идеала в рамках анархического миросозерцания, о невозможности «анархического общества», как чего-то застывшего и раз навсегда установленного, одновременно с Боровым и под его влиянием пришел и другой видный и интересный теоретик русского анархизма – Яков Новомирский (в своей поздней работе «Петр Лаврович Лавров на пути к анархизму»). Созвучны Боровому и высказанные Новомирским мысли о необходимости возврата от догматических кропоткинских схем к воодушевляющему и более актуальному и философски глубокому бакунинскому наследию, и положение о том, что в будущем безгосударственном социалистическом обществе сохранится антагонизм между личностью и обществом (то есть не все социальное «зло» сводится лишь к наличию государства) и делом анархизма станет защита прав личности от посягательств на нее со стороны общества.

Идейные искания Борового и Новомирского подвели своеобразный итог классическому анархизму и способствовали превращению анархизма в «объемное» (а не плоское), динамичное мировоззрение с глубокой философией и широкими теоретическими перспективами, а также отходу от догматизма и механицизма зашедшего в тупик и не соответствующего «веку-волкодаву» кропоткинского «научного» анархизма.

Указав на основные слабые моменты современного ему анархизма, Алексей Боровой ищет адекватное философское обоснование для возвышенных целей и интересных социологических построений анархизма и находит его – в «философии жизни», отрицающей застывшие формы, признающей разум в качестве инструмента, а не господина и верховного судьи познания, провозглашающей примат жизни и практики над теорией, отвергающей «конечный идеал». Как и «философия жизни», Боровой стремительно эволюционировал в сторону экзистенциальной философии, выдвинувшей в центр внимания трагический опыт личности, проблему специфики человеческого существования, тему бунта и обоснование онтологии свободы личности. Боровой ищет также и адекватное духу анархизма социальное движение – и находит его в революционном синдикализме: творческом, боевом, не скованном догмами и бюрократическими формами, рабочем движении, направленном против власти и эксплуатации, сохраняющем автономию индивидов и одновременно объединяющем их в совместном действии.

Алексей Боровой стремился углубить философию анархизма и расширить его теоретические перспективы, подвергнуть его самокритике и придать ему динамизм и открытость. Он поставил и всесторонне рассмотрел вопрос о философских основах анархизма (в сравнении с либерализмом и государственным социализмом), разработал учение о личности и о невозможности конечного идеала в анархическом мировоззрении, дал новую интересную критику философии марксизма, обратился к возрождению бакунинского наследия, пытался преодолеть крайности чисто индивидуалистического и чисто социалистического направлений в анархизме, сочетав идеи Бакунина с идеями Штирнера и осуществив «прививку» социализма к индивидуализму и «прививку» индивидуализма – к социализму. Боровой отдал должное обществу, но провозгласил примат личности, как высшей ценности и основополагающей данности и точке отсчета анархического миросозерцания.

Устами Алексея Борового, выступившего с прогремевшей на всю страну публичной лекцией об анархизме в Государственном Историческом музее, анархизм в России впервые в 1906 году открыто, легально и публично высказал свое бунтарское кредо. Алексей Боровой подвергался гонениям и при самодержавном, и при большевистском режиме и, в отличие от многих своих соратников и единомышленников, (в частности, в отличие от своих соратников и идейных учеников, упомянутых И. Гроссман-Рощина и Я. Новомирского) до конца остался верен своим взглядам и идеалам. Ему выпало тогда, в 1930-е годы, завершить – на целых полвека! – русскую анархическую традицию и кануть в безвестность.

Сегодня наконец следует воздать должное этому замечательному мыслителю, проповеднику свободы и певцу личности. И, по моему убеждению, из всех анархических мыслителей ХХ века, именно Алексей Алексеевич Боровой сегодня актуален в наибольшей степени. Помимо конкретных идей, современные анархисты могут позаимствовать у Алексея Борового его честность как мыслителя и его способность к бесстрашному отрицанию устаревших догм, его романтический пафос свободы и борьбы, поэтическое воспевание личности, веру в свободную волю свободного от опеки человека. Алексей Боровой сделал все, что мог, для того, чтобы анархизм стал глубже и современнее, он поставил многие вопросы, которые и по сей день ждут своего ответа. Возрождаемый русский анархизм (как часть мирового либертарного движения) не может игнорировать этого выдающегося, честного и благородного мыслителя и не должен забыть его.

Петр Рябов, кандидат философских наук, доцент ИСГО МПГУ

Алексей Боровой

ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО В АНАРХИСТСКОМ МИРОВОЗЗРЕНИИ[1]

Моему другу Эмилии Васильевне Струве[2].

Предисловие

Предлагая читателю чрезвычайно интересный этюд тов. Ал. Борового, мы считаем нужным заявить, что далеко не во всем согласны с автором. Нам кажется, что автор вплотную подошел, но не разрешил основной проблемы отношения личности к обществу. Автор несомненно перегибает палку в сторону индивидуализма, в индивидуальном видит он конец, начало и смысл социального бытия. Но тов. Боровой чересчур научно образованный человек, чтобы не знать призрачности и научной бесплодности того индивидуализма, который впадает в «грех» атеизма, и иллюзионизма. Автора можно упрекнуть лишь в том, что он скорее утилитарно-психологически, но не методологически, связывает личность с обществом, и потому-то связь личности с обществом является для автора в значительной мере актом волеизъявления со стороны личности. Мы могли бы указать на много существенных разногласий между нами и автором, но ограничимся сказанным. Добавим лишь вот что: этюд тов. Борового по широте захвата, по свежести тона, по громадной эрудиции автора заслуживает серьезного внимания со стороны читателя, ищущего не готовых рецептов, а постановки проблем.

«Голос Труда» (1920)

Личность и общество в анархистском мировоззрении

Есть вопросы старые, как человек.

Такова – проблема о взаимоотношении между личностью и обществом.

Задолго до того, как человек сумел возвыситься до первых социологических обобщений, инстинкт самосохранения, голос зоологии раскрыл ему тайну противопоставления между «я» и «не я», между «личностью» и «миром-природой», в области общежительной – между личностью и обществом подобных ей.

Проблема эта встает во весь рост в самых ранних политических трактатах. У софистов, Платона, Аристотеля мы находим уже глубокое и мучительное выражение ее. И по сию пору остается она значительнейшей темой человеческих размышлений.

Авторитетнейший публицист современности – Еллинек[3] писал однажды: «Познание правильной границы между личностью и обществом – вот величайшая из проблем обществоведения».

Но и доселе не только нет общего согласного мнения о преимуществах одного разрешения антиномии перед другим, но по мере роста общественного самосознания, по мере развития и укрепления в современном человеке чувства его личного достоинства, проблема становится все более острой, мучительной, необходимость разрешения ее – неотложной.

Однако наряду с бесчисленными рецептами, предлагаемыми отдельными мировоззрениями или учениями, есть и сейчас философы, политические мыслители, социологи, отрицающие принципиальный антагонизм между личностью и обществом и пытающиеся растворить антиномию в пустых и поверхностных компромиссах.

Задача настоящего очерка – подвести вкратце итоги тому, что доселе было сделано в разрешении вечной проблемы и наметить возможности ее решения в анархистском мировоззрении.

Антиномия личности и общества. – Основные воззрения на человека и человеческую природу. – Мир людей и мир животных

В огромном разнообразии воззрений на человека и человеческую природу, можно выделить два основных утверждения.

Первое гласит, что человек, не взирая, на все частные его совершенства, есть лишь некоторая подробность мироздания, второе, что человек, невзирая на его отдельные дефекты – есть величайшая загадка бытия, естественный центр мироздания.

Оба убеждения с необыкновенной силой были раскрыты уже на рубеже нового времени.

Великое открытие Коперника невыносимой тяжестью легло на нравственное самосознание человечества. И планета, на которой живет человек, и сам человек – песчинки, несомые гигантским непостижимым вихрем, жертвы мировых случайностей. Они – бессильны противостоять увлекающему их потоку, и в бессилии этом тонут человеческие цели; человеческие ценности кажутся случайными и ненужными.

В пантеистическом учении Джордано Бруно о единстве мироздания это убеждение в ничтожестве человека и случайности его целей получило законченную форму.

Человек – не центр космоса. Он – ничтожная частица в бесконечной связности миров. Нет в человеческой природе таких особенностей, которые бы требовали особого исследования. Она строится и развивается согласно непреложным и всеобщим космическим законам. В них решение ее запросов и ее последующих судеб.

В мировом процессе нет особых человеческих целей. Человеческие чувства, их характер и напряженность безразличны космическому потоку, который есть вечный, единый и замкнутый в себе порядок, безграничное, непрерывное чередование жизни и смерти.

И в этом круговороте безвозвратно тонут представления, понятия и нравственные законы человеческого мира.

Так во вселенском потоке Бруно нет места человеку. Он исчезает в его пучинах. Ему предоставляется одно – стремиться к постижению единства всех жизненных явлений, к уловлению закономерностей, регулирующих космическую жизнь. Этим разрешаются все противоречия: противоречия внутреннего мира человека так же, как противоречие между ним и окружающей его природой. Человек становится лишь одушевленной ее частью. И поскольку сама природа была неистощимым творческим источником истины и добра, человек, растворявшийся в ней, приобщался абсолютному благу[4].

Но тот же великий индивидуалистический поток, из коего вышел Бруно, мог противопоставить учению его утверждения и прямо противоположного характера.

Пикоделла Мирандола, столетием почти предварявший Бруно, тот, в ком современники видели «совершеннейшее произведение природы», сложил самую удивительную апологию человека, какую знает его история.

Для Мирандолы человек – центр мироздания, естественная связь между всеми тварями вселенной и бесспорный господин над ними.

Уже в том нам раскрывается его значение, что он – последнее слово Творца, его последняя и наиболее трудная работа. Человек наделен всеми качествами, которые другим тварям принадлежат лишь в раздельности[5].

Великий мастер, создавший все живое, сказал человеку: «Я поставил тебя в центре Вселенной, чтобы ты мог свободно избрать то, что наиболее тебе подходит. Ты не принадлежишь ни небу только, ни земле… Ты – не смертен и не бессмертен… Ты можешь пасть до последних ступеней животности, ты можешь возвыситься до божества… Ты можешь быть тем, кем пожелаешь быть».

И в патетическом motto одного из близких уже нашей современности философов (Страхов) мы чувствуем как бы отзвук парящей души Мирандолы: «Человек – вот узел мироздания, его величайшая загадка и, если бы ее удалось объяснить, совершенная разгадка этого «мироздания».

Та к в утверждении этом человек есть как бы исключение в общем строе природы. Ошибкой, преступлением против нашего самосознания было бы смешать его со стихийными силами природы или подчинить его действию законов, управляющих и миром животных.

И анархистское мировоззрение в этом споре – в общем и целом – должно быть с Мирандолой.

Разумеется, мы далеки от мысли – вернуться к старому, отжившему убеждению о непроходимой пропасти, лежащей между психической жизнью животных и человека, убеждению, жившему долго силой невежества или своеобразного благочестия. Эспинас был прав в своем возражении мыслителям, с чрезмерной ревностью оберегавшим достоинства человеческой природы: «Возвышая общество животных, мы возвышаем вместе с тем общество человека, которое так далеко оставляет их за собой и так неоспоримо над ними господствует»[6].

Это господство измеряется не количественными различиями, но по существу.

Уже Фихте говорил о вечном прогрессе человеческой культуры в отличие от хозяйственно-бытового консерватизма в мире животных. Еще более подчеркнул эту мысль марксизм своим учением о техническом прогрессе (производство средств производства). Сообщившем человеческому обществу прогрессивный динамизм, в отличие от мира животных, остающихся неизменно на старых ступенях развития и не меняющих основных форм своих общежитий. Вариант этой мысли мы находим у тех социологов, которые утверждают, что животный мир не знает социальной эволюции, не знает истории, предполагающей непрерывность, развитие, образование традиции.

Превосходное объяснение этого различия было дано Шопенгауэром, указавшим, что уже Локк говорил об отвлеченных общих понятиях как отличительном признаке между животными и людьми, и Лейбниц сочувственно повторил это в своих «Новых опытах о человеческом разуме»[7].

«Главное различие между всеми нашими представлениями сводится к различиям между интуитивным и абстрактным, – писал Шопенгауэр. – Последнее составляет только один класс представлений – понятия: они на земле – достояние одного лишь человека и его способность к ним, отличающая его от всех животных, искони называется разумом… Все животные, даже самые несовершенные, обладают рассудком: ибо все они познают объекты, и это познание, как мотив, определяет их движения. Рассудок у всех животных и у всех людей один и тот же… По наиболее умным животным мы можем с достаточной точностью измерить, насколько силен рассудок без помощи разума, т. е. без отвлеченного познания в понятиях… Абстрактное отражение всего интуитивного в не-интуитивном понятии разума и является единственно тем, что сообщает человеку ту обдуманность, которая так безусловно отличает его сознание от сознания животных и благодаря которой все его земное странствие столь непохоже на странствие его неразумных собратьев… Животное ощущает и созерцает; человек сверх того, мыслит и знает»[8].

Именно этой способностью человека руководиться отвлеченными представлениями, ими стимулировать свои действия, обуславливается возможность накопления и отбора ценностей, образования традиций, созидания культуры. Вместе с тем в этой же способности, сообщающей человеку «независимость», кроется возможность образования ее от стихийной, слепой подчиненности инстинкту, всецело властвующему в мире животных.

Животное также сознает свое личное бытие, как и человек, но у него нет сознания сознания своего личного бытия. Между тем вне этой способности самосознания, весьма отличной от элементарного чувственного сознания своего бытия, нет возможности образования индивидуальности[9].

И то, что в человеке для нас особенно драгоценно – его личное, конкретное, своеобразное, – это отсутствует совершенно у животного. «Только у людей есть биография, – читаем мы у одного социолога. – Еще никто не наблюдал animal sui generis[10], и, наоборот, homo sui generis[11] – самое дорогое, что есть только на свете…»[12].

Наконец глубочайшую грань между миром человека и миром животных положило великое человеческое изобретение – язык. «Язык – первое создание и необходимое орудие человеческого разума, – говорит Шопенгауэр. – Только с помощью языка осуществляет разум свои важнейшие создания». Язык образовал наши понятия, создал наш духовный мир, пробудил в нас неугасимый инстинкт свободы.

Современное языкознание раскрыло нам тайны процесса образования языка. Мы знаем, что только слову удалось разрешить мучительную задачу – образовать понятие из массы ощущений, доступных нашей чувственной природе. В великом хаосе воспринимаемого нами мысль производит трудную работу отбора, классификации для образования необходимого единства. И эта борьба мысли могла восторжествовать над непостижимыми трудностями только благодаря – слову, языку.

«Мир понятий, – пишет один из авторитетнейших представителей современного языкознания проф. Потебня, – извлекается из глубины, со дна колодца нашего сознания. Средством для такого извлечения служит только слово»[13].

Мир животных не знает этого процесса образования языка. Поскольку язык имеет в нем место, он – бессознательный рефлекс чувственной природы и не имеет ничего общего с сознательным творчеством человека.

Этих соображений довольно для целей нашего исследования.

Юм, защищая право человека на самочинное распоряжение своей жизнью и возражая против утверждения, что «человеческая жизнь есть нечто чрезвычайно важное», писал, что «жизнь человека не более важна для вселенной, чем жизнь улитки». («On suicide and the Immortality of the soul»).

Этот аргумент, столь сходный с общим духом философствования Бруно, неприемлем для современного самосоздания.

Уже одно то, что Юм предполагает в человеке возможность отвлеченного и свободного в основе рассуждения, образец коего дает в своем этюде, есть утверждение особенности, исключительности человеческой природы, исследующей, дедуцирующей, классифицирующей. Признать за человеком способность свободного самостоятельного суждения, значит признать особенность его положения в животном мире, ибо никому в нем, кроме человека, не дана способность таковых суждений.

Для самого последовательного скептика должно быть ясным, что именно способность возбуждения вопросов, подобных хотя бы сейчас рассматриваемому нами, боление или, неуспокоенность решениями их в течение столетий, готовность поддержать их последним аргументом, имеющимся в распоряжении человека, – собственной жизнью, является могучим доказательством особенности человеческой природы и особого ее положения в природе вообще.

Никакая диалектика не могла бы привести более сокрушительного довода против убеждения Бруно о полной растворимости человека в бесстрастном космическом потоке, чем вызов, брошенный им своим преследователям и мученическая смерть его.

Только человек в процессе творчества свободно избирает цели и утверждает ценности.

Подобно животному, человек имеет дело с «данностью», с «не-я», но в нем живет постоянное имманентное ему стремление к торжеству над данностью, необходимостью, смертью[14].

Только в человеке наконец неумолчно говорит тот нравственный закон, который, словами Канта «бесконечно возвышает мое значение как интеллигенции через мою личность, в которой он открывает мне жизнь, независимую от животности и даже от всего чувственного мира, поскольку это можно видеть из целесообразного назначения моего существования через этот закон, не ограничиваемый условиями и границами этой жизни».

Учение о личности как подлинной реальности. – Воззрения В. Соловьева. – Принципиальный характер антагонизма личности и общества

Эти общие предварительные соображения об особенности человеческой природы, об особом месте, занимаемом человеком в мировом процессе, должны, по моему убеждению, служить необходимой предпосылкой анархистского мировоззрения.

Личность – его естественный центр. Беспредельность личности, ее самоопределение, ее право на неограниченное выявление своих индивидуальных особенностей – таково содержание анархистского идеала.

Но историческая личность немыслима вне общества. Человек на всех ступенях его исторического развития есть существо общественное. Уже из основного факта человеческой природы – акта рождения, вытекает с необходимостью момент сосуществования старших поколений с младшими для выращивания последних и для разнообразных форм симбиоза в целях взаимопомощи.

Мы не знаем изолированных людей, за исключением аскетов и робинзонов, но и те были продуктами общественности. «Даже уединенный отшельник, – хорошо сказал Виндельбанд, – в своей духовной жизни определен обществом, которое его создало, и вся жизнь Робинзона покоится на остатках цивилизации, из которой он был выброшен в свое одиночество. Абстрактный „естественный“ человек не существует; живет лишь исторический, общественный человек»[15].

Именно здесь – в общественных свойствах человеческой природы – коренится та основная антиномия, которая является предметом нашего рассуждения.

Что первее, что существеннее – личность или общество?

Чьи интересы в непримиримом антагонизме между ними могут или должны быть принесены в жертву? Чем мотивируется самый антагонизм и возможно ли его преодоление, вот – вопросы, которые нам надлежит решать.

Решению их, однако, должно еще предшествовать суждение об особенностях самой природы личности и общества.

Эти суждения могут быть весьма различны. В анархистском мировоззрении – только личности есть подлинная самоочевидная реальность[16].

Только она имеет самостоятельное нравственное бытие, не выводимое из порядка общественных взаимоотношений. Только личность может быть самостоятельным субъектом права, ибо право знает только личность. Коллектив как совокупность равноценных личностей может стать субъектом права не иначе, как через посредство личности. Самое значение и ценность союза может быть определяема только через значение и ценность образующих его членов.

Обратно, общество для личности не есть высшая цель, оно – необходимое условие, средство для всестороннего ее развития.

Правда, учение о личности как подлинной самоочевидной реальности и как единственной цели общения предполагает уже в самом общении – совокупность равно уважаемых целей. Общество есть ничто иное, как определенная форма взаимодействия отдельных личностей.

Но уважение свободы другого, признание его самостоятельной равноценной целью не должно обманывать нас в том смысле, чтобы мы и в той условной, переходящей обстановке, в том историческом взаимодействии целей, какое представляет из себя в известный исторический момент общественная форма, видели самостоятельную нравственную или правовую субстанцию, не подлежащую критике и требующую религиозного ее охранения.

Как бы ни было относительно высоко конкретное содержание определенной общественной формы, подобное убеждение обусловило бы решительную невозможность поступательного движения вперед.

В тех случаях, когда коснеющие формы взаимодействия подлинных целей (людей) приходят в столкновение с последними, им принадлежит решающее слово – как? в чем? В каких пределах допустимо посягнуть на твердыни, порожденные когда-то свободным человеческим духом, но постепенно под влиянием социально-психологической инерции, традиций, рутины и своекорыстных интересов, ставшие тормозом дальнейшему движению личности.

Так личность, как единственная подлинная реальность общественного процесса, свободно избирает и изменяет любые формы общения. У нее не может быть фетишей, как бы они ни назывались – народ, церковь, государство, класс, партия, парламент. Это – служебные абстракции, созданные волей и разумом личности. Им принадлежит временное частное значение. Они умрут, но человеку и творческим достижениям его суждено бессмертие.

У В. Соловьева, отрицающего принципиальный антагонизм личного и общественного начала, отрицание это достигается растворением социологии в этике.

Конечно, можно согласиться с утверждением философа, что «всякое столкновение в жизни человека окончательно[17] сводится не к относительным противоположениям социологическим, а к безусловной противоположности добра и самоутверждающегося зла»[18].

Но в каждой исторической форме общественности, бывшей в свое время, согласно основной мысли самого Соловьева, необходимой ступенью прогресса, мы имеем дело с определенными фактическим состоянием общественности, которое, с одной стороны, может вступить в конфликт с «вечным», лежавшим в основе старого или являющимся естественным ядром нового порядка, с другой стороны, в силу имманентных общественности сил развития, неизбежно вступает в конфликт с развитым нравственным чувством, благодаря неизбежному же «извращению» «коренных основ» общественности.

Капитализм, как революционная фаза общественного развития, был фактом исключительного значения в общей истории человечества. Поскольку капитализм разрушал крепостные и цеховые группы, теснившие личность в эпоху средневековья, он нес в себе глубокий нравственный смысл и, следовательно, приближал нас к тому «вечному», тем «коренным основам» общественности, которые только и могут оправдывать общественную форму в глазах В. Соловьева. Но диалектика капитализма, неизбежным действием имманентных ему сил, привела человечество к новым формам рабства, для выросшего правового и нравственного самосознания, быть может, несравненно тягчайшим, чем были узы всех предшествующих эпох для современников. И капитализм, «извративший» вечное, лежавшее в его основе, как прогрессивной формы общественного развития, вступил в тяжелый и, несомненно, принципиальный антагонизм с личностью. Принципиальный именно потому, что нет и не может быть никакой и самой совершенной общественной формы, которая своим высоким нравственным совершенством могла бы удовлетворить личное сознание до конца.

Творец, носитель и подлинный защитник нравственного начала в его «окончательном» счете, в вечном его выражении есть человек. Но общественная форма, с величайшим трудом восприняв это «вечное» от подлинных его носителей, усвоив его, окружает прочной броней наслоений, коррективов, компромиссов и оберегает это неизбежное, в природе ее заложенное «извращение» уже тогда, когда наиболее передовая, наиболее чуткая личность перерастает и наросты извращений и самое сердце данной общественности. Та к общественная форма, претворяя в себе «вечное», «нравственное», затем уже самую социологию выдает за этику, а временное и преходящее, за вечное, недосягаемое.

