Макс Фрай

Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 3

Сто звёзд зелёных

плывут над зелёным небом,

не видя сто белых башен,

покрытых снегом.[1]

Smrtna nedele,

Kdes klič poděla?

– Dala sem ho, dala

Svatěmu Juři,

Aby nam otevřel

do raja dveři,

Aby Juři vstal

Pole odmykal,

Aby tráva rustla,

Tráva zelená.[2]

© Макс Фрай, текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Первое море

Цвета зелёной дымки, цвета зелёной бутылки, цвета амброзии, цвета зелёного завитка

Эна всё ещё здесь

февраль 2020 года

Эна уходит так постепенно, что никто не видит, не знает, не чувствует, что она уже начала уходить.

Эна не принимала такого решения. Не выбирала подходящую дату и способ ухода. Для неё самой это тоже сюрприз. Просто Эна всегда всё делает вовремя, иначе, хоть застрелись, невозможно, такова её суть. Любой процесс, если к нему хоть каким-то боком причастна взрослая Бездна, всегда будет протекать правильно и своевременно – без каких-то её специальных усилий, сам собой.

Когда Эна сюда пришла, она вломилась в реальность грубо, не церемонясь, сразу вся целиком. Она не для собственного удовольствия так поступила, а исключительно из уважения к местным законам природы: туда, где материя грубая и тяжёлая, входить следует тоже грубо и тяжело.

Зато уходить отсюда надо медленно, осторожно, аккуратно извлекая себя из мира, который уже так привык к постоянному присутствию Бездны, что перестал считать её гостьей. Вот-вот, чего доброго, сам поверит, будто он на Бездне, как на мифической черепахе стоит. И, не ровен час, рухнет буквально от нескольких резких движений. Жуть какой неустойчивый мир! Хотя на самом деле, это как раз нормально, известное дело: реальность, созданная из жёсткой материи, обычно получается хрупкая, как листовое стекло. Проще простого разбить её вдребезги, но этого Эне совершенно точно не надо. Бездне не следует становиться причиной поломки чего бы то ни было. Смысл существования взрослой Бездны – не крушить, а способствовать исправлению всего, что под руку попадёт.

Поэтому Эна уходит так медленно и незаметно, что будь она ещё молодой неопытной Бездной, сама бы, пожалуй, не поняла, что с ней происходит. Решила бы, это просто настроение сегодня какое-то странное, восторженное и печальное, словно счастья, как прежде, в избытке, но не хватает чего-то – кого-то? себя? И сердце – у Бездны, конечно, есть сердце, без сердца Бездне нельзя – в общем, сердце как-то подозрительно ноет, словно уже почти безнадёжно влюбилась, но в кого именно, не решила, подходящий объект пока не нашла. Интересно, где такое необычное настроение подцепила? Чьё оно? Из какого вылетело окна? Или из трубы с печным дымом? Или с музыкой, донесшейся издалека? Или просто ветром его навеяло? Ох уж эти тёплые южные ветры в разгар февраля.

Но Эна взрослая Бездна, поэтому она не гадает, откуда взялось настроение, а констатирует: я уже ухожу. В этот момент из окна первого этажа дома на улице Полоцко раздаётся громкий крик: «Мантас! Пора обедать!» Мать зовёт сына домой, а мальчишка, гоняющий мяч с друзьями, орёт в ответ: «Ну пожалуйста! Ещё полчаса! Мы только разыгрались!» Рыжая тётка, которой здесь кажется Эна, невольно улыбается: вот спасибо! Такой молодец, высказался за меня.

Однако Эна уходит, и тут ничего не поделаешь. Иногда это происходит помимо её желания, даже ему вопреки – если Старшая Бездна так разыгралась, что мир, который она гоняет, как мяч, вот-вот затрещит по швам. В этом смысле Бездны, как уже было сказано выше, чрезвычайно удачно устроены: такова их природа, что они не могут ломать и вредить.

Кого действительно жалко, так это Тони, – весело, как Бездне положено, но всё-таки очень по-человечески думает Эна. – Не нагулялся как следует. Не повезло! Только-только научился мною на кухне командовать и начал входить во вкус, как вдруг я вероломно увольняюсь по причине внезапного форс-мажора. В настолько буквальном смысле, что даже немного неловко. Привет, я непреодолимая высшая сила, внезапно вмешалась в текущие обстоятельства и пришла расторгнуть наш рабочий контракт.

Ладно, – говорит себе Эна, – уходить дело не быстрое, пару недель, как минимум, тут ещё задержусь. Успею ещё помочь ему по хозяйству. Жалко, конечно, что даже в наваждении класса эль-восемнадцать нельзя перемыть всю посуду заранее, на несколько лет вперёд! Зато картошки вполне можно начистить с запасом, новая кожура наутро не отрастёт.

На самом деле, Эна конечно довольна – Эна всегда довольна тем, что с ней происходит. И уже нетерпеливо прикидывает: что дальше? Лучший в мире, самый желанный вопрос! Правильный ответ: дальше – всё, что тебя пожелает, потому что ты-то сама желаешь сразу всего.

Эне заранее нравятся все возможные варианты – если ты Бездна, тебе не может не нравиться то, что однажды случится не с кем-нибудь, а с тобой. Но в радостном предвкушении перемен Эна явственно ощущает горькую нотку, как будто ей – жалко? это же так называется? – в общем, не хочется расставаться с теми, кто здесь. Эне нравится горечь, взрослые Бездны обычно ничего подобного не испытывают. Но Эна узнаёт это чувство. С ней уже было что-то похожее. Когда-то почти бесконечно давно.

В детство я тут с ними впала, – думает Старшая Бездна. – Ужас в том, что этим городом, похоже, действительно правит любовь. Чем бы она ни прикидывалась, какие бы формы ни принимала, это точно она, я её узнаю.

Да что ж за реальность такая хлипкая, – с весёлой досадой думает Эна. – Только разыгрались, и всё, хватит, привет. Я же теперь чего доброго, – изумлённо думает Эна, – скучать по ним буду. По-настоящему! Как, к примеру, поэты тоскуют о мёртвых возлюбленных. Интересно, как себя чувствуют те, по кому соскучилась Бездна? Как им живётся, что снится? Что томит, какие обуревают желания? Вот заодно и проверим. Когда-нибудь ещё встретимся, в вечности все встречаются. Расскажут потом.

Но скучать буду после, – говорит себе Эна. – Не сейчас! Рано пока начинать. В этой реальности время всё-таки по большей части линейное. Здесь сперва надо расстаться как следует, а уже потом начинать скучать.

Я

февраль 2020 года

Я говорю: «Ерунда, ничего не бойся!» – вполне человеческим голосом. Ну, насколько может говорить человеческим голосом пьяный туман. Не в том смысле пьяный, что сам как свинья нажрался, а в том, что у каждого, кого я окутаю, земля уйдёт из-под ног, и сладко закружится голова, хоть за руль не садись в таком состоянии; впрочем, никто и не сядет, где он сейчас, тот руль.

Я повторяю почти человеческим голосом: «Всё нормально, не бойся, видишь, я – целый я, не баран чихнул! – здесь с тобой», – и девчонка смеётся, словно видит меня не только глазами, но и насквозь. Вот за что я люблю девчонок: они часто сразу платят за чудо лучшей на свете валютой – удивляют меня. Никогда не знаешь заранее, что она скажет, какой ерунды испугается, от какого лютого ужаса отмахнётся, почти не заметив, и в какой момент ей станет смешно. Вот и этой сделалось страшно, когда под ногой ветка хрустнула. Просто дурацкая ветка! Что идёт уже четверть часа через изменившийся до полного неузнавания призрачный мерцающий мир, так это типа нормально. А что с нею при этом туман человеческим голосом разговаривает, так это, оказывается, даже смешно.

На вершине холма я наконец расступаюсь, стекаю к её ногам такими густыми клубами, словно она стоит в облаках, а не на твёрдой земле. Шепчу напоследок: «Это тебе, дорогая. Весь мир – тебе», – и исчезаю, как положено наваждению. Девчонке не до меня, ей сейчас открылся лучший на свете вид на невозможную мешанину из фрагментов ночного города и его тайной изнанки – слева сияет искусно подсвеченный костёл Святых Иоаннов, справа – древний храм Примирений, бывшее святилище Неизвестных Богов. Пусть стоит, пусть смотрит, пусть будет. Неважно, чем дело кончится, потому что оно для неё уже никогда не кончится. Опыт есть опыт, он – навсегда.

А обратно она потом как-нибудь выберется. Чего тут не выбраться, с холма не только тропинка протоптана, здесь даже лестница есть. И светло – спасибо, дорогая Луна, не представляю, как ты ухитряешься в самой последней четверти так ярко сиять, но доброе дело делаешь. Ты крута, – думаю я, стекая по склону холма гораздо быстрее, чем туманам положено. Каким-то, прости господи, водопадом. Потому что меня ждут друзья.

* * *

Стефан и Нёхиси уже на краю могилы. В смысле, отлично устроились на обломках ограды одной из самых старых могил Бернардинского кладбища. У нас тут сегодня пикник. Не по какому-то особому поводу, а просто для разнообразия. Глупо ограничиваться кофейнями и кабаками, когда у тебя есть весь мир, включая Бернардинское кладбище, где почти никто не гуляет зимой, даже такой тёплой, как нынешняя, и это делает его идеальным местом для пикников.

Строго говоря, на краю могилы сейчас только Стефан. А Нёхиси над Стефаном и могилой беспардонно парит, специально приняв для этого физкультурного упражнения облик воздушного змея, оранжевого, как апельсин; по его словам, если стать очень плоским и очень хвостатым, можно испытать от полёта какой-то особенный кайф, которого ни в какой другой форме хоть застрелись, не получишь, а тёплые цвета – оранжевый, алый, жёлтый – делают удовольствие изысканно утончённым. Ему конечно виднее, мне в такие нюансы вдаваться сложно, я не настолько гурман.

– На полчаса опаздывать это уже вообще ни в какие ворота, – говорит мне Стефан, показывая кулак; ну, это нормально, он всякий раз при встрече непременно находит какой-нибудь повод погрозить мне кулаком. Я подозреваю, это потому, что Стефан – человек старой школы, настоящий олдскульный шаман, битком набитый всякими древними суевериями; вот совершенно не удивлюсь, если кулак – ритуал, который, по замыслу, должен меня укрощать. Это, положа руку на сердце, всё-таки вряд ли, не настолько я демон, чтобы шарахаться от шаманского кулака, но Стефан есть Стефан, ради него я готов на многое, и чтобы его не расстраивать, иногда притворяюсь, будто слегка усмирился – ну, как я себе представляю демоническое смирение. Я-то точно не старой школы. И вообще никакой.

Вот и сейчас я смиренно усаживаюсь на останки могильной ограды рядом с паном начальником Граничной полиции, смиренно отнимаю у него кусок ещё тёплого пирога с чем-то неописуемым и смиренно, но торопливо, пока владелец пирога не опомнился и не попытался забрать мою добычу обратно, жую.

Но вместо того, чтобы возмутиться, Стефан почему-то одобрительно улыбается. Никогда его не поймёшь!

– Вот это ты правильно, – говорит он. – А то явился прозрачный, как привидение. Давай, жуй и материализуйся уже окончательно. Что с тобой такое случилось?

– Даже на пару часов без присмотра оставить нельзя! – вставляет оранжевый воздушный змей, то есть, Нёхиси. И укоризненно щекочет мне нос своим длинным хвостом.

– Да ничего не случилось, – говорю я с набитым ртом. – Просто слишком быстро из тумана стал человеком. Но не сдуру, а потому что к вам спешил. Глупо же приходить… наползать на пикник в виде тумана и печально смотреть, как хищные антропоморфные сущности алчно пожирают судьбой предназначенные тебе пироги. Запивая… а кстати, чем у нас в этом сезоне пироги запивают? С огненной водой материализация идёт веселей!

– Тёмный ром у нас нынче вечером в тренде, – говорит Стефан и протягивает мне бутылку Бакарди.

– Судя по тому, какие тут слёзы остались, не очень-то вы без меня скучали, – ворчу я, просто так, для порядка. И потому, что надоело изображать смирение от кулака.

– Ну так тоску заливали же! – ухмыляется Стефан.

А Нёхиси, перекувыркнувшись три раза, гулким басом вещает с неба:

– Сам убежал за первой попавшейся юбкой, а мы тут, значит, трезвыми сиди?

– За штанами, – говорю я. И укладываясь на землю. Потому что пироги и ром, конечно, дело хорошее, но иногда эта чёртова материализация жрёт кучу сил, так что даже сидеть становится невозможно, только пластом лежать.

Из тумана в человека, по уму, вообще лучше во сне превращаться, но когда это я поступал по уму. С другой стороны, лежать на влажной твёрдой холодной земле не до конца овеществившимся телом очень приятно, а я – гедонист.

– За штанами? – заинтересованно переспрашивает Стефан.

– Девчонка была в штанах, а не в юбке, – объясняю я, протягивая ещё слегка прозрачную, но уже вполне загребущую руку в направлении свёртка с остатками пирога. – Такая хорошая, вы бы на неё посмотрели. Явно не местная. Откуда-то приехала к нам и тут же влюбилась по уши, как таким отличным девчонкам положено, в весь город сразу, с изнанкой, чудовищами, путями в неведомое, в его тайные тени и несбывшиеся вероятности. Короче, во всё, что тут есть, включая невидимое, но явственно ощутимое, а значит, и в нас. Даже в первую очередь, в нас! Она и без меня уже бродила счастливой сомнамбулой, я только чуть-чуть помог.

– Чем именно ты ей помог? – спрашивает Стефан с такой характерной профессиональной заинтересованностью, явно прикидывая, не выписать ли мне люлей за мистические издевательства над детьми человеческими. Для начала – над одним конкретным человекодитём.

Я бы с удовольствием ему подыграл, просто чтобы поддержать свою репутацию кары господней, но сейчас мне лень лжесвидетельствовать против себя. Поэтому я только зеваю:

– Да ну тебя, не хипеши. Считай, просто под ручку с ней прогулялся. Недалеко, на ближайший холм. По дороге даже голову ей не морочил, только смешил немножко. И застилал глаза. Никакой отсебятины, всё как она заказывала, когда мечтала о чудесах. Хотела неба в алмазах, вот и получила небо в алмазах. Я так рад! Если бы пришлось из всех моих нынешних возможностей оставить только одну, выбрал бы именно эту – иногда становиться чудом и на кого-то обрушиваться. Случаться с тем, кто меня сможет взять. Мне это кажется самым прекрасным делом на свете. Вот правда. Слишком хорошо помню, что такое быть человеком, ежедневно расшибающим лоб о бетонную стену, отделяющую тебя от всего, что имеет смысл. И что с тобой происходит, когда эта стена рушится, и по твою душу приходят прекрасные, страшные, невообразимые, совсем не такие, как ты себе представлял, потому что представлять тогда было некому, нечем – чудеса. Из этого, видимо, следует сделать вывод, что я – сентиментальный дурак. И дать мне – нет, не по шее, а выпить. Потому что иногда божественное милосердие просто обязано проявляться вот так.

– Ты отличный, – твёрдо говорит оранжевый змей и наконец спускается с неба на землю, садится рядом со мной, приняв почти безупречно человеческий облик. Не то от избытка чувств, не то сообразив наконец, что пока он болтается в небе, мы со Стефаном под возвышенные разговоры прикончим и выпивку, и пироги.

– Не дурак, а просто псих, каких поискать, – ухмыляется Стефан, протягивая мне бутылку. – В смысле, нормальный художник – в широком смысле, the Artist, я бы сказал. Хлебом тебя не корми, дай кого-нибудь сразить наповал. День зря прожит, если по твоей милости никто ни разу не чокнулся! Каким ты был, таким и остался. От своей подлинной сути даже в самую чудесную судьбу не сбежишь.

– Да чего от неё бегать, – в тон ему отвечаю я, приподнимаясь на локте. – Пусть будет. Годная у меня оказалась суть.

– Это лучшее, чему я у тебя научился! Сражать наповал, и чтобы все по моей милости чокнулись, – говорит Нёхиси, отнимая у меня бутылку. Даже, я бы сказал, ловко её подхватывая, пока она не выскользнула из моих ослабших от удивления рук. Всё-таки когда всемогущее существо говорит: «Я у тебя научился», – это, будем честны, очень странно звучит.

– Раньше, – продолжает Нёхиси, победительно размахивая добычей, – я всегда ставил вопрос таким образом: «Какого рода удовольствие я от этого получу?» А теперь первым делом думаю: «Интересно, какой будет эффект?» Удивительная позиция. Для таких как я, по идее, совершенно абсурдная. Для меня любые изменения мира естественны, как дыхание, я сам – действие и процесс. Какое мне может быть дело до результата, до эффекта, который исчезнет в вечности, сменившись каким-нибудь новым, прежде, чем я удосужусь его разглядеть? И вдруг всё так удачно сложилось, прямо одно к одному: и от полного всемогущества пришлось отказаться, чтобы тут с вами пожить, и время потекло медленно, и изменений, которые я вношу, стало гораздо меньше – по сравнению с привычным ритмом существования, я здесь, можно сказать, на пляже лежу. И как счастливый пляжный бездельник часами пялится в небо, разглядывая облака, так и я могу любоваться результатами собственных действий. Но что их можно специально планировать, чтобы вышло не как попало, а заранее задуманный эффект – это мне ты подсказал. Так что я теперь тоже художник! И это, как всякий полученный опыт, уже навсегда.

– Богема беспутная, – с удовольствием соглашается Стефан. – Эй, богема, бутылку не зажимай!

– Кстати о богеме, – говорит Стефан, отставив в сторону пустую бутылку, так беспечно, что сразу становится ясно, у него припрятана, как минимум, ещё одна. – Ты вообще в курсе, что картины твои объявились?

Я открываю рот, чтобы спросить: «Ты о чём?» – но уже и сам понимаю. Были картины. Я же правда когда-то просто красками по холсту рисовал.

– Ясно, значит не в курсе. – Стефан почему-то выглядит таким довольным, словно лишний раз показал мне кулак.

Я лихорадочно соображаю: это он о каких картинах? Если о тех, которые я всем подряд раздаривал, вообще не проблема. Пусть будут, они не считаются, ерунда. А если… Да ну, нет. Быть такого не может. Я же…

– Те, которые ты сжигал, – ухмыляется Стефан. – Можно сказать, приносил в жертву, сам не зная кому. И главное, всё у тебя получилось! Вот чему я с тобой до сих пор удивляюсь: какую дурость ни сделаешь, всё тебе впрок.

Мне, по-хорошему, надо бы сейчас огрызнуться. Или хоть отшутиться. Но не могу. Сказать, что я сражён и растерян – ничего не сказать. Похоже новомодное заклинание «Картины твои объявились» гораздо эффективней старорежимного шаманского кулака.

Наконец спрашиваю:

– А где именно они объявились? Если у твоих приятелей из Небесной Канцелярии в не пойми каком измерении, тогда всё нормально. Затем их, можно сказать, и жёг.

– Обойдёшься. Хотя, вполне возможно, там тоже, я просто не спрашивал. Зря! Надо будет узнать. Но пока они обнаружились у Кары дома. На стенах, как ни в чём не бывало, висят.

Стефан так победительно сияет, словно я и правда какой-нибудь неукротимый демон, и он меня наконец обуздал.

Я, кстати, сам не понимаю, почему эта новость так меня подкосила. По идее, дома у Кары – это и есть «в не пойми каком измерении». Ну, почти. Квартира у неё непростая, в двух реальностях сразу. Как раз на границе между «не пойми» и «пойми». И вообще Кара есть Кара. Она отличная. Люблю её очень. Когда это я чего-то жалел для друзей?

– Да не переживай ты так, – говорит Стефан. – Всего-то четыре штуки пока. Я, если честно, не представляю, откуда они там взялись. Кара – тем более. Это странная история, даже по моим меркам. Осенью в её квартире появилась лишняя комната. Причём Кара сперва сама не поняла, что случилось. Списала на рассеянность. Смеялась – представляешь, так заработалась, что забыла, сколько комнат в квартире, бардак. Но потом села, спокойно подумала и поняла, что комнаты раньше действительно не было. Говорит, точно сама так обставить её не могла: там огромный диван, а Кара их ненавидит всем сердцем. И, если верить Каре, дико безвкусный шкаф. Но обстановка – ладно, главное – картины на стенах. Такое забыть невозможно, по её же словам. Кстати, я согласен, действительно невозможно. Сколько лет прошло, а я их сразу узнал. Хотя толком не видел, что ты там палил у себя во дворе. Только ту, которую стащил, разглядел как следует. Но этого совершенно достаточно. Ясно, что картины у Кары – твои. Почему-то целёхоньки. Хотя подрамники до сих пор пахнут дымом. Практически неуловимо, совсем чуть-чуть. Не представляешь, как я этому рад, – добавляет Стефан с такой сердечностью, что свинство с моей стороны продолжать на него сердиться за эту новость. Гонцов не казнят!

Тем более, новость же, по идее, скорее хорошая, чем плохая. Что мне не так?

– Если тебе сдуру сейчас показалось, будто появление картин означает, что та твоя давняя жертва не принята, и всё отменяется, просто посмотри на себя, благо ещё прозрачный, – мягко говорит Стефан. – И на нас обоих тоже внимательно посмотри. А если опасаешься, что всё это тебе просто в бреду мерещится, так это, знаешь, нормально. Я и сам до сих пор иногда сомневаюсь: а вдруг это не я такой великий герой, а просто мухомор попался забористый? И так уже примерно лет восемьсот. А всё почему – тому, кто рождён человеком, трудно привыкнуть к чудесной судьбе. К дряни какой-нибудь – запросто, на второй же день она начинает казаться нормой. А к чуду и счастью – ох, нелегко.

– Спасибо, – вздыхаю я. – Ты прав по всем пунктам, конечно. Что даже ты сомневаешься, это чудовищно. И очень смешно.

– Так получается, я теперь могу посмотреть, что он рисовал? – вдруг спрашивает Нёхиси, всё это время молчавший с таким рассеянным видом, словно с нами впору от скуки помереть.

– Получается, можешь, – невозмутимо кивает Стефан. – Вряд ли Кара наотрез откажется пускать тебя на порог.

– Вот это да! – восхищённо вздыхает Нёхиси. И говорит мне: – Я все твои картины, конечно, видел – перед внутренним взором, как и всё остальное, что было с тобой. Но перед внутренним взором – это, сам понимаешь, как репродукции в интернете. По сравнению с оригиналом, совершенно не то…

– «Как и всё остальное»? – ошеломлённо повторяю я. – То есть, погоди, ты серьёзно? Вообще, что ли, всё?

И натурально хватаюсь за голову, вспоминая некоторые эпизоды своей человеческой биографии, после которых, будь я землёй, ни за что не стал бы себя носить.

– Я не нарочно подглядывал, – разводит руками Нёхиси. – Просто я же по природе своей всемогущий. И от этого как бы немножко всеведущий. Такой, понимаешь, побочный эффект.

– Ох. Что ты вдобавок ко всему ещё и всеведущий, я до сих пор как-то не сообразил. Вот прямо всё-всё про меня знаешь? И до сих пор не убил?

– А надо было? – удивляется Нёхиси.

– Сам понимаешь, я не настаиваю. Но, положа руку на сердце, есть же за что.

– Да ладно тебе, – отмахивается он. – Во всей Вселенной никого не останется, если за такую ерунду убивать. А глупости я и сам делал. Собственно, вот прямо сейчас продолжаю. Представляешь вообще, кем надо быть, чтобы с вами связаться, утратить часть всемогущества и сидеть тут на человеческом кладбище, наворачивая пироги? По нашим меркам, я псих ещё и похуже, чем ты для людей!

Я снова ложусь на землю, теперь не от слабости, а от внезапно охватившего меня счастья, такого пронзительного, что похоже на боль. И говорю сердито, словно собрался скандалить:

– Господи, как же всё это хорошо.

Эва

февраль 2020 года

Эва давно не видела Эдо Ланга. С прошлого года точно; чуть ли не с сентября. Они вообще были не особо близко знакомы. Встречались всего несколько раз, когда ходили ужинать к Тони, обычно с Карой; однажды та была занята, и они вдвоём туда добирались. Эдо тогда не мог войти в невидимое кафе без посторонней помощи, а Эва всё никак не могла поверить, что может, поэтому оба опасались, что без Кары у них ничего не получится, но виду не подавали, всю дорогу храбро щебетали о пустяках; нормально вошли, конечно, а как иначе, теперь вспоминать смешно. Потом Эдо Ланг, вроде бы, сам туда ходить научился, во всяком случае, больше не просил его провожать.

Эва продолжала заходить к Тони, теперь даже чаще, чем раньше, потому что Тонино кафе ещё осенью стало блуждающим и начало само возникать у неё на пути. Сворачиваешь в проходной двор, чтобы срезать путь, или ищешь, куда переехало почтовое отделение, и вдруг утыкаешься в знакомую дверь, ещё и открытую настежь – а вот и мы, дорогая, привет! Но с Эдо они там почему-то не совпадали, Эва только периодически слышала от общих знакомых, что он собирался сегодня зайти попозже на Тонин фирменный Предрассветный грог, или наоборот, полдня уже тут просидел и ушёл.

И вот наконец-то совпали. Но не у Тони, а просто на улице. Эдо Ланг налетел на Эву, когда они с Карой пили кофе в Ужуписе, дерзновенно удрав со своих работ. В буквальном смысле слова свалился на голову, споткнувшись об Эвин стул.

Зима в этом году была такая тёплая, что владельцы кофеен не стали убирать тенты и уличные столы; Эва уже и забыла, когда последний раз сидела внутри. Возле «Кофе-вана» тротуары настолько узкие, что прохожие практически обречены спотыкаться об столы и ноги сидящих, но Эдо выступил круче всех. Шёл, не разбирая дороги, врезался в Эву на полной скорости и рухнул отчасти ей на колени, а отчасти на стол, с которого ловкая Кара успела убрать картонные стаканчики с кофе; впрочем, она так смеялась, что половину всё равно разлила. Эдо тоже смеялся, подбирая упавший на землю плеер, и нарочито, преувеличенно, как персонаж мультфильма кривился, растирая ушибленные места.

Только Эве было совсем не до смеха. Какой смех, когда человек вот так веселится, гримасничает, радуется неожиданной встрече, а сам уже практически мёртв. Присутствие смерти ощущалось в Эдо столь мощно и властно, словно та уже его забрала. Правда, запаха смерти не было. Но это как раз понятно, – думала Эва, – он же не совсем человек. В смысле, родился на изнанке реальности. Они только с виду обычные, а на самом деле, всё-таки совершенно другие. Не чета нам. Кара рассказывала, у них даже дети рождаются только если этого сильно захочет мать; возможность родить «по залёту», когда не хочешь детей, кажется им полным абсурдом. На слово верят, но не могут представить, как такое возможно технически. Зато с идеей непорочного зачатия у них никаких проблем. Ну да, – говорят, – иногда случается, если женщина влюбится по уши в того, кто не хочет с ней спать. А смерть у них там лёгкая и счастливая, и со стороны выглядит не трагедией, а сказочным чудом: умер человек и тут же исчез. Короче, всё самое важное у этих красавцев с изнанки не как у людей.

И поэтому, – наконец осознала Эва, – надо ему сказать. Пусть домой идёт, срочно. Немедленно. Если уж всё равно умирать, лучше там.

С лицом у Эвы при этом, понятно, такое творилось, что Эдо, взглянув на неё, мгновенно перестал смеяться. Спросил:

– Я вас больно ушиб?

Эва отрицательно помотала головой.

– Вообще не ушибли. Я просто… – она осеклась, потому что, господи боже, как, ну как человеку такое сказать?!

До сих пор судьба Эву щадила. Среди её близких, друзей и просто знакомых ещё ни разу не оказывалось обречённых почти-мертвецов, и ей не приходилось делать выбор – сказать, как есть? промолчать? срочно придумать повод остаться рядом, чтобы помочь хорошо уйти? Но рано или поздно это, конечно, должно было случиться. Бессмертных здесь нет.

Теперь и Кара встревожилась.

– Ты чего?

Эва взяла себя в руки. Говорить такое ужасно, но молчать в сто раз хуже, когда имеешь дело с человеком, которому не всё равно, где умирать.

– Вам домой, на Эту Сторону надо срочно, – сказала она Эдо. – Я в вас чувствую смерть. Это значит, что вы очень скоро умрёте. Простите, пожалуйста, но такое лучше сказать, чем нет. Мне, к сожалению, можно верить. Спросите Кару, она подтвердит.

Кара произнесла таким бесцветным, далёким, до жути спокойным голосом, словно сама только что умерла:

– Пошли, дорогой. Здесь рядом улица Онос Шимайтес. Там открытый Проход, но я тебя всё равно провожу.

Эдо Ланг улыбнулся с неуместным в его положении облегчением:

– Ну и слава богу, что не ушиб. А на мою погибель забейте. Я знаю, что вы в этом вопросе эксперт. Такого про вас наслушался – спасибо, что не на ночь рассказывали! Вы нереально круты. Но со мной совсем другая история. Я недавно вдохнул немного жизни в одного мертвеца. А взамен получил от него немного смерти. Но там такой отличный мертвец, что «немного смерти» в его исполнении оказалось просто дополнительным шилом, сами знаете, где.

Он обнял Кару, всё ещё пепельно-бледную, поцеловал в макушку. Сказал:

– Спасибо, дорогая. Очень круто, что ты так испугалась. Я тебя тоже люблю. А теперь прекращай немедленно. Я серьёзно. Что я теперь немножко покойник, и это не ужас-ужас, а хорошая новость, мне сообщило твоё начальство, когда я вернулся из Элливаля. Первое, что я услышал от Стефана: «О, у нас наконец-то начался зомби-апокалипсис, ура!» – ну, ты его знаешь, он своё не упустит. Если появилась возможность довести кого-нибудь до цугундера, обязательно доведёт. Но потом нормально всё объяснил. Короче, девчонки, столько смерти, сколько в моём организме содержится, для здоровья не вредно. Даже наоборот. Вместо поминок могу угостить вас кофе. Ваш всё равно отчасти на тротуаре, а отчасти уже остыл.

Эва не успела опомниться, как Эдо скрылся в кофейне. Она растерянно посмотрела на Кару:

– Он это серьёзно? Правда, что ли, бывает так?

– Понятия не имею, – вздохнула Кара. – Но если Стефан считает, что всё нормально, значит, так и есть. По крайней мере, из Элливаля Эдо вернулся, как новенький. Снова может жить дома, сколько захочет, не тает, как люди Другой Стороны. Ты же знаешь его историю?

Эва молча кивнула. Подумав, сказала:

– Может, я поэтому запаха смерти от него не почувствовала? Только её присутствие, зато очень близкое. Так бывает, когда провожаешь тех, кто уже давно умер. Так что, наверное, всё сходится. Ох.

Эдо Ланг принёс кофе так быстро, словно три порции были готовы заранее, осталось только их оплатить. Поставил на стол, снова убежал и вернулся со стулом. Сел, окончательно перегородив тротуар, не оставил прохожим ни единого шанса обойти их, не свернув на проезжую часть. Сказал Каре:

С тебя коньяк, дорогая, по случаю моего чудесного воскрешения. Или виски. Или что скажешь. Короче, что у тебя сейчас во фляге, того мне в кофе и подлей.

– Кальвадос, – усмехнулась Кара. – По-моему, с кофе не очень-то сочетается. Но если хочешь, давай поделюсь.

– Делись, – кивнул он. – Я только сейчас осознал, как набегался и замёрз.

Кара щедро плеснула в его стакан кальвадоса из фляги. Эдо попробовал и просиял:

– Слушай, а по-моему, гениально сочетается. Когда я был голодранцем и пил самый дешёвый кофе, чего только туда ни кидал, чтобы перебить гадский вкус. С яблоком получалось лучше всего, особенно с кисленькой дичкой, которую на улице подобрал. И с кальвадосом очень похоже: кофейная горечь и чуть подгнившее яблоко. Зашибись.

Эва протянула Каре свой стакан:

– Тогда и мне.

– Дурной пример заразителен! В рекламе могу работать! – обрадовался Эдо. И тут же отчаянно замотал головой, словно перед ним на стол контракт положили: – Ой, нет, упаси боже! Ужас какой.

– Да чего нас бояться, – усмехнулась Эва.

Эдо Ланг посмотрел на неё с таким интересом, словно впервые увидел.

– Хотите сказать, вы в рекламе работаете?

– Ну да, – кивнула она.

– В обычной рекламной конторе? Серьёзно?

– А что тут такого? – удивилась Эва.

– Я почему-то был совершенно уверен, что вместе с Карой у Стефана. Ну или не вместе. Но там. В этой смешной мистической организации, которая зачем-то прикидывается полицией. Я, кстати, спрашивал Стефана, какого чёрта этот его чёрно-белый вигвам существует под видом полиции? Что для смеху это понятно, но полиция – не единственный вариант. В качестве фитнес-центра или риелторского агенства его контора тоже выглядела бы смешно.

– А что он тебе сказал? – оживилась Кара. – Потому что мне – ничего интересного. «Для симметрии, как у вас. Чтобы твоей бухгалтерии было проще командировочные выписывать». А то типа иначе было бы сложно! Полная ерунда. Командировочные мне и моим сотрудникам начисляют просто за сам факт работы на Другой Стороне.

– Мне он тоже сперва заливал про симметрию. Раз на изнанке организация, которая защищает граждан от неприятных гостей из иных реальностей и другой мистической хреноты, называется «полицией», то и здешний аналог логично так называть. Но потом признался, что втайне надеялся, если назвать себя и своих помощников словом «полиция», да ещё и в настоящем полицейском комиссариате засесть, возможно, это со временем изменит природу настоящей местной полиции. Сделает их такими же отличными чуваками. Симпатическая магия, страшная вещь. Причём, по его словам, это даже вроде бы действует, только очень уж медленно. Материя, зараза такая, инертна, и хоть ты что. Но может, лет через двести местная полиция окончательно мутирует в лучезарных спасителей мира. Или хотя бы просто в милых людей.

– Милые люди там, кстати, уже сейчас попадаются, – заметила Кара. – Не то чтобы каждый второй… хотя, знаешь, по сравнению со здешней милицией времён моей юности, вполне может быть и второй. Это, что ли, Стефанова симпатическая магия так на них действует? Чокнуться можно. Хотя у Стефана вообще всё работает. Включая то, что в принципе не может и не должно.

Эдо слушал её, а смотрел при этом на Эву так пристально, что ей стало неловко. Казалось почему-то, что он насквозь её видит. Причём не только мистические способности и прочее величие духа, но и, к примеру, что у неё под шапкой немытая голова.

– Вы же у нас жить можете! Не превратитесь в незваную тень, – вдруг сказал он, да так торжествующе, словно это было его личной заслугой.

Надо же, угадал.

– Откуда ты знаешь? – подпрыгнула Кара. – Я точно тебе не рассказывала. Кроме Ханны-Лоры вообще никому.

– Да просто вижу, – пожал плечами Эдо. – Зря я, что ли, учился видеть линии мира? Глупо было бы такой удивительный навык продолбать. Постоянно на всё и на всех теперь так смотрю, просто для тренировки. Одно неудобство: по улице стало пройти невозможно, сохранив душевный покой. Влюбляюсь по уши в каждого. Ужас, на самом деле. Почему-то не принято на незнакомых людей бросаться и тискать их, как котят. И совершенно напрасно. Им щекотно, а мне ликование. Знали бы люди, какие они золотисто-зелёные, как сияют и как красиво текут!

– Ханна-Лора мне когда-то давно примерно то же самое говорила, – вспомнила Кара. – Что все люди невероятно красивые, когда видишь линии мира, из которых они состоят. Глаз не оторвать. И смеялась: тебе такого точно не надо, ты и так вечно в кого-нибудь влюблена.

– Вы состоите из двух разных материй, – наконец сказал Эдо Эве, которая слушала их, как ребёнок взрослые разговоры – ничего толком не понимая, но лопаясь от любопытства. – Из обычной, условно золотисто-зелёной, из которой здесь вообще всё, и ещё из похожей на нашу, только гораздо более яркой. Выглядит, как сверкающие на солнце алмазные стежки. Это, наверное, от вашего… скажем так, хобби. Или наоборот, ваши способности – естественное следствие такого устройства? Точно не знаю, я только начал со всем этим разбираться. Но готов спорить, что эти стежки не дадут вам растаять на изнанке. В смысле, у нас.

– Так и есть, – кивнула Кара. – Мы с Эвой несколько раз проверяли. В последний раз она все выходные у нас провела. То есть, больше двух суток. И спала нормально, как дома. Ясно с ней всё.

– Шикарно мы с вами устроились! – улыбнулся Эдо. – Одной задницей на два базара, в смысле, в двух реальностях сразу, не надо что-то одно выбирать! – И вдруг, совершенно без перехода, дёрнулся, как от боли, закрыл лицо руками и сказал, запинаясь, почти неразборчивой скороговоркой: – Вы прекрасней всех в мире. Никогда ещё такого не видел. Вы мне нужны позарез. И я вам тоже. Приезжайте, пожалуйста, в Элливаль.

– Куда? – опешила Эва.

А Кара спросила встревоженно:

– Кто это говорит?

– Правильная постановка вопроса, – не отнимая рук от лица, но уже вполне своим голосом ответил ей Эдо. – Всю жизнь, прикинь, люто завидовал Тони Куртейну, что он такой крутой, и у него есть двойник. И как бы две жизни сразу. Дозавидовался, блин! Получите и распишитесь. Тонин, по крайней мере, не говорит его голосом. И к девчонкам от его имени не пристаёт. Только по-свойски припахивает чистить картошку, когда тот в гости приходит, но это, по-моему, не очень-то страшное зло.

Рассмеялся, растопырил пальцы, выглянул из-за них, как узник из-за решётки. Сказал Эве:

– Извините меня, пожалуйста. Я совершенно согласен, что вы прекрасней всех в мире, но это сейчас не я говорил, а смерть моя ненаглядная. Тот самый мёртвый чувак. Вот уж к чему меня точно жизнь не готовила – что однажды кто-нибудь посторонний моими устами начнёт вещать. Мы так не договаривались! Экспериментатор хренов. Но ничего не могу с ним поделать. Он, понимаете, древний жрец. Вроде, реально великий, о нём даже в учебниках пишут; лично я древнюю историю толком никогда не учил, но мой друг, который на этой теме натурально помешан, много интересных сплетен мне рассказал. Это я всё к чему: Сайрус, конечно, чудовище. И, как вы только что убедились, немыслимое хамло. Но слушайте, если он зовёт, надо ехать. Я бы точно поехал. Да пешком бы босой пошёл! И кстати. Он же, кроме всего, ваш коллега…

– В рекламе, что ли, работает? После смерти?! На том свете бывает реклама? Реклама – чего?! – изумилась Эва. И, сама того не желая, разрядила обстановку. Эдо и Кара хохотали так, что чуть не опрокинули многострадальный стол.

– Скорее уж в бюро путешествий, – наконец сказал Эдо. – Провожает незваные тени в последний путь. В Элливаль, понимаете, часто люди с Другой Стороны забредают. Из Барселоны…

– Из Барселоны? Господи, как?!

Эва вообще-то знала от Кары, что кроме Вильнюса есть другие граничные города, где открыты Проходы между Этой и Другой стороной. Даже как-то расспрашивала, какие именно, но почти ничего не запомнила. Подобная информация почему-то не укладывается в голове. Каждый раз удивляешься заново, как впервые. То есть, пока сидишь, к примеру, в «Совином сне» на Серебряной площади, на изнанке реальности и слушаешь Кару, всё это звучит более-менее нормально. Но потом возвращаешься домой, ложишься спать, а наутро снова почти не веришь себе.

Эдо сочувственно улыбнулся:

– На вашем месте я бы тоже сейчас охренел. Ну да, Барселона – тень Элливаля. Или наоборот, Элливаль её тень. Неважно. Факт, что люди, гуляя по Барселоне, иногда случайно оказываются в Элливале. Я, собственно, сам так туда попал. А обратно выйти не могут: с той стороны Проходы открыты только для мёртвых. Непростое место наш Элливаль. Долго объяснять, да сейчас и неважно. Важно, что люди Другой Стороны там тают и исчезают; традиционно считается, что с концами, в полное небытие, но, вроде бы, всё-таки нет. Сайрус их всегда провожает, как вы своих мёртвых. В какие-то прекрасные удивительные места. То ли они там рождаются заново, то ли так и живут счастливыми призраками, этого я не знаю. И, как я понимаю, вообще никто.

– Я про мёртвых тоже не знаю, – кивнула Эва. – Только в том и уверена, что со мной они уходят лучше, чем было бы без меня.

– Да, именно. Сайрус примерно то же самое говорит.

– Мёртвый не знает, что случается после смерти?!

Эве казалось, что она больше не может удивляться, столько удивления сразу невозможно в себя вместить. Но тут у неё натурально открылось второе дыхание. Ещё как смогла!

– Да, – усмехнулся Эдо. – Сам до сих пор в шоке. Я-то надеялся всё из первых рук разузнать! Но мертвецы Элливаля после смерти навсегда остаются в своём городе рядом с живыми, поэтому о настоящей смерти знают не больше нас.

Он достал из кармана телефон, посмотрел на экран, ужаснулся:

– Ну я красавец! Увидел девчонок, забыл всё на свете, и ну трындеть. А у меня через полчаса лекция. Причём дома. И туда ещё надо как-то попасть.

– Ближайший Проход на Онос Шимайтес, – напомнила Кара. – Выйдешь всего в четырёх кварталах от гуманитарного корпуса. Лекция же там?

– Спасибо, дорогая, – улыбнулся ей Эдо. – Самое смешное, что туда я и шёл. Решил в кои-то веки прийти заранее. С хорошим запасом. Чтобы перечитать конспекты и вспомнить, о чём сегодня по плану надо вещать. Ладно, чёрт с ними, с конспектами. Импровизация – моя сильная сторона.

Вскочил, почти опрокинув свой стул, подхватил его на лету и унёс в кофейню. Выскочил оттуда буквально через секунду, взмахнул рукой и пошёл, практически побежал, но на ходу обернулся и крикнул Эве:

– Обязательно мне позвоните. Я сам точно забуду. Не потому что неважно. Важнее всего на свете! Просто жизнь в последнее время такая прекрасная, что у меня не выдерживает башка.

Эва с Карой молча глядели ему вслед, невольно прикидывая, не взлетит ли он, как следует разогнавшись. Но не взлетел, а просто за угол свернул.

Наконец Эва спросила, шепеляво копируя дебила из старого анекдота:

– Мама, фто эта было?

– Это, – строгим преподавательским голосом ответила Кара, – был чокнутый профессор по имени Эдо Ланг, который зачем-то подался в медиумы. Может теперь на ярмарках выступать.

Эва допила остывший кофе, там всего-то глоток оставался. Почти невыносимая горечь и яблочный вкус. Положила руки на стол, голову опустила на руки. Спросила почти беззвучно:

– А этот Элливаль далеко?

Но Кара её всё равно услышала.

– Полторы сутки на поезде. На машине быстрее, если, конечно, водитель нормальный, – сказала она. И, помолчав, добавила: – Если захочешь съездить, свистни. Служебную машину с водителем я тебе запросто могу организовать.

– Ты серьёзно? – спросила Эва.

Хотела добавить: «Думаешь, надо ехать? Только потому что какой-то мертвец позвал? Или вообще никто никого никуда не позвал, просто Эдо так шутит? Он, по-моему, изначально был с прибабахом, а теперь совсем странный стал». Но промолчала, потому что – ну, Кара есть Кара. Сама понимает, что сейчас творится у неё в голове.

– Я-то серьёзно, – без тени улыбки ответила Кара. – А ты?

– Я думаю, это чушь собачья, – сердито сказала Эва. – Закрыть лицо руками и вещать потусторонним голосом я и сама могу. Но прокатиться по изнанке реальности в твоей служебной машине… О боже. Что ж я, дура совсем – упускать такую возможность?! Короче. Прямо сейчас меня точно с работы никто не отпустит. Но примерно в начале апреля отпуск возьму.

Стефан

февраль 2020 года

– Эй, ты чего меня игнорируешь?

Стефан открывает рот, чтобы спросить: «Кого?» – и в этот момент наконец ощущает прикосновение Бездны, пожалуй даже несколько чересчур упоительное для разгара рабочего дня. Ближе к ночи было бы просто отлично, но сейчас-то мне нужна ясная голова… или, получается, уже не нужна? – весело думает Стефан, пока ухватившая его под локоть высоченная рыжая тётка в очках ускоряет шаг, ещё ускоряет, и вот они оба уже бегут вниз по склону холма, всё быстрей и быстрей, бесстрашно и нерасчётливо, как бегают дети, ещё не смирившиеся с законом всемирного тяготения и твёрдо уверенные, что если как следует разогнаться, можно будет взлететь.

Но никто никуда не взлетает, по крайней мере, Стефан не ощущает полёта, только стремительный бег, а что буквально полминуты спустя он останавливается аж на набережной Нерис, так это совершенно нормально. Стефан и сам так бегать умеет, чего тут не уметь. Но для того, кто вечно всё делает сам, лучший подарок – внезапная помощь, о которой даже в голову не пришло бы просить.

– Ну ничего себе, как ты незаметно подкралась, – одобрительно говорит он Бездне. – Что тот трындец.

– Да, – лаконично соглашается Эна. И прыгает в реку. Не с головой ныряет, а просто спрыгивает с парапета, как с табуретки. Здесь у берега ей по колено всего.

От удивления река Нерис замирает. То есть, прекращает куда-либо течь.

– Ладно тебе, – снисходительно говорит Бездна Эна. – Нашла чему удивляться. Кто только в тебя только на твоём веку ни нырял.

С этими словами она садится на воду, как в кресло, или, предположим, диван. И призывно хлопает ладонью по водной поверхности, выразительно глядя на Стефана – дескать, давай сюда.

– Вот этого, кстати, я не умею, – признаётся Стефан. – Просто не пробовал до сих пор.

Но входит в реку и усаживается рядом с Эной. Некоторое время критически морщится, тщетно пытаясь изобразить недовольство, наконец признаётся:

– Очень удобно. И даже почему-то не холодно и не мокро. Короче, лучше, чем просто на лавке, ты абсолютно права.

– Я не ради удобства это затеяла, но рада, что тебе нравится.

– Если не ради удобства, то зачем? Чтобы меня научить?

– Да ты сам всему, чему надо научишься. А чему не надо – тем более. Просто в этой вашей реальности некоторые разговоры следует вести у реки, чтобы вода сразу уносила всё сказанное. А некоторые – только когда ты сам течёшь, как река. Ну что, дорогой, потекли?

Стефан внутренне содрогается, невольно прикидывая, что это за разговоры такие. И одновременно жмурится от удовольствия, потому что течь оказалось очень приятно. Хорошее дело – течь, как река.

– Странно всё-таки, что я твоё приближение не почуял, – наконец говорит он Эне, просто чтобы потренироваться говорить в таком состоянии. – Или ты специально тайком подкралась, чтобы устроить сюрприз?

– Не специально. Просто вот настолько мало меня здесь осталось, – безмятежно отвечает она.

– Тебя мало осталось? Как это может быть?

– Я уже ухожу. А уходить отсюда, будучи мной, приходится постепенно, чтобы не оставлять по себе совсем уж большую дыру. Мне, пожалуй, скорее нравится. Интересный процесс. Когда ты уже отчасти дома, а отчасти ещё в этой вашей смешной реальности, та часть, которая тут задержалась, испытывает разнообразные занятные чувства, которых никаким иным способом уже не получится испытать. Не то чтобы совсем незнакомые, скорее, давно забытые. Из тех времён, когда я ещё совсем начинающей глупой маленькой Бездной была.

– Например? – спрашивает Стефан, настолько огорошенный новостью, что ему бы сейчас, по-хорошему, напиться, подраться, упасть и выспаться, а уже потом разговор продолжать.

– Например, я по вам скучаю, – то ли смеётся Эна, то ли журчит река. – Представляешь, заранее начала! Что, впрочем, вполне разумно в моём положении: хрен я буду скучать, когда уйду целиком. И ещё Тони ужасно жалко: я его, получается, подвела. Обещала, что до окончания срока контракта буду ему помогать. Но контракта, к сожалению, недостаточно, чтобы здесь меня удержать. Скорее всего, потому, что контракт подписан не с настоящей реальностью, а только с наваждением класса эль-восемнадцать, где я не сижу безвылазно. Даже, будем честны, не каждый день туда захожу. Ну, кто же знал, что это имеет значение…

– Хочешь сказать, ты не знала?!

– Скорее, забила на это знание. Я, положа руку на сердце, так себе бюрократ. При всём уважении к хаосу, который поддерживается правилами и законами, я всё же адепт порядка. То есть, радости во всех присущих ей формах. Особенно в некоторых. Тех, которые созданы для меня!

– Так вот, оказывается, что такое порядок, – ухмыляется Стефан. – И вот что такое хаос, если на то пошло.

– А то ты не знал!

– Вообще-то не знал.

– А жил так, словно знаешь. Вон какой отличный бюрократический хаос развёл в этом городе, оккупировав ни в чём не повинный полицейский комиссариат.

– Ну, это да, – невольно улыбается Стефан. – Причём исключительно смеху ради. В этом городе всегда было очень уж много боли. Слишком – даже по человеческим меркам. А смех – единственное, что может если не отменить, то хотя бы уравновесить боль.

– В этой реальности – да, пожалуй, – подумав, кивает Эна. – Так-то ещё варианты есть. Но главное, всё у тебя получилось. На мой взгляд даже чересчур хорошо! Теперь-то можно правду сказать: я влюбилась. Пришла с рядовой проверкой соответствия статусу и втрескалась по уши в то безобразие, которое ты с этим городом сотворил. Поэтому и задержалась вопреки законам Вселенной и просто здравому смыслу. Каких только глупостей мы ни творим из любви!

– Даже жалко, что мы сейчас течём, как река, – вздыхает Стефан. – Мне бы человеческим телом почувствовать всё, что в подобных случаях положено чувствовать. Услышать такое от Старшей Бездны – кто бы мне сказал, что это однажды случится, не поверил бы! А если бы даже поверил, всё равно не смог бы представить, что мне придётся для этого натворить.

– Если бы мы не текли, я бы и не сказала, – снова смеётся Эна. – Ещё чего! Хитрый какой. А что натворить – ну вот, теперь знаешь. Просто-напросто быть тобой в этом городе. Впрочем, не сомневаюсь, в любом. Какой подвернётся под руку, там бардак и устроишь. Этому просто повезло… Знаешь, о чём я жалею? Эй, не делай такое лицо, словно грядёт великое откровение – о чём способны сожалеть Старшие Бездны. Естественно, ни о чём! Но вот прямо сейчас, когда меня здесь так мало осталось, что мне не чуждо кое-что человеческое, в первую очередь, дурь, я жалею, что у тебя нет власти над миром. Вот честно. Отличный получился бы мир. Сама понимаю, что тебе такой обузы даром не надо. Максимум, последуешь моему совету и приведёшь духов-хранителей в другие граничные города. Больше ты делать не станешь, хоть тресни. Да и не сможешь, пожалуй, не тот пока у тебя масштаб. Поэтому ладно, гуляй без власти над миром, не стану насильственно ею тебя наделять. А по несбывшемуся я потом, попозже поплачу. Когда здесь останется совсем мало меня.

Вот сейчас Стефан рад, что не пришлось слушать всё это человеком. Потому что о чём может плакать Старшая Бездна над несбывшимся миром, человеку, каким бы крутым шаманом он ни был, лучше не знать. А пока течёшь как вода, можно. Всё можно. Что ей сделается, воде.

* * *

– На самом деле, не о чем сокрушаться, – как ни в чём не бывало улыбается Эна. – Даже той глупой девчонке с чувствительным сердцем, в которую я, по моим расчётам, под конец превращусь. Этот ваш мир и в сбывшемся варианте очень красиво устроен. Просто надо быть опытной вечной Бездной, чтобы оценить его противоречивую, мучительную красоту… Ладно. Пора возвращаться, пока мы, заболтавшись, не впали – во что там впадает Нерис?

– В Неман, – откликается Стефан. – А что, мы уже до него дотекли?

– Пока ещё нет. Но можем. Да чего мы только не можем! – смеётся Эна. – Но вот прямо сейчас из всего многообразия наших с тобой возможностей важнее всего способность течь вспять. И кстати, вот что ещё я сказать хотела, пока мы не на берегу. Если после того, как я уйду окончательно, на моё место кто-то заявится и потребует компенсации…

– Компенсации? – переспрашивает Стефан. – Какой, к собачьим чертям, компенсации? За что?!

От удивления, возмущения, но больше всего от того, что на самом деле он уже знает ответ, Стефан перестаёт быть водой и становится – правильно, человеком, который вполне беспомощно барахтается в ледяной, как ей в феврале положено, полноводной, быстро текущей реке.

Эна заходится хохотом, поэтому приходит на помощь не сразу, а несколько бесконечно долгих секунд спустя.

– Извини, – говорит она после того, как Стефан снова благополучно принимает форму потока. – Я сама думаю, что смеяться над чужими неприятностями – свинство. Но ты бы видел, как шикарно это выглядело со стороны!

– Примерно могу представить, – соглашается Стефан. – Ладно, я сам дурак, что утратил контроль, когда ты сказала про компенсацию. Это, знаешь, как если бы страшный сон оказался ещё и пророческим. Я же и сам об этом думал не раз. Нам пока не положено, чтобы среди нас жила Старшая Бездна, верно? Рылом не вышли. В смысле, не высшие духи. Даже не карикатуры на них. Не того уровня здесь реальность, чтобы такую роскошь нам позволять. И теперь тот, условно говоря, божественный свет, что на нас нелегально пролился за время твоего пребывания… Его что, будут из нас вычитать?!

– Скажем так, могут попробовать, – отвечает рыжая тётка, помогая ему выкарабкаться на берег. – Но ты учти: вы не обязаны ничего отдавать. Я, конечно, так себе бюрократ, однако законы Вселенной знаю. Будучи воплощённой Бездной, странно было бы их не знать. Так вот, согласно им, ты не обязан сдаваться. Сдаваться вообще никто никогда не обязан – это приоритетный закон.

– Нашла кого уговаривать, – невольно улыбается Стефан. – Я вообще никогда не сдаюсь.

Люси, Зоран

февраль 2020 года

– В этом дворе… – начала Люси, но сама себя перебила: – Нет, пока не скажу! Может, сейчас всё получится. Тогда объясню потом.

– Что получится? Что ты мне объяснишь?

Но Люси демонстративно закрыла рот руками, как обезьянка «никому ничего не скажу».

Зоран ничего не понял, но на всякий случай заранее обрадовался. Он уже привык, что когда гуляешь с Люси по Другой Стороне, то и дело случаются разные мелкие, приятные, или просто нелепые чудеса – то мимо пролетает прозрачная птица, то из ветхого дровяного сарая выходит шикарно одетый старик, объявляет: «Вам подарок от заведения», – и вручает два бокала шипучего розового вина, то в зеркальном стекле витрины вместо их отражений появляются клоуны в гриме, словно бы кисти Бюффе[3], то в совершенно пустом дворе на клумбе, горит, шипит и плюётся холодными брызгами воткнутый в землю здоровенный метровый бенгальский огонь. Словно они попали в волшебный город из детской сказки, а не гуляют по Другой Стороне, которая вообще-то считается крайне унылым местом, где материя так яростно сопротивляется любому проявлению магии, что та уже давно отчаялась тут проявиться и махнула на эту реальность рукой.

Но мало ли, что считается. На практике оказалось, этот город на Другой Стороне полон чудес.

Зоран обнял Люси – просто так, потому что можно, и привыкнуть к этому факту гораздо труднее, чем ко всем остальным чудесам. Спросил:

– Сейчас кто-то ка-а-а-ак выскочит? Или вылетит? Или твой василиск наконец-то оторвётся от телевизора, вызовет такси и сюда приедет, чтобы лично сказать нам человеческим голосом: «ррры»?

Но ничего особенного не случилось, только из дальнего подъезда вышла женщина с девочкой лет пяти в розовой шубке и шапочке с кошачьими ушками. Женщина остановилась, что-то набирая на телефоне, а девчонка подбежала к ним и строго, явно подражая кому-то из взрослых, спросила Зорана: «Ты зачем эту тётю схватил?»

Он чуть не рассмеялся от неожиданности. Но удержался, потому что помнил, как сам обижался на взрослых в детстве – в обоих, мать его, детствах! – когда они смеялись над ним. И ответил с максимально возможной серьёзностью:

– Я её похищаю, потому что влюбился по уши на всю жизнь.

– А, как разбойник в принцессу, – понимающе кивнула девчонка и вприпрыжку помчалась к матери, которая как раз убрала в карман телефон.

– Или наоборот, – сказал ей вслед Зоран. И с удовольствием повторил, теперь уже только для Люси: – Или наоборот.

– Спасибо, – растерянно откликнулась та. – Принцессой мне даже в детстве быть не хотелось. У них, понимаешь, всюду какие-то лишние бантики, рюшечки и сраные кружева.

– Даже не знаю, как ты теперь будешь выкручиваться, – сказала Люси, когда они засели в первом попавшемся баре, где подавали глинтвейн. Плюс четыре – райская температура для февраля, но когда очень долго гуляешь по этому раю нараспашку, без шапки, в финале прогулки внезапно понимаешь, что раем всё это время ловко прикидывался самый настоящий ледяной ад.

Впрочем, в баре топили так щедро, что они мгновенно согрелись. Прежде, чем принесли глинтвейн.

– Выкручиваться? – удивился Зоран. – А надо? Зачем?

– Я же тебе про тот двор так и не рассказала. А про него есть отличная байка. Не моего сочинения, если что, а из книги. Правда, несуществующей.

– Из несуществующей книги?! – восхитился Зоран.

– Да. То ли эта книга могла появиться при каком-то особом стечении обстоятельств, но не сложилось, то ли просто её издадут когда-то потом. Факт, что пока этой книги нету. Но в каком-то смысле, она всё-таки есть. Один мой приятель… ну как – приятель, на самом деле, он здесь кто-то вроде духа-хранителя местности…

– Уже хорошо.

– Да не то слово, – вздохнула Люси. – С другой стороны, знаешь, вряд ли это более странно, чем тот факт, что ты родился в двух реальностях сразу. И тот, что мы с тобой здесь вместе сидим. Так вот, этот тип, цинично пользуясь своим положением неизъяснимого мистического явления, собирает библиотеку несбывшихся книг. Правда, пока в его собрании всего четыре экземпляра. Не так уж много в нашем городе нашлось несбывшихся книг такого масштаба, что сами способны хотя бы отчасти материализоваться, обнаружив, что глупому человечеству пока не до них. Там сборник киносценариев, кулинарная книга, автобиографии призраков, записанные под их диктовку каким-то общительным медиумом, и жемчужина коллекции – «Неполный каталог незапертых дворов города Вильнюса». С невероятными иллюстрациями, тебе бы точно понравились. Там тоже мир дрожит, летит и течёт. Короче, меня от неё за уши оттащить не могли. Ну, справедливости ради, особо и не оттаскивали, милосердно дали дочитать. Я теперь на экскурсиях добавляю те байки к своим и дедовским. Изредка. Когда экскурсанты мне по душе.

– С иллюстрациями? – заинтересовался Зоран. – Вот я бы на них посмотрел!

– Может, ещё посмотришь. С этим моим приятелем такая беда, что он действительно мистическое явление, а не просто псих. По телефону ему не позвонишь, и в гости домой не зайдёшь. Надо, чтобы сам навстречу попался, это единственный вариант. И с кафе, о котором я все уши тебе прожужжала, та же беда – надо, чтобы само на пути появилось. В этом смысле всё сейчас сложно у нас.

Зоран подумал: «Да ну их к чёрту, эти мистические явления, не хотят, и не надо. Главное чудо уже случилось, я тут гуляю с тобой». Но вслух не сказал, конечно. Зачем обижать мистические явления. Пригодятся ещё небось.

– Так что за байка про двор?

– Только не падай. Согласно несбывшемуся «Неполному каталогу незапертых дворов», там к прохожему могут обратиться с любым вопросом, заранее не угадаешь с каким. Задать вопрос может кто угодно – хоть взрослый, хоть ребёнок, как та смешная девчонка, что пристала к тебе. Фишка однако в том, что если прохожий ответит, его ответ немедленно станет правдой, описывающей настоящее положение дел. Даже море появится, если кого-то однажды спросят, как пройти к морю, а ему хватит ума не кричать: «Так оно же аж в трёхстах километрах отсюда», – а ответить: «Идите к Нагорному парку, море сейчас за Столовой горой».

– Ты серьёзно? – опешил Зоран.

– Я-то серьёзно. Насчёт автора книги не знаю. Не проверяла ещё. Меня в том дворе пока ни о чём не спрашивали. Но одного моего экскурсанта спросила старушка: «Вы тут чего ходите?» – он то ли неприятностей испугался, то ли решил пошутить и ответил: «Я здесь живу».

– Ну и что?

– Ну и всё, – усмехнулась Люси. Теперь живёт. У него в том дворе квартира уже много лет. Хотя я помню, как мы договаривались про экскурсию. Он вообще-то приехал из Киева. Впервые оказался в Вильнюсе, по крайней мере, сам так говорил. Но я единственная, кто это помнит. Для всего остального мира тот мужик давным-давно из Киева к нам укатил.

Зоран просиял:

– Так получается, я тебя действительно похищаю? Или даже уже похитил? Вот я молодец! И слушай, это же очень круто, что я сказал не просто «влюбился», а «на всю жизнь». Значит, с любовью всей жизни благополучно улажено. Всё у меня уже получилось, я это имею в виду. Можно спокойно работать и больше не бегать за девчонками. Не отвлекаться на всякую ерунду.

– Эй, – рассмеялась Люси, – рано пока расслабляться! Ну, предположим, похитил. Но вдруг я сбегу?

– Можешь, – вздохнул Зоран. – Я бы совершенно не удивился! Ничего не поделаешь, придётся тогда заново похищать. С другой стороны, хорошо же: динамика, драма. Это называется «развитие отношений». Всё как у людей.

Второе море

Полунно-зелёного цвета, цвета болиголова, ледяного зелёного цвета, цвета речного рукава

Я

март 2020 года

Я сижу в Тониной забегаловке. По ощущениям, не был у него лет четыреста. Хотя вообще-то весь вечер тут ошивался буквально позавчера.

Сижу я при этом за столом, на стуле, как нормальный человеческий человек. А не, к примеру, на подоконнике. И не на барной стойке, болтая ногами. И не свисаю, как страшный сон с потолка. Так устал, что пришёл и рухнул; хорошо хоть, на стул, а не мимо него. Причём ничего сверхъестественного не делал, всё как обычно: носился по городу ветром, клубился дымом над крышами в тех переулках, где почему-то давно не топили печей, ложился на тротуары густой тёмной тенью невидимого неизвестно чего, снился кому попало и наяву мерещился всем подряд, обнимал, удивлял, заманивал, смешил, пугал, обольщал. Всё это время был бесконечно счастлив, наверное поэтому так устал. Для того, кто когда-то родился на земле человеком, счастье, как ни крути, непростая работа. Но я, если что, согласен на этой каторге вечно пахать.

В кафе сейчас пусто. Только мы с Тони, да Карлу приснилось, что он здесь сегодня играет. Это мне повезло: ещё нет полуночи, Карл редко так рано ложится спать, но именно этим вечером лёг и уснул, и теперь ему снится, что он в нашем кафе тапёр. Смешное старомодное слово, и музыка соответствует, чуть ли не Гершвина он играет, ну или не чуть ли, а именно Гершвина, у меня цепкая память на мелодии, но скверная на имена. Короче, чего мне сейчас позарез было надо, то и играет, он очень крутой, наш Карл. Наяву он, кстати, тоже отличный. Я иногда его навещаю – тайком подглядываю в окно, или просто иду с ним рядом по улице, как будто нам по дороге; говорят, тем, на кого я часто смотрю, веселее живётся, так что в моём положении грех забывать о друзьях. Наяву Карл не в курсе, что мы знакомы, но иногда мне кивает и улыбается, как, предположим, соседу, или коллеге с бывшей работы, и это до смешного приятно – надо же, всё-таки помнит! В этом смысле я не особо балованный, наяву меня мало кто узнаёт.

– Тебя кормить, – не спрашивает, а утверждает Тони.

– Шаман, однако, – ухмыляюсь я.

И немедленно получаю за это, но не в глаз, а сковородку картошки с грибами. Вернее, пол-сковородки. Сколько осталось. Тони явно себе нажарил, но поделился с голодным другом, как в старые времена.

– Ничего больше нет, – говорит Тони. – Сегодня у меня выходной. Почему, сам не знаю, но готовить совершенно не хочется. И рисовать не хочется. И даже валяться с книжкой. Чего-то странного хочется. Видимо день такой.

Надо наверное что-то ответить, но я только энергично киваю с набитым ртом. Таким голодным я, кажется, с детства не был. Когда приходишь домой в летних сумерках, набегавшись так, что земли под собой не чуешь, и без лишних вопросов сметаешь всё, что найдёшь.

– Всё ясно с тобой, одной картошкой не обойдётся, – смеётся Тони. – Сейчас сделаю тебе бутерброд. С чем хочешь?

– Со всем миром сразу! – мычу сквозь картошку.

– Значит три бутерброда, – флегматично кивает Тони. – Или даже четыре.

– Сто тысяч!

– Договорились. Шесть.

– А чего тебе странного хочется? В какую примерно сторону? – спрашиваю примерно на середине четвёртого бутерброда, обретя наконец упоительную возможность думать о чём-то кроме продуктов питания и более-менее разборчиво говорить.

Тони пожимает плечами – дескать, знал бы, сразу бы и сказал. Отворачивается к окну – тому, за которым у нас нечто настолько неизъяснимое, что даже Стефан не горит особым желанием туда залезать. Но тут же разворачивается, смотрит на меня просветлённо, словно только что получил по башке бамбуковой палкой и хитрый коан разгадал:

– А пошли погуляем. Просто, как нормальные люди, ногами по твёрдой земле, не взлетая, не превращаясь, не расползаясь в туман. Не по делу, без всякой цели. Вечность с тобой не гулял.

– Не превращаясь и не взлетая? – смеюсь. – Ногами по твёрдой земле? Вот это, я понимаю, волшебное приключение! Даже не знаю, справлюсь ли. Но вызов принят. Пошли.

Мы выходим из кафе, которое сегодня любезно расположилось на набережной, прямо под Зелёным мостом. Выход наш на этот раз оказался дверью в устое одной из опор. В детстве это было для меня неразрешимой загадкой – зачем в мосте нужны двери, куда они могут вести? Взрослые на мои расспросы неопределённо пожимали плечами: «Наверное там служебное помещение, или склад», – честно говоря, так себе объяснение. Но теперь наконец-то выяснилось, что там!

– Смешное сегодня место у нас, – кивает Тони, перехватив мой взгляд.

– Ещё смешнее было третьего дня на Кафедре, – вспоминаю я. – Когда я понял, что вышел из колокольни, так ржал, что чуть с лестницы не скатился. Хорошо, что рядом тогда был Нёхиси, он меня на лету поймал.

– А сегодня он куда подевался?

– Улетел во все стороны сразу. По-моему, для Нёхиси побыть стаей чаек – лучший способ расслабиться. Ну, может, на втором месте после кота.

Ночь сегодня фантастически тёплая. В марте у нас обычно настолько тепло не бывает. Только если я у Нёхиси незапланированную оттепель выиграю – в карты, нарды, шахматы, крестики-нолики, или во что ещё нам приспичит сыграть. Но мы на погоду с февраля не играли, отвлеклись на другие дела. И теперь мне до смешного приятно, что тёплая ночь – не моя заслуга. Что это она сама. И сизый сырой туман, который сейчас над водой поднимается – нормальное природное явление, а не спятивший от нежности я. И горьким печным дымом воздух без моего вмешательства пропитался. И совершенно добровольно, без принуждения пахнет солёным морем пресная речная вода. Город у нас молодец, конечно. И физика атмосферы не промах. Отлично вместе справляются без меня.