Антиномия и заключается в необходимости для личности последовательного отрицания всех избираемых и утверждаемых ею форм общественности при неизбежности для нее общественного состояния. Дело не в «извращении», а в диалектике общественных форм к «извращению», с одной стороны, в беспредельном неограниченном движении личности вперед, с другой. В этом принципиальном антагонизме личности с обществом общество разумеется не в его «бесконечной целости», ибо такой антагонизм лежал бы в сущности вне социологических рамок, но в последовательном ряде ступеней общественного развития. Это – антагонизм с общественной средой в ее данных ограничениях.

В инерции общественности – все социальные драмы человеческого существования, в преодолении их – все его радости.

И с таким пониманием «антагонизма» едва ли не согласен сам В. Соловьев, когда пишет: «Хотя сама идея добра или нравственной оценки и не есть только следствие социальных отношений, как думают многие, однако слишком очевидно, что осуществление этой идеи или действительное развитие человеческой нравственности возможно для лица только в общественной среде через взаимодействие с нею. И в этом главном отношении общество есть не что иное, как объективно осуществляемое содержание личности»[19].

Наше обоснование антагонизма и заключается именно в том положении, что не все содержание личности может быть видно из социальных отношений. И этот «остаток» личности есть вечный бунтарь против общественности. И поскольку неразложим этот остаток, постольку бунт, антагонизм не может быть вычеркнут из истории их взаимоотношений[20].

Гипостазирование процессов надындивидуального характера у Руссо, Гегеля, Канта, Маркса. – Теория Дюркгейма. – Учение о личности Лаврова

В противоположность защищаемому нами утверждению о подлинной реальности только личности, философия и социология знают целый ряд законченных построений, в которых стихийные процессы надындивидуального, сверхличного характера, во всем разнообразии их форм, получили значение самостоятельных субстанций – самодовлеющих, живущих вне людей и человеческой воли и определяющих ее.

Таково рассуждение Руссо в «Общественном договоре», где личность, отдавая государству свою свободу, свои естественные права, именно этим актом, благодаря участию наравне с другими в народном суверенитете, возвращает себе свободу и приобретает равенство. Так над личностью с ее «неотчуждаемыми» правами располагается государство – благодетель и верховный судья, которому дозволяется все. Насилие законно в случаях необходимости принудить гражданина подчиниться общей воле и через это стать свободным[21].

Руссо не был одинок. Он был лишь наиболее глубоким, категорическим и кристально ясным выражением того общего рационалистического экстаза, который внушил мыслителям эпохи пламенную оптимистическую веру в универсальное значение учреждений в плане человеческого освобождения и гармонического слияния личности с обществом[22].

Необходимо при этом отметить, что только позднейшему времени, установившему известную перспективу на революционную эпоху, удалось почувствовать тот режущий антагонизм, который получился из столкновения в XVII в. двух одинаково влиятельных и значительных своими последствиями идейных потоков: проповеди неотчуждаемых прав личности и принципа народного самодержавия. Этот конфликт от современников был скрыт[23].

С неменьшей силой субстанциональное значение общественных процессов было утверждаемо основным историко-философским положением гегельянства – о совершенном подчинении своеобразных личностей моменту их слияния в общественности, в поглощении начала личного началом общественным; в утверждении гегельянством самостоятельности последнего, признании его абсолютным, единой нравственной субстанцией, наконец в его апофеозе «государства» и «народа». В них гегельянство примиряет свободу и необходимость, в них его Мировой Абсолютный Дух достигает своего самосознания; они наконец определяют волю индивидуальности, влагают в нее реальное содержание, поставляют себя высшим, единственным критерием нравственности для ее устремлений.

Близким по духу утверждениям гегельянства, в интересующем нас смысле, было и учение Конта о едином человечестве, как Высшем Существе (Suprême existence). Человечество, воплощающее в себе всю полноту качеств и признаков человеческого общения, есть высшая подлинная реальность (семья и отечество являются подготовительными к нему ступенями), а не механическая совокупность человеческих существ. Последние не имеют самостоятельного бытия вне принадлежности к Высшему Существу. Самоутверждающаяся индивидуальность есть абстракция.

Таковы же утверждения марксизма, который, оставляя в стороне частные его противоречия и определенно – прагматический характер его отдельных утверждений, в целом хоронит личность в угоду мистической реальности общественных образований и создает себе фетиш производственных отношений.

В наиболее яркой форме апофеоза поглощения реальной личности общественностью звучит в том категорическом, часто цитируемом месте из ранней Марксовой статьи, где человеческую свободу он ставит в зависимость от обращения «индивидуального», «эмпирического» человека в «родовое существо». «Лишь когда действительный, индивидуальный человек, – пишет он, – вновь воспримет в себя абстрактного гражданина государства, лишь когда индивидуальный человек станет родовым существом в своей эмпирической жизни, в своей индивидуальной работе, индивидуальных отношениях, лишь когда человек организует собственные силы в силы общественные и, следовательно, перестанет отделять от себя общественную силу, перестанет придавать ей особую форму политической силы, лишь тогда человеческая эмансипация станет совершившимся фактом»[24].

Так освободившейся личности в марксизме как будто принадлежит только все сверхличное, сверхиндивидуальное. Личность как таковая несамостоятельна; она живет отраженным светом общественности. Она может быть только помощником в великой, подлинно-живой работе, совершаемой стихийными силами, действующими согласно непреодолимым естественным законам. Все нужное для исполнения человеком будет продиктовано ему и придет с необходимостью; все противоречия будут разрешены и помимо прямого участия его воли, как эмпирической личности. Неизбежно попадет он в царство Свободы, ибо могучий рок своевременно побудит его сделать знаменитый прыжок.

Наконец есть писатели, которые, исходя из представлений об обществе как своеобразном, автономном имеющем собственные закономерности «активном процессе», не вдаваясь в вышеуказанные крайности, утверждают, тем не менее, общественность как реальность sui generis.

Так, французский социолог Дюркгейм полагает, что «коллективные наклонности имеют свое собственное бытие: это – силы настолько же реальные, насколько реальны силы космические, хотя они и различной природы». Это – «реальности sui generis, которые можно измерять, сравнивать по величине». И Дюркгейм думает, что здесь можно говорить о «психическом существе нового типа, которое обладает своим собственным способом думать и чувствовать». И так как «коллективные представления обладают совершенно иной природой, чем представления индивидуальные», то и «социальная психология имеет свои собственные законы, отличающиеся от законов психологии индивидуальной».

Возражение, что общество вне лиц не существует, что в обществе нет ничего реального, происходящего вне индивида, Дюркгейм отводит ссылкой на наличность особого чувства у многих индивидуальностей, представляющих себе общество как «противодействующую им силу», а также указанием на то, что «коллективные состояния существуют в группе… раньше, чем коснутся индивида как такового и сложатся в нем в новую форму чисто внутреннего психического состояния».

Итак, существуют факты, явления, «характерные черты которых отсутствуют в элементах, их составляющих». Таковы, например, религия – образ мышления, присущий только коллективному существу, право (совокупность норм и совокупность правоотношений), наконец такое социальные явления, как архитектурный тип, орудия транспорта и пр.

Это рассуждение, как и все ему подобные, пытающиеся гипостазировать преходящие формы общественного процесса в самостоятельные сущности, решительно отвергается анархическим мировоззрением.

Несомненно, что в преломлении нашего индивидуального сознания общество представляется моментом, наделенным всеми атрибутами реальности, своеобразным качеством, имеющим свою психологию, свои специфические силы, выражающим свою волю, утверждающим свои нормы. Отсюда возможность научно построить учение об общественном организме и даже усматривать в обществе quasi самостоятельную нравственную субстанцию.

Несомненно, что отдельные явления общественного процесса, отдельные «абстракции» как человечество, государство, прогресс и проч. приобретают огромное практическое значение и в значительной мере определяют волю и самые интересы личности.

Однако утверждать реальность за общественностью значило бы идти против самоочевидности.

Как не было и не могло быть общественности, сложившейся вне людей, так не было и не может быть ни одного общественного момента, который своим существованием и своим развитием не был бы обязан личной инициативе и личному творчеству. Общественность всегда есть продукт личной воли, каковы бы ни были мотивы, лежащие в основе ее. И прежде чем какой-либо факт становится фактом общественности, он должен быть выявлен чьим-либо личным сознанием и должен быть выражен в чьем-либо личном труде. Мы не знаем иного способа зарождения общественного факта. Факт индивидуальный, факт личности или личностей, усвоенный общественностью, испытавший на себе разнообразные скрещивающиеся влияния, приобретает специфический характер, становится чисто «социальным», и ему постепенно начинают приписывать самостоятельную субстанцию, обращая его в фетиш – мистическую, непознаваемую «реальность».

Личность – всегда prius[25]. Общественность – всегда ее производное. И реальны только личность в совокупности ее психофизических особенностей, переживаний, устремлений в своеобразии их индивидуального комплекса – единственном, неповторимом. Общественность реальна отраженным светом, светом реальной личности.

Уже Аристотель возражая на платоновскую идею о «единстве» как основной гарантии благосостояния государства, замечает: «…очевидно, что государство, ушедшее в единство, более чем сколько нужно, из государства делается уже семьею, а из семьи одним человеком, потому что семья более едина, чем государство, а один человек единичнее одной семьи»[26]. Так Аристотель видел в личности maximum возможного «единства».

В новой социологической литературе вопрос о реальности личности никем не был так широко поставлен и всестороннее освещен, как П.Л. Лавровым, в ряде сочинений сделавшим его центром своих исследований.

«…Личность лишь тогда, – писал он в своих „Исторических письмах“, – подчиняет интересы общества своим собственным интересам, когда смотрит на общество и на себя как на два начала, одинаково реальные и соперничествующие в своих интересах. Точно так же поглощение личности обществом может иметь место лишь при представлении, что общество может достигать своих целей не в личностях, а в чем-то ином. Но и то и другое – призрак. Общество вне личностей не заключает ничего реального… Общественные цели могут быть достигнуты исключительно в личностях…» «…Индивидуализм… становится осуществлением общего блага помощью личных стремлений, но общее благо и не может иначе осуществиться. Общественность становится реализованием личных целей в общественной жизни, но они не могут быть реализованы в какой-либо другой среде» (письмо шестое). И в других сочинениях он развивает те же мысли: «…реальны в истории лишь личности; лишь они желают, стремятся, обдумывают, действуют, совершают историю» («Введение в историю мысли»), «…общества имеют… реальное существование лишь в личностях, их составляющих…» («Задачи понимания истории»), «…вообще реальны лишь особи…» (там же)[27].

Признание за обществом, государством, сословием, классом самостоятельного бытия, лежащего вне образующих их индивидуальностей, наделение их особыми самостоятельными силами, практически приводит к различным формам замаскированных насилий над волей живых людей.

За фикцией общественного образования в подобных случаях стоят люди, недвусмысленно защищающие свои вожделения более или менее высокой этикеткой.

И помимо этого грубого фальсификаторства этот неизбежный социологический «реализм» ставит неодолимые преграды творческой воле человека, делая его жертвой автоматизма и «понятием» убивая в личности то, что является самой ее сущностью – ее динамизм.

Логическая и психологическая неизбежность антиномии. – Невозможность «конечного» общественного идеала. – Мнимое решение антиномии античным миром. – Сущность анархического идеала

Утверждение личности подлинной, неповторимой и вечно движущейся реальностью приводит логически к двум выводам: а) к признанию неизбежности принципиального антагонизма между личностью и обществом; b) невозможности «конечного» общественного идеала.

A) Проблему – возможно ли и как возможно такое общество, которое бы оригинальные цели личности сделало своими целями, которое утвердило бы полную гармонию между индивидуальными устремлениями личности и задачами общественного союза и тем самым осуществило бы наконец мечты хилиазма – анархизм может решать только в смысле отрицательном.

Такой характер взаимоотношений между личностью и обществом – недостижим. Никогда личность до конца не может быть растворена в общественном начале. Принципиальный антагонизм между личностью и обществом – неустраним. Никогда, ни при каких условиях не может быть достигнута между ними полная гармония. Как бы ни был совершенен и податлив общественный строй – всегда и неизбежно вступит он в противоречие с тем, что остается в личности неразложимым ни на какие проявления общественных чувств – ее своеобразием, неделимостью, неповторимостью. Никогда личность не уступит обществу этого последнего своего «одиночества», общество никогда не сможет «простить» его личности. Общественность есть лишь связность подлинных реальностей – своеобразных и неповторимых. Поэтому общественность не может быть абсолютной целью личности. Она не может быть безусловным критерием ее поступков. Она есть средство в осуществлении личностью ее творческих целей.

Однако признавая личность основным творцом общественности, мы не можем смотреть на последнюю как на объект односторонних посягательств. Только неограниченный индивидуализм, усматривающий в ней самостоятельную реальность, может направлять на нее свои отравленные стрелы. Анархизм – именно потому, что общественность есть продукт творческой воли личности – должен «оправдать» ее. Только в общественности подлинное освобождение может найти свою опору. Неограниченный индивидуализм ведет к распылению, атомизму, «дурной свободе».

Нельзя не остановиться, хотя бы бегло, на существующих в социологической и политической литературе указаниях, что были ступени в общественном развития человечества, в которых принципиальный антагонизм, охарактеризованный выше, якобы не имел вовсе места.

Оставляя в стороне отвлеченные, не имеющие достаточного эмпирического материала, рассуждения о достоинствах и недостатках родового быта, мы не можем не указать, например, на господствовавшее еще недавно в историографии утверждение, что античная демократия могла служить живым образцом разрешения антиномии, представляющейся неразрешимой индивидуалистической культуре современности.

Новейшие публицисты показали, что построения Руссо и Гегеля в значительной мере определялись именно этими античными реминисценциями.

И только новейшее время покончило с чрезмерной идеализацией античной культуры. Даже оставляя в стороне страстные памфлеты против античной демократии, как работы Юлиуса Шварца[28], можно указать на Эд. Мейера, показавшего в капитальной «Geschichte des Altertums»[29] глубокий эгоизм, консерватизм и относительно невысокий уровень культуры этой демократии.

Основной принцип, на котором строилось публичное право античной республики, заключался в признании неограниченного верховенства власти и ее органов над интересами человека. Известные слова Гоббса «Itaque neque Atheniensis neque Romanus quisquam liber (a Iegibus erat) sed civitates eorundem»[30] остаются и в настоящее время в общем и целом правильной характеристикой положения личности в античном обществе. Античному миру было чуждо построение своеобразной, самоопределяющейся личности.

Положительный порядок античной демократии, в частности афинской, строился на ряде оснований, не отвечающих развитому чувству правосознания: он культивировал национальный шовинизм, проводя глубокую борозду между эллинами и варварами; он признавал законным и необходимым существование рабства, он брезгливо отмахивался от нищих, он изгнал Анаксагора, осудил на смерть Сократа…

Самым компетентным и вместе самым беспощадным судом над иллюзорными совершенствами социально-политического строя античной демократии были свидетельства ее политический писателей – в частности Платона и Аристотеля.

Уже политические идеалы софистов – основоположников «естественного права», – идеалы, продиктованные глубоким индивидуализмом, шли вразрез с чрезмерными притязаниями современного им государства.

Если эпикуреизм и стоицизм, протестуя против поглощения гражданина государством, постепенно пришли к идее универсального объединения человечества и тем подтачивали самую идею самодовлеющего полиса с его гипертрофией местного патриотизма, то учения Платона и Аристотеля, далекие, подобно стоикам, от того, чтобы видеть в современной им демократии законченное гармоническое общество, вдохновлялись идеалами противоположного характера и гражданина ставили выше человека.

Никто сильнее и убедительнее Платона не показал, как демократия с ее культурой «чрезмерной свободы» неизбежно эволюционирует – в тиранию. И если по свидетельству самого Платона античная демократия была далека от разрешения интересующей нас антиномии, то еще с большей яркостью, еще сильнейшим драматизмом неразрешимость сказалась в творчестве самого Платона.

Платон оставил два политических рассуждения: «Политию» и «Законы».

В «Политии» Платон начертал возвышенный идеал совершенного общественного устройства. В «Законах» он не говорит более об идеалах молодой эпохи и топит их в море компромиссов.

Не останавливаясь уже на этом кардинальном противоречии в содержании двух Платоновских трактатов, в самой «Политии», полнее и глубже отразившей политические идеи Платона в их философских первоосновах, мы сталкиваемся с трагической невозможностью разрешить антиномию.

В идеальном государстве Платона – только философам и стражам свойственна «жизнь в духе». Только философам дано спасать блуждающих во тьме братьев, только им принадлежит высокая миссия быть посредниками между небом и землей. Очевидно, только им – «спасителям» (ςωτηρες) может быть вверено и управление государством.

Народ, демос – стадо, люди, родившиеся с примесью железа, предмет назойливой, мелочной, оскорбительной для их человеческого достоинства регламентации. Человек как таковой из цели становится средством, материалом для построения совершенного общежития. И там, где интересы государства вступают в спор с интересами личности, последняя должна смириться. Ее творческие цели организовываются, формы и характер ее возможных выступлений предопределяются наперед. Пасомым рекомендуется одна лишь добродетель – воздержание.

«Законы» еще усиливают правительственный гнет, еще более углубляют пропасть между управителями и гражданами, подчиненными железному авторитету власти. Философы уступают место «старцам», заклейменные в «Политии» тираны в «Законах» выступают с эпитетом «добродетельных». Для утверждения порядка хороши все средства: шпионаж, тюрьма, изгнание. «Законы» – апофеоз тирании[31].

Аристотель был далек от солидарности с Платоновским коммунизмом. Его Государство открывало личности несравненно больший простор. Но и в нем были неполноправные группы, и Аристотель колебался, должно ли дать право гражданства рабочему населению. Отношение Аристотеля к рабам и варварам – общеизвестно.

Политические сочинения Аристотеля носят печать глубокого разочарования, общего всего IV веку, демократией и ее учреждениями.

Этого беглого обзора довольно, чтобы видеть, как мало соответствовали античная демократия и отвлеченные построения ее мыслителей, в смысле разрешения нашей проблемы, тому чрезмерному превознесению их совершенств, которое и по сию еще пору находит себе место у отдельных исследователей.

* * *

B) Если антиномия личности и общества неустранима, невозможно и «анархическое общество» как раз навсегда определенный постоянный порядок отношений. Более ни один общественный идеал с точки зрения анархизма не может быть назван абсолютным в том смысле, что он венец человеческой мудрости, конец социально-этических исканий человека.

Конструирование «конечных» идеалов – антиномично духу анархизма.

Анархизм – миросозерцание динамическое. Анархизм верит в непрерывность мирового развития, в неостанавливающийся рост человеческой природы и ее возможностей.

Эта вера – плод не отвлеченных рассуждений, не романтической горячности, а результат непосредственных наблюдений над тем, что нас окружает. Разве мы – люди XX столетия – не чувствуем в себе пробуждения новых чувств, не роем пропастей между нами и нашим прошлым, не сознаем, что каждым шагом нашим мы делаем все более необъятными богатства мира, открываем в себе неиссякаемую готовность к новым опытам и тем отодвигаем грани конечного. Наши потребности чудесно растут, человек становится полем для всевозможных открытий, он поистине неисчерпаем. Физиологические пределы жизни становятся тесны. Прав был Гете, что земной жизни – не довольно, чтобы достигнуть совершенства.

Подобно философам-плюралистам, анархизму мир представляется пластическим, далеко не завершенным, в котором творческим способностям человека дана возможность самостоятельно дополнять и совершенствовать вселенную. Блондель прекрасно выразил эту мысль: «Мы пользуемся тем, что мы существуем и тем, что имеем, для того чтобы познавать; а тем, что мы познаем, для того, чтобы существовать и иметь еще больше»[32].

Анархический идеал, постулирующий неисчерпаемость человеческих способностей, должен поэтому отказаться от установления «конечных» общественных форм, от точного определения и описания того типа общественности, который бы являлся наиболее совершенным его выражением.

Анархизм – постоянное, непрерывное, ни извне, ни изнутри (ни со стороны прогрессивных явлений жизни, ни со стороны внутреннего состояния сознания) неограничиваемое движение к общественным формам, не знающим насилия, в которых нет иных препон к последовательным, расширяющимся творческим исканиям, как в ясном сознании ненарушимости прав другого на творческое самоопределение.

Стремление – всегда вперед и всегда дальше есть естественный удел личности и представление о такой общественной организации, которая видимым своим совершенством могла бы убаюкать это стремление – было бы вместе убеждением в возможности духовной смерти личности. Но подобное представление для анархиста – невозможно.

Стивенсон рассказывает одну легенду. Отряд варваров, кочевников, искателей нового однажды встретил в походе старца, обутого в железные сандалии. Старец спросил их, куда идут они. «В Вечный Город». – «Я сам его ищу, – ответил старец, – и иду всю жизнь. В странствиях я износил уже немало пар железных сандалий. Но все не могу найти его». И старец пошел далее.

Смысл легенды: кто ищет совершенное, обречен на вечное паломничество[33].

Отличие анархического идеала от соответствующих концепций либерализма и социализма. – Историко-психологические предпосылки общественных идеалов либерализма и социализма. – Рационалистическое и современное учения о личности. – Конфликт свободы и равенства в современном представлении личности. – Попытки его применения

Именно здесь – в утверждении реальности только человека, неразрешимости антиномии и беспредельности человеческих исканий лежит глубокое принципиальное различие между идеалом, формулированным анархизмом, и соответствующими концепциями либерализма и социализма.

Но прежде всего следует навсегда отказаться от тех вульгарных представлений о либерализме и социализме, которые искажают их истинную природу, смешивая частные формы их выражения с подлинной их сущностью: либерализм – философия разжиревших мещан, опирающихся на дружественную руку классового государства; социализм – философия казармы, поглощающей личность.

Подобные характеристики, приемлемые по отношению к некоторым отдельным учениям и по преимуществу в области практической политики, в целом являются глубоко ложными.

В основе либерализма и социализма как мировоззрений, как культурно-исторических типов развития, лежит, в сущности, однородное требование, родословная которого ведется обычно от Канта, но истинное происхождение которого относится к гораздо более раннему времени.

Это требование – постулат о человеке как «цели в себе», учение об обществе как совокупности равных и равноуважаемых целей.

В первоначальной, менее совершенной, менее философской форме, постулат этот родился в великом освободительном вихре, поднявшемся уже в XIV–XV вв. и принесшем в позитивном плане человечеству раскрепощение от уз феодального хозяйства, от цеховой опеки, в религиозно-культурном – сложившем идею естественных, священных, неотчуждаемых прав личности.

В современной историографии можно считать уже более или менее общепризнанным, что принципы 1789 г., в частности Декларация прав Человека и Гражданина, не являются ни продуктом оригинального творчества французского гения, ни рабским копированием американских деклараций.

Еллинек в своем популярном и блестящем этюде о Декларации убедительно показал, что мысль «установить законодательным путем ряд неотчуждаемых, прирожденных, священных прав личности – вовсе не политического, а религиозного происхождения», следовательно, и самая мысль восходит не ко времени французской или американской освободительной революции, а гораздо более раннему времени – эпохе религиозных движений и религиозной революции, т. е. реформационной эпохе[34]. Таким образом, самая идея «свободы», «освобождения», а отсюда и перечня «неотчуждаемых» прав – не есть плод умственной спекуляции конца XVIII века, а гораздо более ранняя идея. Там, где борьба народа, сословия, класса с государством, властью, правительством принимала острые формы, там, где она становилась борьбой за независимость – там неминуемо должно было явиться стремление и к укреплению завоеванного в той или иной форме. Естественно, что документ, закреплявший свободу победителя, принимал вид освободительного акта, декларации, торжественного возвещения завоеванных прав. Такого Великая Хартия, «соглашение английского народа», Act of Habeas Corpus, американские и французские декларации. Всюду великие события, великие общественные перевороты порождали и соответствующие великие исторические акты. Вот почему, несмотря на национальные особенности, несмотря на печать времени, которое неизбежно отражается на общей физиономии каждого такого памятника – в нем всегда живет и универсальная мысль, не национальная только, но общечеловеческая.

Общечеловеческая мысль лежит в основе и либерального мировоззрения. Поэтому оно не может быть сводимо к проблеме демократии или к проблеме свободной конкуренции, ибо проблемы эти, как и им подобные, суть лишь частные выражения политических и экономических устремлений буржуазии, далеко не исчерпывают всей полноты содержания либерализма[35].

В основе его политической философии лежат: признание личности как самостоятельного и единственно реального субъекта прав и признание и защита естественных субъективных прав личности, не могущих быть предметом посягательства ни со стороны государства, ни со стороны какого-либо другого общественного образования[36].

В этом смысле либерализм, как мировоззрение, дышит подлинно освобождающим духом, ибо свободная личность немыслима вне свободной же общественности[37].

Если освобождающее значение либерализма лежит в провозглашении идеи субъективных публичных прав личности, признании и защите их государственно-правовыми институтами, освобождающее значение социализма как мировоззрения и системы, лежит в указании на то, что социализм есть форма общественной организации, по самому существу своему автоматически освобождающая человека.

Кантовский постулат о человеке как цели в себе лежит в основании и социалистических конструкций современности. Драконовские идеи Платоновского коммунизма, Руссо, Бабефа, Кабе, в новейшее время – Родбертуса[38] и разнообразные варианты их совершенно не характерны для критического социализма, вырастающего ко второй половине XIX столетия.

Если и новый социализм был и остается своеобразной апофеозом «государственности», то апофеоза эта уже не имеет в основании одиозного стремления – поглотить личность целиком институтами государственности.

Правда, социализм есть прежде всего решение хозяйственной проблемы. Прежде всего его интересует планомерная организация производства и распределения продуктов в целях достижения социального равенства. Он не стремится делать человека центром своей философии.

Однако социализм есть также культурная проблема, и как таковая она заключается в стремлении построить идеальный государственный порядок с возможно большей полнотой свободы и равенства прав и обязанностей для всех членов социалистического общения.

Отдельные социалистические писатели современности (с последней четверти XIX в.) идут еще далее и прямо утверждают, что задача социалистического порядка есть – образование интегральной гармонической личности. Это уже полярная противоположность – упростительным схемам хотя бы Бабефа, принципиального врага индивидуальности и ее самостоятельности.

Наконец многие из современных социалистов строят свое понимание общественного порядка на признании своеобразия личного начала, полагая в нем самостоятельную культурную и нравственную ценность, возвышающую и ценность целого. Автоматическое решение этой проблемы социализма было намечено еще таким выдающимся политическим мыслителем, как Лоренц Штейн[39], оказавшим своими ранними трудами о социализме глубокое влияние на разработку теоретической философии марксизма. Исходя из «идеи человеческой личности» как абсолютной идеи для построения общественного идеала, Л.Штейн приходит к социализму как такой хозяйственной форме, которая может создать реальные предпосылки для воплощения «идеи человеческой личности» в рамках общественности. Исключительный характер права частной собственности делает для отдельной личности невозможным пользование материальными средствами, а следовательно, и пользование современной ей культурой, чего требует «идея человеческой личности» в равной мере для всех членов общества. Право частной собственности вступает, таким образом, в неизбежный конфликт с суверенным правом личности на неограниченное и равное с другими развитие. Исход может быть найден лишь в такой общественной организации, которая, сохраняя личное владение, не делала бы из него абсолютного препятствия для всестороннего развития личности. Такой общественной формой может быть только социализм.

Так Л. Штейн не только не противополагает личности и индивидуализма вообще социализму, но, наоборот, полагает, что цели социализма совершенно совпадают с индивидуалистическими требованиями.

Мы приходим, следовательно, к заключению, что социализм, как и экономический либерализм конца XVIII и начала XIX в., одинаково протестуют против подавления личности. Только социализм не удовлетворяется теми фикциями свободы, на которых остановились английские либералы и их континентальные вульгаризаторы. Он идет далее манчестерства и ищет реальных гарантий обеспечения интересов личности, не смущаясь ссылками предшественников на стихийные, естественные, железные законы развития и пр.

Но в социализме, особенно марксизме, требование гарантий личности обычно затушевано той исключительной ролью, которая отводится моменту общественности, в частности началу классовой борьбы. И то первенствующее значение, которое определяет социализм общественному классу в смысле освобождения современной общественности, постепенно – в представлениях его – стирает личность, низводя ее до роли некоторой подробности самостоятельного классового механизма[40].

* * *

Если в основе социальной философии и либерализма, и социализма лежат одинаково принципы защиты личности и ее оригинальных требований, невольно встает вопрос – в чем же принципиальное их отличие от анархической концепции?

А) Прежде всего уже в формальном плане, в утверждениях либерализма и социализма есть нечто общее, им одинаково присущее и вместе совершенно неприемлемое для анархизма. Это общее заключается в следующем.

Выше мы установили, что либерализм как мировоззрение не исчерпывается формулой «enri chissezvous»[41], а социализм не есть только философия «голодного желудка»; тем не менее и либерализм, и социализм имеют одинаково формулы общественного развития с раз навсегда данным определенным содержанием. И тот и другой имеют свои «конечные» идеалы.

Правда, либерализм новейшей формации, далекий от оптимистического индивидуализма XVIII в., верившего во всеустроящую силу учреждений, полагает, что центральное внимание государственной политики должно быть отдано не усовершенствованию учреждений и не ревнивому обереганию личности от универсальных щупальцев государства, но воспитанию народа, пробуждению его личной творческой энергии.

Неолиберализм[42] давно уже преодолел архаическую веру в «вечные» и неизменные законы человеческого и общественного развития, которыми он одинаково крестил явления и биологического, и социологического порядка. Неолиберализм уже не рассуждает, подобно своим предшественникам середины и даже третьей четверти XIX в., что преимущества наследственного права по своей природе не отличаются ничем от преимуществ родиться умным или добрым, и различает строго «волю Провидения» от просто человеческой воли.

И наиболее влиятельное течение неолиберализма – «солидаризм» уже окончательно порывает с фарисейской филантропией старого либерализма.

Солидаристская концепция, вдохновляющаяся по старому Кантовским постулатом (Буржуа), в своем построении понятия свободы исходит не только из формальных отрицательных обязанностей государства, о коих учили политическая философия и юриспруденция первой половины XIX в., но и из положительных его обязанностей. И если мы последуем за Дюги в его определении свободы как «власти, принадлежащей каждому индивиду осуществить и развивать свою физическую, умственную и моральную деятельность без того, чтобы законодатель мог создать для нее какие бы то ни было другие ограничения, кроме тех, которые необходимы для охраны свободы всех…», то «свобода в юридическом смысле» сведется, с одной стороны, к праву индивида на воздержание государства от принуждения его к действиям, противным развитию его личности, с другой – к праву на совершение государством действий, обеспечивающих это развитие.

В солидаристской концепции, таким образом, речь идет уже не только о воздержании государства, но и его положительной деятельности. Целая пропасть, следовательно, отделяет новую доктрину от старой, полагавшей, что положительные обязанности государства не могут быть источником прав личности (Эсмен).

Вместе с тем последователи новой доктрины, основываясь на вышеуказанной формуле отрицательных и положительных обязанностей государства, приходят к выводу о «солидарности отдельных форм свободы», о их «связности общей целью», «взаимной обусловленности», о невозможности нарушить хотя бы одну из них в конкретном случае без того, чтобы этим не была «нарушена свобода вообще». Вслед за Бенжаменом Константом, Ж. Симоном и Еллинеком солидаристы говорят о том, что «в юридическом смысле неправильно говорить о «свободах», т. е. о свободе во множественном числе. Юридическая свобода существует только в единственном числе и получает в отдельном случае индивидуальные оттенки»[43]. Таким образом, вырастает то представление синтетической свободы, о которой говорит французский административист Ориу, для образования понятия которой все отдельные «конкретные формы свободы» служат лишь материалом, средством.

Юридическое понятие свободы, знает, следовательно, одну свободу – синтетическую.

Нас сейчас не занимает вопрос, насколько правильны возражения солидаристов школе «естественного права» или, как они ее называют, доктрине «индивидуального права», также как и вопрос о том, насколько прочна их собственная политико-юридическая позиция. В литературе, посвященной им, было уже не раз указано, что доктрина солидаризма не дает новой философской конструкции, а занимается той же основной проблемой, что и естественное право; что социальная проблема у солидаристов в конечном счете сводится к проблеме восприятия; что наконец их умозаключение от факта солидарности к обязанностям, долгу вызывает против себя методологические возражения.

Сейчас меня интересует лишь одна, в высшей степени важная для меня сторона в учении новой индивидуалистической доктрины. Она заключается в том, что солидаризм с особенной силой и яркостью говорит о включении в свое понятие свободы положительной деятельности, положительных обязанностей государства. Если и не следует слишком переоценивать заслуг солидаризма в этом смысле, так как критика достаточно показала, что новейшие течения либерализма давно не стоят на «чисто индивидуалистической» почве и охотно идут навстречу социальной реформе, то, во всяком случае, необходимо признать, что солидаризм впервые обосновал и конструировал отдельные утверждения начала солидарности в цельном и законченном мировоззрении.

Наконец в учениях современных государственников и юристов, разделяющих либеральное мировоззрение, основным признаком современного правового, конституционного государства устанавливается – безусловное господство права. Право не только проникает всю деятельность государства, но становится как бы primus movens[44] государства, его жизненным началом. Самая «воля к власти», в которой отдельные писатели хотят видеть «essentiale» – государства, воля, стоящая вне права и над правом[45] в историческом преобразовании государства сама обязывает себя нормами права и если сохраняет еще временно свое значение, то уже только в исключительных случаях.

И все же – несмотря на все эти признания – незыблемой основой новой либеральной философии, как и старой, остается постулат – свободы самопроявления человеческой личности не в смысле только обнаружения оригинальных особенной ее природы, но также в смысле свободной деятельности ее в экономическом и политическом планах, независимо от неизбежных ограничений, которые налагает подобная свобода самоопределения на свободу других.

Правда, неолиберализм или солидаризм обставляют, как мы видели, эту основную «либеральную» свободу – свободу «эксплуатации» рядом спасительных государственных minimum’ов, гарантирующих достаточное или даже «достойное» человеческое существование, и постоянными указаниями на солидарность, как долг. И тем не менее признание права свободной эксплуатации закрепляет одиозную для нас форму неравенства. Здесь в невозможности для либерализма, дабы не похоронить самого либерализма, отказаться от своего основного права заключен некоторый логический и психологический предел для дальнейшего развития доктрины. Либеральное мировоззрение сказало все свои «новые слова»; прибавить что-либо к сказанному значило бы для него подчеркнуть или выдвинуть какую-либо деталь, бросить нужную, спасительную для самого либерализма, уступку времени, но не колебать «конечного» своего идеала в его принципиальных основаниях.

Та к же соображения mutatis mutandis[46] могут быть отнесены и к социализму.

Правда, многие представители социалистический учений отказываются от точной формулировки «конечного» идеала, но не в силу принципиальной невозможности конструировать его, а в силу осознанных технических трудностей его описания, главным образом с хозяйственной стороны[47]. В великом разнообразии систем и учений, примыкающих к социализму (мы имеем в виду по преимуществу Новое время), могут быть выделены определенные конститутивные моменты, слагающие их представление о социалистическом общественном идеале, о том социальном механизме, которому суждено поставить точку на дальнейшем социальном развитии человечества. И здесь, как и в либерализме, есть определенный субстрат явлений, безусловно необходимых для построения хотя бы и совершеннейшего из социалистических государств.

Социализм есть прежде всего учение о планомерной организации общественного хозяйства, имеющей задачей устранение эксплуатации одних социальных групп другими, одних людей – другими. Организация общественного хозяйства должна покончить с той борьбой за существование на социальной почве, к которой сводилась сущность всех доселе существовавших хозяйственных систем. «Истинный социализм, читаем мы у В. Кидда, всегда имеет в виду определенную цель, к которой прямо или косвенно стремятся предлагаемые им меры. Эта цель – прекращение борьбы за существование, которая ведется не только с тех пор, как существует человеческое общество, но и с самого возникновения жизни на земле»[48]. Жорес также говорил о «великом социалистическом мире», о «гармонии, которая выйдет из столкновения сил и инстинктов»[49].

Так социализм определяет свой идеал.

В своих предположениях об осуществлении его, социализм также отправляется от предопределенных методов. И здесь первенствующее место занимает принцип общественной централизации. Принцип этот диктуется равно и соображениями техноэкономической целесообразности и требованиями морального порядка, так как он обеспечивает торжество другому принципу – принципу большинства, остающемуся в конечном счете единственным регулятором решений, принимаемых также в социалистическом обществе, как и в современной демократии. Отличие от последней, в интересующем нас смысле, заключается только в совершенном отказе от того политического фальсификаторства, которое извращает применение принципа в демократическом обществе.

Далее социализм занимает определенную позицию по отношению к личности там, где интересы ее вступают в конфликт с интересами целого. (Предполагается правомерность тех и других.) Социализм как доктрина решает этот антагонизм в пользу торжества общественного начала[50].

Так социализм умещает конкретное содержание своего общественного идеала в точно намеченных пределах.

B) Если отдельные представители либеральной и социалистической мысли нередко могут стоять на почве учения о подлинной реальности личности и ее prius’а перед общественностью, то либерализм и социализм в их целом – как системы мышления и как формы практической политики – повинны в том тяжком методологическом грехе, о котором мы говорили выше. Для служебных целей они преобразуют частные формы общественного процесса в самостоятельные сущности, субстанции, вступающие в конфликт с интересами подлинных реальностей – личностей и торжествующие нередко над их разумом и волею.

1. Мы знаем уже, что либерализм исторически вырос, как живой протест личности против разнообразных форм гнета и насилий предшествовавших общественных образований.

Но с того момента, как он стал признанной социально-моральной философией буржуазии, он прежде всего позаботился о том, чтобы гипостазировать буржуазную государственность – ее экономическую свободу, демократию, всеобщее избирательное право, то есть текучие исторически преходящие формы общественного процесса. Та полнота прав, которая принадлежала перед этим абсолютному самодержцу – государю, была перенесена целиком на нового суверена – «самодержавный народ». Социальная, экономическая, финансовая политика государства стали определяться его интересами. Правительства стали ссылаться на «общее благо» и создали могучую охрану «высшей формы нравственного общения людей» – государства.

В этой заботе о целом, личность со всей коллекцией принадлежащих ей субъективных публичных прав – священных и неотчуждаемых – была отодвинута на задний план и должна была довольствоваться жалкими крохами, падавшими с пиршественного стола «абстракций».

Якобинизм, вдохновляющийся Руссо, был наиболее мощным и последовательным образцом заклания личности на алтарь неограниченного верховенства народа. Pereat mundus, f at justitia[51]!

И доктрина Руссо обнаружила необыкновенную живучесть. Частью незаметно для самих себя, частью сознательно отдаваясь эгалитарному потоку современности, многие новейшие представители либерального мировоззрения в рассуждениях своих о политических задачах нашего времени возвращаются мыслью к Руссо, чтобы и новую действительность заковать в его когда-то магические формулы. Едва ли не наиболее оригинальный, остроумный и последовательный представитель либерального индивидуализма – Пароди, болея душой за отсталую и инертную буржуазию, требует, например, напряженных соединенных усилий, чтобы добиться одной общей души и общих идеалов для всего народа. Стоит только сконструировать, соответственно этим мыслям, политические права, чтобы вернуться к основному построению Руссо, то есть отказаться от независимости личности, прав ее на самоопределение и свободное творчество и подчинить личность центру, октроирующему затем личности новые, освященные общественностью, права. Рассуждать подобно Пароди, значит не только найти выход из кризиса либерализма, но и покончить с свободой личности, покончить и с самим либерализмом.

Вернемся к магии либерализма.

В то время как фанатики, святые, доктринеры, доверчивые и просто плутоватые люди верили, хотят верить или просто показывают вид, что верят в волшебную силу «понятий», за ними размещаются без особых затруднений не бесплодные фикции, а реальные люди с реальными запросами и реальными же интересами. И под эгидой «государства» они вершат свои дела в ущерб интересам других людей или столь же невинно уверовавших в необходимость и спасительность абстракций, или недостаточно сильных, чтобы освободиться от обманчивых чар политической Майи.

Так, обманчивая мишура свободолюбивой формулы «laissez faire, laissez passer» (со всеми коррективами) или солидаристское напоминание о долге скрывают противоречие, разъедающее либерализм как мировоззрение. Выйдя из требований свободы, либерализм пришел к обману, принуждению, насилию. Государство и полиция вместо роли ночного стража стали господами с правом самочинного распоряжения благами реальных граждан, первоначально вверенных лишь их охране.

И все равно, кто этот господин – черствый ли и лицемерный господин старых либералов, защищавший привилегии свои кивком на небо, устроившее на земле неизменные порядки и тем предопределившее навсегда судьбы человечества, или это милостивый, благожелательный господин солидаристов, искренно скорбящий о непорядках и не выносящий слезы ближнего. Он – «господин». Этого – довольно.

2. То же трагическое извращение первоначальных целей, кончающееся принесением личности в жертву абстракций, имеет место и в социалистическом мировоззрении.

Подобно либерализму социализм вырос из подлинных народных недр как протест порабощенной личности; еще более глубокий, еще более страстный, ибо опыт буржуазного государства вскрыл наглядно тщету свободолюбивых формул, защищавших привилегии одних и зарекомендовавших другим воздержание и самопожертвование. Он был протестом против хозяйственного индивидуализма, и в этом смысле новое учение психологически было реакцией по отношении к освободительной философии, праздновавшей свои триумфы к концу XVIII в. В глазах страстной социалистической критики хозяйственный индивидуализм, бывший первой позицией либералов, затушевал все содержание индивидуалистической идеи вообще. «Неограниченная свобода» либерализма не могла устоять перед разъедающим анализом нового учения, призывавшего лечить язвы общественного порядка началами, завещанными Средневековьем – властью, авторитетом. В отдельных политических заявлениях социализма даже деспотизм абсолютного правителя казался ему приемлемее свободной игры интересов, отстаиваемой либералами. И если ранний социализм еще невольно сочетал отдельные индивидуалистические тенденции с новыми авторитарными началами, то дальнейшее развитие социализма, казалось, вступило в бесповоротный антагонизм с принципами 1789 г., принимая все более антииндивидуалистический характер.

«Научный», или критический, социализм явился логическим завершением этой основной тенденции.

Марксизм насквозь проникнутый рационалистическим оптимизмом, не беспокойным критическим духом «научности», но спокойным благим духом фатализма, гипостазирует материально-экономическую сторону человеческой деятельности. Тот фетишизм товара и товарных отношений, который составляет наиболее гениальное открытие Маркса, от которого остерегал он всех других – подстерег его самого. Стихийные силы развития с их «разумной» целью – торжества социалистических начал – стали подлинным фетишем марксизма. Человек стал относительным, исторически преходящим отражением тех сил, которые слагают и обнаруживают свое действие вне его.

То, что имело место в философии марксизма, перешло и в область его практической политики. И здесь – как в либерализме, построившем религию народовластия – новая субстанция «социалистическое государство», обобщившее орудия и средства производства, стало «мерой всех вещей», целью, личность – средством. И здесь произошла та же подмена понятий; благодаря фикции о полной слиянности личностей в народе, в государстве как целостном единстве, – деятельность государства, деятельность органов народной воли стали мыслиться как выражения подлинной воли членов данного общения[52].

* * *

Содержание анархического идеала, как мы говорили уже выше, покоится на иных основаниях.

Анархизм есть апофеоза личного начала; общественный процесс для него есть процесс непрестанного самоосвобождения личности через прогрессирующую же общественность.

Анархический идеал, оправдывая до конца общественность, находя в ней необходимый материал и условия для всестороннего раскрытия личности, видя в ней фактического реализатора, хранителя и конденсатора ценностей, творимых личностью и добровольными союзами личностей[53], есть прежде всего полный и безусловный разрыв с мистическим представлением об обществе и государстве как некоей сумме отвлеченных единиц, независимо от того, является ли целое ответом на «войну всех против всех» или, наоборот, гармоническим единством гармонических частей[54].

Там, где абстракции механической теории были бессильны справиться с вырывавшимися наружу инстинктами жизни, последние или устранялись нарочито сочиненным аппаратом, наделенным принудительной внешней силой, или искусственно подчинялись спасительной предустановленной гармонии.

Анархизм строит свои утверждения на новом понимании личности, предполагающем вечное и антагонистическое ее движение (борьба с культурой за культуру). Поэтому он объявляет антагонизм личности и общественности неразрешимым и не формулирует конечных программ[55].

Принадлежа общественности одними сторонами своего существования, личность освобождает другие, служащие только ее индивидуальным запросам. Будущее – вечное становление, личность – постоянно меняющийся и совершенствующийся агент его.

Что же такое личность?

Господствовавшим доселе представлением о личности было представление рационалистическое.

Ранними своими истоками оно вышло из гуманистического движения Ренессанса, силу и совершенное выражение нашло в великом индивидуалистическом потоке XVIII века. Но в последнем бились два враждебные начала: освободительное – индивидуалистическое и уравнительное – государственно-демократическое.

Первое соответствовало ранним шагам Революции. То было время молодости, восторженных упований, упоения свободой, признания личности суверенной. Все должно было склониться перед державной волей человека. На смену этому течению пришло иное – возвестившее, что личность с ее интересами должна быть принесена в жертву интересам целого. Отдельная человеческая воля должна быть стерта в прах пред волей нового властелина – государства – народа.

Эта эпоха – эпоха торжества якобинизма, террора, отрицания свободы во имя свободы и кощунственного возведения в «закон» того, что должно было быть написано в сердце каждого, стать живой органической его частью.