– Точно. Вот именно этого мне и хотелось, – вздыхает Тони. – Давно я просто так, без дела по городу ночью гулял.

– Это ты зря.

– Ещё бы! – энергично кивает он. – Ничего, я уже понемногу встаю на путь исправления. Вообще, конечно, смешно. Если бы мне в юности предсказали, что однажды я стану хозяином кафе для духов и оборотней, куда нормальный человек разве только во сне попадёт, поверить было бы, прямо скажем, непросто. Но в принципе, можно. А вот если бы добавили, что от этой волшебной жизни я превращусь в настоящего трудоголика, вот тогда я бы точно решил, что врут. Такого со мной случиться не может, точка. Вот просто нет! Я же всю жизнь был беспечным лентяем. Да ты сам наверное помнишь, как удивлялся, что я могу, заработав денег, вообще ни черта не делать, пока они не закончатся, хоть месяц, хоть два подряд.

– Подозревал, что на самом деле ты целыми днями тайно рисуешь, просто никому не показываешь. Ну, как я сам.

– А я – нет. И чувствовал себя при этом отлично, прикинь.

– Да, я тогда в людях совершенно не разбирался. Думал, они или доброго слова не стоят, или примерно такие, как я. Иногда ужасно на тебя сердился – всем остальным не надо показывать, что они понимают, но от меня мог бы и не скрывать.

– Серьёзно, сердился? – удивляется Тони. – Я не знал. Ты со всеми вокруг по любому поводу страшно ругался, а со мной… ну, буквально пару раз за всё время, да и то не всерьёз.

– Я старался. Держал себя в руках. Ни хрена не знал тогда ни об изнанке реальности, ни, тем более, о каких-то там двойниках, но всегда чувствовал, что с тобой всё как-то непросто. Какой-то волшебный ты человек.

– И сам же заколдовал меня при первом удобном случае, – смеётся Тони. – Чтобы уже никогда не выяснилось, что ты столько лет заблуждался на мой счёт.

– Это да. Ещё чего не хватало – чтобы я и вдруг оказался неправ!

– Фантастически мне повезло, – серьёзно говорит Тони. – Прямо при жизни, без дополнительных реинкарнаций превратиться неизвестно во что! Почти невозможно поверить, что это правда со мной случилось. Я же, на самом деле, до сих пор боюсь однажды проснуться и обнаружить, что просто видел длинный, подробный, диковинный сон.

– Это как раз нормально. Сам иногда боюсь, что мне моя распрекрасная жизнь в горячечном бреду мерещится. И, только не падай, даже Стефан как-то признался, что порой сомневается, не сожрал ли он слишком забористый мухомор.

– Даже Стефан? Ну ни хрена себе. Думал, у нас только я один такой неверующий… сам в себя. Эна, кстати, мне объяснила, что я потому и упахиваюсь.

– Чтобы не особо задумываться?

– И это тоже. Но главное, мне даже один вечер трудно выдержать без гостей, потому что они – доказательство. Если куча народу приходит ко мне поужинать, значит я действительно существую, и у меня есть моё удивительное кафе. Теоретически, клиенты, готовка и даже усталость под утро тоже могут просто мерещиться. Но меня успокаивают шум, работа и суета, очень уж всё это похоже на настоящую трудную жизнь владельца кафе, как я её себе представляю. Эна, кстати, тоже, как ты, сказала, что это совершенно нормально для человеческого ума. Но посоветовала мне понемногу привыкать жить, полагаясь на собственные ощущения и не требуя никаких дополнительных доказательств. В своё удовольствие. Просто так. В последнее время, вроде, начало получаться.

– Я заметил. Ты крут.

Тони смеётся:

– Что вы все будете делать, когда я достигну дзена?

– Естественно, голодать. В смысле, напиваться на голодный желудок. Отличная перспектива! Будет у нас вместо уютного, практически семейного ресторана мрачный притон для суровых аскетов. Надо подсказать Нёхиси идею рассыпаться на зелёных чертей и весело скакать по присутствующим. Уверен, ему это развлечение не хуже чаек зайдёт. Если Карлу приснится, что он заплутавший в наших болотах клавишник Rammstein, будет совсем шикарно. Но я, конечно, не стану его принуждать. Заранее завидую всем пострадавшим от смены концепции. Мне бы в юности такое хоть раз приснилось, хрен бы кто меня разбудил.

Мы с Тони неторопливо идём по набережной в сторону моста Короля Миндовга, поднимаемся по ступенькам наверх, но почему-то оказываемся не возле Кафедральной площади, а в самом начале улицы Пилимо, рядом с вокзалом, где на стене старого дома нарисован огромный ярко-жёлтый чувак[4]. Я очень люблю этот привокзальный район, и это, пожалуй, единственное объяснение, почему мы тут очутились. Вообще-то от моста Короля Миндовга сюда идти, как минимум, полчаса.

– Прости, друг, – говорю я.

– За что? – удивляется Тони.

– Ну ты же хотел гулять человеческим способом, как в старые времена. А получилось – сам видишь, что у нас получилось. Честное слово, я не нарочно. Боюсь, земля в этом городе уже просто привыкла меня хаотически перебрасывать с места на место, как мяч.

– А, ну это нормально, – улыбается Тони. – Тоже как в старые времена. Я имею в виду, раньше такое случалось. Сколько я тебя знаю, всегда. Идём с тобой, к примеру, по Вокечю, сворачиваем на Траку, но почему-то оказываемся на Бокшто, или на Антокольского, в большом проходном дворе. Я сперва списывал на свою невнимательность – заговорился, заслушался, ты же кому угодно можешь голову задурить. Но как-то раз мы шли на вокзал встречать твою подружку, и вдруг оказались возле моста в Жверинас, вот тогда я, как говорится, заподозрил неладное. Там всё-таки серьёзное расстояние, такое простой рассеянностью не объяснишь. А ты особо не удивился, сказал: «Ай, да в этом чёртовом городе ещё не такое бывает», – и потащил меня на троллейбус. Вроде даже успели тогда.

– Да, – вспоминаю. – Точно. Со мной такое правда случалось. В основном, когда гулял в одиночку. И с тобой ещё иногда. Причём я почему-то не считал эти внезапные перемещения каким-то великим чудом. Думал, просто лешие водят – ну, как дед рассказывал про леса. Была у меня теория, что когда в лесу строят город, местным лешим деваться особо некуда, поэтому они остаются – в парках, в садах, во дворах. И ведут себя, как привыкли. Но это вполне обычное дело, не настоящие чудеса, – так я думал, что бы со мной ни случалось. Справедливости ради, много же было всякого странного. Всё время что-нибудь этакое происходило. Но мне было не угодить.

– Да, ты был не подарок, – соглашается Тони. – И, получается, правильно делал. На месте чудес я бы, блин, тоже с тобой случился! Безотлагательно. Просто чтобы прекратить бесконечный скандал.

– Будешь смеяться, но вышло ровно наоборот.

– То есть, по твоим меркам, с тобой до сих пор ничего из ряда вон выходящего не случилось?

– Да случилось, конечно. Грех жаловаться. Просто гораздо позже, чем, по идее, могло. Стефан мне однажды признался, что приметил меня чуть ли ещё не подростком. Типа я уже тогда был о-го-го. Но он мне не показывался. Только во сне иногда от самых больших опасностей защищал. Не знакомился, ничего не рассказывал, не объяснял, не звал на работу в своё волшебное полицейское подразделение, хотя я, сам понимаешь, за неделю такой жизни всю остальную легко бы отдал. Потому что я, оказывается, всё это время и так на него работал. Ну как, «на него». Получается, на всех нас. Стефан говорит, от моего отчаяния в городе стали открываться проходы в неведомое…

– На Эту Сторону?

– И туда тоже. И ещё чёрт знает куда. Типа того окна в твоём кафе, от которого у меня самого волосы дыбом. И у всех остальных, у кого они есть. Один только Нёхиси туда не суётся исключительно из деликатности, говорит, не хотелось бы там нечаянно всё поломать… Ай, да неважно. Важно, что когда открываются проходы в неведомое, город, где это случилось, получает официальный статус Граничного. В какой-то непостижимой заоблачной конторской книге ставят соответствующую отметку, прикинь. И это каким-то образом расширяет возможности. Как бы даёт жителям этого города привилегию всякую хрень творить – если сумеют, конечно. Но уж у нас-то есть кому это суметь! Для подавляющего большинства горожан ничего от смены статуса не изменилось, но для Стефана, сам понимаешь, да.

– Официальный статус, – зачарованно повторяет Тони. – Привилегии. Отметка в конторской книге. То есть Небесная канцелярия – реально именно канцелярия? Мама. Я сейчас закричу.

– Всегда был уверен, что «Небесная канцелярия» это просто метафора. Ну, типа Стефан так шутит. Он же, в сущности, жуткий тролль. Но Эна говорит, в одном из бесчисленных воплощений воли Вселенной Небесная Канцелярия действительно есть. И конторская книга с пометками. Много книг. Правда в бесконечном множестве других воплощений нет ничего подобного. И всё это существует одновременно, причём каждый из вариантов как бы отменяет все остальные. Но всё-таки не настолько их отменяет, чтобы они совсем не сбылись. Короче, ужас кромешный у них там творится. Всё есть, ничего нет.

– Ох, – вздыхает Тони. – Погуляли, называется, как нормальные люди! Вроде, чего я только ни навидался и не наслушался, а от таких разговоров сразу башка набекрень. С другой стороны, наверное, именно так и должен чувствовать себя нормальный человек, чей друг по нелепому стечению обстоятельств оказался ужасающим демоном из преисподней и принялся рассказывать про свою тяжёлую демоническую жизнь?

– Ничего, – говорю, – сейчас мы это дело исправим. Поставим на место твою башку. Ты когда в последний раз бухал в подворотне?

– Не поверишь, всего неделю назад. Правда на изнанке реальности. Зато здесь со мной такого целую вечность не было. Или даже две вечности. Не знаю, как вечности правильно сосчитать.

– Смотри как красиво вышло, – говорю я, доставая из кармана пальто бутылку, которой в начале прогулки у меня совершенно точно не было, почувствовал её приятную тяжесть как раз в тот момент, когда про подворотню спросил. – С одной стороны, в подворотне положено пить портвейн. Классика жанра, я собой натурально горжусь. А с другой, хороший портвейн, португальский. Потому что мы с тобой гурманы балованные, а не пропащие алкаши.

Тони молча берёт у меня бутылку, открывает, как положено профессионалу, одним движением руки, делает несколько жадных глотков – так не вино пьют, а воду в жару. Кривится, словно и правда думал, в бутылке вода, но говорит:

– Портвейн отличный. Но вкус меня огорошил, словно впервые в жизни что-то крепче лимонада попробовал… Слушай, так всё получилось из-за тебя?

– Да не то чтобы всё. Стефан и без всяких там дополнительных статусов несколько сотен лет в этом городе чёрт знает что творил. Но кое-что – да, получается, сдвинулось именно из-за меня. Такое в голове не укладывается. Но Стефан говорит, это просто нормально. А как ещё? Много нас тут таких – из-за которых хоть что-нибудь сдвинулось. Из-за вас с Тони Куртейном, кстати, тоже сдвинулось – будь здоров. И из-за Эвы, которая в одиночку, полагаясь только на смутные ощущения, без единой путной опоры научилась делать лёгкой и радостной смерть. И из-за Люси, за которой когда-то стали приезжать трамваи с изнанки; сейчас уже не только за ней приезжают, но началось-то это с неё. О профессоре Ланге, который собрал на свою задницу все мистические неприятности обеих реальностей сразу и прямо сейчас у нас на глазах неизвестно во что превращается, уже и не говорю. Стефан уверен, что иначе и не бывает. Нельзя насильно изменить обитаемый мир вмешательством внешней силы. Разрушить можно, а трансформировать – нет. Типа закон природы: мир изменяется только волей существ, которые там родились. Сделать вклад в подобное изменение – самое крутое, что может случиться. С нами оно уже, выходит, случилось. И это неотменяемо. Тоже небось в какой-нибудь конторской книге записано где-то в сияющих небесах.

Эна здесь и не здесь

март 2020 года

Вот теперь точно всё, – говорит себе Эна. – Только тень от меня здесь осталась, да и той уже скоро не будет. Пора собирать чемодан.

Это, конечно, даже не столько метафора, сколько просто дурацкая штука. Зачем чемодан Старшей Бездне? Что она туда будет складывать? Смену белья, сувениры на память, запасные штаны? Полный абсурд. Собственно, это и ценно, Эна любит абсурдные шутки; будь она человеком, можно бы было сказать, что абсурд примиряет её со всем остальным. Но Безднам ни с чем примиряться не надо, поэтому можно любить абсурд бескорыстно, просто так.[5]

Эна встаёт и выходит из дома, где провела последние – сутки, не сутки? Трудно привыкнуть к местному способу восприятия времени, да и зачем к нему привыкать? Чтобы на вечеринки с друзьями пореже опаздывать, – так объяснил ей Нёхиси, который нелепой концепции линейного времени сам не очень-то рад. Но Эна и так всё всегда делает вовремя. Когда надо, тогда и приходит, так что «не опаздывать» для неё – не резон.

В общем, Эна выходит из дома, где перед этим сколько-то пробыла. Чай тут пила, заодно навела порядок на кухне, потом на диване с книжкой лежала: ей рассказывали, что от этого можно получить какое-то особенное удовольствие, но в чём именно оно заключается, Эна, если честно, толком не поняла. Может, диван оказался неудачного цвета? Или книжка не та?

Эне нравится жить в ненадолго опустевших квартирах, пока хозяева в отпуске, или отлучились ещё по каким-то делам. Будучи Бездной, существом настолько не похожим на человека, что проще назвать его выдумкой, чем связно объяснить, какое оно, об отдельно взятой человеческой жизни с её повседневными радостями и печалями иным способом, пожалуй, и не узнаешь. Но оказавшись в человеческом доме, можно войти в эту жизнь, как в мелкую речку, даже не по колено, по косточку, и ощутить, как она сквозь тебя течёт. Для Эны это примерно как взрослому человеку смотреть мультфильмы – вроде бы, полная ерунда, но забавная и увлекательная. Прямо затягивает иногда.

И хозяева не в накладе. Ну или наоборот, это как посмотреть. Факт, что жизнь в доме, где побывала Старшая Бездна, пойдёт совершенно иначе. Невозможно будет там жить, оставаясь прежним собой. Такое трудное счастье, будем честны, мало кому по силам. Но это вовсе не означает, что не следует давать людям шанс, – так рассуждает Эна. А что по этому поводу думают все остальные, уже не её печаль.

* * *

Эна останавливается посреди улицы, оглядывается по сторонам. Лучшее время суток – ранние синие сумерки, новорожденная, ещё прозрачная тьма. Лучшее время года – ранняя, ещё не наступившая, но уже твёрдо обещанная весна.

– Ты, конечно, страшно зазнаешься, но напоследок скажу тебе правду, – говорит Эна городу, взволнованно обступившему её со всех сторон. – Я в тебя влюблена. Ты удивительный. Лучший из человеческих городов.

Влюблена – вот и правильно, так и надо. Нет никакого смысла находиться во мне без любви. Но почему – «напоследок»? – удивляется город. – Ты что, уезжаешь? Уходишь? Зачем? Хорошо же гуляли! Оставайся тут, да и всё.

– Хорошо – не то слово, – улыбается Эна. – Я бы не отказалась от продолжения. Да время вышло. Пора.

Когда люди умирают, тоже говорят: «время вышло», – огорчается город. – Скольких весёлых друзей я так уже потерял! Но ты же не «люди». Ты – что-то совсем другое. Пожалуйста, не умирай.

– Об этом не беспокойся. Даже если захочу, не получится, – смеётся Эна. – Я сейчас не как умирающий, а как ребёнок, который спешит домой. Не потому, что играть надоело, а потому что позвали взрослые. Это совсем не трагедия, хотя, конечно, обидно бросать игру. Но ничего не поделаешь, позвали, значит позвали. Спорить тут не с кем – в каком-то смысле, я сама же себя и зову. Давай хорошо попрощаемся, чтобы обоим было что вспомнить. Веди меня, куда сам пожелаешь, мой дорогой.

* * *

Будь Эна настоящей человеческой тёткой, к ночи пластом бы лежала, так город её загонял. Все холмы ей показывал заново. Этот город до смешного гордится своими холмами, больше, чем всеми достопримечательностями и секретами вместе взятыми. Потому что, – считает город, – дома и дворцы, мосты и подземные ходы мне люди построили, как и положено. А холмы подарила сама Земля!

Эна не возражает, ей холмы тоже нравятся. Впрочем, Эне здесь нравится всё. Она же и правда влюбилась по уши, а не просто решила сказать приятное напоследок. Впрочем, особой разницы нет – всё, что сказано Бездной, сразу становится правдой, даже если изначально, по замыслу это был утешительный комплимент.

* * *

А здесь, – говорит Эне город у подножия холма Тауро, – видишь, как светится! Это не фонарь какой-нибудь, а живая звезда. Самая настоящая, с неба упала. Я помню, как она падала. А теперь зачем-то притворяется человеком. Ну пускай, на здоровье, если ей это нравится. Хотя какой из неё человек.

– С этой звездой я знакома, – улыбается Эна. – Он у тебя – да, будь здоров сияет, особенно когда спит.

Ей сейчас ужасно хочется ехидно добавить: «зубами к стенке», – но Эна благоразумно прикусывает язык. Всё-таки город – не человек, человеческих шуток не понимает. Хотя сам-то как раз очень любит подшутить над людьми.

– Давай подойдём поближе, – предлагает Эна. – Только тихо, чтобы он меня не учуял. Так рассиялся отлично! Не надо его будить.

Не станем, – соглашается город. – Пусть спит.

Стефан и правда сейчас сияет на холме, как звезда. С ним такое случается, правда, не сказать чтобы часто. Изредка, иногда. Когда, устав, как собака, не от работы, конечно – было бы от чего уставать! – скорее от бесконечного счастья быть Стефаном, человеком с превзошедшей человеческую судьбой, приходит на холм Тауро, на его северный склон, садится прямо на землю, прислонившись спиной к одному из деревьев, обычно к старому ясеню, который почему-то очень любит его, и засыпает таким крепким, глубоким сном, что хоть из пушки стреляй, не разбудишь. Вот тогда он и превращается в чистый потусторонний свет, да такой яркий, что даже обычными человеческими глазами его отблеск можно увидеть; впрочем, прохожие обычно думают, что на холме Тауро кто-то разжёг костёр, или взорвал фейерверк.

Стефан, конечно, великий шаман, всех насквозь видит, но не знает этого о себе. Зато город знает. И любит Стефана – больше жизни, сказали бы люди, но город есть город, он любит больше, чем холмы, на которых стоит. Не за то, что Стефан его защищает от бед и отвлекает от горестей, не за то, что играет с ним в интересные игры и приводит весёлых гостей, не за то, что со свойственной ему бесшабашной и безбашенной непреклонностью постепенно, камень за камнем, строит ему новую, невиданную судьбу, а за этот потусторонний, ясный, чистый, безжалостный, вечный свет.

Это, конечно, очень красиво. Как всё невозможное, – не говорит, а только думает Эна, поднимаясь на холм. – Порадовал он меня напоследок. А за подарки лучше сразу благодарить.

Садится рядом со Стефаном и очень тихо, чтобы не разбудить, наклонившись к самому уху, начинает – ну, предположим, разглашать служебные тайны. Можно и так сказать. Давать ответы на те вопросы, которые Стефан давно мечтает узнать. И на другие вопросы – которые он даже не догадался бы ей задать.

Стефан сейчас крепко спит, но однажды он вспомнит что Бездна ему на прощание говорила. Всё, или кое-что, заранее не предскажешь. Ну, тут как со всеми стоящими подарками – сколько сможет взять, всё его.

Но самое главное (и смешное) – вспомнив Энины тайны, он, заранее можно спорить, решит, будто сам до всего додумался. Это Эне нравится больше всего. Лучший подарок для такого человека как Стефан, – весело думает Эна, – так его обмануть. Как бы он ни сиял, я-то вижу его насквозь. Навсегда останется молодым дураком, который обожает убеждаться, что он самый умный. И вообще круче всех.

* * *

А вот с мальчишками, – думает Эна, спускаясь с холма, – попрощаться надо бы наяву. Они всё-таки совсем неопытные балбесы. До сих пор не заметили, как мало меня здесь осталось. Так и не поняли, что я уже ухожу.

Напоследок обязательно надо выпить в хорошей компании, – соглашается город. – Я знаю, где сейчас лучшая в мире компания. Я тебя туда отведу!

Иногда «отведу» в устах этого города означает: «Ты уже там». Это происходит настолько внезапно, что даже видавшая виды Старшая Бездна совершенно по-человечески говорит: «Ой!» – обнаружив, что стоит в подворотне, тёмной, как её собственные глаза.

– Небось в какой-нибудь конторской книге записано где-то в сияющих небесах, – произносит знакомый голос прямо над Эниным ухом. И практически сразу, дружным дуэтом: – Ой!

Эна хохочет: «Что, напугала?» – эти двое тоже смеются, суют ей в руки бутылку, говорят, перебивая друг друга: «Незабываемое приключение, портвейн в подворотне, классика жанра, здесь – так!» И вдруг, не сговариваясь, оба её обнимают. И Тони вздыхает: «Ёлки, как жалко!» – а его приятель помалкивает, но делает то, что положено делать всякой Бездне, даже той, которая пока всего лишь возможность, смутное обещание, то, что Эна сама в таких случаях делает, повинуясь своего рода инстинкту, врождённой потребности – старается вместить этот момент, встроить его во всей полноте в себя.

Поняли, значит, – думает Эна, почему-то страшно довольная, как училка, у которой вечные двоечники внезапно диктант на четыре с минусом написали. – Лучше поздно, чем никогда. И говорит, памятуя, что в её устах всё мгновенно становится правдой:

– У Бездн короткая память, мы быстро всё забываем. Это нормально, когда с тобой каждый миг происходит сразу весь мир. Но друзей мы помним, конечно. И вас я теперь никогда не забуду. Это вы отлично устроились! О ком всегда помнит Бездна, тот сам – навсегда.

* * *

Эна, тень Старшей Бездны, но с виду всё ещё та же высокая тёмно-рыжая тётка в очках, наслаждаясь каждым последним шагом, идёт по набережной Нерис и слушает музыку, которая доносится пока очень тихо, явно издалека, но понемногу становится ближе, вернее, Эна сама приближается к источнику звука. От Эны так мало осталось, что слух у неё сейчас почти человеческий, но даже этим, прости господи, так называемым «слухом» можно различить, что музыка живая, не запись. Где-то играет труба.

Шаг за шагом Эна, тень Старшей Бездны приближается к мосту Короля Миндовга, под которым стоит музыкант. Глаза у Эны сейчас тоже почти человеческие, как слух, поэтому разглядеть музыканта ей удаётся только оказавшись совсем рядом с ним. То есть, с нею. Это девчонка. В драных джинсах и чёрной кожаной куртке – ай, хороша. Да не простая, а золотая, гостья с изнанки реальности. Как они сами её называют, с Этой Стороны.

Как Старшая Бездна, Эна не видит особой разницы – лицевая, изнанка, всё это милый морок для человеческого восприятия, с её точки зрения, мир един. Но как знаток местных обычаев, Эна понимает, что стала свидетельницей удивительного события. Люди с изнанки сюда, конечно, часто заходят. Но в основном по делам, за товаром, который дома можно выгодно перепродать; реже за приключениями, или на спор, чтобы себя испытать. А ночной концерт под мостом – это что-то новенькое. Молодец девчонка, отлично придумала. И играет отлично. Замечательная труба.

Эна, тень Бездны, рыжая тётка, останавливается, чтобы девчонке не помешать. Пусть играет, не отвлекаясь, – думает Эна. – Такую музыку грех обрывать.

Эна сейчас чувствует себя очень странно. Ей больно так, как Безднам, по идее, никогда не бывает. И при этом она счастлива – не умеренно, как рыжая тётка способна почувствовать, а в полную силу, словно находится здесь целиком. И от этого сочетания несовместимых чувств происходит нечто ещё более невозможное – по щеке рыжей тётки течёт солёная, горькая, как морская вода, слеза. Ничего себе! – озадачено думает Эна. – Это я что, получается, плачу? Настоящими человеческими слезами? Так я ещё не развлекалась. Ну и дела.

С Эной такое и правда случилось впервые за великое множество вечностей, потому что вообще-то Бездны не умеют рыдать. Ну как – «не умеют», им просто не надо, они иначе устроены, у них и чувства другие, и способы их выражать. Последний раз Эна аж в детстве ревела – в настоящем почти человеческом детстве, с небольшими поправками на особенности реальности, в которой она родилась. Короче, когда совсем маленьким глупым принцем была, самым младшим в семье и потому до безобразия избалованным; но это, кстати, вырасти Бездной совершенно не помешало. Скорей помогло.

Надо же, – восхищённо думает Эна. – Вот даёт девчонка! До слёз меня довела. Кто бы сказал, ни за что не поверила бы, будто такое возможно. А она взяла и смогла.

Наконец труба умолкает – не потому, что девчонка Эну заметила, просто пьеса закончилась, в этом мире у всего бывает конец. Довольно дурацкая, с точки зрения Бездны, конструкция, но ничего не поделаешь – какой есть, такой есть.

– Эй, – воспользовавшись наступившей паузой, говорит Эна. – Имейте в виду, я тут из-за вас реву. Специально признаюсь, чтобы вам стало приятно. Мне не раз объясняли, что художникам и артистам позарез нужна обратная связь.

– Ой!

Девчонка озирается по сторонам, наконец видит Эну и спрашивает:

– Серьёзно, что ли, ревёте?

– Как последняя дура, – подтверждает Эна и подходит поближе. – Смотрите, щёки мокрые. И очки запотели.

– Я думала, – растерянно говорит девчонка, – в это время на набережной никого уже нет.

– А никого и нет, – соглашается Эна. – Я не считаюсь. Я уже ушла.

Делает шаг навстречу девчонке и обнимает её сердечно, как только что обретённую сестру-близнеца. Но девчонка не чувствует прикосновения Бездны. И обычного человеческого прикосновения тоже не чувствует. Только словно бы ветер – южный, далёкий, дразнящий – в лицо ей дунул. Рыжая тётка исчезла. Ушла Бездна Эна. Нет здесь больше её.

* * *

Стефан

март 2020 года

Стефан просыпается от ощущения, похожего одновременно на облегчение и удар. Ясно, что это означает: Старшая Бездна, озарявшая его территорию своим несомненным присутствием, только что окончательно и бесповоротно ушла.

Стефан сердито думает: даже не попрощалась, зараза, – хотя на самом деле понятно же, что попрощалась. А что спал, как убитый, и всё прохлопал, значения не имеет. Что с тобой было – было; не помнишь – ну, вспомнишь однажды. А если нет, сам дурак.

Ладно, – думает Стефан. – Нормально. Работаем дальше. Я вообще, между прочим, поначалу надеялся, что Эна сюда ненадолго. Терпеть не могу ревизоров, даже когда они дружелюбно настроены и уверяют, что статус Граничного города у нас теперь навсегда. Даже таких прекрасных, что непонятно, как без них жить. Ну вот, наконец-то стало по-моему: она ушла.

Что Стефан точно умеет, так это объяснить себе, почему любая потеря, на самом деле, приобретение, поражение – тщательно замаскированная победа, а «мне трындец» – это просто такая неочевидная форма «моя взяла». Не то чтобы он себе верил, но настроение от такой постановки вопроса сразу же поднимается, это факт.

Проснулся! – радуется город. – Хочешь со мной погулять?

Это с его стороны очень мило – деликатно осведомиться, есть ли у Стефана такое желание. Потому что обычно этот город просто берёт в охапку и тащит – пошли, давай. Сопротивляться, конечно, можно, но смысла особого не имеет: глупо тратить чёртову прорву сил на то, чтобы огорчить целый город сразу и своё удовольствие упустить. Поэтому Стефан никогда не отвечает отказом на очередное предложение немедленно пойти погулять.

Город не жалуется, хотя вообще он, прямо скажем, не адепт стоицизма, обычно чуть что не так, сразу закатывает скандал. Но Стефан и сам ощущает его печаль. К хорошему легко привыкаешь, вот и город привык, что в нём проживает Старшая Бездна. А теперь, ничего не попишешь, придётся от этого отвыкать.

– Ладно тебе, – говорит Стефан вслух, поднимаясь на ноги. – Мы-то все у тебя остались.

Это да, – легко соглашается город. – Главное, ты остался. Ты же у меня навсегда?

Стефан не вчера родился. И даже не на позапрошлой неделе. В смысле, не маленький, давно уже в курсе, что в этой реальности ничего не может быть навсегда. Но отвечает: «Куда ж я денусь». И пока говорит, точно знает, что это чистая правда. Стефан вообще не врёт. Никогда.

– Ты знаешь что? – говорит он городу, как приятелю, вслух. – Подкинь меня до ближайшей приличной кофейни. Желаю цинично совершить кражу со взломом. Немного дополнительной горечи мне сейчас явно не повредит.

Фразу он заканчивает уже в пустой кофейне «Taste Map» на Чюрлёнё, которая, естественно, закрыта: ночь на дворе. Но так даже лучше, болтать с людьми у Стефана сейчас совершенно нет настроения. А аппарат он и сам умеет включать.

Стефан хоть и шутит про «кражу со взломом», на самом деле, считает всё городское хозяйство своим; в каком-то смысле, оно так и есть, а что владельцы не в курсе, так это нормально, люди не в курсе вообще ничего. Однако Стефан не злоупотребляет своей безграничной властью над имуществом граждан. В смысле, особо не хапает. И даже сейчас, залпом выпив не столько горький, сколько терпкий, как неспелая ягода кенийский эспрессо, кладёт двухевровую монету в пустой стаканчик для чаевых.

– Вот теперь, – говорит он, выходя за порог, – нормально проснулся. Пошли.

И с удовольствием ощущает, как замедляется его шаг, как движения становятся мощными и одновременно плавными, словно он идёт под водой. Теперь самая безрассудная любовь его жизни, город с почти человечьим характером, причудливой горькой и счастливой судьбой, смотрит на себя глазами человека-шамана и, как всегда в таких случаях, с простодушным самодовольством заключает: а я у вас – вполне ничего.

– Не «вполне ничего», а прекрасней всех в мире, – вставляет от себя Стефан. – Лучший из человеческих городов.

Волшебное существо на прощание тоже так говорило, – соглашается город. – Удивительное оно! Столько от него было радости. Прекрасное, почти как ты существо.

«Почти как ты» это, конечно, очень смешно – с учётом, что Эна всё-таки Старшая Бездна, а Стефан был рождён человеком. Впрочем, Бездны тоже рождаются кем попало; в своё время, странствуя в мире духов, Стефан познакомился с одной очаровательной юной Бездной, выросшей из уличного кота. Важно не кем ты родился, а что потом сделал с собой, – думает Стефан, спускаясь вниз по улице Калинауско. Ему хочется одновременно взлететь, заплакать, застыть неподвижно на месте и станцевать, но он давно привык к таким побочным эффектам от прогулок по городу с городом, поэтому просто спокойно идёт.

И вот прямо сейчас, пока им с городом так отлично вдвоём гуляется, что «счастье» – даже не состояние, а воздух, который можно просто вдыхать, чтобы заполнил тебя и город, вас обоих до самых краёв, можно позволить себе осознать потерю, как рану, прореху в пространстве, которую ничем не заполнить. И согласиться с этой прорехой, позволить ей быть – просто из уважения к правде. Так есть.

Так теперь есть, и это очень красиво, – думает Стефан. – Наше старое хрупкое счастье, наша новая вечная боль. И хорошо, что вечная. Бывают такие раны, которым нельзя затягиваться, потому что только из них хреначит на наши глупые твёрдые тротуары и головы невыносимый, целительный, воскрешающий свет.

* * *

Назавтра Стефан не то что не помнит – помнит, конечно, он, слава богу, ума не лишился – в чём, собственно, состояла проблема, с какой стати их с городом охватила такая печаль. Просто он больше ничего такого не чувствует, и сам смеётся над чувствительным вчерашним собой. Тоже мне великое дело – Бездна ушла из города. На то и высшие духи, чтобы приходить сюда ненадолго, обжигать своим лёгким дыханием, опьянять своей радостью, забирать навсегда твоё сердце и уходить по своим делам, оставив в подарок очередную прореху, без сквозняка из которых невозможна мало-мальски разумная жизнь; впрочем, вообще никакая жизнь невозможна без этих жгучих прорех, без тоски по чему-то настолько непостижимому, что с самим собой об этом не поговоришь, но чувствовать будешь, конечно. И жить без неё уже не захочешь. Где бы я сам сейчас был, если бы не эта тоска.

– В общем, не ужас-ужас, а штатная ситуация, – говорит Стефан Тони, к которому прямо с утра, то есть, в два пополудни, практически босиком по росе зашёл выпить пива, в смысле, пресечь меланхолию и вправить мозги. – Это метод, и он отлично работает. Сколько стоит этот мир, всегда было так.

Эдо

март 2020 года

Жизнь стала совсем какая-то удивительная, даже по его меркам. Иногда говорил – не себе, судьбе – строго, как распоясавшемуся хулигану: «Эй, ты чего, так нельзя, я же всё-таки живой человек!» Не помогало (к счастью, не помогало, что бы он, интересно, стал делать, если бы вдруг помогло).

Поневоле вспоминал книгу, которую написал в позапрошлой, по ощущению, жизни, когда был совсем молодым. Дурацкий роман о приключениях на Другой Стороне, из-за которого, собственно, насмерть разругался с Тони Куртейном, психанул, и всё понеслось. Смеялся теперь над собой: надо же, сам тогда думал, что книжка – фантастика, сказка, но по сравнению с тем, что сейчас каждый день происходит, это был какой-то унылый, смурной, ущербный недореализм. То, как представляют себе приключения и чудеса те, с кем ни того, ни другого пока не случилось. Хорошо, что сжёг его на хрен. И что на Тони Куртейна так тогда разозлился. И что наделал страшных глупостей, хорошо – ну, раз уж вот так, в итоге, это закончилось. То есть, тьфу, какое «закончилось». Только-только, можно сказать, началось.

Он и правда сейчас ощущал буквально каждое утро самым началом жизни. Каждый день – своим первым днём на земле. И это было круче всего. Всё остальное, включая поездки и бесконечные вечеринки в двух реальностях попеременно, лекции, на которых его так вдохновенно несло, что за пару месяцев наговорил на новую книгу – это, ну, просто приятное оформление того, что теперь называется словом «жизнь».

Приятным, прости господи, оформлением был даже Сайрус, хотя сказал бы кто лет двадцать… да ёлки, всего полгода назад, что однажды кроме своих ощущений, настроения, мыслей у него появятся чьи-то чужие, явственно отличимые от собственных, настолько на них не похожие, что волосы дыбом, такое кино-не-для-всех изнутри, и одновременно его жизнь тоже станет чем-то вроде кино для постороннего наблюдателя, взвыл бы превентивно от ужаса: ни за что, никогда! Однако на практике оказалось, это никакой не ужас, а здорово. Сайрус отличный, с ним не соскучишься. Идеальный вымышленный друг. Неизменно полон энтузиазма: как же ты интересно живёшь! И подбивает на дурацкие выходки: давай поставим эксперимент! А иногда помогает – словом, и даже немножко делом; в такие моменты чувствуешь себя сказочным Аладдином, который обзавёлся полезным в хозяйстве джинном и для удобства его проглотил. То есть, с Сайрусом скорее такая проблема, что занят по горло своими мертвецкими жреческими делами и регулярно надолго исчезает со связи, а не то, что он есть.

Иногда посреди этого непрерывного ликования Эдо как бы из чувства долга, имитируя былой здравый смысл, читай, тревожный самоконтроль, строго спрашивал себя: а не сошёл ли я с ума окончательно? Не допрыгался ли? Не мечусь ли вот прямо сейчас в бреду? И всякий раз с удивлением убеждался, что ответ на этот вопрос не имеет значения. Ну, предположим, сошёл, что с того? Опыт есть опыт, ощущения есть ощущения; лично я бы свои ни на какую нормальность не променял. В наихудшем случае, у меня самые крутые галлюцинации за всю историю мировой психиатрии, грех от таких отказываться, – весело думал он.

Жить на Другой Стороне уже было не обязательно. Мог окончательно вернуться домой. Вроде, не целиком состоял из родной домашней материи, Сайрус говорил, её примерно шестая часть, но этого оказалось достаточно, чтобы больше не таять – ни через сутки, ни через неделю. Лично проверил ещё в январе, поселившись на Маяке у Тони Куртейна; собственно, именно Тони на проверке и настоял. Следил за ним, как нянька за новорожденным, даже в город отпускал неохотно, ждал подвоха; ну, Тони есть Тони, вроде бы сам – главное чудо в городе, маячный смотритель, а при этом скептик, каких поискать. Но неделя даже его убедила. Сказал: «Плохо дело, придётся тебе придумать какой-нибудь новый экзотический способ себя угробить, растаять незваной тенью – больше не вариант».

Однако от квартиры на Другой Стороне он не спешил отказываться. Потому что, во-первых, ищи дурака жить в одной реальности, когда можно в обеих сразу. А во-вторых, – говорил себе Эдо, – у меня же Другая Сторона толком до сих пор не изучена. Сколько я там путешествовал, ерунда. Это только когда начинаешь хвастаться, получается много, а на самом деле, я и тысячной части пока не увидел. Такой мир огромный. Интересный, красивый, жуткий, ни на что не похожий мир. Ещё и выставки всюду; вот это действительно ужас кромешный – хоть разорвись на части, везде всё равно не успеть. Но хотя бы раз в месяц надо куда-нибудь выбираться. Путешествия теперь не только радость, но и в какой-то степени долг. Если уж выяснил, что твой взгляд каким-то образом «возвышает» и наполняет жизнью, обязан на всё вокруг внимательно посмотреть.

Он, собственно, и выбирался – в январе слетал на два дня в Париж на выставку Базелитца[6], в феврале – в Мюнхен на Верёвкину и Явленского[7]. И был твёрдо намерен продолжать в том же духе. Составил план поездок на полтора года вперёд. У него было огромное искушение бросить всё к чёрту и мотаться по миру, по обеим реальностям сразу, пока деньги не кончатся; по примерным прикидкам, гонораров за переиздания старых книг, скопившихся за время его отсутствия, должно было хватить на несколько беспечных лет. Однако нехорошо бросать студентов посреди учебного года, это его останавливало. И Тони Куртейн его останавливал – самим фактом своего существования. И волшебное кафе его двойника, где завязалось столько невероятных знакомств, уже почти дружб. Поэтому пока вот такой компромисс: одно путешествие в месяц на Другой Стороне. А дома надо дождаться каникул и съездить на Чёрный Север. Сабина сказала, ему туда обязательно надо. Глупо было бы не послушаться человека, ставшего у него на глазах огненной зелёной рекой.

Начало марта оказалось забито делами совсем под завязку. К лекциям добавились дополнительные публичные, сам когда-то сдуру с три короба наобещал, и вот настигла расплата; плюс пришло время вычитывать корректуру «Практики приближения к невозможному»; плюс выставка Зорана, который теперь других инсталляторов к своим картинам подпускать не желал. Всё это было счастьем, но такой нелёгкой его разновидностью, когда к ночи уже еле держишься на ногах, а от кружки ярмарочного глинтвейна готов упасть под ближайший стол. Поэтому до своей квартиры на Другой Стороне Эдо две недели не добирался, ночевал у Тони Куртейна на Маяке, а в день развески – прямо на полу в галерее, укрывшись пальто художника, вот настолько себя загонял.

Однако три дня на поездку он как-то выгрыз, не пропадать же заранее купленным на распродаже билетам в Вену, где в Леопольде как раз шла выставка работ немецких экспрессионистов, сборная, из разных коллекций, редкий шанс увидеть в одном месте сразу много обычно почти недоступных картин. Ну и плюс Хундертвассер[8]. Вена это всегда Хундертвассер, раньше несколько раз ездил туда специально к нему, как к старому другу, так-то Вену не особо любил, и теперь у короткой поездки на выставку была дополнительная задача – это исправить. Посмотреть на постылую имперскую Вену своим новым зрением и наконец-то её полюбить. Потому что если тебе не нравится город, значит где-то ты сам слажал, – говорил себе Эдо. – Проглядел, проморгал, был не в том настроении. Нет на свете «плохих» городов.

Самолёт был в два с какими-то там минутами; Эдо сперва проспал, не катастрофически, но ощутимо, потом спросонок долго слонялся по проходным дворам, которые показал ему Юстас из Граничной полиции, мастер перехода, каких поискать. Через Юстасовы дворы он проходил на Другую Сторону легко, обычно с первой попытки, вообще без проблем, но когда опаздываешь и торопишься, всё идёт наперекосяк. В итоге, ворвался в свою квартиру уже после полудня, схватил документы и дорожный рюкзак, где всегда лежали запасные носки, свитер, бритва и прочие необходимые мелочи – жалко, причём не денег, а времени на месте всё покупать. Вызвал такси и приехал в аэропорт примерно за час до вылета; в этом смысле, Вильнюс очень удобно устроен, от центра до аэропорта ехать десять минут, как раз успеваешь зарегистрироваться на рейс, сохранить билет в телефоне и выдохнуть, осознав, что сделал это в самый последний момент. Практически не приходя в сознание, проскочил досмотр, удивившись, как мало сегодня народу, никаких очередей, повезло. По традиции купил ужасающий кофе в автомате, который считал чем-то вроде жертвы мелким аэропортовым божествам, и пошёл к табло узнать номер гейта. Вот тогда-то и офонарел, обнаружив, что его рейс в Вену не просто отложен, что иногда случается, а вообще отменён. И все остальные рейсы тоже отменены, кроме какого-то одного, он так и не понял куда, хотя все буквы в названии города были знакомые. Кажется, просто временно разучился читать – от, скажем так, удивления. А как ещё это чувство назвать.

Какое-то время Эдо стоял перед этим табло в надежде, что произошёл технический сбой, сейчас экран вздрогнет, моргнёт, замелькает, и всё встанет на место. Вместо одинаковых надписей «отменён», «отменён», «отменён» появится нормальная информация – время вылета, номера гейтов, и что ещё там. Но этого не случилось, хотя ждал он довольно долго. Ну, по крайней мере, пришёл в себя настолько, что вернулась способность читать. И он наконец прочитал, что пассажиров отменённого рейса в Вену просят пройти к стойке регистрации Люфтганзы. Из этого следовало, что надо вернуться обратно в зал. А потом придётся заново проходить эти их дурные досмотры, – сердито подумал Эдо. Тогда он ещё не догадывался, что не будет никакого «потом».

Шёл как во сне через пустые залы, по указателям «выход», перед ним автоматически открывались двери и тут же захлопывались за спиной. Чувствовал себя очень странно – всё вокруг казалось чужим, неприятным, враждебным, как в юности, когда ещё не привык к Другой Стороне. Спустился на эскалаторе в зону выдачи багажа, оттуда попал в зал прилёта, совершенно безлюдный – ни прибывших, ни встречающих, вообще никого. Вышел на улицу, закурил, стоял, растерянно озираясь, словно и правда только что прилетел. Всё это было так похоже на сон, что удивился, вдохнув горький дым сигареты. Для сновидения как-то чересчур достоверно. Хотя чёрт его знает. Разные бывают сны.

Из зала прилёта в зал вылета можно было попасть на лифте, но он не стал рисковать. Знаем мы эти лифты, такое вытворяют в человеческих снах, что лучше уж добровольно сунуться в пасть к чудовищу. Что оно сделает? Максимум, проглотит, и всё. Лифты не столь милосердны, по крайней мере, с точки зрения человека, в своё время поневоле ставшего крупным специалистом по кошмарным снам.

Поэтому отправился в зал отлёта пешком, в обход. Всю дорогу чувствовал себя конченым идиотом – если это сон, зачем вообще идти к стойке регистрации? Чтобы там – что? А если не сон, какого чёрта я испугался лифта? Что за внезапная фобия? Вроде, наяву всё у меня с лифтами складывалось нормально, ни разу в жизни не застревал.

Но вопреки обыкновению, не вернулся, чтобы прокатиться на лифте дурацкому страху и себе самому назло, хотя обычно поступал так практически на автомате: боишься? Делай давай. Однако сейчас был настолько выбит из колеи, что в организме слетели настройки. Больше не было никакого «обычно». «Обычно» – это чёрт его знает, как. Потом совершу какой-нибудь дополнительный подвиг, чтобы компенсировать лифт, – совершенно серьёзно пообещал себе Эдо. – Сперва надо разобраться, что происходит. Почему отменили все рейсы сразу, не только мой? Законы физики изменились, и самолёты перестали летать, как у нас? Было бы, кстати, отлично. То есть, ужас как неудобно, зато очень смешно.

Перед стойкой Люфтганзы была небольшая очередь, человек пять. Встал в конец, внимательно слушал диалоги девчонок-операторов с пострадавшими пассажирами. Всем предлагали замену: билеты на какие-то странные рейсы с неадекватными пересадками – через Стокгольм, Лондон, Одессу, Стамбул. Вылет, может быть, завтра, или в ночь со среды на четверг; нет, мы пока не знаем, как будет с обратным билетом, сейчас никто ничего не знает, вы что.

Это было слишком абсурдно даже для сновидения, поэтому у Эдо окончательно сдали нервы, и он громко спросил: «Что вообще происходит, мне кто-нибудь объяснит?» Воцарилась гробовая тишина, наконец одна из девчонок спросила: «Вы что, новости не читаете?»

Вообще-то новости он читал. Изредка, под настроение. В этом месяце – целых два раза, пока ждал заказа в кафе. Правда, это были не здешние, а домашние новости. Что Зыбкое море теперь снова почти в центре города, в самом конце бульвара Добрых Вестей. Что началось строительство новой скоростной автомагистрали через Пустынные Земли, которая лет через десять, если строители не напортачат, возможно, что-нибудь с чем-нибудь худо-бедно соединит. Что на базе Политехнического Университета создан новый экспериментальный факультет, где будут обучать специалистов по аппаратуре и технологиям Другой Стороны. А также интервью с устроителями Большой Весенней ярмарки, дискуссия медиков и теологов о гипотетической пользе контрабандного табака, очередное разоблачение лженауки метеорологии, расписание концертов, рекомендации ресторанных экспертов – словом, всё как всегда.

Но от подробного пересказа прочитанных в этом месяце новостей Эдо благоразумно воздержался. Пожал плечами, пробормотал универсальное объяснение: «Слишком много работы», – и потом долго слушал сбивчивые рассказы операторов и пассажиров из очереди про какой-то дивный новый грипп, от которого все буквально со дня на день помрут, но это не точно, про карантинные меры и закрывающиеся границы; вроде, в Австрию уже никого, кроме постоянно проживающих не пускают, или буквально с завтрашнего дня перестанут пускать. Мрачно подумал: значит, с выставкой пролетаю. А ведь хотел же выбраться в конце февраля! Одна надежда, что это всё-таки сон. Новая разновидность кошмаров о том, как никуда не можешь уехать; на самом деле, сравнительно безобидная, так что пусть.

Окончательно убедившись, что проснуться прямо сейчас не получится, он вежливо поблагодарил всех собравшихся за пересказ новостей, развернулся и пошёл прочь, даже не выяснив, есть ли возможность вернуть деньги за чёртов билет, а это было настолько не в его духе, насколько вообще возможно. Терпеть не мог, когда что-то – хоть билеты, хоть деньги, да хоть зачерствевший бублик – пропадало зря.

Из аэропорта в центр можно доехать автобусом, очень быстро, примерно за четверть часа, или вызвать по телефону такси, если знаешь правильного оператора, выйдет дёшево, главное – не садиться в машину, которые прямо у входа стоят. Эдо всё это, конечно, знал. Но плюнул на транспорт и пошёл в город пешком, через какие-то пустыри, частично оборудованные под автомобильные стоянки, мимо магазина IKEA и дальше, вдоль трассы до улицы Лепкальнё, оттуда почти сразу свернул в микрорайон Расос и побрёл, петляя, в сторону центра, можно сказать, огородами: там частный сектор, всюду сады за заборами, деревья чёрные, голые, как положено в марте, но на клумбах цветут подснежники, и разноцветные крокусы пробиваются из жухлой прошлогодней травы.

Правильно, в общем, сделал, что пошел пешком. Универсальное правило: в любой непонятной ситуации или берись за работу, или вставай и иди, всё равно, куда. Придумал его, вернее, вывел методом проб и ошибок ещё в давние времена, когда был настоящим человеком Другой Стороны, чья жизнь по умолчанию чрезвычайно сложна. И сейчас она снова стала сложна – внезапно, без предупреждения. Больше всего на свете Эдо ненавидел, когда рушатся его планы. И, конечно, беспомощность. И ещё – когда вокруг начинает твориться унылая мутная хренота.

Коктейль из всех ингредиентов сразу оказался убойный. Под его воздействием Эдо даже не сразу понял, что его всё это мало касается. Ну, то есть, касается – но только в том смысле, что поездка на выставку накрылась понятно чем. Обидно, но на катастрофу не тянет. А так-то, – он сам удивился, что вспомнил об этом не сразу, – я здесь человек посторонний. Какое мне дело до дурацких проблем Другой Стороны.

По большому счёту, это, конечно, не было правдой, но когда ты зол и растерян, обозначить дистанцию между собой и источником огорчения – самое то. Наваждение, помрачившее его разум, пока шёл через пустой аэропорт, понемногу рассеялось. Больше не чувствовал себя беспомощной жертвой обстоятельств. Весело думал: ладно, чёрт с ней, поездкой. У меня есть три выходных, и уж их-то никто не отберёт. Предположим, я только приехал в Вильнюс. Не впервые в жизни, но после долгой отлучки. Буду гулять по городу, как праздный турист. Высплюсь наконец-то по-человечески. И с местными духами до полного обретения дзена напьюсь.

С этой мыслью он свернул к ближайшей детской площадке, сел на качели, слегка оттолкнулся ногой от земли. И подумал голосом Сайруса, но всё-таки сам подумал, а не услышал его: интересно, что теперь будет? Правда, что ли, все вокруг от дурацкого гриппа помрут? И Другая Сторона станет пустынной? Серьёзно? Постапокалипсис, битва за смузи с киноа и прочий Мэд Макс[9]? Ладно, мне-то понятно, чем заниматься в таких обстоятельствах: вооружусь до зубов и поеду грабить музеи. Тянет на дело жизни! Всё самое ценное утащить не успею, но пусть хотя бы экспрессионисты хранятся у нас.

Привычным усилием перенастроил зрение, сообразив, что если миру грозит какая-то крупная катастрофа, это наверняка можно определить по движению его сияющих линий. Но линии мира текли и мерцали обычным образом. И почти невыносимое счастье, немилосердное, как Тонин острый томатный суп, охватило его, как всегда в такие моменты. Одно из двух, – думал Эдо, блаженно раскачиваясь на качелях, – или линиям мира пофиг человеческие катастрофы, или паника на пустом месте, новости врут.

Снова Стефан

март 2020 года, сентябрь 2006 года

Стефан сидит, разнообразия ради, не на работе, не дома, не в своём вечном пасмурном тёплом сентябрьском саду, не в пивной, не в кофейне, не на холме, не на крыше чужого сарая, не под мостом, а в полупустом автобусе, у окна. Иногда он так развлекается: садится в первый попавшийся автобус, или троллейбус и едет – без всякой цели, просто катается, пока не надоест. Для того, кто родился чёрт знает сколько столетий назад, городской пассажирский транспорт – увлекательный аттракцион, даже лучше, чем лифты: поездка гораздо дольше, и можно смотреть в окно.

В общем, Стефан сидит у окна в полупустом автобусе номер тринадцать, который вот прямо сейчас проезжает через район Маркучай, похожий на большое село, хотя от вокзала, который находится в центре, он совсем близко: даже с остановками и светофорами всего-то десять минут.

Стефан смотрит в окно – на пустые почти деревенские улицы и заборы, за которыми чернеют голые мартовские сады. Слушает разговоры шумной компании рыбаков, столпившихся на задней площадке и азартно рассуждающих о наживках: «На макуху леща не поймаешь! Лещ любит мотыля!» Всё это действует так умиротворяюще, что Стефан почти засыпает, уткнувшись носом в тёплое от его дыхания стекло. Он сейчас в кои-то веки чувствует себя не хозяином места и времени, а невесомой щепкой, подскакивающей на волнах. Такие моменты в жизни Стефана редкость и огромное счастье – не потому, что всю жизнь мечтал стать беспомощной щепкой, а потому что он всем своим чутким телом ощущает это неизъяснимое море, незримое, неназываемое, сущее сразу во всех мирах.

В кармане вибрирует телефон. Звонить ему, по идее, могут исключительно по работе, в консенсуальной[10] реальности такого номера нет, но Стефан в кои-то веки не обращает внимания на звонок. Полчаса любое дело потерпит, – с несвойственным ему пофигизмом думает он. – Мир без меня не рухнет; то есть, рухнет, конечно, но не весь сразу, и уж точно не в первые полчаса. В конце концов, – безмятежно качаясь в волнах неизъяснимого моря, думает щепка-Стефан, – я мог вообще на свет не родиться. Или в младенчестве помереть. Или не справиться с шаманским призванием. Или так распрекрасно с ним справиться, что сразу в мир духов навсегда усвистать и не приносить никакой общественной пользы. И не было бы здесь ни Граничной полиции, ни сверхъестественных Старших духов-хранителей, способных с этим городом совладать, ни десятков открытых Проходов в неведомое, да вообще ничего. Кромешный сиротский приют для голодающих низших духов, как во всех остальных по сути Граничных, а по факту обычных человеческих городах. Но я, молодец такой, родился и выжил. И с призванием справился ровно настолько, чтобы целиком из этой смешной реальности не исчезать. И такую прорву дел натворил, словно меня тут полсотни амбалов, а не один массовик-затейник на весь детский сад. Так что какие-то несчастные полчаса идеального отпуска я совершенно точно кармически заслужил, – весело заключает Стефан, и телефон умолкает. Больше не щекочет бедро.

* * *

Стефан идёт по дальней окраине парка Бельмонтас к подвесному мосту. Направление он всегда правильно чувствует, но дороги сейчас не видит, поэтому пробирается напролом через лес, который считается парком; это нормально, в нашем городе все леса притворяются парками, им нетрудно, а пользы от этой хитрости много. По крайней мере, людям понятно, что парки нельзя вырубать. И город очень доволен: ему нравится не просто стоять окружённым лесами, а сквозь них прорастать.

Стефан вышел из автобуса на конечной примерно четверть часа назад. Вроде, давным-давно должен был очнуться, собраться, прийти в себя, потому что быстрая ходьба по пересечённой местности, скажем так, убедительно мотивирует на прояснение зрения и за компанию с ним ума. Но вместо этого он всё глубже погружается в сон наяву о невидимом море, качающем его на волнах, и это такое счастье, что нет дураков отказываться, – думает Стефан. – Пусть баюкает, пусть уносит, да хоть с концами себе забирает – пусть. Потому что это неизъяснимое море и есть настоящая цель шамана, его тайная родина, драгоценная суть, а все остальные дела, какими бы важными ни казались – просто подготовка к тому, чтобы однажды нырнуть.

Тем не менее, руководствуясь скорее инстинктом, чем осознанной необходимостью, Стефан идёт, куда надо и добирается до подвесного моста над Вильняле, в этом месте узкой и такой быстрой, словно она – настоящая горная река.

Речка Вильняле любит Стефана, она всегда ему рада и завидев издалека, громко, разборчиво, почти человеческим голосом кричит: «Привет!» Интересуется: «Ты принёс мне выпить?» Сердится: «Ты почему не здороваешься?» Огорчается: «Эй, ты чего, это же я!»

На этом месте Стефан наконец приходит в себя, можно сказать, просыпается. И удивлённо оглядывается по сторонам. Что-то явно не так, осталось понять, что именно. Давай включайся, пожалуйста, дурная моя голова!

В том, что Стефан стоит на подвесном мосту, а тот, вопреки инженерному замыслу, раскачивается, как качели, нет ничего необычного, этот мост под его ногами всегда ведёт себя так. Что позади осталась своего рода просека, узкая полоса, только не вырубленная, а преждевременно зазеленевшая, тоже нормально, Стефан по весне так на все деревья воздействует, своим присутствием буквально вынуждает их зазеленеть до срока, когда забывает держать себя в руках. Что река разобиделась – ну так имеет право, сам бы на старого друга, который мимо бежит, не здороваясь, рассерчал. Но вот это сладкое счастье погружения в вечное неизъяснимое море выглядит подозрительно. Не те мои годы, – думает Стефан, – чтобы так долго кайфовать не по собственной воле. А я не делал усилий, чтобы продлить удовольствие. Я такого решения не принимал.

Это похоже на щедрый подарок, – наконец понимает Стефан. – Значит должен быть и даритель. Интересно, кто это так меня вечностью приласкал? Эна, что ли, вернулась, чтобы обнять на прощание? Да ну, не может такого быть. Бездна так скоро не возвращается туда, откуда только что аккуратно, красиво, вся целиком ушла.

Однако на Эне свет клином не сошёлся, есть и другие – Бездны и прочие удивительные существа.

Стефана не то чтобы осенило, он в последнее время только и думал что об этих других. Гадал, грядёт ли обещанное «вычитание», и что это будет за ужас, или Эна просто любит припугнуть способную молодёжь, чтобы особо не расслаблялась и, прости господи, духовно росла? Последнее более чем вероятно, хотя раньше педагогических вывихов за нею, вроде, не замечал. Но на то и Бездна, чтобы преподносить сюрпризы. У каждой Бездны свой характер и свои предпочтения, но в принципе любая Бездна вмещает в себя абсолютно всё.

Во всяком случае, – думает Стефан, – это неведомо чьё присутствие пока совершенно не похоже на какое-то «вычитание». Скорее, на умножение. И даже на возведение в степень. Такое – ладно, пусть будет. Договорились. Давайте ещё.

Но он и сам понимает, что пока настолько не в форме, насколько это возможно. Поди адекватно оцени ситуацию, когда счастливой щепкой болтаешься в вечных волнах. В таком состоянии трудно сохранять ясный взгляд. Но «трудно» – это уже давно не проблема. Работа не волк, а прирученная собака, никуда от тебя не денется, позовёшь – прибежит. В смысле, если захочешь, справишься – с чем угодно, в любом состоянии, как уже многократно справлялся. А то, интересно, – ухмыляется Стефан, – где бы я сейчас был.

Первым делом Стефан уходит с моста. Нет лучше опоры, чем земля под ногами, если ты – хозяин этой земли. С воздухом не настолько просто. И с водой не особо. По-настоящему просто становится только, когда стоишь на земле.

На берегу, обернувшись, он говорит реке: «Извини, дорогая. Считай, что был в доску пьян. С меня причитается – всё, что ты пожелаешь. Но не прямо сейчас. Не серчай».

Речка журчит довольно сердито, но только для виду. Чтобы Стефан не решил, будто ему всё вот так сразу прощается, и больно много о себе не воображал. На самом деле, река, конечно, всё сама понимает. Реки всегда насквозь видят нас.

Поначалу Стефан просто идёт через парк в сторону центра. Без фокусов. В смысле, даже не пытается колдовать. Сперва нужно привыкнуть к новому блаженному состоянию. Теперь что, снова всегда так будет? Как в юности? – восхищённо думает Стефан. – Сплошной непрерывный кайф, в ходе которого всё получается с почти пугающей лёгкостью, но не то, что ты задумывал изначально, а то, что само захотело случиться через тебя? С другой стороны, если уж тогда уцелел и постепенно научился себя контролировать, значит сейчас тем более справлюсь. Особенно если немедленно выпью пива. Надо хоть как-то притормозить.

Ресторан в парке работает только летом, а магазинов тут нет. Но когда Стефану что-то по-настоящему надо, он немедленно получает желаемое. Зная об этом, он обычно старается сдерживаться, чтобы не умножать и без того разгулявшийся в городе хаос. Как бы ни уверял его Нёхиси, крупный специалист в подобных делах, что это у нас пока вообще никакой не хаос, а можно сказать, учебный этюд на тему для начинающих исполнителей, человеческий город есть человеческий город, и меру всё-таки надо знать.

Однако сейчас не до меры, поэтому под ближайшим кустом на пне сидит молодой человек в форме кассира сетевого супермаркета Rimi, их легко опознать по ярко-красным жилетам, кепкам и воротничкам. В руках у него три бутылки пива Хугарден с кориандром и апельсиновой цедрой – очень неплохой вариант. И, поскольку Стефан, как уже говорилось, не особо любит халяву, маленький беспроводной терминал для оплаты картой; это, с учётом контекста, ужасно смешно. Бедняга дико озирается по сторонам в полной уверенности, что заснул на работе, и надо немедленно просыпаться, пока покупатели шум не подняли, и менеджер не засёк. Стефан забирает у него пиво, и продавец исчезает, не дожидаясь оплаты; ладно, – думает Стефан, – невелика беда, спишут, небось, потом как мелкую кражу, не возвращать же парня назад.

Две бутылки Стефан рассовывает по карманам, а третью немедленно открывает и пьёт – исключительно ради наступления полной и окончательной трезвости. С таким же успехом я мог бы выдуть банку компота, – сердито думает он примерно на середине бутылки, и по собственной внутренней интонации тут же понимает, что ругается не по делу, пиво-то отлично зашло. То есть, Стефан всё ещё беспредельно счастливая щепка, объятая волнами вечности, но уже наделённая чудесной способностью испытывать недовольство по пустяковому поводу, причём совершенно несправедливое – пиво-то помогло.

Всё-таки очень смешно я устроен, – думает Стефан. – Как будто нарочно для развлечения высших духов, которые могут глядеть на нашу жизнь, как люди смотрят кино. Хорошо бы узнать когда-нибудь, это меня специально таким создали, чтобы поднять рейтинг всем надоевшего унылого зрелища, или случайно получилось само?

Через полчаса Стефан уже настолько в рабочей форме, насколько это возможно в состоянии безмятежного кайфа, которое явно не собирается окончательно его покидать. Он идёт по улице Полоцко не простым Колдовским, а суровым и честным Хозяйским шагом, утверждая своё присутствие в городе даже более мощно, чем делает это всегда, только с иной, необычной для него интонацией, скорее «какое же счастье», чем традиционное в таких случаях «твою мать». Ладно, ничего не попишешь, пусть будет счастье, куда от него деваться. Может с таким настроением даже лучше встречать неизвестность? До сих пор просто не было случая сравнить и узнать.

Хозяйский шаг – сам по себе приглашение для всякого гостя приблизиться и представиться. Не совсем ультиматум, но что-то вроде того. Однако когда имеешь дело не с прожорливой мелочью Нижнего мира и не с какими-нибудь заплутавшими демонами из зыбких потусторонних реальностей, а с высшими духами, которые по умолчанию гораздо больше и сильнее тебя самого, глупо расчитывать, что они вот так сразу послушаются. Можно только надеяться на их снисходительность и любопытство. А общий язык уж как-нибудь да найдётся. По крайней мере, до сих пор всегда находился. С точки зрения высших духов, Стефан ужас какой обаятельный. Потому что формально – почти человек, смешная мелкая штучка, а по сути очень на них похож.

Вот и сейчас не мгновенно, но всё-таки быстро, трёх кварталов Хозяйским шагом ещё не прошёл, Стефан получает ответ, внятный, насколько это вообще возможно. Что-то вроде: «Иди домой, жди гостей».

На самом деле всё, конечно, гораздо сложнее: это не обещание, не совет, не приказ. Не голос, звучащий в ушах, не предчувствие, не видение, а просто непреложное знание, что в твоём доме очень скоро объявятся гости, и хорошо бы прийти туда первым – горячее звонкое знание медового цвета, гладкое, полупрозрачное и тяжёлое, словно кусок янтаря. В пересказе так себе выглядит, зато когда ощущаешь, получается столь внятно и убедительно, что будь ты хоть триста раз великим шаманом, а как миленький сворачиваешь в винную лавку, покупаешь там бутылку розе из Апулии, которого сроду не пил, нелепое с твоей точки зрения луковое печенье, дурацкие сырные сухари и с этими то ли боевыми трофеями, то ли, прости господи, защитными амулетами, несёшься кратчайшей дорогой домой, на ходу набирая номер полдня безуспешно пытавшейся до тебя дозвониться Кары, и говоришь, не давая ей вставить ни слова: «Значит так, дорогая, всё потом, я занят по горло; чем именно, сам пока толком не понял, поэтому объявлюсь ближе к вечеру. Ну или не объявлюсь».

* * *

Дом Стефана – то ещё место. Там всегда двадцать первое сентября две тысячи шестого года, точнее, Стефан живёт там только в этот день. Во все остальные дни это обыкновенный двухэтажный дом на улице Даукшос; в этом районе до сих пор сохранилось несколько совершенно деревенских с виду домов. Дом старый, но всё ещё крепкий; недавно там сменились хозяева и сделали капитальный ремонт. Но Стефана всё это не касается. Важно только, что двадцать первого сентября две тысячи шестого года, когда он впервые туда вошёл, в доме никого не было, так уж всё удачно совпало: квартиранты из мансарды уехали, новые пока не нашлись, а хозяйка кафе, которое в ту пору занимало весь первый этаж, заболела, и никто не смог её подменить. Так что в этот день Стефан в доме полный хозяин. А всё остальное время он там и не живёт.

На самом деле, ничего подобного Стефан устраивать не планировал. Он вообще понятия не имел, что такое возможно – поселиться не просто в доме, а в одном из прошедших дней. Когда-то – собственно, понятно когда, двадцать первого сентября шестого – просто так туда завернул. Ему сад за низким забором понравился, захотелось немного там посидеть в зарослях алеющего девичьего винограда среди отцветающих мальв. А когда уселся в одно из старых садовых кресел, вдруг понял, что момент сейчас идеальный, один из лучших за всю его долгую жизнь – тёплый пасмурный сентябрьский день, старый запущенный сад, удобное кресло, никаких срочных дел. И почти невольно подумал: вот бы мне всегда так сидеть! Вечно, но при этом не постоянно, а с перерывами на остальную интересную жизнь.

Друзья уверены, Стефан тогда договорился с временем и как-то его уболтал. Но на самом деле, с временем договаривался не сам Стефан, а город. Он давно о чём-то таком мечтал. Наслушался баек Нёхиси о нелинейности времени, ничего толком не понял, но это как раз нормально, он же всё-таки человеческий город, людьми построен и населён, поэтому мыслит более-менее по-человечески, а людям про нелинейное время не положено понимать. Но отсутствие понимания не помешало городу захотеть себе такую игрушку. О непонятном, собственно, даже проще мечтать.

В общем, город давно хотел, чтобы в нём завелось нелинейное время. И Стефан, конечно, об этом знал, но понятия не имел, как такое можно устроить. Да и что потом с этим нелинейным временем делать, совершенно не представлял. И тут вдруг всё так удачно совпало: тёплый пасмурный день, восхитительный сад, самое удобное в мире кресло и желание – нет, не самому остаться в этом моменте навечно, а оставить его себе навсегда. И старый дом, который сразу же захотел стать домом Стефана, и девичий виноград, не желающий увядать, и город, приподнявшись на цыпочки от волнения, почти взаправду, так что асфальт в тот момент потрескался сразу на множестве улиц, в разных местах – все так сильно хотели одного и того же, что чудо взяло и случилось. Можно сказать, само.

Эту хитрость Стефан сам ещё молодым придумал, а гораздо позже узнал, что заново изобрёл один из фундаментальных принципов высшей магии – быть внимательным к желаниям мира, в котором находишься, и когда они совпадают с твоими, свою волю с волей мира объединять. Мало того, что дело сделаешь, так ещё и с миром подружишься. Мир запомнит, что ты – хороший помощник, и сам начнёт в ответ тебе помогать.