Новый поток замутил источник. От свободы живых героев – остались бледные призраки. Свобода и братство – фантомы. Человек потонул в рационалистических узорах. Наряду с естественной религией, естественным правом, естественной политикой – был открыт «естественный», средний, абстрактный человек, человек «вообще», человек «в себе», лишенный национальных и исторических покровов. Образовался особый надорганический мир с однородными тождественными надорганическими людьми. Мир, в котором все действовало с неукоснительною правильностью часового механизма. Мир, в котором все было предусмотрено, кроме жизни.

Поход против этого своеобразного рационалистического индивидуализма, обратившего живую личность в пыль, бесплотный призрак, открылся рано[56]. Юм и Борк, философская и клерикальная реакция, католические изуверы всех родов, романтизм, несколько позже «историческая школа» – вот первые воины, пошедшие в поход против ненавистного рационализма. Вражда к нему сплотила воедино самые разнородные, враждебные друг другу силы, то умалявшие человека до «сосуда страстей и похотей», то возносившие его на небывалую дотоле высоту. Разгул субъективизма был столь же характерен для романтиков как уничтожение личности – для теологической реакции.

Позже союзники эти разошлись далеко в разные стороны. Но вначале крестовый поход их против общего врага отличался удивительным единодушием.

Против рационализма протестовали «бурные гении», освобождавшие чувствующую сторону духовной природы от деспотизма мыслящей. Дифирамбы чувству, культ героев, симпатии к Руссо – были лозунгами эпохи «бури и натиска». Ленцовское «Gut ist mein Herz, Schwach meine Kenntniss»[57] с необычайной силой повторилось позднее в «Guter Mensch»[58] гетевского Фауста…

В противовес отвлеченной средней личности – немецкий романтизм и особенно Шлейермахер – выдвинули учение о личности живой, конкретной, своеобразной. Шлейермахеровский антирационализм был, быть может, самым ярким предшественником штирнерианства с его утверждением личности исключительной в ее единственности и неповторяемости. А позже с несравненной силой и искусством боевой клич штирнерианства – культ сильной личности, личности-мерила всех нравственных ценностей, зазвенел в романтических измышлениях Ницше.

Пусть штирнеровские «ферейны эгоистов» и ницшеанское сверхчеловечество не были подлинно свободны и потому, что сами мыслились как некоторый отбор, аристократия и потому, что могли мыслиться как объект возможного нападения извне – со стороны других «эгоистов», «сверхчеловеков» и пр. Образование аристократии, как и мыслимость насилий упраздняли в корне самую идею свободы. Но гигантским завоеванием мыслителей-поэтов было утверждение самой личности как единственной, не знающей предела…

Но рационализм мог считать себя в полной безопасности, пока возражения, предъявлявшиеся ему, осложнялись политическим исповеданием, окутывались мистическим туманом или строились на «позитивной», «научной» почве…

Бунтующему разуму с его грандиозными обещаниями человечеству не могли быть страшны ни политиканствующий католицизм с изуверской догмой искупления, ни пленительный своей чувствительностью романтизм с его еще тогда неясными мечтаниями, ни скопческий историзм, не ушедший далее плоской бухгалтерии, ни феодальный анархизм во вкусе Ницше…

Только нашему времени – с его гигантскими техническими средствами, глубокими общественными антагонизмами, напряженным и страстным самосознанием – суждено было колебать веру во всемогущество разума. Оно – во всеоружии огромного опыта – отбросило оковы феноменализма, вернулось к «реальной действительности», возгласило торжество воли надо разумом.

Буржуазный рационализм, проникавший предшествующую социалистическую мысль, должен был уступить место революционному актуализму – «трагической концепции мира». И только в этом плане и анархизм может выплыть из антиномических пучин.

Как ни возвышенны, ни полны соблазна были категорические формулы, возведенные разумом, постепенно они тускнели и ныне обрели глубокий, могильный покой. Прекрасные, дорогие, чтимые человечеством могилы, но более не волнующие его.

* * *

Современное представление личности прежде всего разрывает со старым механическим мировоззрением.

Оно не трактует более личность как отвлеченную родовую единицу, над которой можно безбоязненно проделать любое действие по правилам бентамовского утилитаризма, для удовлетворения потребностей, как личных, так и общественных.

Современная личность – не атом, не ветхий деньми[59] – «естественный», «средний человек». Но она и не сверхчеловек в ренановском или ницшеанском смысле; ни гипертрофия мозга, учености, рассудка, ни гипертрофия животности, инстинкта, воли. Она – не только язычник и не только христианин.

Современная личность есть конкретная своеобразная, единственная, неповторимая индивидуальность, интегральный человек умеющий гармонически сочетать в себе «святость духа» и «святость плоти», не остающийся чуждым ни одному из возможных человеческих чувствований.

Самая совершенная моральная бухгалтерия была бессильна справиться с живыми антагонизмами личности. Личность же оказалась неспособной поступиться своими «правами», не поступаясь чувством человеческого «достоинства», чувством, бухгалтерии совершенно неизвестным. Между тем это чувство оказалось живым и сильным. Уже Дидро в «Племяннике Рамо» красноречиво говорил об этом: «Я готов забыть о моем достоинстве, но добровольно, не по приказанию других. Могу ли я допустить, чтобы мне сказали: ползай, и чтобы я был должен ползать? Это – аллюр и червяка, и мой; и мы оба держимся его, когда нам не мешают. Но мы выпрямимся, когда наступят нам на хвост…»

Современная личность как единственная подлинная реальность общественного процесса, прежде всего ищет быть свободной. Ибо свобода есть основное предположение самой личности как неограниченной нравственной потенции. Свобода – необходима для проявления ее творческих возможностей. В свободе черпает она силы для своего всестороннего развития и совершенствования современной ей культуры. Сознание несвободы есть вместе сознание безответственности, подрывающей возможность построения подлинно свободного общества и открывающей двери произволу и насилию.

Начало свободы, имманентное личности, необходимо приводит нас к понятию и утверждению равенства. Не только «я», но каждое «я», каждая личность есть цель, и потому нет свободы там, где свободный живет рядом с рабом. Чужая несвобода есть несвобода моя, ибо представлению моему о личности как цели, о личности как своеобразном и единственном проявлении индивидуальности, противоречило бы мое согласие на эксплуатацию одной личности другой. Как моя свобода не может строиться на несвободе другого, так и сознание ограничения прав другой личности не может не вызывать отпора с моей стороны. В противном случае страдает нравственная неприкосновенность и моего «я»[60].

Но если свобода и равенство – понятия от личности неотделимые, то как возможно действительное их сочетание?

В новом обществе, выраставшем на развалинах феодального строя, сочетание свободы и равенства в одной общей формуле не казалось противоречивым, ибо в свободу и в равенство вкладывался по существу только отрицательный смысл (свобода от ограничений прав личной свободы в широком смысле этого слова, равенство в социальных правах и обязанностях, формальное равенство перед законом) и обе части формулы представляли как бы одну общую идею, равноценную для всех, – идею раскрепощения. Позже, когда страсти, порожденные конфликтом принципов 89-го и 93-го годов, улеглись, противоречие между свободой и равенством, наоборот, стало казаться вопиющим, соединение их в одной формуле – абсурдным. И в политической литературе либерализма XIX в. стало трюизмом утверждение – невозможности примирения обоих начал.

Понятие свободы – в его логическом пределе – есть торжество частного, индивидуализации и, таким образом, отрицает равенство.

Равенство – стремясь к уподоблению людей, сглаживанию их своеобразия, враждебно частному, индивидуализации и, таким образом, отрицает свободу.

Так создается принципиальный конфликт между требованиями отвлеченного равенства и конкретным неравенством, не только имеющим место в жизни, невзирая на все успехи эгалитаризма, но и неизменно прогрессирующим. И необходимо: или пожертвовать отвлеченной свободой, правом на неограниченное развитие нашей индивидуальности, нашим конкретным своеобразием во имя признания абстрактного принципа равенства (Платон, Руссо, Бабеф и пр.) или похоронить отвлеченное равенство во имя живой, конкретной, не знающей ограничений личности (индивидуалисты, Штирнер, Ницше и пр.).

Здесь мы подходим к труднейшей методологической проблеме – об отношении общего понятия к индивидуальному, к старому, нерешенному доселе спору платонизма, утверждающего реальность наших понятий и иллюзорность окружающей нас действительности и номинализма, утверждающего обратно непосредственную действительность и отрицающего значение общих понятий[61].

Спор этот в социологическом плане кажется неразрешимым, ибо если, с одной стороны, частное – всегда нам ближе, дороже, живет трепетом и полнотой подлинной жизни, протестуя против призраков, ограничивающих нашу волю и деятельность, то, с другой стороны, общее, как мы неоднократно указывали выше, собирает нас, спасает от распыленности и внутреннего опустошения.

Если ничем не ограничиваемая свобода и вытекающее из нее конкретное неравенство – представляют высокую ценность тем, что подчеркивают и выявляют все своеобразие, всю творческую оригинальность конкретной личности, то торжество равенства, отметая все частное, стирая все слишком острые углы личности, подготовляет как бы вселенское единение, мировое братство и наполняет отдельные личности общим, универсальным содержанием.

Однако оба принципа в их логическом пределе равно отталкиваются современным правосознанием.

Мы говорили уже выше, что самая свободолюбивая индивидуальность нашего времени не может строить своей свободы на фундаменте порабощения других. Любовь к своей свободе неизбежно обращается в любовь к свободе всех других; в противном случае исчезает самое понятие свободы. «Я истинно свободен, – писал Бакунин, – если все человеческие существа, окружающие меня, мужчины и женщины точно также свободны. Свобода других не только не является ограничением, отрицанием моей свободы, но есть, напротив, ее необходимое условие и подтверждение. Я становлюсь истинно свободен только через свободу других… Напротив того рабство людей ставит границу моей свободе…» («Бог и Государство»).

Наконец самодовлеющая личность, признающая только себя и свои субъективные цели, есть фикция.

Еще менее приемлем для современной личности идеал прокрустова ложа, к которому зовут фанатики равенства. Бабувизм в его конечном выражении был столько же учением коммунизма, как и системой деспотизма.

Для политических мыслителей и социологов нового времени стало аксиомой, что общество представляет тем более высокую ценность, чем большее своеобразие и значительность представляют отдельные его члены. Общественное целое есть союз равноправных конкретных личностей, союз, берегущий и поощряющий их оригинальность, а не механическая совокупность тождественных единиц. Наконец в механическом уравнении всех современное правосознание видит величайшую несправедливость по отношению к индивидуальности, основным стимулом которой является безостановочное развитие без каких-либо коррективов на отсталость или неспособность к развитию других.

* * *

Чтобы выйти из неустранимого конфликта, социологи ищут примирения в высшем начале, объединяющем противоречивые понятия.

Старый лозунг братства, принцип взаимопомощи, новые формулы солидаристов были призваны, чтобы спасти общественные идеалы современности от разъединяющего их внутреннего противоречия.

В проникающем эти принципы чувстве любви думают найти целебное средство от принципиальных антагонизмов общественности. Мотивы этой социальной «любви», конечно, могут быть различны и даже прямо противоположны.

Братство может быть также продиктовано чистым эгоизмом, соображениями утилитаризма, как и мотивами альтруистического свойства – чувствами симпатии, сострадания, действительной любви и пр. Оно может наконец быть продуктом того философского «просветления», о котором говорит Шопенгауэр в «Мире как воля и представление». Когда человек постигнет имманентность жизни субъективных страданий, когда в глазах его «пелена Майи, “principium individuationis”[62] становится настолько прозрачной, что он не делает уже эгоистической разницы между своею личностью и чужой, а страдание других индивидуумов принимает так же близко к сердцу, как и свое собственное, и потому не только с величайшей радостью предлагает свою помощь, но даже готов жертвовать собственным индивидуумом, лишь бы спасти этим несколько чужих, то уже естественно, что такой человек, во всех существах узнающий себя, свое сокровенное и истинное я, должен и бесконечные страдания всего живущего рассматривать как свои собственные и приобщить себя несчастью Вселенной. Ни одно страдание ему не чуждо более»[63].

Указывают очень часто, что альтруистическое чувство исходный пункт имеет в инстинкте самосохранения, подсказывающем нам, что шансы отбора и выживания благоприятнее для эмпирически слабых, но социальных, чем для сильных, но одиноких.

Наконец в альтруистических действиях, помимо стихийного подсознательного утилитаризма отмечают также известный автоматизм, вырабатывающийся под влиянием выгодности и общепринятости альтруистической практики. Исходный пункт – самосохранение изживается, стирается в памяти, и альтруистическая деятельность из средства становится целью, нормой для данного уровня сознания. Та к братство становится целью для тех, кто прежде видел в нем лишь наиболее удобное и выгодное средство самоутверждения[64].

Но какими бы чувствами и мотивами мы ни постулировали высшего начала, долженствующего спаять взаимоотталкивающиеся элементы понятия личности, при более глубоком раскрытии их содержания и они оказываются бессильными сделать это и возвращают нас неизбежно к признанию неразрешимости антиномий.

Вводя понятие братства как высшего регулятивного принципа нашего индивидуального поведения, мы вновь и вновь встречаемся с вопросами и сомнениями, неустранимыми ни ссылками на внешний, совершеннейший принцип, ни отдельными эмпирическими примерами якобы достигнутого равновесия.

Что же именно может быть уступлено личностью во имя братства? Действительно ли братство – есть высший и авторитетнейший принцип, перед которым в бессилии должны остановиться всякие попытки индивидуального самоутверждения, для которого личность может жертвовать собой целиком, без остатка? Может ли личность в отказе от личного своеобразия найти последнее решение тревожащих ее вопросов и сомнений? Может ли наконец братство почитать себя совершенным порядком человеческого общения, если совершенство это может быть куплено ценой отказа индивидуальности от всего личного, только ей принадлежащего?

Не было ли бы такое братство, даже предполагая заключенным в нем высший любовный смысл, на который способен человек, регрессом с точки зрения объективных идеалов современного человечества?

Никто не может оспаривать законности таких сомнений.

И мы полагаем, что разрешение основного противоречия «общего» и «индивидуального» через братство носит гораздо более гипнотизирующий, чем подлинно разрешающий характер.

Не будем говорить уже о непрочности братства, выводимого из эгоистических побуждений человека или его автоматических привычек. Братство, построенное на меркантилистическом расчете, отрицает само себя; оно – первый и беспощадный враг свободы, равенства, а, следовательно, личности.

Но и чувство братства, продиктованное альтруистическими мотивами, в современной личности является гораздо более словесной формулой, чем действительной нормой поведения. Верить в то, чтобы это чувство стало высшим регулятивным принципом в жизни человека значило бы верить в чудо совершенного преображения человеческой природы.

Человек – в полноте его известных нам психофизиологических свойств – насквозь антагонистичен. В нем самом – узлы противоречий, диктующих ему решения противоположного характера. И эти живые антагонизмы не могут найти разрешения в утверждении каких-либо синтетических формул, или открытых чисто спекулятивным путем, или построенных на наблюдении отдельных, произвольно отобранных свойств человеческой природы.

Надындивидуальный характер личности. – Проблема «личности» и ее «свободы» в философии С. Трубецкого. – Соборный характер человеческого сознания

Вернемся к нашему прерванному анализу человеческой личности.

Мы говорили уже выше, что человек на всех ступенях его исторического развития есть существо общественное.

И огромная часть каждого «я» не только слагается под влиянием известных указаний и велений общественной организации, но предопределяется уже с первых шагов ее сознательной деятельности предшествующим ему развитием общественности. С момента нашего явления на свет мы приобщаемся к огромному фонду верований, мыслей, традиций, практических навыков, добытых, накопленных и отобранных предшествующим историческим опытом. И так же, как культурный опыт научил нас наиболее экономичными и верными средствами оберегать физический наш организм, так сознательно и бессознательно усваиваем мы тысячи готовых способов воздействия на нашу психическую организацию. И прежде чем отдельное «я» получит возможность свободного, сознательного отбора идей и чувств, близких его психофизиологической организации, она получит немало готовых целей и средств к их достижению из лаборатории исторической общественности.

Так каждая личность – помимо собственного субъективно только ей принадлежащего мира, живет в своем сознании еще сверхличным надындивидуальным, сообщаемым ей извне стоящими силами.

Именно этой частью моего сознания я принимаю объективные ценности, творимые миром. Оставаясь в этом сознании самостоятельной сущностью, независимым «я» – я сливаюсь с окружающим меня человеческим миром, делаю своим близким, неотделимым от меня его творчество, его страдания, его радости. Этой именно способностью перешагнуть пределы сферы субъективных чувствований – объясняется возможность и оправдание объективных ценностей – в общежительном плане – тех учреждений, которые создает коллектив без видимой моей санкции на это.

У одного из современных нам философов мы находим превосходное исследование проблемы «личности» и ее «свободы» в направлении, чрезвычайно близком нашим утверждениям. Это исследование принадлежит С. Трубецкому[65].

Философ констатирует, что спор номинализма и реализма остается нерешенным. По крайней мере господствующие типы философствования вдохновляются прямо противоположными началами.

Английский эмпиризм – отрицает универсальный логический элемент в познании, а образование государства и нравственности объясняет «исключительным влиянием индивидуальных действий и политических потребностей человека».

Немецкий идеализм – утверждает обратно «абсолютизм универсального начала, сверхиндивидуального и постольку в сущности бессознательного», «абсолютизм отвлеченных логических категорий», абсолютизм природы, родового начала, государства.

Отдельное лицо для эмпирики – «исторический атом», для идеалиста – «момент мирового процесса».

Однако крайности утверждений обоих философских учений направляются против них самих.

Английская философия, отождествив личность с эмпирической индивидуальностью, должна была прийти к последовательному отрицанию объективно-логического характера умственных операций. Объективного знания нет. Логическая достоверность заменяется психологической уверенностью. Последовательно продуманный эмпиризм ведет к скептицизму.

Немецкая философия – оказалась, в свою очередь, неспособной вывести из абстрактных начал конкретные явления живого сознания. И не умея объяснить их, она отвергла последовательно истинность индивидуального сознания и должна была признать «всякое обособленное сознание, всякое индивидуальное существование – объективным заблуждением мирового субъекта».

Оба утверждения – эмпириков и идеалистов – противоречат, однако, и основному факту и убеждению теоретического сознания и нравственным требованиям.

Собственное учение Трубецкого и представляет своеобразную попытку примирения обоих антагонистических начал в живом синтезе соборного сознания.

Индивидуальное человеческое сознание, будучи врожденным, последовательно развивается при помощи более ранних, уже развитых человеческих сознаний. Самостоятельность личного сознания представляется как будто бы бесспорной. На самом деле оно имеет «в совокупность других сознаний… естественную норму и закон своей деятельности».

И только признав, что человеческое сознание есть «коллективная функция человеческого рода», «живой и конкретный универсальный процесс», что оно как «соборное» предполагает «не только родовое единство, но и живое общение между людьми», «примирение родового с индивидуальным», что наконец только таким образом воспринимается в общем сознании «вселенское согласие», можно объяснить и понять, что люди «психически и логически понимают друг друга и все вещи, сходятся друг с другом в рациональном и положительном познании объективной вселенской истины, независимой от всякого личного сознания».

Этот основной ряд мыслей Трубецкой защищает прежде всего соображениями, взятыми из наблюдений над сознанием в связи с явлениями жизни.

«Сознание есть существенное проявление жизни». В элементарной своей форме – чувственности – оно предшествует не только дифференциации нервной системы, но и первичной организации – клеточкам (амебы). Так «чувственность не рождается, а продолжается, как жизнь протоплазмы. Сознание, как и жизнь, есть от начала родовой наследственный процесс».

Если у наших организмов, обладающих ничтожной степенью индивидуализации, отдельные органы слабо или вовсе не координированы между собой и обладают такой же индивидуальностью, как целое, восприятие рассеивается по всему организму, то у высших организмов – имеется специальный контроль центральных органов. Сознательное восприятие локализуется в высших центрах строго дифференцированных. «Рассеянное, раздробленное, многоединичное сознание предшествует в природе сознанию собранному, сосредоточенному, неделимому».

Это подтверждается и физиологическими опытами, и особенно ярко и убедительно – гипотетическими экспериментами, вскрывшими также «скрытую многоединичность человеческого сознания, атоматизм его подчиненных центров в случае их болезненной диссоциации» и пр.

Та к физиологическая жизнь и сознание индивида представляются – функциями коллективными. Мозг человека и общество, к которому принадлежит человек, определяют степень и характер его психического развития. Все содержание его сознания дается ему людьми или через посредством людей; сознание имеет историю в человечестве.

Однако последнее не говорит об упразднении индивидуальности.

В истории все совершается личностью и через личность, имеющую «самобытное значение и безусловное достоинство, помимо того общества, которое оно собою представляет». «Личность – может и должна вносить с собою нечто безусловное в свое общество – свою свободу[66], без которой нет ни права, ни власти, ни познания, ни творчества».

И не только идеал не может быть усвоен без личного свободного усилия, но именно «истинный идеал не всегда таков, как он признается в его среде»[67].

Мы позволили себе сделать это обширное отступление потому, что основной ряд мыслей Трубецкого, опирающихся одинаково на анализ сознания в связи с прогрессивно развивающимися явлениями жизни, как и на внутренний анализ сознания – подтверждают вполне те положения, которые лежат в основе и нашего рассуждения[68].

Анархизм также не знает изолированной личности, он также утверждает, что каждое самоопределяющееся «я» – в его целом – есть прежде всего продукт общественности; он понимает, что не только отрицания наши, но и самые пламенные порицания наши строятся на материале, который дает многовековая человеческая культура. Индивидуальность всюду связана с родом, человек с историей, его сознание с вселенским сознанием[69].

Но крепкие нити, связывающие нас с отдаленнейшими временами и с забытыми предками, никогда не завяжутся для нас фаталистическим узлом.

Каждый из нас может и должен быть свободным; каждое «я» может быть творцом и должно им стать. Переработав в горниле своих чувствований то, что дают ему другие «я», то, что предлагает ему культурный опыт, сообщив своему «делу» нестираемый трепет своей индивидуальности, творец несет в вечно растущий человеческий фонд свое, новое и так влияет на образование всех будущих «я».

Разве этот непрерывный рост человеческого творчества, где прошлое, настоящее и будущее связаны одним бушующим потоком, где каждое мгновение живет идеей вечности, где всему свободному и человеческому суждено бессмертие, где отдельный творец есть лишь капля в вздымающемся океане человеческой воли, не родит могучего оптимистического чувства? Именно в идеях непрерывности и связности почерпнули радостный свой пафос знаменитые системы оптимизма – Лейбница, Гердера.

Органический параллелизм в судьбах личности и общества. – Противоречия в учении К. Михайловского. – Рост и успехи современной индивидуальности

В способности и вместе необходимости для каждого человека как члена общения растворить до конца известную часть своего существа в общем надличном деле, в согласии его воли на известные самоограничения в целях утверждения и сохранения объективных ценностей, коренится глубокий параллелизм в судьбах личность и общества.