С тех пор всякий раз, когда Стефан приходит в дом на улице Даукшос – один, или с гостем, это как раз всё равно – оказывается, что он пришёл туда не сегодня, не послезавтра, а двадцать первого сентября две тысячи шестого года, когда ни в саду, ни в доме не было никого. Он ничего специально для этого не проделывает, не читает никаких заклинаний, даже в бубен не бьёт на пороге, просто так получается – неизменно, всегда.

Порой Стефан думает, что существование этого островка остановившегося времени в центре человеческого города наверняка нарушает вселенское равновесие, или что там у нас нынче вместо него. И сам понимает, что это безобразие когда-нибудь придётся прекратить; ну, это как раз не проблема, ломать не строить, отменить невозможное событие очень легко. Но «когда-нибудь» вовсе не означает «немедленно». И даже не «в ближайшее время». «Когда-нибудь» это когда угодно. Однажды. Потом.

А пока Стефан доволен своим жильём. И город им очень доволен. И старый дом, и земля, на которой он был построен, и незапертая калитка, ставшая вратами во времени, и кресло, где Стефан сидит вот уже двадцать минут, ожидая обетованного гостя. Но особо не беспокоится, знает, что гость придёт. Да уже пришёл, – вдруг понимает Стефан. – Просто пока присутствует невыразимо. Зато так ощутимо, что я, чего доброго, от счастья вот-вот зареву.

– Я от счастья вот-вот зареву, – вслух говорит Стефан. – Сам понимаю, зашибись уникальное зрелище, видео впору снимать и выкладывать на ютуб. Но если можно, ты всё-таки проявись, пожалуйста. Хоть каким-нибудь образом. Лучше таким, чтобы было удобно пить это вино. По идее, должно быть хорошее. Я в винах совершенно не разбираюсь, но обычно выбираю самое лучшее. Наугад. Такой уж у меня божий дар.

Ответом ему становится смех. Сперва кажется, что смеётся множество голосов, но потом весёлый хор сливается в единственный голос, то ли низкий женский, то ли высокий мужской. Сквозь смех этот голос бормочет: «Божий дар у него, понимаете! Божий дар!»

Стефан тоже смеётся – не столько собственной шутке, сколько просто так, за компанию. Ну и отчасти от облегчения, что встреча с не пойми чем неведомым, заявившимся на его территорию, начинается так хорошо.

– Ну наливай тогда, – говорит женщина, сидящая в кресле напротив. – Посмотрим, что у тебя за вино.

Смех умолк, и она появилась. Хорошая, значит, гостья – овеществлённый смех.

Даже, пожалуй, слишком хорошая. В её присутствии у стойкого и ко всему, по идее, привычного Стефана сейчас так сладко кружится голова, что он не может открыть бутылку. По крайней мере, не сразу. Не с первой попытки, а только с четвёртой. Очень странное ощущение, словно вместо каждой руки у него морская волна.

– А нельзя этот невыносимый кайф слегка прикрутить? – осведомляется Стефан, разливая розе по бокалам. – В мире духов такое – нормально. Но здесь-то человеческий мир.

Женщина снова смеётся. Она сидит совсем рядом, но Стефан никак не может толком её разглядеть. Только волосы – тускло-зелёные, как пережившая зиму трава. И кожа довольно тёмная, тоже с травянистым отливом, явно под каким-то нездешним солнцем загорала она. А больше ничего увидеть не удаётся. То ли гостья такая зыбкая и мерцающая, то ли просто глаза слезятся от смеха, то ли это не слёзы, а морская вода, потому что Стефан по-прежнему счастливая лёгкая щепка, кружится и танцует в невидимых волнах, сам чёрт этой щепке не брат.

– Прикручивать нечего, – наконец говорит зелёная женщина. – Я же не морок какой-то на тебя навела. Наоборот, лишила последних иллюзий на собственный счёт. Ты – вот такой. И ощущаешь течение жизни именно так. Это естественное для тебя состояние, а не какой-то специальный особенный «кайф». Сама понимаю, что в человеческом мире оно может создать определённые затруднения, особенно с непривычки. Но ничего не поделаешь, привыкай.

– Я тебя знаю.

Стефан не спрашивает, а утверждает. Он наконец-то вспомнил, где и когда впервые вот так же почувствовал себя легкомысленной щепкой, пляшущей в низъяснимых волнах. На Великом Пороге мира, условно говоря, высших духов; дурацкое конечно определение для существ, чьё дыхание движет Вселенной, вынужденная дань беспомощности человеческого языка. Он был тогда совсем молодой, неопытный, каких только ужасов ни наслушался про этот Великий Порог, который, конечно, не потаённое место, куда можно пешком добраться, не дверь, не врата, а процесс – персональная трансформация, превращение во что-то иное, переход. Человеку с воображением о таком даже думать невыносимо, но Стефан тогда решил: чёрт с ними, пускай пугают, да пусть хоть живьём сожрут, если надо. Всё равно хочу пробраться в их сияющий заоблачный рай. Однако вместо обещанных ужасов в момент перехода его охватило вот такое же сокрушительно острое счастье. Стефан, хоть и был тогда молодым дураком, сразу понял: именно так и надо, это и есть настоящий я.

– Знаешь, – соглашается гостья. – Но вряд ли всё-таки лично меня. Строго говоря, я же – просто уместная в сложившихся обстоятельствах персонификация небольшой части той силы, которая обнажает суть всего, что окажется в зоне её внимания, в непосредственной близости к ней. Потому ты сейчас и кайфуешь, что твоя настоящая суть обнажилась. Кем бы ты ни родился, что бы сам о себе ни думал, а по сути ты – наш. Самое смешное в твоей истории, что ты был уверен, будто ловко прикинулся духом. Всех перехитрил, такой молодец! А на самом деле, если ты тогда кого-то и обвёл вокруг пальца, то только себя самого. Не будь ты одним из нас, ты бы просто в силу своей природы мимо Последнего Стража Порога и не прошёл.

– Ишидель, – наконец вспоминает Стефан.

На самом деле он не то чтобы забывал, но когда ты человек в человеческом мире, пусть даже в сильном, умелом шаманском теле, воспоминания о мирах высших духов окутывает своего рода туман, скрывающий несовместимые с текущим существованием подробности и детали.

– Ишидель, – повторяет он. – Последний Страж Порога, так тебя называли. Ну ничего себе, кто к нам в гости пришёл.

– Рада, что ты вспомнил именно это имя. Одно из самых добрых моих имён. Но я не пришла к вам в гости. Это вы сами пришли на Порог. А где Порог, там и я, это вполне неизбежно. На то и Порог, чтобы там рассеивались иллюзии и обнажалась суть.

Попробовав вино, Ишидель одобрительно добавляет:

– Действительно неплохое. А мне нелегко угодить! Я, конечно, просто скромная персонификация небольшой части силы, не имеющей ни малейшего отношения к вдумчивой дегустации вин, но где ни проявлюсь, почему-то сразу оказывается, что в местных винах я разбираюсь. Такой у меня, как ты выражаешься, божий дар.

И снова смеётся. Стефан тоже, хотя ему уже не особо весело. Он постепенно начинает кое-что понимать.

– На Порог, говоришь, пришли, – повторяет Стефан. – Даже не буду спрашивать, что тут нынче у нас за Порог, сам примерно догадываюсь, чутьё не пропьёшь. Но кто именно «мы»? Весь мир, или только наш город?

– Сложно сказать, – безмятежно улыбается гостья. – Если думать об этом человеческой головой, которая явно создана не для дум, а только чтобы в неё пить вино, то вообще никто никуда не пришёл. Сам вокруг посмотри. Здешние люди остались такими, какими всегда и были; разве что, меньше дерутся, но не потому, что научились быть добрее друг к другу. Всего лишь стали боязливей и слабей. Какой им Порог? Зачем переход? Куда?! Это нелепо.

– Нелепо, – соглашается Стефан. – Но ты почему-то здесь.

– Потому что подобные вещи не человеческими головами обдумываются, а просто происходят, и всё. Ты же тут устроил какой-то, прости господи, филиал Весёлого Хаоса в отдельно взятом человеческом городе, построенном на земле. То, что у вас тут творится, возможно только на иных уровнях бытия. Ну, значит, добро пожаловать, если сможете. Вот такой у вас нынче Порог.

– За «филиал Весёлого Хаоса» спасибо, – почти невольно улыбается Стефан. – Всякий художник втайне мечтает о критике, который переоценил бы его мастерство.

– Да ладно тебе. Я не «критик». И переоценить ничего не способна. Равно как и недооценить. У меня ясный взгляд, что есть, то и вижу. «Филиал Весёлого Хаоса» – не комплимент, а попытка максимально точно описать ситуацию на понятном тебе языке. Один только чокнутый Всемогущий в роли городского духа-хранителя – уже отлично; о его напарнике даже не говорю, такое чудо впору у вас похитить и передать в музей. А у вас тут ещё взбесившееся пространство перебрасывает прохожих туда-сюда, как само пожелает. Да и с временем не то чтобы всё в полном порядке. Сколько лет назад мы с тобой сейчас тут сидим? – Ишидель смеётся и продолжает, не дожидаясь ответа: – Что открытых Проходов здесь на крошечной территории больше, чем на всей остальной планете, жители разных сторон реальности ежедневно бегают друг к другу в гости, живые люди наяву пируют в наваждении высочайшего уровня блаженной достоверности, которое вам пока, по уму, даже в сновидениях созерцать не положено, это на фоне всего остального такие мелочи, что можно было не поминать. А что в этом наваждении почти полгода Старшая Бездна картошку чистила исключительно ради собственного ликования, за это тебе, конечно, отдельное спасибо. Главная новость многих тысячелетий, все, как ты сам в таких случаях выражаешься, стоят на ушах.

– Справедливости ради, Эну я сюда всё-таки не заманивал. Она сама.

– Естественно, ты её не заманивал. Старшую Бездну нельзя заманить. Зато соблазнить её можно. Этот город – то, во что он по твоей милости превратился – теперь для многих великий соблазн.

– Что, перегнули мы палку? – прямо спрашивает Стефан. Он по-прежнему счастливая щепка в волнах вечного моря, но Энино пророчество про «вычитание» сейчас набатом звучит у этой щепки в ушах.

– Естественно, перегнули. И правильно сделали. Затем мы и есть, чтобы совершать то, что считается невозможным. Невозможное – воздух Вселенной. Если никто не будет совершать своё персональное невозможное, ей станет нечем дышать. Всё, что здесь, в этом городе было и будет сделано – бесценный дар. Но благодарность Вселенной, сам знаешь, не всегда бывает легко принять.

– И сейчас благодарность Вселенной выглядит как возможность перехода на новый уровень бытия? Порог, который мы, конечно же, не пройдём. Потому что чудеса чудесами, невозможное невозможным, а у нас тут пока вполне обычный человеческий мир. С некоторыми, я бы сказал, нюансами, не существующими для большинства его населения. Подавляющего большинства.

– Совершенно с тобой согласна, – безмятежно улыбается гостья. – Но Порог – вот он, здесь. И теперь всё будет, как будет. Вернее, как уже есть.

– И на этом Пороге каждый получит то, чего заслужил? – спрашивает Стефан, одновременно невольно прикидывая: «Интересно, хоть кому-то, кроме меня самого в ближайшее время будет здесь хорошо?»

– Это крайне неудачная формулировка. Нет такой опции – «заслужить». На Пороге никаких заслуг не бывает. Только полная ясность. Все и всё как есть, без иллюзий. Я не наказываю и не награждаю. Я обнажаю суть.

В подавляющем большинстве случаев это и есть наказание, – думает Стефан. – Не зря меня когда-то Порогом пугали. То есть, лично меня, как выяснилось, зря. Но когда поживёшь в человеческом мире подольше, начинаешь понимать, почему для многих страшнее Порога ничего в мире нет.

Но вслух он не спорит. Только говорит:

– Ну, трындец.

– Да, – легко соглашается с ним воплощённый трындец по имени Ишидель. – Но с некоторыми нюансами, как всё здесь у вас. Всегда и везде находятся те, для кого Порог – величайшее благо. Но не все могут сами к нему прийти. Здесь, ты знаешь, этому просто не учат. Тебе в своё время повезло узнать хотя бы азы той примитивной науки, которая среди твоих соплеменников считалась магией. Примитивная-то она примитивная, но не уверена, что ты бы справился со своей человеческой участью без этих азов. Даже ты! А нынешним просто не с чего начинать. И тут вдруг такая удача – Порог пришёл к ним сам. Невероятный, немыслимый, фантастический шанс.

– Это правда, – оживляется Стефан. – И в корне меняет дело. Ради одного этого имело смысл сдуру весь мир на Порог привести! Спасибо, что подсказала, вообще-то сам сразу должен был бы сообразить.

– То-то и оно, – улыбается гостья. – Говорю же, человеческая голова годится только на то, чтобы в неё пить вино. И есть печенье. Кстати, за печенье спасибо, отличное. Тоже небось наугад выбирал?

– Я за город очень боюсь, – признаётся ей Стефан. – Всё остальное – чёрт с ним, пусть будет как будет; в конце концов, я люблю экстремальные развлечения, именно ради них всё когда-то и затевал. Но мой город! Бедное моё сердце. Я бы лучше сам на тысяче самых страшных чужих, чьих угодно Порогов за него постоял.

– Ты в нём не уверен? По-моему, зря.

– Не знаю, – говорит Стефан. – Я просто не знаю. – И спохватившись, что город его окружает сейчас и всегда, а значит, всё слышит, поспешно добавляет: – Прости меня, дорогой. Ты лучше всех в мире. Но суть у тебя, скажем так, непростая. Ты – город-сон, мечта, мастер иллюзий, фокусник, каких поискать. Я только поэтому не уверен, что ты устоишь на Пороге. Просто не знаю, что без иллюзий останется от тебя.

– Скоро узнаешь, что от него осталось, – безмятежно отвечает ему Ишидель.

– Скоро?

– Ну да. Допьёшь вино и пойдёшь поглядишь, как он справился. Ты, конечно, бойся, ни в чём себе не отказывай, когда ещё выпадет такой шанс. Но если бы мы пари заключали, я бы, пожалуй, поставила на него.

– Допью вино и пойду поглядеть? – переспрашивает Стефан. – Хочешь сказать, всё решится так быстро? За полчаса? Мне казалось…

– Что тебе казалось, совершенно неважно, – перебивает его Ишидель. – Всё равно в таких делах можно только гадать. Никогда заранее не известно, как долго придётся стоять на Пороге. Кому-то и секунды достаточно, но мне встречались и отдельные существа, и целые реальности, которые натурально столетиями на своих Порогах стоят. Однако сколько бы времени это ни заняло, ты выйдешь отсюда только в тот день, когда процесс завершится – даже если прямо сейчас, бросив бокал, побежишь.

– Вот оно как, – откликается Стефан. – Ловко придумано: в прошедшем дне меня запереть.

– Это не мои злые козни, – улыбается Ишидель. – Так получилось. Само, естественным образом. И легко понять, почему. Ты – иллюзия, миф, наваждение; какого именно класса, потом придумаешь сам. Не часть этого мира, а внешняя сила, как любой из высших духов, приходивших сюда. Ты – наш по сути, как я уже говорила. Твой личный Порог давно уже пройден. Поэтому ты не в игре.

Стефан больше не счастливая щепка, скорее счастливая льдинка, так похолодело внутри. Но неизъяснимое море, в волнах которого он танцует, осталось на месте, никуда от него не ушло. «Ну трындец, – думает Стефан. – Без меня всё точно развалится, не перейдёт Порог. Без меня невозможное – невозможно. Я хозяин этого города, его сердце и сила, щит и опорный столб».

Одновременно он думает: «Глупости, ничего без меня не рухнет. Не надо делать из мухи слона. Я сейчас похож на свихнувшегося строителя, который боится, что стоит ему уехать из города, в тот же миг развалятся все построенные им дома».

Одновременно он думает: «Интересно, как наши без меня будут выкручиваться? Я бы это кино посмотрел! Они, конечно, потом всё расскажут, но я свои кадры знаю: половину фактов нечаянно перепутают, а другую нарочно, из любви к искусству наврут».

Одновременно он думает: «Ладно, чёрт с ними, пусть сочиняют, что захотят. Правду мне деревья расскажут. И реки, и травы. Мои фонари, тротуары, стены домов и земля».

Одновременно он думает: «А всё-таки свинство собачье, что нельзя позвонить из сентября ноль шестого в нормальный человеческий сегодняшний день, сказать Каре, чтобы Ханна-Лора временно выделила бюджет на зарплаты моим сотрудникам, Альгирдасу – что он с отпуском пока пролетает, потому что остаётся за старшего; ох, да много чего надо им всем сказать».

Одновременно он думает: «На самом деле, я же могу сбежать. Очень легко отменить этот давний сентябрьский день, и всё, что сегодня – тогда! – здесь случилось, потому что он изначально, сам по себе невозможен, достаточно просто перестать помогать ему быть. Ишидель мне мешать вряд ли станет. Высшие духи никогда не мешают проявлению воли. Можешь – значит имеешь право. Делай, и весь разговор».

Одновременно он думает: «Ишидель то ли нарочно недоговаривает, то ли это её воплощение по каким-то причинам само не ведает, что творит. Дело же вовсе не в том, что я якобы весь такой из себя невшибенный и по воле самой Вселенной выведен из игры. А в том, что это и есть моя партия, моё испытание на Пороге – отойти в сторону и проверить, устоит ли без меня моими руками и волей созданный на границе обыденного и невозможного хрупкий, прекрасный, лишь отчасти сбывшийся мир.

Одновременно он думает: «Столько раз уже рушилось всё, что я здесь построил, и ничего, заново начинал. Ужас, но не ужас-ужас, как в том анекдоте. Но если мне наконец удалось построить мир, который без меня устоит на Пороге, или хотя бы рухнет не сразу, я хочу об этом узнать».

Одновременно он думает: «Жаль, конечно, что нельзя сразу и сбежать, и остаться. Всех спасти и оставить справляться самих без меня».

Одновременно он думает: «Странно всё-таки, что я добровольно выбираю остаться и сидеть сложа руки, хотя мог бы повернуть всё по-своему. До сих пор никогда так не делал. Это какая-то новая правда про меня».

А вслух говорит:

– Только теперь осознал, какой я на самом деле смешной. Вроде такой момент драматический: человеческий мир внезапно пришёл на Порог, переступить который ему ни при каких раскладах не светит, я сижу взаперти почти четырнадцать лет назад, пью вино с воплощённым Последним Стражем, вовсю наслаждаясь своей сияющей сутью. И как ты думаешь, что при этом у меня в голове? Что купил, как дурак, только одну бутылку. Надо было хотя бы две.

Кара

март 2020 года

Это было совершенно не похоже на Стефана – сперва попросить, чтобы сегодня ни в коем случае не уходила на Эту Сторону, потому что обязательно надо встретиться и кучу всего обсудить, а потом полдня не отвечать на звонки. Наконец перезвонить, сказать неразборчиво, заплетающимся, как у пьяного языком: «занят по горло, объявлюсь ближе к вечеру, или не объявлюсь», – бросить трубку, даже не поинтересовавшись, чем закончилась утренняя охота на хищную Чемскую Шпоть, внаглую проявившуюся наяву, и сгинуть с концами. До такой степени, что от тотального отсутствия шефа Граничной полиции исчез его кабинет вместе со всем остальным вымышленным четвёртым этажом под крышей Второго Полицейского комиссариата. Освежающий, мать его, новый мистический опыт, который Кара предпочла бы не повторять.

Коллеги рассказывали, что раньше такое уже случалось, четвёртый этаж исчезал, а потом всегда возвращался на место, так что не стоит переживать. Но у Кары всё равно сдали нервы, когда знакомое, обжитое, надёжное, как ей до сих казалось, пространство отдела Граничной полиции, расположенное над настоящим Вторым Полицейским комиссариатом, на однажды приснившемся Стефану четвёртом дополнительном этаже, задрожало, как студень, потолок угрожающе приблизился к полу, а за окнами стало темно, и замелькали городские огни, так далеко внизу, словно смотришь из самолёта, а не с высоты четвёртого этажа. Кара, конечно, никогда не летала на самолётах, но на фотографиях, сделанных перед посадкой, ночные города выглядели именно так.

Кара метнулась к лестнице, успела увидеть, как тают ступеньки, подумать: «Вот влипла!» – и вдруг оказалась на улице Альгирдо, причём в пальто и с сумкой, брошенной в исчезающем кабинете, когда удирала даже не вспомнила о вещах.

Ну и дела, – подумала Кара. Других мыслей в голове пока не было. Шла по улице и повторяла про себя: «ну и дела». Наконец достала из сумки флягу с коньяком. Выпила несколько глотков, почти не чувствуя вкуса и крепости, но в себя более-менее сразу пришла. Запоздало удивилась: вроде, взрослая тётка, важная шишка в Граничной полиции, глава департамента по связям с Другой Стороной, чего только в жизни ни навидалась, и вдруг такой ерунды испугалась, самой смешно… хотя нет, не смешно.

Свернула в ближайший двор в надежде, что там найдётся скамейка, на которой можно посидеть. Скамейки не было, зато были качели. Детские, но Кара даже в пальто поместилась, хорошо носить тридцать шестой размер. Уселась, покачалась немного, наконец взяла телефон и позвонила Татьяне, которая сегодня дежурила наяву и как раз сидела в приёмной, когда всё начало исчезать. К Кариному величайшему облегчению, Таня сразу же взяла трубку и спросила:

– Ты где?

– На улице Альгирдо, – ответила Кара. – Сижу в каком-то дворе.

– В пальто?

– Да. И с сумкой.

– Это тебе повезло. Мне, кстати, тоже – впервые. Раньше с одеждой полная ерунда получалась. У меня так уже две любимые куртки пропали. Один раз я оказалась на улице совсем без верхней одежды, а в другой – в каком-то дурацком норковом сарафане. Длинном, широком и без рукавов. Но круче всего было с Ари. Оказался в Нагорном парке, на вершине одного из холмов в золочёном карнавальном плаще и железной короне весом, минимум, три кило. Видимо потому, что он у нас по первой профессии сказочный принц. Ну, ты же знаешь?..

– Знаю. Хотя в голове до сих пор не укладывается, что такое бывает. Духи, демоны, всемогущий genius loci на полставки, даже эта ваша Старшая Бездна – ладно, нормально. Я и сама с точки зрения местных та ещё волшебная фея. Вылезла из холма. Но овеществившийся литературный персонаж в штате Граничной полиции – это уже ни в какие ворота. Не то что я против. Я – за! Ари один всей моей оперативной группы стоит, когда появляется какая-то особо гадская дрянь. И вообще он чудесный, люблю его очень, хотя никогда не прощу ему розовый шоколад, который я в поте лица покупала друзьям на подарки, а он под кофе как-то незаметно сожрал. Но как вспомню, откуда он взялся, так вздрогну. Боже ж ты мой!

– Ари вообще ни у кого в голове не укладывается, – утешила её Таня. – Даже у Стефана. Я пару раз замечала, как шеф на него смотрит. С таким, знаешь, характерным выражением: «блин, да ну как же так?!» А мне каково, представляешь? Я же в юности все эти книги читала. Где написано про него! И, между прочим, влюблена была по уши… Ну и чего ты смеёшься? В него все девчонки, пока читают, влюбляются, он специально для этого и был придуман такой.

От разговора Каре здорово полегчало. Если мы с Татьяной болтаем по телефону, сплетничаем о коллегах, смеёмся, значит нормально всё.

Наконец она решилась спросить:

– Как думаешь, в комиссариате уже всё встало на место?

– Это вряд ли. Если уж всё вот так напрочь исчезло, значит Стефан куда-то совсем далеко угулял. Вернётся, бубном всех выстучит. Ну или просто обзвонит, это как настроение. В общем, ждём.

– Далеко, говоришь, угулял? – переспросила Кара. – Я тогда домой пойду. В смысле, на Эту Сторону. Хоть пообедаю по-человечески. Если будут искать, скажи, ближе к ночи вернусь.

«Пообедаю по-человечески» в Кариных устах означало «пройдусь по барам». Не ради выпивки, хотя когда ты настолько на взводе, она отрезвляет, а не пьянит. Но всё-таки в первую очередь ради царящей там безмятежности, приветливых лиц, необязательной болтовни. С Другой Стороной не сравнить, конечно. Огромная разница. Каре всегда нравился этот контраст, лёд и пламень, точнее, наждак и бархат, но сегодня ей впервые за долгие годы не хотелось возвращаться на Другую Сторону. В последние пару дней там стало как-то совсем уж уныло, чуть ли не хуже, чем при Советах. Ещё недавно не поверила бы, что такое возможно. На улицах пусто, зато в супермаркетах толпы перепуганных последними новостями людей, гребут без разбору продукты и выпивку, сколько могут утащить. Как в глупом старинном комиксе про незадачливых контрабандистов, нарисованном когда-то по тайному заказу Граничной полиции с целью отвратить от такой карьеры романтичную молодёжь.

Впрочем, Кара сама понимала, что дело не в атмосфере, а в Стефане. Как-то нехорошо он исчез. И голос у него по телефону был странный, и про совещание даже не вспомнил, и ещё эта дурацкая шуточка напоследок: «Объявлюсь ближе к вечеру. Ну или не объявлюсь». Или это была не шутка, а констатация факта? Действительно сам не знал, объявится, или нет? Стефан есть Стефан, он ничего зря не делает. И даже в шутку что попало не говорит.

* * *

Что Стефан не объявился, Кара поняла, как только вернулась. Сразу почувствовала, что его нет. Оказалось, город, где нет никакого Стефана, радикально отличается от города, где Стефан хоть в каком-нибудь виде да есть.

Почувствовать-то она почувствовала, но всё равно взяла телефон и набрала шефа – ну мало ли, вдруг я просто клуша тревожная, а Стефан давным-давно здесь. Вместо долгих гудков услышала неприятный щелчок и голос женщины-робота: «Неправильно набран номер». Естественно, номер набран неправильно, нет в природе таких номеров из всего пяти цифр и трёх звёздочек! Но до сих пор это не мешало Каре и всем остальным сотрудникам Граничной полиции отлично дозваниваться до Стефана. Не было никаких проблем.

Шла по городу куда глаза глядят и ругала шефа Граничной полиции так, словно он был вероломным любовником, сбежавшим с красоткой из цирка и оставившим ей на добрую память все свои карточные долги. Толку от этого было немного, зато отвела душу и удовольствие получила, а это тоже важно, как ни крути.

Наконец, исчерпав запас бранных слов и старинных проклятий, Кара набрала номер Альгирдаса, который в отсутствие шефа всегда остаётся за старшего. Вроде, он сегодня не на дежурстве. В смысле, не спит.

– Стефан пока не вернулся, – сразу сказал ей Альгирдас. – И нашего этажа как не было, так и нет. Скажу тебе больше, пару часов назад Анджей, который весь день экстатически гонял по холмам тудурамусов и был не в курсе, что у нас происходит, заявился в комиссариат, так его на проходной не пустили. Сказали, пропуск не тот. И в лицо не узнали. Анджея, представляешь?! С которым все девчонки из пропускного отдела кокетничали. Чёрт знает что.

Кара похолодела, натурально ощутила, как всё внутри превращается в колкий лёд. На самом деле, это хорошее рабочее состояние – когда уже не смутно предчувствуешь близость беды неизвестной конфигурации, а находишься прямо внутри неё.

Альгирдас ещё рассказывал ей про Анджея, а план действий уже был готов.

– Ты где? – спросила она.

– Дома.

– Отлично, я совсем рядом. Одевайся и выходи.

Сама не ожидала, что так обрадуется, увидев Альгирдаса. Обняла его крепко, словно после долгой разлуки. Сунула в руку ключи. Сказала, не дожидаясь расспросов:

– Это от моей квартиры на Лейиклос, напротив площади Йоно Жемайчё, где военное министерство… ай, да чего я тебе объясняю, ты же был у меня в гостях!

Альгирдас понял её с полуслова.

– Предлагаешь там пока собираться? Думаешь, шеф надолго пропал?

– Думаю, – кивнула Кара. – Надеюсь, я просто нервная дура. Старая уже стала. Пора бы мне начать ошибаться. И сейчас для этого самый лучший момент. Но если я всё-таки не ошибаюсь, лучше собираться в моей служебной квартире, чем в каком-нибудь парке, или под мостом. Короче, зови своих и моих – всех, кто сейчас на Другой Стороне и бодрствует. Я пока прогуляюсь, через час-полтора приду.

– Ты только теперь не исчезни, – сказал ей Альгирдас.

– Не исчезну, – пообещала Кара. – С чего бы мне исчезать? Я человек надёжный. Не вдохновенный шаман, а нормальная тётка. Только что родом с Этой Стороны, но ты-то знаешь, что большой разницы нет.

Альгирдас улыбнулся краешком рта и стал так похож на своего двойника, что Кара на миг утратила ощущение бытия, как люди утрачивают равновесие. Не просто усомнилась: «где я?» – скорее осознала невозможность такой постановки вопроса. «Я» ещё может и есть, но нет никакого «где».

Это, конечно, быстро прошло. Ясно, где – на Другой Стороне, в Вильнюсе, на улице Тоторю. И Альгирдас рядом стоит.

Сказала:

– Если вино принесёте, я сварю обалденный глинтвейн. Сама бы купила, да у вас тут вино продаётся только до восьми. Никак не привыкну к этим дурным порядкам и запасов не делаю. Но вы-то люди бывалые. Знаете, где чего раздобыть.

Взмахнула рукой и пошла в сторону центрального проспекта уверенным шагом человека, который знает, что делает. Впрочем, Кара и правда знала, что делать: молиться. Такой у неё был план.

* * *

Считается, что молиться, по возможности, следует в храмах. Типа там до божества быстрее дойдёт. Настоящим храмом Нёхиси, можно сказать, Кафедральным собором было Тонино кафе-невидимка – он там часто то пироги наворачивает, то посуду моет, то просто дрыхнет, для удобства обернувшись котом.

Кара всегда легко попадала к Тони, заходила с первой попытки, как в обычную дверь. Даже теперь, когда кафе стало блуждающим, ей не приходилось подолгу бродить по городу в поисках, Тонина забегаловка сама возникала у неё на пути. Но Кара совсем не была уверена, что сегодня так тоже получится. Всё-таки обычным людям туда путь заказан, а чем больше ты нервничаешь и тревожишься, тем в большей степени ты обычный человек.

Ближайшим аналогом храма, по мнению Кары, была набережная Нерис. Потому что она сто раз видела собственными глазами, как Нёхиси там с воплями носится, превратившись в чаячью стаю. Чем не храм.

Пришла к реке, спустилась на набережную, огляделась по сторонам, убедилась, что вокруг ни души, села на лавку и громко, отчётливо сказала вслух:

– Нёхиси, дорогой, будь другом, прийди, пожалуйста. Мне помощь нужна. Позарез! А если лень самому приходить, скажи, где тебя искать. Мне совершенно точно не лень.

Кара была хорошо знакома с Нёхиси. Даже, можно сказать, дружна. То есть, если бы Нёхиси был человеком, а не всемогущим неведомо чем, она бы с уверенностью назвала его своим другом. Не ближайшим, но уж точно больше, чем просто знакомым. Столько прекрасных вечеров вместе провели! А так неизвестно, конечно, кого он считает друзьями, что вообще творится у него в голове, да и есть ли она? Неведомо. Но для удобства будем считать, что всё-таки есть.

В общем, у Кары были основания считать, что они с Нёхиси дружат. Но до сих пор она никогда не пробовала его призывать, и не знала, как это сработает, да и сработает ли вообще. Но оказалось, так даже лучше, чем вызвонить по телефону – если бы у Нёхиси был телефон. Не успела договорить, а он уже сидит рядом, антропоморфный до изумления. На нечеловеческую природу намекал, разве что, ярко-жёлтый клеёнчатый плащ-дождевик, который отлично спасает от летних ливней, но от холода не защитит. Зато – вероятно, для равновесия – на ногах у него были унты. Настоящие, из оленьего меха. Месье знает толк.

– Вот это ты отлично придумала пригласить меня на свидание, – сказал он. – А то, понимаешь, я обнаружил новую книжную лавку, и всё, пропал. Только открылась, ещё в феврале её точно не было. Это на улице Гелю, будет время, непременно зайди. Там такое творится! В жизни не видел настолько удивительных книг. Книги про то, как стать экстрасенсом. И про чёрную магию. И про то, как призывать демонов, а потом, если что-то пойдёт не так, как в мечтах рисовалось, обратно их изгонять. Вот это, по-моему, жуткое хамство! Хуже, чем по телефону среди ночи звонить.

– А это сработает? – спросила Кара, потрясённая до глубины души. – Демоны, что ли, правда услышат, если их по книжным инструкциям призывать?

Нёхиси задумался. Наконец ответил:

– Да ну, вряд ли. По-моему, там сплошная фигня. Но знаешь, примерно после сотой брошюры я как-то даже засомневался: а вдруг у людей именно такая фигня и срабатывает? А то зачем бы они столько об этом писали? Всё-таки тут очень странный мир!

– Правда твоя, – вздохнула Кара. – Даже с точки зрения уроженца его изнанки, хотя, если рассуждать беспристрастно, разница не особенно велика…

– А ещё, – перебил её Нёхиси, – в этом книжном магазине живёт рыжий кот. Похож на меня, как братишка. Ну, то есть, не на меня лично, а на того кота, в которого я иногда превращаюсь, но это, по-моему, тоже считается.

– Ещё бы! – согласилась с ним Кара. – Точно зачёт.

– В общем, засиделся я в этой лавке, – заключил Нёхиси. – Собирался зайти на час, а получилось, наверное, даже больше, чем день. Кота при мне шестнадцать раз покормили. А кстати, сколько раз в день обычно кормят котов?

– От хозяев зависит. И от котовьего аппетита. Скорее всего, ты там примерно неделю сидел. Если кот очень прожорливый, то дня четыре. Но уж точно не один день!

– Я тоже теперь думаю, что довольно долго там проторчал. И сидел бы дальше, если бы ты не позвала. Может, чему-нибудь полезному из тамошних книг научился бы, как считаешь?

– Ага, – подтвердила Кара. – Экстрасенсом бы стал.

Они переглянулись и рассмеялись. То ли от смеха, то ли просто от близости Нёхиси тревога, охватившая Кару в исчезающем кабинете, наконец-то рассеялась. И только теперь стало ясно, какой сильной она была.

– Ты, – сказала она Нёхиси, – действуешь лучше, чем коньяк.

– Ну, я надеюсь, – снова рассмеялся тот. – При всём уважении к местным крепким напиткам, оказаться слабей одного из них – перебор. Подобного позора ни одна гордыня не вынесет, даже такая исчезающе малая, как моя. Так что у тебя стряслось, дорогая? Экстрасенсом я так и не стал – по твоей, между прочим, милости! Но может, это не обязательно? Раньше я обычно справлялся и так.

– Стефан пропал, – сказала Кара. – Не просто куда-то ушёл по делам, а так качественно сгинул, что вместе с ним рассосался наш четвёртый этаж на Альгирдо. Но это ладно бы, чёрт с ним, этажом. Он, по-моему, только затем и был нужен, чтобы ежедневно смешить самого Стефана. Минимальная жизненно необходимая доза абсурда на тот случай, если больше ни одной нелепости за день не произойдёт.

– Точно подмечено! – обрадовался Нёхиси. – Но с чего ты взяла, будто Стефан пропал? С ним всё в порядке. Дома сидит.

– Что?! – Кара ушам не поверила. – Ты серьёзно? Вот просто так сидит дома весь день и никуда не выходит? Стефан?! Он что, с ума сошёл?

– Да ну, вряд ли. Если кто-то с ума и сошёл, то не он. Не могу пока разобрать, то ли время свихнулось в том месте, то ли всё-таки дом. То ли все вместе – и дом, и время? Но сам Стефан, я уверен, в полном порядке. Такие как он с ума никогда не сходят, только сводят с него всех остальных.

Теперь пришла Карина очередь говорить: «Точно подмечено!» – и снова смеяться. И как же это было неописуемо хорошо.

– Короче, – заключил Нёхиси, – в его доме на выходе что-то сломалось. Поэтому даже если Стефан совсем недолго там просидит, выйдет на улицу не сегодня. Может быть, завтра. А может быть позже. Не понимаю пока, от чего это зависит. И зависит ли хоть от чего-нибудь.

– Сломалось на выходе? – Кара ушам своим не поверила.

– Ну ты же знаешь, что у него за дом?

– В каком-то дне давно минувшего года, – кивнула Кара. – Мне рассказывали, но сама я там не была. И, если честно, не представляю, как это. Не справляется моя бедная голова.

– Да, – согласился Нёхиси. – В этой реальности так дела не делаются. Стефан мне очень убедительно объяснил, почему здесь такое в принципе невозможно. Но он сам каким-то образом смог.

Кара набралась решимости и попросила:

– Вытащи его оттуда, пожалуйста. Лучше прямо сегодня, чего тянуть. Не представляю, как мы без Стефана будем справляться. Жизнь и так-то сложная штука, а сейчас на запах человеческой паники из всех щелей такое полезет, что живые позавидуют… скажем так, альтернативно живым.

– Так у меня же ограничение всемогущества, – развёл руками Нёхиси. – Согласно контракту, который формально уже истёк, но законы природы от этого никуда, к сожалению, не девались. Если буду действовать в полную силу, я тут всё разнесу. Особенно если в это ваше дурацкое линейное время полезу. От меня вон даже часы ломаются. Сразу разлетаются в пыль. Поэтому Стефан взял с меня слово, что время я вам тут путать не буду ни при каких обстоятельствах. Даже день с ночью местами просил не менять, хотя, на мой взгляд, это вообще ерунда…

– А сам запутал!

– Да. Имеет полное право. С себя-то он слово не брал.

– Ладно, – вздохнула Кара. – Значит будем справляться без Стефана, куда деваться. Спасибо за информацию, дорогой. По крайней мере, не буду о нём беспокоиться. Жив-здоров и не по доброй воле нас бросил, уже хорошо.

– А ты сомневалась?

– Естественно я сомневалась! Работа, понимаешь, такая. Надо на всякий случай всегда сомневаться во всём.

– Не советую, – серьёзно сказал ей Нёхиси. – Ты, конечно, родилась на изнанке этой реальности, а всё-таки человек. Вы там примерно такие же люди, как здешние, только в иных обстоятельствах, в более благоприятной среде. А людям сомнения не на пользу. Они искажают реальность в нежелательном для вас самих направлении. Вам, по-хорошему, вера нужна. Вот мне, – внезапно оживился он, – как раз не помешало бы однажды испытать сомнение! Просто в силу полной невозможности такой постановки вопроса. Много не надо, но пара-тройка сомнений мне совершенно точно не повредит!

Кара улыбнулась, хотя ей было не слишком весело. Но Нёхиси есть Нёхиси, поди рядом с ним загрусти.

Нёхиси, меж тем, поднялся с явным намерением уходить. Подмигнул Каре:

– Ты там на своей работе особо не надрывайся. К Тони давай заходи. Я тебя там давно не встречал, и это совсем не дело. Работа нужна как дополнительное развлечение, а не чтобы все остальные удовольствия из-за неё упускать. Тем более, что здесь удовольствия тоже работа. Ещё неизвестно, какая нужней! В этом городе обязательно надо часто встречаться с друзьями. Трепаться, смеяться, обниматься и выпивать гораздо важней, чем разгонять этих ваших смешных чудовищ. Он это любит больше всего.

– Кто, город?

– Да, – кивнул Нёхиси. – Именно так этот город себе представляет счастье – быть вместе, играть, развлекаться, дружить, помогать друг другу, когда понадобится. И меня всему этому научил.

– Тебя научил? – изумилась Кара. – Я думала, всемогущие и так всё могут.

– Да могут, конечно. В потенциале. А на практике нужно сперва догадаться, что такое бывает, а потом уже мочь. Для меня удивительной и чудесной оказалась сама постановка вопроса. Что можно быть с кем-то «вместе», мне бы раньше просто в голову не пришло. А оказалось, отличное развлечение, лучшая в мире игра! Не попался бы я в своё время в ловушку Стефана, много бы потерял.

* * *

Когда Кара вошла в свою гостиную, сперва её не узнала. Вот что значит собрать в одном помещении четырнадцать человек. Вся её оперативная группа кроме Агаты, которая в отпуске, и Стефановы сотрудники – Альгирдас, Таня, Ари, Саша и Анджей с неправильным пропуском, остальные, видимо, на дежурстве. То есть, бдительно и деятельно спят, охраняя жителей города от тех неприятностей, ужасов и чудовищ, которые населяют их сновидения. Пожалуй, в ближайшее время, – мрачно подумала Кара, – эти страшные сны станут наименьшей из наших проблем.

– Вино принесли? – спросила она с порога. – Шесть бутылок? Отлично, живём. Открывайте давайте, все сразу, у меня есть очень большая кастрюля, сварю сейчас нам глинтвейн. Такой холоднющей ночью именно то что надо. Выпьем за Стефана. Он слава богу, в полном порядке, просто дома сидит.

– Дома сидит? – изумлённо переспросила Таня. – Дома? Он?!

– Ага. У него калитка сломалась. Застрял во времени, выйдет не когда пожелает, а как получится. Ни черта в этой вашей антинаучной фантастике не понимаю, но Нёхиси так сказал. Ладно, Стефан есть Стефан, выкрутится. Придумает что-нибудь. Вернее, уже придумал, он же в прошлом застрял, а не в будущем. Вернётся, узнаем, что.

– Трындец, – вздохнул Альгирдас, озвучив таким образом общее мнение.

– Да не то слово, – согласилась Кара. – Самый жирный трындец сезона себе захапали. Мы чемпионы. Shitbusters[11]. Охотники на трындец.

Эва

март 2020 года

С начала весны Эва жила как в тумане; на самом деле, не «как», это и был туман, только застилал не глаза и даже не мысли, а восприятие происходящего, отменял не ясность, а значимость. Всё не важно, меня не касается, всё равно, чем теперь заниматься, как проводить время, кем, какой быть – переписываться с заказчиками, или бережно провожать в неведомое страдальцев, умерших больше полувека назад, или сидеть в парикмахерской, или обниматься с галлюцинацией, примерещившейся в который по счёту раз, или разговаривать с мамой по скайпу, или плакать от самой непонятного счастья на краю Бернардинского кладбища, на руинах одной из безымянных могил, или пить кофе с подружками, или есть котлеты в компании духов и оборотней, или покупать в супермаркете пять кило муки наваждению, которое позвонило по обычному городскому номеру: «Выручай, дорогая, мы сегодня в двух шагах от твоей работы, а я не успеваю выскочить в магазин». Всё очень мило, ничего не имеет значения, просто такая жизнь. Но пусть происходит, пусть будет, остаётся и прирастает подробностями, потому что любое событие и явление кажется очень красивым, гармоничным, самодостаточным, когда смотришь и слушаешь, проживаешь их сквозь этот туман.

Важным казался сейчас только отпуск, назначенный на апрель. Вот он по-прежнему имел значение, ослепительный, затмевающий все остальные смысл. Отпуск на изнанке реальности! В несуществующем мире; ладно, условно не существующем, с точки зрения нормальных людей. И не просто очередная прогулка с подружкой по уже более-менее знакомому потустороннему городу и его кабакам, а долгая поездка через какие-то галлюциногенные территории хаоса в загадочный Элливаль. Причём не развлечения ради, а по личному приглашению тамошнего мёртвого жреца, – на этом месте можно начинать истерически хохотать.

Впрочем, истерически Эва хохотала только однажды – когда узнала из новостей, что из-за карантина внезапно захлопнулись границы между всеми странами, и у кучи народу накрылись запланированные отпуска. Вроде, никогда не была ни особо предусмотрительной, ни везучей в житейских делах, наоборот, как мама часто шутила: «бедному жениться – ночь коротка». Но отпуск у тёплого моря в другом измерении очень своевременно себе организовала. Хитренькая какая! – смеясь, говорила она Каре, которая каким-то чудом сбежала с работы ради пикника у реки, и Иоганну-Георгу, который в тот вечер любезно им примерещился с бутылкой муската в прибрежных кустах.

Чем ближе становился этот немыслимый отпуск, тем глубже Эва погружалась в туман, который делал её повседневную жизнь похожей на сон, и это, конечно, было настоящим спасением. Во сне ещё и не такое возможно. Значит, спим дальше. Иди к чёрту, явь.

/Гест говорил ей: этот туман – лучшее, что могло с тобою случиться. Это туман перехода, милосердный пограничный туман. Ум мутится ровно настолько, чтобы ты с него не сошла.

Гест говорил ей: ты сейчас переходишь границу, которая пролегает между тобой и тобой. Между человеком, которым ты здесь родилась, и существом, которым когда-нибудь станешь. А вот прямо сейчас ты – само превращение. Не столько персона, сколько процесс.

Гест говорил ей: на самом деле, это прекрасный период. Ты представить не можешь, с какой нежностью будешь потом его вспоминать. Будь моя воля, я бы каждый день превращался во что-то иное, ради радости быть процессом. Но так часто почему-то нельзя.

Гест говорил ей: не тревожься, чем бы дело ни кончилось, самое страшное с тобой не случится. Прежней девочкой Эвой, которая может пойти на попятную и отказаться от своей чудесной судьбы, ты уже никогда не станешь. Дороги назад больше нет.

А когда Эва холодела от этого «нет», Гест улыбался и гладил её по голове. Его прикосновение было даже лучше тумана, или оно само и было туманом, или Эва в такие моменты вся целиком становилось пограничным туманом, и больше уже никем./

Впрочем, туман туманом, но с текущей работой как-то справлялась и порядок в доме худо-бедно поддерживала, и ежедневно утешала по скайпу и вайберу перепуганных новостями маму с сестрой. И чемодан собирала – не торопясь, заранее, вдумчиво, дотошно расспрашивая Кару о капризах элливальской погоды. Даже купальник взяла. И предусмотрительно наврала всем заинтересованным лицам про грядущую информационную интоксикацию, что в отпуске якобы по совету психолога отключит все средства коммуникации, не только интернет. Удивительно, но враньё зашло как по маслу, даже мама горячо поддержала идею: давно пора! В этом смысле, времена сейчас довольно удобные, твори что угодно, главное не забудь объяснить окружающим, что это не сдуру, не для собственного удовольствия, а психолог за деньги рекомендовал.

Третье море

Весеннего цвета серы, цвета бабочки, цвета трясины, цвета вещевого мешка

Нёхиси

апрель 2020 года

В городе пусто, по улицам почти никто не гуляет; это, слава богу, не запрещается, но горожане так боятся хорошо разрекламированной болезни, что добровольно сидят по домам. А тем немногим, кто выходит на опустевшие улицы, достаются все весенние чудеса, которые на безлюдье окончательно обнаглели и, не скрываясь, творятся среди бела дня.

В частности, если бы кто-то шёл сейчас по улице Аукштайчю, где уже расцвела самая первая в городе дикая слива, торопыга, каких не видывал мир, мог бы без всякой спецподготовки увидеть обычными человеческими глазами, что на ветках цветущего дерева сидят два, прости господи, эльфа – лохматых, босых и с сигарами в сияющих, словно бы жидкой радугой облитых руках. Один, невзирая на это призрачное свечение, выглядит, как здоровенный мужик, другой немного помельче, но разница несущественная. Не настолько он мельче, чтобы на такой тонкой ветке сидеть. Впрочем, под здоровенным ветка тоже не гнётся, как под каким-нибудь воробьём.

– Натурально сбылась золотая мечта моей мизантропической юности, – говорит здоровенный. – Как же я тогда хотел оказаться в мире, где нет людей! Ладно, примерно сотню я, так и быть, соглашался оставить: моих друзей, Нину Хаген, ещё нескольких музыкантов, всех Новых Диких в полном составе и писателя Борхеса, благо старик тогда был ещё жив. И больше никого нам не надо. Отлично без человечества проживём. Кофе, вина и консервов надолго хватит, если все мировые запасы поделить на несчастную сотню ртов, значит с производством можно не заморачиваться, а просто жить в своё удовольствие – так я тогда рассчитал. Но будешь смеяться, я на всякий случай научился чинить сантехнику и проводку. И ещё разное по мелочам. Ясно же, что Борхес и Нина Хаген вряд ли помогут, если вдруг что.

– Самое прекрасное в этой истории, что ты не просто мечтал о чём-то совершенно для тебя невозможном, а технически к нему подготовился.

– Слушай, ну мало ли. Вдруг мечты возьмут и каааак сбудутся! Никогда не знаешь, где тебе повезёт. А я же цаца балованная. Ни при каких обстоятельствах не желаю кофе варить на лучине и справлять нужду под кустом. Но оказалось, ни к чему нельзя заранее подготовиться. Хоть убейся, не угадаешь, что надо делать, и как. Потому что мечты сбываются не для мечтателя, а для того, кем он когда-нибудь станет. И не в том виде, как было задумано, а как захочется левой пятке кого-нибудь из сотрудников Небесной Канцелярии. Но мне-то грех обижаться. Тебя бы я не придумал, сколько бы ни мечтал. А себя вот такого – тем более. Смешная штука моя судьба.

– Моя тоже смешная, – откликается тот, что помельче. – Не представляешь, как я этому рад! – И тут же превращается в нечто вроде нарисованного неумелой детской рукой дракона с осьминожьми щупальцами и как минимум сотней разноцветных сверкающих глаз, разбросанных по всему телу где редко, где густо, как мелкие жёлтые сливы в траве в урожайный год.

* * *

В этот момент на улице Аукштайчю появляются двое – взрослая женщина, одетая для спортивной прогулки, и франтоватый, словно нарядившийся для вечеринки молодой человек. Останавливаются в нескольких метрах от забора, за которым растёт цветущая слива, некоторое время молча смотрят на, прости господи, эльфа и как бы условно дракона, удобно расположившихся на ветвях, наконец переглядываются: «Ты тоже видишь?» – «Ага!» – «Так становятся духовидцами и пророками» – «Сходят с ума» – «Ай, да какая разница, лишь бы не перестали показывать» – «Дорогие галлюцинации, продолжайтесь, пожалуйста! Будьте у нас всегда!» – и дружно хохочут от невозможности ни согласиться с увиденным, ни от него отказаться, да и просто от радости, от которой здесь воздух дрожит.

– Да, вот ровно настолько смешная, спасибо, – невозмутимо говорит крылатый дракон с глазами и щупальцами после того, как случайные свидетели его бытия, то и дело оглядываясь и пихая друг другом локтями: – «Мама, что это было?» – «Не было, а есть, я их ещё вижу» – «Я тоже вижу, а телефон не берёт!» – шатаясь, как пьяные, уходят куда-то в сторону новых прибрежных домов.

– Смешная-то она смешная, а всем остальным всемогущим тоже не помешало бы так влипнуть, – продолжает он, ухватившись за ветку одним из щупалец и раскачиваясь на весеннем ветру. – Потому что только умалив себя до почти отсутствия, способное поместиться в этот ваш хрупкий человеческий мир, получаешь возможность ежедневно осознавать себя не чем-то само собой разумеющимся, а невозможным, немыслимым чудом. Тем, что ты на самом деле и есть!

– «До почти отсутствия»? – с интересом переспрашивает здоровенный. – Это какое же масштабное должно быть присутствие, если «почти отсутствие» выглядит так!

– Да, по здешним меркам я довольно огромный, – скромно соглашается чудо-дракон. – Но разница несущественна. Это, знаешь, как песня остаётся одной и той же вне зависимости от того, под нос ты её напеваешь, или во весь голос орёшь.

На какое-то время над цветущим деревом, улицей и текущей мимо рекой воцаряется такая умиротворённая тишина, что в небе появляются антрацитово-чёрные бабочки с размахом крыльев, как у странствующего альбатроса[12] и, покружив над пустынным городом, улетают неизвестно куда. Ну, это как раз нормально, вполне обычное дело, из молчания Нёхиси чего только порой не рождается. Вот и сейчас.

– Интересно, их кто-то ещё увидит? – спрашивает здоровенный, будем считать, что эльф.

– Да запросто. Если уж даже нас увидели. Для тех, кто гуляет по настолько безлюдному городу, ничего невозможного нет.

– Вот это самое невероятное. О таком я даже и не мечтал, когда дурил головы всем, до кого дотягивался, и при этом всегда понимал, до какой степени этого мало – даже не капля в море, а молекула в океане, не о чем говорить. Хорошо же наши горожане устроились! Ничего руками и священными мантрами делать не надо, достаточно просто выйти из дома, и все чудеса мира твои. Причём не только странные зрелища, вроде бабочек, или нас. Такие события происходят! Такие делаются дела! Боюсь, я за все эти годы столько не натворил, сколько с начала весны случилось совершенно самостоятельно, словно иначе и быть не могло. Я видел, как одна девчонка встретилась со своей тайной тенью – здесь совсем рядом, в холмах. Стояли, прижавшись друг к дружке, спина к спине, как положено; чем дело кончилось, я не знаю, ушёл, чтобы им не мешать. И как другая девчонка, обнявшись со старым деревом, за десять минут прожила всю его долгую жизнь, и теперь знает и умеет всё, что умеют старые деревья. В каком-то смысле она и есть старое дерево, хотя с виду по-прежнему человек. И как двое мальчишек гуляли вон по тому холму – один наяву, а второй в это время спал в тысяче километров отсюда, но выглядел настолько вещественным, что даже я не сразу понял, что с ним не так. Интересно, где он в итоге проснулся? Вот смеху будет, если у нас!..

– Это всё-таки вряд ли, – говорит стоглазый дракон, постепенно принимая форму плоского воздушного змея; похоже, он позавидовал бабочкам и теперь тоже хочет летать. – Готов спорить, что его перехватили сотрудники Стефана и отправили просыпаться туда, где он улёгся спать. Они за этим следят очень строго, не потому что такие уж вредные, просто подобные перемещения в человеческом теле лучше не совершать. Оно целиком, понимаешь, не собирается. Совершенно не представляю, какие тут могут быть затруднения, тем не менее, это так.

– Да вредные они! – смеётся условный эльф. – До жути они там все вредные, Стефан команду под себя подбирал. Но может, для дела оно и неплохо. Я же помню, как был человеком. Ужасно хлипкая конструкция, от любой ерунды ломается! Так что начинающих гениев, которые сами не понимают, как у них чего получилось, и зачем оно было надо, и правда, лучше превентивно спасать… Но вообще удивительно, что у нас тут творится сейчас! Я же сперва, когда началась эта паника, был уверен, что мир сейчас от избытка страха окончательно и бесповоротно испортится, а вышло вот так.

– Избыток страха ни одной реальности не на пользу, тот ещё яд, – соглашается воздушный змей в форме дракона и взмывает ввысь. Впрочем, тут же возвращается, устраивается поудобнее, обмотав хвостом цветущую ветку, чтобы его невесомое тело ветром не унесло, и рассудительно говорит: – Но иногда, сам знаешь, и от яда бывает польза, если правильно его применять. Вот и сейчас люди попрятались по домам и так заняты своим страхом, что им просто внимания не хватает на весь остальной мир. Не видят его, не слышат, не думают ни о чём, кроме себя, и не мешают проявляться тому, что у них считается невозможным. Не смотрят под руку, я бы сказал. Зато каждый, кто сейчас выходит из дома, сразу оказывается в настолько необычной для себя обстановке, что заранее готов практически ко всему, и оно тут же с превеликим удовольствием происходит – с самим человеком, или хотя бы у него на глазах. В местах вроде нашего города, где чудес и так выше крыши, от людей только это и требуется – им и себе не мешать.

– Интересно, чем это закончится? К чему мы в итоге придём? Что будет? Ты же у нас всеведущий? Значит знаешь наверняка!

– «Что будет?» – вопрос совершенно бессмысленный, если задавать его мне, – смеётся воздушный змей. – С моей точки зрения, ничего никогда не «будет», потому что всё уже есть. Сотворение мира ещё продолжается, он творится в каждый момент. И гибель этого мира даже не то что предрешена, он уже вот прямо сейчас – ежесекундно, всегда – гибнет, продолжая безмятежно твориться, и вместе это создаёт звенящее, ликующее напряжение, которое, собственно, и есть жизнь.

Эдо

апрель 2020 года

Теоретически, он должен был бы сочувствовать горожанам, запуганным новостями об эпидемии: сам долго был человеком Другой Стороны, не понаслышке знал, как силён в них страх, какой беспощадной липкой волной поднимается при малейшей опасности паника, как она заливает всякий ясный, казалось бы, ум. И что всё это происходит не от хорошей жизни, а от нехорошей, страшной, мучительной смерти, которая маячит у всех в перспективе, он тоже прекрасно знал.

Но сочувствия не испытывал, причём именно потому, что сам много лет был настоящим человеком Другой Стороны, без обычных привилегий гостя с изнанки. Никуда не мог отсюда сбежать, даже смутными воспоминаниями о прежней жизни не утешался, не о чем было ему тогда вспоминать. Да и сейчас Эдо вовсе не был уверен, что в случае чего умрёт легко, без страданий и последнего смертного ужаса, положенного уроженцам Другой Стороны. Наоборот, считал, что шансов на это немного: в конце концов, счастливой домашней материи в теле всего-то шестая часть. И думал: если уж даже я – не только видавший виды сегодняшний, но и тот, каким был пару лет назад – сейчас наплевал бы на меры предосторожности и преспокойно отправился бы гулять, они тем более могут. Психика-то у большинства, по идее, покрепче, чем у нервных гуманитариев с артистическим воображением, вроде меня. На Другой Стороне столько возможностей в любой момент мучительно умереть, что на пару не самых добрых вселенных хватило бы. И как минимум нелогично так паниковать из-за всего-то одной дополнительной, даже если о ней истерически орут из всех утюгов и чайников со свистками. И из чего там нынче ещё орут.

Поэтому никакого сочувствия к перепуганным горожанам он не испытывал. Просто радовался, что они попрятались по домам. Никогда до сих пор не жил в опустевшем городе, и ему неожиданно очень понравилось, хотя мизантропом себя не считал. Он любил находиться в весёлой, пёстрой, многоязычной, бесшабашной виленской толпе, слушать, смотреть, обмениваться репликами с незнакомцами, ловить приветливые взгляды и улыбаться в ответ – не только дома, где это всем с детства знакомая, понятная и доступная форма счастья, но и здесь, на Другой Стороне.

Однако в опустевшем городе Эдо впал в почти неприличный восторг и экстаз. Чувствовал себя богатым наследником, словно горожане ему лично оставили улицы, булыжные тротуары, закрытые бары, крыши, вымытые дождями и всю остальную свою развесёлую жизнь.

Гулял по безлюдному городу, покупал кофе на вынос, пил его на заколоченных ресторанных верандах, на гулких, апокалиптически пустых площадях, в чужих палисадниках, в парках, без публики окончательно ставших похожими на леса. Чувствовал себя героем авангардного кинофильма, чей сценарист забил на сюжет, режиссёр запил в первый же съёмочный день и отдавал бессмысленные команды, зато художник-постановщик и оператор оказались гениями: в жизни ещё не видел настолько красивой весны. Даже дома, на Этой Стороне, где вёсны такие пронзительные, что когда забываешь себя и всё остальное, их почему-то помнишь, думаешь, что приснились, и каждый год мечешься между разными городами и странами в смутной надежде где-то однажды увидеть такое же наяву.

Но весна двадцатого года на Другой Стороне оказалась даже круче домашних. И почти бесконечно длинной, если вести отсчёт, как он всегда вёл, от самых первых подснежников – в этом году они появились ещё в январе. В феврале начали цвести крокусы, в марте, почти на месяц раньше обычного срока жёлтыми кострами запылали форзиции, первая дикая слива расцвела тоже в марте, успела в самый последний день, а в начале апреля над Старым городом уже клубились бело-розовые облака.

Он теперь почти безвылазно сидел на Другой Стороне, домой возвращался только когда того требовали дела. Целыми днями бродил по улицам, окончательно забив даже на подготовку к лекциям, выезжал на чистой импровизации, хотя это конечно бардак и позорище, сам понимал. Корректуру книги отправил в издательство вычитанной на три четверти: сколько успел до неудавшейся поездки в Вену, в таком виде им и отдал. Всегда был страшным педантом, воевавшим за каждую свою запятую, а теперь стало всё равно. Ничего не имело значения кроме пьянящего весеннего воздуха, горького дыма садовых костров, наглой юной травы, вездесущих пролесок, синих, как крошечные Маяки, и того, что мир теперь всегда был зелёный и золотой, зыбкий, текучий, окутанный сияющей паутиной, которая связывает всё со всем. Оказалось, чем меньше людей на улицах, тем явственней проявляются линии мира, не захочешь, а всё равно увидишь, никуда не денешься ты от них.

И вдруг как отрезало. Без единой мало-мальски внятной причины, ни с того, ни с сего. С утра вернулся на Эту Сторону ради очередной лекции, благополучно её прочитал, пообедал с коллегами, зашёл к Тони Куртейну, выпил с ним чаю и по рюмке домашней наливки из лепестков каких-то хитрых сахарных роз, которую сам же из любопытства купил на ярмарке в начале осени, полгода, вечность назад.

То есть, он был в превосходном настроении, не особо устал, не напился, и Тони ничего такого на эту тему ему не сказал. Эдо сам удивился, когда внезапно посреди увлекательного разговора осознал, что от одной только мысли о возвращении на Другую Сторону его уносит в чёрную меланхолию, граничащую с физической тошнотой, совершенно необъяснимую, потому что только сегодня утром сидел на пустынном бульваре Вокечю, пил кофе и с удовольствием обещал себе: вот вернусь и сразу завеюсь гулять в холмы.

Его вероятно люто перекосило, потому что Тони Куртейн, увлечённо рассуждавший о сходстве социальных сетей Другой Стороны с короткой эпохой Бесцеремонных Видений в начале Третьей Империи, когда у горожан вошло в моду намеренно сниться другим, включая незаинтересованных в тебе незнакомцев, и люди так осточертели друг другу, что чуть не дошло до гражданской войны, споткнулся на полуслове. Спросил:

– Думаешь, ерунду говорю?

Эдо отрицательно помотал головой, хотя на самом деле именно так и думал. Но с положительной коннотацией. То есть, с радостью слушал бы этот безумный гон до завтрашнего утра. Признался:

– Странная, знаешь, штука. Посмотрел на часы, подумал, что пора возвращаться на Другую Сторону, и вдруг такое яростное чувство протеста: «Не хочу! Не пойду!»

– Ну и не ходи, кто тебя заставляет? Или у тебя там дела?

– Да какие дела. Даже поездки мои отменились; формально неизвестно, на сколько, но по ощущению, насовсем. Просто мне нравилось жить на Другой Стороне. Там стало так интересно и странно. Как будто находишься одновременно в трансе, на курорте и в постапокалиптическом фильме; ну, я тебе уже сто раз говорил. И вдруг резко расхотелось туда возвращаться, ни с того, ни с сего. Ещё утром всё было нормально. Да лучше, чем просто «нормально», офигенно мне было, даже на полдня оттуда уходить не хотел. Спасся тем, что пообещал себе тебя на десерт.

– Спасибо, – ухмыльнулся Тони Куртейн. – Десертом я ещё никогда не был. Не осознавал себя таковым.

– Ну вот, осознай. Отличный из тебя десерт получился. Заманчивый! Я сразу как миленький на лекцию побежал… Короче. Ещё сегодня утром мне на Другой Стороне было отлично. А теперь натурально чёрной тоской накрывает от мысли, что надо туда идти.

– Так на самом деле не надо. Ты же можешь сколько угодно здесь жить.

– Могу, – без особого энтузиазма согласился Эдо. – Просто понимаешь, это как игрушку отняли. Обидно. И главное, непонятно, почему и зачем. По-хорошему, надо бы мне сейчас пойти на Другую Сторону и проверить, как я там себя буду чувствовать. Может, прекрасно. Может, меня просто так перемкнуло? Ну мало ли. Имею полное право на любые заскоки, я богема и псих. Но при мысли, что надо туда пойти, мне становится тошно. И это не настолько метафора, как мне бы хотелось. По-настоящему начинает тошнить.

– Похоже, ты там всё-таки отравился, – мрачно резюмировал Тони Куртейн.

– Отравился?! Чем?

– Да тамошним страхом, как многие наши травятся.

– Многие травятся страхом на Другой Стороне?

– Ну да. Не до смерти, конечно, а как паршивой дешёвой выпивкой. Слегка. Самые распространённые симптомы – тошнота и тоска, иногда такая невыносимая, что здоровые мужики начинают рыдать. Ну, это, в общем, естественно. Следовало ожидать. Когда почти полмиллиона человек на сравнительно небольшой территории так сильно боятся одного и того же, это, как ни крути, портит воздух. А мы в среднем гораздо чувствительней, чем люди Другой Стороны.

– Фигассе, что творится. И главное, мне ни слова!

– Нарочно не говорил. Знаю я твоё воображение. Тебе только скажи, и ты всё сразу почувствуешь. Даже то, чего нет.

– Это да, – вздохнул Эдо. – Есть такой грех.

– Я подумал, если у тебя что-то пойдёт не так, я же первым об этом узнаю. Или скажешь, или сам по твоему виду пойму. Но ты до сих пор отлично выглядел и ни на что такое не жаловался. Я решил, ты на Другой Стороне уже практически свой, вот тебя отрава и не берёт. Ну, оно так и есть отчасти. Вон ты сколько там почти безвылазно просидел. Да и сейчас не рыдаешь над унитазом, а просто не хочешь туда идти. А некоторым бывалым контрабандистам всего за полдня дурно делается. Потом долго отходят. Милый Мантас, говорят, до сих пор бегает по врачам; ну, правда, это не показатель, он на моей памяти всегда был ипохондриком. Но всё равно ничего хорошего, факт.

– Ну надо же. Часто слышал из разных источников, что страх отравляет как яд. Собственно, сам так думал и говорил. Но был уверен, это просто метафора, чтобы нагляднее объяснить.

– Да я тоже. Но оказалось, вообще не метафора. По крайней мере, страх Другой Стороны. Ханна-Лора, когда я ей рассказал о своих наблюдениях, сперва растерялась, не знала, что делать: нельзя запретить людям ходить на Другую Сторону, когда им заблагорассудится, и при этом невозможно защитить их от отравы, таких лекарств у нас нет. Но вроде, всё проходит само без последствий. Все поправляются. И потом уже сами на Другую Сторону не хотят. Скоро без контрабандного джина останемся, будем местную водку пить. На одного Блетти Блиса надежда, он пока тоже в полном порядке, как ты… был.

– Ну, по сравнению с тем, что ты о других рассказываешь, я до сих пор в порядке, – сказал Эдо.

Встал, подошёл к окну, посмотрел вниз, на улицу, на деревья, окутанные прозрачной зелёной дымкой юной листвы, на весёлых завсегдатаев бара «Злой злодей», обнимающихся у входа, подумал: «Господи, я же дома. Дома! Целую вечность мечтал об этом, куда я собирался идти, зачем?»

– Слушай, – признался он Тони Куртейну, – меня такая эйфория охватывает при мысли, что можно не идти на Другую Сторону, что я, пожалуй, правда, останусь. Я же, мать твою, не где-то, а дома. Сижу у тебя в Тёмной Башне, в смысле, на Маяке. И до моря отсюда теперь пешком минут двадцать. От такого счастья отказываться – ищи дурных. Надо, что ли, снять наконец квартиру, чтобы не сидеть у тебя на голове.

– И не ютиться в такой теснотище, – подхватил Тони Куртейн. – В этом доме всего восемнадцать комнат. Было, когда я их в последний раз пересчитывал, может, с тех пор ещё приросло. Ты, конечно, делай, как хочешь. Но у тебя же семь пятниц на неделе. Послезавтра же передумаешь и решишь доказать всему миру, что тебе не слабо гулять по отравленной страхом Другой Стороне. Примерно через неделю взвоешь, что не нанимался всю жизнь сидеть на месте, отменишь ближайшие лекции и купишь билет на первый попавшийся поезд. А через месяц, чего доброго, случайно провалишься в какой-нибудь иной мир и пропадёшь ещё лет на десять. Я хочу сказать, какой смысл платить за квартиру, в которой никто не будет жить?

– Спасибо, друг. Всегда знал, что ты в меня веришь, – невольно улыбнулся Эдо.

– Да не то слово, – без тени улыбки согласился Тони Куртейн. – Ещё как верю. К сожалению, да.

Эва, Юстас

апрель 2020 года

Кара в последнее время так зашивалась на работе, что увидеться с ней получалось хорошо если пару раз в неделю, десять минут на кофе и разбежались, только однажды выбралась на пикник, да и там поминутно хваталась за телефон. Но накануне Эвиного отъезда Кара всё-таки выгрызла себе свободный вечер, так что отлично прогулялись и выпили напоследок – сперва на одной стороне реальности, где бары были закрыты на карантин, и пришлось скитаться по пустынному городу с бокалами в рюкзаке, а потом на другой, где с барами всё до такой степени в полном порядке, что даже непонятно, откуда берётся столько народу, чтобы их заполнять. На Эву выпивка почти не действовала, разве что слегка разгоняла поглотивший мысли и чувства туман, и голова становилась яснее; Кара смеялась: ну всё, дорогая, допрыгалась, добро пожаловать в страшный мир вечной трезвости, хуже нашего Стефана стала, совсем беда!

В четвёртом по счёту баре со смешным названием «Лихой парадокс» Кара ухватила за локоть симпатичного незнакомца – то есть, Эве так сперва показалось, а что незнакомец Карин сотрудник, и у них была назначена встреча, она уже потом поняла – повисла у него на шее, сказала:

– Явился, спаситель мой! Ещё немного, и мне бы пришлось делать выбор между опциями «плясать на столе» и «падать под стол».

– Так можно последовательно, – совершенно серьёзно сказал незнакомец. – Не обязательно выбирать что-то одно.

Он говорил с такой убедительной интонацией, что Эва сразу внутренне с ним согласилась. Даже успела прикинуть, что лучше сперва плясать, а потом уже падать. Потому что если в обратном порядке, то вылезать из-под стола ради танцев будет мучительно лень.

– Это Юстас, – сказала ей Кара. – Твой водитель, переводчик и роковое проклятие на ближайшие десять дней.

– А почему проклятие? – опешила Эва.

– Потому что он только с виду нормальный мужик. А на самом деле – монстр, неумолимый, как сама смерть. Даже хуже: смерть иногда отступает перед хорошим врачом, или жреческим заклинанием, а Юстаса такой ерундой не проймёшь. Я велела ему привезти тебя обратно живой и здоровой – прости, дорогая! Ты не представляешь, что этот тип способен устроить, если ты вдруг захочешь воспользоваться неотъемлемым правом всякого свободного человека попасть в беду.

– Ну, это не очень страшно, – решила Эва. – Нелегко целых десять дней подряд оставаться живой и здоровой, но я наверное как-нибудь переживу.

Юстас зыркнул на неё исподлобья и вдруг улыбнулся так тепло, как только на Этой Стороне улыбаются, хотя Эва не смогла бы сформулировать, в чём, собственно, заключается разница; по идее, приветливые, сердечные люди везде есть.

– На самом деле, я не очень ужасный, – сказал он. – Так, серединка на половинку. И, что особенно ценно в совместных поездках, умею часами молчать.

– Я тоже умею, – кивнула Эва. И, подумав, честно призналась: – Но не люблю.

– Отлично поладите, – заключила Кара. – Я рада. Не подложила, значит, обоим сразу свинью. Пошли, проводите меня домой, проследите, чтобы не буянила по дороге. А то если начну, придётся продолжить: всякий жест требует логичного завершения. А я уже прямо сейчас спать хочу.

* * *

Проводили, куда деваться. Шли кругами, потому что весенняя ночь была упоительно хороша, на полпути по настоянию Кары купили бутылку какой-то смешной зелёной шипучки, хмельной, как шампанское с водкой, а по вкусу, как травяной лимонад, распили её на троих в подворотне, в старых удобных креслах, специально выставленных на улицу для любителей тайком выпивать; в процессе Эва и Юстас, поначалу не знавшие, как обращаться друг к другу, решительно перешли на «ты». На площади Восьмидесяти Тоскующих Мостов Кара крепко их обняла, сказала: «Без ящика «Белого дня» даже не вздумайте возвращаться, если семнадцатый год уже не достать, берите последнего урожая, оно, по идее, тоже должно быть вполне ничего».

Когда за Карой захлопнулась дверь служебной квартиры, Юстас спросил Эву, где она живёт, немного подумал, кивнул, ухватил под локоть и бодрым шагом повёл в переулок, который освещали полтора фонаря – яркий на углу ближайшего дома и очень тусклый вдали. Свернули в какой-то двор, прошли его насквозь, едва протиснувшись между сараями, и внезапно оказались на улице Наугардуко, всего в трёх кварталах от Эвиного дома.

– Прости, что доставил не прямо к подъезду, – сказал ей Юстас. – Но Проходы у вас не в каждом дворе, к сожалению. Если и есть ещё ближе, я его пока не нашёл. Завтра приходи сюда с вещами, я тебя встречу, и сразу поедем. В полдень удобно? Не рано? Успеешь выспаться? Сейчас, если что, около половины первого – и здесь, и у нас.

– В полдень нормально, – кивнула Эва. – Всё-таки удивительно, что время в обеих реальностях идёт одинаково! С соседней Польшей час разницы, а с вами можно часы сверять.

– Сам удивляюсь, – кивнул Юстас. – Но так, кстати, не всегда было. Совсем недавно наше время синхронизировалось. Окончательно, без расхождений – меньше полувека назад.

– А раньше не совпадало?

Юстас отрицательно помотал головой.

– Раньше у нас за один ваш день годы порой пролетали. А иногда всего месяц, или неделя. Причём совершенно непредсказуемо, невозможно заранее угадать; если хронологические несоответствия и были с чем-нибудь связаны, учёные не сумели выявить связь. Поэтому приходилось принимать эту разницу просто как данность. Контрабандисты той эпохи были по-настоящему рисковые люди, нынешним не чета. Если застрянешь на Другой Стороне, для близких, считай, сгинул навек. Дома столетия могут пройти, пока ты вернёшься – если вообще хоть когда-то вернёшься – на свет Маяка. А смотрители Маяка в ту пору были чокнутые, все как один. По-настоящему, я имею в виду, а не просто с небольшим прибабахом. Поди сохрани рассудок, когда у тебя нерасторжимая связь с двойником, который за всю твою долгую жизнь повзрослеть не успеет. Ты уже глубокий старик, а он даже в школу ещё не пошёл. Но уверен, гораздо труднее приходилось их двойникам. Каково быть ребёнком, чей второй уже умер от старости, об этом даже думать не хочется. Взрослому человеку с мёртвым двойником и то нелегко, особенно если не знает, что происходит. Но детям, конечно, несравнимо трудней.

– Ничего себе! – охнула Эва. – Ну и дела.

Юстас кивнул. Сказал:

– Совершенно не укладывается всё это в голове. Я пойду, ладно? Не сердись, что до самого дома не проводил. Самому обидно убегать посреди интересного разговора, но тут ничего не поделаешь. Трудно мне находиться на Другой Стороне.

– Ничего, – утешила его Эва, – по дороге наговоримся.

– Вот уж точно! – улыбнулся Юстас. – Это я просто хвастался, что умею молчать.

* * *

Эва чувствовала себя полной дурой, когда вышла на улицу с рюкзаком за спиной, волоча за собой тяжеленный чемодан на колёсиках. То есть, с кучей вещей она из дома выходила неоднократно, ездила в отпуск хотя бы пару раз в год. И на Этой Стороне тоже регулярно бывала. Но переться на изнанку реальности с багажом было настолько нелепо, что она всю дорогу смеялась, все три квартала, грохоча чемоданом по мостовой.

Юстас уже ждал её в подворотне на Наугардуко, где расстались вчера; на его вопросительный взгляд Эва сквозь смех сказала: «С вещами на выход за пределы реальности», – и потом смеялись уже вдвоём, особенно когда чемодан застрял в проходе между сараями, натурально же между мирами – до слёз. Успокоились только уложив спасённый чемодан в багажник большой тёмно-красной машины, немного похожей на джип.

– Это «Хокнесс», – сказал Юстас, заметив, с каким интересом Эва рассматривает машину. – Специальная модель для междугородних поездок; вроде, в металл что-то такое ритуально добавляют при плавке, чтобы дополнительно защитить водителя от очарования хаоса Пустынных земель.

– А Пустынные земли правда опасные? – удивилась Эва, которая что-то слышала краем уха от Кары о хаосе, который до сих пор царит за пределами городов, но не обратила внимания, тогда казалось, эта информация её не касается, где те Пустынные земли, и где я.

Только теперь до неё дошло, что встреча с хаосом Пустынных земель не просто неминуема, но и произойдёт буквально в течение часа, или сколько тут выезжать из города. То есть, скоро совсем.

– Да нет, какие они опасные, – отмахнулся Юстас. – Только если выскочить из машины и отойти подальше от трассы, можно в наваждениях заплутать; но кстати, люди всё равно возвращаются. Неизвестно когда, не пойми в каком состоянии, но не припомню случая, чтобы хоть кто-нибудь сгинул там навсегда. Ну и окна в машине лучше не открывать, особенно ночью, потому что голос хаоса убаюкивает, и вот это действительно может плохо закончиться: нельзя засыпать за рулём. Но если ехать с закрытыми окнами и останавливаться только на заправочных станциях, вообще никакого риска. Особенно когда у водителя есть междугородние права. Их выдают только тем, кто достаточно устойчив к влиянию хаоса. Хотя, если честно, права в наше время – почти формальность. Бывает работа, на которую без прав не устроишься, это да. А так-то куча народу просто ленится сдавать лишний экзамен и спокойно ездит без междугородних прав.

– Интересно, как выглядит проверка на устойчивость к влиянию хаоса?

– Да просто выглядит. Едешь по трассе с экзаменатором, по дороге отвечаешь на его вопросы, и он записывает твои ответы в специальный журнал.

– А что за вопросы?

– Разные. Ничего из ряда вон выходящего. На первый взгляд, простой психологический тест. Но по ответам эксперты потом вычисляют, как твоя психика взаимодействует с хаосом. Справляется, или нет. Моя, как выяснилось, отлично справляется. Получил права с первой попытки, и потом ещё долго переживал, что я настолько обычный, скучный человек.

– А я бы наверное страшно гордилась, – призналась Эва. – Это же круто, что можешь с хаосом совладать!

– Да не особенно круто, у нас большинство это может. Примерно три четверти желающих легко получают права. Поэтому, собственно, и было обидно. Как будто мне выдали справку, что я не какой-нибудь экстатический гений, им-то междугородних прав как своих ушей не видать. Мне тогда только-только восемнадцать исполнилось, когда ещё и быть дураком. Пошли, выпьем кофе на дорожку? На заправках будет уже не то. Здесь рядом кофейня «Рутина», как по мне, лучшая в городе, у них всегда есть контрабандные зёрна с Другой Стороны. Оно не совсем законно, но на кофейни у нас по традиции смотрят сквозь пальцы. Всё-таки ваш кофе, как ни крути, однозначно лучше, нет у нас достойного аналога ваших африканских сортов.

– Да уж куда вам! – усмехнулась Эва. – Для хорошего кофе здесь всё-таки чересчур рай. Мне знакомый бариста рассказывал, что кофе нужны тяжёлые условия существования. Чем хуже ему живётся, тем он вкусней.

Попробовав расхваленный контрабандный кофе, который оказался неплохим, но вовсе не из ряда вон выходящим, Эва сказала Юстасу:

– Только сейчас поняла, что полной ерундой занимаюсь. Работа у меня нервная, ненормированная, за компьютером целыми днями сижу. А могла бы просто таскать к вам кофе мешками. Благо в чём, в чём, а уж в нём разбираюсь! И знаю, где можно самые крутые сорта относительно недорого покупать.

– В другое время я бы тебе отсоветовал, – совершенно серьёзно ответил ей Юстас. – С нашими контрабандистами конкурировать так себе развлечение, у них мафия ещё та. Но сейчас как раз идеальный момент, чтобы начать свой бизнес. На Другую Сторону почти никто за товаром не ходит. Травиться вашим страхом нет дураков.

– Травиться страхом? – опешила Эва.

– Ну да. Нам и в хорошие времена на Другой Стороне непросто приходится, нежные мы. Я имею в виду, чересчур восприимчивые к, скажем так, психологической атмосфере. А она на Другой Стороне сильно отличается от того, к чему мы привыкли.

– Отличается – не то слово. Ох, да!

– А сейчас у вас люди испугались какой-то новой болезни. Целыми днями думают только о ней. Сколько в городе жителей? Примерно полмиллиона? Даже если только четверть по-настоящему сильно боится, всё равно ничего себе цифра, сама прикинь.

– По-моему, больше, чем четверть, – вздохнула Эва. – В самом лучшем случае, каждый второй. И насчёт атмосферы хорошо понимаю. На улице мне, вроде, нормально, но недавно оказалась в большом торговом центре, так меня там практически сразу ощутимо подташнивать начало.

– Ну вот, даже ты чувствуешь, хотя там родилась. А на нас страх такой силы действует, как отравляющий газ. Наши контрабандисты ребята простые и грубые, в среднем, гораздо выносливей остальных, но вернувшись от вас, блюют и рыдают. И желанием снова идти на Другую Сторону за товаром, мягко говоря, не горят. Да ладно бы контрабандисты, мои коллеги из Кариной группы один за другим домой возвращаются. Крутые оперативники! Их там сейчас осталось четверо из десяти, причём все – бывшие Мосты, по много лет на Другой Стороне прожили. Ну и плюс сама Кара. Но она-то, без вопросов, кремень.

– Ужас какой, – сказала Эва. И, залпом допив кофе, добавила: – Про бизнес я вообще-то шутила. Какая из меня спекулянтка. А теперь думаю, может, и правда, заняться? Пропадёте же без наших кофе и сигарет.

– Цены на ваши товары уже взлетели до неба, – тоном змея-искусителя добавил Юстас. – И ещё вырастут, помяни моё слово. Озолотишься влёт. Особенно если не пьёшь, как лошадь и не играешь каждый день в казино.

– Да кто ж меня знает, – хмыкнула Эва. – Может, у меня до сих пор просто возможностей не было? А теперь развернусь!

* * *

Когда выехали из города, Эва, конечно, сидела, как на иголках, ждала наваждений и миражей, гадала, будут они скромно стоять на обочине, или прямо по трассе скакать. И какие именно? Что здешний хаос ей покажет? И увидит ли это Юстас? Он сказал, что обычно ничего такого не видит, но вдруг по мою душу заявится какой-то особо мощный мираж? И что тогда? Юстас сможет вести машину? Или мне придётся самой садиться за руль?

Но в итоге, ничего особенного за окном не увидела. Ни жуткого, ни прельстительного. Только деревья растут у обочины, иногда лес, иногда узкая полоса, а что там дальше за ними, не разглядишь, особенно когда несёшься по трассе на скорости сто шестьдесят.

– Даже немного обидно. Думала, ух мне сейчас что покажут! А ни фига, – сказала она, когда Юстас свернул к заправке, остановился и объявил: «Перекур!»

– Значит, психика у тебя устойчивая. Междугородние права, если что, без проблем получила бы. Поздравляю, ты такая же скучная, как и я, – рассмеялся Юстас. – На тебя кофе брать?

Эва кивнула. Села на лавку у кафетерия, закурила. Весело подумала: вернусь домой, надо будет извиниться перед Иоганном-Георгом, что так упорно обзывала его «галлюцинацией». Их у меня, оказывается, не бывает. Даже хаосом Пустынных земель изнанки меня не проймёшь.

Кофе был очень крепкий и очень горький, Эва от такого уже отвыкла. Выпила залпом, как водку, чтобы как можно меньше чувствовать вкус. Зато воздействие оказалось, можно сказать, отрезвляющее. Или пробуждающее, как ведро ледяной воды. Безмятежный туман, окружавший её с начала весны, рассеялся, и Эва с пронзительной ясностью осознала: я сейчас нахожусь в другой реальности. В месте, которого для таких как я, по идее, в природе нет. Сижу тут практически в чистом поле, на автозаправке, среди то ли дремучих лесов, то ли просто первозданного хаоса, который временно принял форму дремучих лесов. Наяву сижу, не во сне, не в бреду, не в видении, тем более, не в мечтах. Отсюда домой не вернёшься, даже если очень захочешь. Но я и не захочу.

Я в другом мире, – думала Эва. – Как в сказке. Меня похитили феи. Я им почему-то понравилась. Поят, кормят, в машине катают. В отпуск к южному морю везут, в Элливаль. Это теперь моя жизнь. Боже, какое счастье! Это – жизнь, и она – моя.

Юстас смотрел на неё с интересом исследователя. Наконец сказал:

– Выглядишь так, что я начал сомневаться, а кофе ли был в той чашке, которую я тебе дал.

– Правильно сомневаешься, – кивнула Эва. – Если судить по вкусу, там был жидкий ад. А если по действию, там было дао. Не выраженное словами, но меня и без слов проняло.

– «Дао»? – удивился Юстас. – Это что за штука такая? Один из наркотиков Другой Стороны?

– Почти, – рассмеялась Эва. – Только не вещество, а идея. Даже не представляю, как буду тебе объяснять.

В итоге целый час сбивчиво и путано вещала про даосизм, о котором сама мало что знала. С другой стороны, на то и дао, чтобы о нём ничего толком не знать! Но Юстасу её бестолковая лекция очень понравилась, он впитывал буквально каждое слово, как впитывает воду растрескавшаяся сухая земля. Когда Эва выдохлась и умолкла, сказал:

– До каких интересных штук у вас там, оказывается, додумались! Всё-таки получается, зря я никогда ничего о Другой Стороне не читал.

– Я думала, в вашей Граничной полиции все подкованные, не хуже Кары, – удивилась Эва. – Знаете о Другой Стороне больше, чем мы о себе.

– Да нет, конечно, – улыбнулся Юстас. – Нас на работе за умения держат, эрудиция – исключительно по желанию. Правда, многим коллегам действительно интересно про Другую Сторону побольше узнать, с утра до ночи контрабандные книжки читают, слушают музыку и смотрят кино. Но мне – не особо. Я Другую Сторону, честно говоря, не люблю… ой, прости! Я не подумав ляпнул. Не сообразил, что тебе может быть неприятно. Ты, по ощущению, совершенно как наша девчонка, и я всё время упускаю из виду, откуда ты.

– Правда, что ли, как ваша? – удивилась Эва.

– Ну да. А то бы я так не расслабился. Я же, в принципе, вежливый. Не люблю обижать людей.

– Да ты не обидел, – утешила его Эва. – Мне самой там непросто, особенно когда от вас прихожу – по контрасту ужас кромешный; потом, конечно, заново привыкаешь, и вроде, опять вполне ничего… Но слушай, а почему ты тогда в Граничной полиции работаешь? Я имею в виду, если Другая Сторона не нравится, зачем вообще с ней дело иметь?

Юстас молчал. Эва решила, что задала бестактный вопрос, и уже приготовилась извиняться, но он наконец сказал:

– Ханна-Лора уговорила. Начальница нашей Граничной полиции, знаешь её?

– Немножко. Видела один раз, Кара нас познакомила. Я сперва удивилась, что такая молодая девчонка, и уже начальница, но Кара сказала, на самом деле, Ханна-Лора гораздо старше всех нас.

– Ну да, она древняя жрица, – кивнул Юстас. – Они умеют так воскресать, как будто не умирали, а просто ездили в отпуск. Помнят, что было раньше, и умеют то, что в прежних жизнях умели, хотя со дня их последней смерти уже много столетий прошло. Не представляю, как у них получается, и главное, зачем им самим это надо, но им, конечно, видней. Факт, что Ханна-Лора меня заметила и взяла в оборот. У меня талант легко проходить на Другую Сторону. То есть, проходить-то у нас довольно много народу умеет, но большинство – только с проводником. А те, кто ходит без посторонней помощи, обычно делают это с большим трудом. И далеко не всегда с первой попытки. И не где сами пожелают, а только в специальных местах. В среднем, опытный контрабандист знает три-четыре более-менее надёжных Прохода, где ему без гарантий, но довольно часто везёт. У каждого из них свои секретные способы и приёмы, но мало кому это дело даётся легко. Пройти на Другую Сторону, скажем, за четверть часа считается очень неплохим результатом. А я прохожу мгновенно, с первой попытки и кого угодно могу с собой провести. Даже любого из ваших, я имею в виду, людей с Другой Стороны, которые, если случайно к нам попадают, стремительно тают, превращаются в незваные тени, а потом исчезают бесследно – плохой конец. За этим меня в Граничную полицию и позвали. Ну, то есть, я много чего на службе делаю, но основная задача – быстро доставлять на Другую Сторону наших и спасать заплутавших гостей. На самом деле, я просто ясно вижу Проходы. Все, или многие – просто глазами, как люди с нормальным зрением видят освещённый лампами коридор. Когда-то я удивлялся, почему их не видят все остальные – ну вот же! Мне не надо, а я всё равно их вижу, так вы тем более видеть должны. Но оказалось, это большая редкость. Просто такой талант. Ну или не просто, а сложно. С этой вашей Другой Стороной вечно всё сложно. Знаешь что? Я окно ненадолго открою, ладно? Очень хочу закурить. Ты же не против, если до тебя донесутся какие-нибудь посторонние голоса?

– Совершенно не против. Сама с удовольствием покурила бы. Только смотри не засыпай за рулём!

– Да я и без руля сейчас не засну. Но если почувствую, что не в меру расслабился, сразу же закрою окно, – пообещал Юстас. – И скорость сейчас убавлю, чтобы руль нормально одной рукой держать. Я осторожный водитель. И опытный. Скучный, как уже признавался. Совершенно не созданный для неприятностей человек!

– До сих пор я совсем иначе представляла себе скучных людей, – улыбнулась Эва. – Но чёрт знает, конечно, какие у вас тут нормы, что считается скучным, а что нет. Я же из ваших только Кару хорошо знаю. И Эдо Ланга немножко. Он у вас тоже считается скучным?

– Хорошая шутка, – кивнул Юстас, с наслаждением выдыхая дым. – Но если вдруг это была не шутка, правильный ответ: профессор Ланг настолько не скучный, что даже слегка перебор… Да и я не настолько скучный, как мне самому хотелось бы. Редкая, мать его, птица. Живой человек с умершим двойником.

– Как те дети с Другой Стороны, о которых ты вчера говорил?

Эва не удивилась его признанию, как будто ещё вчера сразу всё поняла. Хотя на самом деле даже мысли подобной не было. Но теперь кажется, что была. Интересно, можно о чём-то знать, не зная, что знаешь? Дао, не выраженное словами, мать-перемать.

– Что-то вроде того, – кивнул Юстас. – Только мне всё-таки не так трудно пришлось, как им. Во-первых, у нас тут в целом жизнь веселее и легче, как бы тоска ни скрутила, а в голову не придёт, к примеру, себя убить. Во-вторых, я был уже более-менее взрослым, когда мой второй погиб. И недолго оставался в неведении. Помучился года два, не понимая, почему во мне ворочается чужая, тяжёлая, страшная смерть и отравляет всё, к чему я прикоснусь, а потом меня нашла Ханна-Лора. Научила как максимально ослабить эту невозможную, уже никому не нужную связь. Заодно предложила работу в Граничной Полиции, и я согласился, потому что когда вообще ничего не хочешь, оказаться полезным, незаменимым – единственный шанс обрести хоть какой-нибудь смысл. Ну и не прогадал, как ты понимаешь. Получил гораздо больше, чем мог вообразить. Всё-таки наша Граничная полиция по сути и духу очень похожа на древние тайные общества, культы и магические ордена. Только устав не настолько строгий. И зарплата внезапно хорошая. И выходные, и отпуск положен четырежды в год. Знали бы древние жрецы, как мы тут отлично устроились, все бы немедленно возродились сейчас! Хотя, чёрт его знает, может они так и сделали? Не одна Ханна-Лора такая хитренькая? Насчёт некоторых коллег я бы совершенно не удивился, если бы такое узнал!

Надо же, – думала Эва, слушая Юстаса, – а я в нём смерти совсем не учуяла. Наверное, связь с умершим двойником это что-то совсем другое, не похоже на настоящую смерть.

Спросила:

– Так ты поэтому так легко проходишь на Другую Сторону? Из-за своего мёртвого двойника?

– Ханна-Лора думает, что поэтому. Но точно никто не знает. Связь с двойником – дело тёмное. И Другая Сторона – дело тёмное. И Проходы туда – дело тёмное. Всюду сплошная тьма! – сказал Юстас, щурясь от яркого солнца, которое внезапно выглянуло из-за туч и теперь светило им прямо в глаза.

* * *

– Мы с тобой молодцы, – сказал Юстас. – Выехали в обед, останавливались три раза, а всё равно добрались до Лиловой пустыни до полной темноты! Эй, ты чего не визжишь от восторга?

– А надо? – встрепенулась Эва. – Серьёзно? Вот прям визжать?

Она не то чтобы задремала, но была к этому довольно близка. Последний кофе на заправке был часа два назад, и его бодрящее воздействие уже закончилось, а убаюкивающее воздействие долгих, как летом, сиреневых сумерек и далёкого пения, доносившегося через чуть-чуть, буквально на палец приоткрытое окно машины, как раз началось. Сидела, лениво думала, что надо развлекать водителя разговорами, но двух слов связать не могла.

– Не помешало бы! – рассмеялся Юстас. Он выглядел страшно довольным. – Потому что мы идём на рекорд. Не абсолютный, Старую Тому не переплюнуть, но мой личный – точно… Ай, да ты же не поняла! Если мы в Лиловой пустыне, значит, будем в Элливале уже через пару часов. Поужинаем как нормальные люди, а не в какой-нибудь ночной забегаловке для таксистов. Я на это надеялся, но не особо рассчитывал. Ай да мы с тобой!

Эва начала понимать.

– Кара говорила, до Элливаля полторы сутки на поезде, – вспомнила она. – Это сколько же, получается километров? Больше тысячи?

– По этой трассе две триста.

– Сколько?! Две триста? Серьёзно? И мы их уже проехали? За семь часов? С остановками?! Да быть такого не может. Ты гнал временами, конечно. Но не настолько же гнал.

– Ну, пока не две триста, а что-то около двух, – скромно заметил Юстас. – Лиловая пустыня довольно большая. Но по сравнению с тем, сколько мы уже отмахали, это расстояние – полная ерунда.

– Мистика какая-то, – восхищённо вздохнула Эва.

– Да, – подтвердил Юстас. – Немножко мистика. То есть, технически – именно она. У нас на междугородних трассах кое-что зависит от воли водителя. Хаос есть хаос! Поэтому иногда случаются чудеса. Я в Элливаль часто езжу, люблю этот город, каждый год отпуск тут провожу, а то и два. И обычно доезжаю часов за двенадцать, с четырьмя-пятью остановками. Ну, за одиннадцать с половиной. Это очень неплохо, гораздо быстрей, чем положено, можешь сама посчитать. Один раз добрался за десять, у меня тогда отпуск был очень короткий, а планов много, вот я и гнал. Но сегодня, похоже, доедем за девять часов, а то и быстрее. Посмотрим. Лиловая пустыня, в принципе, место покладистое. Тут ехать легко. Ты главное, миражей не пугайся. Пустыня их показывает не только вдохновенным гениям, а всем подряд. Причём не где попало, а в раз и навсегда определённых местах. Тут даже есть специальные указатели, заранее предупреждают, чтобы водители подготовились, спасибо элливальским дорожным мастерам.

– Вот только что был очень странный дорожный знак! – воскликнула Эва. – Прямоугольник, на нём символ трассы, понятный, примерно такой же, как у нас, а сверху какое-то чудище с крыльями и рогами. Это и был указатель? «Осторожно, чудовища»?

– Почти угадала. Но не обязательно именно чудовища. Просто крупный мираж. Так что готовься. Если в ближайшее время увидишь, что на нас с неба что-то огромное падает, или наоборот, лезет из-под земли, не обращай внимания, это не страшно. Мираж он и есть мираж.

Юстас очень убедительно говорил. Но когда буквально в десяти метрах перед ними на трассе внезапно вырос охваченный пламенем многоэтажный дом, Эва всё равно заорала, как орала только в детстве в Комнате Страха, когда её ухватила за локоть мумия в грязных бинтах. Юстас заржал, конечно же, гад. Да она и сама рассмеялась буквально секунду спустя, когда они через это видение благополучно проехали. Сказала:

– Чёрт, к такому не подготовишься. Какое счастье, что не я за рулём.

– Это вообще нормальная реакция, – утешил её Юстас. – Рефлексы-то никто не отменял. Просто если часто здесь ездишь, со временем привыкаешь. Чуть дальше одно прекрасное место будет, где с неба падает гигантское зеркало. Вот там я сам в первый раз заорал!

* * *

Миражи Лиловой пустыни оказались не хуже кофе с заправки. В смысле, сон с Эвы мигом слетел. Она словно бы оказалась в компьютерной игрушке, где опасности не настоящие, но выглядят впечатляюще, и этот квест надо максимально достойно пройти. Внимательно следила за дорожными знаками, всякий раз восхищённо кричала: «Осторожно, мираж!» – и ждала с замирающим сердцем, что будет на этот раз. Обещанное зеркало с неба, кстати, на них так и не рухнуло; Юстас развёл руками: ну, извини, может, на обратной дороге покажется. Миражи, оказалось, в этом смысле примерно как люди. Тоже любят от службы иногда откосить.

Впрочем, фонтан бурой жижи, бьющий из-под асфальта, гигантский трёхголовый медведь, переходивший дорогу в неположенном месте, воронка, в которую стремительно утекала земля, стена, перегородившая трассу, и их коллеги вполне заменили Эве ленивое зеркало. В смысле невсерьёз напугали до невзаправдашней полусмерти, будет о чём рассказать несуществующим внукам на вымышленной старости лет. Юстасу очень понравилось это её выражение. Несколько раз повторил: «На вымышленной старости лет!»

Окраину Элливаля Эва тоже сперва приняла за мираж и возмутилась:

– А чего он по бокам от дороги? И совершенно не страшный? Просто дома.

– Потому что, во-первых, миражи Лиловой пустыни не нанимались нас пугать, – рассудительно заметил Юстас. – Могут, но не обязаны. А во-вторых, это вообще не мираж. Мы приехали, дорогая. Принимаю поздравления с личным рекордом. Восемь часов тридцать восемь минут. Ты как себя чувствуешь? Только честно. Я не из вежливости спрашиваю. Мне надо знать.

Эва сосредоточилась на своих ощущениях и сама удивилась, осознав, насколько ей оказывается хорошо. То есть, на Этой Стороне она всегда была в приподнятом настроении, лёгкость невероятная, словно втрое уменьшился вес, мысли и чувства оставались, вроде бы, прежние, но как будто вымытые изнутри. А сейчас это счастливое ощущение словно бы возвели в четвёртую степень. Или вообще в сто четвёртую. Трудно вот так сразу точно сказать.

– Обалденно, – наконец ответила Эва. – Как будто внутри меня самый разгар праздника, устроенного в мою же честь. Это миражи так, что ли, на психику действуют? На всех, или избирательно? Ты поэтому спросил?

– Миражи не при чём. Это сам Элливаль так действует. Вроде бы, поначалу почти на всех, а потом, говорят, многих охватывает такая особая элливальская меланхолия, чувство, одновременно похожее на горькое счастье и упоительную печаль. Пою с чужих слов, сам я ни разу ничего подобного не испытывал, для этого здесь надо долго прожить. А в первые дни в Элливале всем хорошо. Но на твой счёт у нас с Карой не было полной уверенности. Она мне велела, если тебе станет худо, сразу, без разговоров разворачиваться и гнать до Каифы. Это тоже приморский город, модный курорт, отсюда примерно восемьсот километров по трассе. Чтобы ты всё равно отдохнула у тёплого моря, если уж выбралась. Такой был у нас план Бэ.

– А почему у вас не было уверенности? Потому что я с Другой Стороны?

– Да потому что ты – это ты. А Элливаль – город мёртвых. Ну, правда, наших, не ваших. У нас тут другая смерть. Но Кара всё равно опасалась, что тебе в Элливале трудно придётся. Поэтому немножко мне про тебя рассказала – ровно настолько, чтобы я осознал проблему и был готов её решить.

– Ясно, – кивнула Эва. – Я, вроде, знала от Кары про мертвецов Элливаля, но почему-то вообще не подумала, что мне рядом с ними может сделаться дурно. Просто в голову не пришло. Ну, мне и не сделалось! А вы подготовились. Вернёмся, надо будет сказать Каре спасибо, особенно за план Бэ. А то я бы наверное всю дорогу рыдала, что не попала на пляж. Тут город мёртвых, а дома вообще карантин!

И рассмеялась – даже не столько от облегчения, сколько просто от радости и нежности сразу ко всем. Такая Кара хорошая, заранее всё продумала. И Юстас хороший, лучшее в мире роковое проклятие, с таким точно не пропадёшь. Но лучше всех мертвецы Элливаля, по ощущению совершенно, ни капли не мёртвые. Да здравствует Элливаль!

Сайрус

апрель 2020 года

Сайрус делает очередной шаг и замирает, прислушиваясь к ощущениям в своих иллюзорных ступнях. Вот это что сейчас было? Это я, что ли, правда почувствовал, что у меня под ногами земля?

Такое не впервые случилось. Сайрус теперь иногда испытывает нечто похожее на настоящие телесные ощущения. Ну или ему кажется, будто похожее; на самом деле, Сайрусу просто не с чем сравнивать, он уже толком не помнит, какие они, только умозрительно представляет, всё-таки слишком давно был живым.

Как учёный Сайрус несколько раздосадован отсутствием надёжных критериев, без них до истины хрен докопаешься, но как частному лицу ему наплевать, лишь бы ощущения возвращались как можно чаще, а не изредка, как сейчас. Ладно, грех придираться, на самом деле, нормально они возвращаются. По счёту живых, каждый день по несколько раз. А что самому промежутки кажутся вечностью, так вообще всё кажется вечностью – и полчаса, и столетие. Умер, стал частью вечности, вот и терпи! – говорит себе в таких случаях Сайрус. И смеётся. Он давно убедился на практике, что лучший способ провести вечность – смеяться. Над собой и всем остальным.

Сайрус ещё долго стоит на пустынном пляже, где нет никого, ни живых, ни мёртвых, кроме тех, кто дремлет, витая над морем, растворившись в солёной небесной голубизне, но они далеко от берега и смотрят сейчас не на Сайруса, а свои и чужие сны. Сайрус сам так несколько раз тоже пробовал, дремать над морем было приятно, и вечность, которая у мертвецов вместо времени, во сне очень быстро бежит, но он всегда подскакивал, как бешеным крабом укушенный, даже года толком не проблаженствовав, потому что хотел настоящих событий, новых знакомств, неразрешимых проблем, праздников, катастроф, интересной работы, да хоть чего-нибудь интересного – так же остро, как обычно хочет курить.

Да, точно. Можно же покурить, – вспоминает Сайрус и достаёт из кармана сигару, последнюю из запаса. Так и знал, набивая ими карманы перед прогулкой, что надолго не хватит; впрочем, грех жаловаться, – примирительно говорит себе Сайрус, – пока я гулял, солнце заходило четырежды и столько же раз поднималось, так что, получается, нормально запаса хватило, на несколько дней. Мёртвые ощущают ход времени только рядом с живыми, но это не означает, что они не умеют правильно его отмерять.

Сайрус заходит в море и бредёт по колено в воде, которая сейчас кажется ему недостаточно холодной и мокрой. То есть, и влага, и прохлада ощущаются, но не пронзительно. Не до желания закричать. Это я, конечно, уже придираюсь, – благодушно думает Сайрус, попыхивая сигарой. – Избаловался вконец.

Он и правда избаловался. И твёрдо намерен продолжать в том же духе. Невозможно придумать приключение увлекательней, чем постепенно становиться живым.

Сигара заканчивается примерно на середине дороги к дому. Довольно далеко, выходит, забрёл. Вот интересно, – думает Сайрус, – с точки зрения постороннего наблюдателя, чем я эти четыре дня занимался? Захватывающее, должно быть, зрелище: делал шаг, останавливался, топтался на месте, курил, проходил ещё несколько метров, и всё сначала. Ну, зашибись. Жизнь, полная приключений! Лихо закручен сюжет!

Тем временем на горизонте – не на том, где небо сливается с морем, а на земле – появляется яркая красно-зелёная точка. Издалека она выглядит, как цветущий розовый куст, но по мере приближения становится ясно, что это не куст, а Марина купила новое платье весёлой, как говорят продавцы, расцветки. Обхохочешься, факт.

Марина редко покупает наряды, зато каждая её обновка становится настоящим событием и приносит много радости окружающим, особенно охочим до зрелищ мертвецам, потому что из множества модных тенденций любого сезона Марина всегда безошибочно выбирает самую жуть. С другой стороны, должен же у неё быть хоть один недостаток, – говорит себе Сайрус. – Не пристало человеку быть совершенством, даже Старшим жрицам Порога не стоит так распускаться; может быть, в первую очередь им. Марина хитрющая, из всех возможных пороков выбрала самый невинный, без далеко идущих последствий, почти не отнимающий времени и требующий сравнительно небольших расходов, – думает Сайрус и приветственно машет рукой. Он не то что соскучился, такого за ним не водилось даже при жизни – о ком-то скучать. Но с удовольствием отмечает, что почти по-настоящему, во всяком случае, гораздо сильнее, чем положено мёртвому, ей рад.

– Сейчас ты скажешь, что платье – жуть, – говорит Марина.

– Это зависит от того, есть ли в платье карманы. А в карманах мои сигары. Если нет, то непременно скажу.

– Естественно есть! – Марина достаёт из кармана сигару и вручает её Сайрусу. – Я же не просто так погулять вышла, а специально навстречу тебе.

– Отличное платье, всегда в нём ходи, – одобрительно кивает Сайрус, раскуривая сигару.

Марина торжествующе улыбается. Говорит:

– У нас такие дела творятся! Я тебя даже вчера призывала, так хотела срочно всё рассказать. Ритуал по всей форме, ты такое не любишь, я знаю, у меня просто нервы не выдержали, пожалуйста, извини. Хотя, собственно, чего извиняться, если всё равно не подействовало. Где ты так хорошо спрятался, что до тебя не донёсся призыв?

– Как – где? Пьяный в канаве валялся. Где мне ещё быть.

– Пьяный в канаве? Ты?!

– Спасибо, моя дорогая! – хохочет Сайрус. – Всегда знал, что ты веришь в меня!

– А. То есть всё-таки не валялся, – вздыхает Марина. – Жалко. А я-то уже обрадовалась, что сбылись твои мечты.

– Ай, не беда, когда-нибудь ещё поваляюсь, – оптимистически говорит Сайрус. – Курить уже научился, значит однажды научусь напиваться. Моё от меня не уйдёт. А призыв твой, кстати, нормально сработал, не переживай. Я тебя услышал. Удивился, с чего бы? Что такое у нас случилось, что тебе понадобилось аж проводить ритуал? Но поленился идти, решил, что потом узнаю. Очень уж хорошо гулял. Шаги иногда получались прямо как настоящие. Так что стряслось-то?

– Новая девчонка с Другой Стороны появилась. Не вчера, а сразу после того, как ты гулять ушёл. Мальчишка из нашего бара её где-то в центре встретил, смекнул, что к чему, и привёл ко мне. Быстро всё получилось, она даже таять не начала, только ладони чуть-чуть прозрачные, если смотреть на свет.

– Хорошая девочка?

– Поглядим. Пока она пьёт вино, рыдает, никому не верит, объяснений не слушает и просится домой, что в её положении совершенно нормально, но передать не могу, как я рада, что с ней нянчатся Луиза и Хорхе, а не я. Зато Зоэ её снами очень довольна, значит, они действительно хороши. Сам знаешь, Зоэ придирчива, ей нелегко угодить. Но я тебя вчера не сны смотреть призывала. А рассказать про твой новый дом. Девочка там уже четвёртый день живёт и не тает. То есть, у тебя получилось! Новый дом защищает не хуже старого. Работает твоё волшебство!

– Ну естественно, оно работает, – пожимает плечами Сайрус. – Тоже мне великая новость. А как иначе? Не был бы я уверен, что всё получится, так и не брался бы. Терпеть не могу делать дурную работу. Не настолько я пока заскучал.

Сайрус выпендривается, конечно. На самом деле, он вовсе не был уверен, что снова способен колдовать в полную силу, почти как живой, то есть, как в самые первые дни после смерти, четыре тысячи лет назад, когда у него ещё всё получалось. Но невозмутимо ответить: «А как иначе?» – добрая половина удовольствия от успеха. Глупо было бы его упускать.

– Это беда, моя дорогая, – говорит Сайрус, усаживаясь на песок.

– Беда?!

Марина обычно с полуслова его понимает. Но сейчас явно не поняла.

– Да ужас, – безмятежно улыбается Сайрус. – Если с новым домом для Маркизов всё получилось, значит надо срочно вызывать мастеров и строить ещё. Для начала, хотя бы десяток. А потом всю эту недвижимость в поте лица околдовывать. Представляешь, сколько работы мне предстоит?

– Научил бы меня, – говорит Марина, – я бы тебе помогала. А ещё лучше – сразу нескольких Старших жрецов.

Я думал об этом, – кивает Сайрус. – Припахать Старших жрецов дело хорошее. Зачем вы ещё нужны? Но никак не могу решить, что мне больше лень – самому всё делать, или кого-то учить. А может, ну их к чёрту, эти новые дома для Маркизов? Два дома всяко больше, чем один, вот и славно. На этом и остановимся. Гулять приятнее, чем работать. И колдуном, и учителем я уже был, а полумёртвым счастливым бездельником только-только попробовал, и знаешь, по-моему, это истинное призвание, надо целиком сосредоточиться на нём… Ага, попалась! Поверила! Никогда не верь мне, Мариночка, сколько раз тебе говорил. Сама посуди, ну какой из меня счастливый бездельник?..

– Полумёртвый? – подсказывает Марина, и оба хохочут, не потому, что шутка смешная, а потому, что им нравится хохотать.

– Счастливым бездельником я может и правда когда-нибудь стану, – наконец говорит Сайрус. – Нет ничего невозможного. Но тогда, чего мелочиться, лучше уж сразу живым.

Эва, Сайрус

апрель 2020 года

От бокала вина Эва захмелела взаправду, как раньше, и теперь ей одновременно хотелось спать, обниматься и танцевать. Это, конечно, не только вино, а всё вместе так на неё подействовало – и еда, и усталость после долгой дороги, и щедро выданный миражами Лиловой пустыни адреналин, и ночной тёплый воздух, пахнущий солью, и близость моря, которое было видно с террасы, где они с Юстасом ужинали, и звучащий всюду незнакомый певучий язык. И самое главное, атмосфера. Весь этот удивительный праздник, который бушует внутри.

– Слушай, я поняла, на что это похоже! – сказала она.

– Вино похоже? – заинтересовался Юстас. – Хочешь сказать, у вас на Другой Стороне есть аналог прошлогоднего Белого Дня?

– Вот об этом точно не меня надо спрашивать. Я тот ещё знаток и гурман. Атмосфера похожа. Даже не так сама атмосфера, как состояние, в которое я тут пришла. У Тони в кафе всегда чувствую то же самое. Один в один. Ты там был?

– У Тони в кафе? – Юстас нахмурился. – Это где же такое? Думал, все приличные забегаловки в городе знаю, но что-то не соображу.

– У нашего Тони. На Другой Стороне.

– А, двойник смотрителя Маяка, который стал духом! Нет, у него я не был. Я на Другой Стороне никогда не задерживаюсь больше, чем на пару минут. Кара про его кафе рассказывала какие-то невероятные вещи. Я даже грешным делом подумал, преувеличивает. Всё-таки Другая Сторона есть Другая Сторона.

– Могу спорить, что не преувеличивала. Преувеличить просто нельзя. Такое уж место, что о нём ни расскажешь, всё будет преуменьшением, потому что самое главное можно только почувствовать, пока ты находишься там… Слушай, а давай я тебя туда как-нибудь отведу? Я уже поняла, что тебе у нас очень не нравится, но Тонино кафе – это совершенно точно не Другая Сторона. Для большинства людей его просто не существует. Горожанам оно только изредка снится, да и то не то чтобы всем подряд. А наяву там в основном местные духи, залётные демоны, сотрудники нашей Граничной полиции и, будешь смеяться, оборотни из окрестных лесов. Мне повезло, за руку туда привели, сама бы ни за что не попала. Не знаю, что оно на самом деле такое. И никто, по-моему, толком не знает. То ли иная реальность, то ли не в меру плотный мираж, то ли овеществившийся сон. Но кстати продукты для ужина хозяин покупает на рынке и в магазине. И плату обычными человеческими деньгами с тех, кто пришёл наяву, охотно берёт. Правда, кое-что возникает само, но не по заказу, а как получится; чаще всего почему-то сыр. Тонин друг, который когда-то превратил его пиццерию в это неведомо что, говорит, что сам не понимает, как у него это вышло. Ну, он, по-моему, вообще всё так делает, все привыкли уже. Главное, что кафе теперь есть. И я в какой-то момент поняла, почему мне у Тони сразу становится так легко: в том пространстве нет смерти. Пока сидишь там, ты даже не то что бессмертен, а вообще вне рамок этой концепции. Просто вопрос таким образом не стоит. И здесь, по ощущению, очень похоже. Тоже мне, город мёртвых. Смешно!

– Вне рамок этой концепции, – задумчиво повторил Юстас. – Чёрт его знает, может ты и права. Они же тут толком не умирают, а, можно сказать, изменяют форму и свойства. И в таком виде остаются здесь навсегда. Считается, что именно их настроение и создаёт атмосферу в городе: мёртвых здесь, сама понимаешь, уже давно несравнимо больше, чем живых… Да, слушай, было бы интересно попасть в это ваше кафе и сравнить.

– Мне кажется, тебе обязательно надо к Тони, – горячо подтвердила Эва. – Очень хочу тебя туда отвести.

– Надо, – легко согласился Юстас. И подмигнув Эве, добавил: – Только не прямо сейчас, пожалуйста. Хорошо же сидим!

– Прямо сейчас и я не готова. Я с ног валюсь. И десерт не доела. И на пляже ещё не была.

* * *

Есть такое выражение «спала, как убитая». Но Эва скорее как воскрешённая всю ночь проспала. То есть, даже во сне ощущала себя счастливой. Что именно снилось, наутро не помнила; впрочем, может, кроме счастья и ничего.

* * *

За завтраком Юстас сказал:

– Я, конечно, ужасный, как Кара тебе говорила. Но не особо назойливый. Я имею в виду, что если захочешь гулять одна, не буду портить тебе удовольствие. То есть, буду, но очень умеренно: звонить раз в пару часов и спрашивать неприятным голосом: «У тебя всё в порядке?» Это, по-моему, вполне можно пережить. А если хочешь, могу составить тебе компанию. Я полезный. Во-первых, как переводчик. Во-вторых, места обалденные знаю. И на пляже могу твоё барахло сторожить.

– А что, иначе сопрут? – удивилась Эва.

– Не обязательно. Но теоретически, могут. Если плохо лежит, чего ж не спереть. Элливаль, конечно, известен, в первую очередь, как город мёртвых. Но тут полно очень шустрых живых!

В итоге, гуляли и вместе, и по отдельности. Но больше всё-таки вместе, потому что Юстас был идеальным спутником, а в качестве гида и переводчика он оказался совершенно незаменим. В Элливале говорят на своём языке, который здесь называется «доимперским»; Юстас объяснил, что в древности, до воцарения хаоса на этом языке говорил вообще весь мир, а потом всё рассыпалось, связи почти распались, древний язык мало где сохранился, и теперь его повсеместно учат в школах с первого класса, обязательный, чуть ли не самый важный предмет. Ещё в Элливале в ходу испанский и каталонский: в каждом городе жители знают языки своей Другой Стороны. Однако по-английски здесь ни с кем, кроме, может быть, пары-тройки лингвистов с экзотической специализацией не поговоришь.

По-испански Эва знала только традиционные «здрасьте-спасибо-пожалуйста, моя твоя не понимай». Толку от этих знаний не то чтобы много: все конечно рады вежливой иностранке, но дальнейшая коммуникация несколько затруднена. А с Юстасом получалось отлично, он не только переводил, но и дополнительно комментировал, вводил в контекст, объяснял. Местным он рассказывал байки про Эву – дескать, девочка доимперский забыла, потому что много лет героически провела на Другой Стороне. Легенда получилась что надо, о виленских людях-Мостах везде знают, поэтому после рассказов Юстаса с Эвой начинали носиться, как с настоящей принцессой, и ей неожиданно понравилась эта роль. Сидишь такая нарядная на летней веранде под вечно пасмурным небом иной реальности, а вокруг суетятся волшебные люди, приносят вино в специальных старинных поющих бокалах, чтобы ты удивилась, дарят на память ракушки с конфетами, делают комплименты, не знают, чем ещё угодить. Причём почести-то вполне заслуженные, – весело думала Эва. – Я же действительно сорок лет прожила на Другой Стороне. А что прямо там родилась, так это скорее дополнительное прискорбное обстоятельство. Памятник мне полагается. В полный рост.

В общем, гулять по городу с Юстасом было гораздо лучше, чем без него. И вкусы у них, как выяснилось, совпадали, по крайней мере, Эве нравилось всё, что он ей показывал – переулки, дворы, старые портовые доки, бары на крышах и пирсах, рынки на крошечных площадях, беседки в прибрежных скалах, заколоченные особняки в окружении буйных садов. На третий день Юстас каким-то чудом раздобыл билеты в местную филармонию, страшно этим гордился, потому что обычно их раскупают на год вперёд; Эва пошла на концерт скорее из вежливости, но он оказался чудесным открытием: до сих пор она толком не слышала музыку Этой Стороны. Вот когда окончательно осознаёшь, насколько они тут иные, и заново, как впервые понимаешь, что находишься не просто в незнакомом красивом городе, а в настоящей невозможной волшебной стране.

А самым большим потрясением стали для неё своеобразные уличные кинотеатры, где по какой-то даже местным учёным непонятной причине можно было увидеть кварталы Барселоны – такой непрерывный прямой репортаж с Другой Стороны. Люди там сидели часами; ну, их можно понять, кто угодно к месту прилипнет, когда показывают иной, недоступный мир. Но Эва и сама в первый раз там надолго застряла, смотрела, не могла оторваться, хотя ничего интересного не происходило: в Барселоне, как и дома улицы по случаю карантина были совершенно пусты.

Только на пляже Эва валялась одна, рассудив, что Юстасу надо иногда от неё отдыхать, а если какой-нибудь местный воришка прельстится гостиничным полотенцем и сарафаном с мелочью на мороженое, ладно, такую потерю она мужественно переживёт. Но если и водились в Элливале разбойники, они грабили население в каких-то других местах. Собственно, правильно делали: пляжи были безлюдны, никто весной сюда не ходил. Местным, как всем южанам вода, разогревшаяся до плюс двадцати, кажется чуть ли не ледяной, а загорать в Элливале вполне бессмысленно, небо всегда плотно затянуто облаками, солнце показывается только перед закатом, у самого горизонта; Юстас говорил, что ещё иногда оно ярко светит с утра, но Эва отродясь не была ранней пташкой, тем более, в отпуске, и на рассвете спала.

Так пролетело шесть дней – как один почти бесконечный, с перерывами на счастливый и крепкий, как в детстве сон. О деле, ради которого, собственно, приехала, то есть о приглашении загадочного мёртвого жреца Эва не то чтобы не вспоминала. Вспоминала, конечно. Даже несколько чаще, чем ей хотелось бы, как всегда неизбежно помнишь об отложенной трудной работе и про скорый дэдлайн.

Она сама понимала, что надо. И даже знала, что делать. Кара ей заранее объяснила, как следует поступить: взять такси, поехать на окраину Элливаля, где по традиции селятся здешние мертвецы, зайти в любой бар, спросить там Сайруса, сославшись на его приглашение и ждать, что из этого выйдет; по идее, его там все знают, должны найти. Но постоянно откладывала на завтра, очень уж счастливо протекал отпуск. Такого у неё ещё никогда в жизни не было, даже в юности, когда любая поездка к морю казалась чудом, да собственно им и была.

В конце концов, – говорила себе Эва, пока лежала на пляже, уставившись в сумрачные небеса, – если он такой крутой мёртвый жрец, что сумел позвать меня в гости чужими устами, значит как-нибудь да почует, что я уже здесь. И отыщет, если не передумал встречаться. А может, он позвал меня в шутку? Мало ли как мёртвые развлекаются. Или Эдо Ланг нас с Карой тогда всё-таки разыграл? Спасибо ему за это. Сама бы в жизни не догадалась, что по Этой Стороне можно путешествовать. И не приехала бы в Элливаль.

* * *

Сайрус появился на седьмой день. Эва, выходя из моря, увидела, что рядом с её полотенцем сидит какой-то блондин в ослепительно белых одеждах, красивый, как киноактёр, и в первый момент с какого-то перепугу решила, что это и есть обещанный Юстасом пляжный вор. Даже успела представить, как этот красавчик будет удирать с её сарафаном, а она за ним, утопая в песке; это было так нелепо, что Эва рассмеялась. Но вор не спешил убегать – ни с сарафаном, ни с пустыми руками. Просто сидел и смотрел, а Эва стояла по колено в воде, смеялась и не могла успокоиться, хотя уже начала догадываться, что вряд ли он вор.

Подозреваемый поднялся и пошёл к Эве, которая по-прежнему то ли не решалась сдвинуться с места, то ли попросту не могла. Ладно, по крайней мере, стояла, не падала, хотя было от чего – теперь, когда незнакомец подошёл совсем близко, невозможно было не понимать, что происходит, и кто он такой. Смотрела на него, как зачарованная, не в силах ни отвернуться, ни даже моргнуть. Успела только подумать: вот и правильно, значит, я его не искала, он сам пришёл.

Он что-то сказал; Эва, конечно не поняла ни слова, но это оказалось неважно, не обязательно разбирать слова, когда и так откуда-то знаешь, что твой собеседник рад, удивлён, благодарен и… да какая разница, что ещё, когда он тебя обнимает, а ты не чувствуешь прикосновения, ни холода, ни тепла, но одновременно принимаешь его близость, как счастье, причём даже ясно, какого рода – как раньше чуяла в обречённых их скорую смерть, так сейчас ощутила обещание жизни, которой нет, но она уже почти началась.

Эве казалось, они так совсем недолго стояли, но вдруг слева у самого горизонта вспыхнуло солнце – это что, получается, уже скоро закат? И ноги замёрзли так сильно, словно стояла не в тёплом море, а в сугробе в разгар зимы. А мёртвый, обещание жизни, древний жрец, да кем бы он ни был, уже, оказывается, сидит на песке, рядом с её полотенцем и сарафаном, так и не прельстившими ни одного уголовника, и призывно машет руками – дескать, давай ко мне.

Ноги так онемели от холода, что почти не слушались, но Эве всё-таки удалось выйти из моря, не вставая на четвереньки. Великое достижение, кроме шуток, – думала она, яростно растирая лодыжки на берегу. – Ему всё равно, конечно, за тысячи лет, небось, всякого навидался, но я-то по сравнению с ним совсем молодая и дура, до конца дней вспоминала бы как страшный позор.

Наконец добралась до своих вещей, надела сарафан, укрылась полотенцем, как шалью – хоть как-то согреться, замёрзла, аж зубы стучат.

Мёртвый жрец вынул из кармана здоровенную сигару, закурил, выпустил дым; Эва приготовилась мужественно терпеть адскую сигарную вонь, но дым оказался без запаха – ни намёка, совсем. Заговорил быстро, страстно жестикулируя, то улыбаясь, то хмурясь, судя по тону, что-то очень важное объяснял, и Эва призналась, едва вспомнив испанское выражение:

– Но ендендо.

Тот, как и следовало ожидать, тут же перешёл на испанский.

– И эспаньол но ендендо, – вздохнула Эва. – Каталано тем более но ендендо. Беда. А ты, конечно ни по-русски, ни по-литовски, ни по-английски не говоришь?

– Инглиш э литл, – поморщился мёртвый жрец. И видимо чтобы наглядно продемонстрировать, насколько «э литл», добавил: – «Ай лав ю бэби», «факин шит».

Они переглянулись и рассмеялись. Сидели и хохотали до слёз, потому что и правда смешно получилось – встретились, называется, молодцы такие, один назначил свидание через медиума, другая приехала, преодолев границы миров, то есть с чудесами у нас всё в порядке, а по-человечески словами не можем поговорить. Какая нелепость, факин шит, бэби. Какая смешная всё-таки жизнь.

– Не хотел вам мешать, – сказал Юстас. – Собственно, мешать и не буду. Но помочь с переводом могу.

С точки зрения Эвы, Юстас появился из ниоткуда. Только что не было, и вдруг уже рядом сидит на песке. Вроде живой человек, не призрак; с другой стороны, чему удивляться. Чувак вообще-то служит в Граничной полиции волшебной страны невозможных фей!

Юстас развёл руками – дескать, извини, вот настолько я вездесущий – и что-то сказал на певучем местном языке. Древний жрец издал ликующий вопль и тут же торопливо заговорил, размахивая сигарой, как дирижёрской палочкой, словно призывал для поддержки невидимый оркестр. Наконец Юстас остановил его умоляющим жестом – дай переводчику слово вставить! Тот коротко рассмеялся, кивнул и умолк.

– Попробую пересказать по порядку, – сказал Эве Юстас. – Во-первых, он тебя пригласил нечаянно. В том смысле, что никогда так прежде не делал, из других людей своими словами не говорил. И совершенно не представлял, что из этого выйдет. Но теперь очень рад, говорит. А во-вторых, он в последнее время был занят срочной работой, всё внимание на неё положил. Только сегодня понял, что где-то рядом находится нечто сильное, чужое и странное, которое думает про него, и сразу пришёл повидаться. То есть, не нарочно держал красивую паузу, чтобы себе цену набить.

– Ну охренеть, – ответила Эва. И честно призналась: – У меня ещё долго на всё будет один ответ: «охренеть».

Юстас улыбнулся и перевёл её выступление. Древний жрец выглядел ужасно довольным. Сказал:

– Эршеме! – с таким сильным ударением на последнем слоге, словно дырку в пространстве звуком проделать хотел.

– Он тоже, – перевёл Юстас. И дополнительно объяснил: – Местное «эршеме» – аналог нашего «охренел». Только ещё грубее. Старый портовый жаргон. Но смысл ровно тот же, выражение означает, что говорящий растерян и удивлён.

* * *

– Меня зовут Сайрус, – говорит Сайрус. – А теперь назови меня вслух по имени. Спасибо. Я здесь. Это был не бессмысленный архаический ритуал, как ты наверное думаешь, а красивый и нужный жест. Сайрусом меня звали при жизни, и сейчас я по-прежнему Сайрус. Имя – мост между мною и мной же, связующий клей. Теперь ты знакома с нами обоими. И между прочим, тот я, который был когда-то живым, возмущён и почти рассержен: какого чёрта ты родилась настолько позже, чем следовало? Все девчонки опаздывают на свидания, но чтобы аж на четыре тысячи лет?!

– Ты удивительная, – говорит Сайрус. – Я же сперва, на расстоянии не понял о тебе ни черта. Чужими глазами с непривычки мало что видно, на то они и чужие глаза. Решил, что этот красавец подружился с настоящим ангелом смерти – у вас же так эту персонификацию силы принято называть? С него бы сталось, насмотрелся я на его окружение, от зависти чуть повторно не сдох. Но ты-то не ангел. Нормальная человеческая девчонка, просто ангельскую работу взяла на себя. И справляешься, как они бы сами не справились, потому что вашим ангелам смерти так хорошо со своей работой справляться просто нельзя. Не положено людям на Другой Стороне лёгкой смерти, не такая у них судьба. Но запретить человеку облегчать другим людям уход никто не может. Если умеешь, давай, вперёд. Не понимаю, как ты с собой это сделала. Но вижу, что никто не учил, всё сама. Что говоришь? Сочинила? Нафантазировала? Сказки себе рассказывала, сама в них поначалу не верила, думала, просто такая игра? Это ты молодец, любовь моей жизни, правильно догадалась. Без фантазий и сказок ни у кого ничего не выйдет на Другой Стороне.

* * *

– В тебе столько силы, что, пожалуй, смогла бы меня увести отсюда, – говорит Сайрус. – Я бы тебе объяснил, что делать и как. Не до конца уверен, пока не попробуешь, не узнаешь, но в споре поставил бы на тебя. Ещё недавно захотел бы немедленно проверить эту гипотезу. А сейчас уже не хочу проверять. Что ты сказала? Почуяла во мне обещание будущей жизни? Ну у тебя и чутьё! Я и сам его ощущаю, в последнее время всё чаще. Представления не имею, во что превращаюсь, но точно знаю, что это кино я хочу досмотреть до конца. Даже, понимаешь, немного обидно: несколько тысяч лет я придумывал, как бы мне смыться из Элливаля. Мёртвым тут неплохо живё… то есть, как раз не-живётся, зато действительно приятно и хорошо. Просто я терпеть не могу сидеть взаперти. Ну и потом, интересно, что дальше, какие ещё варианты бывают. От чего я отказался, выбрав вечную полу-жизнь? Чего я только не перепробовал, но не смог в одиночку пробить наш волшебный щит. И вот наконец заманил к себе в гости без пяти минут ангела смерти, отличного проводника. Фантастически повезло, но мне уже не очень-то надо, потому что перед этим повезло ещё больше. Вечно у меня так.

– Я теперь про тебя очень много знаю, – говорит Сайрус. – Да не кривись ты так, не смешные секреты про личную жизнь, а про твою работу. Как ты мёртвых уводишь такими путями, на которых нет боли и страха, положенных всем умирающим на Другой Стороне. И у меня хорошая новость. Ну или просто странная, как посмотреть. Этих путей у вас раньше не было. Ты их сама придумала. Сочинила. И теперь они объективно есть. Как проложенная лыжня, по которой могут идти другие, даже если тебя нет рядом. Не все подряд, такого вообще не бывает, чтобы хоть что-то случилось сразу для всех. Но тот, кто по счастливому стечению обстоятельств увидит твою лыжню и захочет по ней последовать – почему бы и нет. У вас снег вообще бывает? Потому что здесь его нет, сам я следы от лыж только на картинах и видел. Северная реалистическая школа, Лена Шевви, Ив Муадах; ай, ну да, конечно, ты их не знаешь. Ладно, неважно. Если снег у вас есть, значит ты меня поняла.

– Похоже, – говорит Сайрус, – у вас на Другой Стороне вообще всё так работает. Чудеса в принципе невозможны, но если кто-то однажды совершил какое-то чудо, этот путь, это способ отныне есть. Страшно подумать, сколько за тысячи лет разных удивительных возможностей у вас накопилось. То есть, как раз не страшно, а ровно наоборот. Может быть, кстати, ты в своём деле вовсе не первая; в магии никогда не узнаешь, что с кого началось. Кто-то однажды проложил вот такой удивительный путь, и ты на него по счастливому совпадению встала, или путь сам под ноги лёг. А может, именно ты первой его проложила – во все стороны сразу, во все времена. Знаешь, что линейное время – просто иллюзия? Был уверен, что знаешь, вот молодец! «Только теоретически» для начала совершенно достаточно. На практике с этой правдой просто не справляется ум.

– Я у тебя научился всему, что умеешь, – говорит Сайрус. – Я хитрый. Не просто так на радостях обнимал. Не серчай, что не спросил разрешения. Ты бы не отказала, это и так понятно. Ну и чего тогда церемонии разводить? Я так с детства привык – что смог взять, то моё. Вдруг пригодится? Ну, мало ли. В Элливале, как ты уже сама поняла, люди умирают только отчасти, на смерть Другой Стороны это вообще не похоже, так что здесь и сейчас мои новые знания бесполезны. Но всегда лучше знать и уметь, чем нет.

* * *

– К нам сюда, – говорит Сайрус, – иногда забредают случайные гости с Другой Стороны. Ты уже такого наворотила с материей, из которой состоишь, что могла бы у нас поселиться, а обычные люди здесь тают бесследно, как лёд в горячей воде. Говорят, даже память о них дома стирается, словно не было никогда таких людей; но не знаю, стоит ли этому верить, сам я не проверял. Это исчезновение – один из самых интересных процессов, какие я когда-либо наблюдал: вроде, похоже на смерть, но смертью там и не пахнет. Явно что-то другое, чёрт его разберёт. Но есть у меня гипотеза, что когда я им врал в утешение, будто они уходят отсюда в какие-то невероятные волшебные земли, где даже воздух соткан из счастья, я на самом деле не врал.

– И вот что, – говорит Сайрус, – обязательно надо тебе рассказать. Я усвоил твой опыт, сложил его со своим и знаешь, похоже, начал догадываться, в чём смысл жизни людей Другой Стороны. Смеёшься? Правильно делаешь, меня разговоры о смысле жизни тоже всегда смешат. А всё-таки слушай внимательно, пригодится. Полезная штука смысл. Так вот, я думаю, что тяжесть материи, из которой вы состоите, настолько укрепляет волю и дух, что иногда ваши мечты и фантазии овеществляются. Начинают по-настоящему быть. По крайней мере, я совершенно уверен, что некоторые наши с тобой подопечные иногда уходят в ими самими выдуманные миры. Ясно тогда, почему жизнь у вас до нелепости трудная, и зачем нужна такая страшная смерть. Никто не станет какие-то дополнительные миры придумывать, когда всё и так хорошо; ладно, положим, придумывать может и станут, но уж точно не страстно туда стремиться. Нужно вконец отчаяться, чтобы чего-то иного не вяло, вполсилы, а всем своим существом захотеть. Я сейчас даже, знаешь, подумал: может, и наша реальность, которую мы привыкли считать изначальным фундаментом мира, на самом деле из чьей-то безумной мечты родилась?

– Что, хороша гипотеза? – смеётся Сайрус. – Сам в восторге! Но на веру, без тени сомнения ты её всё-таки не принимай. Просто учитывай, что такое возможно, и в тяжёлые времена прикладывай к сердцу, чтобы облегчить боль. Но и другое возможно тоже. Самое страшное, до чего ты способна додуматься, может оказаться правдой. И самое светлое – может. Даже одновременно и то, и другое; причём скорее именно так. Истина – всегда сумма множества вариантов. Поэтому неуверенность – мать познания. Суровая, строгая мать.

– Это нормально, – говорит Сайрус, – что у тебя глаза закрываются, и звуки речи сливаются в неразборчивый гул. Ещё бы ты не устала! Я на радостях столько информации сразу вывалил, причём на словах – хорошо, если сотую часть. Ты теперь всю жизнь удивляться будешь, как много знаешь непонятно откуда, никто тебе такого точно не говорил. Разговоры, любовь моей жизни, нужны только чтобы занять делом ум, пока между собеседниками происходит то, с чем никакой ум не справится. Хуже нелинейности времени, точно тебе говорю. Поэтому спи, если спится, целее будешь, может даже с ума не сойдёшь. Да, мне тоже обидно, что придётся заткнуться, давно я с таким упоением не вещал. Как ты сказала? Забавная поговорка. Надо будет запомнить: «бедному жениться – ночь коротка».

Сайрус что-то ещё говорит Юстасу, Эва не понимает, но оба смеются, значит, наверное, хорошее говорит. Эва лежит на песке, смотрит в небо, оно почему-то кружится, но не тошнотворно, а сладко, и море, и земля тоже кружится, и далёкие близкие звёзды, небесные фонари.