Личность так же заинтересована в совершенном обществе, как общество – в совершенной личности. Оба понятия – личности и общества – соотносительные вообще, в этом смысле – члены одного высшего единства. И доброе, положительное для одного не может быть иным для другого и обратно.

Работа, реформа, революция, утверждая высокое значение творящей личности, повышают объективную ценность прогрессирующего общественного порядка. Успехи общественности сообщают высокую ценность личностям, к ней принадлежащим, хотя бы непосредственно и не участвующим в них.

Но здесь же – в этой глубокой связности личности и общества, «я» и совокупности «не-я», таится для первой как слабейшего члена единства – величайшая опасность. Надындивидуальное склонно пропитать все поры личного существования. Печать исторической общественности ложится на разум, чувство, волю, личность, стремясь стереть ее оригинальность. «Я» – в своеобразии моих качеств – тускнеет, как будто уступает место очеловеченной социальной категории, которая хочет, мыслит, ищет, действует по рецептам общества. «Я» перестаю быть «я», а делаюсь министром, рабочим, адвокатом или врачом. Общество же есть исторический порядок множественности таких «я» – социально обусловленных и входящих, как отдельное звено, в общую цепь социального детерминизма.

Это «я» – несвободно. Про это «я» сказал Ницше: «Индивидуум становится робким и мнительным; он более не смеет верить в себя… Он прячется в свой внутренний мир, снаружи не видно никаких его признаков…» И если бы этим «я», спрятанным в «универсальный мещанский сюртук», кончалось каждое «я», не выросло бы и антиномии, интересующей нас.

Но личность не исчерпывается тем, что она есть – стадное животное, социальная категория. Как было сказано выше, наряду с общественными сторонами своего существования, он есть специфический фонд исканий, чувствований, воли, отличающихся от всех иных своеобразием своих качеств и деятельности. И это глубокое, независимое от внешних влияний «я» – помимо внутренних его конфликтов (стадности и индивидуальности) – находится в принципиальной вражде с постоянно пытающимися покуситься на автономию его, преходящими формами общественности. Это «я», самостоятельно волящее и действенное и превращает былинку, атом, подробность мироздания в самостоятельную цель, центральный узел мировых загадок, сосредоточие мира[70].

И для этого «я» никакой общественный строй не будет достаточен, какими бы совершенствами он ни обладал, как бы ни был он устроен, тверд внешней мощью и внутренней правдой. Никогда он не сумеет сполна ответить на все запросы личности, именно потому, что в глубинах «я» живет всегда родник чисто личных чувствований, независимых прямо от каких-либо социальных переживаний.

Самой несокрушимой власти, самому бесспорному авторитету, самой полной коллективной правде – личность может противопоставить свое «я» – иррациональное, не укладывающееся ни в какие схемы, недоказуемое никакой логикой, но единственно правое в требованиях своей личности совести и потому всемогущее, непреоборимое.

Неверны, неосновательны поэтому опасения, что индивидуальность гибнет, что ей не под силу бороться с нарушающими ее со всех сторон соблазнами обезличенного духа.

В классическом когда-то исследовании Дж. Стюарта Милля «О свободе» этот страх за судьбы индивидуальности нашел особенно выпуклое выражение. Если прежде, писал Милль, в жизни общества «элемент самобытности и индивидуальности был чрезмерно силен и социальный принцип должен был выдержать с ним трудную борьбу», то в современном обществе мы наблюдаем обратное. Опасность угрожает индивидуальности. Мы страдаем от недостатка «личных побуждений и желаний». У современных людей «самый ум подавлен». «Они любят массой… всякой оригинальности во вкусе, всякой эксцентричности в поступках они избегают, как преступления… Индивидуум затерян в толпе… Широкие энергетические характеры теперь стали уже преданием…», и общественное мнение стало крайне нетерпимо «ко всякого рода сколько-нибудь резкому проявлению индивидуальности…» и пр. и пр.[71].

Однако этот страх не только преувеличен; он вовсе не должен иметь места в современном обществе. Если под индивидуальным самопроявлением не разуметь совершенной независимости или даже разнузданности конкретного «я», если не идеализировать чрезмерно «индивидуальности» старых обществ, внешне колоритной и сильной, но внутренно ограниченной и бедной, необходимо согласиться с тем, что наше, по существу, эгалитарное время хотя и укрепляет как будто отдельные частные тенденции недоброжелательства по отношению к индивидуальности, на самом деле фактически вооружает индивидуальность такими мощными средствами, какими старые общества не располагали вовсе. Бедность «социального принципа» была одновременно бедностью «индивидуальности». Если индивидуальности были обеспечены легкие триумфы, ей же со всех сторон грозили опасности, которых не знает быть может менее декоративная, но внутренно более крепкая и извне более защищенная современная индивидуальность. Наше общество не только не знает более рабства и крепостничества, в передовых его слоях оно не мирится уже более с системой салариата[72]. В настоящее время оно преодолевает мещанство, и кошмары всеобщего мещанства, когда-то мучившие равно Герцена, Достоевского, Флобера, Мопассана, Леонтьева и Ницше, должны рассеяться; они уже – рассеяны.

Наоборот, именно современная личность родится более страстной, более жадно и цепко отстаивающей свое право, чем когда-либо. Малейшее поползновение на сферу самостоятельных ее чувствований кажется ей невыносимым. Когда говорили так ярко индивидуалистические лозунги в философии, искусстве, политике, как к концу XIX в.? Прежняя индивидуальность с трудом могла защищать себя, обеспечить неприкосновенность своей личной сферы, ибо собственные силы ее были ограничены, а внешние силы были направлены против нее. И мимикрия была в известном смысле законом социального существования. Наоборот, в распоряжении современной личности – неограниченные общественные фонды, коими она может пользоваться, как ей угодно, и которыми она может усиливать и обострять свои особенности до maximum’а.

И современная личность прекрасно понимает, что именно своеобразие ее питается общественной средой, заключающей в себе неисчерпаемые ресурсы для этого. И не только стихийный, но и сознательный эгалитаризм эти ресурсы открывает каждой личности, понимая общественную ценность как максимальную ценность, как максимальную заостренность индивидуальных особенностей.

Наконец личности могли бы угрожать еще опасности, если бы она могла быть целиком разнесена по определенным общественным клеточкам. Но мы знаем уже, что в индивидуальных, неразложимых моментах личности – гарантия сохранения и жизнеспособности индивидуальности.

Так падают опасения за будущие судьбы индивидуальности под влиянием успехов уравнительной культуры[73].

Перед индивидуальностью, наоборот, открываются необозримые горизонты.

Как мир, окружающий нас, пластичен в руках творца, так пластична и сама человеческая природа. Перед ней открыты пути бесконечного совершенствования, равно физического (борьба с болезнями, стремление отодвинуть пределы естественной смерти) и интеллектуально-морального. Интегральный человек должен обладать совершенным телом и совершенным духом, он должен одновременно – по необыкновенному замечанию Данте – быть способен к созерцательной и деятельной жизни, чтобы не только достойно противопоставлять себя тем многообразным космическим препятствиям, которые встают на пути творческой работы личности, но чтобы испытать радости подлинного слияния с жизнью, чтобы чувствовать себя в своем индивидуальном своеобразии нераздельно спаянным со всем мирозданием, а не быть былинкой, исчезающей бесследно в мировом потоке.

Фейербах однажды высказал свою задушевную мысль: «Gott war mein erster Gedanke, Vernunf mein zweiter, der Mensch mein dritter und letzter»[74]. Это – и наше убеждение. Человек – последний этап мировой истории. И с каждым днем притязания его стать «первым фактором» истории становятся сильнее.

Пусть еще сейчас наше эмпирическое «я» – несовершенно, «несовершенно до гениальности»[75], но мы все свидетели роста нашего эмпирического «я». Этот рост чудесен.

Наши познавательные, усваивающие способности растут. Века потребовались, чтобы создать восприимчивость арийского мозга. Но развитие его не конечно.

Разве человек не огромный новый факт химической жизни земной коры, пишут естествоиспытатели. Химическая жизнь поверхности в целом ряде своих проявлений будет зависеть от человека.

Разве, утверждают социологи, антропологический тип не есть прямой результат данной социальной системы, дифференциации или обратной интеграции трудовых процессов, всестороннего развития личной деятельности?

Разве физиологи и психологи не говорят нам о новом духовном чувстве, действующем вне привычных нам категорий пространства и времени – ясновидении, пока лишь смутно, таинственно заявляющем о себе.

На наших глазах все большее число выдающихся авторитетов, равно в области естествознания и гуманитарных наук, целые общества, объединяющие специалистов в различных сферах знания, говорят о явлениях «спиритизма» или «метапсихики» как наиболее грандиозной очередной научной проблеме[76]. И современные представители точного знания, непримиримые «позитивисты», все более и более, например в вопросе о «нематериальной субстанции», сближаются со спиритуалистами[77].

Не говорят ли нам современные психологи, что наше сознательное «я» есть только часть более обширного сознания, более глубокой способности, остающейся в преобладающей мере потенциальной, поскольку имеется в виду земная жизнь (Mayers. «Human personality»). Эта «скрытая часть» нашей личности, «немой спутник нашей жизни» автоматически обнаруживает себя в «физической или сенсорной манифестации» (Баррэт. «Загадочные явления человеческой психики»).

Разве этих, вырванных наудачу иллюстраций из сферы того неодолимого устремления к раскрытию «тайн» природы, которое совершается на наших глазах, не довольно, чтобы не иметь права утверждать, что мы не знаем пределов человеческого развития и что наши надежды в этом отношении – в меру отпущенного нам скептицизма и владеющей нами quasi-научности – скорее могут почитаться преуменьшенными, чем преувеличенными.

Творческая энергия современного человека – беспримерна. Весь мир ныне, вся природа – мастерская человеческого гения. Самую сущность современных общественных программ можно характеризовать как методы накопления и интенсификации творческой энергии. Нет среды, способной сопротивляться человеческой энергии. Победа сводится к умению конструировать задачу. Заданий недостижимых, если они не выходят за пределы самой природы как материала, не существует. Все стало возможным. Мир есть творчество.

И если по временам еще наши общественные формы по-старому глядят на человека как на средство, это временные фазы, исчезающие с успехами социального раскрепощения.

Так утверждается в космосе беспредельная мощь человека.

От случайно оброненных, звучащих банально, лишь слабо предчувствующих истину слов Гизо: «C’est l’homme qui fait le monde»[78], мы приходим к утверждению того же со всей полнотой убеждения, со всей мощью знания, находящегося в нашем распоряжении.

Бог скорее будет, чем есть, говорил когда-то Ренан. Он в процессе развития, Мир не закончен, утверждает В. Джемс. Через человека Бог положил продолжить и закончить свое творение, пишет русский религиозный философ Федоров.

Как далеки эти мыслители один другому. Но какая – одинаково для всех – поразительная силы веры в космогоническую роль человека! Разве не предчувствие это его безграничных возможностей, будущих его творческий одолений?

Прав Марло:

«…Небо

Для человека создано, так значит

Намного он прекрасней, чем оно».

Основные вехи жизни Алексея Алексеевича Борового

1875 год, 30 октября – Алексей Алексеевич Боровой родился в Москве в семье Натальи Григорьевны Боровой (в девичестве Ловчиковой, в первом замужестве Абельдяевой) и Алексея Кирилловича Борового – действительного статского советника, военного педагога-математика, потомственного дворянина.

1876 год – родители Алеши на три месяца отправились в «свадебную» поездку за границу, оставив младенца на попечение Елизаветы Михайловны Бутурлиной.

1877 год – рождение брата Алексея Борового – Александра («Шарика»), спутника его детских и отроческих лет.

1886 год – учеба Алексея в первом классе пансиона Николая Николаевича Бертолотти при Третьей военной гимназии (где преподавал отец Алексея – А.К. Боровой).

1886–1888 годы – учеба Алексея Борового в Первой шестиклассной московской прогимназии (директор – Александр Николаевич Шварц). Алеша прославился как успехами в латыни и чистописании, так и своими шалостями. При посещении прогимназии министром народного просвещения Деляновым ученик А. Боровой продемонстрировал хорошее знание латыни и удостоился похвалы.

1888–1892 годы – семья Борового приобрела дом в Троице-Сергиевском Посаде и переехала туда. А.К. Боровой вышел в отставку. В эти годы Алексей Боровой учится в Сергиево-Посадской шестиклассной гимназии. Он «первый ученик» в классе. Его отец, Алексей Кириллович, избран председателем Общественного собрания Троице-Сергиевского Посада, а мать, Наталья Григорьевна, организует концерты, спектакли. В них принимает активное участие и Алексей.

Осенью 1892 года – семья Борового возвращается в Москву.

В 1892–1915 годах А.К. Боровой работает в конторе своего знакомого коммерсанта и издателя Л.М. Метцля.

1892–1894 годы – учеба Алексея Борового в Третьей Московской классической гимназии. Окончил ее с медалью. Прочитав в 1893 году книгу своего дяди В.В. Святловского «Фабричный работник», Алексей решает посвятить себя изучению общества, политической экономии, для чего поступить на юридический факультет университета.

1894–1898 годы – учеба Алексея Борового на юридическом факультете Московского университета. Занятия политической экономией и финансами под руководством профессоров А.И. Чупрова и И.И. Янжула. В ходе учебы Боровой подготовил и прочитал рефераты: «Восьмичасовой рабочий день», «Протекционизм и свобода торговли», «К вопросу об экономическом развитии в России. Фабрично-заводская промышленность и капитализм в земледелии» (эта работа в 1898 году напечатана в восьми номерах газеты «Приднепровский край», издаваемой его дядей, В.В. Святловским).

1894 год – краткое, но пылкое увлечение Алексея Борового личностью и идеями Ф. Лассаля и рост интереса к положению пролетариата.

1897 год – Боровой обучался в Московской консерватории по классу фортепиано, но не завершил обучения.

1897 год – начинается «религиозное увлечение» Алексея Борового марксизмом: он штудирует «Капитал», другие труды К. Маркса и марксистов и горячо проповедует марксизм среди знакомых. Это увлечение марксизмом продлится до 1902 года.

В 1894 и 1896 годах – Алексей Боровой принимает участие в студенческих выступлениях в Московском университете. В эти годы они с братом Александром участвуют в кружке по распространению научной литературы в народе, издают журнал «Саморазвитие» (вышел один номер), печатают на гектографе революционные брошюры, организуют кружок «саморазвития».

1898 год – Алексей Алексеевич Боровой написал зачетное сочинение «Ссылка на Западе и в России» и работу «Нормальный рабочий день в России». За нее, сдав выпускные экзамены, оставлен при университете в 1898 году для продолжения занятий под руководством профессора Ивана Трофимовича Тарасова.

1898 год – начинается близкая и пылкая дружба (продлившаяся до конца жизни) Алексея Борового с музыкантом Львом Эдуардовичем Конюсом, который способствовал вхождению Борового в музыкальные круги Москвы и познакомил его с А.Н. Скрябиным, Н.К. Метнером, С.И. Танеевым и другими выдающимися музыкантами.

1896–1898 годы – пылкий роман Алексея Борового с Анной Пейкер. После долгих настояний и ухаживаний она соглашается стать его женой.

1898 год, 29 июня – Алексей Боровой женится на А.А. Пейкер. Венчание происходит во Владыкинской церкви. В тот же день они отправляются в свадебное путешествие на пароходе по Волге: от Ярославля до Астрахани. По возвращении молодые супруги живут в Петровском-Разумовском в доме родителей Борового, с которыми у его жены сразу же начались конфликты.

1897–1899 годы – роман Алексея Борового с сестрой его друга Сергея Преображенского, Ольгой Преображенской. Алексей делает попытку бегства от жены, живет, снимая квартиру с И.И. Чистяковым, но по ее мольбе возвращается, бросив возлюбленную.

1898–1899 годы – Алексей Боровой сотрудничает в марксистском журнале-двухнедельнике «Знамя» (редактор Н.Д. Облеухов), где им опубликованы статьи по вопросам экономики и библиографические заметки (под псевдонимом Forestier).

Весной 1899 года у Алексея и Анны рождается дочь Татьяна.

1899 год – Алексей Боровой представил факультету два сочинения, которые были премированы: «К вопросу об экономическом строе и его идеологии. (Французские и русские экономисты XVII и XVIII вв.)» и «Общий очерк истории внутреннего управления».

1899 год, осень – Алексей Боровой начинает вести практические занятия по политической экономии со студентами 1-го курса, а с 1900 года – семинарии повышенного типа со студентами 2-го курса. У себя дома Алексей Боровой со студентами читают и комментируют «Капитал».

1900 год, осень – Алексей Боровой по поручению своего факультета читает курс политической экономии в Высшем техническом училище (из-за заграничной командировки постоянного лектора С.Н.Булгакова). Так он впервые выступил в роли лектора.

1900–1902 годы – Алексей Боровой на общественных началах работает в отделе благотворительности и общественного призрения Московского городского хозяйства (над составлением библиографической картотеки), а также в Комиссии по борьбе с алкоголизмом при городской управе (для нее он подготовил обширный доклад).

1900-е годы – Алексей Боровой – товарищ председателя (заместитель) Музея содействия труду при Императорском Техническом обществе, «где тогда теснились нелегальщики» (социал-демократы – меньшевики и большевики).

1901 год – у Боровых рождается сын Юра.

1901 год, лето – Алексей Боровой с женой Анной путешествуют по Финляндии.

1901–1903 годы – Алексей Боровой преподает коммерческую (экономическую) географию в Александровском коммерческом училище.

1902–1903 годы – Алексей Боровой преподает политическую экономию в Практической академии коммерческих наук (вместо И.Т. Тарасова).

1901–1903 годы – Алексей Боровой ведет со студентами университета помимо практических занятий по политической экономии также практические занятия по полицейскому (административному) праву.

1901–1902 годы – Алексей Алексеевич Боровой выдержал магистерские экзамены по полицейскому (административному) праву и – через полгода – по политической экономии и успешно прочитал пробные лекции («Характеристика научных направлений в истории административного права» и «Юридические последствия приостановки Habeas Corpus Act в Англии»), после чего был утвержден приват-доцентом.

1902–1903 годы – Алексей Боровой вместо И.Т. Тарасова преподает в Лицее Цесаревича Николая политическую экономию, финансовое право и статистику.

1902 год, лето – Алексей Боровой с женой и детьми снимают дачу в Звенигороде. Смерть годовалого сына Юры от воспаления мозга.

1902–1903 годы – Боровой вступает в короткий, но бурный период увлечения философией Ф. Ницше, штудирует «Рождение трагедии из духа музыки», «Заратустру» и другие его работы. В эти же годы он интересуется неокантианством (особенно идеями Г. Риккерта).

1902 год, осень – 1903 год, весна – на почве хронических семейных неурядиц, недовольства своей мещанской жизнью и начала разочарования в марксизме Алексей Алексеевич Боровой переживает глубочайший духовный кризис, заставивший его «в первый и единственный раз в жизни» всерьез задуматься о самоубийстве и породивший тяжелую мозговую болезнь.

1903 год, лето – 1905 год, май – заграничная командировка Алексея Алексеевича Борового от университета для написания диссертации. Посетив Варшаву и Берлин (где он провел три дня), Алексей прибыл в Париж. Полуторалетняя настойчивая работа в Национальной библиотеке Франции. Париж дает ему «преображение» и «новое чувство жизни», новые горизонты самопознания и действия. Алексей Боровой посещает Сорбонну, митинги,

музеи, кафе, общается с деятелями «русского Парижа»: художниками (С.Н. Салтановым, Перельманем), поэтами (М. Волошиным, В. Ивановым), учеными (М.М. Ковалевским, Н.И. Кареевым), слушает выступления политических ораторов (и среди них: Ж. Жореса, В.И. Ленина), открывает для себя живопись французских импрессионистов.

1903–1904 год, зима – к Алексею Боровому в Париж приезжает жена Анна.

1904–1905 годы – с началом Русско-японской войны Боровой становится пылким «оборонцем».

1904 год, лето – Алексей Боровой совершает двухмесячную поездку в Швейцарию.

1904 год, осень – Алексей Боровой осознает себя анархистом.

1904 год, осень – 1905 год, май – Алексей Боровой через Германию и Австро-Венгрию (Страсбург – Мюнхен – Гейдельберг – Берлин – Вена – Варшава) возвращается в Россию.

1905 год, декабрь – Декабрьское вооруженное восстание в Москве стало рубежом, толкнув Алексея Алексеевича на путь активной поддержки Революции. С этого момента он публично исповедует анархические убеждения и защищает Декабрьское восстание, что привело не только к репрессиям против него со стороны властей, но и к его столкновению с кадетской академической средой и, как следствие, к краху его академической карьеры.

1904–1907 годы – Алексей Боровой – анархо-индивидуалист-штирнерианец (впрочем с возрастающими симпатиями к революционному синдикализму). Его попытки связаться с анархическим движением России тогда заканчиваются неудачей в силу уникальности анархической философии Борового: для него традиционные анархокоммунисты (преобладающие в движении) – только «либертрарные социалисты» (не вполне анархисты, недооценивающие роль и свободу личности), также как неприемлемы ни богемные анархисты («анархо-мистики» или анархо-индивидуалисты), а для представителей анархо-коммунистов сам Боровой представляется лишь представителем буржуазной богемы. Таким образом, 12 лет Боровой будет разрабатывать и пропагандировать анархическую теорию почти в одиночку.

1905 год – Алексей Боровой возобновляет преподавание коммерческой географии в Александровском коммерческом училище и политической экономии – в Практической академии коммерческих наук.

1905–1906 годы – Алексей Боровой читает курс политической экономии на Счетоводческих курсах Езерского.

1905–1906 годы – Алексей Боровой преподает на Курсах журналистов, читая курс лекций по «рабочему вопросу».

1905 год – Алексей Боровой участвует в Союзе преподавателей средней школы, входившем в революционный Союз союзов.

1905 год, осень – начинается роман Алексея Борового с двадцатидвухлетней Эмилией Васильевной Шеляпиной (в девичестве Струве, племянницей П.Б. Струве, тогда замужней дамой с двумя детьми), посещавшей Курсы журналистов (где Боровой читал лекции). Этот роман вскоре привел к тому, что в 1906 году окончательно распался брак Алексея Алексеевича с его первой женой Анной, а также брак Эмилии (Белочки, как ее нежно называл Боровой) с ее мужем, и они составили новую семью. Несмотря на последующие многочисленные любовные увлечения Алексея и Эмилии, их союз сохранился до самой смерти Алексея Борового.

1905–1906 годы (зима) – начинается знакомство Алексея Борового с Владимиром Александровичем Поссе (дядей Эмилии Васильевны Струве) и их тесное сотрудничество на почве пропаганды идей революционного синдикализма.