* * *

Проснулась на пляже, укрытая тремя одеялами, видимо, Юстас из гостиницы притащил. Сам он сидел чуть поодаль с большущим термосом и что-то из крышки пил.

Почувствовал, что Эва на него смотрит, сказал:

– Умеешь ты вовремя просыпаться. Я как раз за кофе сходил.

Налил ей полную крышку, Эва взяла. Кофе в Элливале то ещё пойло, конечно; Юстас говорил, здесь такая вода, но со временем к странному привкусу привыкаешь, дома даже начинаешь по нему немного скучать.

Но сейчас это было неописуемо вовремя – и сам кофе, и его странный вкус. Хочешь, не хочешь, а соберёшься и осознаешь… хоть что-нибудь.

– Ну у тебя и приятели, – сказал ей Юстас. – Не знаю, как я не чокнулся от всего, что переводил. Впрочем, я мало что помню. Проснулся и понял, что почти всё забыл.

– Потому что ум не справляется, – вспомнила Эва. – Сайрус об этом как раз вчера говорил. Я на самом деле тоже мало что помню. Мне, знаешь, кажется, что эта встреча была нам обоим на вырост. Как отцовский костюм младенцу. Чтобы всё вспомнить, придётся здорово подрасти. И возможно, превратиться в чудище о семи головах.

– Вот насчёт чудища в точку, – подтвердил Юстас. – Святые слова.

– А почему я спала на пляже? – спросила Эва. – Не смог меня разбудить?

– Даже не пробовал. Сайрус не велел тебя трогать. Сказал, после таких непростых разговоров надо провести ночь на улице, чтобы ветер унёс всё лишнее, а море успокоило ум. А если запереться в четырёх стенах, или сам чокнешься, или дом, чего доброго, рухнет. Я подумал, он над нами смеётся, но принёс тебе одеяла, и сам тоже лёг рядом. На всякий случай. Мало ли. Вдруг он всё-таки не шутил?

– Слушай, – сказала Эва, – я забыла самое главное. Ветер, зараза такая, унёс. На тебя одного надежда. Скажи мне ещё раз это прекрасное слово, аналог нашего «охренеть».

– Эршеме! – рассмеялся Юстас.

– Эршеме, – с удовольствием повторила Эва. – Надо выучить. Лучший сувенир из отпуска за всю мою жизнь. Буду теперь крутая. На вашем доимперском языке у нас пока никто не ругается, даже Эдо Ланг.

– Ха! Это ты его просто на Другую Сторону никогда силой не уводила. В самый, по его мнению, неподходящий момент.

Я

апрель 2020 года

– Да просто забейте, и всё, – говорю я Альгирдасу из Граничной полиции, разливая по кружкам горячий глинтвейн.

Я тут сегодня за виночерпия, посудомойку и сторожа, сразу за всех. Сижу, караулю кафе, а Нёхиси мне помогает – насколько может помочь спящий кот. Вот кто мудро распоряжается своим всемогуществом, всем нам пример.

Тони до такого совершенства пока далеко, но главное, что он уже начал. Встал на истинный путь. В смысле, заново учится быть раздолбаем. Успехи делает – зашибись. Вчера кроме супа ничего не готовил, потому что не было настроения, а сегодня вообще всё бросил и отправился пьянствовать с двойником. Ну или не пьянствовать, а на трамвае кататься, или в траве валяться под цветущим кустом. Чёрт их знает, как они развлекаются, когда остаются вдвоём. Главное, что их Маяк в такие моменты сияет в нашей смешной реальности победительным зелёным огнём и уводит тех, кто видит его сияние, каждого в свою неизвестность. Кого-то на миг, кого-то на час, кого-то на вечность, но это как раз не особенно важно; как по мне, лишь бы вёл.

Я терпеть не могу хлопотать по хозяйству, но Тони в кафе подменяю без разговоров; то есть, как раз с разговорами, но исключительно в духе: «кому неохота работать, тот молодец». С детства люблю плохо влиять на друзей, даже если в результате дурного влияния в моей собственной жизни внезапно становится больше работы и меньше пирогов и котлет.

Сам я пирогов не пеку, это было бы чересчур. Нёхиси в своё время щедро поделился со мной излишками своего всемогущества, но их явно недостаточно для пирогов. Впрочем, у самого Нёхиси всемогущества тоже на пироги не хватает, поэтому он сейчас кот и спит. Зато я варю божественный кофе и вполне пристойный глинтвейн; глинтвейн вообще трудно радикально испортить, лично я знаю только один верный способ: купить отвратительное вино и забыть его подогреть.

Когда Тони отсутствует, в кафе обычно почти никто не заходит, всё-таки его желание накормить побольше клиентов действует на них как магнит, и теперь, когда наше кафе хаотически блуждает с места на место, этот магнит для большинства завсегдатаев – единственная путеводная нить. Но сегодня у нас внезапно собралась примерно четверть состава Граничной полиции. Все, кто не на дежурстве внезапно решили у нас поужинать, выпить и поговорить.

По первому пункту я смог помочь им только советом: выйти на улицу с телефоном, заказать дюжину пицц у «Юргиса и дракона», они там вполне неплохие, сам иногда их ем; курьера к нам особо не вызовешь, но можно сходить и забрать заказ, благо мы сегодня как раз оказались поблизости, у музея современного искусства на Пилимо, со стороны выглядим, как закрытый газетный киоск.

Зато по второму и третьему пунктам всё у нас получилось отлично. Выпить и поговорить – за этим всегда ко мне. Я ловко открываю бутылки. И рука у меня, говорят, очень лёгкая. И язык без костей. А в холодную ночь, вроде сегодняшней меня можно даже раскрутить на глинтвейн, особенно если вы – сотрудники Граничной полиции города Вильнюса и выглядите такими измотанными, что на вас без слёз невозможно смотреть.

В общем, я уже полчаса стою у плиты и слушаю, как наши гости обсуждают всякие ужасы; ну, то есть, не сами по себе ужасы, которые для них просто рабочий момент, а их количество. Ночных кошмаров, точнее, потусторонних сущностей, которые кормятся страхом и горем, пробираясь в людские сны, этой весной стало в сотни раз больше, чем прежде. Паре десятков сновидцев, какими крутыми бы не были, столько просто физически не разгрести. А с учётом того, что сейчас у нас наяву творится и требует безотлагательного вмешательства, выходит совсем трындец. Работать на пределе сил, делать лучшее, на что ты способен, и всё равно не справляться никому не на пользу. Наихудшая разновидность издевательства над собой.

Поэтому я говорю Альгирдасу, которого привык считать старшим, когда Стефана рядом нет:

– Да просто забейте, и всё. Страшные сны – не конец света. Доверься специалисту. Уж я-то знаю, у света совершенно другой конец.

Впервые в жизни жалею, что для ребят из Граничной полиции я не бог весть какой авторитет. Не коллега, а просто волшебный помощник, натурально по Проппу. Не то джинн из лампы, не то говорящая печь, причём с табличкой «осторожно, окрашено», или даже «не суйте пальцы в розетку». В смысле, с репутацией «может рвануть».

Мы со Стефаном отлично развлекались на публике, когда он размахивал кулаками и бубном, угрожая покарать меня за условные безобразия, нередко инициированные им же самим, море удовольствия получали от этих спектаклей, лично я бы прямо сейчас повторил. Но как, скажите на милость, с моей репутацией этой самой публике теперь вправить мозги?

– Стефан вас припахал спасать население от ночных кошмаров, когда в городе было сравнительно мало других серьёзных проблем, – напоминаю я всем собравшимся. – Ну и плюс во сне учиться разным магическим штукам гораздо легче. Ум не сопротивляется, материя тоже. Стефан, уверен, сам вам всё это сто раз объяснял.

Они меня слушают – с кислыми лицами, но всё-таки слушают. Поди меня не послушай, вдруг обижусь и не выдам глинтвейн.

– У нас в городе сейчас сотни тысяч людей сидят по домам и боятся всего на свете, – говорю я, для пущей убедительности размахивая уполовником, как дирижёр. Выглядит, уверен, очень смешно, но я не ради веселья стараюсь, а задаю ритм беседе. Отличный помощник оратора – хорошо подобранный ритм.

– Естественно, – продолжаю, – на запах их страха к нам отовсюду лезет всякая гадская дрянь; в основном, мелочь бессмысленная. Довольно неприятная, но точно не ужас-ужас. По нынешним временам даже отчасти полезная. Вносит хоть какое-то разнообразие в общий угрюмый фон. Как по мне, лучше уж бояться страшных снов, жутких призрачных теней и невнятных голосов в темноте, чем болезней, соседей, полиции и безденежья. Лично я бы предпочёл свихнуться от мистического ужаса, чем ежеминутно протирать руки спиртом и в очередях за туалетной бумагой стоять.

– Ты-то дааа. Ты сам тот ещё мистический ужас. Главный городской кошмар, – говорит Таня таким специальным склочным голосом, предназначенным для бессмысленных долгих дискуссий и больше не для чего. Она уже получила свою кружку глинтвейна и решила, что теперь можно безнаказанно мне возражать.

– Ну слушай, – вздыхаю я. – Объективно, я – чуть ли не самое лучшее, что в принципе может получиться из человека. Почему бы всем остальным не взять с меня пример, если уж так удачно сложилось, что нормальная жизнь, от которой нет дураков отказываться ради стрёмного неизвестно чего, всё равно накрылась, в лучшем случае, тазом? Самое время сменить концепцию. То есть, давно надо было, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

Нёхиси, не просыпаясь, дёргает рыжим ухом так выразительно, как будто ставит печать на моё заявление. Все присутствующие благоговейно вздыхают и смотрят на меня с таким уважением, словно впервые увидели, причём не у плиты с уполовником, а с нимбом в сияющих небесах.

Надо ковать железо, пока оно горячо, и я продолжаю:

– Оставьте в покое сны и видения. Всё равно вы с ними не справитесь. Их много, вас мало. Да и не надо справляться с такой ерундой. Самый ужас сейчас наяву творится. Но, справедливости ради, не только он. Даже не в первую очередь. Отличные сейчас времена, если уметь их готовить. Но вы-то точно умеете. Может, ещё и получше меня.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Альгирдас, протягивая мне пустую кружку. Типа давай добавки. Ладно, не вопрос, заслужил.

– Что слой реальности стал до смешного тонок. Материя всё ещё плотная, но в хороших руках уже мнётся и гнётся, как пластилин. Мир открыт для чудес; может, не нараспашку, но в ограде появилась здоровенная щель. Люди сидят по домам и так заняты собой и своими тревогами, что на всё остальное им просто не хватает внимания. Они больше не мешают проявляться тому, что считают невозможным; ладно, положим, мешают, но на порядок меньше, чем было всегда. Мы с Нёхиси чёрт знает что здесь творили в последние годы, чтобы сделать наш город чудесным местом; ну, вы-то в курсе, сами последствия расхлёбывали не раз…

На этом месте Таня открывает рот, чтобы сказать: «Вот именно», – но в последний момент меняет решение и молча даёт мне пустую кружку. Добавка лучше дискуссии, она совершенно права.

– А сейчас, – продолжаю, – мы всё больше сидим и смотрим: что нам ещё покажут? Не то чтобы нам было лень, просто с непривычки до ужаса интересно смотреть на чудеса, которые случаются сами, без нас. Чувствуем себя клоунами, которые в свой выходной купили билеты в цирк, уселись в первом ряду, глазеют на трюки коллег и аплодируют. И лопают эскимо.

– Стаканами, без закуски, – подсказывает Альгирдас. – Знаем мы твоё эскимо.

– Сперва, – признаюсь, – когда в городе началась вся эта паника, я сам сдуру чуть в неё же не впал. Был уверен, что от избытка страха у нас сейчас бесповоротно испортится весь человеческий мир. Ну, кстати, может он и испортился. Или испортится в ближайшее время. Да и чёрт бы с ним. Главное, что в нашем городе, где чудес всегда было выше крыши, люди наконец-то стали им меньше мешать. И теперь чудеса происходят в таком режиме, словно мы уже в какой-то новой Вселенной, по новым законам живём.

– Чудеса чудесами, – говорит Кара, молчавшая до сих пор, – но атмосфера в городе от страха действительно сильно испортилась. Наши люди здесь и пары часов уже не выдерживают. Я-то сама в порядке; думаю, потому что когда-то несколько лет тут в беспамятстве прожила. Собственно, не просто думаю, а уверена: из моей группы здесь сейчас продолжают работать только бывшие люди-Мосты, остальных пришлось отправлять домой. Зато контрабандисты, казалось бы, здоровенные, непрошибаемые мужики, но никогда на Другой Стороне подолгу не жившие, вернувшись с товаром, в голос рыдают и, прости за такую подробность, блюют. Самое настоящее отравление, как от палёной водки. И все как один, очухавшись, зарекаются: «больше никогда».

– Это потому что вы там нежные эльфы, – ухмыляюсь. – Крылышками бяк-бяк-бяк. Ладно, прости дорогая. Зря я смеюсь над вашими. Естественно, здешний страх сейчас – чистый яд, потому что он в низкой октаве. Профанный. Дурной. Бытовой. Так что пусть уж лучше горожане и правда ночных кошмаров боятся. И Лучезарных демонов, и Безликих, и сумеречных шептунов, и прочую мрачную мелочь, которую вы вконец задолбались гонять. Какой-никакой, а всё же мистический трепет. Почти что страх божий. Будем считать, зло – это теперь такое добро. С особенностями. Короче, какое человечество заслужило, такое ему и добро.

Кара устало вздыхает и внезапно кивает:

– Ты совершенно прав.

Чего я точно не ожидал, так это что она так легко со мной согласится. Причём бескорыстно. В смысле, кружку не суёт за добавкой, ещё первую порцию глинтвейна не допила.

– Он прав, – повторяет Кара, теперь уже обращаясь ко всем остальным. – Бог с ними, со страшными снами. В городе сейчас наяву нужны усиленные патрули.

– И не только, – вставляю я. – Патрули патрулями, но ещё больше этому городу сейчас нужны счастливые, отдохнувшие, довольные жизнью вы. Потому что радость – лучшее противоядие. На самом деле, вообще единственное. А вы это можете, как никто. Особенно если вас кормить почаще и вовремя укладывать спать. И отпускать на свидания. И по Этой Стороне прогуляться. И посидеть иногда тут у нас. Я хочу сказать, что от счастливых вас в сто раз больше толку, чем от измученных, даже если вообще пальцем о палец не ударите. Но вы-то ударите, знаю я вас.

– Судя по тому, какой отличный из тебя вышел искуситель, ты всё-таки типичная сила зла, – говорит Альгирдас. И смеётся, как в старые времена.

– Ещё какого зла! – подтверждаю. – Очень злющего. Ррры!

Рыжий кот снова дёргает ухом во сне, теперь со значением: «А вот сейчас смешно было», – и все присутствующие тут же принимаются хохотать. Нёхиси всё-таки со страшной силой на всех воздействует, даже когда спит и кот.

Кара встаёт, подходит и обнимает меня так сердечно, как умеют только высшие духи и некоторые особо прекрасные уроженцы Этой Стороны.

– Спасибо, дорогой, – говорит она. – Это, конечно, счастье, что ты у нас есть. Но слушай, вот честно, сказал бы кто, что однажды, когда мне самой здравый смысл откажет, он внезапно твоими устами заговорит, засмеяла бы этого горе-пророка. То есть, как раз не «горе». Но засмеяла бы всё равно.

– Пророкам, – отвечаю, страшно довольный ходом переговоров, – вообще несладко живётся. Причём даже выдуманным, заметь. А что касается здравого смысла, рад, что по счастливому совпадению это был именно он. Но на самом деле, я просто вербую сторонников. И вы мне нужны позарез.

– Сторонников? – переспрашивает Таня. – Только не говори, что затеял государственный переворот. У нас нет полномочий вмешиваться в жизнь общества… К сожалению, нет. А то бы я мокрого места от общества не оставила, – неожиданно завершает она.

– Да ну их к лешему, – отмахиваюсь. – Меня совершенно другое волнует сейчас. В первую очередь, радость. И во вторую – тоже она. Я с середины марта, когда началась паника, и горожане заперлись по домам, подсчитываю людей, которые бесстрашно ходят по улицам, с любопытством смотрят по сторонам, радуются всему необычному и просто наступившей весне. Знаешь, сколько насчитал? На весь город тысяча семьсот семьдесят три человека. Вполне вероятно, кого-нибудь пропустил, но в целом, вот такая статистика. Сам факт, что они у нас есть – зашибись. Каждый благословенен. Но если честно, этого маловато, чтобы уравновешивать вред. Надо ещё добавить. Для начала – всех вас. Вы же крутые, силищи много. Один потянет на несколько сотен нормальных весёлых людей. Может больше, точно не знаю, прикладной математик из меня так себе. Да и зачем считать, если можно просто проверить? Выпустить на улицы города отдохнувших, довольных вас и посмотреть, что из этого выйдет, восстановится ли баланс. Городу очень надо, чтобы восстановился. Он же сейчас среди этих чудес стоит, как больной на празднике – вроде, всё здорово, только ноги не держат, потому что по жилам струится яд. Люди, как ни крути, кровь города. Он, к сожалению, состоит из всех своих жителей сразу, а не только из таких замечательных нас. Плюс скучает по Стефану, это тоже проблема. Если честно, худшая из проблем. Мы с Нёхиси каждый день заново объясняем, что Стефан его не бросил, а просто во времени, как последний дурак, застрял. Город и сам это знает, но назавтра опять переспрашивает: «Точно-точно вернётся? Не навсегда сбежал?» Я его понимаю лучше, чем мне бы хотелось. Сам себя так же чувствовал, когда просыпался совсем человеком. Всё болит, трудно даже пошевелиться, мысли смешались, Нёхиси рядом нет, лежишь и поневоле гадаешь: а может быть, я всё выдумал? Я – не волшебное существо, а обычный мечтатель, псих, или просто пьяница? Мало ли что пригрезилось, не было ничего.

Кара снова меня обнимает: «Что за глупости, боже?» И – умеет она огорошить! – ласково гладит по голове.

– Это раньше было, – поспешно говорю я. – Так давно, что уже почти не считается. До того, как я сжёг свои имена. Я, если что, не жалуюсь, было и было, куда деваться. За всё это счастье, в которое моя жизнь превратилась, нормальная цена. Просто я очень хорошо понимаю, как себя чувствует город без Стефана. Но радость совершенно точно его исцелит, как меня тогда исцеляла. Вышел из дома, зашёл в кофейню, краем уха услышал хорошую музыку, погладил чужую собаку, встретил приятеля, поболтал с ним, развеселился, и уже вполне можно жить. Мы пока неплохо справляемся с ролью музыки, собаки и друга, и те люди, которых я насчитал, отлично нам помогают, но явно надо добавить ещё.

– Всё, искусил, – улыбается Альгирдас. – Окончательно и бесповоротно. Сегодня же забью на ночное дежурство и отправлюсь гулять.

– Завтра забьёшь, – говорит ему Кара. – Сперва надо придумать, как нам теперь жить. Как увязать усиленное патрулирование наяву с увеличением числа выходных. В одиночку я с этой тяжкой думой явно не справлюсь, твоя голова нужна.

– На блюде, с веткой укропа в пасти, – кивает Альгирдас. – Ладно, сделаем. Будет тебе голова.

Рыжий кот, не просыпаясь, дёргает ухом, на этот раз одобрительно: «Какие все молодцы».

* * *

Через час наши гости уходят, захмелевшие не столько от моего глинтвейна, сколько от радикальной смены жизненной парадигмы и предвкушения грядущих весёлых дней.

Я поднимаюсь, мою кастрюлю; лень ужасно, но я так привык. Что бы ни случилось, инструменты должны быть в порядке; я и кисти когда-то сразу же мыл, даже если на ногах к тому моменту практически не держался. А теперь я – мистическое явление, и инструмент у меня – кастрюля. Допрыгался, называется. Докатился. Счастливый… нет, ни фига не финал.

Ставлю кастрюлю на стол и подхожу к буфету, на котором спит Нёхиси. Невозможно устоять перед искушением дёрнуть за хвост всемогущее существо. Я, конечно, слегка его дёргаю, можно сказать, символически, едва прикасаюсь, но кот недовольно мяукает и открывает один зелёный, как море глаз.

– Ты присматривай за мной, пожалуйста, – говорю я ему. – Береги. Чтобы не проснулся человеком посреди всего этого. Всегда справлялся, ты знаешь, но сейчас могу и не справиться. Натворю, чего доброго, бед.

Я до сих пор ни разу не просил Нёхиси: «береги меня». И вообще никого, никогда. Невозможная постановка вопроса. Беречь меня, вот ещё. Не для того моя роза цвела. И вдруг само как-то вырвалось. Похоже, атмосфера в городе даже мне не на пользу. Догнал меня самый страшный мой страх.

Рыжий кот утешительно дёргает ухом – дескать, ладно, не боись, сберегу. Но решив, что этого недостаточно, говорит человеческим голосом:

– Кем-кем ты просыпаться собрался? В зеркало на себя посмотри.

Четвёртое море

Пыльного бирюзового цвета, цвета зелёного чая, цвета тенистой поляны, зелёного цвета бистро

Я

май 2020 года

Май приходит, согласно календарю, в ночь с четверга на пятницу и застаёт меня дома, на кухне, где я сижу, безуспешно пытаясь вспомнить, когда и зачем меня сюда принесло. Шансов у меня, будем честны, немного; дело даже не в том, что башка дырявая, хотя в моём положении это вполне неизбежно, поди запомни всё, что с тобой случилось, когда ты – то поземный туман, то чей-нибудь сон, то на землю падаешь тенью, то уносишься с ветром сухим прошлогодним листом. Но всё-таки дело не в этом, а в том, что вспоминать мне, скорей всего, особо и нечего: я сюда не пришёл. Просто старый дедовский дом считает своим долгом за мной присматривать и вечно скитается с места на место, чтобы заботливо окружить меня своим деревянным телом всякий раз, когда я усну в овраге, или о чём-то задумаюсь на холме под кустом. Причём во что бы я перед этим ни превратился, чем бы намеренно, или случайно ни стал, дома сразу же возвращаюсь к исходной человеческой форме – этот дом меня помнит и любит таким.

Это, с одной стороны, удобно, потому что приняв привычную с детства форму, можно сразу отправиться в душ, сварить себе кофе, собраться с тем, что у меня теперь вместо мыслей и перевести дух. Но с другой, это всё-таки стрёмный момент. Всякий раз, обнаружив себя дома в человеческом виде, я натурально за сердце хватаюсь: а вдруг я опять совсем, целиком, на всю голову человек?

У меня, как говорят в таких случаях, травматический опыт: слишком часто я здесь просыпался раздавленный тяжестью вещного мира, от которого вроде бы ловко сбежал, в полной уверенности, что моя распрекрасная волшебная жизнь мне просто приснилась, а вот теперь настоящая началась.

Поэтому, обнаружив себя дома в человеческом виде, я всегда сразу несусь в прихожую, где висит старинное дедово зеркало, очень большое, уж насколько я лось здоровенный, а помещаюсь в нём в полный рост. Стою и смотрю на своё отражение. Когда я в порядке, в зеркалах я – красавчик, сам бы за таким на край света пошёл. Как прозрачный сосуд условно человеческой формы, под завязку заполненный темнотой и озаряющими её огнями немыслимых каких-то цветов. Немного похоже выглядят по ночам города, если смотреть на них из иллюминатора самолёта, или просто с вершины холма.

По этому поводу грех не выпить, и я варю себе кофе; дому достаётся первый глоток, он это дело ужасно любит – варишь кофе, обязательно плесни на порог. Жертву дом всегда выпивает до капли, в смысле, тёмная лужица исчезает бесследно, пятен не остаётся, за что ему большое спасибо: для регулярного мытья полов я всё-таки чересчур мистическое существо.

После кофе мне не сидится дома, и я выхожу во двор. Небо на горизонте уже постепенно светлеет, что само по себе прекрасно, но лично для меня – не особо, поскольку значительно уменьшает мои шансы на Тонин пирог. К утру у него обычно даже крошек не остаётся; ладно, я сам балда, не перед зеркалом надо было вертеться и не кофе варить три раза, а сразу в кабак бежать. Но всё равно имеет смысл пойти туда и проверить, как у нас с пирогами, – думаю я. – С Тони никогда заранее не угадаешь, может он тоже полночи гулял, а сейчас вернулся и месит тесто – просто так, не ради клиентов, а от избытка сильных и сложных чувств.

Вход в кафе этим ранним майским утром, бывшей апрельской ночью выглядит, разнообразия ради, именно входом в кафе. Даже полустёртая надпись появилась на нашей белоснежной обычно вывеске: «чино». Видимо, уцелевшая часть «Капучино». Смешно.

Внутри сейчас тоже смешно – темно и безлюдно. А также бездемонично, безоборотненно, бесшаманно, безмиражёво, и что там у нас бывает ещё. Но ни в коем случае не безбожно, дух со страшной силой витает над условными водами: в помещении пахнет масляной краской и разбавителем (незабываемый номер четыре, пинен), на буфете спит рыжий кот, а на кухонном столе лежит ещё тёплый закутанный в полотенце пирог и записка: «Чудеса бывают, прикинь».

Будь здесь Тони, я бы сейчас повис у него на шее с восторженным воем, но он от такого счастья благоразумно куда-то сбежал. Зато кот, в смысле, Нёхиси открывает один изумрудно-зелёный глаз. Говорить ему сейчас явно лень, поэтому он просто очень громко и внятно думает: «Явился! Лучше поздно, чем никогда».

Всё это вместе – Нёхиси, который явно по мне соскучился, майский рассвет, полустёртое «чино» над входом в кафе, запах пинена и масляной краски, тёплый Тонин пирог – в сумме даёт счастье такой сокрушительной силы, что у меня сдают нервы. Хорошо, что я не умею рыдать, а то великий потоп устроил бы, причём во всём городе сразу. Но я – кремень, потопа не будет, можно выдыхать, пронесло.

* * *

– Вот это я понимаю, нормально народ гуляет, – говорю я, остановившись в начале улицы Савичяус, которая превратилась в один огромный кабак под открытым небом. Сейчас везде примерно такое творится, все городские бары и рестораны, получив разрешение на уличную торговлю, выставили наружу столы. Просто улица Савичяус узкая и короткая, поэтому выглядит очень эффектно: автомобильное движение перекрыто, мостовая заставлена стульями, но мест всё равно не хватает, люди с тарелками и стаканами даже на тротуарах сидят. Хотя время для разгула и кутежа, по идее, не самое подходящее – три часа пополудни буднего дня.

– Да, отлично сидят, заглядение, приятно смотреть, – подтверждает Нёхиси, по случаю обхода возродившихся кабаков принявший вполне традиционный человеческий облик и нацепивший нарядный растаманский берет. – Похоже, – говорит он с нарастающим энтузиазмом, – весь этот переполох пошёл горожанам на пользу. Что-то важное про жизнь они всё-таки поняли. И теперь пьют не просто какие попало напитки, а полезный для организма оранжевый цвет.

– Не хотелось бы разбивать тебе сердце, но боюсь, они пьют не сам цвет, а модный сезонный коктейль апероль-шприц.

– Это им только кажется, – смеётся Нёхиси. – И тебе заодно. Но на самом деле, совершенно неважно, как вы это себе объясняете. Про оранжевый цвет бессмысленно думать, его надо пить.

От избытка чувств он взлетает над улицей Савичяус целой стаей павлинов, вопя ужасными голосами и сметая сверкающими хвостами пустые пластиковые стаканы со всех столов. Публика созерцает этот полёт валькирий скорее с лёгкой досадой, чем с удивлением, словно павлины всегда у нас жили и достали всех хуже галок и голубей. Оно, в общем, понятно: те, кто гулял всю весну по улицам, и не такого здесь навидались, а кто дома сидел, наверное просто забыли, что бывает, а чего не бывает, как вообще устроена жизнь.

Совершив круг почёта над улицей Савичяус, павлины возвращаются и после нескольких неудачных попыток всей стаей усесться мне на плечо снова превращаются в более-менее человека. Столько зрачков в глазах у людей не бывает, и пальцы у нашего брата обычно втрое короче, но с учётом возвышенного настроения Нёхиси, будем считать, нормально он выглядит. Чего зря придираться, когда всё и так хорошо.

– Нам тоже срочно надо оранжевый цвет, – заключает он, страшно довольный происходящим. – И стулья, и стол под тентом. Не для того я в этот мир явился, чтобы лишения здесь терпеть!

На всей улице Савичяус нет ни единого свободного места, даже на порогах и подоконниках всё забито, не втиснуться, разве только на крыше засесть. Но когда Нёхиси чего-нибудь надо, он это непременно получит. Вот и сейчас немедленно освобождается ближайший к нам стол, из бара «Бромас» выскакивает парень в наколках, ставит перед нами бокалы с оранжевым аперолем и льдом. И тогда я наконец осознаю, что такое настоящее всемогущество. Всё, что удавалось нам до сих пор – пустяки.

* * *

В кафе у Тони нынче ночью аншлаг, я бы сказал, afterparty: после полуночи к нам ввалились подгулявшие сотрудники Граничной полиции, весь день патрулировавшие заведения общественного питания на предмет выявления лучшего апероль-шприца в городе. В ходе определения победителя члены жюри пришли в такое приподнятое настроение, что присудили первый приз сразу всем.

Мы с Нёхиси тоже ввалились в кафе сразу после полуночи, и день перед этим сходным образом провели. Тоже обошли столько баров, сколько успели, с целью отыскать самый безупречно, идеально, вопиюще оранжевый апероль-шприц. И, естественно, тоже пришли в приподнятое настроение, не хуже Граничной полиции, потому что будь ты хоть трижды неведомо чем, а это не шутка – столько литров истошно-оранжевого вполне человеческим ртом проглотить.

То есть, в итоге, на голову Тони, весь вечер кормившего условно нормальных гостей, среди ночи свалилась вдохновенная толпа алкашей, жаждущих съесть и выпить не только всё, что осталось, но и то, чего не осталось совсем. К счастью, один из нас – Нёхиси, а уж если он в кои-то веки всерьёз желает кутить, а не дрыхнуть котом, повар может расслабиться: пироги в духовке появятся совершенно самостоятельно, и полное отсутствие позавчерашнего супа отлично разделится на две с лишним дюжины алчных ртов.

– Вот это удачно сейчас получилось, – вздыхает Тони, выливая остатки супа себе. – Потому что я за вечер вконец упахался, даже бутылки больше нет сил открывать. А с другой стороны, не оставлять же вас всех голодными. Сложный этический выбор. Но предрешённый заранее, причём не в мою пользу. И тут вдруг оно само!

– Так в моём представлении выглядит справедливость, – говорит ему Нёхиси. – Всякий нуждающийся в спасении должен незамедлительно быть спасён.

– Надо было Стефану вербовать тебя не в городские духи-хранители, а в спасители мира, – ухмыляется Альгирдас. – Что-то шеф сплоховал.

– Спасибо, – вежливо отвечает Нёхиси. – Но я даже в состоянии полного всемогущества столько не выпью, чтобы на такую аферу пойти.

– Ох, да, – подтверждает Ари из Граничной полиции, – спасителям мира трудно живётся. Я был когда-то знаком с одним, так его почти в каждом спасаемом мире убивали, обычно довольно зверски. Буквально в трёх из сотни нормально пожил.

Ари вообще-то выдуманный. Среди нас он – единственный овеществившийся литературный персонаж. Не дух, не демон, даже не наваждение, а просто книжный сказочный принц. И знакомые у него, ясное дело, такие же выдуманные, и их истории тоже. А всё равно дело чувак говорит.

– Получается, Стефан всё правильно сделал, – заключает Кара. – Всё-таки он абсолютно ужасный. Вечно оказывается прав!

– Есть у него такой недостаток, – соглашаюсь я, на миг оторвавшись от супа, который, ликуя, клокочет в тарелке, как взбесившийся первичный бульон. – Ужас, на самом деле. Невыносимо! Не понимаю, как он ещё жив.

– Ну так из вредности же, – совершенно серьёзно объясняет Альгирдас. – Чтобы все вокруг продолжали страдать от его правоты.

Правда, однако, заключается в том, что все присутствующие с огромным удовольствием сейчас пострадали бы, при условии, что к правоте будет прилагаться сам Стефан, можно даже с утроенной вредностью. Всё-таки очень не хватает его.

Часа через два гости понемногу расходятся – кто-то обычным образом, через дверь, а кто-то, уснув за столом, сразу же просыпается дома; очень полезный навык, но под силу только самым опытным мастерам.

Мы остаёмся втроём, Нёхиси, я и Тони, как в старые времена, когда Тонина пиццерия с моей лёгкой руки только-только невесть во что превратилась, и мы ещё сами не понимали, как в этом быть и что делать – с помещением и с собой. Зато Нёхиси сразу отлично всё понял и стал Тониным первым клиентом. Сидел на туманном будущем стуле за одним из мерцающих бликов, из которых потом родились столы, и требовал ужин, а также немедленно выпить, музыки и цветов; впрочем, с цветами можно не заморачиваться, они сами вырастают везде, где появляется Нёхиси, особенно если он пьян. Когда Нёхиси всерьёз напивается, он, как и люди, перестаёт держать себя в руках, и иногда творит то, чего, согласно контракту, ему здесь творить не положено; короче, самый кайф начинается, или, как выражался в таких случаях Стефан, самая жесть.

Но это, к сожалению, крайне редко случается. Всё-таки Нёхиси – всемогущее существо, поэтому нипочём не напьётся, пока сам того как следует не захочет, а он вечно на что-нибудь отвлекается; в последнее время вообще завёл себе моду в разгар любого веселья становиться котом. Говорит, быть котом в сто раз интереснее пьянства. К тому же, в коте снятся самые сладкие сны.

Однако сегодня Нёхиси с нами, в смысле, он совершенно не кот. И не дракон, и не птичья стая, даже не сбывшееся пророчество о пробуждении Ктулху, а вполне человекообразное существо; правда, от макушки до пяток оранжевое в честь апероля, но цвет не мешает ему быть пьяным, а мелким бледно-розовым маргариткам – стремительно прорастать прямо в щелях между половицами, так что мы сидим практически на лугу.

– Хорошо у нас май начинается! – говорит Тони и улыбается так, что будь я маем, больше никогда бы и не заканчивался, остался бы с нами здесь навсегда.

При слове «май» Нёхиси неудержимо хохочет, его почему-то страшно веселит, что у отдельных отрезков времени есть имена. Говорит, более абсурдной идеи в жизни не слышал, хотя побывал во многих нелепых мирах.

От смеха Нёхиси, как от сквозняка одновременно распахиваются все окна – то, которое выходит на улицу Арклю, где мы сегодня стоим, и два других, ведущие в неизвестность. Причём одно – примерно понятно, в какую именно, оттуда к нам порой приходят те клиенты, которым мы снимся, и просто одичавшие от долгого одиночества ни разу никем не увиденные сны. Зато дальнее окно выходит натурально хрен знает куда, даже Стефан в него лезть не решался, хотя ему, по идее, все моря по колено, и ладно бы только моря. Нёхиси тоже в это окно никогда не суётся; правда, не потому, что робеет. Говорит, что не хотел бы там всё поломать. Он и с меня взял слово не лазать в это окно ни при каких обстоятельствах. Нёхиси так редко меня о чём-то просит, что глупо бы было не пообещать; впрочем, в моём нынешнем положении это невеликая жертва – неизвестностью больше, неизвестностью меньше, кто их будет считать.

Что находится за этим окном, Нёхиси не рассказывает – мне и, вроде бы, вообще никому. Говорит, наша заоконная неизвестность пока очень юная, и как все подростки, хочет быть страшной тайной, грех дитя обижать. Причём реветь страшным басом, изображая другого младенца, чтобы его разжалобить – затея бессмысленная, я уже проверял.

И вот сейчас из распахнутой сквозняком юной супер-засекреченной неизвестности, то есть из самого дальнего окна внезапно вываливается чемодан такой дикой расцветки, словно его создали для съёмок пропагандистского фильма о тяжёлых последствиях употребления ЛСД. Подскакивает, разворачивается на колёсиках, подъезжает к Нёхиси, прыгает ему на колени и замирает, благодарно бурча какие-то междометия на своём чемоданном, неведомом нам языке.

– Ёлки, это что за сраная мистика? – возмущается Тони. – Посидеть нормально невозможно вообще.

– Это не сраная мистика, а просто Стефанов чемодан, – пожимает плечами Нёхиси. И утешительно чешет чемодан под колёсами, как чешут за ушами котов.

– Какой чемодан? – хором спрашиваем мы с Тони.

– С которым он в отпуск ездил. В какой-то человеческий город. Буквально на той неделе… нет, обсчитался, примерно полгода назад.

– Но тот чемодан был чёрный.

– А то типа цвет – константа! – хохочет довольный Нёхиси. – Посмотри на меня!

– Если это тот самый чемодан, в нём должна быть книжка про Бойса, – вспоминаю я. – Стефан привёз мне подарок, а отдать не успел, чемодан слишком шустро от нас удрал, и с концами. Давай проверим, может, книжка ещё на месте? Открывай!

– Но мы не можем грубо в него вторгаться, – укоризненно отвечает Нёхиси. – Этот чемодан – существо с развитым сознанием и свободной волей; её наличие он нам уже доказал. Так что придётся с ним договариваться. Просить, убеждать, обольщать.

Чего только со мной в жизни не было, но чемоданы я до сих пор не обольщал. Ладно, ничего не поделаешь, надо пробовать. Всё однажды случается в первый раз.

– Уважаемый чемодан, – говорю я, для пущей убедительности повиснув на люстре и струясь с неё, как комнатное растение. Пусть сразу поймёт, что я свой. В смысле, тоже неизвестностью прибабахнутый по самое не могу.

На этом месте меня разбирает смех. Ничего не могу поделать, вишу на люстре вниз головой, молитвенно сложив руки, и ржу.

– Отдай ему книжку, пожалуйста, – говорит чемодану Нёхиси. – Это подарок от Стефана. Видишь, как мучается человек.

Чемодан снова бурчит междометия, на этот раз со скептической интонацией, типа все бы так мучились. И он совершенно прав. Тем не менее, что-то внутри чемодана щёлкает, он приоткрывается, и на луг с маргаритками, в который превратился наш пол, выскакивают несколько разноцветных, как попугаи лягушек и вываливается здоровенный талмуд.

– Какие клёвые жабы! – восхищается Тони. – Идите сюда, клёвые жабы, я вас чем-нибудь накормлю.

Лягушек второй раз просить не надо, они дружно запрыгивают на стол. А я наоборот, падаю с люстры на пол и накрываю добычу собой, а то вдруг чемодан передумает и снова спрячет подарок? Кто знает, что у него на уме. Не доверяю я чемоданам. Всё-таки иная раса, представители чуждой культуры. Будь здесь Стефан, сказал бы сейчас, что я ксенофоб.

– Спасибо, – ласково говорит чемодану Нёхиси. – Я рад, что с тобой можно договориться. Волшебным предметам лучше иметь хороший характер. А ты после таких приключений очень волшебный предмет!

– Смотрите, – почти беззвучно говорит Тони, указывая на скачущих по столу лягушек. – Лопают! Они буквы лопают. С цифрами, твою мать. Что ни давал, ничего не жрали, я уже думал, надо их выпускать на улицу, пусть там пасутся, раз мою еду не хотят. А на столе лежал счёт, Кара попросила записать, сколько они всей бандой наели и выпили, чтобы потом отдать; я еду не считал, потому что она сама появилась, но выпивку по-честному записал; ай, на самом деле, уже неважно, потому что – смотрите, от всех моих записей остались только тире и точки. Знаки препинания они, получается, не едят…

– …потому что знаки препинания невкусные, как приправы, – завершаю я, наконец оторвавшись от книги с работами Бойса, которую листаю уже четверть часа.

– Ну здрасьте, – возмущается Тони. – Приправы как раз – самое вкусное.

– Сейчас я тоже так думаю. Но в пять лет мне казалось иначе. А если это мои лягушки, я их примерно в пять лет сочинил.

– Твои лягушки? – переспрашивает Тони. – Твои?!

А Нёхиси знай себе чешет чемодан за колёсами. И с загадочным видом молчит.

– Точно не знаю, – говорю. – Мои, или просто очень похожие. Когда мне было пять лет, я придумал таких специальных разноцветных лягушек, которые водятся в библиотеках и подъедают слова из книг. И цифры тоже жрут, не поморщившись. Но точки не трогают. И запятые. Я тогда представлял, что точки с запятыми для них примерно как чёрный перец горошком, который я сам всегда из еды вылавливал и выбрасывал после того, как однажды случайно разгрыз. И гвоздика такая же подлая. И гадский лавровый лист.

– Ни фига себе, – улыбается Тони. – Ну ты даёшь! Лягушки из библиотеки! Жрут слова!

– Ой, да я тогда с утра до ночи сочинял всякую хрень. Теперь уже и не вспомню, дырявая голова… А, вот, например, специальные дома для войны…

– Дома для войны?!

– Да. Я тогда ужасно любил оружие, любимые игрушки – деревянный меч и водяной пистолет. Но при этом смотрел со взрослыми кино про войну, и мне очень не нравилось, что всё вокруг разрушается, и убивают безоружных людей, которым неинтересно, они не соглашались в это играть. Поэтому я придумал, что должен быть специальный дом, в котором всегда война. Кто хочет пострелять и мечом порубиться, идёт в этот дом и воюет. А когда надоест, уходит оттуда, и всё. И кстати, был ещё дом для детства, я его придумал, когда увидел, как отец с дедом вдвоём собирают подаренный мне конструктор. Понял, что взрослым не хватает игрушек, поэтому нужно специальное место, куда все взрослые могут ходить и как в детстве играть. Потом, книги, которые нас читают. Не всё же только нам их читать!

– Это как?

– Книга, герои которой сами ничего не делают, зато очень хотят узнать, как мы тут живём. По моему замыслу, надо открыть книгу, чтобы им было видно всё, что происходит, а потом устроить себе интересную жизнь, чтобы книжным героям не было скучно. В идеале, чтобы завидно стало им! Совершать подвиги, путешествовать, делать открытия; в крайнем случае, можно просто подраться, показать фокус, или что-нибудь изобрести. Я был уверен, что с такими книгами люди наконец-то научатся жить интересно. Хвастаться-то все любят. И уж точно никто не захочет выглядеть рохлей и дураком.

– То есть, тебе с раннего детства хотелось перевоспитать человечество? – изумляется Тони.

– Ещё бы. Сколько себя помню, не мог понять, зачем жить плохо, когда можно жить хорошо? Но справедливости ради, я не только исправительные гуманитарные проекты придумывал, но и просто всякую ерунду, потому что смешно. Типа тех же библиотечных лягушек, или демонов, которые прячутся в пирожках.

– Демоны в пирожках?

– Ну. Сидят там тихо, пока кто-нибудь не откусит, а потом изнутри укоризненно большими голубыми глазами глядят. И питаются воплями, у кого заорали громче, тот и сыт.

– Кстати, подобных существ очень много, – вставляет Нёхиси. – Многие низшие духи питаются страхом, или другими эмоциями, которые сами же вызвали. Я этой ерундой никогда особо не интересовался, но вроде, считается, что самая калорийная – именно страх.

Вот им сейчас раздолье! – думаю я. Но портить себе настроение в кои-то веки совершенно не хочется. Очень уж хорошо сидим. Поэтому я поспешно, чтобы отвлечься от неприятной темы, говорю:

– Ещё я тогда придумал страшных чудовищ, которые иногда по ночам вылезают из-под земли и бродят по городу в темноте. Все, кто их видит, пугаются до полусмерти, думают, пришёл конец. Но чудовища безобидные. К людям они приходят за сыром. Очень уж любят сыр, везде его ищут, если найдут, забирают, оставив в обмен золотые монеты, и уходят страшно довольные. Правда, монеты исчезают, когда на них падает солнечный свет, но чудища не виноваты. Их этой практической метафизике в школе никто не учил…

– Погоди, – перебивает меня Тони. – Они же реально есть.

– Кто?

– Твои подземные чудища. Иногда приходят ко мне за сыром. Очень любят сыр. И оставляют деньги, которые исчезают при дневном свете, всё как ты говоришь. Но кстати, я научился обменивать эти монеты на нормальные деньги по очень хорошему курсу в таком специальном сне для обмена валюты; вернее, Стефан меня научил… Погоди, ты их что, никогда не видел?

Мы с Нёхиси вопросительно переглядываемся.

– Не припомню таких. Наверное, мы с ними ни разу здесь не совпали. А ты?

Нёхиси отрицательно мотает оранжевой головой и спрашивает:

– Они из дальнего окна вылезают?

Тони хмурится, вспоминая.

– Когда как, – неуверенно говорит он. – Вроде, пару раз в дверь стучали. Но кстати, уходят всегда только в это окно!

– А, ну ясно тогда, – кивает Нёхиси. И продолжает чесать чемодан.

– Что тебе ясно?! – дуэтом спрашиваем мы с Тони.

Что Нёхиси совершенно точно умеет, так это посылать всех подальше с вопросами, на которые ему неохота, или просто лень отвечать. Эта его способность от частичной утраты всемогущества не пострадала, к моему величайшему сожалению. Лучше бы как раз пострадала только она.

Но сегодня нам повезло. Нёхиси почти по-настоящему пьян, и язык у него развязался. Поэтому он говорит:

– Слушайте, ну сложите вы уже два и два. Сколько можно тупить. – Однако оглядев наши лица, на которых сейчас не то что просветления, а даже работы мысли не наблюдается, Нёхиси вздыхает и спрашивает: – Кто когда-то пиццерию в наваждение высочайшего уровня блаженной достоверности превратил, не только не понимая, что делает, но даже не ведая, что творит?

– «Не ведая, что творит» – моё второе имя, – невольно улыбаюсь я.

– Вот именно, – серьёзно соглашается Нёхиси. – Логично было бы предположить, что прилагающаяся к наваждению неизвестность тоже твоя!

– Да откуда у нас логика? – удивляется Тони. – Ты что, забыл, с кем связался? Мы вдохновенные мистики, эй!

– Ну, тоже правда! – смеётся Нёхиси. – Чего я, действительно, с логикой к вам пристал.

Они ржут, даже Стефанов чемодан поскрипывает, хихикая, а я сижу, как пристукнутый пыльным мешком. Потому что в голове не укладывается… а что, собственно, в ней должно уложиться? Не понимаю я совсем ничего.

Наконец спрашиваю:

– Хочешь сказать, за этим окном находится всё, что я в детстве выдумал?

– Не хочу. Но уже сказал, – разводит руками Нёхиси и на лету подхватывает чуть было не рухнувший на пол с его колен чемодан. – Но кстати, не только в детстве. Вообще за всю жизнь. И не только выдумки, но и мечты. И просто желания. И представления о том, как чего должно быть.

– Выдумки, мечты и желания? И представления? За всю мою жизнь?! Всё вместе? Вперемешку? Боже, какой же там ужас творится. Теперь понятно, почему Стефан туда не решался залезть.

– Да не ужас, а хаос, – пожимает плечами Нёхиси. – Просто сырой материал, из которого при обработке может получиться реальность. Прекрасный хаос, высокого качества, потому что его создал не кто-то, а именно ты. А ты отличный, лучше всех в мире! – оптимистически заключает он. – Будь иначе, я бы с тобой не дружил.

– Значит, хаос, – повторяю я, просто чтобы не молчать. – Значит, сырой материал. Из которого, значит, может получиться реальность. Балет «Сотворение мира», и я выхожу весь такой на пуантах. А это ничего, что я совсем чокнусь сейчас?

– Не советую, – серьёзно говорит Нёхиси. – Совсем чокнутым я тебя уже видел, по-моему, перебор. Главное, тебе самому никакого удовольствия. Лучше оставайся, как есть, слегка долбанутым. Самое продуктивное твоё состояние. Держи баланс!

Тони ставит передо мной стакан, наполненный чем-то ярко-зелёным.

– Хотел бы соврать, что это настойка на свете нашего Маяка, но её я пока не сделал, потому что луч в бутылку не ловится; ничего, придумаю что-нибудь. А это просто водка с тархуном. Коктейль «Зелёные доски», я его даже не сам изобрёл, а кто-то из гостей научил; то ли Эдо Ланг, то ли Кара, не помню, хоть застрели. Но вкусно – убиться. И с ног не валит, только слегка изменяет отношение к жизни; как правило, на чуть более легкомысленное. Выпей, короче, хуже не будет, точно тебе говорю.

– Мне тоже давай, – оживляется Нёхиси. – Самое время добавить в себя зелёного цвета! Не всё же один оранжевый пить.

– Тут, по рецепту, нужны ещё три соломинки, – говорит Тони, протягивая ему стакан. – Но я, вот честно, понятия не имею, куда я их задевал.

От коктейля в голове становится звонко и, я бы сказал, насмешливо, причём в основном над собой. Отличное настроение, пусть будет, беру.

– И что теперь с этим хаосом делать? – спрашиваю я Нёхиси.

– Пока ничего с ним не делай, – серьёзно говорит он. – Пусть просто будет, твой хаос никому не мешает, и ему самому с собой хорошо. Когда-нибудь слепишь себе из него реальность, какую захочешь. Но сейчас не суйся туда, пожалуйста, очень тебя прошу. Будет довольно обидно, если ты и дело не сделаешь, и себя угробишь. Лично я тогда вообще понимать перестану, что я тут делаю, в чём смысл моей нынешней жизни, и зачем было это всё затевать.

– Ладно, – говорю я, – не буду. Ещё чего не хватало – до экзистенциального кризиса тебя доводить! Тем более, я не умею создавать реальность из хаоса. Это же, наверное, сперва потренироваться надо? На каком-нибудь чужом хаосе? Которого не жалко. На какой-нибудь ерунде.

– Так ты уже тренировался! – смеётся Нёхиси. – Например, когда превратил пиццерию в это кафе.

– А. То есть, это оно и было? – радуюсь я. – Слушай, а хорошо получилось! По-моему, я – талант.

– Да не то слово, – хором говорят Тони и Нёхиси.

От полноты чувств я ложусь прямо на пол, в смысле, на маргаритки, которые сейчас у нас всюду растут. Удивительно всё-таки – вроде бы, закрытое помещение, а под ногами цветущий луг. И под потолком явно просто для моего удовольствия кружатся облака. Но барная стойка никуда не делась. И стулья. И холодильник на месте. И буфет, и плита. Вот и отлично. Пусть будут. Очень этим всем дорожу. Всё-таки Тонино кафе – лучшее место в мире. Да во всех мирах сразу; я пока мало что видел, но заранее совершенно уверен, на деньги спорить могу. Как сказал Нёхиси – наваждение какой достоверности? А, ну точно, блаженной; какой ещё, в самом деле. Короче, пусть оно будет вечно, заверните, беру.

– Круто, конечно, было бы забабахать целую реальность, как это кафе, – наконец говорю я. – С таким, как здесь настроением – заходишь, и сразу по умолчанию счастлив и во всё, что на глаза попадётся, влюблён. Чтобы одним она снилась, другим, как изнанка, в открытых Проходах мерещилась, а третьи живьём приходили – у кого как получится, годится любой вариант. Только если уж пришли целиком, пусть живут там нормально, а не тают, как на нашей изнанке. Потому что это нечестно – таять насмерть в волшебном мире, куда каким-то чудом попал.

Цвета

май 2020 года

Дел было много: по выходным концерты, почти каждый день репетиции, ещё и роман закрутился с отличным мальчишкой, студентом, обескураживающе молодым; познакомились по вине Эдо Ланга, который назначил обоим встречу в одной и той же кофейне, а сам прийти на неё забыл. В феврале начала записывать новый диск, его одного с лихвой хватило бы, чтобы поглотить всё внимание целиком. Но как бы ни была занята, как бы с ног ни валилась, какими восхитительными соблазнами ни дразнила бы жизнь, а раз в неделю Цвета ходила на Другую Сторону. Не избавляться от страха, она уже давно ни черта не боялась, много раз там бывала и неизменно легко возвращалась на свет Маяка. Но и не развлечения ради. Ходила по делу. Не было для неё сейчас дела важнее, чем по ночам играть на Другой Стороне. Не в ансамбле Симона, как когда-то мечтала, не соло в каком-нибудь клубе, а просто ночью на набережной. Под мостом.

В самом начале весны решила попробовать, просто из любопытства – как теперь получится играть на Другой Стороне? Лучше, чем было с Симоном, или опять ерунда? Место и время выбрала исключительно потому, что ночью по этой набережной никто никогда не гуляет. Тем более, под мостом. И вдруг какая-то тётка буквально свалилась на голову, неизвестно откуда взялась. Сперва призналась, что разревелась от музыки, а потом обняла и оказалась чем-то невероятным – ветром? Не ветром? Вечностью? Космосом? Чем? Факт, что тётка исчезла, как не бывало, а на набережной сразу поднялся ветер – тёплый, дразнящий, нездешний. Нет таких ветров ни дома, ни на Другой Стороне. Цвета потом ещё долго сидела под мостом, пытаясь собраться – не с мыслями, а с тем потаённым, что глубже и гораздо важнее их. Ничего, конечно, не поняла, но точно знала, что стала свидетелем и даже отчасти причиной чуда; какого – бог весть. И за это ей теперь полагается награда, она же долг – играть по ночам на Другой Стороне и знать, что пока ты играешь, на город ложится тень того непонятного, тайного чуда. Чудо не повторяется, но всё равно каким-то образом возвращается – на краткий и вечный миг.

За этим она туда и ходила, как на работу, по расписанию – за чудом, за ветром нездешним, за смутной тенью неизвестно чего, важнее которого ничего не может быть в жизни. А может, и после неё.

Это было похоже на контракт в элливальском клубе для мертвецов, которого нет на бумаге, стороны просто договариваются на словах, но потом весь год, или на сколько договорились, ты просто не можешь уехать, или пропустить выступление, хотя за руку никто не держит и за ухо не тащит, наоборот, готовы идти навстречу твоим капризам и в любой момент отпустить – так тебе все говорят. Но на деле это так не работает, всё равно никуда не денешься, придёшь и сыграешь, когда положено, само получится, неизбежно сложатся обстоятельства: заболела – поправишься, напилась – протрезвеешь, собрала чемоданы – перенесёшь отъезд.

Так же вышло и с тайными концертами под мостом на Другой Стороне. Все дела, которые теоретически могли бы им помешать, сами собой отменялись, Цвете ни разу не пришлось выбирать. Даже если весь день ощущала себя разбитой, к ночи неизменно становилась весела и бодра. А когда Эдгар, который всегда по первой же просьбе отводил её на Другую Сторону, в последний момент отменил встречу из-за каких-то дел, Цвета без особой надежды, просто потому, что всё равно уже вышла из дома, попробовала пройтись их обычным маршрутом, подражая его стремительной лёгкой походке, полуприкрыв глаза. И оказалось, что она уже распрекрасно попадает на Другую Сторону без посторонней помощи, сама. Эдгар потом смеялся – вот так и становятся мастерами, всем кажется, что внезапно, ни с того, ни с сего, а на самом деле, закономерно: опыт уже накопился, да и просто время пришло. Но Цвета была уверена, что дело вовсе не в опыте и мастерстве. А в том, что ей обязательно надо играть там на набережной под мостом.

Когда в городе заговорили, что воздух Другой Стороны стал ядовитым, так что даже опытные контрабандисты туда ходить зареклись, Цвета сперва не поверила, чего только люди не выдумают, чтобы цены на контрабандные товары взвинтить. Но Эдгар, с которым они сдружились, информацию подтвердил: жители Другой Стороны так сильно боятся какой-то новой болезни и сопутствующих ей неприятностей, что атмосфера отравлена страхом, как ядовитым газом; вроде, они сами ничего особо не чувствуют, но наши получают там отравления разной степени тяжести, так что лучше пока туда не ходить. Сам он не страдал от отравленной атмосферы, потому что много лет прожил на Другой Стороне, и теперь, оказавшись чуть ли не единственным поставщиком контрабандных товаров, стремительно богател. Но всё равно особо там не задерживался, благо жену перевёз к себе ещё в середине зимы. Им повезло: оказалось, она не тает, может здесь постоянно жить. Впрочем, сам Эдгар был совершенно уверен, что дело не в везении, а в любви: если крепко любишь человека Другой Стороны, он не станет незваной тенью; вроде бы, Эдо Ланг узнал это от кого-то из высших чинов Граничной полиции и ему рассказал. Ну чёрт его знает, может, и правда. По крайней мере, приятно верить, что мир устроен именно так.

Так или иначе, что бы сейчас ни творилось на Другой Стороне, сама Цвета ничего особенного там не ощущала, хотя прежде была очень чувствительной; на её собственный взгляд, чересчур. Ей на Другой Стороне и без всяких дополнительных ядов было не по себе. Но теперь она возвращалась оттуда бодрая и счастливая; Эдо Ланг, в последнее время постоянно ошивавшийся на Маяке, смотрел на неё с изумлением: «Даже старые контрабандисты больше часа там не выдерживают, а тебе как об стенку горохом, ну ты даёшь!» А маячный смотритель Тони Куртейн смеялся: «Ты чего вхолостую туда-сюда бегаешь? Пора покончить с монополией Блетти Блиса! Когда уже сигареты таскать на продажу начнёшь?» Но по лавкам Цвета, конечно, ходить не стала. Вообще никакими делами на Другой Стороне не занималась, даже подарков близким не купила ни разу. Только играла на набережной, и всё.

Иногда к ней слетались черноголовые чайки, много, целая стая, и поднимали такой ужасающий гвалт, что Цвета почти переставала слышать свою трубу. Но не сердилась, была им рада, чайки, прилетевшие среди ночи, казались ей благодарной публикой, а их вопли – аплодисментами. Появление чаек словно бы дополнительно подтверждало, что она всё делает правильно. Хотя это Цвета знала и так.

Эдо

май 2020 года

Работы в этом семестре было немного, на Другую Сторону он не ходил, даже из города не уезжал, и не особо тянуло, потому что жизнь у Тони на Маяке оказалась не просто приятной, а натурально затянувшимся праздником, от которого только изредка отвлекаешься на дела, больше похожие на дополнительные развлечения, чем на тяжёлый труд; собственно, – вспомнил он, – дома всегда так и было, здесь работа не тяжкий крест, а один из источников радости, затем и нужна. Слишком долго прожил на Другой Стороне, нахватался дурных привычек, поэтому сперва так упахивался, никак не мог поймать нужный внутренний ритм.

Тони Куртейн на его счёт окончательно успокоился, убедился, что можно не ждать подвоха, никто не собирается драматически превращаться в незваную тень, лёжа пьяным в канаве без сознания и телефона, чтобы уж точно не попасться на глаза добрым людям и на помощь никого не позвать. Ослабил бдительность, завязал звонить по четыре раза на дню с вопросами: «Ты в порядке? Не таешь? На руки не забываешь смотреть?» И тогда с ним стало не просто легко, как только в юности было, но и совершенно невозможно рассориться; Эдо даже иногда возмущался: так нечестно, почему ты со мной не споришь и не орёшь по любому поводу, это что же, я теперь в нашем шоу главный злодей? Куда подевался твой говённый характер, я так не играю, эй! Оба вовсю вселились, торгуясь, чья сейчас очередь наезжать не по делу, или с мрачным видом весь вечер молчать, и от этого праздник становился совсем, окончательно и бесповоротно праздником – мало что может быть лучше, чем беспечно смеяться над тем, что когда-то довело до беды.

На самом деле, – это дошло до Эдо не сразу, а примерно недели за две – наконец-то сбылась золотая мечта их с Тони Куртейном общего детства: поселиться вдвоём в каком-нибудь волшебном месте, делать всё, что захочется, поздно ложиться спать, и чтобы Тони на ночь сказки рассказывал, он всегда умел сочинять истории интересней любого кино. Ну вот, получите и распишитесь, какое место вообще волшебное, если не Маяк.

По остальным пунктам тоже отлично всё вышло, включая Тонины сказки, только сочинять ему больше не приходилось, достаточно вспоминать. Эдо от него такого наслушался – волосы дыбом, и одновременно, естественно, завидно – Тони Куртейну, героям его рассказов, случайным свидетелям, всем. Вроде, у самого жизнь сложилась – грех жаловаться, а всё-таки как же обидно, что нельзя захапать все интересные судьбы и прожить их по очереди, в полном сознании, в памяти, как дегустируют вина, когда пробуя очередное, помнишь вкус предыдущих и можешь сравнить.

Уезжать никуда не хотелось, впервые в жизни, натурально как подменили его. Хотя в принципе такая возможность была, нынешнее расписание лекций он составлял, когда жил на Другой Стороне и заканчивал книгу, поэтому специально выбил себе перерывы, дважды в неделю по два дня; ну, «выбил», честно говоря, громко сказано, ему все шли навстречу. «Ты только будь, остальное уладим», – и весь разговор.

Удивительно было внезапно обнаружить, что живёшь в мире, который разными голосами и в разных формулировках постоянно твердит тебе: «Ты только будь». Раньше, когда сама реальность его отвергала, не принимала за своего, доброе отношение окружающих, которые носились с ним, как с писаной торбой, было приятно, но не особенно трогало – обычное дело беречь того, кто в беде, любого бы берегли. Но теперь, когда беда утратила актуальность, исчерпалась, стала просто одной из историй, которые может под настроение рассказывать Тони Куртейн, в отношении окружающих ничего не изменилось, и до Эдо постепенно начало доходить, что его здесь – ну, просто любят. Не как чудом спасённую жертву Другой Стороны, интересный научный феномен и символ надежды для других навсегда пропавших и их безутешной родни, а его, Эдо Ланга, всего, целиком. Потрясающее было открытие, хотя если сформулировать вслух, звучит наивно, самонадеянно, да и просто смешно. Но вслух и не надо, достаточно молча думать: «Меня тут все любят. Такого как есть, им почему-то нравится. Как же мне повезло».

Он, на самом деле, и раньше, до того, как сгинул на Другой Стороне был всеобщим любимцем, но тогда даже не то чтобы принимал это как должное, скорее, просто не замечал. А теперь наконец-то заметил. И после многих лет, проведённых на Другой Стороне, по-настоящему оценил – не как доказательство собственной исключительной ценности, а как чудесное свойство всё ещё новой и непривычной, несмотря на возвращённую память, среды. Видел, что люди любят не только его, но и друг друга, не всех подряд, но всё-таки каждый – многих, это здесь нормально вообще.

Он сам все годы, пока жил на Другой Стороне, точно так же легко, вдохновенно и бескорыстно любил окружающих – тех, кто хоть чем-то его зацепил. За манеру смеяться, или умение интересно рассказывать, за остроумные реплики, парадоксальный ум, бешеный взгляд, спокойствие в трудный момент, готовность помочь, способность искренне радоваться, да просто за лёгкость движений, выразительность жестов, или красивый поворот головы. И был бесконечно им всем благодарен – счастье встретить на своём пути человека, которого есть за что полюбить. Но там он такой был один, а здесь – практически каждый. Может быть, в этом и заключается основное отличие, – говорил себе Эдо. – Мы умеем легко влюбляться буквально во всё, что движется, чем вместительней сердце, тем радостней жить. А у них и с любовью не очень, и с радостью, прямо скажем, беда.

Жалко, конечно, – думал он иногда, – что мой так называемый «воскресающий взгляд» самом деле не очень-то воскрешающий. Элливальскому мертвецу ненадолго вернуть ощущение жизни, или, как Сайрус рассказывал, проходной концерт наполнить силой и смыслом – ну и всё. А с целой реальностью такой номер у меня не пройдёт – уже, собственно, не прошёл, глупо было бы это не понимать. Двадцать лет там прожил, а толку. В самом лучшем случае, сколько-то тысяч раз настроение кому-то поднял. И вот это реально обидно. Они там такие красивые, зелёные и золотые, а живут, как какие-нибудь серо-буро-малиновые, и умирают тоже хрен знает как. Ух, будь моя воля, я бы их всех воскресил немедленно и в чём-нибудь стоящем дополнительно утвердил! – и сам над собой смеялся, потому что когда у тебя внезапно на ровном месте началось острое воспаление святости, поржать над собой – единственный выход. Нет от святости других эффективных лекарств.

Он совсем не скучал по Другой Стороне. Заскучал бы, так сразу туда пошёл бы, никто за руку не держит, какие проблемы вообще. Но возвращаться туда по-прежнему не хотелось, хватит с меня этих вечных невидимых глазу сумерек, этой смертной, почти сладкой тяжести, ну её в пень.

Однако чего-то ему всё-таки явно недоставало – эфиопского кофе в картонном стакане на совершенно пустом бульваре? Полуразрушенных зданий, где деревья проросли сквозь дырявые крыши? Необъятных заброшенных пустырей? Двух речек с непростыми характерами и переброшенных через них мостов? Встреч – всегда внезапных – с неведомым, которое любезно притворялось почти понятным и говорило человеческим языком? А может, просто зелёного и золотого мерцания тамошних линий мира? Да, зелёного и золотого – больше всего.

Но когда живёшь возле моря, такие проблемы решаются просто. Не хватает тебе чего-то? Иди к морю, сразу хватит всего. Он и ходил, каждый день, причём иногда – не планируя, ноги сами несли. Шёл по улице, о чём-то задумался, и вдруг бац – ты уже на берегу. На сколько встреч опоздал, или вообще не пришёл, страшно вспомнить. Но ему почему-то всё с рук сходило, прощали легко.

Купаться ещё было рано, совсем не сезон. Зыбкое море и летом не особенно тёплое, обычно как следует прогревается только к началу осени, а весной оно чуть ли не холодней, чем зимой. Но он всё равно разувался, закатывал штаны до колен и лез в ледяную воду, потому что море есть море, быть рядом с ним недостаточно, надо – в нём.

Однажды ночью вот так же разулся, но вместо того, чтобы пошлёпать по мелководью вдоль берега, зачем-то пошёл вперёд, словно собирался нырнуть, как был, в одежде. И, чего доброго, правда нырнул бы; к счастью, это слишком сложно технически, когда море тебе максимум, по колено, словно оно не Зыбкое, а Балтийское, мелкое у берегов. Это что ли, – растерянно думал Эдо, – море нарочно старается, меня, дурака малахольного, от ледяного себя бережёт?

Шёл долго, четверть часа, не меньше, ступни окоченели так, что почти не чувствовал дно, но Эдо не поворачивал, хотя сам не знал, зачем бредёт по холодному мелкому морю, уходит всё дальше от берега – чтобы что?

Наконец опомнился, взял себя в руки, каким-то неописуемым сверхусилием развернулся, пошёл обратно; вопреки ожиданиям, добрался до берега быстро, минуты за три. На самом деле, ничего удивительного, всё-таки Зыбкое море есть Зыбкое море, само решает, кому в какую сторону сколько идти или плыть. Но это тоже было приятно, как будто море о нём позаботилось; собственно, не «как будто», а действительно позаботилось, пожалело продрогшего дурака, сперва стало мелким, как лужа, а потом мгновенно вернуло на берег, окатив напоследок брызгами прямо за шиворот, что на его языке наверняка означает: «Ну ты и псих».

Долго потом сидел на песке, растирая окоченевшие ноги, был ужасно собой недоволен, хотя толком не понимал, почему. Потому что сунулся в море и зачем-то куда-то побрёл? Или потому, что остановился и повернул обратно, так и не выяснив, что это было, куда так целеустремлённо шёл? Скорее всего, конечно, поэтому. Никогда не любил сдаваться. Даже глупости надо доводить до конца.

Да ладно тебе, – подумал он голосом Сайруса. – Нет у этой глупости никакого «конца». Никуда тебе не было надо. Это я зашёл в море. Это я промокнуть хотел! А ты зачем-то за мной повторяешь. Хорошо хоть не всё подряд.

Совершенно не удивился, но всё равно конечно был в шоке, одно другому не мешает совсем. Ночью у Тони Куртейна на Маяке лечился наливками от честно заработанной простуды, а от шока – Тониными рассказами про двойника. Точнее, не про самого двойника, а о том, как иногда хочется взять в руки нож и что-нибудь мелко нарезать, потому что двойник в это время рубит салат. И о том, как тот в трансе бродил по далёкому городу, а Тони Куртейн в это время бегал по лестницам и коридорам вперёд-назад, потому что не мог оставаться на месте. И как двойник сидел в своём волшебном кафе-наваждении, где быть счастливым так же естественно, как дышать, окружённый добрыми духами и чудесными зельями, и при этом натурально загибался от лютой тоски, потому что Тони Куртейна скрутило. Ещё и не такое бывает у двойников.

Слушал и выдыхал с облегчением: реально легко отделался. Сайрус мёртвый, но донельзя жизнерадостный, и связь у нас не настолько прочная, не настоящие всё-таки двойники. К тому же, он вечно занят по горло, редко обо мне вспоминает, а как сегодня на море, вообще впервые за всё время устроил; короче, мне ещё крупно с ним повезло.

Жанна

май 2020 года

Встретила Люси на улице, увидела издалека. Пока гадала, подходить, или лучше не стоит, потому что, – в смятении думала Жанна, – она же не отвечала на сообщения, вот и не надо к ней липнуть, навязываться нельзя, – Люси сама её заметила, обрадовалась, заулыбалась, ускорила шаг, почти побежала навстречу, сказала: «Как здорово!» – и крепко обняла. И тогда Жанна расплакалась, хотя обычно умела сдерживаться, рёвой уж точно никогда не была.

Люси не стала расспрашивать: «Ты чего? Что случилось?» – вообще не сказала ни слова, только утешительно гладила как маленькую по голове, а потом, всё так же обняв, куда-то повела, усадила, – Жанна к тому моменту уже почти успокоилась, но была рада, что не в одно из открывшихся буквально на днях кафе, где сейчас толпы народу, а просто на лавку рядом с детской площадкой, пока совершенно пустой.

– Извини, – наконец сказала она. – Нервы стали совсем ни к чёрту. Все сейчас друг от друга шарахаются, а ты меня обняла, и жизнь сразу снова как будто опять настоящая, как раньше была. Я поэтому разревелась. От хороших и… в общем, от разных чувств.

– Понимаю, – кивнула Люси. И добавила после паузы: – Теоретически, понимаю. Наверное. Меня долго в городе не было. Только сегодня вернулась. Что, серьёзно, все друг от друга шарахаются?

Жанна пожала плечами:

– Ну, сейчас-то уже не все. Как кафе и бары открылись, народ явно расслабился, осмелел. Но раньше все друг друга боялись. Включая моих детей. Совсем спятили со своим супер-гриппом. Орали в два голоса, один по вацапу, вторая из своей комнаты, чтобы сидела дома, не смела гулять. Потому что если я выйду на улицу и дерзко пройдусь по пустынному парку, сразу заболею сама, одновременно заражу всех на свете, и всё человечество немедленно умрёт в страшных муках лично из-за меня. Я отвечала: «Ладно, договорились, пойду погублю наконец этот мир, кто-то должен, пора», – и уходила. А назавтра заново начиналась та же самая ахинея. Вроде, мои же дети, не чьи-то. Рядом со мной росли. Всегда были отличные. Страшно ими гордилась, думала, что воспитала классных людей. И вдруг эти классные люди обезумели вместе со всеми, в первых рядах фанатичных борцов за святой карантин. Теперь, вроде, опомнились, извиняются. Объясняют, что в интернете писали страшные вещи, и они за меня боялись. А я, знаешь, совсем не уверена, что однажды смогу их простить.

– Да ладно тебе, – улыбнулась Люси. – Было бы что прощать. Нормальные у тебя дети, просто как все подростки, страшные дураки. А что слишком доверчивые, так это просто естественное следствие хорошей жизни среди взрослых, которым можно доверять. Ты сама им такую устроила; кто же знал, что гораздо полезней для становления личности орать по любому поводу, драть ремнём за чужие провинности, нести чушь безапелляционным тоном и неумело, бессмысленно врать. Ну может хоть теперь догадаются, что всем подряд безоглядно верить не стоит. Особенно интернету, правительству и любым новостям.

– Ты права, конечно, – вздохнула Жанна. – Но эмоции есть эмоции, от теоретического понимания они никуда не деваются; надеюсь, перегорят. Мне, знаешь, ужасно обидно, что мои дети оказались обычными. Такими, как большинство их ровесников, да как вообще все вокруг. И мои друзья оказались обычными, и мужчина, в которого ещё зимой была влюблена. А значит, и я сама – совершенно обычная тётка. Всё-таки ближайшее окружение не с потолка берётся. Оно всё о нас говорит.

– Ну здрасьте, – нахмурилась Люси. – Обычная такая нашлась.

– Теперь наверное уже да, – почти беззвучно сказала Жанна. – Как-то всё продолбалось. Я сама же и продолбала. Я у Тони в кафе с ноября не была. С тех пор, как оно начало скакать с места на место. Не попадается мне на глаза.

– Да ладно, – удивилась Люси. – Ты же осенью там бывала! Они уже из двора на Бокшто исчезли тогда.

– Один раз ты сама меня туда привела. А потом, уже в ноябре Иоганн-Георг на улице встретил, спросил: «Вы чего совсем нас забыли?» – и потащил в ближайший подъезд, который в тот вечер был входом. И всё… Ладно, нет, вру, не всё. На самом деле, один раз мне этот вход показался. В декабре, буквально за пару дней до Нового года я наткнулась на дверь дровяного сарая с белой вывеской в проходном дворе с Пилимо на Всех Святых, причём дверь была слегка приоткрыта, оттуда явственно пахло выпечкой и приправами, доносилась музыка и голоса. Но я тогда была не одна, а с мужчиной, который мне очень нравился. Сперва, как дура обрадовалась: вот это повезло, сейчас я его в Тонино кафе приведу! Но мой спутник вывеску в упор не видел. И не слышал никаких голосов. Он вообще не понял, чему я так радуюсь, сарай как сарай. Пришлось сделать вид, будто я пошутила. Ну и дальше пошли.

Люси ничего не сказала, только ещё крепче её обняла.

– Надо было мне, конечно, одной идти к Тони. От такой удачи нельзя отказываться – если уж дверь наконец-то появилась передо мной! Но я, понимаешь, тогда была по уши влюблена. В голове сплошная романтика. Новогодний праздник вдвоём, фейерверки, подарки, шампанское, как год встретишь, так его и проведёшь; дурацкая, кстати, примета, никогда не сбывалась, а я до сих пор зачем-то верю в неё. И вот, – думала я тогда, – предположим, я сейчас скроюсь за невидимой дверью, с его точки зрения, просто залезу в чужой сарай и исчезну. Но потом-то вернусь обратно, и придётся как-то всё объяснять, при условии, что меня вообще согласятся выслушать, а это совсем не факт. В общем, я решила, что не обязана подрываться, как по команде и, чего бы это ни стоило, ломиться в кафе, что эта дверь ещё сто раз мне покажется, зайду повидаться с Тони и остальными, когда буду одна. А что я с тех пор её больше не видела, как ни искала, тебе, думаю, ясно и так.

– Да ясно, конечно, – кивнула Люси. – Сама пару раз когда-то похоже влипала. Не с Тониной дверью, а с другими вещами; неважно сейчас. С тех пор я знаю, что чудеса ревнивы. Очень сердятся, когда мы выбираем не их, а что-то другое, и отворачиваются от нас. К счастью, чудеса вспыльчивы, но отходчивы. Отворачиваются не навсегда. По крайней мере, со мной так было. Но думаю, это общее правило. Кто угодно имеет право на любую ошибку, нельзя за это сердиться вечно. Просто сердиться можно, имеют полное право. Но вечно – всё-таки нет, нельзя.

Помолчала, подумала, скривилась, словно от боли, взмахнула рукой, словно бы отметая всё сказанное:

– Нет, не так. Я неправильно объясняю. Глупости говорю. Чудеса не люди, чтобы ревновать. Им вообще нет до нас дела, они просто существуют, и всё. Невидимая подкладка жизни, её тайный смысл. Очень трудно стать человеком, у которого есть постоянный доступ к чудесному. Получить его просто так, ни за что, в подарок, потому что случилось, и всё – да, так можно, если судьба досталась хорошая. Некоторым везёт. С этого обычно всё и начинается. У меня когда-то так было, и у тебя. Но навсегда сохранить связь с чудесным гораздо трудней. Просто хотеть недостаточно, это я точно знаю. Проверено на себе. Надо хотеть чуда больше всего на свете, а не как приятного дополнительного развлечения в свободное время, после настоящих важных, серьёзных дел. Евангельское «Оставь отца своего и мать свою и иди за Мной» – оно же на самом деле об этом. О правильной расстановке приоритетов – чудесное должно быть превыше всего. Только оставлять приходится гораздо больше, чем отца с матерью. Весь знакомый, привычный мир. Но у меня хорошая новость: когда я говорила, что чудеса вспыльчивы, но отходчивы и отворачиваются о нас не навсегда, я на самом деле имела в виду, что рано или поздно нам удаётся правильно расставить приоритеты и по-настоящему, с испепеляющей страстью и неподдельным отчаянием захотеть. Кто однажды прикоснулся к чудесному, уже не сможет без него жить. Просто обычно это не мгновенное изменение, а очень долгий и трудный процесс.

– Я уже прямо сейчас не могу жить без чудесного, – мрачно сказала Жанна. – Ни в чём больше нет смысла, я за эту весну хорошо поняла. И с отчаянием у меня давно всё в порядке, поверь. Но этого оказалось недостаточно. Не возвращаются ко мне чудеса.

– Да просто у нас тут всё медленно делается, – вздохнула Люси. – Стефан – ты же знаешь Стефана? ну, у Тони в кафе точно видела, он там часто сидит – так вот, он говорит, что материя в нашем мире инертная, другой нам тут пока не положено. И всё вокруг, и мы сами, бедняжечки, из неё состоим. Поэтому все изменения происходят настолько медленно, что поначалу кажется, не происходят. Не получится ничего никогда. А потом – бац! – и мы понимаем, что всё уже стало иначе. Утраченное чудесное снова явилось по наши души, и теперь уже не отступится, потому что мы – часть его.

Жанна наконец набралась храбрости и спросила:

– А почему ты мне не отвечала на сообщения? Я, знаешь, даже решила, что ты – часть чудесного, поэтому теперь тебя для меня тоже нет. Но ты есть!

– Ты мне в марте писала?

– Да. И в начале апреля. А потом перестала писать.

– Меня с – какого, дай вспомнить – пятнадцатого, что ли, марта в городе не было. Или с семнадцатого? В общем, примерно с тех пор и до сегодняшнего дня. И понимаешь, – Люси нахмурилась, потёрла ладонью лоб, – я была в таком месте, где невозможно проверить почту и мессенджеры. Считай, в дремучем лесу. Хотя в лесах-то у нас как раз интернет, вроде, ловит… Ай, да неважно. Тебе можно правду сказать. Я решила пока пожить в другой реальности. Давно хотела, но… на самом деле, не очень-то и хотела. Потому что у меня здесь была такая прекрасная жизнь. Город, друзья, мои экскурсии, лекции. Очень я всё это люблю. И вдруг экскурсии запретили, границы закрыли, всё пришлось отменить. Даже занятия со студентами только онлайн. И я психанула: да пошли вы все в задницу. Но, вопреки логике, ушла сама. Правда, не в задницу. Ну, куда смогла, туда и ушла.

Люси рассмеялась, Жанна тоже выдавила улыбку, хотя ей было совсем не до смеха. Спросила:

– Ты всё это время жила в том городе, куда… откуда за тобой иногда приезжает трамвай?

Люси кивнула:

– Вот именно. Всех провела! Сбежала от всемирного карантина на изнанку реальности, в волшебный мир. Ну, то есть, это для нас он волшебный. Тамошние жители думают, что они-то как раз нормальные. Обычные люди, обычная жизнь. А вот у нас тут жуткое место, страшная-ужасная Другая Сторона…

– Мне сейчас тоже кажется, что здесь жуткое место, – вздохнула Жанна. – Хотя ещё недавно очень любила этот город и свою здешнюю жизнь. Десять лет назад сюда переехала и сразу как в сказку попала. А потом – в совсем уж настоящую сказку, без «как». Думала, так теперь всегда будет. Но вторую сказку я по собственной дурости не удержала, а первая развалилась сама.

– Ну не совсем развалилась. Город-то точно в порядке, – улыбнулась ей Люси. – Он, слава богу, состоит не только из людей. В том числе, и из них, но не в первую очередь. Город есть город, он отдельное, самостоятельное существо. Огромный, сложный и неизменно прекрасный в любых обстоятельствах – для тех, кто любит его.

– Да, наверное. Просто я за весну насмотрелась на его пустынные улицы. На редких прохожих с дикими от страха глазами, которые, заметив тебя, перебегают через дорогу, словно ты бандит с автоматом. На толпы в супермаркетах, сметающие крупу с туалетной бумагой в таких диких количествах, словно до конца жизни теперь будут жрать кашу и гадить, а потом снова жрать… Извини, я сейчас очень злая. Эти глаза видели кое-что похуже пылающих штурмовых кораблей и Си-лучей близ врат Тангейзера. Цветущие сакуры, обнесённые высоченным забором, чтобы население не смело к ним подходить. Полицейских, сидящих в засаде в парке, чтобы штрафовать людей за отсутствие маски, в которой невозможно нормально дышать. Охранника, который гонит из книжного магазина старушку, потому что старикам теперь никуда заходить нельзя. Были нормальные люди, и вдруг превратились в чудовищ с пустыми глазами; я почему-то уверена, что уже без бессмертной души. Этот город для меня больше не будет прежним. Ну или это я сама не могу снова стать прежней, влюблённой в него и в жизнь. Я бы, знаешь, плюнула и уехала, да некуда уезжать, во всём мире примерно то же самое, а то и гораздо хуже. Нас тут хотя бы не заперли, не запретили отходить от дома больше, чем на сто метров, комендантский час не ввели. Наверное, надо быть благодарной судьбе за такое везение. Но я не благодарна. Совсем.

Люси не стала спорить. Сказала:

– Идём, погуляем. Я по Вильнюсу ужасно соскучилась. Только ради него и вернулась; буду теперь, наверное, часто бегать туда-сюда, потому что никаким разволшебным миром этот город не заменить. У тебя есть время? Лично я совершенно свободна почти до восьми.

Жанну дома ждала куча работы, которой, вопреки её ожиданиям, стало не меньше, а вдвое больше, чем прежде, впереди неумолимо маячил дэдлайн. Но она, конечно, забила. Это же Люси! Вестница чудесного мира, в каком-то смысле, он сам. А дэдлайн – ну, подумаешь. Вертели мы эти дэдлайны, – весело, совершенно как в старые времена подумала Жанна. – В крайнем случае, ночь потом не посплю.

Погуляли отлично. Жанна, конечно, надеялась, что теперь, когда Люси рядом, перед ними тут же появится дверь с белой вывеской, а за ней – удивительное кафе. Но чуда не вышло, поэтому просто выпили кофе в Ужуписе возле ангела и апероль-шприц в одном из множества баров на Савичяус, первом же, где нашлись места – два перевёрнутых деревянных ящика. О свободных столах со стульями в этом разгульном весёлом мае нечего и мечтать.

Ладно, – думала Жанна, – всё равно хорошо. Главное, Люси в городе. И по-прежнему хочет со мной дружить. Может, и правда дело просто в инертной материи. И сейчас мой потерянный рай медленно-медленно, но уже разворачивается снова лицом ко мне.

Расстались в половине восьмого вечера; Люси обещала обязательно позвонить ещё на этой неделе, скорее всего послезавтра, самое позжее, в пятницу: готовься, дорогая, будем кутить!

Жанна пошла домой, но ей так туда не хотелось, что ноги как бы сами сворачивали во все встречные переулки. Это был даже не просто кружной, а какой-то спиральный путь.

Минут через сорок, обнаружив себя на улице Гелю, Жанна даже слегка устыдилась: работать-то всё-таки надо, я обещала выслать всё послезавтра, люди мне верят и ждут. Взяла себя в руки, никуда не стала сворачивать, пошла прямо вверх, на Шопено. Не самый любимый и интересный, зато точно кратчайший путь.

Когда услышала за спиной характерное треньканье, даже не удивилась. Как будто это совершенно обычное дело – трамвай. Словно они всегда были в городе, и Жанна давно привыкла проезжать остановку-другую, когда куда-то опаздывает, или просто устала гулять. Вот и сейчас ускорила шаг, чтобы оказаться на остановке одновременно с трамваем, почти идеально успела, то есть, в итоге, всё-таки пробежала немного и вскочила в последний вагон. Трамвай отъехал от остановки, Жанна полезла в карман за проездным, и только тогда поняла, что случилось. Трамвай же. Но у нас в городе нет никаких трамваев! Это Люсин трамвай!

Получается, она меня заразила, – восхищённо думала Жанна, стоя на задней площадке, прижавшись лбом к очень тёплому, нагретому предвечерним солнцем стеклу и глядя то на блестящие рельсы, то по сторонам. – В смысле, благословила. Превратила в волшебное существо! Как оборотни кусают, только Люси меня не кусала. Оказалось достаточно просто обнять.

Жанне хотелось кричать, смеяться и плакать. Прыгать с воплями и танцевать. Но она держала себя в руках, потому что вокруг были другие люди, волшебные жители волшебного мира. Сидели спокойно, смотрели в окна, двое читали газеты. Как-то не похоже, что здесь принято в трамваях плясать и орать.

Интересно, что будет, если я выйду на какой-нибудь остановке? – думала Жанна, во все глаза разглядывая незнакомые улицы, совершенно не похожие на улицы Вильнюса; до сих пор она почему-то представляла, что на изнанке реальности должен быть точно такой же город, полный близнец. – Останусь в этом волшебном мире, или снова окажусь там, откуда пришла? И если второе, то как будет выглядеть удаляющийся трамвай? Как трамвай? Или как троллейбус? Или никак, просто исчезнет, и всё?

Она погибала от любопытства, но выходить не спешила. Потому что если всё сразу закончится, будет очень обидно. А так, – думала Жанна, – хоть из окна на этот мир посмотрю. Какое же здесь всё странное! У нас такие дома не строят. Жалко, что уже смеркается, деталей не рассмотреть. Какой-то малоэтажный модерн с элементами готики; хотя на самом деле, никакой это не модерн и не готика, а просто неведомо что. Вот проехали улицу, освещённую факелами, словно там снимают кино. А здесь фонари болтаются на ветру, как развешенное на просушку бельё. Господи, – думала Жанна, – спасибо, спасибо, спасибо! Со мной случилось самое лучшее. Самое невозможное! Я еду в трамвае по волшебному миру. Мне же не снится? А если всё-таки снится, можно я никогда не проснусь?

Наконец трамвай остановился на конечной. Все пассажиры вышли. Жанна ещё какое-то время стояла в салоне, надеялась, что сейчас трамвай поедет обратно, и можно будет снова проехать весь маршрут. Но водитель, вагоновожатый, или как он называется правильно, загорелый старик в ярко-красном комбинезоне, с длинными белоснежными волосами, связанными в узел на затылке, выглянул из кабины, сказал: «Просыпайтесь, моя дорогая, конечная, мы приехали!» Жанна не стала с ним спорить, вышла, беззвучно шепча молитву: «Пожалуйста, пусть я здесь останусь, пусть волшебный мир никуда не исчезнет!»

Он не исчез.

Несколько часов Жанна бродила по улицам, заходила во дворы, которые здесь не запирали, хоть от зависти плачь, с любопытством заглядывала в окна – какая там обстановка, какие лица, какие картины на стенах, на что вообще похожа здешняя жизнь? Но людных мест она пока избегала. Опасалась: а вдруг таким как я не положено здесь находиться, и меня отправят обратно домой? Никогда не спрашивала Люси, можно ли тем, кому повезло однажды приехать сюда на трамвае, остаться тут жить. Просто в голову не приходило, что однажды эта информация может зачем-то понадобиться. Жанна вообще не особо верила в этот волшебный трамвай. То есть, верила, что он существует для самой Люси, но из «существует для Люси» вовсе не вытекало «возможно и для меня».

В общем, Жанна решила сперва гулять по волшебному миру, пока ноги держат, а уже потом устанавливать контакт с местными жителями. Может быть даже пойти прямо в полицию, честно всё им рассказать и спросить, нельзя ли, случайно, как-нибудь остаться тут навсегда. Ей совсем не хотелось возвращаться домой, к новым карантинным порядкам, обязательным тряпкам на лицах, закрытым границам, угрюмым очередям у входов в торговые центры и ежедневным паническим новостям; даже сейчас, когда все вокруг внезапно перестали бояться болезни и исполнились оптимизма, Жанна не верила, что эта тягомотина скоро закончится, ей упорно казалось, что мир безнадёжно испорчен – первым же штрафом за дыхание свежим воздухом, первым оставленным без плановой операции пациентом, первым стариком, которого не впустили туда, куда разрешается входить молодым. Люди уже позволили обращаться с собой, как с преступниками, подчинились нелепым правилам, обменяли свободу на иллюзию безопасности, это неотменяемо, поэтому хорошо не будет больше вообще никогда.

Мои дети уже почти взрослые, – думала Жанна, – сами разберутся, как жить и что делать. Без меня им даже лучше. Я совсем за эту весну испортилась, стала злющая, сама на себя не похожа. То есть теперь уже снова похожа – с тех пор, как оказалась здесь.

Она чувствовала себя не только счастливой и бесконечно лёгкой, как накачанный веселящим газом воздушный шар, но и почти неестественно бодрой, вообще ни капельки не устала, даже вечно ноющие в последнее время колени перестали болеть; ну, на то и волшебный мир, чтобы всё было легко и приятно, – думала Жанна. – В том числе, долго ходить пешком.

В конце концов, она страшно проголодалась. Местных денег у неё не было, но к этому моменту Жанна уже надышалась воздухом волшебного мира до состояния «сам чёрт не брат». Расхрабрилась, зашла в маленькую пекарню и попросила хлопотавшего за прилавком громилу с разбойничьей бородой подарить ей какую-нибудь ненужную чёрствую булку, потому что она очень голодная и где-то посеяла кошелёк. Пекарь ужасно развеселился и одновременно впал в умиление. «Ненужную чёрствую булку! Ненужную чёрствую булку!» – восхищённо повторял он, собирая в пакет круассаны и ещё тёплые пирожки. В итоге, Жанна была обеспечена едой, как минимум, на всю ночь. А потом, – говорила она себе, – видно будет. Это же другая реальность. Волшебный мир. А в волшебных мирах всё должно складываться как-нибудь странно и неожиданно, но обязательно хорошо.

Когда Жанна наконец вышла к морю, удивилась даже больше, чем сев в трамвай. Причём она помнила, что Люси про море рассказывала. И кто-то ещё из завсегдатаев Тониного кафе. Но одно дело теоретически знать, что в городе на изнанке реальности есть море, и совсем другое – увидеть его своими глазами. Свернуть с широкого пустого проспекта в узкий проулок и выйти оттуда не в чей-то двор, а на пляж.

Ночь была очень тёплая, словно на дворе не май, а июль. Жанна села на согретый за день песок, съела очередной пирожок. Когда прятала пакет обратно в рюкзак, заметила, что руки стали прозрачными, как очень толстое стекло, или глубокая вода. Долго внимательно их разглядывала – показалось? Не показалось? Да, правда просвечивают. Закатала штаны, посмотрела на ноги. Вроде, тоже чуть-чуть прозрачные. Слегка.

Жанна совершенно не испугалась. Наоборот, обрадовалась. Сразу подумала: это я же, наверное, превращаюсь? В… местную? Получается, да. Вспомнила, как Тони когда-то объяснял, почему ей трудно подолгу находиться в его кафе. Говорил, что материя там иная, не та, из которой в нормальном мире всё состоит. Поэтому когда приходишь в кафе наяву, с тобой происходит полная трансформация, или что-то вроде того. Поначалу непросто, но потом привыкаешь. И она действительно быстро привыкла, часами у Тони сидела и чувствовала себя отлично. А здесь, – думала Жанна, – не просто маленькое волшебное кафе, а целый огромный мир. Иная реальность! Естественно, я трансформируюсь. Превращаюсь в здешнюю жительницу. И скоро окончательно превращусь. Люси, правда, ничего подобного не рассказывала, но она вообще редко и неохотно об этой тайной реальности говорит.

Жанну неодолимо клонило в сон. Но это как раз нормально, – объясняла себе она. – На дворе глубокая ночь, перед этим часов восемь в сумме гуляла, сначала с Люси, потом здесь, одна. И наконец присела, расслабилась. Тут и без всяких трансформаций уснёшь без задних ног. Но Жанна всё равно заставила себя встать, потому что – ну море же. Море! Если не искупаться немедленно, зачем тогда вообще всё.

Однако купаться она не стала: вода оказалась неожиданно ледяной. Жанна немного постояла на мелководье в закатанных до колена штанах, переминаясь с ноги на ногу, наконец, сказала: «Извини, дорогое море, что не ныряю в тебя с головой. Ты прекрасное, но очень холодное. Я не морж, мне слабо.

После этого признания Жанна с чистой совестью упала на тёплый песок, больше не в силах сопротивляться сонливости. Успела подумать: «Когда я последний раз спала на пляже? Лет тридцать назад, на Каролино-Бугазе, когда мы опоздали на последнюю электричку? Тогда мне совсем не понравилось лежать на песке, а сейчас почему-то нравится. Ну, на то и волшебный мир, чтобы от всего было хорошо».

Люси

май 2020 года

– Тоничек! – воскликнула Люси, повиснув у него на шее. – Как же круто, что я вас нашла! Ну или вы меня. Как я соскучилась! Я от счастья сейчас заору!

– Так ори же! – рассмеялся Тони. – Ни в чём себе не отказывай. Хочешь я тебе помогу?

– А давай, – согласилась Люси, и оба истошно завопили: – ААААААААААААА!

– Ничего так у вас дуэт, – заметил Иоганн-Георг, всё это время наблюдавший за сценой с подоконника. – В цирке можно показывать… Ну или нельзя. Это смотря какая в том цирке акустика. Если шибко хорошая, будут жертвы, точно вам говорю.

– Значит на площадях будем выступать. В открытом пространстве, – сказал ему Тони. Они с Люси переглянулись, кивнули друг другу и с удвоенной силой заорали: – ААААААААААААААААА!

– Нет, ну трындец вообще, – вздохнул тот. – Армагеддон на ровном месте устроили. Спасибо, мои дорогие. Зашёл называется отдохнуть.

– Будешь много ругаться, – пригрозила ему Люси, – и тебя обниму.

– Так я затем и стараюсь. Чтобы ты наконец обратила внимание, что я сижу обделённый лаской, как сирота.

– Я тебя вообще-то боюсь, – напомнила Люси. – Ты ужасный. Но ладно, чёрт с тобой, обниму.

И действительно обняла, сперва бесцеремонно стащив за ногу с подоконника. Потому что иначе технически сложно обнять.

Тот хохотал, страшно довольный:

– Хренассе боится она! Вот интересно, что бы ты со мной сделала, если бы не боялась? Веником бы отлупила?

– Да почему же именно веником? – удивилась Люси.

– Потому что, – подал голос Тони, – пылесоса у нас тут нет.

Смеялись так, что стаканы на стойке звенели, Люси – больше от облегчения, потому что Иоганн-Георг оказался совсем не ужасный, то ли он изменился, то ли она сама.

– У меня в половине девятого встреча, – успокоившись, вспомнила Люси. – Но я её отменю. Только позвонить надо, чтобы не ждали, а то невежливо. Если я на минутку на улицу выйду, вы не исчезнете? Потому что если исчезнете, я… ну вот честно, сяду и зареву!

– Да не должны, по идее, – сказал ей Тони. – Кафе обычно перемещается, пока я сплю, да и то не всегда. Иногда два-три дня остаётся на месте, а здесь, на Вингрю – ты же с Вингрю зашла? – мы только с сегодняшнего утра. С моего утра, то есть, примерно с обеда. Но ты на всякий случай просто дверь оставь приоткрытой. Тогда точно не денемся никуда.

Люси кивнула, вышла на улицу, позвонила подружке, сказала: «Сегодня никак не получается, давай на завтра перенесём». Пока говорила, вспомнила Жанну: не повезло ей, как же обидно! Она же весь вечер ждала, что я приведу её к Тони; да я и сама надеялась, но хренушки нам. Зато как только расстались, сразу в Тонину дверь уткнулась. И это счастье, конечно. Но Жанну жаль.

– Жанну жалко ужасно, – сказала Люси, вернувшись. – Тоскует она без вас. Мало того, что карантин этот чёртов, так ещё и закончились сразу все чудеса.

– Так почему не заходит, если тоскует? – искренне удивился Тони, уже колдовавший над огромной кастрюлей. – Я думал, она уехала, или занята.

– Найти вас не может. Раньше хоть было понятно, куда ломиться. А теперь вас сперва нужно выиграть в лотерею. Вы – суперприз.

– Это да, – вздохнул Тони. – Но я был уверен, все, кому надо, находят. Ноги сами приводят в нужное место, и точка. Ну вот ты же сразу нашла.

– Кто как, – заметил Иоганн-Георг, снова усевшийся на подоконник. И помолчав, повторил: – Кто как. Но это вообще нормально. Мы всё-таки, в первую очередь, чудо, а всё остальное потом. С кем мы случимся, судьба решает. Всегда так было, просто сейчас стало более очевидно. Ничего, девчонка хорошая. И мне показалась, довольно везучая. Думаю, однажды вернётся к нам.

– Ну если ты говоришь, значит точно вернётся, – улыбнулась Люси.

Тот пожал плечами:

– Я не пророк. Просто предполагаю, опираясь на известные мне факты. И вот вам самый шикарный факт: мы с ней однажды вместе лепили ангелов. То есть, Жанна лепила, а я чуть-чуть помогал. Но так увлёкся, что одному лицо целиком переделал, второму крылья, а ещё одного слепил практически сам и страшно гордился, как хорошо получилось, хотя очень много лет не лепил из глины, даже не вспоминал. То есть, мы с твоей Жанной вместе были художниками. Даже одним многоруким художником – я и она. Такая связь, по-моему, самая прочная. Круче, чем любой страстный роман. Мы с ней вместе лепили ангелов, и это неотменяемо. Куда она теперь денется от меня.

Снова Эдо

май 2020 года

Шёл домой, в смысле, к Тони Куртейну; где теперь, собственно, дом, если не там. Никуда не собирался сворачивать, устал как собака, и время уже два часа пополуночи, а завтра опять дела. Весь день до глубокой ночи принимал у студентов зачёты по новой методике, которую сам же придумал: каждый должен был выбрать в городе любое место по своему усмотрению и рассказать, как бы оно могло преобразиться на картине одного из художников-модернистов Другой Стороны. Рассказ можно дополнить эскизами и фотографиями, но это не обязательно, главное – теоретически обосновать.

С полудня до двух часов ночи не только внимательно слушал, смотрел и задавал вопросы, но бегал и ездил по городу, даже в порту побывал; это была важная часть его замысла – обсуждать каждую выбранную локацию, находясь внутри. Выслушал девятнадцать очень разных, но в равной степени вдохновенных выступлений, посмотрел сорок три рисунка и сотни полторы фотографий (если объявить самую сложную часть задания необязательной, можешь быть уверен, что все сосредоточатся именно на ней). Упахался, как будто мешки таскал, был счастлив и даже отчасти растерян, обнаружив, что внезапно оказался хорошим преподавателем. Вроде, просто гнал что-то, практически не приходя в сознание, упиваясь воздухом обретённого дома, возможностью снова здесь быть, но (или, может, как раз поэтому) что-то очень важное про искусство двадцатого века и Другую Сторону в целом сумел объяснить.

В общем, всё, чего он тогда хотел, это поскорей вернуться домой, упасть на узкий, короткий кухонный диван, лежать, свисая с него во все стороны, подробно пересказывать Тони, что говорили студенты, пока сам не забыл, съесть все припасы в доме (читай, догрызть остатки засохшего сыра и последние ванильные сухари) и обязательно выпить, благо есть, что отпраздновать; впрочем, им всегда есть, что праздновать – саму жизнь. Она молодец, что с нами случилась, пусть продолжает, пусть что хочет творит, лишь бы не останавливалась, – в последнее время Эдо постоянно твердил, как молитву, или даже как заклинание: ты молодец, лучше всех в мире, у тебя получается, давай продолжайся, жизнь.

Вроде шёл на Маяк знакомой дорогой, самой простой и короткой, но всё как всегда: слушал музыку, о чём-то задумался, в какой-то момент свернул не туда и вышел к морю, хотя оно, по идее, было вообще в другой стороне. Эдо даже не удивился, только привычно над собой посмеялся: всё-таки я – типичный рассеянный профессор из анекдотов. Когда-то думал, в реальной жизни их не бывает, а оказалось, бывают. То есть, я в реальной жизни бываю, такой молодец.

Плюхнулся на песок, разулся, закатал штаны до колен. Устал, не устал, торопишься, не торопишься, но если уж пришёл к морю, нельзя в него не войти.

Дни сейчас стояли тёплые, солнечные, почти по-настоящему летние, шикарный выдался май, но вода и не думала прогреваться. У Зыбкого моря упрямый характер: уж если решило всю весну оставаться холодным, никакими законами физики его не проймёшь. Эдо сам был такой же упёртый как море, поэтому относился к его капризам с пониманием и сочувствием. Пусть хоть льдом покрывается, если захочет, имеет полное право, я до июля-августа как-нибудь без купания потерплю.

Пошёл по мелководью вдоль берега, приплясывая под музыку, звучавшую в ушах, размахивая ботинками, которые, наученный горьким опытом, взял с собой. Как-то однажды оставил обувь там, где разулся, наивно решив: «Я же сюда вернусь», – искал потом это место полночи, в конце концов плюнул и пошёл домой босиком. Было смешно, но повторять совсем не хотелось, лучше уж таскать ботинки в руках.

* * *

План был такой: дойти до центрального пляжа со спасательной вышкой – вон она белеет вдали, отличный ориентир. Там у входа площадка с прокатными автомобилями, можно доехать домой очень быстро, буквально минуты за три. Пешком оттуда тоже не то чтобы далеко, но знаем мы, чем заканчиваются мои прогулки с плеером по городу в темноте, – думал Эдо. – В этом вопросе нет мне доверия. Довольно обидно было бы вернуться домой уже засветло, рухнуть и сразу уснуть, не выпив с Тони за успехи моих студентов и даже не поговорив.

Шёл, глядя под ноги, смотрел как переливается и сверкает при свете почти полной луны вода, но всё-таки заметил боковым зрением кого-то на берегу и повернулся, чтобы пожелать доброй ночи, потому что – ну явно же свой человек, тоже псих долбанутый, если заполночь к морю пришёл. Всё-таки ещё не сезон, ночью на пляже делать особо нечего. Днём сюда уже много народу приходит выпить и позагорать, но на закате любители солнечных ванн расходятся, пляжные бары закрываются, и у моря становится безлюдно, как зимой.

Остановился, обернулся, даже руку поднял в приветственном жесте и только тогда увидел, что это не человек, а что-то другое. Ему сперва показалось, здоровенный мусорный мешок из тонкой бумаги, наполовину полный, ну или, привет пессимистам, наполовину пустой. Успел подумать, что мешок, наверное, ветром унесло из пляжного бара – единственное разумное объяснение, всё-таки выбрасывать мусор на берегу Зыбкого Моря никто бы в здравом уме не стал. Да и не в здравом, пожалуй, тоже, потому что море есть море, никому не надо такого врага. Короче, – сказал себе Эдо, – надо эту фигню отсюда забрать и выбросить где-нибудь по дороге, на Центральном пляже наверняка есть мусорные контейнеры, или сразу за ним.

Песок, хоть и начал уже остывать, по контрасту с ледяной водой казался почти горячим. Идти по нему было таким наслаждением, что Эдо отвлёкся от мусорного мешка, и только когда подошёл совсем близко, понял, что это не мешок, а спящая женщина. Прозрачная спящая женщина. Незваная тень, твою ж мать.

В детстве слышал столько страшных историй о том, как незваные тени с Другой Стороны нападают на одиноких прохожих, чтобы забрать их жизнь, что в первый момент по-настоящему испугался. И это, конечно, очень смешно – если вспомнить, сколько раз тут в прошлом году засиживался до прозрачности рук, то есть, строго говоря, сам становился пресловутой незваной тенью, и вроде нормально всё было, ни на одного беззащитного прохожего не напал. Всё-таки глупые страшные сказки из детства имеют над нами огромную власть, – думал Эдо, склонившись над спящей женщиной. Совсем прозрачная, плохи её дела.

Выключил плеер, достал телефон и позвонил Юстасу из Граничной полиции, который когда-то его опекал, в смысле, насильственно выдворял на Другую Сторону; ну как, «насильственно», Эдо тогда только для виду спорил и торговался, а так-то был благодарен Граничной полиции за грубое вмешательство в его частную жизнь. Без их помощи хрен бы смог так отлично устроиться в двух реальностях сразу и привольно носиться туда-сюда.

Юстас долго не подходил к телефону, что вообще-то нормально, в это время люди обычно спят, но Эдо, пока слушал гудки, совершенно извёлся, в голове выла сирена тревоги: всё пропало, пропало, ПРОПАЛО! Даже когда у самого ладони становились прозрачными, так не паниковал. Наконец Юстас взял трубку и сразу спросил:

– Что случилось? Опять начали таять? Надо срочно вас увести?

– Не меня. Тут на пляже спит какая-то женщина. Совершенно прозрачная, но может, ещё можно успеть?

– Спит? – переспросил Юстас. – Это паршиво, что спит, во сне процесс ускоряется.

– Разбудить?

– Если совсем прозрачная, не имеет смысла стараться. Такие не просыпаются, если спят, а если бодрствуют, не засыпают, на этом этапе механизм перехода из одного состояния сознания в другое уже не работает. Попробуйте к ней прикоснуться. Если хоть что-нибудь почувствуете, значит есть шанс.

Эдо осторожно потрогал прозрачную ногу и вообще ничего не ощутил, даже холода, или тепла. Но зачем-то соврал:

– Вроде, чувствую что-то…

– Как вода? – перебил его Юстас.

И он снова соврал, подтвердил:

– Да, немножко похоже.

– Тогда рассказывайте, на каком вы пляже. Где вас искать?

– Если на Центральном встать спиной к вышке, мы слева. Примерно пол-километра, даже меньше, метров четыреста; вроде, у меня неплохой глазомер…

– Понял, – ответил Юстас. – Ждите. Надеюсь, минут за двадцать успею. Максимум полчаса.

Он умолк, и Эдо остался один рядом со спящей прозрачной женщиной, у которой, судя по всему, уже не было шансов спастись. Потому что прикасаясь к ней, он вообще ничего не чувствовал, как в Элливале с Сайрусом и другими мёртвыми, какая, к чёрту вода.

Но всё равно, – упрямо думал Эдо, – пусть Юстас приедет. Всегда лучше попробовать, чем не попробовать. Вдруг получится. Иногда случаются чудеса. Они меня любят, сами так говорили. Ну вот, давайте, случайтесь, пожалуйста, у меня на глазах. Пусть девчонка нормально домой вернётся. Никто не должен исчезать навсегда.

– Охренел вообще, – сказал он вслух голосом Сайруса. – Чудеса ему подавай. Их делать надо, а не как милости ждать.

Это было так неожиданно, что Эдо вздрогнул и отступил назад. Смешно, конечно: от кого убегать собрался? От самого себя?

«Ты растерялся, любовь моей жизни. Наихудшая из возможных реакций на неожиданное событие, никуда не годится, так распускаться нельзя», – уже не сказал, а только подумал он всё тем же голосом Сайруса, таким самодовольным и снисходительным, что захотелось дать ему по башке. Но с Сайрусом в этом смысле без шансов, даже когда он рядом, а не в двух с лишним тысячах километров, как сейчас.

Эдо вернулся к спящей женщине, опустился перед ней на колени, чтобы внимательно разглядеть. Прозрачное лицо показалось смутно знакомым, но где он её видел, вспомнить не смог; впрочем это сейчас было неважно. Важно только, чтобы Юстас успел.

«Девчонке кранты, – констатировал Сайрус. – Зря она, конечно, уснула. Лучше в полном сознании уходить».

– Ей можно как-то помочь? – спросил Эдо. И тут же подумал: «Помнишь, какой подарок ты мне сделал перед отъездом? Незваные тени состоят примерно из той же материи, что элливальские мертвецы, по крайней мере, когда я их обнимаю, они это чувствуют, и я сам ощущаю их тепло. Будь я тобой, я бы сейчас повторил этот трюк с девчонкой. Как новенькая вряд ли станет, но окрепнет, дотянет до прибытия помощи и доберётся до Другой Стороны».

Теперь Эдо хотел дать по башке уже не Сайрусу, а себе – за то, что сам не додумался до, как сейчас казалось, вполне очевидного. Даже не вспомнил, что жизнью можно делиться. По крайней мере, он поделился однажды, и этот номер прошёл.

«Сперва успокойся, – посоветовал Сайрус. – А то полная ерунда получится. Просто ляг, расслабься и покури».

Эдо терпеть не мог поступать как велели, сколь бы разумным ни был совет, но пришлось послушаться Сайруса. Всё-таки глупо спорить с мёртвым древним жрецом, который, к тому же, спас тебе жизнь в совершенно безвыходной ситуации. А когда этот гад засел у тебя в голове и вещает твоими устами, ещё и накладно. Жизни ж не даст, пока не сделаешь, как он говорит.

«Ты так здорово злишься, что меня прямо в жар бросает, – одобрительно заметил Сайрус. – Шикарное ощущение. Как же мне с тобой повезло!»

– Да не злюсь я, – вслух сказал Эдо. – Просто пар выпускаю. Но рад, что тебе нравится. Хоть какой-то от моей вздорности прок.

Лёг на тёплый песок, закурил и действительно сразу же успокоился – так, словно дело уже сделано, не о чем говорить. Хорошо знал это состояние, оно часто приходило на прежней работе, когда в самом начале сложной развески уже видел будущий результат, и после этого всё как бы само получалось, практически без усилий. Очень себя такого любил.

Повернулся к прозрачной женщине, склонился над ней. Представил, что вдыхает вещество, из которого она состоит, как воздух, вместе с сигаретным дымом. То ли сам понял, то ли всё-таки Сайрус в последний момент подсказал, что сейчас надо поступать именно так. Что дым сигареты не даст ему впустить в себя активно распадающуюся нестабильную материю, из которой состоит незваная тень. А выдыхая дым в прозрачную женщину, Эдо собственными глазами увидел, как в нём сверкают золотисто-зелёные искры материи Другой Стороны. Сделал несколько медленных глубоких затяжек и внезапно понял, что с него хватит. В глазах темно, одежда насквозь промокла от пота, словно камни ворочал, а не вдыхал-выдыхал. Ну значит, наверное хоть что-то да получилось. От курения так сильно не устают.

– С дымом шикарная идея была, – сказал он вслух голосом Сайруса, падая ничком на песок. – Можешь ведь, когда хочешь. Прежде меня сообразил! Ты гений, конечно, любовь моей жизни. Плохо только, что паникёр.

– Гений и паникёр идут вместе, одним пакетом, – вяло огрызнулся Эдо. – Нет одного без другого. Я – сложное, противоречивое существо.

– Вы в порядке? – спросил его Юстас.

Эдо сейчас казалось, что ждал его целую вечность. Но объективно, Юстас довольно быстро пришёл.

Ответил:

– Да что мне сделается. Просто устал. Весь день принимал зачёты. В два часа ночи закончил, прикиньте. Решил спокойно прогуляться у моря, а тут вот такой сюрприз.

Юстас склонился над спящей женщиной. Эдо не видел его лица, но всё равно почувствовал, как тот расслабился и улыбнулся. Господи, неужели правда всё хорошо?

«Сработало!» – завопил Сайрус в голове Эдо. Судя по накалу ликования, Сайрус и сам не особо надеялся на успех. Давно мог бы привыкнуть, что когда Сайрус даёт советы таким небрежным уверенным тоном, словно просто напоминает об очевидном, это означает, что он ставит очередной сомнительный эксперимент. Собственно, правильно делает. Если бы не страсть Сайруса к сомнительным экспериментам, где бы я сейчас был.

«Ты теперь непременно напейся! – посоветовал Сайрус. – Такое дело обязательно надо отметить. Я бы сейчас на радостях – ух как загулял! Но меня по-прежнему ничего не берёт. В этом смысле я пока мертвее всех мёртвых. Поэтому нажрись, как усталый докер, любовь моей жизни. Так, чтобы я почувствовал. Ты – мой единственный шанс».

Если бы Эдо напивался всякий раз, когда этого требует Сайрус, закончил бы свои дни в канаве, причём, вероятно, ещё зимой. Но сейчас он был вполне солидарен с Сайрусом. Думал: доставим девчонку домой, и если с ней всё будет в порядке, страшно представить, как я сегодня нажрусь.

– Как же ей повезло, что вы здесь гуляли, – наконец сказал Юстас. – И что сразу мне позвонили, а не дежурному…

– Я по привычке, – покаялся Эдо. – Только сейчас понял, что надо было не вас будить среди ночи, а просто в полицию позвонить.

– Да всё правильно вы сделали. В итоге, меня бы и вызвали, потому что случай тяжёлый. А так получилось то же самое, но гораздо быстрей. Давайте вместе её поднимем и понесём, здесь совсем рядом, буквально сразу за этим пляжем есть прекрасный Проход.

Теперь, прикоснувшись к прозрачной женщине, Эдо сразу понял, что имел в виду Юстас, когда говорил про воду. Как будто в руках оказалась струя, но не тугая, а вялая, еле-еле журчит. Очень странно было нести её на руках; ну, зато лёгкая. Почти не чувствовал её веса, словно они с Юстасом вдвоём тащили какие-то несчастные три кило.

Спросил Юстаса, просто чтобы не молчать и не думать, что будет с прозрачной женщиной на Другой Стороне:

– Вы сказали, что всё равно вас бы позвали, без вариантов. Неужели в Граничной полиции больше никто не умеет на Другую Сторону уводить?

– В департаменте по связям с Другой Стороной все умеют, – улыбнулся Юстас. – Это минимальное требование к сотрудникам, азы. Просто каждый из моих коллег знает ограниченное число Проходов и их использует. А я вижу все, какие есть. Их очень много, на самом деле. Весь город как решето. Но большинство Проходов – как бы выразиться? – не то что закрытые, скорее просто неявные, незаметные, как узкая щель, оставленная в двери, за которой тёмная комната, поди её разгляди. Но я почему-то их вижу. Говорят, специально этому не научишься, просто такое природное свойство, как обострённое обоняние, или абсолютный слух. Кроме меня есть ещё Николай, но он сейчас в отпуске. И пани Расоля, но она уже пожилая дама, мы её бережём, среди ночи не поднимаем, разве только когда ни меня, ни Николая в городе нет. Ну или если незваных теней в тяжёлом состоянии сразу толпа соберётся, но на моей памяти такого ещё не случалось. Автобусные экскурсии с Другой Стороны к нам пока, слава богу, не возят… Всё, мы пришли, здесь Проход. Пойдёте с нами, или останетесь? Я, если что, сам её донесу.

– Ну уж нет, – твёрдо сказал Эдо. – Хочу своими глазами увидеть, что с ней всё в порядке.

– Понимаю, – кивнул Юстас. – Я бы на вашем месте тоже хотел.

Прошли легко, как это всегда бывает в компании Юстаса. Пересекли маленький тёмный двор, вышли оттуда через боковую калитку и оказались в другом дворе – проходном между улицами Чюрлёнё и Басанавичюса. Эдо сразу его узнал, потому что здесь совсем рядом была одна из лучших кофеен в городе, ребята грамотно зёрна обжаривают, он часто там кофе домой покупал. И вон на тех качелях на детской площадке однажды катался, внутренне ужасаясь, что сейчас обрушит тут всё к чертям.

Женщина, которую они несли, сразу стала очень тяжёлой – ну как «очень», просто вернулся нормальный человеческий вес. Эдо теоретически понимал, что так и должно быть, но на практике это оказалось такой неожиданностью, что он чуть не уронил её и сам не упал. То есть, упал бы, если бы Юстас не подхватил их обоих. Усадил женщину прямо на землю под деревом, чтобы на ствол опиралась, сказал:

– Видите, с ней всё в полном порядке. Проснётся сейчас.

– Так я же её знаю! – воскликнул Эдо. – Не близко, но несколько раз встречал. С ума сойти можно. А прозрачную вообще не узнал.

– Надо же как бывает, – удивился Юстас; впрочем, вполне равнодушно. – Я иду обратно, вы со мной?

– Я останусь. Потом сам вернусь на Маяк. Мне, если что, тут нормально, я привычный, не отравлюсь. Надо её успокоить. Объяснить, что случилось. И проводить домой.

– Объяснить, что случилось? – изумился Юстас. – Человеку с Другой Стороны?!

– Она подружка Люси. Про Эту Сторону сто пудов в курсе. Хоть что-нибудь да слышала наверняка.

– Ну, если подружка Люси, ладно, попробуйте, – вздохнул Юстас. – Интересно, как же она так влипла, если всё знает? Ну и дела. Расскажете потом? Я бы с вами остался, но мне на Другой Стороне здорово не по себе.

– Расскажу обязательно, – пообещал Эдо. – Завтра же позвоню.

– Кому надо позвонить? – сонно спросила женщина. Она наконец-то проснулась и теперь растерянно оглядывалась по сторонам.

Юстас торопливо взмахнул рукой на прощание и скрылся за ближайшим углом.

– Звонить никому не надо, забейте, – сказал женщине Эдо. – Как вы себя чувствуете?

– Не знаю, – растерянно ответила она. – А как надо? Как себя обычно чувствуют люди? Ничего не понимаю пока. Что-то случилось? У меня сотрясение мозга? Я попала в аварию и не помню? Вы врач?.. ой, нет, вы не врач! Я же вас знаю. У Тони видела. Вы Эдо, да? А я Жанна. Узнаёте меня? У меня раньше волосы были зелёные, теперь надоело краситься; наверное зря.

Когда она назвала своё имя, Эдо окончательно отпустило: нормально всё, точно цела. Кто-то ему рассказывал, что у незваных теней одновременно с телами тают их имена. И если имя растаяло – всё, уже никто никогда не вспомнит, как человека звали. Невозможно вспомнить то, чего нет.

Эдо, Жанна

май 2020 года

Пока шли вниз по улице Басанавичюса, Эдо вкратце рассказал, как было дело, постаравшись, насколько возможно, обойтись без жутких подробностей: был дома, на Этой Стороне, гулял у моря, увидел на пляже прозрачную женщину, вызвал помощь, и вот мы здесь.

– Значит, мне не приснилось, как я приехала на трамвае в другую реальность? – обрадовалась Жанна. – Всё действительно было? Наяву? Не во сне?

– Не во сне, – подтвердил Эдо, мучительно соображая, как бы объяснить этой восторженной женщине правила техники безопасности, не напугав её до полусмерти, но немножко всё-таки напугав, чтобы впредь была осторожней. Потому что кто её знает, может за ней теперь каждый день будет трамвай приезжать? Или просто все Проходы настежь откроются – давай, заходи. Бывают на свете везучие люди. Иногда я и сам – они.

Жанна ему помогла. Спросила:

– А зачем вы вернули меня сюда? Что, здешним людям нельзя у вас оставаться? Только не говорите, что у вас там тоже визы, вид на жительство и прочая лютая Кафка. Зачем вообще нужна иная реальность, если там творится такая же тошнотворная хренота?!

– Вот именно, вид на жительство, – невесело усмехнулся Эдо. – Только, к сожалению, не документ. А сама способность там находиться. Первые часа три-четыре у нас всем хорошо, а потом начинают таять, как лёд в горячей воде. И тогда надо срочно возвращаться домой, чтобы не исчезнуть окончательно и бесповоротно. Некоторым везёт, самостоятельно выбираются, даже не успев понять, что случилось; в этом смысле проще всего туристам, которые город ещё не знают, думают, просто забрели в какой-то незнакомый район. Но всё-таки обычно чтобы вернуться, нужна помощь, и тут уже как повезёт… Неужели Люси вам никогда не говорила, как себя вести, если попадёте на Эту Сторону? Не объясняла, как у нас обстоят дела?

Жанна отрицательно помотала головой.

– Она мне вообще мало рассказывала. Только сам факт: что есть другая реальность, и оттуда к нам иногда заезжает некий чудесный трамвай; я в него даже не особенно верила. То есть, я не думала, будто Люси мне врёт, скорее считала, что это её персональная магия, мне такое точно не светит. Да и чёрт с ним. Для меня сам Вильнюс – волшебное место, я сюда десять лет назад переехала по любви. Мне другого не надо. Вернее, не было надо, пока весь мир не сошёл с ума и не превратился в антиутопию, где командуют лживые трусливые дураки. А сегодня встретила Люси, и она сказала, что переселилась в другую реальность. Сбежала от новых порядков. И тогда я, вот честно, чуть на месте не скончалась от зависти. Так захотела туда!

– Так вы с Люси приехали на Эту Сторону? – опешил Эдо. – И она вас там без присмотра оставила? Ничего не объяснила и отпустила гулять? Не понимаю. Это же Люси. Которая иногда среди ночи подрывалась и бежала на Эту Сторону, почуяв, что там кто-то застрял. Кучу народу так отыскала и вовремя увела обратно, наша Граничная полиция на неё практически молится. Она что, с ума сошла?!

– Нет-нет! – Жанна энергично взмахнула рукой, словно неправильное предположение было не высказано вслух, а написано мелом на школьной доске, и она спешила его стереть. – Я была без Люси, одна. Шла домой, и по дороге, на улице Гелю меня обогнал трамвай. Он остановился, и я в него села, причём в тот момент была совершенно уверена, что трамвай – самое обычное дело, даже не вспомнила, что их у нас в городе нет. Собиралась проехать пару остановок, чтобы быстрее попасть домой. Только когда трамвай поехал, до меня дошло, что случилось. И я сразу подумала, что это Люси меня заразила чудесным трамваем. Вернее, своей способностью на нём уезжать. Укусила, как оборотни кусают. Хотя она не кусалась. Но может, сработало, что она меня обняла?

– Всё может быть, – вздохнул Эдо. – Я, вроде, человек опытный, а всё равно не представляю, как это устроено. Может, и правда, теперь за вами станет каждый день приезжать трамвай? Но вы в следующий раз, пожалуйста, следите за временем. Пару часов гуляйте спокойно, вреда точно не будет. А потом идите к первому попавшемуся полицейскому и просите помочь вам вернуться на Другую Сторону. Не бойтесь и не стесняйтесь, полицейские у нас золотые. Помогать гостям вернуться домой – часть их работы. Они только обрадуются, что вы сами всё понимаете, ни силой тащить, ни хитрить не надо, и сразу сюда отведут. Имейте в виду, это вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю. Если задержаться надолго, можно растаять. Просто исчезнуть – полностью, навсегда. Это не больно, даже приятно, но обольщаться не следует, приятная смерть – тоже смерть.

– То есть, это я так умирала? – дрогнувшим голосом спросила Жанна.

Эдо кивнул:

– К тому шло. Я на самом деле чудом успел. Как в голливудском фильме, в самый последний момент.

Жанна разрыдалась громко и безутешно, как маленькая. Эдо решил, она задним числом испугалась. Сам бы на её месте испугался, чего уж. В общем, даже хорошо, что ревёт, так легче справиться с потрясением. Быстрее придёт в себя и наконец обрадуется, что спаслась.

Но Жанна сказала сквозь слёзы:

– Я, представляете, так обрадовалась когда увидела, что становлюсь прозрачной! Решила, что превращаюсь в местную жительницу. Трансформация материи, все дела. Думала, утром проснусь уже полностью здешняя. И буду жить в вашем мире. Мне так понравилось, не представляете! Очень хотела остаться там навсегда.

– Было бы здорово, если бы оно так работало, – вздохнул Эдо. – Но, к сожалению, нет. Чем дольше живу между двумя мирами, тем меньше понимаю, почему всё так странно устроено. Красиво, но очень жестоко. Словно две части реальности друг с другом танцуют, обнимаются, спорят, дерутся, снова сливаются в радости, а до нас, мелкой одушевлённой пыли, им дела нет… Ладно, это нормально, что я не понимаю. В человека такие смыслы просто не помещаются. И что им нет до нас дела, это тоже нормально. Данэ Тэре Ахорум тара, мать её так.

– Что? – Жанна даже рыдать перестала, так удивилась – не столько незнакомым словам, сколько необычному произношению и резко изменившейся интонации. Когда говорят на старом жреческом, случайным свидетелям кажется, будто то ругаются, то поют.

– Не обращайте внимания. Это просто что-то вроде успокоительной мантры. Напоминаю себе, что кроме наших крошечных судеб есть ещё и Большая Судьба. И что бы она, зараза такая, нам ни устроила, она в своём праве. Всегда права… Слушайте, а куда мы вообще идём? Вы следите за направлением? Я вас так домой приведу?

– Ой, – Жанна улыбнулась сквозь слёзы, – я как-то плохо слежу. Домой – направо. Надо было ещё на Миндауго поворачивать, но чем возвращаться, лучше сейчас на Вингрю свернуть.

Свернули на улицу Вингрю, прошли буквально полсотни метров, и Эдо сперва замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, оглядываясь по сторонам. Он сейчас очень остро, всем телом, как чувствуют ветер, или солнечный жар, ощущал близость мощного источника притягательной силы, от чего усталое тело мгновенно взбодрилось до отметки «если надо, могу сплясать».

Он, конечно, сразу узнал эту силу. Где-то совсем рядом должен быть вход в кафе-наваждение, где хозяйничает Тонин двойник. В последнее время, ну то есть, пока не удрал с Другой Стороны, так всегда было: это кафе не только практически ежедневно возникало на его пути, но и манило, притягивало, как магнитом, издалека соблазняло: «Давай, заходи». Теперь даже не верилось, что когда-то он не мог войти туда без посторонней помощи. Но Эдо хорошо помнил, как это было. Совсем недавно, года с тех пор не прошло. Ну, правда, с тех пор многое изменилось. Всё. Даже больше, чем всё.

Это, конечно, было сказочное везение – что у них на пути появилось Тонино кафе. Именно то, что надо, прямо сейчас – позарез. Лучшее в мире лекарство от стресса, усталости и закидонов Большой Судьбы. И девчонке подарок, – подумал Эдо. – Самое время вспомнить, что и на Другой Стороне можно очень неплохо устроиться. Всё-таки ей здесь жить.

Наконец он разглядел новенькую, сверкающую лаком в фонарном свете тёмно-зелёную дверь в стене нежилого старого дома, окружённого тюками строительных материалов и грудами кирпича. Белая вывеска без названия тоже была на месте. Жанна взвизгнула от восторга, тоненько, как совсем маленькая девчонка. Эдо рассмеялся, и Жанна тоже. Так и вошли, хохоча.

– Говорил же вам, никуда она теперь от меня не денется! – торжествующе воскликнул Иоганн-Георг.

Он сидел по-турецки на подоконнике, окружённый подушками, закутанный в лоскутное покрывало, расшитое блёстками и крошечными зеркалами, в этнических лавках такие иногда продают. В одной руке половина длинного парникового огурца, в другой гранёный стакан с чем-то возмутительно розовым, но выглядел он при этом чрезвычайно величественно, ни дать, ни взять сказочный падишах.

– Охренеть, какая шикарная у меня сегодня галлюцинация! – сказал ему Эдо. – Это одеяло даже круче ваших пижамных штанов.

– Я, между прочим, в ярости, – надменно сообщила шикарная галлюцинация. – Вечность не видел вас в городе и страшно соскучился. Хотя, по идее, мне не положено. Я – великое чудо. Глоток живой воды в пустыне консенсуальной реальности, воскрешающий взглядом, податель экзистенциального ужаса, повелитель возможностей, и что там ещё обо мне говорят. Короче, это вы по мне должны были скучать и рыдать ночами в подушку. Но вы ж не рыдали, знаю я вас.

– Это вообще уметь надо – до такой степени вовремя приходить, – заметил Тонин двойник, не отворачиваясь от плиты. – Мы полезли в морозилку за льдом для коктейлей и нашли там лисички. Был уверен, что от летних запасов давно ничего не осталось, и внезапно целый пакет! Я их как раз дожариваю. Со сметаной и луком. Ещё буквально десять минут, и уже нечего было бы делить.

Жанна подошла к нему, уткнулась лбом, куда дотянулась, то есть, примерно в локоть. Сказала:

– У меня в организме уже слёз не осталось, но вы учтите, я сейчас только с виду спокойная, а на самом деле, от счастья реву.

Тони, перемешивавший лисички двумя деревянными лопатками, сунул одну из них в зубы и обнял Жанну освободившейся рукой.

– Вас тут здорово не хватало, – сказал он. – А теперь всё в порядке. Я очень рад.

Куча пледов, лежавших в самом большом кресле, зашевелилась, и из неё выглянула очень растрёпанная голова. Эдо не сразу узнал Люси – спросонок она была похожа на школьника-хулигана и одновременно на небрежно отрисованного персонажа аниме; да на кого и на что угодно, только не на себя.

– Привет, – сказала она. – У нас тут девичник. Подружки меня в армию провожают. Ой, в смысле, замуж. В светлое будущее на изнанке реальности. Или всё-таки в мрачное? Короче, провожают. Куда-то туда.

– Я так и понял, – согласился Эдо. – Типичный девичник. Именно так я их себе всегда представлял. Принимайте ещё двух подружек.

– А кто вторая? – оживилась Люси и тут наконец заметила Жанну. Вытаращилась на неё, как будто Эдо привёл с собой, как минимум, Лучезарного демона, вытащив его за шкирку из собственного страшного сна. – Ой! Ты её где нашёл?

– Случайно на пляже встретились.

– На каком пляже?!

– Понятия не имею, как он называется. От Центрального полкилометра примерно. Маленький, уютный такой.

– Ты встретил Жанну на пляже? У Зыбкого моря? На Этой Стороне?!

– Я туда на трамвае приехала, – сказала ей Жанна. – На улице Гелю была трамвайная остановка. И я села в трамвай. Весь вечер гуляла, потом уснула на пляже. Я не знала, что так нельзя. Эдо шёл мимо. Он меня, получается, спас.

– Господи, – вздохнула Люси. – Ужас какой. Я тебе разве не говорила, что там долго нельзя?.. Получается, не говорила. Ох ты ж, блин. – Она закрыла лицо руками и вдруг рассмеялась: – Главное, ты же хотела прийти сюда! И пришла, в итоге. Интересный путь у тебя получился. Весёлая тётка твоя судьба.

– Весёлая – не то слово, – подтвердил Иоганн-Георг, взмахнув огурцом, как волшебной палочкой. И строго спросил Жанну: – Помните, я вам говорил, что вы настоящий художник? А вы зачем-то отнекивались. Ладно, вот вам доказательство: у всех настоящих художников вот такая припи… удивительная судьба.

– Лисички готовы, – объявил Тони. – Налетайте. На пятерых худо-бедно хватит. В кои-то веки я счастлив, что у нас не аншлаг!

– Налей мне чего-нибудь духоподъёмного, – попросил его Эдо. – Лучше сразу полный стакан. У меня жизнь зашибись какая тяжёлая: сперва весь день принимал зачёты, а потом, как герой романа красотку на пляже спасал. И теперь собираюсь напиться так, чтобы мертвецы в аду содрогнулись. Я им обещал.

Про мертвецов в аду сейчас смешно было, – подумал он голосом Сайруса. – Лихо ты меня приложил.

– Какое напиться?! – подскочила Люси. – У тебя же завтра публичная лекция. Я мимо университета с утра проходила и видела объявление. Здоровенное, белым по красному, как агитационный плакат.

– Лекция после обеда, – сказал Эдо, с трудом оторвавшись от лисичек в сметане, вкусней которых, кажется, ничего в жизни не ел. – К тому времени Тони меня отсюда благополучно выкинет за пьяный дебош.

– Это всё-таки вряд ли, – вздохнул Тони, протягивая ему стакан чего-то изумрудно-зелёного. – У меня сердце доброе. Максимум, в погреб запру.

Пятое море

Райского зелёного цвета, цвета зелёного острова, зелёного цвета тумана, цвета гребня волны

Я

июнь 2020 года

– Ты сам-то знаешь, чего добиваешься? – спрашивает Нёхиси.

Я сперва неуверенно киваю, потом отрицательно мотаю головой, и он смеётся:

– Всё с тобой ясно!

– Серьёзно? Потому что мне – ничего.

– Это нормально, – отмахивается Нёхиси. – Голова у тебя пока ещё почти человеческая. А с человеческой точки зрения ты уже вполне непостижим.

Он садится рядом на подоконник и говорит:

– Ты пообещал мне, что не станешь туда соваться. И держишь слово, спасибо тебе. Но ты же настырный. И хитрый. Явно рассчитываешь, что как-нибудь повлияешь на хаос, просто сидя на этом окне. Воспитаешь, договоришься, накроешь его своей тенью, или просто так сильно ему понравишься, что хаос захочет тебя порадовать и самостоятельно пересоберётся в какой тебе надо блистательный мир.

– Мне даже кажется, что-то у меня получается. Не знаю, что именно, но как-то я всё-таки действую на него, – шёпотом, чтобы хаос меня не услышал и не обиделся, говорю я. И по давней привычке стучу себя по лбу, чтобы не сглазить; вообще-то, стучат обычно по дереву, но мой дед всегда говорил, что лоб верней.

– Естественно что-то у тебя получается, – кивает Нёхиси. – Ну а как иначе? Всё-таки ты это ты. Но из этого вовсе не следует, что надо сидеть здесь целыми днями. Ты когда в последний раз на улицу выходил?

– Позавчера с тобой.

Отвечаю и сам изумляюсь: то есть, получается, вчера я весь день просидел у Тони в кафе? И сегодня до самого вечера так и не вышел на улицу, где бушует весёлый зелёный июнь? Серьёзно? Это вообще ещё я?!

– То-то и оно, – ухмыляется Нёхиси. – Причём позавчера я тебя, если помнишь, практически силой отсюда вытащил. Просто взял и унёс. И волок за шиворот до первой цветущей акации, благо там ты опомнился, и дальше сам, добровольно пошёл.

– Да, – соглашаюсь, – насилие над личностью всегда отлично тебе удаётся. Какая такая свобода воли, ничего не знаю, пошли давай! Что бы я без тебя делал, дорогой друг.

– Ясно, что. Сидел бы на этом подоконнике, как приклеенный и всё на свете бы продолбал. Как минимум, май с июнем. А потом возмущался бы, что без тебя отцвели каштаны, и требовал – а ну давай всё назад!

– Я в какой-то момент вообще испугался, что у него депрессия. Сидит тут целыми днями, уткнувшись в запертое окно, как подросток в, прости господи, телефон, – говорит Тони, ненадолго отворачиваясь от огромного котла, в котором что-то прельстительно булькает; похоже, нынче ночью в кафе будет аншлаг. – Но, – оптимистически добавляет Тони, – судя по тому, как отлично он лопает и безостановочно треплется, это всё-таки не она.

– Скорее уж мания, – снова смеётся Нёхиси.

– Типа того, – соглашаюсь я. – Сами прикиньте, какое невероятное искушение: хаос, из которого, теоретически, можно слепить, что мне нравится. Это же какая реальность прекрасная будет! Неодолимый соблазн. Естественно, я целыми днями его уговариваю: давай, дорогой, превращайся сам. Ты можешь, ты справишься, я в тебя верю. Ты же мой хаос, а не чей-то чужой!

– Зря я тогда тебе спьяну проболтался про хаос, из которого можно лепить что угодно, – безмятежно улыбается Нёхиси. – С другой стороны, я же зря ничего не делаю. Проболтался, значит было пора. Хотя, по уму, не пора, ты сейчас точно с такой работой не справишься. Ты отличный, просто довольно маленький. В смысле, недостаточно бесконечный пока.