1906 год, 5 апреля – публичная лекция Алексея Борового в Историческом музее в пользу Боевой организации социал-демократов (первая публичная лекция об анархизме в России) «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм» принесла Боровому широкую известность (вызвала многочисленные отзывы и рецензии в печати) и стала первым изложением его анархического мировоззрения. Была дважды повторена (уже в пользу Боевой организации партии социалистов-революционеров). Была издана в 1906 и в 1917 годах в России и в 1907 (1908?) году в Германии (переведена на немецкий язык учеником Борового Евгеньевым).

1906 год, весна – Алексей Боровой пишет статью в защиту Московского восстания и посылает ее в «Полярную звезду» П.Б. Струве (нападавшего на восстание). Статья не была опубликована, но, во-первых, обозначила начало борьбы Борового против либералов, а во-вторых, стала основой публичной лекции Борового «Нравственность и целесообразность в политике», позднее (в 1907 году) изданной отдельной книгой как социально-психологический этюд «Революционное миросозерцание» (издательство «Логос»).

1906 год, весна – Алексей Боровой читает в Народном университете в Москве курс лекций по «рабочему вопросу».

1906 год, лето – окончательно расставшись с первой женой и дочерью, Алексей Боровой с другом Львом Конюсом поселился на даче в Прозоровке (ныне Кратово). В конце лета Боровой начинает совместную жизнь с Эмилией Васильевной.

1906 год – в издательстве «Заратустра», возглавляемом товарищем Борового, А.И. Бачинским, выходит книга Амона «Социализм и анархизм» в переводе его первой и второй жены и с предисловием самого Алексея Алексеевича.

1906 (1907?) год – Алексей Боровой вступил в Императорское техническое общество (в его «Отдел содействия труду») и выбран товарищем председателя отдела, участвуя в правлении Общества и порой председательствуя на заседаниях своего отдела.

1906 год, осень – 1907 год, весна – Боровой читает в Московском университете «наиболее антиправительственный из всех читаемых» им курсов – «История рабочего движения».

1906 год, осень – 1907 год, весна – Боровой читает в Московском Университете курс по «рабочему вопросу» для студентов-юристов 3-го курса. Этот курс пользуется исключительным успехом, собирая студентов со всех факультетов и людей с улицы: начинается углубленное изучение и пропаганда Боровым идей революционного синдикализма (к которому он постепенно переходит от штирнерианского анархо-индивидуализма). Также в последующие годы Боровой читает в университете для юристов курсы: «Фабричное законодательство в России», «Французский революционный синдикализм» и «Общий курс административного права».

1906 год – Алексей Алексеевич Боровой читает курсы по «Политической экономии» на: 1) Женских юридических курсах Голицыной и Полторацкой; 2) на Женских курсах Констан (при гимназии Констан); 3) на Курсах ХХ века. Его востребованность, популярность и активность как лектора колоссальна.

1906 год – Алексей Боровой вместе с Л.С. Козловским, В.А. Поссе и группой единомышленников создают в Москве кружок, посвященный «разработке синдикалистских идей». Теоретические дискуссии шли в нем активно, однако связаться с массами ему не удалось, и вскоре кружок прекратил существование.

1906 год – Алексей Алексеевич Боровой трижды с огромным успехом выступает со своей второй публичной лекцией об анархизме – «Нравственные основы революционного миросозерцания» (в которой защищает вооруженное восстание в Москве, рефлексирует над этическими основаниями анархизма и обличает «реальную политику» либералов). В 1907 году эта лекция под названием «Революционное миросозерцание» издана в издательстве «Логос».

1905–1911 годы – Алексей Боровой близко общается с философами Г.Г. Шпетом, Б.П. Вышеславцевым и И.А. Ильиным.

1906–1907 годы – Алексей Алексеевич Боровой выступает с лекциями о «рабочем вопросе» (по линии Народного университета) перед рабочими в провинции: в Самаре и в Нижнем Новгороде (где восхищенной слушательницей его лекций становится В.Н. Фигнер, с которой у них завязываются многолетние дружеские отношения). Алексей Алексеевич работает в эти годы (на общественных началах) в «Отделении провинции» Народного университета и в Комиссии домашнего чтения (его же).

1906 год, осень – в Москве возникает книгоиздательство «Логос», фактическим идейным вдохновителем и руководителем которого стал Алексей Боровой, превративший «Логос» в анархическое издательство. Под редакцией Борового и с его предисловиями в «Логосе» вышли анархические книги М.А. Бакунина, Ж. Грава, Э. Малатесты, Э. Реклю, Дж. Г. Маккэя, Л. Мишель, книга об анархизме П. Эльцбахера и др. В издательстве «Логос» также вышла книга Борового «Революционное миросозерцание» (1907). Эта книга была конфискована царскими властями, а против правления «Логоса» возбудили из-за нее уголовное преследование. Деятельность издания была прекращена.

1906 год – и последующие годы – Алексей Боровой активно участвует в деятельности московского Литературно-художественного кружка, возглавляемого Н.Н. Баженовым. Именно здесь, на заседании кружка, Боровой публично успешно оппонировал приехавшему из Петербурга Г.И. Чулкову в его проповеди «мистического анархизма». Алексею Боровому, как виднейшему теоретику анархизма, было сделано предложение принять участие в петербургских альманахах «мистических анархистов» «Факелы», но он из-за идейных разногласий отклонил это предложение.

1906 год – Боровой начинает тесное сотрудничество с вновь возникшим издательством «Общественная польза» (во главе его – В.М. Антик). В этом издательстве Боровой публикует предисловие к книге Блечфорда «Страна чудес» (книга конфискована властями) и готовит курс политической экономии.

1906 год – группа московских анархистов-индивидуалистов и их издательство «Индивид» (во главе с В.Н. Проппером (О. Виконтом)) пытается начать сотрудничество с Алексеем Боровым, восхищенно отзывается о его идеях и сочинениях в своих изданиях (сборниках и книгах), однако сотрудничество не состоялось: как оригинальный мыслитель, А.А. Боровой был намного выше этих богемных почитателей и популяризаторов Штирнера, Маккея и Таккера, и ему был также чужд их эгоцентрический «индивидуализм», как и «мистический анархизм» Г.И. Чулкова или традиционный анархо-коммунизм В. Федорова-Забрежнева и других кропоткианцев.

1900-е годы – Алексей Боровой посещает (впрочем, нечасто и без особого энтузиазма) религиозно-философские собрания.

1906–1907 годы – через своего товарища А.И. Бачинского Алексей Алексеевич Боровой входит в круг московских символистов. Он становится одним из ведущих сотрудников и авторов литературно-художественного «журнала свободной мысли» «Перевал» (выходившего в 1906–1907 годах под редакцией С.А. Соколова (Кречетова)) и ставшего местом тесного сотрудничества поэтов-символистов и анархистов (Н. Русов, Н. Минский и другие). В «Перевале» Боровой печатает ряд рецензий, а также цикл статей «Реформа и революция», которые потом составят книгу «Революционное творчество и парламент (революцинный синдикализм)» и значительную часть своей публичной лекции «Революционное миросозерцание». В «Перевале» были напечатаны и хвалебные рецензии на первые книги Борового. В числе других постоянных сотрудников «Перевала» (с которыми Боровой знакомится в это время) были, в частности, А. Блок, А. Белый, Ф. Соллогуб, И. Анненский, К. Бальмонт и др.

1907 год – Алексей Боровой трижды с большим успехом читает публичную лекцию о революционном синдикализме. В виде цикла статей «Реформа и революция» она была напечатана в 1907 году в журнале «Перевал».

1907 год – Алексей Боровой прочитал курс политической экономии (из 12 лекций) в Народном университете (в помещении Политехнического музея в Москве) и читает лекции для рабочих (по линии Народного университета) на окраинах Москвы («Промышленные кризисы», «Что такое прибавочная стоимость»).

1907 год, лето – Алексей Боровой читает два курса по политической экономии для съездов народных учителей и учительниц, съехавшихся в Москву со всей России (один – «Общая характеристика капитализма» (3 лекции) – в аудитории Высших женских курсов, другой – «Политическая экономия» (8 лекций) – в Театре Гирша). На основе этих курсов им будет написана книга «Популярный курс политической экономии» по заказу издательства «Общественная польза».

1907 год и позднее – против Борового регулярно появляются статьи в «охранительных» изданиях, требующие подвергнуть его репрессиям.

1907 год, лето – после прочтения Алексеем Боровым двух курсов политической экономии для съездов учителей и учительниц он был подвергнут репрессиям со стороны властей: за пропаганду революционного синдикализма по решению градоначальника Рейнбота арестован (просидев в Сущевской части в августе 8 дней с припадком бронхиальной астмы) и оштрафован на 750 рублей. В тюрьме читал лекции о капитализме другим политзаключенным.

1907 год, август – на международном анархическом конгрессе в Амстердаме русский анархист В.И. Федоров-Забрежнев в докладе «Проповедники индивидуалистического анархизма в России» обрушивается на Алексея Борового с резкой и несправедливой критикой с позиций ортодоксального анархо-коммунизма (опираясь главным образом на его книгу «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм»).

1907 год – московские студенты решили издавать свой постоянный печатный орган и пожелали ввести в него четырех наиболее популярных и прогрессивных преподавателей, и среди них – А.А. Борового. Но издание так и не вышло в свет.

1907 год, конец – распоряжением министра народного просвещения А.А. Боровой был отстранен от преподавания в Практической академии коммерческих наук, затем – от преподавания в Александровском коммерческом училище. Затем попечитель Московского учебного округа Жданов вызвал Борового для объяснения по поводу читаемых им курсов и потребовал вычеркнуть его из состава преподавателей Женских юридических курсов. За Боровым было установлено негласное полицейское наблюдение, а единственным местом его преподавания остался Московский университет. Эти меры не только вызвали серьезные финансовые трудности у Алексея Алексеевича (заставив их на время жить порознь с новой женой и сдавать всю квартиру, кроме кабинета Алексея Борового) и изолировали его как лектора от широкой аудитории, но и дали ему время для завершения магистерской диссертации и написания «Популярного курса политической экономии».

1908 год – в издательстве «Общественная польза» в серии «Народный университет» выходит книга Алексея Борового «Популярный курс политической экономии», сразу разошедшаяся огромным тиражом в 15 тысяч экземпляров и вызвавшая множество рецензий, в основном положительных.

1908 год – Алексей Боровой участвует в Первом кооперативном съезде в Москве, организованном по инициативе его товарища и соратника В.А. Поссе.

1908 год – смерть политического экономиста и общественного деятеля профессора Александра Ивановича Чупрова – учителя Алексея Борового.

1908 год – научный руководитель Алексея Борового, профессор И.Т. Тарасов (монархист по своим политическим взглядам), оставил свою кафедру административного права на юридическом факультете Московского университета, желая передать ее Боровому, однако интриги кадетского большинства профессоров (враждебного Боровому) в конце концов (к 1910 году) передали ее в руки их однопартийца А.И. Елистратова.

1908–1909 годы – Алексей Боровой читает в Московском университете «Общий курс административного права» в «социологическом разрезе».

1909 (1910?) год – в Москве состоялся судебный процесс над группой анархистов. Борового пригласили как эксперта по делу его знакомого, студента Московского университета, автора анархической брошюры Фридберга. Фридберг был оправдан (не без помощи Борового).

1909 (1910?) год – Алексея Борового вызывают в суд присяжных в качестве заседателя, но он отвечает, что, как анархист, отрицающий суд как таковой, не может явиться. Репрессий не последовало (возможно, благодаря вмешательству сочувствующих Боровому влиятельных лиц).

1909 год – Алексея Алексеевича Борового дважды арестовывают. Первый раз – в связи с делом испанского анархиста Ф. Феррера (но обыск ничего не дал, и через два дня Боровой был освобожден). Второй раз – по делу группы анархиста Городецкого (?), нападавшей на городовых (все четверо были повешены). Боровой проходил по делу то ли как свидетель и «эксперт», то ли как «учитель» Городецкого (поскольку они были знакомы, и Городецкий с товарищами называли себя анархистами-индивидуалистами и учениками Борового). Алексей Алексеевич имел долгую «теоретическую» беседу с жандармским ротмистром (специализирующимся на анархистах) – о проблемах индивидуалистического анархизма и революционного насилия (сумев «сохранить лицо» и избегнуть неудобных вопросов) – и был отпущен через день после ареста.

1910 год, весна – опубликована магистерская диссертация Алексея Алексеевича Борового «История личной свободы во Франции», том 1 (в двух частях – это одна пятая часть всего задуманного Боровым труда: проследить историю личной свободы во Франции от 1789 года до современности, но других томов затем не последовало) и представил ее факультету. Из двух официальных оппонентов Борового один (его научный руководитель), И.Т. Тарасов, написал хвалебный, но поверхностно-небрежный отзыв, другой, А.И. Елистратов (его главный конкурент за обладание кафедрой), – пристрастно-уничтожающий. Настроенное заранее против Алексея Борового (как опасного смутьяна и революционера) кадетское большинство совета юридического факультета Московского университета провело решение об отказе в защите диссертации. Несмотря на многочисленные положительные отзывы о диссертации Алексея Борового в печати (в том числе таких признанных научных авторитетов, как М.М. Ковалевский и Н.И.Кареев), попытки перенести защиту диссертации – последовательно – в университеты Санкт-Петербурга, Дерпта и Харькова натолкнулись на непробиваемое сопротивление со стороны профессоров-кадетов, следующих партийной дисциплине. Эти события (на время) положили конец университетской деятельности Алексея Борового и глубоко потрясли и уязвили как его самолюбие, так и чувство справедливости.

1910 год – Алексей Боровой с женой едет в Ессентуки лечиться от почечных колик.

1910 год – Боровой предпринимает ряд безуспешных попыток начать издание толстого журнала, пропагандирующего революционный синдикализм, однако возникли предсказуемые проблемы со спонсорами и цензорами, да и над самим Алексеем Алексеевичем возникла угроза уголовного преследования, заставившая его прекратить попытки начать журналистскую работу.

1910 год, ноябрь – смерть Л.Н. Толстого потрясла Алексея Борового. Он отозвался на нее вдохновенной статьей «Воскресение!» (написанной, по просьбе московских студентов для их «Голоса студенчества») и устремился в Ясную Поляну на похороны Толстого. Еще студентами (в 1890-е годы) он и его друг Сергей Преображенский поклялись не взирая ни на что приехать на похороны Толстого – и сдержали данное слово.

1911 год, январь (по другим данным, 17 февраля?) – Алексей Боровой добровольно покинул Московский университет в знак протеста против вторжения в него полиции и в знак солидарности со студенческими выступлениями.

Начало 1911 года – Алексей Боровой отдыхает в санатории в Ессентуках.

1910 год, конец – 1911 год, начало – Алексей Боровой привлечен к уголовной ответственности по обвинению в идейном руководстве издательством «Логос», а также напечатании и распространении его лекции «Революционное миросозерцание». По совету своего адвоката Н.К. Муравьева Алексей Боровой предпочел неизбежной крепости (ему грозили три года заключения) эмиграцию: по заграничному паспорту своего друга Л.Э.Конюса он бежал из России (в феврале 1911 года), изменив внешность и едва избегнув разоблачения на немецко-российской границе.

1911 год, февраль – 1913 год, осень – Алексей Боровой – в эмиграции (преимущественно, в Париже), где активно общается с художниками и даже долгое время живет в художественной мастерской.

1911 год, весна – прибыв в Париж, Алексей Боровой пишет и вскоре публикует в Москве брошюру «История личной свободы во Франции. Ответ рецензентам проф. Тарасову и проф. Елистратову» (Москва, 1911), в которой подробно отвечает на предъявленные к его диссертации претензии.

1911–1913 годы – Боровой из Парижа пишет в русские издания («Голос минувшего», «Столичная молва», «Мир») статьи о революционном синдикализме, истории, международной, экономической и художественной жизни Парижа.

1911 год – Боровой пишет (по заказу М.А. Рейснера для задуманного им сборника) большую статью на тему «Университет и политика» (хотя Рейснер не опубликовал статью из-за резкой критики в ней либеральной профессуры, позднее ее фрагменты были напечатаны автором в газетах «Новь», «Утро России», «Жизнь» и вошли в его мемуары).

1911 год – Боровой в Париже работает гувернером у богатого русского юноши.

1911–1913 годы – в Париже Алексей Алексеевич Боровой с восторгом и воодушевлением изучает труды Анри Бергсона (в которых обнаружил много созвучий с идеями М.А. Бакунина и философский фундамент для собственного анархического мировоззрения), общается с Александрой Васильевной Гольштейн (почитательницей Бергсона и переводчицей его трудов на русский язык), посещает с ней лекцию Бергсона. Все лето 1912 года Боровой посвящает штудированию книг Бергсона.

1911 год – в Париже Боровой начинает многолетнюю работу над своим главным философским трудом в форме диалогов (как пролегоменов к будущей «Этике анархизма» (так и не написанной)). Он писал эту книгу более двадцати лет и так и не завершил рукопись под названием «Разговоры о Живом и Мертвом». Впрочем, отдельные фрагменты этой огромной книги (более 300 рукописных страниц) Алексей Алексеевич позднее опубликует в газете «Утро России».

1911–1913 годы – Алексей Боровой в Париже активно изучает опыт, теорию и практику французского революционного синдикализма, посещает митинги, собирает издания, общается с его теоретиками Ю. Лагарделем, Ж. Сорелем и стремится связать практику революционного синдикализма с анархизмом и с философией Бергсона. Боровой подготовил обширные материалы для книги о революционном синдикализме, но по ряду причин так и не осуществил этот замысел.

1911–1912 годы – Алексей Боровой пишет ряд работ о П.А. Кропоткине: довольно критическую рецензию на его книгу «Современная наука и анархия» (она была опубликована в «Голосе минувшего» и побудила Петра Алексеевича Кропоткина вступить в переписку с Боровым) и биобиблиографический очерк о Кропоткине для Энциклопедического словаря Гранат (не был опубликован).

1911–1913 годы – еще одна тема (помимо философии Бергсона, революционного синдикализма и общих оснований собственного анархического мировоззрения), которой усиленно занимается Алексей Алексеевич Боровой в эмиграции, – французский «неороялизм» (его философия, политика, тактика, критика либерализма и рационализма). Им были собраны обширные материалы для книги – но труд так и остался незавершенным.

1912 год – Боровой читает курс из восьми лекций «Фундаментальные принципы современного капитализма» на французском языке в Свободном коллеже социальных наук. Тот же курс на русском языке он читает в Русском народном университете в Париже. Там же, в Русском народном университете, он читает публичную лекцию «Свободное творчество и философия» о философии Бергсона и революционном синдикализме.

1912 год – к Алексею Алексеевичу Боровому приезжает в Париж его жена Эмилия с двумя дочерьми от первого брака (Ниной и Людмилой), и они вместе обустраивают «дом», активно посещая различные мебельные салоны. Летом они совершают поездку на отдых в Нормандию.

1912 год, лето – Боровой посещает «Русские сезоны» С. Дягилева в Париже (испытав потрясение от них), а также с восторгом открывает для себя танец А. Дункан.

1912 год, лето – Алексей Боровой совершает поездку в Швейцарию: в Монтре к своему другу Льву Конюсу и в Невшатель – к своей первой жене Анне и дочери Татьяне (их он не видел шесть лет).

1912 год – в Париже на праздновании 25-летия поэтического творчества К.Д. Бальмонта Алексей Алексеевич Боровой произносит яркую импровизационную речь в его честь.

1913 год – в «Книге для чтения по истории Нового Времени» (в шести томах), объединившей крупнейших русских историков (Е. Тарле, Н. Кареев и др.) выходят пять больших статей А.А. Борового (написанных частично еще в России, частично – в Париже): «Физиократы», «Административные и политические реформы во время революции», «С. Симон и Фурье», «Коммунизм и религиозно-социальные учения во Франции перед революцией 1848 г.», «Интернационал».

1913 год, весна – лето – Алексей Боровой два месяца работает (в рамках коллектива сотрудников русского Общества по распространению технических знаний) экскурсоводом по Парижу для русских экскурсий (приняв за это время 14 экскурсионных групп), водя их: 1) по Латинскому кварталу; 2) по кварталу Ле-Марэ; 3) в Палату депутатов и 4) в замок Шантильи и произнося вдохновенные речи-лекции. (Это был целый курс экскурсий с целью посвятить русских туристов в культурную и общественную жизнь Франции.) Во время одной из экскурсий Боровой поднялся в небо на французском аэроплане, испытав непередаваемый восторг свободы. По результатам экскурсий Алексей Боровой написал большие очерки для коллективного труда «Париж» (вышел в Издании образовательных экскурсий, Москва, 1916 г.) и ряд статей для газеты «Новь».

1913 год – после публикации в журнале «Голос минувшего» рецензии Борового на книгу «Современная наука и анархия» П.А. Кропоткина (в целом доброжелательную, но содержащую ряд принципиальных критических возражений), Кропоткин отвечает ему обширным письмом; начинается их личная переписка и сложные взаимоотношения.

1913 год, конец лета – жена Алексея Алексеевича Борового Эмилия возвращается в Россию, а сам Алексей Боровой совершает в кампании приятеля месячное путешествие по югу Франции и Испании (по маршруту: Бордо – Биаррец – Байонна – Страна басков – Сан-Себастьян – Бильбао).

1913 год – к трехсотлетию воцарения дома Романовых в России объявлена амнистия (в нее включены и «преступления печати»), и, воспользовавшись амнистией, Алексей Алексеевич Боровой осенью возвращается в Россию. Впрочем, он ожидал, что репрессии возобновятся и ему вновь придется бежать во Францию: он сохранил в Париже свою квартиру и коллекцию книг и гравюр (которая впоследствии пропадет).

1914 год – Алексей Боровой работает журналистом в московской газете А.А. Суворина «Новь» (пишет передовицы, ежедневные фельетоны по широкому кругу общественно значимых тем и заведует отделом библиографии). Между прочим, в это время он сотрудничает с футуристами, помещает материалы о них в газете, общается с Владимиром Маяковским, который сделал рисунки-портреты Борового.

1914 год, август – с началом Первой мировой войны Алексей Боровой занял активную оборонческую позицию (что позднее оценивал как «самую тяжелую ошибку своей жизни»), которой придерживался до конца войны.

1914 год, лето – Алексей Боровой с женой, тещей и дочерьми отдыхают на даче в Лужском уезде Петербургской губернии. Узнав о начале войны, Боровой отправляется в Москву и является к воинскому начальнику. Начинается военная служба, которую до конца 1914 года Боровой совмещает с журналистской работой.

1914 год, август – Алексей Боровой записан нижним чином в 55-й запасной батальон для подготовки к строю; за 2,5 месяца проходит военное обучение.

1914 год, осень – Алексей Боровой из-за конфликта с А.А. Сувориным вместе с большинством сотрудников «Нови» покидает газету (и она прекращает существование).