– Даже меня на семь сантиметров ниже! – Тони торжествующе хохочет, размахивая уполовником.

– На шесть, – педантично поправляю я.

Сколько мы с Тони знакомы, столько он прибавляет себе этот несчастный сантиметр – типа он двухметровый. А я неизменно вывожу его на чистую воду, напоминаю, как обстоят дела. Иногда мы такие дураки, что самим удивительно, причём это наша сильная сторона. Если бы я решил написать книгу добрых советов «Как перестать беспокоиться и выжить в магическом мире», непременно начал бы её с рекомендации: «Держись за себя молодого, вздорного дурака, такой что угодно выдержит, ему как об стенку горохом и с гуся вода».

– Лишь бы придраться на ровном месте, – фыркает Тони. – Всё равно ты мне до уха. Не поможет тебе сантиметр!

– Сантиметр не поможет, – совершенно серьёзно соглашается с ним Нёхиси. – И даже километр не помог бы, хотя я бы на такого тебя с удовольствием посмотрел! Зато я помогу, наверное. Надо только придумать, как…

Я ушам своим сам не верю. Хотя на самом деле, ещё как верю. Я же всё это время примерно чего-то такого и ждал.

– …как бы мне там не разнести всё в пыль, – продолжает Нёхиси. – Или, хуже того, по-своему не устроить. Потому что тебе точно не понравится мой идеал. У нас вкусы, к сожалению, разные. Скажешь: «Фу, какой ад ледяной! В таком климате кофе точно не вырастишь, ну и где его брать? Почему нас с тобой тут бесконечное множество? И зачем мы несёмся с бешеной скоростью во все стороны разом? Что ты этим хотел сказать?» Как непризнанный гений, я заранее возмущён некомпетентной критикой, но всё равно нечестно делать по-моему. Это же самый первый твой хаос! Такое даже у вечных существ только раз в жизни бывает. Нельзя его у тебя отнимать.

– Спасибо, – растерянно говорю я. – Сказал бы сейчас, что ты лучше всех в мире, но это вполне очевидно и без меня.

– Так какие проблемы? – хохочет Нёхиси. – Скажи, что я лучший во всех мирах! Это, кстати, неправда, а если и правда, то не во всех системах оценки. Тем приятнее комплимент!

– Какие, оказывается, нелепые бывают системы оценки. Ты – и вдруг почему-то не лучший! Полный, прости меня, бред.

– Значит так, – бодро говорит Нёхиси. – Я, конечно, сам туда не полезу. И тебе не дам. Кто ещё меня так похвалит, если ты там от избытка энтузиазма накроешься медным тазом? Ну уж нет! Мы сделаем лучше. Просто позовём его с нами гулять.

– Кого? – хором спрашиваем мы с Тони.

– Бульк! – как-то особенно громко и звонко восклицает котёл, чтобы всем стало ясно: он чрезвычайно обеспокоен, не рехнулся ли тут кое-кто всемогущий, и не отразится ли это безумие на алхимическом процессе, который сейчас происходит в чугунных недрах его.

– Да хаос, конечно, – пожимает плечами Нёхиси, словно собрался взять с собой на прогулку собаку, а мы, тревожные кисы, на ровном месте устроили переполох. – Заранее уверен, они с городом друг другу понравятся, сразу найдут общий язык. И уж вместе точно придумают, как тебе угодить. И городу новое развлечение. А то ему без Стефана даже лето не в радость, это совсем никуда не годится. Ну сейчас-то точно его развеселим!

– То есть, – уточняю я, – мы пойдём такие красивые, а следом за нами будут скакать библиотечные жабы, чудовища, влюблённые в сыр, и всё остальное, что я за свою жизнь успел выдумать? Включая, простите за шокирующее откровение, обнажённых крылатых красоток, которые ловят симпатичных одиноких прохожих, чтобы уединиться с ними на облаках?

– Боже, какой же ты был прекрасный! – умиляется Тони.

– Можно подумать, ты ни о чём таком в пятнадцать лет не мечтал.

– О девчонках мечтал, конечно. Но о конкретных, без всяких там крыльев и облаков. Я вообще, если ты до сих пор не заметил, человек приземлённый, практический. Ни разу не фантазёр.

– Шикарно смотрелось бы! – смеётся Нёхиси. – Девчонки без одежды и с крыльями, жабы, пираты, висельники, упыри, и кого ты ещё мечтал увидеть на улицах города вместо надоевшей тебе деловитой толпы. Но они не плавают в хаосе, как фрукты в компоте. Иными словами, хаос не состоит из них, он только потенциально способен породить их и всё остальное. Но может и не порождать! Я собираюсь пригласить на прогулку сам хаос, а не его составляющие. Не понимаешь? Не страшно. Это не твоя часть работы – всё понимать. Твоё дело – гулять со мной по городу, быть счастливым, делать всё, что левой пятке захочется, но и правую не обижать.

– То есть, просто всё как всегда?

– Вот именно! – Нёхиси поворачивается к Тони: – Думаю, прежде, чем звать хаос на прогулку, надо предложить ему выпить. Это, во-первых, вежливо, а во-вторых, пьяного проще уговорить. Ты человек опытный, каких только клиентов ни навидался. Подскажи, чем лучше его поить?

– Да тем же, чем и его создателя, – пожимает плечами Тони, в отличие от меня явно совершенно не удивлённый такой постановкой вопроса. Вот что значит приземлённый, практический человек!

Оба смотрят на меня вопросительно – дескать, давай рассказывай, чего сейчас желает бездонная прорва, которая у тебя вместо души.

– Коктейль, – вспоминаю я. – С зелёным травяным лимонадом, который Стефан зимой придумал. Или ты, а не Стефан? Но он точно тогда был рядом и очень убедительно объяснял, что пить эту штуку обязательно надо, зажмурившись. Пока не допьёшь, нельзя открывать глаза.

– Понял, – кивает Тони. – Да, мы со Стефаном вместе тот коктейль сочинили. Называется «Зелёный вигвам». Давно его не делал, а штука отличная. Ух, ты вовремя вспомнил! У меня как раз есть и джин, и тоник, и даже травяной лимонад.

– Интересно, – спрашиваю я Нёхиси, – а мы вообще сможем объяснить хаосу, что он должен закрыть глаза?

– Да запросто. Ты же про глаза понимаешь. С чего бы хаосу быть глупее тебя?

Взяв у Тони два стакана с ярко-зелёным коктейлем, Нёхиси решительно спихивает меня с подоконника и открывает окно. Высунувшись туда по пояс, громко говорит:

– Драгоценный хаос, позволь угостить тебя чудесным напитком, который совместно придумали лучший повар в этой Вселенной и её величайший шаман. Только имей в виду, для полноты наслаждения надо пить, закрыв глаза, или их аналог. Даже я закрою, хотя я по своей природе всевидящий. Но я сильный, я справлюсь. Как-нибудь усилием воли заставлю себя пару секунд не видеть вообще ни черта. И ты бери с меня пример!

За окном происходит какое-то бурное шевеление. Я шепчу Тони: «Хаос волнуется, раз!» Тони улыбается и энергично кивает. Тоже, выходит, в детстве в «Море волнуется, раз» играл.

Тем временем Нёхиси решительно выливает в окно один из коктейлей и, демонстративно зажмурившись, залпом выпивает свой. Мы с Тони беззвучно чокаемся, тоже закрываем глаза, и я делаю первый глоток горького сладкого хвойного травяного газированного напитка. Джин в нём практически не ощущается, хотя Тони, прямо скажем, не экономил, я сам видел, сколько он бухнул в каждый стакан.

– У меня предложение, – говорит Нёхиси, снова высунувшись в окно. – Пошли гулять! С нами весело; впрочем, ты и сам это знаешь. Ты, по идее, всё знаешь о нас.

С этими словами, он сгребает меня в охапку и тащит к выходу.

– Эй, – смеюсь, – дай сначала допить!

– Кто ж тебе виноват, что ты такой медленный? Будешь значит гулять, зажмурившись, пока не допьёшь.

– Жалко, поужинать не успели, – говорит нам вслед Тони. – Не готово моё рагу. Но я вам оставлю, даже если все демоны ада встанут на моём пути к холодильнику. Пирожками с капустой их как-нибудь отвлеку.

– Ну уж нет! – возмущается Нёхиси. – Отвлекай бутербродами. Пирожки тоже нам оставь. Ты голодный хаос, который полночи пил без закуски, когда-нибудь видел? Вот и я тоже нет – пока.

Как бы на самом деле наверное может быть я

июнь 2020 года

Коктейль в стакане всё никак не заканчивается; я пару раз, было дело, выпивал всё до капли из фляги, в которой, по уверениям Тони и Нёхиси, помещалась целая бездна превосходного коньяка, а с несчастным стаканом лонгдринка никак не могу совладать. Но в любых обстоятельствах надо играть по-честному, и я не открываю глаза. Благо технически это не обязательно, когда гуляешь по городу с Нёхиси, вернее, он волочит тебя за собой с неумолимостью океанской волны. Небось об стену с размаху не шмякнет, чего мне ещё желать.

Когда ничего не видишь, обостряются остальные органы восприятия – обоняние, осязание, слух; я, в общем, и так не жалуюсь на их остроту, но сейчас от обилия и интенсивности ощущений мне хочется громко кричать, смеяться и плакать, нет, орать, хохотать и рыдать – не то чтобы этого было достаточно для выражения моих чувств, просто так легче сохранить себя, не взорваться, не разлететься во все стороны сразу миллиардом счастливых микрочастиц. Но я только ещё крепче, почти до боли зажмуриваюсь и отпиваю очередной газированный, зелёный даже на вкус глоток.

Издалека – или даже издавна? или наоборот, из ещё не сбывшегося «потом»? – до моих ушей доносится музыка, звон колоколов и бокалов, шум прибоя и птичий щебет, звуки шагов, гудки паровозов, множество человеческих голосов. Они говорят, как заведено у нас в городе, минимум на дюжине языков; большую половину я вовсе не понимаю, а остальные толком не могу разобрать, но даже по интонации ясно, что они сейчас говорят о самых важных вещах на свете, ради которых люди, я в этом совершенно уверен, дар слова и обрели – о любви, дальних странах и иных, недоступных реальностях, о погоде, вечности, смысле, об искусстве и чудесах.

– Такое счастье, – говорю я Нёхиси. – Хотя счастье это обычное дело, когда гуляешь с тобой. Но то ли оно сегодня какое-то ненормативное, то ли просто я никак не привыкну. Ни к чему невозможно привыкнуть, когда каждый день начинается новая жизнь, с нуля. Так-то я помню, конечно, что было вчера, или, скажем, шесть лет назад. Память у меня цепкая, подробно могу рассказать. Но всё равно каждый день, просыпаясь, чувствую, что только сегодня родился. А что предыдущие жизни помню – ну так подумаешь, великое дело. Многие, говорят, что-то помнят, просто у людей о таких вещах говорить не принято. Слышал, для этого даже есть специальный гипноз.

– Для чего – «для этого»? – заинтересованно переспрашивает Нёхиси. – Чтобы стало принято то, что обычно не принято? Какой отличный гипноз!

– Нет, до такого прогресса пока не дошло. Гипноз, чтобы вспомнить свои прошлые жизни. Или хотя бы, с кем и по какому поводу напился вчера.

– Очень полезная штука, – заключает Нёхиси. – С кем, да ещё и по какому поводу – это даже я не всегда могу вспомнить. Всё-таки ограничение всемогущества превращает жизнь в приключение, полное удивительных тайн.

– Давай остановимся, – прошу я Нёхиси. – Перекур! Усади меня, всё равно, куда. Сам придумай, я ни черта не вижу. У меня всё ещё полный стакан.

– Наполовину уже пустой, ты отлично справляешься, – утешает меня Нёхиси, оптимист, каких поискать.

Я смеюсь и от смеха, как часто со мной бывает, становлюсь совсем невесомым. И куда-то лечу вверх тормашками; впрочем, не роняя стакан.

Я всё ещё лечу и одновременно уже явно сижу на стуле, судя по ощущениям, лёгком складном деревянном, какие часто бывают в летних кафе. Стакан никуда не делся, он, похоже, со мной навечно. Но теперь его можно наощупь поставить на удачно оказавшийся поблизости стол.

– Просто отлично я тебя усадил, – объявляет Нёхиси. – Шикарно здесь смотришься. Украшаешь собой городской пейзаж. Правда, именно это кафе уже почему-то закрыто. Но тебе от них ничего и не надо, ты ещё свой коктейль не допил. Совсем немного, кстати, осталось. Буквально глоток. Ты с ним обязательно справишься. Максимум, за пару часов.

– Всё-таки ты чудовище, – говорю я специально, чтобы услышать традиционный ответ: «Согласно локальной мифологии, именно оно я и есть».

Я сижу на стуле, хотя ещё немного лечу, но ощущения от полёта уже не такие острые, даже ветер почти не свистит в ушах. И чувствую, что кто-то меня обнимает – таким причудливым образом, словно делает это сразу со всеми, кем я был когда-то, во всех временах. Качает на коленях ребёнка, щекочет горячим дыханием шею подростка, властно кладёт тяжёлую руку на плечо уже взрослого мужика, окутывается туманом, в который я потом научусь превращаться – то есть, уже научился, если смотреть из сейчас. Но я-то смотрю из всегда, отовсюду сразу, включая одну из летних ночей того человека, для которого все эти мои превращения станут возможны не «когда-то потом», а «вообще никогда».

– Надо же, как ты ему нравишься! – одобрительно комментирует Нёхиси. – Так и знал, что твой хаос придёт в полный восторг от знакомства с создателем, хотя хаосу обычно плевать, кто его там создал. Хаос вечен, а что даже у вечного есть начало, ещё поди догадайся. Хаос не ходит в школу, где учат таким вещам. Но твой хаос и без школы всё понимает. И умеет быть благодарным тому, с кого начался. Он отличный – ну, я и не сомневался. Яблоко от яблони недалеко падает, так здесь в подобных случаях говорят.

Тони Куртейн

июнь 2020 года

Тони Куртейн проснулся на рассвете от страшного шума; ну, положим, не то чтобы именно страшного, просто внизу орали песни – в несколько глоток, вразнобой, местами фальшиво, а один из певцов подвывал хору, как брошенный дома пёс.

Убью засранца к чертям собачьим! – это было первое, что подумал Тони Куртейн, который как все нормальные люди спросонок воистину страшен, особенно если разбудить его дикими воплями буквально через час после того, как лёг.

Но быстро взял себя в руки и сменил гнев на милость. Всё-таки Эдо есть Эдо, нельзя вот так сразу его убивать. Я же сам постоянно ему говорил: «Ты здесь дома». Вот он и притащил среди ночи гостей, чтобы как следует догулять, дома-то можно, – сказал себе Тони Куртейн и прямо физически ощутил, как щекочет его макушку стремительно отрастающий от избытка святости ангельский нимб.

А потом он вспомнил, что Эдо вчера уехал. Некого, да и не за что убивать.

Значит просто с Другой Стороны на свет Маяка вернулись, – сообразил Тони Куртейн. – Хорошо, похоже, ребята туда сходили. Это как же надо было ужраться, чтобы продолжить веселье прямо на Маяке. Может, ставили эксперимент? Решили проверить, что будет, если пойти на Другую Сторону большой компанией и квасить, не останавливаясь. Вдруг окажется, что страха там больше нет? Смешно, кстати, если оно действительно так работает. Ладно, надо спуститься вниз и выставить их на улицу. Пусть весь город радуют хоровым пением, нечестно, что столько счастья мне одному.

Тони Куртейн так долго спускался по лестнице, что начал подозревать: это просто сон. Дом смотрителя Маяка, когда-то бывший совсем небольшим строением, за время пребывания Тони Куртейна в должности здорово вырос, стал такой высоченный, что горожане его «Тёмной башней» зовут. Но всё-таки не настолько он огромный, чтобы со второго этажа на первый приходилось спускаться целых пятнадцать минут.

Наконец ступеньки закончились, и Тони Куртейн утвердился в своих подозрениях. Ещё бы не сон! Вместо холла первого этажа, куда ведёт лестница, он оказался в кафе своего двойника, где сидела компания из пяти, условно говоря, человек, и все так обрадовались его появлению, что даже «Strangers In The Night» орать перестали. Только один незнакомый мужик продолжал по-собачьи завывать и поскуливать, но вой без хорового пения настолько лучше пения с воем, что Тони Куртейн был согласен его потерпеть.

Двойник, ужасно довольный, помахал ему из-за барной стойки:

– Ты откуда взялся? Вот это сюрприз!

– Сон хороший приснился, – ухмыльнулся Тони Куртейн. – Жалко, что сон, конечно. Я бы лучше наяву к вам пришёл.

– Так ты и пришёл наяву.

– Быть такого не может. Я даже из дома не вышел. Только спустился из спальни вниз. А тут вы сидите. И ладно бы просто сидели, мало ли кто на свет Маяка приходит. Но это явно не мой дом, а твоё кафе.

– И это тебе повезло, – рассмеялся двойник. – А то бы хана твоим припасам. Мы, сам видишь, хорошо тут сидим. Но по-моему, ты всё-таки наяву к нам ввалился. Сновидцы выглядят и ощущаются совершенно иначе. Даже не припомню, когда я в последний раз бодрствующего от спящего не смог отличить.

– Ну, не знаю, – вздохнул Тони Куртейн. – Я-то, сам понимаешь, только за. Но как-то не верится. Где мои мистические переживания? Где приключения? Где саспенс, драма и напряжение? Просто проснулся от воплей, спустился по лестнице, и всё, уже у тебя?

– То-то и оно, что проснулся от воплей. А ещё говоришь: «где драма?» – встрял страшно довольный Иоганн-Георг. – Саспенса тебе мало? Ну ты кремень. Лично я от нашего, прости господи, пения сам чуть не сдох. У меня слух, понимаешь, хороший. А голос при этом паскудный. Не повезло. Хочешь, сварю тебе кофе? Или сразу чего покрепче? Просто для меня самого, когда только проснулся, кофе – самое то.

– Не надо покрепче, пожалуйста, – ответил Тони Куртейн. – Кофе очень хочу. Потому что из всех мистических ощущений у меня пока только квадратная голова.

– Это мы же тебя, получается, вызвали, как демона из преисподней, – мечтательно улыбнулся двойник. – Ну или не преисподней. Откуда смогли! Причём обошлись ритуальными песнопениями, ни одной завалящей пентаграммы не начертили. У меня с этим строго. Всё можно – пить, курить, под столом валяться, превращаться в любое чудовище, да хоть на люстре кататься и голым скакать. Но никакой эзотерической самодеятельности! В частности, пентаграмм.

– Надо же, какие у тебя оказывается суровые правила! – удивилась Кара из Граничной полиции. – До сих пор в голову не приходило, что здесь хоть что-нибудь запрещено. И мне, естественно, сразу же захотелось срочно начертить пентаграмму. Впервые в жизни, прикинь.

– Ладно, – вздохнул тот. – Черти, если так приспичило, ради тебя я готов на всё. Только маленькую, пожалуйста. Чтобы то, что из неё теоретически может выскочить, можно было просто накрыть стаканом и выпустить в окно.

– Не коррелирует, – флегматично заметил Нёхиси.

Он сегодня выглядел не котом, а почти человеком. Со, скажем так, некоторыми декоративными отклонениями от канона – щупальцами от локтя, обрамлявшими кисти рук, как бахрома, васильковыми косами и гигантским лисьим хвостом, которым Нёхиси так эффектно крутил и размахивал, что сразу было видно – это обновка. Скоро надоест и пройдёт.

– Что именно – не коррелирует? – хором спросили Кара и Тонин двойник.

– Размер пентаграммы с габаритами тех, кто может из неё появиться, – объяснил Нёхиси. – Пока свойства материи таковы, что большое существо не способно протиснуться через небольшое отверстие, пентаграмма – бесполезный рисунок, а не рабочий инструмент. А как только свойства материи изменяются, размеры сразу утрачивают значение. Какая разница, что больше, что меньше, если оно так только с виду, да и то лишь на краткий миг? В этом наваждении размеры существ и предметов более-менее стабильны исключительно ради удобства собравшихся, которые в норме сами состоят из тяжёлой малоподвижной материи и привыкли жить среди того, что из неё состоит. Иными словами, реальность в этом кафе ведёт себя почти как обычная, чтобы избыток визуальных эффектов не отвлекал вас от более интересных событий и дел. Но как только выясняется, что у нас одна литровая кастрюля супа на, предположим, восемнадцать гостей, размеры кастрюли мгновенно перестают быть значимым обстоятельством, и супа в ней помещается столько, сколько нам надо, а не сколько она, теоретически, может вместить. Так понятно?

– Понятно, – вздохнула Кара. – Самые сложные вещи становятся вполне постижимыми, если их объяснить через суп! Ладно, не буду чертить пентаграмму. У нас работы и так до чёрта. Некоторые мартовские подарочки до сих пор по улицам бегают, пока мы апрельские с майскими не успеваем ловить. Не хватало ещё вынуждать ребят собирать по всему городу каких-то дополнительных демонов, которых сдуру призвала я.

– А всё-таки интересно, как мы его сюда заманили, – сказал Иоганн-Георг. – Правда, что ли, дикими песнопениями? Если что, я готов каждый день их орать. А если пения окажется недостаточно, я… ну, не знаю даже. Хаку[13], например, могу станцевать.

Он поставил перед Тони Куртейном здоровенную кружку кофе и добавил:

– Очень люблю, когда вы с Тони встречаетесь, и в городе чуть ли не из каждой щели херачит этот ваш дивный зелёный свет. Он, по-хорошему, нужен всегда, но сейчас – натурально как воздух. Люди здесь хрен знает во что превращаются, если не напоминать им, желательно ежедневно, что они – волшебные существа.

– Вот мне сейчас кажется, что запаха твоего кофе достаточно, чтобы куда и откуда угодно меня заманить – признался Тони Куртейн, попробовав угощение. – Но это, к сожалению, вряд ли так. Ты же его наверное часто варишь, и никакого эффекта, сижу, где сидел. А сегодня ты песни орал, а не кофе варил.

– Песни мы, было дело, и прежде орали, – вздохнул тот. – Неоднократно! Какой-то, прости господи, кружок хорового пения тут у нас. А ты не приходил. Но, кстати, раньше мы пели без Виткуса. Может это Виткус тебя навыл?

– Да ну, вряд ли, – сказал единственный незнакомый Тони Куртейну участник хора. – Я бы и рад вам помочь, да не умею специально гостей приманивать. Это же вы все волшебные люди, а я совершенно обычный. Только и счастья, что немножечко волк.

Тони Куртейн во все глаза на него уставился. Довольно невежливо, но он ничего с собой поделать не мог. Тот факт, что в кафе двойника часто приходят оборотни, был для него чуть ли не самым удивительным из здешних чудес. На Этой Стороне оборотней сейчас то ли вовсе нет, то ли просто хорошо спрятались, но скорее всего, они просто давным-давно превратились в нормальных людей. Для любого историка оборотни – не просто герои сказок, но и символ удивительных старых времён, когда в мире царил хаос, и люди во что только не превращались, так что оборотнем мог считаться практически каждый второй.

При этом на Другой Стороне, где в оборотней никто в здравом уме не верит, они, как внезапно выяснилось, до сих пор преспокойно живут. Может быть, кстати, как раз поэтому, – подумал Тони Куртейн. – Оборотни всё-таки отчасти дикие звери и людям не доверяют. Пока в них никто не верит, они чувствуют себя в безопасности, вот и не прячутся по лесам.

– При всём уважении к пану Виткусу, он тут не при чём, – улыбнулся Нёхиси. – И песни тоже, хотя мне понравилось, как у нас получилось. Было очень смешно! Скорее уж дело в том, что мы с тобой сегодня полночи по городу твой хаос выгуливали, а потом кормили пирожками с капустой и уговаривали залезть обратно в своё окно. Я хочу сказать, причинно-следственные связи и так-то сильно переоценены, но уж точно нет более бессмысленного занятия, чем пытаться отыскать их в такую интересную ночь.

Тони Куртейн чуть кофе не поперхнулся. Хаос они выгуливали, – думал он, совершенно сражённый этим словосочетанием. – Выгуливали, значит, хаос. Ну, с этих станется. Могут. Чего ж не выгулять. Как собаку, что ли? На поводке? А пирожки в него как засовывали? И во что, хотел бы я знать… – хотя нет, не хотел бы! – превратились те пирожки?

– И так теперь всегда будет? – обрадовался Иоганн-Георг.

– Ну что ты как маленький. Будет по-разному. Как именно – даже я не возьмусь гадать. Но совершенно не удивлюсь, если это «по-разному» часто будет тождественно «как тебе нравится». Или как ты считаешь логичным и правильным. Или, например, как в детстве себе порядок вещей представлял. Всё-таки это не чей-нибудь, а твой хаос сегодня и здесь, и в городе оставил свои следы.

– Хороший вариант конца света, – ехидно вставила Кара. – По крайней мере, весёлый. Свету, можно сказать, повезло.

– Не угадала! – рассмеялся Нёхиси. – Это совершенно точно не конец, а начало.

– Чего? – спросили присутствующие таким слаженным хором, что если бы они пели, как спрашивают, вполне могли бы возглавить какой-нибудь хит-парад.

– Понятия не имею, – Нёхиси безмятежно взмахнул своим лисьим хвостом. – Потом разберёмся, чего. Честно говоря, я даже рад, что сейчас не совсем всеведущий. Так в сто раз интересней. И реальности тоже приятно, что я про её планы знаю не всё.

Нёхиси

июнь 2020 года

На севере в июне белые ночи, а у нас здесь – зелёные. Такие душистые, что шалеешь от воздуха, как от вина, такие светлые, что не похожи на ночи, такие короткие, что, считай, вовсе нет никаких ночей, только долгие вечерние сумерки, даже не синие, изумрудные, словно в небе, как в зеркале отразилась залитая лунным светом трава.

Нёхиси идёт по ночному городу, с виду – человек человеком, правда, с васильковыми косами и в сверкающем серебристом плаще, но некоторые горожане с нарядами и причёсками ещё и не так выпендриваются, так что Нёхиси органично вписывается в культурный ландшафт.

Нёхиси сегодня настолько вещественный, что его можно увидеть обычными человеческими глазами, поэтому он идёт не спеша. Аккуратно наступает на тротуар, даже на какой-то несчастный метр над землёй не взлетает и ответственно отражается в витринах и зеркалах. Смотрит по сторонам с таким интересом, как обычно глазеют приезжие; с другой стороны, он же и правда приезжий. Экспат, как Нёхиси себя с удовольствием называет. Приглашённый на работу иностранный (совершенно иной и беспредельно странный) специалист. Но, справедливости ради, тут сегодня и местному есть на что посмотреть и чему удивиться. Город нынче сам на себя не похож. То есть, конечно, похож, но только местами. А другими местами он похож на собственную изнанку, словно из неё наскоро нарезали и налепили где попало счастливых пёстрых заплат. И немного на миражи Весёлого Хаоса, Нёхиси очень их любит и везде, где ни встретит, даже смутную тень их подобия сразу же узнаёт.

Нёхиси обычно не принимает человеческий облик, когда гуляет один. Он не особо любит эту форму существования. Только и счастья, что лучше сидят красивые человеческие наряды, и гораздо вкуснее местные еда и вино, а больше, с точки зрения Нёхиси, никаких преимуществ, одни недостатки. Но ради города он на это готов. Всё-таки город у нас, как ни крути, человеческий, ему привычней иметь дело с теми, кто выглядит и объясняется хотя бы отчасти как человек.

– Привет! – говорит Нёхиси городу. – Я сегодня нарочно один, чтобы персонально с тобой прогуляться. Большая компания – дело хорошее, но друзьям и влюблённым иногда надо встречаться наедине.

Обязательно надо, – откликается город. – Это ты хорошо придумал; ну, я давно уже понял, что ты тут умнее всех. А у меня сегодня как раз такое творится! Чудесная развесёлая красота. Жалко, Стефан не видит. Как ты думаешь, он скоро вернётся? Я хотел бы всё это ему показать.

Город тоскует по Стефану; тут ничего не поделаешь, – думает Нёхиси. – Я бы на его месте, наверное, сам тосковал. Каждый день спрашивает: «Он точно-точно вернётся? Не навсегда сбежал?» Хотя Стефан никуда не сбежал, он не где-то, а именно в городе. Просто не сегодня, а почти четырнадцать лет назад.

А мне надо, чтобы сегодня! – требует город. – Потому что я сам – сегодня. Вот прямо сейчас. И всё, что творится, тоже творится сегодня. А потом перестанет. Оно ненадолго, как ветер, ночь, или праздник. Не навсегда!

– Навсегда вообще ничего не бывает, – говорит ему Нёхиси. – Даже вечность полна перемен. А то бы это уже была никакая не вечность, а какое-то дурацкое небытие… Эй, да не бойся! Ну что ты как маленький. Лишнего слова при тебе не скажи. Лично я в небытие не верю. А того, во что я не верю, и не бывает. Так что нет никакого небытия. Зато вечность есть. Я сам – тоже вечность. И ты теперь вечный город, раз связался со мной.

А Стефан? – волнуется город. – Он вечный?

– Да ещё бы! – смеётся Нёхиси. – Кто тут вообще вечный, если не он.

Тогда ладно, – соглашается город. – Если мы с ним оба вечные, значит однажды в этой вечности встретимся. Значит точно его дождусь.

– Да конечно дождёшься, – говорит ему Нёхиси. – И Стефан тоже дождётся. Ему, между прочим, даже больше печёт.

Город прямо не возражает, но думает: это ты так шутишь, наверное. Или просто утешаешь меня. Он знаешь, какой легкомысленный? Столько раз уже от меня убегал!

– И всегда к тебе возвращался, – напоминает Нёхиси. – Даже в мире высших духов жить не остался, хотя они его звали. Это о чём-то да говорит!

Нёхиси неторопливо идёт по городу и смотрит по сторонам. Всё-таки отличная была идея – пойти гулять в человеческом виде. Когда смотришь человеческими глазами, вещи, которые в любом другом состоянии Нёхиси счёл бы самым обычным делом, выглядят, как невозможные чудеса. Изумрудно-зелёное небо, улицы, освещённые факелами, карусели, цветная вода в фонтанах, вызывающе оранжевые невозможные апельсины спеют прямо на вязах и тополях, а площадь на центральном проспекте превратилась в пляж с гамаками и топчанами, даже таблички: «Осторожно, акулы!» – задорно торчат из песка. И всюду, хотя уже давно заполночь, гуляют, танцуют, обнимаются люди, у них такие счастливые лица и сияющие глаза, что Нёхиси думает: вот это они хорошо превратились в само совершенство! Могут же, когда захотят. Побыть таким человеком я бы и сам согласился, можно даже надолго, целых три дня без перерыва, подряд.

Нёхиси с разбегу падает в ближайший свободный гамак – ай, как шикарно качается! – и говорит:

– Море у тебя уже почти настоящее. Люди его пока что не видят, думают, пляж это шутка, но для меня оно уже вполне объективно есть. Ну ты даёшь! Раньше был просто самым прекрасным городом в мире, а теперь – во многих мирах.

Самому нравится, – соглашается город. – Так стало весело и легко! Но, если честно, я не сам всё это придумал. Твой друг меня научил становиться таким, как в его мечтах.

– Узнаю его почерк, – смеётся Нёхиси. – Ещё бы я не узнал! Особенно таблички «Осторожно, акулы!» и апельсины на тополях. Но скажу тебе по секрету: он-то у тебя научился. Он же здесь родился и вырос; да ты сам это знаешь. Помнишь, что за сны ему с детства снились, что мерещилось наяву, какие мысли после этого в голову лезли, какие рождались желания, и какая лютая грызла тоска. Без тебя ничего бы не было. Это ты его таким воспитал.

Сны, видения, странные мысли я вообще-то всем посылаю, – думает город. – Без разбора, подряд. Я не могу иначе, я так устроен, для меня околдовывать своих жителей и морочить им головы так же естественно, как для людей дышать. Только обычно это впустую: люди сразу всё забывают, не обращают внимания, не придают значения, живут, как будто ничего не случилось. А он ничего не забыл!

– Это правда, – соглашается Нёхиси. – Но так уж устроено: недостаточно получить драгоценный подарок, надо уметь его взять. Он это умеет. И ты тоже умеешь брать непростые подарки. Ни единого шанса не упустил! И сам посмотри, к чему это привело. Какой ты у нас стал шикарный. Во что превращаешься! Даже я никогда такого не видел. Вообще зашибись.

Нёхиси привирает, конечно, когда говорит, что такого не видел. Он много чего на своём веку повидал. Зато его «зашибись» – это чистая правда. Нёхиси в восхищении. Вроде сам придумал выпустить юный хаос на улицы города, но настолько мгновенного и мощного эффекта не ожидал.

Я бы хотел, – взволнованно говорит ему город, – чтобы так оставалось всегда. Но ты говоришь, навсегда ничего не бывает. Беда!

– Навсегда не бывает, – соглашается Нёхиси. – Но кое-что бывает надолго. Например, такое «надолго», сколько ты уже на этой земле простоял. А потом не гибнет бесследно, а просто превращается во что-то другое, тоже прекрасное. Так что я бы на твоём месте руки не опускал.

Но я не умею длить наваждения, – огорчается город. И с надеждой спрашивает: – А ты умеешь? Можешь помочь?

– Если я его своей волей продлю, оно, чего доброго, станет моим наваждением, – отвечает городу Нёхиси. – Но нам-то надо не какое попало, а именно это, твоё! Так что давай сам старайся. Для начала, просто хоти его длить – не изредка, под настроение, а всегда, как, к примеру, ждёшь Стефана. Вот так же сильно хоти! Рано или поздно получится. Ты же огромный город! Как мой друг говорит, не комар чихнул. А если силы окажется недостаточно, смотри, у людей её не бери. У людей и так силы мало, едва им самим хватает на совсем короткую жизнь. И у моего друга – даже не вздумай! Хотя он, конечно, сам будет тебе предлагать. Хлебом его не корми, дай насмерть угробиться ради хорошего дела. Но не надо нам с тобой таких жертв. Ты лучше ко мне приходи, если поймёшь, что сил не хватает. Я придумаю, как своей поделиться, чтобы она тебе впрок пошла.

Правда, что ли? – восхищается город. – Придумаешь? Как поделиться со мной своей силой? Ух, какой я тогда стану волшебный! На всю голову! Окончательно и бесповоротно! Совсем!

– Да придумаю, куда денусь, – обещает Нёхиси, раскачиваясь в гамаке и наслаждаясь шумом прибоя. – Ты же сам говорил сегодня, что я тут умнее всех.

Эдо

июль 2020 года

– Я же так и не доехал ни до какого Чёрного Севера, – говорит Эдо. – Причём это даже не обидно, а просто очень смешно. Прямого поезда до Марбурга[14] от нас, как оказалось, нет. Только с двумя пересадками. Первая в Камионе[15], ночью, причём короткая. Быстро надо соображать. А я как раз примерно за час до неё задремал. Подхватился практически в последний момент, выскочил на перрон, огляделся, увидел поезд на соседнем пути, обрадовался, нашёл свой вагон, сунул проводнику билет, упал на полку и сразу уснул. А утром проснулся в Фридрихсхагене. То есть, настолько не в Марбурге, насколько это вообще возможно. Зато практически дома. У них же Берлин на Другой Стороне.

– Где ты жил, пока не вернулся в Вильнюс?

– Ну да. Много лет. В общем, ты уже поняла, что случилось? Я, красавец такой, спросонок сел не в тот поезд. Проводник посмотрел на билет с умным видом, но ничего там не прочитал, потому что тоже практически спал. И с места меня никто не прогнал, не нашлось конкурентов, вагон был почти пустой. Проводник смеялся и извинялся, предложил мне в качестве компенсации бесплатно вернуться обратно в Камион. Но я не стал. Я же больше всего на свете люблю такие игры с судьбой, всю жизнь их себе специально устраивал – пришёл на вокзал в произвольное время, сел на первый попавшийся поезд, куда приехал, там и гуляй. А тут само получилось. Грех такие подарки не брать. Тем более, я никогда не бывал в Фридрихсхагене, хотя почти двадцать лет прожил на его Другой Стороне. Короче, я там остался на все две недели. И не жалею. Отлично погулял и по окрестностям покатался на электричках. Там вообще интересно устроена жизнь: не большой город в окружении деревень и посёлков, как мы привыкли, а чуть не полсотни маленьких городков по соседству друг с другом, между ними виноградники, фермы и крошечные островки хаоса, настолько прирученного, что люди на обочинах междугородней трассы собирают грибы. И в Берлин я тоже вышел, конечно. Но всего один раз. Я же сентиментальный, думал, прогуляюсь по любимым местам. Ну чего, прогулялся. Очень странное впечатление: совершенно счастливый пустынный город, над которым стоит не слышный уху, но, к сожалению, ощущаемый всем организмом тоскливый человеческий вой. Контраст гораздо сильнее, чем в Вильнюсе. Натурально крыша едет от когнитивного диссонанса. Сразу хочется там оказаться не человеком, а кем-то иным. Птицей летать, дриадой сидеть в старом дереве, или туманом, как наш общий приятель по улицам расползтись. Но я, к сожалению, превращаться ни во что не умею, а человеком там явственно неприятно быть. В общем, больше я в свой любимый Берлин не ходил. Внезапно решил поберечь остатки рассудка, лучше поздно, чем никогда. Но сам Фридрихсхаген с окрестностями очень хорош! Я бы сказал, что советую как идеальное место для отпуска, но сам понимаю, что сейчас это издевательски прозвучит.

– А кстати, вино оттуда? – спрашивает Кара.

– Оттуда. Ты на меня так пронзительно не смотри, не поможет: эта бутылка последняя. В рюкзаке много не утащишь, я полдюжины еле довёз. А теперь представь себе эту жалкую полудюжину в лапах Тони Куртейна, который только что отпил первый глоток. Короче, как я убедил его оставить тебе попробовать, сам до сих пор не пойму.

– Это совершенно ужасно, – вздыхает Кара. – Мне срочно нужен ящик… нет, два!

– Они, представляешь, в другие города свои вина не высылают. У нас, – говорят, – такого опыта нет, да нам и не надо, региональных закупщиков хватает с лихвой. Вроде бы современные люди, а дела ведут, как в эпоху хаоса, словно кроме них на свете нет никого. Или ты приезжаешь и всё покупаешь на месте, или сидишь, как наказанный, пока эти негодяйские негодяи сами хлещут своё божественное вино. Будь у меня междугородние права, вот честное слово, специально туда бы сгонял и поездил по винодельческим фермам. Какая-то несчастная тысяча километров, подумаешь. По-моему, оно стоит того.

– Это тема! – оживляется Кара. – Мне-то отпуск в ближайшее время не светит. Но я придумаю, кого попросить.

– Свистни, когда придумаешь. Я бы пару ящиков этого белого тоже купил. А междугородних прав мне не видать, как своих ушей. Дорожная полиция всем составом ржала, когда я пришёл записываться на тест. Я-то втайне надеялся, что стал совсем другим человеком и сейчас сдам их дурацкие тесты влёт. Куда там! Инструктор уже после третьего пункта велел возвращаться, сказал, дальше мучиться смысла нет. И это при том, что я зимой из Элливаля сюда совершенно нормально приехал. Вообще без проблем.

– Это потому, что уже наприключался там вволю и очень хотел вернуться домой, – смеётся Кара. – А было бы у тебя в тот момент другое настроение, никто не знает, чем бы дело закончилось. И не надо нам таких ужасов знать!

– В Дорожной полиции то же самое говорят. Причём я даже не возражаю. Что тут в здравом уме возразишь.

* * *

– Побывал недавно в Берлине и понял: если бы я так и остался человеком Другой Стороны, этой весной сто процентов бы съехал с катушек. И не факт, что вообще до сих пор был бы жив, – говорит Эдо. – Вот правда. Я себя знаю. Я стойкий. Но всякой стойкости есть предел. Быть частью того, чем внезапно оказалось практически всё человечество и сидеть вместе с ним взаперти, точно не согласился бы. А альтернатив – никаких.

– Вооот! – торжествующе ухмыляется его собеседник. – Теперь вы меня понимаете, волшебный профессор из страны фей. Вас только сейчас скрутило, да и то в сослагательном наклонении, а я с детства примерно так жил. Но я скандальный. Альтернативе пришлось откуда-то взяться, так я громко и противно вопил.

– Не сомневаюсь, – кивает Эдо. – Мне тоже такое наверное надо. Хоть уроки у вас бери.

– Нет. Вам не надо. У вас другая специализация. И слава богу. Ещё чего не хватало – безнадёжным отчаянием вас изводить.

– Да, теперь уже наверное другая. Хотя шансов на это было так мало, что считай никаких. Я с каждым днём все больше вам благодарен. Всё в большей степени ваш должник. Чем дальше, тем лучше я понимаю, до какой степени и как много меня вы в тот вечер спасли.

– Так я тоже у вас в долгу. Я дал, а вы взяли, причём гораздо больше, чем я предложил. Вам палец дай, руку до локтя откусите! Вот и отлично. Знали бы вы, как я счастлив, когда мои подарки соглашаются взять, – отвечает ему Иоганн-Георг.

С виду он сейчас человек человеком, так и не скажешь, что пока шли сюда от реки, он половину дороги окутывал своего спутника бесформенным облаком, а вторую провисел на его шее огромным, но невесомым шарфом, объясняя: «Мне надо тренировать гибкость суставов!» – и издевательски хохоча. Только за пол-квартала до цели неохотно овеществился, потому что обещал сварить кофе, а для этого, как ни крути, нужна настоящая человеческая рука.

* * *

В кафе сейчас никого, нет даже кота. В смысле, Нёхиси, который больше всего на свете любит спать здесь в кошачьем обличии, но этим вечером куда-то слинял.

– Сегодня у нас в программе шуньята, – смеётся Иоганн-Георг, наливая воду в большую джезву. – То есть, полная пустота. Хотя уже не особенно полная: мы-то с вами тут есть. Чёрт, как неловко! Обещал вам шуньяту и не обеспечил. Соврал.

– Это не очень страшно, – говорит Эдо. – При всём уважении к пустоте, моё омрачённое сансарическое существо жаждет не столько её, сколько кофе, который вы сейчас – тоже, между прочим, вполне омрачённо и сансарически – варите на плите. А куда, кстати, все подевались? Вы что, закрылись?

– Ага, на карантин, – невозмутимо кивает Иоганн-Георг. – А заодно на переучёт, санитарный час, публичные казни, и какие там ещё бывают всенародные развлечения. Я, слава богу, уже много чего забыл… На самом деле, просто Тони взял выходной. Обычно я его подменяю, но сегодня, вы сами тому свидетель, слегка загулял. А когда нас тут нет, никто не приходит, потому что, собственно, некуда приходить. Это наваждение только на нас и держится, как земля на китах с черепахами.

– И на слонах.

– Ладно, пусть будут слоны. Но правда, однажды я вот так же, как сейчас припозднился, прихожу, а тут Карл на пианино наяривает – ну, наш тапёр. Приснилось чуваку, что он играет в пустом кафе. Прекрасный, по-моему, сон. Так что на самом деле сложно у нас с китами и черепахами. Иногда каждый сновидец сам себе слон. Не удивлюсь, если кому-то время от времени снится, как он шародолбится по пустому кафе и пьёт без спроса наши наливки, или варенье прямо из банки жрёт; имеет полное право, в мире духов законы такие: что смог взять – твоё. Но всё-таки обычно клиенты приходят, когда Тони здесь и хочет немедленно всех накормить. Или если я не против выпить с друзьями, сварить на всех кофе и лишний раз получить подтверждение, что варю его лучше всех на земле. Но при мне много народу сюда обычно не набивается. Я большие компании не особо люблю, а реальность уже привыкла, что лучше делать всё, как мне нравится, потому что я, как уже говорил, скандальный. Чуть что не по мне, сразу противно ору. И это, с одной стороны, отлично, а с другой, конечно, не дело. Нельзя отнимать у людей возможность часто сюда приходить. Времена сейчас сами знаете, какие нелепые, а люди, которым снится наше кафе – лучшие люди в мире. Примерно такие, как мы. Тонины выходные – святое, не представляете, как я рад, что он заново учится жить. Но надо найти нормального повара, который мог бы здесь его подменять. Или ладно, можно не повара, а просто дежурного экстраверта. Более компанейского, чем я. Вы, кстати, вполне подойдёте. Вы общительный. Что скажете, дорогой волшебный профессор? Не хотите в чужих снах чашки мыть?

– Вот разве что чашки мыть, – вздыхает Эдо. – Готовить вообще не умею. И кофе в сто раз хуже, чем вы варю. Ещё чай умею заваривать. Из пакетиков. Если у присутствующих карма хорошая, даже кипятком при этом никого не оболью.

– Ладно, – легко соглашается тот. – Значит и дальше будете в чужих снах бездельничать. Тоже неплохой вариант.

– На самом деле, – мужественно говорит Эдо, которому заранее дурно от одной только мысли, что придётся мыть больше двух чашек в сутки, – если у вас нет других вариантов, то ладно, сдамся вам в рабство. Потому что не словами, а делом надо благодарить.

– Да не парьтесь вы! – смеётся Иоганн-Георг. – Я пошутил. Идея вас тут припахать хороша только тем, что совершенно абсурдная. Но её достаточно высказать, не обязательно осуществлять. А что касается благодарности делом – это конечно правильно. Сам всегда только так и благодарю. Но у меня для вас совсем другое задание. Не абсурдное. Жизненно важное: вы, пожалуйста, будьте. В идеале, всегда. Дело даже не в том, что я вас люблю больше жизни, как всех, кто сам стал больше жизни, вышел за отпущенный человеку предел. То есть, в этом, конечно, тоже! И даже в первую очередь. Я тот ещё эгоист. Но есть ещё и ваша природа, устройство, конструкция, не знаю, как лучше сказать. Очень важно, что вы физически в равной степени принадлежите обеим реальностям и постоянно шляетесь туда-сюда. Вы же теперь, как и я, живое олицетворение невозможного – тоже из разных материй слеплены и при этом хотя бы отчасти всё ещё вполне человек. Я считаю, в интересные времена, вроде нынешних лишнее невозможное точно не повредит.

Эдо берёт чашку, пробует кофе. Говорит:

– Вы сами наверняка уверены, что просто бессовестно хвастаетесь, когда заявляете, что варите кофе лучше всех в мире. А это, скорее всего, чистая правда. Не то чтобы я великий гурман и эксперт, но если смотреть на ваш кофе моим новым зрением, можно заметить, как в нём что-то тёмное, но при этом сияющее кружится, светится, мельтешит, и сразу становится ясно, как будто словами сказали, что оно изменяет всё, к чему прикоснётся, улучшает… нет, неудачное слово, скорее придаёт вектор движения к идеалу. Не представляю, что это за материя, ничего даже близко похожего нигде больше не видел. Но в вас самом оно тоже явственно есть.

– А, ну так это наверное просто природа Бездны так во мне проявляется, – флегматично кивает тот.

– Природа Бездны?!

– Прикиньте. Сам в шоке. Но заслуживающие доверия эксперты, съевшие на таких делах не просто собаку, а созвездия Большого и Малого Пса, на полном серьёзе утверждают, что я – сама Бездна. Только совсем маленькая пока.

* * *

– Миф – это надчеловеческое, – говорит Эдо Ланг. – Точнее, внечеловеческое, не обязательно именно «над-». Иными словами, мы оказываемся в области мифа всякий раз, когда происходящее выходит за рамки наших представлений о возможном лично для нас. Например, я окажусь в пространстве мифа в тот момент, когда мне выдадут междугородние права.

– Это всё-таки вряд ли, – ехидно говорит женский голос из дальнего ряда, лица отсюда не разглядеть; видимо, кто-то из служащих Дорожного отдела Граничной полиции из любопытства публичную лекцию посетил.

Аудитория смеётся: всем, кто хотя бы пять минут видел и слушал профессора Эдо Ланга, ясно – где он, и где междугородние права.

– Вот и я о том же, – невозмутимо кивает Эдо. – В общем, у каждого из нас свой персональный список невозможного. У кого-то он длиннее, у кого-то короче, но обязательно есть. А поскольку мы сейчас говорим о художниках Другой Стороны, надо умножить число пунктов в списке на тысячу… нет, на несколько тысяч. А может, возвести в какую-то степень? Не соображу, как лучше. Математики в зале есть?

Аудитория снова смеётся. Эдо доволен, это хороший знак. Ты реально крут, если люди так веселятся, когда ты говоришь с ними о бесконечно сложных и, в сущности, горьких вещах.

– Для людей Другой Стороны очень многое невозможно; как минимум, считается таковым. – продолжает он. – Включая совершенно обычные вещи, вроде существования изнанки реальности, радости как фундамента бытия, или, скажем, зачатия исключительно по собственному желанию, от избытка любви. Это первое, что мне пришло в голову; на самом деле, примеров столько, что можно было бы перечислять до завтрашнего утра. Но парадоксальным образом, при должном подходе эта нужда оборачивается благом – чем длинней твой список персонального невозможного, тем больше шансов выхода в миф. И эти шансы неосознанно, но безошибочно реализуют художники Другой Стороны. Потому что вдохновение там – тоже вещь невозможная. Все, кто бывал на Другой Стороне, помнят, какое состояние сознания там считается базовой нормой. Плясать приходится от него. Ну и пляшут, как миленькие, куда им деваться. И вот до чего иногда доплясываются. Нам и не снился такой разгон.

* * *

– Если есть выбор между мифом и его отсутствием, выбирай миф, – говорит Эдо Ланг.

Он стоит в совершенно пустой аудитории, лекция давно закончилась, слушатели ушли, он остался один.

– Если нет выбора, выбирай верить, что выбор есть, просто ты по дурости его не видишь; тем более, это и правда так, – говорит Эдо Ланг, уставившись в стену. Он понятия не имеет, к кому обращается, но не может это не говорить. И заключает: – После смены концепции выбирай миф.

Это ты, любовь моей жизни, – удивлённо думает он голосом Сайруса, – сейчас хорошо сказал.

Жанна

июль 2020 года

Была уверена, теперь всё изменится – раз уж побывала на изнанке реальности, чудом оттуда спаслась и совсем уж чудом-пречудом, чудеснее не бывает, отметила своё воскрешение у Тони в кафе. Но ничего не изменилось. Трамваи с изнанки за Жанной больше не приезжали, дверь кафе с пустой белой вывеской не возникала на её пути, даже Люси не отвечала на сообщения; впрочем, она-то сразу предупредила, что может снова надолго пропасть.

Всех перемен – стала каждую ночь видеть сны, вернее, запоминать, что приснилось. Так-то, вроде, считается, будто сны видят все, просто не помнят – то ли просыпаются в неподходящей для этого фазе, то ли ещё почему. Жанна раньше сама мало что помнила; неудивительно, когда вечно вскакиваешь по будильнику и сразу куда-то бежишь. Обычно запоминала только сам факт: что-то снилось, и общее впечатление – счастливое, или какая-то заунывная тягомотина, или кошмар.

Но теперь Жанна даже проснувшись от звона будильника, помнила свои сны. Иногда только отдельные эпизоды, но обычно – много, в подробностях, как кино, которое посмотрела буквально вчера.

Чаще всего ей снился удивительный город, куда она приехала на трамвае, изнанка реальности, Эта Сторона. В Жанниных снах всегда был вечер, как во время единственной настоящей прогулки, и она снова кружила по улицам, одновременно знакомым и незнакомым, без спутников, одна. Жанна даже во сне не забывала об опасности, знала, что надо срочно идти в полицию, просить, чтобы её вернули домой. Но всякий раз принимала одно и то же решение: не пойду, не хочу. Растаю, значит растаю. Всё равно это лучше, чем возвращаться. Если мне нельзя навсегда остаться в чудесном мире, можно хотя бы здесь умереть. Эдо говорил, это не больно. Вот и хорошо, и спасибо, мало кому так везёт. Раз волшебной жизни у меня не получилось, пусть будет хотя бы волшебная смерть.

Просыпаясь, сама себе удивлялась – какая может быть «волшебная смерть»? Совсем спятила? Я же не самоубийца! Я люблю жизнь. Человеческий мир за эту весну сильно подпортился, но весь остальной-то по-прежнему есть. Город и леса на окраинах. И озёра, и две реки. Даже если границы больше никогда не откроют, можно всю жизнь отлично прожить в этом городе – при условии, что я из дома смогу выходить. Если власти всех запрут по домам, как было в некоторых странах весной, и население это покорно проглотит, тогда мне конечно каюк. Но пока можно ходить, дышать, слышать, видеть, глупо выбирать смерть.

Другие сны ей тоже снились, чаще приятные, но не особенно интересные, всякая ерунда. И редкие кошмары казались нестрашными, незначительными, хотя прежде от таких просыпалась в холодном поту и бежала заваривать чай, или в душ, или даже печь что-нибудь затевала, лишь бы сразу обратно в тот сон не заснуть.

А вот Тонино кафе ей не снилось, и это было ужасно обидно. Другим-то оно снится! – думала Жанна. – Туда же почти все клиенты попадают как раз во сне. А я наяву туда приходила, было время, практически через день, но во сне – никогда, ни разу. Что я делаю не так?

«Что я делаю не так?» – это был генеральный вопрос нынешней Жанниной жизни. Правильный ответ, надо думать, «всё».

Куда подевались мои трамваи? – сердито вопрошала она небеса, почему-то в лице Иоганна-Георга; очень живо себе представляла, как он восседает на облаках в нелепой шапке-Тоторо и корчит оттуда обидные рожи всем, кто имеет несчастье ходить по земле. – Где мои чудеса? Где дверь в ваше невидимое кафе? Зачем было уговаривать: «обязательно возвращайтесь», – если сами больше не собирались попадаться мне на глаза? Хоть бы на улице кто-то вышел навстречу и в гости отвёл. Вы же все такие мистические! Трудно, что ли, в нужный момент появиться из-за угла? Я же без вас, – думала Жанна, – совсем пропадаю. Того гляди, окончательно пропаду.

Так прошло примерно два месяца; пустяковый, на самом деле, срок. Но практически вечность для человека, который живёт исключительно ожиданием, а значит, практически не живёт.

Жанна много работала, хотя её с души воротило от бухгалтерии; но тут ничего не попишешь, деньги были нужны. А больше она ничего не делала, даже готовить почти перестала – разлюбила это занятие, как отрезало. Суп на три дня, курица в мультиварке, и отстаньте, хватит с меня. И ювелирку почти забросила, пару раз получила заказы от старых клиентов и выполнила их старательно, но без малейшего удовольствия, как постылые бухгалтерские отчёты, искренне не понимая, как могла надолго увлечься такой кропотливой работой, в результате которой получается бессмысленная старомодная ерунда.

На свои так называемые «мелкие городские чудеса», рисунки, надписи и наклейки Жанна забила ещё в начале весны. Мир они всё равно не починят, ну и зачем тогда. И не лепила, хотя хорошо помнила, какое это острое, ни на что не похожее счастье, когда глина мнётся в твоих руках. Но негде работать с глиной. И незачем. Да и не с кем, – мрачно думала Жанна, мысленно грозя кулаком Иоганну-Георгу. Воображаемому, который на облаках.

Настоящий возник перед Жанной внезапно, когда она уже ничего не ждала – ни его, ни других счастливых случайных встреч, ни трамваев, ни белой вывески, вообще ни черта. А что ежедневно часами кружила по городу, так чем ещё заниматься в перерывах между балансами и отчётами. Всё лучше, чем смотреть сериалы и пялиться в интернет. Ходьба хотя бы для здоровья полезна, – саркастически говорила Жанна своему отражению в зеркале. Больше ей было не с кем свои дела обсуждать.

Иоганн-Георг появился без всяких мистических фокусов, просто сидел на летней веранде кофейни с запотевшим бокалом. Жанна его сперва не узнала, мимо бы прошла, если бы не удивительная, невозможная смесь восторга и ужаса, охватывавшая её всякий раз при встрече, особенно наедине, в мастерской, которую она давно, ещё позапрошлой зимой сняла на месяц, чтобы налепить и обжечь с перепугу придуманных ангелов, а он иногда приходил (прилетал, выползал из щелей) помогать и бросался на глину, как алкаш на бутылку, аж руки тряслись; ну, не зря говорят, что бывших художников не бывает, похоже, человеком – и то проще перестать быть.

В общем, Жанна остановилась, задохнувшись от знакомой счастливой восторженной жути, у неё аж потемнело в глазах. Вспомнила, как Иоганн-Георг объяснял: «Я вас не нарочно пугаю, просто иногда рядом со мной люди начинают выворачиваться бездной наружу, но бездна при этом ваша собственная, а не моя», – и она язвительно отвечала: «А, ну теперь всё понятно, бездной, значит, наружу, чего тут не понимать».

* * *

Жанна так и не успела осознать, что с ней происходит, и сообразить, что из этого следует, потому что в таком состоянии когнитивные способности падают до нуля, скорее всего, абсолютного, но это не точно, чёрт знает, какими приборами измерять. Только что она стояла посреди улицы практически в обмороке, и вот уже сидит на стуле напротив Иоганна-Георга, то есть, всё как-то само случилось, не обязательно соображать.

– Ну наконец-то, – сказал он таким тоном, словно они заранее договорились тут встретиться, и Жанна опоздала на полчаса. Сунул ей свой бокал. – Попробуйте. Обалденная штука. Называется «кофе-шприц». Без апероля, но как будто всё-таки с аперолем. Интересно, что туда добавляют? Надо бы это как-нибудь разъяснить.

Жанна послушно попробовала напиток. Но ничего, конечно, не поняла. Холодный, явно кофейный, вроде, безалкагольный. И газированный. Ай, да какая разница, что там. Хоть яд.

– Я уже не надеялась, – вслух сказала она. И разревелась, как в детстве, не сдерживаясь, не стесняясь. Потому что можно. Всё можно, когда ты натурально умираешь от счастья. Уже, считай, умерла.

Но Жанна не умерла конечно. И даже слёзы в какой-то момент закончились. И холодный газированный кофе – тоже. Сама не заметила, как его допила.

– Вам ничего не оставила, – растерянно сказала она.

– Вот это конечно горькое горе, – ухмыльнулся Иоганн-Георг. – Но я сильный, я справлюсь. У меня сегодня по счастливому совпадению мелочи полный карман, и очередь у стойки как раз рассосалась. Сейчас принесу нам ещё.

– Ой, не надо! – воскликнула Жанна.

Так испугалась, когда он встал, что тоже вскочила, даже стул опрокинула. Сказала так громко, что считай почти закричала:

– Не уходите. Хватит с меня.

– Я никуда не денусь, – пообещал он. – Не исчезну с концами. Что я, совсем дурак? Вы мне нужны ничуть не меньше, чем я вам. Причём не только для радости, а и по делу. Но ладно, чем сидеть тут и нервничать, пошли со мной.

Жанна чувствовала себя полной дурой: сказал же, что не исчезнет. Но всё равно пошла с ним в кофейню, стояла рядом, пока он расплачивался, а потом ждал заказ. И только колоссальным усилием воли удержалась, не вцепилась в его рукав, хотя так ей было бы гораздо спокойней; впрочем, Иоганн-Георг вёл себя, как совершенно нормальный, не исчезал, не клубился туманом, даже, вроде бы, не взлетал.

– А по какому делу я вам нужна? – спросила она, когда они вернулись за стол. – И почему вы сами ко мне не пришли? Меня-то найти очень просто. Мой дом не скачет по городу, как ваше невидимое кафе.

– А я пару раз заходил, – огорошил её Иоганн-Георг. – Вернее, просто в окна заглядывал, но это как раз всё равно. Один раз днём, а второй вообще среди ночи. Но дома вас не застал. А я фаталист, причём не теоретик, а практик. По опыту знаю: раз не застал, значит пока неподходящий момент.

– Я несколько раз ночью погулять выходила, – вспомнила Жанна. – Надеялась, вдруг найду вход в кафе. Или снова трамвай увижу; да хотя бы услышу, как он звенит за углом в темноте. Всё-таки всякие необычные вещи чаще ночью случаются. Ну, считается так. Я-то, в итоге, ничего не увидела. Только вас упустила. Ладно, сейчас-то нашла.

– Нашли, – кивнул тот. – Причём сами, без посторонней помощи. Даже город вам не особенно помогал. Наши Сети Счастливых Случайностей совсем прохудились. Мы их давно не чинили. Энтузиазма у нас поубавилось, да и других дел полно.

Жанна не стала спрашивать, почему поубавилось энтузиазма. Только мрачно подумала: будь я духом-хранителем города, у меня бы после этой весны наверное тоже пропало желание удачу всем подряд раздавать.

Спросила:

– А что за дело? Или вы пошутили?

– Да какие могут быть шутки, – неожиданно строго ответил ей Иоганн-Георг. И помолчав, добавил: – Я же сам когда-то был человеком, с которым однажды начали происходить разные странные вещи; будем считать, чудеса. Появлялись, манили, прельщали, сводили с ума, ни с того, ни с сего прекращались, оставляя меня на руинах, как я сам был уверен, иллюзий, а потом внезапно возвращались опять. Поэтому я хорошо понимаю, что вы сейчас чувствуете. И шутить такими вещами ни за что бы не стал. А дело такое. Коротко говоря, я хочу предложить вам работу.

– Что?!

– Сейчас объясню.

Он так тепло улыбнулся, что Жанна наконец-то поверила – своим ушам и ему, причём авансом, заранее. Сразу всему, что он скажет – сейчас и завтра, да хоть сто лет спустя.

– У Тони в кафе одно время была помощница; вы её там не застали ни разу, а жаль. Ладно, неважно. Факт, что она от нас ещё в марте ушла, а Тони за это время привык жить в своё удовольствие. То есть, не каждый день в поте лица пахать. И это, на самом деле, отлично, не надо ему от хорошего отвыкать. Он же не только лучший повар всех времён и Вселенных, но и крутой художник. Ну и вообще живой… предположим, что человек. Но когда он уходит заниматься другими делами, кафе всё равно работает. Такое место нельзя закрывать. Никогда не угадаешь, кому оно сегодня приснится – и что же нам, вешать в чужих сновидениях объявление: «Технический перерыв»?

Жанна рассмеялась, представив себе такой сон. И сказала:

– Главное, чтобы не на карантин.

Иоганн-Георг тоже рассмеялся:

– Ну, не настолько мы тролли… Хотя я-то как раз настолько! Было дело, однажды ему предложил. Но не прокатило, конечно. Короче, сейчас дела обстоят так: Тони регулярно куда-то завеивается и оставляет на хозяйстве меня. Это честно, всё-таки мы совладельцы. Но довольно жестоко по отношению к нашим клиентам. Я-то не гениальный повар. И даже не умеренно сносный. Вообще никакой! Кофе варю отлично и бутылки открываю практически взглядом, но на этом всё и заканчивается. Я даже салат мимо миски строгаю, а от плиты меня мокрым веником надо гнать. Короче, вы уже наверное поняли, к чему я веду. Вы отлично готовите, я свидетель. Помню, какие пирожки вы в мастерскую носили. И сырники. И банановый хлеб.

– Ну до Тони мне далеко, – честно сказала Жанна.

– До Тони всем далеко, – отмахнулся тот. – Гений есть гений. Это отчасти моя вина: я его в своё время вместе с пиццерией заколдовал…

– Вместе с пиццерией? – ахнула Жанна. – То есть у Тони раньше была нормальная человеческая пиццерия?

– Почти была. Но всё-таки не успела. Я её сбил буквально на взлёте. То есть, ещё до открытия чёрт знает во что непонятным мне самому способом превратил. Это, на самом деле, смешная история; я вам когда-нибудь её целиком расскажу. А сейчас давайте про дело. Я, между прочим, волнуюсь. И Тони тоже волнуется. Он совсем не уверен, что я вас уговорю.

– Он не уверен? То есть, он думает, я от такого предложения откажусь?!

– Ну слушайте, – вздохнул Иоганн-Георг. – Всё-таки мы не в обычный ресторан вас зовём на работу. А в совсем другую, непривычную, ни на что не похожую жизнь.

– Это я как раз понимаю. Всё-таки не понаслышке знаю, сама там была.

– В качестве гостьи. Это… как бы поточнее сказать? Не то чтобы не считается. Считается, и ещё как. А всё-таки это просто подарок, который ни к чему не обязывает. Каждый гость сам решает, брать его, или не брать. Считать сном, или явью, придавать значение, или забыть. А работа это уже не подарок, а договор, контракт. Договоры заключают на равных. Это означает, что вы станете одной из нас.

– Господи, – вздохнула Жанна. И повторила: – Господи.

У неё не осталось никаких других слов.

– Я совершенно точно не он, – улыбнулся Иоганн-Георг. – Всего лишь проходимец, слегка контуженный то ли его неизъяснимой дланью, то ли всё-таки просто крылом.

– Дура я была, что заревела, когда вас встретила, – почти сердито сказала Жанна. – Надо было сэкономить пару вёдер слёз на потом. Но кто ж знал, что они скоро понадобятся, а у меня не останется ни одной.

– А вы кофе допейте, – посоветовал Иоганн-Георг. – Могу ещё принести лимонад, или воду, или что сами хотите. Может пива в соседнем баре купить? Вам теперь придётся пить много жидкости. Я вас знаете ещё сколько раз до слёз доведу?

– Да я столько не выпью, сколько от счастья могу нареветь.

– Ничего, привыкнете. Я имею в виду, много пить привыкните. А к счастью – всё-таки вряд ли. Лично я к своему до сих пор не привык.

Он замолчал, достал из кармана чёрный металлический портсигар, повертел в руках, глядя на него с таким удивлением, словно увидел впервые в жизни и теперь не мог сообразить, для чего нужна эта странная вещь. Наконец снова заговорил:

– Я очень рад, что вы согласились; собственно, я и не сомневался. Но всё-таки должен сразу вам объяснить то, чего вы, скорее всего, не понимаете. По крайней мере, я в своё время не понимал. Когда я говорю, что мы зовём вас в новую жизнь, это означает что старая жизнь закончится. Не мгновенно, как если бы вы застрелились, а постепенно, шаг за шагом. Но всё-таки очень скоро. Вы сами не заметите, как не останется от неё ни черта. То есть, поймите правильно, мы конечно не запрём вас в подвале. Не заставим силой ночевать в ином измерении, не запретим навещать детей. Не станем превращать после смены в статую, или в летучую мышь. А напротив, выпустим, ещё и проводим до самого дома, если понадобится, или вызовем вам такси. И выходные будут; не знаю точно, как вы с Тони договоритесь, но жестокий эксплуататор из него, как из меня балерина, переутомление вам вряд ли грозит. Даже зарплату будем платить нормальными человеческими деньгами, а не сказочными монетами, которые поутру превращаются в пыль. В этом смысле вам с нами будет легко и приятно, мы нормальные чуваки.

– Да я и не сомневаюсь, – улыбнулась Жанна. – Было бы странно, если бы вы внезапно оказались мрачными прижимистыми негодяями. Зачем тогда вообще нужен какой-то волшебный мир?

– Всё правильно вы понимаете, – кивнул Иоганн-Георг. – И про нас, и про волшебный мир. Только наша покладистость не поможет вам усидеть на двух стульях, между миром духов и человеческим. Вам даже выбирать не придётся, само всё случится. Отвернётся от вас человеческий мир. Коммуникация с ним разладится, как бы вы ни старались её сохранить. Ваши друзья-приятели все как один решат, что вы стали какая-то странная, даже если вы в их присутствии будете совершенно нормально себя вести. Многих, кому вы нравились, каждое ваше слово, любой поступок начнут необъяснимо бесить. Кто-нибудь обязательно пустит слух, что вы тайком попиваете. Или чего похуже…

– Например, – подсказала Жанна, – нюхаю клей.