1914 год, осень – 1915 год, весна – Алексей Боровой работает в оборонческой «национал-либеральной» газете «Утро России» (ее спонсор – П. Рябушинский, редактор – Алексеевский), где он публикует цикл статей «Свободные письма» (на общественные темы) и (под псевдонимом Алонзо) несколько больших статей «Диалоги о Живом и Мертвом» (фрагменты задуманного им одноименного труда, в котором он «хотел раскрыть свое анархическое мировоззрение»). Однако из-за трений с редактором (снявшим с печати несколько его статей) и тяжелой военной службы Боровой уходит из «Утра России» в начале 1915 года.

1914 год, (ноябрь?) – 1918 год, весна – Алексея Алексеевича Борового, как нестроевого (из-за его ученого звания) переводят во Второй Московский эвакуационный пункт. В нем он прослужил 2,5 года войны: сначала младшим писарем регистрационного отдела, затем старшим писарем и начальником регистрационного отдела, затем (с 1915 года) делопроизводителем всего эвакуационного пункта, а с 1917 года – комиссаром этого эвакуационного пункта и наконец в 1918 году – военным комиссаром при Главном военном санитарном управлении. Благодаря трудолюбию, энергии, инициативности, эрудиции, добросовестности Борового он сделал быструю военную карьеру, пройдя путь от нижнего чина до высокой должности.

1916 год, апрель – июнь – Алексей Боровой подорвал свое здоровье непосильным трудом. Врачебная комиссия нашла у него серьезное нервное переутомление и предоставила Боровому месячный отпуск. Он совершает путешествие на пароходе по Каме (от Нижнего Новгорода до Перми). Итогом путешествия стало тяжелое воспаление легких. Месяц Алексей Алексеевич лечился в Москве. Затем еще на месяц был направлен в Крым на курорт в Судак (в сопровождении своего подчиненного по эвакуационному пункту С.В. Герасимова (в будущем – известного художника), сделавшего в те годы два портрета Борового).

1916 год, осень – Алексея Борового в порядке совместительства прикомандировали к Московскому военно-промышленному комитету в качестве консультанта по вопросам обеспечения и снабжения тыла. Одновременно он становится консультантом по экономическим вопросам крупнейшего банкира Н.А. Второва, подготовив ему записку о перспективах цементного дела.

1917 год, конец февраля – начало марта – Алексей Боровой принимает активное участие в революционных событиях в Москве: убедив своего командира генерала Махаева (начальника Второго эвакуационного пункта) открыто встать на сторону революции, выступает с пламенными речами под красным флагом на центральных площадях перед восторженным народом.

1917 год, начало марта – Алексей Боровой выбран председателем на учредительном собрании Московского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

1917 год – Боровой избран комиссаром Второго эвакуационного пункта и прикомандирован к Просветительскому отделу Московского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. С апреля 1917 года он читает курс лекций по политической экономии в Солдатском университете при Московском совете.

1917 год, апрель – осень – Алексей Алексеевич Боровой (вместе с видными анархистами А.А. Солоновичем и Львом Черным (Турчаниновым)) инициатор создания и лидер движения за образование синдикатов пролетариев интеллектуального труда (Федерация союзов работников умственного труда), редактор органа этой Федерации «Клич» (двухнедельника; вышли всего четыре номера весной-летом 1917 года). Боровой с огромным успехом выступает на учредительном собрании Федерации в Физической аудитории Московского университета и на собрании в Цирке братьев Соломонских (в присутствии пяти тысяч человек). Однако из-за объективных и субъективных причин (в том числе из-за болезни самого Борового) Федерации не суждено было получить дальнейшее развитие.

16 мая 1917 года – Алексей Боровой восстановлен в звании доцента Московского университета.

1917 год, (ноябрь?) – Алексей Боровой выступает с рядом публичных лекций: «Класс и партия», «Что такое анархизм», «Анархизм и свободное творчество» (в Колонном зале Дома Союзов, Большом зале консерватории, Политехническом музее).

1917 год – Алексей Боровой пишет книгу «Класс, партия и интеллектуальный пролетариат». Хотя о ее скором выходе были анонсы, она так и не была издана.

1917 год – переиздана книга Борового «Общественные идеалы современного человечества. Либерализм. Социализм. Анархизм».

1917 год, лето – Алексей Боровой болеет, находится в деревне. В это время его жена Эмилия передает по его просьбе приехавшему в Петроград П.А. Кропоткину письмо и книги Борового, на что Кропоткин отвечает своим письмом. Их содержательная полемика продолжится и далее.

1917 год, осень – 1918 год, весна – Алексей Алексеевич Боровой присоединяется к массовому анархическому движению и является одним из лидеров Московской федерации анархических групп и Московского союза идейной пропаганды анархизма. Происходит знакомство Борового с теоретиками и лидерами российского анархизма – П.А. Аршиновым, И.С. Гроссман-Рощиным и Я. Новомирским (Кирилловским).

1917 год, конец – 1918 год, весна – с закрытием Второго московского эвакуационного пункта Алексей Боровой становится (и остается до конца войны) военным комиссаром Областного эвакуационного пункта, а затем и военным комиссаром Главного санитарного управления.

1917 год (конец?) – в Москву из Киева приезжает сводная сестра (по отцу) Алексея Борового, Вера Алексеевна, и поселяется в его доме. Через некоторое время (?) она умирает от истощения.

1918 год, конец весны – лето – Алексей Боровой вместе с другим известным теоретиком и практиком анархизма Яковом Новомирским (Кирилловским) основывают и на протяжении трех месяцев возглавляют ежедневную газету «Жизнь» (в которой участвуют крупнейшие литераторы России: А. Блок, А. Белый, И. Эренбург, И. Шмелев, М. Туган-Барановский, В. Брюсов, А. Толстой и другие). Эту газету, оппозиционную большевистскому режиму и отстаивающую идеалы Октября, преданные им власти закрывают, а Борового как редактора привлекают к судебной ответственности, но по всем трем делам, инкриминированным ему, он был оправдан.

1918 год, лето – к Алексею Боровому приезжает Н.И. Махно (затем восторженно слушает его лекцию и отзывается о нем в своих воспоминаниях с восхищением).

1918 год, осень (?) – Алексей Алексеевич Боровой активно преподает в Московском университете, избран профессором и снова становится одним из любимцев студенчества. Он читает курсы: «Социализм и анархизм в их историческом взаимоотношении», «История рабочего движения», ведет семинарий по политической экономии. Это продолжается до 1921 года.

1918 год, ноябрь – декабрь – Алексей Боровой начинает преподавать в Социалистической академии (потом – Коммунистической академии, возглавляемой М.А. Рейснером), читая курс «Политическая психология современных европейских народов». Впрочем, курс был прерван на половине: в конце 1918 года властями было решено, что лекторами Академии могут быть только марксисты, и Алексей Боровой покинул Коммунистическую академию, впервые столкнувшись с запретом на профессию со стороны большевистского, а не царского режима.

1918 год – Алексей Боровой работает в Архитектурном отделе Наркомата просвещения.

1918 год – Алексей Алексеевич Боровой присоединяется к анархо-синдикалистской группе «Голос труда», а позднее (в 1920-е годы) возглавляет работу анархо-синдикалистского издательства «Голос труда». Вместе с анархистом и географом Н.К. Лебедевым они отвечают за выпуск обширной серии книг по истории анархической мысли: при их участии и редакции (и часто с предисловиями Борового) в «Голосе труда» (прежде чем он в 1926–1927 (?) годах будет уничтожен большевистским режимом) выходит несколько десятков наименований книг.

1918 год – издана книга Алексея Борового «Революционное творчество и парламент (Революционный синдикализм)» (на основе его лекции 1907 года).

1918 год – в издательстве «Революция и культура» выходит книга Алексея Борового «Анархизм». Несмотря на поспешность написания и посвящение П.А. Кропоткину книга стала итогом (разумеется, промежуточным) работы Борового по созданию принципиально новой философии анархизма, сочетающей идеи Бергсона, Бакунина, практику революционного синдикализма и отвечающей на духовные вызовы современности – эпохи начала конца модерна.

1919 (1920?) год – Алексей Боровой сочиняет поэму (подробности не известны).

1919 год – Алексей Боровой – ответственный редактор Архитектурного отдела в журнале «Художественная жизнь».

1920 год – в анархо-синдикалистском издательстве «Голос труда» (Пб. – М.) выходит книга Алексея Борового «Личность и общество в анархистском мировоззрении».

1920 – на Архитектурном факультете ВХУТЕМАСа Алексей Боровой начинает читать курс «История социального быта», представляющий собой «синтез ряда частных социологических дисциплин» с целью «дать общий очерк гуманитарного знания» студентам.

1920–1921 годы – Боровой выступает с публичными лекциями «Бакунин», «Кропоткин», «Анархические элементы в мировоззрении Достоевского», «Лавров» (на юбилейном вечере, посвященном Лаврову и устроенном левыми эсерами и эсерами-максималистами).

1921 год – студенты Коммунистического университета, решив провести дискуссию «Анархизм против марксизма», предложили участвовать в ней А.А. Боровому и Н.И. Бухарину. Однако власти запретили диспут.

1921 год – ГУС (?) воспретил Боровому чтение теоретических курсов в университете.

1921 год (?) – умирают родители Алексея Борового – Наталья Григорьевна и Алексей Кириллович.

1921 год, осень – 1922 год – Боровой участвует в работе Московского отделения Вольной философской ассоциации (Вольфилы), возглавляя (вместе с С.Д. Мстиславским) в ее рамках кружок «Кризис форм общественных объединений (партий, союзов, обществ)» в «секции философии общественности».

1921 год, февраль – после смерти П.А. Кропоткина Алексей Алексеевич Боровой активно участвует в его похоронах, пишет статью в однодневную анархическую газету, посвященную этому событию, а затем принимает участие в организации Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П.А. Кропоткина.

Апрель 1922 года – Алексей Боровой завершает работу над первым вариантом книги о Достоевском. Отправленная в «Голос труда» рукопись была утеряна по дороге, и Боровой тотчас начал воссоздавать книгу заново по памяти. Впоследствии ее публикация была запрещена по цензурным причинам (автора обвинили в мистицизме).

1922 год, осень – ГУС (?) воспретил Боровому чтение лекций и ведение семинаров в университете, а осенью 1923 года – запретил Боровому читать курс и во ВХУТЕМАСе. Отныне анархисту закрыта дорога во все учебные заведения.

1922 год – в издательстве «Задруга» в рамках многотомного издания об истории масонства выходит книга Алексея Борового «Современное масонство на Западе» (написанная по заказу

С.П. Мельгунова еще в годы парижской эмиграции Борового).

1922 год – выходит сборник статей, посвященных памяти П.А. Кропоткина (Пг. – М.) под редакцией А. Борового и Н. Лебедева. В нем напечатана статья Борового «Проблема личности в учении Кропоткина».

1922–1926 годы – Алексей Алексеевич Боровой выступает с речами, докладами и лекциями на вечерах, посвященных Михаилу Бакунину, Петру Кропоткину, Аполлону Карелину (в связи с его смертью), Михаилу Сажину (в связи с его юбилеем), Парижской Коммуне.

Апрель 1923 года – Алексей Боровой принимает активное участие в развернувшейся публичной дискуссии между историком Вячеславом Полонским и литературоведом Леонидом Гроссманом в Доме печати по вопросу о том, был ли М.А. Бакунин (как утверждал Гроссман) прототипом Николая Ставрогина в «Бесах». Боровой в своем докладе (близком позиции Полонского) отстаивал тезис о полярности типов Бакунина и Ставрогина. Боровому было предложено опубликовать свои тексты в готовящемся к печати сборнику статей дискутирующих сторон, но потом из-за цензуры этого не случилось.

1923–1924 годы – по приглашению Я. Новомирского (бывшего анархиста, а потом члена ВКП(б)) Алексей Алексеевич Боровой работает редактором экономического отдела Малой Советской Энциклопедии (издательства «Красная Новь»).

1924 год, май – 1929 год – Алексей Боровой работает экономическим консультантом на Московской товарной бирже.

1925 год, апрель – Алексей Боровой избран товарищем председателя Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П.А. Кропоткина, Веры Николаевны Фигнер, и усиливает свою активность в Комитете.

1925 год – Алексей Боровой и его ученик и товарищ анархист Николай Отверженный (Булычев) выпускают в издательстве «Голос труда» сборник «Миф о Бакунине», включаясь в спор ученых (историков и филологов) вокруг проблем: «Исповедь» Бакунина (позорит ли его революционную честь этот автобиографический документ, недавно открытый в архивах?) и «Бакунин и Достоевский». На оба вопроса авторы дали обоснованный и однозначный отрицательный ответ.

1926 год – под редакцией и с предисловием Алексея Борового выходит юбилейный сборник анархистов «Очерки истории анархического движения в России», посвященный 50-летию со дня смерти Бакунина. В нем напечатана статья Борового «Бакунин».

1926 год, 1 июня – большой юбилейный вечер памяти М.А. Бакунина (к 50-летию его смерти) большевистские власти разрешили организовать анархистам Москвы. Алексей Боровой председательствовал на вечере и выступил с речью – последней большой публичной речью в своей жизни перед массовой аудиторией. Анархический вечер вызвал суровые репрессии со стороны властей и волну травли анархистов в официальных изданиях.

1927 год, конец – 1928 год, начало – молодой анархист, товарищ и ученик Алексея Борового Н.Г. Отверженный (Булычев) подал заявление в Государственную Академию художественных наук (ГАХН) о желании прочесть доклад об Алексее Боровом как ораторе. Сначала предложение было принято, но летом 1928 года (по политическим причинам) отклонено.

1920-е годы – 1935 год – Алексей Алексеевич Боровой работает над многочисленными статьями на общественные и философские темы (среди которых «Экономический материализм», «Философия актуализма», «Власть» и другие), а также над третьей (последней) редакцией книги «Достоевский», первым томом мемуаров «Моя жизнь. Воспоминания» (эти две книги он успел завершить) и над рукописью «Разговоры о Живом и Мертвом» (останется незавершенной), вынашивая замысел итогового произведения с изложением своей анархической философии (по политическим и финансовым причинам оно так и осталось на уровне набросков).

1927–1928 годы – Алексей Боровой ведет в Кропоткинском музее и Кропоткинском комитете ожесточенную идейную полемику против возобладавшей там тенденции «мистического анархизма» (во главе с А. Солоновичем) в защиту более традиционного анархизма. Поскольку возглавляющие Кропоткинский комитет С.Г. Кропоткина и В.Н. Фигнер в призрачной надежде любой ценой спасти комитет от репрессий со стороны властей поддержали более «невинных» и лояльных режиму «мистических анархистов», Боровой и группа его единомышленников-анархистов покидает Кропоткинский комитет и музей, опубликовав соответствующее заявление протеста в крупнейшем эмигрантском анархическом издании «Дело труда».

1928 год – в Париже в анархистском издательстве выходит (без указания автора) книга Алексея Борового «Большевистская диктатура в свете анархизма. Десять лет советской власти».

1929 год (?) – на концерте немецкого пианиста Эгона Петри в Музыкальном училище Гнесиных Алексей Алексеевич Боровой, потрясенный музыкой, принимает решение: надо покинуть постылую работу (на бирже) и затянувшееся молчание, продать библиотеку (самое дорогое из материального, что у него было) и, уйдя со службы, написать давно задуманную им трехтомную теоретическую работу. (Но этому решению уже не суждено было осуществиться.)

1929 год, июнь – Алексей Боровой, как «неразоружившийся анархист», арестован, (в составе группы анархистов) за «контрреволюционную деятельность» и находится под следствием. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 12 июля 1929 года он приговорен к трем годам ссылки и сослан в Вятку.

1929 год – жена Алексея Алексеевича, Эмилия Васильевна, по его указанию поспешно распродает библиотеку Борового. Большую ее часть (7,5 тысяч томов) за бесценок приобретает Воронежский сельскохозяйственный институт.

1929–1932 годы – Алексей Боровой находится в ссылке в Вятке, где он работает экономистомконсультантом в Вятской лесохимической кооперации (возглавляет плановый сектор). Там он общается со старым народником Чарушиным, ведет переписку с Верой Фигнер. В Вятке происходит и последний из многочисленных любовных романов Борового.

1931 год – в ссылке в Вятке Алексей Боровой завершает уже третий вариант книги «Достоевский». (Но потом продолжает работу над книгой до самой смерти.)

30 января 1933 года – 4 февраля 1933 года – переезд Борового во Владимир.

1933–1935 годы – Алексей Боровой отбывает ссылку во Владимире (по адресу улица Дзержинского, дом 21А). Работает в службе городского коммунального хозяйства (весной 1933 – весной 1934 гг.) Ищет работу в школе, библиотеке – нигде не берут ссыльного.

1934 год, 23 ноября – умер брат Алексея Алексеевича, Александр Алексеевич Боровой.

Август 1935 года – последний недолгий приезд Борового в Москву (по вопросу о передаче его личного архива в Государственный литературный музей).

1935 год, 21 ноября – во Владимире умер Алексей Алексеевич Боровой. Похоронен в Москве на Введенском кладбище.

1936 год – Эмилия Васильевна передала значительный архив супруга в Государственный литературный музей, откуда он в основном (кроме иллюстративных материалов) будет позднее отправлен в Центральный государственный литературный архив (ЦГЛА, потом ЦГАЛИ, ныне РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства), и в начале 1990-х годов будет открыт для исследователей.

1936–1937 годы – русские анархисты-эмигранты в Испании создали в Барселоне Группу имени Алексея Борового (группа насчитывала не менее 10 членов и издавала свой бюллетень под редакцией М.П. Воробьева).

1991 год – несколько русских анархистов в Москве создают Группу имени Алексея Борового. Группа издает две брошюры (Боровой А. Бакунин.

М., 1994 и Венок Алексею Боровому. М., 2000 г.) и проводит в 1995 и 2000 годах в Москве две небольших научных конференции, посвященных памяти Алексея Алексеевича Борового. Ее деятельность продолжается и по сей день.

Примечания

1

Издание подготовлено и прокомментировано редакцией журнала «Эгалите» – А. Мигурским, А. Пушной. – Примеч. изд.

2

Племянница видного деятеля кадетской партии Петра Струве, вторая жена Алексея Борового (подробнее см.: Рябов П.В. «Основные вехи жизни Алексея Борового» в данном издании). – Примеч. ред.

3

Судя по всему, имеется в виду Георг Еллинек (1851–1911) – немецкий юрист-правовед, которого современники относили к юридической «школе публицистов», выступавшей против синкретизма и эклектики (элементов социологии) в юридической науке. Утверждая, что государство является одновременно и социальным явлением, и правовым институтом, Еллинек настаивал на обособленном изучении социальными науками его составляющих. – Примеч. ред.

4

Для нас сейчас не имеет значения – получало ли утверждение этой глубокой зависимости человека от общего космического процесса – оптимистический или пессимистический характер: был ли в нем экстатический пантеизм Бруно, звучали ли убийственные саркастические ноты Санчеса, сквозила безысходная скорбь и мучительная ирония Леопарди (см. особ. «Dialogo di’un foletto e di un gnomo» или «Il Copernico») или наконец неизживаемая драма сознания своего атомизма, ведущая прямо к смерти, как у Ван Гога. – Здесь и далее, кроме особенно отмеченных случаев. – Примеч. А.Б.

5

Это есть центральная мысль о человеке и в ветхозаветной космогонии. «Человек, по книге Бытия, создается после всей твари. Это значит, что онтологически он всю ее в себя включает: динамически все есть человек, хотя человек, имея в себе образ Божий, остается выше всего. Бог создал тело человека из земли (Адам и ада́м, по-еврейски: земля), это значит, что человек причастен всем земным стихиям, их в себе имеет, есть микрокосм. Он стоит вместе с тем и на вершине животного мира, образованного из той же земли. Он есть в этом смысле и всеживотное, и это явствует не только из общего его места на иерархической лестнице бытия, но и прежде всего, из факта, что Бог приводит животных и птиц к человеку „чтобы видеть, как он назовет их“. И «нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым». См. Булгаков С.Н. Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христианстве. Изд. Моск. Научн. Инст. М., 1916. С. 14–15.

6

Эспинас. Социальная жизнь животных. СПб, 1898. С. 78.

7

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Пер. Ю. Айхенвальда. М., 1900. Т. I. С. 39.

8

Ibidem. Стр. 6, 21, 24, 37–38. См. т. С. 88–89 и passim. И современные психологи, исследующие душевную жизнь животных, приходят к заключению, что у животных, стоящих даже высоко в порядке общей интеллигентности – нет мышления в смысле человеческой способности. Инстинктивные действия животных также глубоко отличаются от инстинктивных действий людей. См. напр., Мейман Э. Интеллигентность и воля. М., 1919. С. 90, 132, 335–236 и др.

9

У Шопенгауэра же в его «Четверояком корне закона достаточного основания» «я» – есть субъект как предмет самосознания, то есть тождество познающего и волящего субъекта. (Гл. VII. §§ 40–42).

10

Единственное в своем роде животное. – Примеч. ред.

11

Уникальность человека. – Примеч. ред.

12

Штейн Л. Социальный вопрос. М., 1899. С. 488.

13

Из университетских чтений проф. Потебни. Цит. по соч. А. Вотухова. Язык, поэзия и наука. Харьков, 1894. С. 10.

14

Эта точка зрения близка и субъективной социологической школе. «Природа ко мне безжалостна, – писал Михайловский, – она не знает различия, в смысле права между мною и воробьем; но я и сам буду к ней безжалостен и своим кровавым трудом покорю ее, заставлю ее служить мне, вычеркнуть зло и создам добро. Я не цель природы, природа не имеет других целей. Но у меня есть цели, и я их достигну…»

15

Виндельбанд В. Прелюдии. СПб. 1904. С. 261.

16

С утверждением этим согласны вполне и другие типы общественных мировоззрений, как либерализм или социализм, но, как мы увидим ниже, только в анархизме утверждение это остается основным, принципиальным, не подлежащим отводам ни морального, ни практического свойства. Наконец ранее конструкции либерализма покоились на представлениях об атомистическом строении общества. Общество есть механическая совокупность личностей как отвлеченных единиц, лишенных специфических качеств, индивидуальности, своеобразия. Учение об естественных, стихийных, железных законах, подчиняющих своему действию общественность и членов к ней принадлежащих есть неизбежный продукт атомистических концепций.

17

Разрядка – В. Соловьева. – А. Б. Здесь и далее в данном издании – курсив. – Примеч. ред.

18

Соловьев В. Оправдание добра. Собр. соч. Т. VII. С. 229.

19

Соловьев В. Оправдание добра. Собр. соч. Т. VII. С. 214.

20

Таким образом этим рассуждением устанавливается «вечность» и «принципиальность» антагонизма в отличие от утверждений тех социологов, которые, подобно напр., Болдуину (Social and Ethical Interpretations in mental Development), полагают конфликты между личностью и обществом только временными, а самую личность мыслят исключительно как члена социального общения.

21

Правда, некоторые из исследователей и комментаторов Руссо, как Поль Жане или Бутми, утверждают, что Руссо в своем политическом учении оставался последовательным индивидуалистом. Эта точка зрения не пользуется, однако, общим признанием и мне лично представляется совершенно несостоятельной. Последовательным индивидуалистом Руссо был в своих педагогических сочинениях, как в «Эмиле» или особенно в «Discours sur les science et les arts».

22

В историко-философских и политических работах нашего времени является уже более или менее общепризнанным, что в том же направлении, что и рационалистическая философия эпохи Просвещения, шло развитие идей индивидуализма – в Германии и в Англии.

23

В другом месте я писал: «В современной историографии стало уже трюизмом указание на противоречивое влияние на Французскую революцию двух враждебных доктрин: одной – индивидуалистической, либеральной, списанной с конституционных образцов Англии, принадлежащей Монтескье и другой – подчиняющей личность обществу, глубокогосударственной, демократической, уравнительной, породившей впоследствии якобинизм, принадлежавшей Руссо. Но в ту эпоху, когда явилась первая Декларация, эти доктрины равно владели умами и сердцами своих современников. Неудивительно, что, начав в духе Руссо, Декларация продолжает в духе Монтескье. Деятели Конституанты в первый и наиболее страстный период своего разрушительного творчества не придумывали обеих философий до конца. Перед ними стояла только одна великая задача – похоронить раз навсегда старые порядки и водворить счастье на земле. Средства выбирались те, которые казались лучшими в данную минуту, которые были под рукой. Справедливо заметил Фагэ, что авторы французских деклараций, даже и Декларации 89 г., были зараз и демократы и либералы, зараз верили и в торжество личной свободы и суверенитет народа. Этим самым в их дело вкралось гигантское противоречие, так как ясно, что оба начала легко могут вступить в непримиримый конфликт. Право народа, принцип народовластия может отменить или приостановить права личности.

Декларация 89 г. явилась, таким образом, как бы компромиссом между признанием «естественных и неотчуждаемых» прав личности и идеей народного суверенитета. В дальнейшем развитии революции формула salut public вырастает до громадных размеров и поглощает незащищенную формулу личной свободы. В Декларации жили рядом два противоположных принципа, и она одной рукой отнимала то, что давала другой». См. История личной свободы во Франции. Т. 1. Ч. I. С. 292–293.

24

К. Маркс и Ф. Энгельс. Литературное наследие. Одесса, 1908. Т. 1. С. 476.

25

Раньше, прежде. – Примеч. ред.

26

Аристотель. Политика. Пер. Н. Скворцова. М., 1893. Кн. II. Гл. 1. С. 38.

27

Почти в аналогичных выражениях высказывает те же мысли столь далекий Лаврову по политическому умозрению писатель, как Б.Н. Чичерин: «Личность есть основной и необходимый элемент всякого общежития. Как реальное явление, общество не представляет ничего, кроме взаимодействия отдельных единиц… Человеческие общества суть не учреждения, а союзы лиц. Если между этими лицами устанавливается живая связь или вырабатываются общие интересы и учреждения, то все это совершается не иначе, как путем взаимодействия самостоятельных единиц, одаренных каждая собственным сознанием и собственной волею…» («Философия права»).

28

Скорее всего, речь идет об «Die Demokratie von Athen», в которой Шварц, по словам В.С. Сергеева, «с реакционной точки зрения характеризовал [афинскую демократию]» как деспотическую и продажную, что «подавляла индивидуальность и препятствовала развитию человечества».

29

Многотомная «История древнего мира» немецкого историка Эдуарда Майера (1855–1930). – Примеч. ред.

30

Боровой вольно переводит на латинский концептуально важный фрагмент из «Левиафана» Гоббса. «Афиняне и римляне были свободными, т. е. свободными государствами; это значит не то, что какие-нибудь частные лица пользовались там свободой оказывать сопротивление своим представителям, а то, что их представители имели свободу оказывать сопротивление другим народам или завоевывать их». Приводим перевод цитаты по изданию: Гоббс Т. Левиафан. М., 2001. С. 149. – Примеч. ред.

31

Трагическое противоречие, проникающее политические творения Платона, было не раз предметом обстоятельных рассуждений и в русской литературе. См., например, В. Соловьев. «Жизненная драма Платона». Собр. соч. Т. VIII.; Е. Трубецкой. Социальная утопия Платона М., 1918; С. Трубецкой. История древней философии. М., 1908. Ч. II. Гл. I; В. Железнов. Экономическое мировоззрение древних греков. Изд. М., Н. Инст. Т. I. Вып. I. М., 1916; С. Булгаков. Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христианстве. Ibidem, т. I. В. III. М., 1916.

32

Джемс В. Вселенная с плюралистической точки зрения. М., 1911. С. 182.

33

О вечном искании и вечной неудовлетворенности говорит уже Лейбниц в «Началах природы и благодати, основанных на разуме» (§ 18). Живым образцом анархистской психологии был Бакунин. Рейхель рассказывает, что однажды он спросил его, «что он намерен делать, если бы исполнились все его реформаторские планы». Он отвечал: «Тогда я все опрокину… Ты знаешь не хуже меня, что перед вечностью все тщетно и ничтожно». Это творческое «все опрокину», разумеется, не имеет ничего общего с замечательной характеристикой русского человека – Достоевского в «Записках из подполья». Там не творческая страсть к разрушению, а нигилизм беспринципного, скучающего и безответственного человека.

34

Еллинек. Декларация прав человека и гражданина. 2-е изд. М., 1905. С. 60.

35

Наше время, разумеется, не может уже более ни испытывать энтузиазма от возглашения формулы «laissez faire, laissez passer», ни даже оценить до конца подлинный освобождающий смысл, в нее вложенный. Но формула эта была живой водой в эпоху, когда промышленность – по красноречивому выражения Карлейля – со всех сторон была окружена западнями и капканами, когда ее со всех концов беспощадно травили могущественные охотники.

36

Современная юриспруденция полагает, что субъективное право лица сообщается ему не объективным правом; последнее утверждает его, исходя из признания за каждой личностью определенной сферы самостоятельности и свободы. Вне этого признания немыслимо самое представление о свободной общественности как совокупности лиц, располагающей суммою субъективных прав, меняющих свое содержание в связи с изменением общественных условий.

37

Один из новейших исследователей либерализма – Herbert Samuel, несмотря на общую бессодержательность установленного им основного принципа либерализма, прав, утверждая, что «корни дерева либерализма питаются этикою». См. Samuel H. Либерализм. М., 1906. С. 6. Увы! этика питает только корни; ствол и ветви покрылись новообразованиями вовсе не этического свойства.

38

Карл Иоганн Родбертус (1805–1875) – немецкий экономист, один из основоположников «теории государственного социализма». Предложил ввести расценку всех продуктов по количеству нормального рабочего времени, необходимого для их производства, а для этого создать специальный денежный знак, который бы отражал количество отработанного трудящимся времени, и общественные магазины, где он мог бы обменивать его на продукты, выставленные на продажу по их трудовой стоимости. – Примеч. ред.

39

Лорец фон Штейн (1815–1890) – немецкий политический мыслитель, предшественник правой социал-демократии. Благодаря его раннему труду «Социализм и коммунизм в современной Франции» (1842), прусская общественность, в том числе Маркс и Энгельс, смогли познакомиться с социалистическими идеями. Утверждал, что «было бы нелепым и близоруким считать рабочий вопрос простым вопросом желудка», поскольку социальная жизнь многолика и потому важно добиться духовной эволюции всех членов общества. Его идеи легли в основу проекта социального государства. – Примеч. ред.

40

Революционный синдикализм и как мировоззрение, и как метод классовой борьбы является по существу анархическим и потому к нему вышесказанное не имеет отношения.

41

Обогащайтесь! – Примеч. ред.

42

Имеются в виду идеи «социального либерализма» конца XIX – начала XX вв., возникшие под влиянием успехов рабочего движения. – Примеч. ред.

43

Проф. Гамбаров. Свобода и ее гарантии. СПб, 1910. С. 96 и далее.

44

Перводвигателем. – Примеч. ред.

45

См. особ. С. Котляревский. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915.

46

С учетом соответствующих различий. – Примеч. ред.

47

После заявления Маркса о нежелании заниматься «кулинарными рецептами», указания Энгельса, что «задача научного социализма состоит не в создании наиболее совершенной формы общества, а в анализе исторического хода хозяйственного развития» и подобного объяснения на этот счет К.Каутского в предисловии к книге Атлантикуса «Государство будущего» социал-демократическая литература Нового времени отвечала традиционным ignoramus на вопросы всех любопытствующих об особенностях будущего строя. На этой позиции равно стояли Бебель, Либкнехт, Г. Девилль, Ж. Гед и Вандервельде. Наоборот, Жорес считал законным любопытство вопрошающих о том «чем мы будем завтра» и полагал возможным и нужным удовлетворять такое любопытство. Ж. Ренар сделал попытку характеристики коллективистского строя в «Regime Socialiste» (1897), а Делиньер в своем обширном «L’application du systéme collectiviste» (1899) пытался конструировать и все публичное право будущего строя. Изложение и характеристику некоторых отдельных социалистических конструкций можно найти в малооригинальной и бедной мыслями, но объективной и обильной фактами книге М. Бургэна. Современные социалистические системы и экономическое развитие. СПб, 1906.

48

В. Кидд. Социальное развитие. СПб, 1897. С. 108.

49

Ж. Палант. Очерк социологии. М., 1910. С. 218. Наше время утверждает уже по-новому принципиальное отличие социализма от коммунизма. Социализм есть непосредственный продукт капитализма, сущность его – в учете, надзоре, контроле, совершенствовании методов работы. Коммунизм вырастает из социализма и имеет собственное, законченное и более высокое содержание. Ср., напр., речь Ленина на первом заседании общегородской конференции Р.К.П. 20 декабря 1919 г.

50

Опыт современной диктатуры пролетариата в России, как временное переходное состояние, не отражающее в полноте социалистических чаяний, в счет идти не может.

51

Пусть погибнет мир, но да свершится правосудие. – Примеч. ред.

52

Выше мы говорили уже, что не усматриваем принципиального антагонизма между социализмом и индивидуализмом. Протест против своеобразной формы индивидуализма – хозяйственного либерализма – выродился чисто внешне и формально в отрицание индивидуализма вообще. Но, поскольку социализм, независимо от его оттенков, защищает личное самоопределение и свободу личного своеобразия, он индивидуалистичен.

53

Анархизму, однако, совершенно чужд тот слащавый пафос общественности, который мы находим у некоторых социологов, напр. Изуле («La cité moderne et la metaphysique de la sociologie»).

54

О различных уклонах механического мировоззрения при сохранении общей для отдельных его течений методологической почвы см. труд проф. Н. Алексеева. Науки общественные и естественные в историческом взаимоотношении их методов. М., 1912.

55

Только в этом именно смысле могут быть истолкованы известные слова Чаадаева в его «Философических письмах», что «прогресс человеческой природы вовсе не безграничен, как это обыкновенно воображают: для него существует предел, за который он никогда не переходит. Вот почему цивилизации древнего мира не всегда шли вперед и что всякий «чисто человеческий» прогресс неизбежно завершался «состоянием неподвижности». Далее он делает решительное исключение для «христианского общества», одушевляемого «духовными интересами». «Этот интерес, – добавляет он, – конечно, никогда не может быть удовлетворен: он беспределен по самой своей природе. Таким образом христианские народы в силу необходимости постоянно идут вперед». То, что Чаадаев считал возможным и необходимым для «христианских народов», т. е. постоянный прогресс в смысле духовного совершенствования, с нашей точки зрения, есть бесспорный и универсальный факт современной общественности – см. П.Я. Чаадаев. Сочинения и письма. М., 1914. Т. II. С. 144–146.

56

Подробнее см. мою книгу «Анархизм» гл. III.

57

«Хорошо мое сердце, слабы мои знания», – строчка из «Полной дрожи и сладко звучащей прощальной песни…» («Schauervolle und süß thönende Abschiedsode bestehend aus einem Allegro, einer Andante und einem Prästo von einem deutschen Dichte») немецкого поэта XVIII в. Якоба Михаила Рейнгольда Ленца (1751–1792). Несмотря на то, что ранние произведения поэта оставили значительный след в немецкой литературе, страшная душевная болезнь, бедность и утомительный труд помешали ему полностью раскрыть свой литературный талант (см. Томан И. Немецкие поэты в России. М., 2010). – Примеч. ред.

58

Хороший человек. – Примеч. ред.

59

Изображение Бога в христианстве, одновременно как старца и юноши. – Примеч. ред.

60

«Я думаю, что представление всеобщего равенства психологически не может иначе образоваться, как при помощи ясного сознания сущности и достоинства индивидуальности при помощи соображения, что каждый человек представляет собой личность с характерными в данной комбинации и пропорции с никогда более не встречавшимися особенностями». Зиммель. Социальная дифференциация. Киев, 1898. С. 98.

61

См. Топорков Т.А. Идеалы современной демократии. М., 1918., где автор прекрасно формулировал занимающую нас проблему.

62

Принцип индивидуации. – Примеч. ред.

63

А. Шопенгауэр. о. с. С. 393.

64

Более углубленную характеристику природы альтруистического чувства дал В. Соловьев («оправдание добра»).

Подобно Шопенгауэру, он видит естественный корень нашего нравственного отношения к другим в жалости или сострадании, не имеющем «своекорыстных мотивов» и потому являющемся «чисто альтруистическим» чувством. Но он возражает против шопенгауэрова обоснования этого чувства, справедливо указывая, что, с одной стороны, между людьми нет «совершенной отдельности», о которой он говорит, с другой, что чувство сострадания не есть «непосредственное внутреннее отождествление себя с другим». На самом деле рассматриваемая нами духовная связь отдельных лиц есть не тождество, а «согласие однородного», признание за другим собственного (ему принадлежащего) значения – права на существование и возможное благополучие. Альтруистическое чувство, рожденное из жалости, есть стремление отнестись справедливо к другому однородному и равноценному со мной – в смысле общечеловеческом – существу, с намерением воплотить в известном акте или словесном выражении всю полноту субъективной правды. И такое чувство как вытекающее естественно из общественной природы человека, из максим современного его правосознания, что человек всегда и во всех условиях есть цель, оправдывается равно разумом и совестью.

Здесь не место подробно останавливаться на том, насколько далеко отстоит учение В. Соловьева, рассматривающего само государство как «собирательно организованную жалость», от развиваемых в настоящем этюде воззрений на правосознание современной личности. Соловьевская «жалость» убийственна для ее чувства «человеческого достоинства» и свои права современная личность не может строить на милостях хотя бы и самого совершенного из государств. Это учение, впрочем, несостоятельное и по существу, с самого начала встретило суровую критику. См. особ. Критику Б. Чичерина (Вопр. Фил. и Псих. 1897 г.) и в последнее время Б. Кистяковского. – Социальная наука и право. М., 1916.

65

Трубецкой С.Н. Собрание сочинений. Т. II. Философские статьи. О природе человеческого сознания. М., 1908. С. 1–110.

66

Разрядка – моя.

67

Разрядка – моя.

68

Основные мысли С. Трубецкого, разумеется, далеки от того, чтобы быть вполне оригинальными. В нашей литературе соборность человеческого сознания с большой определенностью и силой выразил уже Пирогов: «Начало жизни, жизненная сила, дух бытия – назовем как угодно, – конечно, не имеет своего я; оно не может иметь индивидуально-человеческого сознания; оно – общее; но, направляя силы и элементы к формированию организмов, это организующее начало жизни делается самоощущающим, сознающим, племенным или личным. И в каждой животной особи, кроме сознания (более или менее ясного) личности, существует еще сознание племенное, а в людях, кроме племенного я, есть еще и общечеловеческое…» Пирогов. Сочинения. Т. II. С. 79–80 и passim.

69

Подробнее см. об этом мою книгу «Анархизм» гл. II. Анархизм и Общественность.

70

Так понимаемый антагонизм личности и общества должен быть резко отграничиваем от тех некритических концепций антагонизма, которые понимают его буквально, как борьбу двух равноправных реальностей.

Такое разъедающее противоречие проникает, например, учение о личности Михайловского. Для Михайловского сущность исторического процесса заключается в непримиримом антагонизме личности и общества. Как личность борется за себя, за свою свободу против общественных посягательств, так отстаивающий свою индивидуальность общественный организм стремится поглотить личность, низвести ее до положения подчиненного ему служебного органа.

Благодаря широкому пользованию биологическими аналогиями в социологическом исследовании в последнее вкрадываются неустранимые неясности и противоречия.

С одной стороны, общественный организм, отстаивающий свою индивидуальность, утверждается Михайловским как определенная реальность. С другой стороны, его понимание принципиального антагонизма между личностью и обществом заключается в совершенном отрыве личности от общественной среды и признании ее изолированного, чисто индивидуального существования – подлинно реальным. Так у Михайловского и общество и личность являются попеременно то реальностями, то абстракциями.

Далее. Для Михайловского личность и общественность являются действительно непримиримыми врагами: успехи личности есть поражение общественности как индивидуальности; победы общества есть совершенное поглощение личности. «Пусть общество прогрессирует, – говорит он, – но поймите, что личность при этом регрессирует…»

Подобное противопоставление возможно только потому, что Михайловский смешивает в своем анализе два разных плана: социологический и биологический. Социологическую антиномию личности и общества он решает при помощи биологических сближений, оперируя, по преимуществу, ему же столь ненавистной органической теорией. Поэтому Михайловскому осталось чуждым представление о глубоком единстве интересов личности и общества, о взаимообусловленности их прогресса. Принципиальный антагонизм личности и общества, конечно, неустраним, не он питается тем своеобразием личности, той ее индивидуальной законченностью, которая сама есть результат высокого общественного развития, которой нет и не может быть места, например, в обществе первобытном, поэтому в социологическом плане высокая общественность есть лучшая, вернейшая гарантия высокой ступени развития, достигнутой индивидуальностью. И в окончательном счете это должно соответствовать и тому определению индивидуальности, опять-таки биологическому, а не социологическому, которое дает сам Михайловский: «Индивидуальность есть сумма свойств данной ступени органического развития, т. е. данного вида». Ясно, что если в определении Михайловского и отсутствует момент личного своеобразия, необходимый в современном учении об индивидуальности, все же сумма свойств ее представляется тем более значительной, чем выше стоит вид, к которому она принадлежит, или чем выше в плане социологическом достигнутая видом степень общественного развития.

71

Милль Дж. Ст. Утилитарианизм. О свободе. СПб, 1900. С. 310–311, 321, 328, 328 и passim.

72

Устар. система наемного труда. – Примеч. ред.

73

В частности, для анархистской политики принципиальный антагонизм личности и общества – в намеченных выше пределах – разрешается бесспорно в пользу личного начала. Это предпочтение ничуть не подразумевает parti pris (предвзятость. – Ред.) в пользу интересов конкретной эмпирической личности, но лишь охрану ее своеобразия, того ее последнего «я», которое никакой опеке общественности не подлежит.

Во всяком случае, анархистское решение проблемы права не имеет ничего общего с «сверхпрочными» или, что почти то же, «сверх нравственными» идеалами проф. Петражицкого, полагающего, что «достижение социально-идеальной психики исключает надобность каких-либо мер понуждения и вообще психического давления и даже самую возможность существования соответствующего права». Рассуждения проф. Петражицкого, характерные для правовой и этической позиции, защищаемой автором, по существу, разумеется, не представляют ничего нового. Это – старые утопические мечты о чуде преображения человеческой природы, искусственно введенные в рамки научной эволюционной теории. При этом мечта о земном сверхправном рае не аргументируется вовсе. Magister dixit (Это сказал учитель. – Ред.). Рассуждения эти имеют соблазнительную видимость близости к анархизму. По существу же они ему чужды. Анархистское общество не может отказаться от права sui generis, права как совокупности конвенциональных правил, обусловленных добровольным согласием подчиняющихся им лиц. И именно анархистское право не может обеспечить всем и каждому «неограниченной» свободы. Содержание этого права – ответственность за свободу свою и свободу других.

Как всякое право, оно должно быть и будет защищать. Но конкретные формы этой защиты наперед указаны быть не мог у т. Они будут определены реальными потребностями анархической общественности. (См. мою книгу книгу «Анархизм». гл. VII. Анархизм и право). Методологические позиции проф. Петражицкого неоднократно были предметом обстоятельной критики. См. напр. проф. Б. Костяковский. Социальные науки и право. М., 1916. Отд. II. Гл. V. Проф. П. Новгородцева. Психологическая теория права и философия естественного права. «Юрид. Вестн.» 1913. кн. III. Проф. Н. Кареева. Общие основы социологии. Петрогр. 1919. § 155 и сл.

74

Известный афоризм Людвига Фейербаха, которым он охарактеризовал свое творчество: «Бог был моей первой мыслью, разум – второй, человек – третьей и последней». – Примеч. ред.

75

Слова Мопассана в «Horla».

76

Крукс, О. Лодж, В. Джемс, Хайслоп, Ньюбольд, Рише, Ломброзо и мн. др. См. обширную коллекцию изданий Лондонского общества психических исследований, растущую прессу на всех европейских языках и пр.

77

О воззрениях современной физики на «нематериальную субстанцию», равно как интересные соображения о дуализме и даже плюрализме как возможных сейчас методах научного исследования даже для убежденного «мониста», см. М. Седлов Цезарь. Ломброзо и спиритизм. М., 1913.

78

Человек, который изменил мир. – Примеч. ред.

Content

Алексей Боровой
Личность и общество в анархистском мировоззрении

Почему мы это издали и зачем вам это читать

Борьба или гармония? Вечная тяжба между личностью и обществом в революционном мировоззрении Борового

Алексей Боровой ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО В АНАРХИСТСКОМ МИРОВОЗЗРЕНИИ

Предисловие

Личность и общество в анархистском мировоззрении

Антиномия личности и общества. – Основные воззрения на человека и человеческую природу. – Мир людей и мир животных

Учение о личности как подлинной реальности. – Воззрения В. Соловьева. – Принципиальный характер антагонизма личности и общества

Гипостазирование процессов надындивидуального характера у Руссо, Гегеля, Канта, Маркса. – Теория Дюркгейма. – Учение о личности Лаврова

Логическая и психологическая неизбежность антиномии. – Невозможность «конечного» общественного идеала. – Мнимое решение антиномии античным миром. – Сущность анархического идеала

Отличие анархического идеала от соответствующих концепций либерализма и социализма. – Историко-психологические предпосылки общественных идеалов либерализма и социализма. – Рационалистическое и современное учения о личности. – Конфликт свободы и равенства в современном представлении личности. – Попытки его применения

Надындивидуальный характер личности. – Проблема «личности» и ее «свободы» в философии С. Трубецкого. – Соборный характер человеческого сознания

Органический параллелизм в судьбах личности и общества. – Противоречия в учении К. Михайловского. – Рост и успехи современной индивидуальности

Основные вехи жизни Алексея Алексеевича Борового

Примечания