– Например, – согласился он без тени улыбки. – И с детьми вам, боюсь, станет сложно. Как бы вы ни старались, чтобы всё оставалось по-прежнему, всё равно отдалитесь от них. Хотя с близкими бывает по-разному; некоторым, говорят, везёт. Беда в том, что у людей хорошее чутьё на чудесное. И при этом естественная реакция – всеми силами его игнорировать, а если не получается, убедить себя, что оно несущественно, или хотя бы как можно дальше от него отойти. То есть, в каком-то смысле, мы всё-таки запрём вас в подвале, просто в незримом. Между вами и человеческим миром встанет стена. И чем дальше, тем она будет выше и толще. И это, скажу вам честно, довольно тяжёлый опыт. Даже для меня. Хотя я-то и раньше был со всем миром в вечной ссоре, местами переходящей в безобразную драку. И репутация у меня была та ещё – психа, с которым лучше не связываться, на одном обаянии кое-как выезжал. Много лет жил в полной уверенности, что терять мне нечего; по большому счёту, оно так и было. Но по малому, даже мне нашлось, что терять. Я, конечно, не жалел ни секунды. Какое! До сих пор самый страшный мой страх – однажды снова проснуться нормальным человеческим человеком и хотя бы на секунду поверить, что останусь им навсегда. Но то я. Реально же псих, каких мало. А может, и вовсе нет.

– Я наверное понимаю, – сказала Жанна. – Я, конечно не такая крутая и безбашенная, как вы. Просто слегка долбанутая тётенька, которой обычная жизнь в плечах и в талии жмёт. Но за эту весну стена между мной и человеческим миром выросла – будь здоров. Словно что-то во мне сломалось. Стало неинтересно с людьми, даже с самыми близкими. Больше не о чем говорить. Как-то я всех разлюбила, что ли. Привыкла заново к мысли, что я в мире совсем одна. Мне, знаете, часто в последнее время снится, что я снова попала на Эту Сторону. Причём каждый раз я совершенно уверена, что всё происходит по-настоящему; ну, во сне всегда так. Так вот, раз за разом я думаю, как мне быть, и выбираю не возвращаться. Растаю, значит растаю, дети у меня уже взрослые, как-нибудь справятся, можно подумать и о себе. А для меня лучше волшебная смерть в ином мире, чем унылая жизнь без чудес. Потом просыпаюсь и рыдаю в подушку от разочарования: даже смерти волшебной мне не положено! Родилась, как дура, человеком в человеческом мире, вот и сиди. И вдруг выясняется, что вместо волшебной смерти можно получить волшебную жизнь, да ещё с зарплатой и выходными. Ничего себе новости! Я считаю, дают – надо брать. А теперь подождите меня немного. Я быстро вернусь.

Встала и решительным шагом вошла в кофейню, на ходу включая старую добрую Жанну, которая считала себя ответственной за мелкие чудеса, буквально лопалась от безумных идей, летала на невидимых крыльях, ощущала себя тайной хозяйкой города, и это делало её такой обаятельной, что прохожие здоровались, как со знакомой, чужие дети просились на руки, торговки на рынке дарили ей фрукты, в кафе постоянно бесплатно угощали печеньем, и никто ни в чём ей не мог отказать.

И сейчас прежняя «тайная хозяйка города» мгновенно ожила и засияла у Жанны внутри, как фонарь. Бариста, симпатичный толстяк, в прошлый раз не обративший на Жанну внимания, теперь улыбнулся ей, как старой подружке и спросил:

– Вы за добавкой? Пришла ваша очередь кофе брать?

– А кстати, это идея, – согласилась Жанна. – Мы как раз допили. Кофе-шприц нереально прекрасный. Давайте ещё два. Но на самом деле, я к вам с вопросом. Что вы такое туда добавляете, что нормальные скучные взрослые люди вроде нас от него практически возносятся на небеса? Я с другом поспорила. Он говорит, просто лимонад незнакомый какой-то, но я уверена, всё гораздо сложней.

– На что поспорили? – серьёзно спросил бариста.

– На щелбан! – не моргнув, ответила Жанна.

Тот рассмеялся, кивнул:

– Теперь буду знать, на что заключают пари скучные взрослые люди. Ладно, ваша взяла. Вы победили в споре. Мы добавляем эссенцию. Секретную. Не покупаем, а сами делаем. Рецепт не скажу, хоть стреляйте, но попробовать дам.

– У меня две новости, – сказала Жанна Иоганну-Георгу, поставив перед ним бокал с холодным газированным кофе и крошечную бутылочку с остатками густой тёмной жидкости на самом дне. – Как водится, хорошая и плохая. Хорошая – здесь, в бутылке.

– А что там? – спросил он, принюхиваясь к содержимому. – С виду похоже на страшный смертельный яд.

– Эссенция, которую в этой кофейне добавляют в шприц-кофе. Самодельная. Страшный секрет. Но я выпросила остаток. Вы же хотели его разъяснить. Может, Тони по вкусу определит состав и приготовит такой же?

– Надеюсь, – кивнул Иоганн-Георг. – Было бы здорово. Кофейни ночью закрыты, а это – идеальный напиток именно для душных летних ночей.

– Считайте, это мой вступительный взнос, – улыбнулась Жанна. – А теперь плохая новость: мне придётся дать вам щелбан.

– Что?!

– Что слышали. Щёлкнуть вас по лбу. Я наврала бариста, что мы с вами поспорили о составе. Он помог мне выиграть спор и теперь ждёт кровавой расправы. Я не могу разбить ему сердце. Давайте ваш лоб.

– Сердце ему, значит, разбить не можете? А мою башку – не вопрос? – возмутился тот.

Но лоб для щелчка подставил. А потом драматически кривился от якобы страшной боли и картинно растирал свой ушиб, хотя Жанна совсем легко его щёлкнула, едва прикоснулась. Зато прильнувший к окну толстяк остался доволен спектаклем. Не зря служебную тайну незнакомке раскрыл!

– Шикарный у тебя вступительный взнос, – заключил Иоганн-Георг. – Практически подвиг Геракла. Мало кто в этом городе может похвастаться, что безнаказанно меня отколотил.

– Да ладно тебе, – отмахнулась Жанна, которая тоже всегда считала, что драка – хороший повод наконец перейти на «ты». – Во-первых, это не называется «отколотила». А во-вторых, не факт, что безнаказанно. Мне говорили, ты – ужасающий демон. Найдёшь небось способ мне отомстить.

Эва

август 2020 года

– Получается, – неуверенно сказала Эва, – он меня, что ли, освободил? Не от самого моего призвания, а только от сопутствующего ему гнетущего чувства долга, вот этой вечной потаённой вины героя перед всем остальным человеческим не-героическим миром за то, что способен сделать чуть больше, чем прочие, а значит, обязан, шаг в сторону – сразу расстрел; ну, эта ошибка намертво вшита в культуру, которая меня, как и всех остальных моих современников сформировала, ты сам мне давным-давно объяснил. Это знание меня поддерживало, но не освобождало. А Сайрус почему-то – раз, и освободил. Не знаю, как он это сделал. Но понимаешь. Сколько раз мне ты – даже ты, а кому вообще ещё верить! – говорил, что я не обязана рваться на части, пытаясь спасти сразу всех, потому что, во-первых, это технически невозможно, а во-вторых, даже если я пальцем больше не шевельну, всё равно уже сделала больше, чем положено человеку, и это неотменяемо, что случилось, уже навсегда. Я с тобой всегда соглашалась, думала потом твоими словами: «не о-бя-за-на», – по слогам, чтобы лучше дошло, но это ничего не меняло. Мало ли, что я думала, всё равно чувствовала, что не справляюсь, и никогда не справлюсь, мир огромный, в нём все мучительно умирают, а я одна, но должна, всё равно должна. И вдруг какой-то странный полумёртвый древний жрец из иной реальности сказал, будто я создала новые тропы между жизнью и смертью, по которым вполне возможно пройти, даже если меня нет рядом. Звучит-то так себе, не особенно убедительно. Мало ли что можно сказать. Но меня сразу же отпустило. Как будто переписали мой рабочий контракт и перевели меня с полной смены на свободное расписание. Хотя на самом деле никакого контракта не было. А если и был, то только внутри меня.

– Конечно, внутри тебя. Где ещё, – улыбнулся её спутник, широкоплечий мужчина с открытым круглым лицом и сединой в густых каштановых волосах. – Но этого более чем достаточно. Контракт, заключённый с собой, и есть единственно важный контракт.

Когда-то он был ангелом смерти. Не самозванным, как Эва, а настоящим. То есть, конечно, не антропоморфным красавчиком с крыльями в сияющих небесах, а частью невидимой силы, которая, с точки зрения человеческого ума, разрушает, а на самом деле, преобразует материю. Был им вечно – для силы всё вечно, потому что времени нет – а потом перестал. Что он теперь такое, честно говоря, чёрт его знает. Зато с виду не безличная сила, а респектабельный симпатичный мужик средних лет, если судить по его словам и поступкам, самое доброе существо на земле. Но он сам говорит, это не доброта, а просто неспособность игнорировать боль, потому что для него чужой не бывает. Вся боль, какая есть в мире – его. По сравнению с ним Эва, конечно, отлично устроилась. Только и горя, что может почуять чью-то скорую смерть, когда её жертва окажется рядом, да изредка слышит доносящиеся из прошлого голоса мертвецов, которые просят о помощи. И всё.

При этом людям тяжело рядом с ним находиться. Только Эве почему-то легко. Всякий раз, с самой первой встречи, её от близости Геста охватывает радость, похожая на беззвучный, но явственно ощутимый всем телом ликующий колокольный звон. Но та же Кара, храбрее которой Эва в жизни никого не встречала, говорит, что рядом с Гестом у неё в глазах темнеет от ужаса, и колени дрожат. При том, что уж Кара-то знает, какой он хороший, и скольких людей в этом городе спас от таких страшных тварей, что даже говорить о них лучше не надо, просто на всякий случай, чтобы нечаянно с излишней силой сказанным словом дополнительно эту пакость не утвердить.

– Он ясно тебе сказал, – продолжил Гест, – и я совершенно уверен, наглядно продемонстрировал, хотя эту часть вашей беседы пока не способен вспомнить и удержать твой ум, что дело твоей жизни уже, по большому счёту, сделано. Пути лёгкой смерти проложены, они объективно есть, твоё участие больше не обязательно, проложенным путём можно пройти в одиночку. Так и освободил.

– Он сказал, «как лыжня», – вспомнила Эва. – Такое удачное оказалось сравнение! Очень мне помогло. Я сразу представила, как лыжник, который шёл первым, сидит у камина с кружкой глинтвейна, отдыхает и совершенно не парится, как там остальные за ним пройдут. А если даже немножко парится, точно знает, что им теперь всяко будет проще, потому что он уже проложил путь.

– Я бы, знаешь, и сам расслабился, если бы точно знал, что без меня обойдутся, потому что могут просто последовать моим путём, – признался Гест. – Но это всё-таки вряд ли. Мои пути не для людей.

– Просто тебе тоже надо поговорить с Сайрусом, – рассмеялась Эва. – Уж он-то придумает, почему ты можешь расслабиться. Как-нибудь тебя убедит.

– Главное, что тебя убедил. Сделал ту часть моей работы, с которой я не справлялся. Я же много раз говорил тебе примерно то же самое, но наглядно показать не сумел. Или ты не сумела усвоить; неважно. Важен результат. Мы с тобой всё-таки очень разные, я имею в виду, по изначальной природе. А он – человек, пусть из другой реальности и мёртвый уже четыре тысячи лет. Но различия между вами несущественны. Уж точно не фундаментальные – человек, где бы он ни родился, и во что бы ни превратился в итоге, всё равно человек. Знания и умения можно получать от кого угодно; от чужих, собственно, даже и лучше, потому что это открывает перспективу выхода за собственные пределы. Но утешение – только от своих.

Ни хрена себе «свой», – подумала Эва, вспомнив Сайруса. Но спорить конечно не стала. Только в очередной раз осознала, какая пропасть разделяет их с Гестом – если уж для него между нею и Сайрусом особой разницы нет.

– Я так рад за тебя, – сказал Гест. – Да и мне самому великое облегчение участи. Раньше ты у меня болела. А теперь только счастливо, сладко звенишь.

– Я и сама у себя звеню, – улыбнулась Эва. – Такое отличное было лето, такая теперь у меня счастливая и одновременно абсурдная жизнь! Гуляю между двумя реальностями, дома почти не ночую. С работы уволилась, ну её к лешим. Ты же помнишь, как я за неё держалась? Потому что мистика мистикой, а за квартиру и прочее надо платить. И вдруг оказалось, чтобы заработать втрое больше своей бывшей зарплаты, мне достаточно несколько раз в месяц принести на Эту Сторону пару кошёлок, набитых кофе и сигаретами. Берут, не торгуясь, и считают меня благодетельницей, в смысле, растяпой – могла бы и выше цену задрать! На Этой Стороне сейчас натурально кризис: тамошние контрабандисты перестали к нам ходить за товаром. На них, оказывается, здешний панический страх воздействует, как отрава. Не смертельный, но крайне неприятный яд. Весной все контрабандисты слегли с тяжёлым отравлением и решили – нет уж, это никаких денег не стоит. Летом тут, вроде, стало получше, но они не идут всё равно. Цены на наш табак и кофе взлетели до заоблачных, и продолжают расти. И тут я такая со своими мешками. И представляешь, тамошние деньги можно в любом местном банке поменять на евро. Совершенно обычная операция; местные по этому поводу презрительно кривятся и страшно ругают официальный курс. Поначалу трудно было поверить, что евро из параллельной реальности настоящие, но наши банкоматы отлично их принимают, нет никаких проблем. В итоге, я плачу за свою квартиру деньгами, заработанными в другом измерении. Спекуляцией, контрабандой кофе и сигарет! И знаешь, мне очень нравится. Так стало легко! И ощущение, что всё наконец-то правильно. Словно я заняла своё место в мире. Как будто именно для такой жизни и родилась.

– Ну так, получается, именно для этого и родилась, – пожал плечами Гест. – Чтобы изменять пути мёртвых, уменьшать количество боли и страха, а на досуге спекулировать в соседней реальности кофе и табаком. По-моему, отличное сочетание. Тебе оно явно идёт на пользу, да и просто идёт, как удачно сшитый костюм. Справедливость Вселенной совершенно не похожа на то, как люди представляют себе справедливость. Но иногда, выходит, всё же вполне похожа. Я рад, что судьба к тебе не только по высшему счёту, но и по-человечески тоже добра.

– Спасибо, – сказала Эва. – Ужасно жалко, что ты не ешь и не пьёшь. Так угостить тебя чем-нибудь хочется! Не потому, что выпивка сама по себе имеет значение, а потому, что так принято у друзей.

– Да, в этом смысле со мной неудобно, – согласился Гест. – Но угостить меня ты всё-таки можешь. Пригласи меня как-нибудь на концерт – любой, в твоём вкусе. Из всех вещей, которые мне в этой реальности по-настоящему нравятся, музыка к выпивке ближе всего.

Ханна-Лора, Кара

август 2020 года

– Мне очень не нравится, что в последнее время творится на Другой Стороне, – говорит Ханна-Лора.

– Ну а кому оно может понравиться, – пожимает плечами Кара. – Но так есть. Будем считать, что мы с этим справляемся. Хотя очень трудно без Стефана. Как объявится, честное слово, туфлей отколочу за то что исчез.

– Почему туфлей-то? – невольно улыбается Ханна-Лора.

– Потому, что как показала практика, именно туфлями я лучше всего дерусь. Такое, понимаешь, персональное магическое оружие – лоферы, несущие смерть. Ну или не смерть. Чёрт разберёт, куда вся эта мелкая дрянь девается, получив по башке. Есть ли жизнь после смерти для чемской шпоти и тудурамусов? Для Лучезарных-то точно есть… Ладно, сами разберутся, не маленькие, лишь бы их в городе осталось поменьше. Сколько прекрасной обуви я уже в пасти всяких паразитов оставила – не счесть.

– Не бережёшь ты себя, – Ханна-Лора не знает, смеяться ей, или плакать. Но конечно смеётся. И подливает Каре вина.

– Не берегу, – легко соглашается Кара. – И учиться, пожалуй, не стану. Насмотрелась этой весной на Другой Стороне, во что превращаются люди, когда начинают себя беречь.

– Да уж, – вздыхает Ханна-Лора. – Говорю же, не нравится мне всё это. Ещё и Стефана нет. Хотя это как раз на него похоже…

– Что на него похоже? Застрять во времени?

– Например. Или в реальности Высших духов. Или в другом интересном месте. Главное – вовремя. Чтобы всем было ясно, это просто трагическое стечение обстоятельств, сам бы он ни за что свой город не бросил в беде.

– Да ну, – хмурится Кара. – Так нечестно. Он же правда не нарочно застрял. Просто что-то внезапно сломалось на выходе, так Нёхиси мне сказал. А раньше трудные времена наступали, когда Стефан уходил из города. Не наоборот! Ты сама это знаешь. В отличие от меня, не с чужих слов. И он не снимает с себя ответственность. Даже несколько её преувеличивает, на мой взгляд. Просто они с городом иногда страшно ссорились, и Стефан, психанув, всё бросал и уходил, куда глаза глядят. Но всегда возвращался, потому что жить не может без своего города, а тот без него, и всё начиналось заново. Слушай, ну все мы живые, все ругаемся иногда. И шаманы тоже живые. И города.

– Да, – кивает Ханна-Лора. – Ты права. Так всё и было. Просто я тоже живая. Злюсь на него ужасно. Будешь лупить его туфлей, зови меня.

– С удовольствием позову. Потому что одна я, будем честны, вряд ли с ним справлюсь. А вдвоём наверняка наваляем ему!

– Вот прямо настроение поднимается, как представлю, – мечтательно говорит Ханна-Лора. – Спасибо, дорогая, теперь в моей жизни снова есть смысл и высокая цель. А то что-то я совсем скисла. То есть, не «что-то». Понятно же, почему. Настроение Другой Стороны в последнее время сюда пробивается и портит нам атмосферу.

– Ты серьёзно? А мне кажется, отличная у нас атмосфера. Я теперь каждый день специально ради неё хотя бы на полчаса домой прихожу – вдохнуть и наконец-то расслабиться. Иногда, не поверишь, от счастья реву. Правда, может быть мне просто по контрасту так хорошо? Но у меня же знакомых полгорода. Вроде никто не жаловался пока.

– Вряд ли кто-то кроме меня замечает неладное. Но я-то чувствительная. Для меня дурное влияние Другой Стороны очевидно. Оно уже не гипотеза, а объективно существующий факт. Его полноценное проявление – вопрос времени, причём время работает против нас. Когда все вокруг начнут жаловаться на паскудное настроение, это будет уже не просто проблема, а, извини, апокалипсис. Ещё чего не хватало! Собственно, наша с тобой работа – такие ситуации заранее предотвращать.

– Но как?!

Ханна-Лора отставляет в сторону свой бокал, закрывает лицо руками, долго молчит. Наконец едва слышно, но твёрдо, отчётливо произносит:

– Надо мне закрывать их Пути, дорогая. Не все, конечно. Но хотя бы половину закрыть. А лучше три четверти. Открытых Путей на Другой Стороне в последнее время стало слишком много. В остальных Граничных городах столько отродясь не было – один, два, и хватит. Больше и не положено. Это только у нас на Другой Стороне анархия и бардак. Я, конечно, это сама допустила. Больше того, подстрекала Стефана: давай, дорогой, давай! Потому что прежде это шло нам на пользу. Но сейчас, когда из всех щелей сквозит эта их жуть… ладно, скажем так, далёкое от идеального настроение, столько открытых Путей – перебор.

– По-моему, так себе идея, – говорит Кара. – Нам-то, может, так много действительно больше не надо, но на Другой Стороне сейчас позарез нужны сквозняки. Они же там только нашим счастливым воздухом держатся. Не все подряд, к сожалению, а только самые чуткие. Но они-то и есть лучшие из людей.

– Понимаю. И заранее им сочувствую. Но я за Эту Сторону отвечаю. Моё дело – нас уберечь.

– Ладно, предположим, ты половину Путей закроешь. А на следующее утро проснутся мальчишки, выйдут из кабака…

– Какие мальчишки?!

– Старшие духи-хранители города. С ними, сама знаешь, такая беда: что захотят, то и сделают, им вообще никто не указ. Их только Стефан худо-бедно сдерживал. Причём не потому что такой грозный шаман, а потому что они большие друзья. Чем только не пожертвуешь, чтобы друга не огорчать! Но сейчас-то Стефана нет. Заметят, что в Городе открытых Путей убавилось, и тут же откроют в три раза больше, чем было, чтобы проветрить как следует. А когда объявится Стефан, скажут ему, не моргнув, что с похмелья руки тряслись. И крылья, и щупальца. Трудно, короче, было Пути на пальцах считать.

– Твоя правда, – вздыхает Ханна-Лора. – Я как-то упустила из виду, что они могут вмешаться. Была уверена, им на Пути плевать.

– Ага. С учётом того, что один из них сам практически все Пути и открыл. Причём первые – когда ещё был человеком, без посторонней помощи, одной своей дурью, сам. Стефан мне как-то рассказывал, что именно из-за этого Вильнюсу и вернули статус Граничного. И за компанию некоторым другим городам Другой Стороны.

– Да. Именно так всё и было. Если Пути на изнанку и в другие миры открываются сами, или силами местных жителей, город автоматически получает статус Граничного, положено так. Просто я думала, он в эти игры давным-давно наигрался. У него теперь гораздо интересней дела.

– Вряд ли он в это когда-нибудь наиграется. Ему, понимаешь, нужен волшебный мир. То есть, чтобы вообще вся реальность стала, как ему нравится, для себя-то он давным-давно получил столько чудес, сколько требовал, и сверху ещё три ведра. Но говорит: «В этом дурацком мире наверняка найдётся как минимум пара-тройка тысяч таких же придурков, которым без чуда не выжить. Может, ещё и покруче, просто я оказался самым везучим. Кто им вообще поможет, если не я».

– Такой хороший, – невольно улыбается Ханна-Лора. – Не понимаю, как он на Другой Стороне человеком выжил. Как его носит земля?!

– Ну так. Через раз, – смеётся Кара. – Но он хорошо устроился. Когда с землёй возникают проблемы, есть кому носить его на руках.

– Ладно, – говорит Ханна-Лора. – Это я молодец, что сперва с тобой посоветовалась. А то бы дров сгоряча наломала. Спасибо, что ты мне напомнила о Старших духах-хранителях. Пока Стефана нет, надо мне с ними самой договариваться. Посмотрим, может договорюсь.

Шестое море

Леденцово-зелёного цвета, цвета зелёной тени, зелёного цвета ясеня, цвета зелёных брызг

Зоран, Люси

сентябрь 2020 года

– Вообще не понимаю, куда мы забрели, – призналась Люси. – Чокнуться можно. В Вильнюсе среди бела дня заблудилась! Я же в Старом городе знаю все закоулки… То есть, думала, что знаю. А нет.

– Главное, что место хорошее, – беспечно откликнулся Зоран, устраиваясь поудобнее на лавке среди разнокалиберных подушек немыслимых форм и расцветок. – И, кстати, совершенно фантастический грог.

– Дай попробовать! – Люси взяла его кружку, отхлебнула, невольно зажмурилась от удовольствия и согласилась: – Да. Фантастический, без вопросов. Не понимаю, что они туда добавляют, но правильно делают. Надо мне тоже такой заказать. Слушай, а это точно Другая Сторона?

– Ты меня спрашиваешь? – изумился Зоран. – Это же ты у нас крупный специалист по перемещению между реальностями, а я просто хожу за тобой хвостиком, потому что так уж мне повезло. Но вообще я запомнил дорогу. Мы с тобой всегда ходим на Другую Сторону через тот двор, где между цветочными ящиками и велосипедами почти не протиснуться. И иногда бегает белый кот. И сегодня мы там же прошли. И вышли на Базилиону, возле крытого рынка. И вроде пока не возвращались назад.

– Вроде нет. А всё-таки мало ли. В Вильнюсе стало столько открытых Проходов, что вполне можно, не заметив, провалиться в какую-нибудь щель и внезапно оказаться на изнанке… то есть, снова дома, у нас. Даже с людьми Другой Стороны такое порой случается, а вашим… нашим сам бог велел. А уж нам-то с тобой!.. Короче, мы оба странные, и вообще, чего только не бывает. Ты это место случайно не узнаёшь?

Зоран отрицательно помотал головой.

– Ничего даже близко похожего не припомню. Я конечно так себе краевед. Но архитектура у нас другая; ну или я чего-то не знаю. А всё-таки больше на вашу похоже, насколько я её изучил.

– Да, ты прав, – кивнула Люси. – Архитектура типичная наша. Виленское барокко[16] начинает и выигрывает, и обступает со всех сторон… Слушай, так это же костёл Святого Георгия[17] прямо за теми домами, рядом совсем! А там Миссионерский костёл[18] виднеется. Погоди, но Георгия и Миссионеров нельзя увидеть одновременно… вроде бы. Да ну, точно нет[19]! Разве только на холм взобраться, но тогда был бы вид сверху, а он не сверху. Это где же, получается, мы сидим? Интересно, это я совсем спятила, или всё-таки окружающий мир?

Достала телефон, сказала:

– Нормально работает, ловит сеть. Значит этот вопрос снимается: мы точно на Другой Стороне. Сейчас ещё гляну на карту. Ох ты ж ё!

– Что там такое? – обрадовался Зоран.

Он сиял, как ребёнок в начале новой игры – пофиг, какие правила, разберёмся по ходу, главное, интересно же! Не играл в неё до сих пор.

– На первый взгляд, ничего, – вздохнула Люси. – Мы сидим на улице Тилто, костёл Святого Георгия, как положено рядом. Но совершенно непонятно, почему мы отсюда видим Миссионерский костёл. И с какого перепугу гугл-карты стали писать название улиц сразу двумя алфавитами, латиницей и кириллицей? Смотри: «Tiлto», «Šв. Юrgio», «Sirвидo»[20]. Выглядит – зашибись… Ладно, Вильнюс есть Вильнюс. У этого города ещё и не такие закидоны бывают. Чему я вообще удивляюсь? Вот что значит – с весны всего пару раз тут была. Смешной парадокс: пожила в волшебной реальности и отвыкла от настоящих чудес!

– А тут правда всё стало иначе, – вдруг сказал Зоран. – Только я не про где что находится, и откуда что видно, этого я не знаю, или не помню, тебе точно видней. Я про… иное движение воздуха? Оттенок и преломление света? Близко, а всё равно не то. Не знаю, как об этом сказать словами, но очень красивые изменения. Попробую дома нарисовать.

– Кому что, а голому баня! – рассмеялась Люси. – Тебе только повод дай.

– Не обязательно. Я могу и без повода. То есть, я сам и есть повод, чтобы начать рисовать. Но иногда от рисунков бывает дополнительная польза. Я бы сказал, житейская. Например, можно показать, что именно стало не так. Даже если никто не поймёт, всё равно все увидят. А видеть важнее, чем понимать.

– Это точно, – кивнула Люси и огляделась по сторонам. – Слушай, а куда вход в кафе подевался? Я тоже хочу грог, как у тебя.

– Вход в кафе? – неуверенно переспросил Зоран. Обернулся, долго смотрел на грязно-белую стену, возле которой стояла их лавка. – А был вообще вход?

– Ну грог тебе откуда-то принесли. И мой кофе. Мальчишка в чёрном переднике. Вроде он с неба не падал и не вылезал из-под земли… А, так они во дворе, наверное! Сейчас посмотрю.

– Я с тобой, – сказал Зоран, выбираясь из-под подушек. – А то ещё потеряемся.

– Потеряемся? В центре Вильнюса? Мы?!

– Сама говорила, Миссионерский костёл отсюда не может быть видно, а он почему-то есть. И улицы двумя алфавитами сразу написаны. И воздух трепещет, и свет иначе мерцает. Странное место здесь.

– Действительно странное место, – вздохнула Люси после того, как они обошли весь двор и не нашли там ничего похожего на вход в кафе. – Тони что ли открыл филиалы своего наваждения? По всему городу, целую сеть? Судя по твоему грогу, вполне может быть. Правда кофе у меня не шедевр, но Иоганнов-Георгов на все филиалы не напасёшься, а кофейный аппарат – он и в наваждении аппарат.

Вернулись, снова сели на лавку. Переглянулись.

– А подушки-то унесли, пока мы ходили, – сказал Зоран. – Или украли?

– Или исчезли, – подхватила Люси. – И кстати, Миссионерский костёл отсюда больше не видно. Жизнь налаживается. Или наоборот разлаживается? Хорошо, короче, что мы вместе во двор пошли.

– И вот это неведомо что, которое я обязательно попробую нарисовать, закончилось, – заметил Зоран. – Офигеть приключение! Хотя если словами рассказывать, считай, и не было ничего.

Сайрус

сентябрь 2020 года

Сайрус заходит в «Позапрошлый июнь», небрежно облокачивается на барную стойку, ещё более небрежно достаёт из кармана сигару и раскуривает её с такой неподражаемой небрежностью, что выноси дрова.

На этом месте всем присутствующим полагается сделать большие глаза, даже если уже сто раз видели, как Сайрус самостоятельно курит. Сайрусу это приятно, как фокуснику, который рад аплодисментам восторженной публики на каждом своём представлении, а не только на первом; к тому же, многократно повторённое чудо быть чудом от этого не перестаёт.

Ну, правда, с восторженной публикой в «Позапрошлом июне» дела обстоят так себе. Сейчас ещё нет полудня, и в самом популярном мертвецком баре на побережье пусто, публика здесь обычно собирается по вечерам. Только бармен – живой и как все работники заведений для мёртвых приверженец культа Порога – наводит порядок за стойкой, и двое тоже живых студентов играют в шашки в дальнем углу. В барах для мёртвых всегда ошивается молодёжь, чтобы быть под рукой, на подхвате, если вдруг понадобится помочь – покурить, или сбегать по делу, или написать письмо под диктовку, потому что карандаши и бумагу для мёртвых давным-давно благополучно изобрели, но им обычно лень возиться с письменными приборами, если письмо не секретное, его гораздо проще надиктовать чем писать.

В общем, школьники и студенты вечно крутятся среди мертвецов в расчёте не столько на редкие чаевые, сколько на близость к их тайнам; сам бы здесь тоже крутился, – думает Сайрус, – если бы родился в нынешние времена в Элливале и был молодым дураком.

Сайрус раскуривает сигару, и бармен с профессиональной искренностью говорит:

– Сколько раз видел, как ты сам куришь, а всё равно поверить своим глазам не могу.

– Я поначалу тоже не мог, – кивает Сайрус. – Но примерно на сотой сигаре привык.

Один из мальчишек-студентов вежливо открывает рот как бы от изумления; он почти каждый день имеет счастье созерцать курящего Сайруса, но старается сделать ему приятное, молодец. Зато второй удивляется по-настоящему, даже машинально поднимает к лицу правую руку с растопыренными пальцами – старинное сельское суеверие, защитный жест.

Я его знаю, – думает Сайрус. – Даже имя помню: Макари. Тощий, рыжий, лопоухий, глазастый, поди такого забудь. С самой зимы его тут не видел. То ли устроился на другую работу, то ли из города уезжал.

– Я тебя помню, – говорит Сайрус мальчишке. – Ты раньше здесь для меня часто курил, а потом куда-то пропал. Так что мне пришлось самому научиться. Ты во всём виноват! Где тебя девы морские носили? И почему назад принесли?

– Я два семестра в Нинне по обмену учился, – еле слышно бормочет мальчишка Макари, покраснев не до ушей, как говорят в таких случаях, а вместе с ушами. Собственно, начал как раз с ушей.

– Ничего себе, куда тебя занесло! – удивляется Сайрус. – Везучий. Понравилось там?

– Ещё бы! В Нинне вообще всё другое – архитектура, порядки, обычаи, даже внешний облик у большинства людей непривычный, какой-то иной. Они там, представляешь, не завтракают, выпьют воды или чаю и сразу бегут по делам, зато обедают долго и обстоятельно, а ужинают обязательно дважды: в нормальное время вечером, и после полуночи ещё раз. И кофе там почти негде выпить, лично я за всё время всего три кофейни нашёл. Местные не понимают его и не любят, зато чая в любой студенческой забегаловке будет пару десятков сортов, и это считается очень мало, буквально не из чего выбирать. А вечеринки там называются «утренниками», потому что веселиться начинают обычно заполночь и обязательно до утра. В общем, что ни возьми, на Элливаль совсем не похоже. Иногда начинает казаться, будто в хаосе заблудился и забрёл в какой-то волшебный, сказочный мир.

– Ну так мир и есть волшебный и сказочный, – невольно улыбается Сайрус. – И наш, и любой другой. Просто когда попадаешь в незнакомое место, это проще заметить и осознать. На первом этапе познания мира помощь неоценимая. Затем, любовь моей жизни, путешествия и нужны.

Говорит, и сам над собой смеётся: всё-таки преподаватель это диагноз. За четыре тысячи лет не избавился от привычки при всяком удобном случае поучать молодёжь. Да и не надо от неё избавляться. Отличный, полезный порок. Потому что когда живые, пластичные, страстные, очень юные люди внимательно тебя слушают всем своим существом и в процессе прямо у тебя на глазах необратимо меняются, встраивая новое знание в свой фундамент, это примерно как в море курить сигару. Неописуемый кайф.

– Надо нам обняться на радостях, – объявляет Сайрус. – А ну-ка иди сюда и попробуй меня обнять.

Мальчишка Макари поспешно вскакивает с места, опрокинув стул. Но по мере приближения к Сайрусу, замедляет шаг. Ну, понятно, робеет. Во-первых, Сайрус есть Сайрус. А во-вторых, все знают, что без специального обучения невозможно обнять мертвеца.

Поэтому Сайрус сам делает шаг навстречу мальчишке и заключает его в объятия. Спрашивает:

– Чувствуешь что-нибудь?

– Немножко щекотно! – восторженно отвечает мальчишка. – Как будто по телу бежит вода. Тёплая, но не мокрая… Ой, я даже чувствую, в каком месте твоя ладонь прикоснулась к плечу! Это что, у меня внезапно открылось призвание? Я теперь умею обнимать мёртвых? И даже специальным приёмам учиться не надо? Ну и дела!

– Это всё-таки вряд ли, любовь моей жизни, – смеётся Сайрус и отпускает мальчишку. – Извини, если разочаровал. Это не у тебя, а у меня внезапно открылось призвание. Это я умею живых обнимать.

Ханна-Лора

сентябрь 2020 года

Ханна-Лора появляется на улице Аукштайчю и удивлённо оглядывается по сторонам. На её памяти здесь было несколько старых хибар и заброшенная промзона, а теперь всюду аккуратные новенькие дома, кафе, магазины, фонтаны, клумбы, яркие фонари. Давно же я здесь, получается, не была! – удивлённо думает Ханна-Лора. – Или просто город изменяется гораздо быстрее, чем положено человеческим городам? Он может, конечно. Этот город всё может, ему только волю дай.

Ханна-Лора сворачивает в проход между домами и выходит к реке. Пешеходный мост тоже новый, нарядный. В старом полуразрушенном, – вспоминает она, – была особая магия, не слишком ярко проявленная, но очевидная и интуитивно понятная мне. А в этом, похоже, нет… или есть? – сомневается Ханна-Лора, прислушиваясь к ощущениям. – Да есть, конечно же. Ещё как есть! Просто иная, мне пока не знакомая. Неуловимая, зыбкая, как река.

Ничего себе, – думает Ханна-Лора, стоя на новом мосту и глядя на текущую реку. – Всё-таки очень странное место наша Другая Сторона! Тут сейчас сразу два ведущих настроения мира – не только на этом мосту, а, похоже, вообще везде. Первое, от которого всем нашим дурно делается на Другой Стороне. И даже дома несладко – счастье, что пока только мне. А второе – безудержное ликование, какой-то немыслимый, неуместный в человеческом мире восторг, словно над городом небо порвалось, и теперь сюда мир высших духов потихоньку, как дождь из прохудившейся крыши течёт.

Раньше так точно здесь не было, – говорит себе Ханна-Лора. – Ну, что ужаса не было, это понятно, он порождён текущими обстоятельствами. Но и восторга не было тоже. Интересно, откуда взялся восторг?

Ханна-Лора возвращается на берег и идёт вдоль реки, выбирая подходящее место для ритуала. На самом деле, в этом городе все места подходят для любых ритуалов, он сам себе храм и алтарь, просто Ханна-Лора ищет укромное и уютное, где можно удобно устроиться, посидеть небольшой компанией, без свидетелей выпить и поболтать.

Наконец она спускается к самой реке в том месте, где растёт большое старое дерево, низко склонившееся над водой. И усевшись верхом на его толстый ствол, по всей форме проводит старинный жреческий ритуал для призыва хозяина этой земли. То есть, обоих хозяев. Всех, сколько есть.

Ханна-Лора считает свой ритуал идеальным началом беседы. Потому что он, с одной стороны, исполнен почтения к вызываемым духам, по современным меркам даже излишнего, окажись сейчас рядом Стефан, наверняка бы её засмеял. А с другой стороны, ритуал временно устанавливает выгодную ей иерархию. По правилам, в ходе всей встречи старшим считается тот, кто призвал.

Некоторое время не происходит вообще ничего. Хотя, по идее, ритуал должен был сработать. Когда трижды мёртвая Верховная Жрица зовёт по всей форме, кто угодно должен бросить все дела и прийти.

Может быть, дело в том, что Нёхиси не просто дух-хранитель отдельно взятой локации, а всемогущий? – неуверенно думает Ханна-Лора. – Стефан говорил, он от полного всемогущества отказался, потому что иначе не смог бы жить в этой реальности; точнее, реальность так жить не смогла бы, ему-то что сделается. Но возможно временная утрата всемогущества не отменяет его изначальную природу? Тогда, конечно, Нёхиси может игнорировать любой ритуал.

Ладно, – говорит себе Ханна-Лора. – Предположим, Нёхиси мои ритуалы до лампочки. Но второй куда подевался? Он-то точно по рождению не всемогущий. Ну и где тогда он?

Ханна-Лора ещё по инерции додумывает эту фразу, но уже сама видит, где. Сидит, закутавшись в пёстрое лоскутное одеяло с блёстками и зеркалами, на подоконнике настежь распахнутого в какую-то подозрительно зыбкую тьму окна. Обольстительно – ну, как он это себе представляет – улыбается и приветливо говорит:

– С ума сойти, какие девчонки иногда заходят в нашу бадегу. Тони локти будет кусать, что всё пропустил.

– По этому поводу надо открыть шампанское, – объявляет Нёхиси. – Или наоборот, притащить из погреба самогон? Я до сих пор толком не понял, как принято. На какие культурные штампы здесь опираются, выбирая напитки для каждого случая? Что наливают гостям, которых хотят потрясти?

Он сейчас выглядит человеком, точнее, рыжим мальчишкой-школьником, для достоверности даже рогатка из кармана шутовского лилового фрака торчит. Правда, количество глаз перепутал, их у него почему-то пять штук, два на обычном месте, ещё два вертикально стоят над ними, а пятый медленно и бестолково ползает по лицу, как контуженная пчела. Ну, Нёхиси есть Нёхиси. Стихийный авангардист.

– Ты меня извини, пожалуйста, – говорит Нёхиси Ханне-Лоре. – Такой ритуал у тебя был хороший, просто шикарный призыв! Вот честное слово, ещё никогда не испытывал такого сильного искушения взять да и явиться туда, откуда так сладко зовут. Но мы, понимаешь, буквально только что в дом вошли. И снова подрываться куда-то неописуемо лень. К тому же Тони нам пирожков оставил. И кастрюлю ухи. Я ещё не успел попробовать, но пахнет зашибись обольстительно. Уха, если ты не в курсе, это рыбный рыбацкий суп.

– Я знаю, что такое уха, – вздыхает Ханна-Лора.

Она сейчас чувствует себя полной дурой со своим ритуалом. Нашла кого заклинать.

– Ну вот, – энергично кивает Нёхиси. – А являться на твой призыв, закутавшись в одеяла, с пирожками в пакете и полной кастрюлей ухи… нет, ну можно, конечно. Но красоте и строгости старинного ритуала такое явление совершенно не соответствует. Какие-то мы получились бы клоуны и босяки. Поэтому я решил, что лучше пригласить тебя к нам. Тем более, что суп – даже рыбацкий, вопреки всякой логике! – за столом есть гораздо удобней, чем на берегу реки.

– Под уху, по-хорошему, надо пить водку, – говорит второй; Ханна-Лора даже в мыслях не может называть его Иоганном-Георгом, потому что имя фальшивое, шутовское, слишком уж явная ложь. – Но именно её у нас, будешь смеяться, нет. Эна как-то целый ящик купила, да всю извела на настойки. Собственно, правильно сделала, в жизни не пил ничего восхитительней и страшней. Это, если что, – он поворачивается к Нёхиси, – был ответ на твой вопрос о напитках и гостях, которых хотят потрясти.

– Точно! – Нёхиси картинно хлопает себя по лбу, от чего панически разбегаются в разные стороны все его дополнительные глаза. – Наша фирменная настойка на Бездне! Как я о ней забыл?

Он ещё говорит, а в руке Ханны-Лоры уже ледяная запотевшая рюмка. И тарелка с ухой перед ней на столе стоит.

* * *

Ханна-Лора помнит Бездну Эну, конечно. Поди такую забудь. Поэтому она без колебаний выпивает настойку – всю сразу, одним жадным большим глотком, в надежде снова ощутить себя новорожденным светом, как в тот миг, когда Бездна ей заглянула в глаза. Но вместо этого Ханна-Лора чувствует себя тьмой – безбрежной, непроницаемой и наконец-то очень спокойной, уверенной в собственной силе, а потому весёлой и милосердной. Роскошный подарок. С весны такой не была.

– Отлично зашло, – одобрительно говорит Ханна-Лора. – И суп очень кстати. Из меня получилась беспредельно голодная тьма.

И набрасывается на уху с пирожками с такой необузданной страстью, словно вышла из дома, не пообедав, причём ещё неделю назад.

– А ты заходи к нам почаще, – улыбается с подоконника не-Иоганн, не-Георг. – Настойки на Бездне у нас ещё много. Её, понимаешь, никто кроме нас с Нёхиси особо не пьёт. Вежливо хвалят, но добавки не просят; хуже того, иногда с воплями убегают, если слишком настойчиво предлагать. Короче, с тобой мы настойку на Бездне и выпьем. Приятно разделить любимый напиток с таким же гурманом и знатоком. Вон как тебе от неё полегчало, смотреть одно удовольствие. Ты же к нам за этим пришла?

– Нннууу как тебе сказать… – тянет Ханна-Лора, которая и рада бы сейчас соврать, да не выйдет, из неё получилась не только беспредельно голодная, но и беспредельно честная тьма.

Какое-то время она молчит, потому что уху хлебает – скорее, пока горячая. Некрасиво говорить с полным ртом. Но уха конечна, как всё в дурацком человеческом мире. Ханна-Лора отодвигает в сторону пустую тарелку и решительно говорит:

– Я вообще-то собиралась попросить у вас разрешения закрыть ваши Проходы. Не все, половину; ладно, хотя бы треть. Потому что через них к нам здешняя срань доносится, весь этот липкий утробный панический страх. Испортит, в итоге, нам атмосферу так, что станет в этом месте у мира две почти одинаковых Других Стороны.

– Ты уху доела? – ласково спрашивает Нёхиси. – Давай добавки налью.

– Давай, – кивает она. – Я, если что, уже поняла, что просить бесполезно. У вас в этом деле свои интересы, и они сейчас противоречат моим. Вашему городу нужен наш воздух, точка. Какое вам дело до проблем Этой Стороны.

– Неправильная постановка вопроса, – лучезарно улыбается Нёхиси. – Нам до всего есть дело, все интересы – наши. А то бы это были уже не мы.

– На самом деле, я тебя понимаю, – говорит его друг. – Я бы на твоём месте тоже не шибко обрадовался, обнаружив, что в мой дом из всех щелей лезет панический страх населения Другой Стороны. Не этим добром я бы хотел делиться с соседями! Однако помочь ничем не могу. И не потому, что у нас какие-то свои, отдельные от твоих интересы. Границы между нами, по большому счёту, иллюзия, реальность едина, и беречь её надо сразу всю, целиком. Просто, понимаешь, я же не нарочно открываю Проходы. Не копаю их лопатой, я это имею в виду. Они сами собой открываются – просто потому, что я есть, и такова моя воля. Вернее, воля мира, которая проявляется через меня.

– Это так, – откликается Ханна-Лора. – Теперь и я это вижу. Раньше не знала, кстати. Думала, ты применяешь какие-то специальные ритуалы всякий раз, когда хочешь открыть новый Проход.

– Да применяю, конечно. Куда я без ритуалов. И вот прямо сейчас, извини. Такой специальный длинный хитровыкрученный ритуал – моя жизнь. Не пытайтесь повторить в домашних условиях; то есть, я-то как раз хотел бы, чтобы пытались, но, положа руку на сердце, вряд ли кто-нибудь повторит.

– Повторять и не надо, – улыбается Нёхиси. – Лучше свою жизнь в неповторимый ритуал превратить. – И говорит Ханне-Лоре: – Ты вот что ещё учти. Кроме страха, который действует, как отрава и портит тебе настроение, ветер отсюда к вам ещё много чего приносит. Разного. Странного. Удивительного. Незнакомого. Так что, как минимум, неоднозначные получаются сквозняки.

– Это правда, – соглашается Ханна-Лора и чуть не плачет, потому что действие чудесной настойки на Бездне закончилось, тьмой она быть перестала и теперь совершенно по-человечески переживает провал. – Много чего от вас этот чёртов ветер приносит, но в первую очередь всё-таки страх. Я чуткая, я его ощущаю, и похоже, он сильнее меня. А значит и другие не смогут с ним справиться. Если от нас уйдёт наша безмятежная радость, зачем всё вообще тогда.

– Да не уйдёт, куда она денется. Ну ты даёшь! Ваша радость – свойство материи, из которой вы состоите. Она у вас в самом фундаменте жизни лежит.

– Знаю, – говорит Ханна-Лора. – Но любой фундамент можно разрушить. Нет гарантий, что он устоит.

– Гарантий, может, и нет, – смеётся Нёхиси. – Но ваш фундамент как-нибудь устоит и без них.

А не-Иоганн, не-Георг добавляет без тени улыбки:

– Стойкость – к счастью. Уж точно не повредит.

Эдо

сентябрь 2020 года

– Какой-то я в последнее время стал скучный, – сказал Эдо. – Недостаточно вдохновенный. И почти совсем не мистический. Беда!

– Опустившийся обыватель, – подхватил Тони Куртейн. – Самодовольный бюргер. Невежественный мещанин!

– Да почему сразу «невежественный»? – возмутился Эдо. – Я знаешь, сколько книжек читал! Некоторые были толстые и без картинок. Честное слово. У меня есть свидетели. Могу доказать.

Переглянулись и рассмеялись. Хотя вообще были тренированные. То есть, умели подолгу без тени улыбки нести любую абсурдную чушь.

– А в чём это выражается? – наконец спросил Тони Куртейн. – Как я прохлопал такое событие? С какого момента надо было начинать скучать?

– Да с любого практически, – улыбнулся Эдо, который на самом деле был страшно доволен как жизнью в целом, так и лично собой. – Ты помнишь, когда я вернулся из Элливаля?

– Месяцев девять назад. С хвостиком. Или без хвостика?..

– Ровно. День в день. И с тех пор ни разу не влипал в серьёзные неприятности. В несерьёзные, собственно, тоже. Это наверное и называется «остепенился»? Или, не приведи господи, «повзрослел»?

– Это называется «слишком много работал», – утешил его Тони Куртейн. – Неприятности просто не втиснулись в твоё расписание. Ничего, наверстаешь ещё.

– Вообще-то, если ты не заметил, я всё лето бездельничал. Выступать раз в неделю, да книгу собирать из конспектов – тоже мне грандиозный труд. А я даже никуда толком не съездил. Как подменили меня! В июне шикарно промахнулся мимо Чёрного Севера, в августе смотался в Таллин на Другой Стороне, причём скорее из чувства долга: если их дурные границы снова открылись, надо брать, а не морду кривить. И на этом окончательно успокоился. Достаточно мне. Вообще никуда не тянет. Шляюсь по двум городам, иногда выпиваю с друзьями… с духами неизвестной природы, в мороке, который они же и навели. Но на серьёзные неприятности этот морок не тянет. Точно тебе говорю, это ещё не они! Нелепые духи неизвестной природы мне даже напиться как следует не дают. Чуть что, сразу: «Эй, профессор, вам хватит, вы нам нужны живым».

– О! – обрадовался Тони Куртейн. – Теперь я знаю, кем надо быть, чтобы сказать тебе «хватит», и не огрести по башке.

– Да ладно тебе. Когда я вообще в последний раз дрался? Точно ещё до того, как сгинул на Другой Стороне. И это тоже чудовищно. Говорю же, скучный я стал. А самый ужас в том, что мне это нравится. Я, слушай, как-то пугающе счастлив. И чем дальше, тем хуже. Запущенный случай. Меня, пожалуй, уже не спасти.

– Ну пропадёшь значит пропадом. Если что, я не против. Вот этим конкретным пропадом – на здоровьечко, пропадай.

– Стрёмно, знаешь, – честно сказал ему Эдо. – И странно. Я не жалуюсь, но и не хвастаюсь. Правду говорю, стрёмно мне. Живу, как будто иду по канату, по которому не умею ходить. Поэтому прежде, чем сделать очередной шаг, приходится своей волей, больше-то нечем, превращать канат как минимум в доску, а лучше – в твёрдую землю, а ещё лучше – в широкий пирс, такой длинный, что его конец сливается с горизонтом, А горизонт, как мы знаем из учебников, недостижим.

– Всё-таки хвастаешься, – заключил Тони Куртейн. – Точно тебе говорю, я эксперт.

– Ладно, будем считать, что хвастаюсь. Но тогда уж и жалуюсь! По секрету, только тебе. То есть, быть мной – это очуметь, как прекрасно. Но и трудно, хотя не могу сформулировать, в чём именно заключается труд. Вмещать в себя это странное стрёмное новое счастье? Осознавать его? Постоянно чувствовать, что оно есть? Усилием воли удерживать? И при этом не беспокоиться, что будет завтра, кем я проснусь, останется ли моё счастье при мне? Звучит не очень-то убедительно, это я сам понимаю. Но слушай, действительно сложно, как… ну, что ли, плавать учиться, или ездить верхом, или лазать по стенам. Тяжёлый физический труд. Смешно получается: вроде жил, как хотел и делал только то, что мне нравится, радости у меня всегда было много, даже на Другой Стороне, а быть счастливым я, оказывается, до сих пор не умел.

– Самое время выпить за то, чтобы счастье всегда оставалось твоей единственной проблемой, – усмехнулся Тони Куртейн. – Но я тебя знаю. Какие тосты! Я за всю жизнь столько не выпью, чтобы они помогли.

Эти его слова Эдо сразу же вспомнил, когда подскочил на рассвете, проспав всего два часа. Не от кошмара, как часто подскакивал раньше, а от мысли; на самом деле, больше, чем просто мысли, от тотального ясного знания, похожего на сильный удар: я дурак, сижу здесь, когда должен быть ТАМ. Это огромное мощное «ТАМ» не описывалось словами, не уточнялось названием и географическими координатами, но всё с ним было ясно и так.

Сопротивляться было бесполезно, это он понял сразу. Спорить можно с людьми и внешними обстоятельствами, а знание, зараза такая, пришло изнутри.

Вот тогда Эдо первым делом вспомнил про давешний несостоявшийся тост и подумал: «Тони как в воду глядел». А потом он подумал всё остальное сразу, неслаженным внутренним хором: у меня же два раза в неделю лекции, чёртов учебный год. Мне книгу сдавать в октябре. Через неделю большая осенняя выставка, я обещал им помочь с экспозицией; страшно представить, как они там понавешают без меня. Ладно, значит придётся всех подвести; ничего, я сильный, я справлюсь, стисну зубы и как миленький подведу. Поезда всего два раза в неделю, ближайший… да чёрт его знает, надо позвонить на вокзал.

И действительно позвонил, не откладывая, благо справочная работает круглосуточно. Выяснил, что ближайший поезд до Марбурга послезавтра, всё тот же, с двумя пересадками, иначе никак. Подумал без тени улыбки: ладно, значит пойду пешком. Босой и простоволосый, – добавил внутренний голос, ответственный за здоровый сарказм, и Эдо вслух рассмеялся, вообразив себя безумным паломником, в прострации бредущим по трассе. Друзья, кстати, совершенно не удивились бы: это же ты, у тебя всё через задницу, главное, не забудь зарядку для телефона и непромокаемый плащ-палатку возьми.

На самом деле, просто надо сообразить у кого одолжить машину, – сказал он себе. – В аренду мне её надолго без междугородних прав не дадут. Всё-таки лучше самому сесть за руль, чем добираться туда автостопом. Хотя… Чем, собственно, плох автостоп?

Он попробовал встать. Получалось не очень. С недосыпа и от волнения его мотало, как пьяного моряка, ещё не привыкшего передвигаться по суше. Пару раз вмазался в стену и рухнул – хорошо хоть обратно в постель, а не мимо. Сказал вслух:

– Так не пойдёт. Дорогие пророческие видения и внутренние голоса, мне сперва надо выспаться. Я сейчас не то что до Марбурга, а даже до кухни не доберусь. Давайте я посплю до полудня, проснусь, соберусь и поеду. Прямо сегодня. Честное слово, не стану больше тянуть. – И добавил на Старом Жреческом: – Архе Тэре Ахорум. Пожалуйста, а.

Это малоизвестное охранное заклинание по смыслу тождественно детской просьбе: «Возьми меня на ручки, Большая Судьба». Не дословно, конечно, но по сути ближе всего. Глагол «архе» переводится как «береги» и одновременно «люби меня», причём он уместен только с самыми близкими, чужим так не говорят. Сайрус объяснял, что если злоупотреблять этим заклинанием, оно быстро утратит действенность, ещё, чего доброго, дополнительно по шее дадут. Но если прибегать к нему изредка, только в крайней нужде, отлично сработает: и сил прибавит, и защитит. Считай, – веселился Сайрус, – Большая Судьба тебе купит мороженое, чтобы утешился и не ныл.

Эдо не планировал пользоваться этим заклинанием. Нет уж, – думал он, – спасибо, не надо, со своей жизнью буду справляться сам. Просто не мог представить, что однажды Большая Судьба пинками погонит его на край света с утра пораньше, не поинтересовавшись, когда он улёгся и сколько, в итоге, проспал.

Просьба отлично сработала. Он мгновенно расслабился и уснул. Проснулся, как заказывал, в полдень, да и то не сам, а от телефонного звона, который спросонок показался ему рёвом демонов ада; ну, сам виноват, надо было устанавливать более мелодичный звонок.

Звонили с неизвестного номера, но это как раз нормально: когда у тебя знакомых полгорода и в придачу толпа студентов, чего ещё ожидать.

Взял трубку, некоторое время слушал весёлый девичий голос. Все слова по отдельности были знакомые, но смысл от него ускользал. Наконец Эдо сдался, мысленно вычеркнул себя из списка интеллектуалов и попросил:

– Повторите всё ещё раз, пожалуйста. Я только проснулся. Не понимаю вообще ни черта.

– Мы решили выдать вам междугородние права, – повторила весёлая девица из Дорожной полиции. – В виде исключения, без дополнительных тестов. Но правда, не синие, как у всех, а зелёные. То есть, не дающие разрешения на соответствующую работу. Это, с одной стороны, делает их почти бесполезными, зато с другой, даже почётно: у Ханны-Лоры тоже такие права. Для неё когда-то и ввели эту категорию. Ей по работе иногда надо выезжать за город одной, без водителя. И нехорошо получалось: начальница Граничной полиции сама постоянно нарушает закон.

– Серьёзно? – На этом месте он заподозрил, что не проснулся, просто начался новый сон. – Ханна-Лора тоже не прошла ваши дурац… прекрасные тесты? И не имеет права работать дорожным строителем? И заниматься междугородними перевозками? Ну и дела.

– Не имеет! – радостно подтвердила его собеседница. – Ханна-Лора крутая; говорят, даже хаос ей подчиняется. Но экзамен она, как и вы, не сдала. Потому что наш тест рассчитан на нормальных людей. И выявляет способность игнорировать влияние хаоса, а не его подчинять.

– Ясно, – вздохнул Эдо.

Соврал, конечно. Ясно ему не было ни черта.

– Мы с некоторыми коллегами часто ходим на ваши лекции, – сказала девица из Дорожной полиции. – На одной из них, ещё летом, вы говорили, что лично для вас самое невозможное – получить междугородние права. И мы решили сделать вам подарок. Чтобы вы оказались в пространстве мифа, где ничего невозможного нет. На официальное согласование ушла куча времени, но теперь всё в порядке, ваши права готовы и ждут вас в центральном отделении на Вчерашней. Когда вы сможете их забрать?

– Через час нормально? – спросил Эдо. Но трезво оценив свои возможности, тут же исправился: – Нет, полтора.

– На самом деле, можно в любое время, когда вам удобно. Просто мои коллеги хотели прийти посмотреть, как вы обрадуетесь. Вы же рады? – внезапно засомневалась она.

– Я пока просто в шоке, – честно ответил Эдо. – Считайте, в обмороке лежу. Но всё будет в порядке, я сейчас выпью кофе, а по дороге в душ начну понемногу радоваться. С каждой минутой всё больше. К вам как раз уже в полном восторге приду. Возможно, буду истошно орать. Или рыдать, или душить всех в объятиях, или наоборот, делать вид, будто ничего особенного не случилось. Я просто не знаю. У меня нет такого опыта. Я ещё ни разу в жизни не получал междугородние права.

Положив телефон, ещё долго сидел в кровати, взявшись за голову. Думал: мамочки, так не бывает. Думал: ну и дела. Думал: хренассе мороженое мне купила Большая Судьба.

* * *

– У меня две новости, – сказал Эдо. – Обе хорошие, но по-разному. Первая: мне выдали междугородние права.

– Чего?! – переспросил Тони Куртейн, оторвавшись от прозрачного чайника, где бултыхался нелепый огромный цветок, который почему-то считается разновидностью чая среди гурманов и знатоков.

– Права, – повторил Эдо. – Междугородние.

– Ты сдал экзамен?!

– Естественно нет. Поэтому права зелёного цвета. Специальные, только для частных междугородних поездок, без разрешения на работу. Для повелителей хаоса с ограниченными возможностями, вроде нас с Ханной-Лорой. Нет, я не спятил. И не шучу. Сам в шоке. Главное, я же ни у кого ни о чём таком не просил. Вообще не знал, что так можно. А сегодня вдруг позвонили из Дорожной полиции, сказали, что решили подарить мне права.

– Чокнуться можно, – вздохнул Тони Куртейн. – Права зелёного цвета с ограниченными возможностями! Впервые слышу. Так не бывает вообще.

– Мои слова, – кивнул Эдо. – У меня натурально пластинка заела, стоял там и повторял: «Так не бывает, так не бывает!» Девчонки из Дорожной полиции были счастливы. Удался сюрприз.

– Они настолько твои фанатки?

– Получается, что настолько. Вот так всю жизнь мечтаешь о славе, а потом на практике выясняешь, что совершенно к ней не готов. Просто как-то не ожидаешь атаки поклонниц, когда не стал ни певцом, ни актёром, а всего лишь читаешь умеренно популярные лекции об искусстве Другой Стороны. Но какие девчонки крутые! Серьёзно. Понимают меня лучше, чем я сам себя. Я на одной из лекций прогнал, что мы оказываемся в пространстве мифа, когда происходит нечто невозможное лично для нас, и для смеху, чтобы разрядить обстановку, добавил, что я сам окажусь в пространстве мифа, когда получу междугородние водительские права. Девчонки из Дорожной полиции подумали и решили подарить мне моё невозможное. Официально, по закону оформили, благо действительно был уже прецедент. И подарили. Я своё невозможное только что, буквально три часа назад положил в карман. По-моему, эти права – талисман страшной силы. Ну, по идее, должны работать, как талисман.

– Чокнуться можно, – повторил Тони Куртейн. И спросил: – Хочешь чаю? Скорей всего, очень горького. Перестоял.

Чай из цветка и правда был горький, но не слишком, а в меру. И слегка сладковатый, как ключевая вода.

– А вторая новость какая? – спросил Тони Куртейн. – Только не говори, что тебе прямо в центре города на голову сел орёл, и тебя объявили царём, как во времена Четвёртой империи, когда правителей выбирали гаданием. Не то чтобы я был против внезапного возрождения монархии, просто работа собачья, поверь историку. И на месте всё время сидеть придётся. Точно не для тебя.

– Не было никакого орла, – утешил его Эдо. – И монархия, вроде, не возрождается, хотя тут я не на сто процентов уверен, газет давно не читал. Вторая новость заключается в том, что права мне выдали своевременно. С ними можно взять машину в долгосрочную аренду. И я уже взял «Хокнесс» предпоследней модели. На месяц. Такие дела.

– На месяц, – повторил Тони Куртейн. – «Хокнесс», говоришь? Ну всё с тобой ясно. Поедешь искать неприятности. Чтобы скучным быть перестать.

– Да ну их, – помотал головой Эдо. – Не надо мне никаких неприятностей. Не хочу. Просто неторопливо, с присущей мне осторожностью съезжу на Чёрный Север. И максимум через месяц ещё более осторожно, не превышая скорость, вернусь.

– Смешно, – мрачно кивнул Тони Куртейн.

– По-моему, тоже. Но мне сейчас приключений даром не надо. Вот честно. И без них отличная жизнь. Просто среди ночи проснулся от ощущения, что если немедленно туда не поеду, взорвусь. А взрываться мне хочется даже меньше, чем приключений. Поэтому чай сейчас допью и поеду.

– На ночь глядя?

– Ну, во-первых, не то чтобы глядя. До ночи ещё далеко. Во-вторых, я уже в Камионе гостиницу забронировал, не улягусь спать на обочине. И не усну за рулём. А в-третьих, если бы не эти чудотворные права, пришлось бы мне клянчить машину у Зорана. Или вообще ехать стопом, как в студенческие времена.

– А почему не на поезде? Так же проще всего.

– Потому что ближайший поезд аж послезавтра. А до послезавтра я точно взорвусь.

– Ясно, – кивнул Тони Куртейн. И помолчав, спросил: – Это тебя, что ли, так сильно на Чёрный Север зовут?

– Вот именно. Сам дурак, надо было в июне туда доехать… Или не надо? Может, тогда было рано, а сейчас в самый раз? Если быть фаталистом, очень логичная логика. А кем ещё мне, скажи на милость, быть?

– Отпускать тебя одного за рулём мне совершенно не хочется, – признался Тони Куртейн. – Но как фаталист фаталисту скажу тебе честно: что тебе права сегодня внезапно выдали, это конечно внятный и очень хороший знак.

– И я так думаю. Поэтому еду. Хотя водить, сам знаешь, не особо люблю. С другой стороны, сколько там ехать. Чуть больше тысячи километров. Вдвое ближе, чем до Элливаля. Не о чем говорить.

– Возьми зарядку для телефона. И сам телефон не продолбай по дороге, – вздохнул Тони Куртейн. – Ай, всё равно продолбаешь, я тебя знаю. Ну, хоть с заправок тогда звони.

– Не продолбаю, – пообещал Эдо. – И вообще всё будет в порядке. Даже не потому, что я так решил; я в курсе, что любовь к жизни редко коррелирует с её продолжительностью. Просто мне кажется, что у судьбы на меня другие планы. Скорей припахать, чем затейливо укокошить. Может, раньше было иначе, но теперь изменилось. Кто в здравом уме станет гробить того, в кого так много вложил?

– Кто ж тебе такую глупость сказал, что у судьбы ум здравый. Тем более, у твоей, – невесело усмехнулся Тони Куртейн. И помолчав, добавил: – Но твоя теория мне всё равно нравится. Пусть ты окажешься прав.

– Да окажусь, конечно. Чтобы я – и вдруг оказался неправ?! Но если что, у меня ещё дополнительный туз в рукаве.

– Что за туз?

– Не поверишь, ты сам. Сайрус однажды мне объяснил, что в начале любого опасного дела следует строить мосты между сегодняшним днём и тем вариантом будущего, в котором ты остаёшься живым. Способов много, но одним из самых надёжных считаются могущественные друзья, которые тебя очень ждут. Сайрус, кстати, уверен, что мне так фантастически повезло в Элливале, потому что я твёрдо пообещал вернуться – не кому-то, а аж самому смотрителю Маяка. И сейчас тебе обещаю: нормально всё будет. Куда я денусь, вернусь.

– Вот эта идея мне нравится. Уж очень шикарный в её основе лежит комплимент.

– Да ну, какой комплимент. Просто констатация факта. Не был бы ты крут, Маяк бы так у тебя не сиял. А то сам не знаешь, как это работает…

– Естественно я не знаю. И никто не знает. Наш Маяк – дело тёмное. Как из вдохновенной догадки однажды родился, так с тех пор непознанным и стоит.

– Ну так на силе неосознанного стремления смотрителя встретиться со своим двойником. Или осознанного, неважно. Факт, что когда сила смотрителя достаточно велика, Маяк горит. Фишка в том, что этим светом смотритель как бы бессознательно приманивает с Другой Стороны своего двойника, а остальные просто за компанию пользуются возможностью вернуться домой на Маяк…

– Ничего себе теория, – присвистнул Тони Куртейн. – Ничего подобного в жизни не слышал. Ты где это вычитал? Или придумал сам?

– Да куда мне такое придумать. Но я не вычитал. Сайрус так говорит. Но, кстати, почему Маяк продолжает светиться, когда вы с Тони встречаетесь, он пока что не разобрался. Говорит, может вы оба кого-то другого приманиваете. Или что-то. Например, само невозможное. Это тема, по-моему – невозможное приманить.

– Чокнусь я с тобой.

– Дело хорошее. Главное, без меня не чокнись. Мне будет очень обидно. С самого детства дружили, а в итоге, не я, а кто-то другой свёл тебя с ума.

– Можешь не беспокоиться, – заверил его Тони Куртейн. – На этот танец ты у меня в бальной книжечке записан под номером один.

– Где?!

– В бальной книжечке. В такие на балах партнёров по танцам записывали, чтобы не перепутать, какой танец когда и с кем.

– Ты серьёзно? Или на ходу сочиняешь?

– Совершенно серьёзно. Книжек читать надо больше! Были такие когда-то и у нас, и на Другой Стороне.

Я, Нёхиси

сентябрь 2020 года

Нёхиси появляется передо мной не как обычно из ниоткуда, а просто вылезает из дырки в заборе – красиво жить, как известно, не запретишь.

– Держи! – говорит он, и прежде, чем я успеваю опомниться, у меня уже полные руки мелкого чёрного винограда. И во рту тоже целая гроздь.

Виноград такой душистый и сладкий, словно под южным солнцем созрел. Он всегда у нас рос, но на моей памяти в прежние годы даже после очень жаркого лета был гораздо кислей.

– Ты, что ли, – спрашиваю, – спёр в чужом саду виноград?

– Ну да, – подтверждает страшно довольный Нёхиси. – Кто-то должен был о нём позаботиться. Бедняга уже местами в изюм превращается, а его только птицы едят. При том, что есть его человеком гораздо вкуснее, чем птицей, я попробовал и так, и так.

– Я бы, – говорю, – обнял тебя сейчас за такое асоциальное поведение, да руки заняты. В руках твоя воровская добыча. Так что ходи, как наказанный, без объятий, сам виноват.

– Ты лопай давай, – ухмыляется Нёхиси. – Сначала дело, разговоры потом.

Мы идём по ночному осеннему городу, уплетаем ворованный виноград, и сейчас совершенно не имеет значения, кто мы – два человека, или два существа неизвестной природы, или не два, или не существа. Мы – глагол, ответ на вопрос «что делает?» – а не «кто?» Сбылись, есть, идём и смеёмся, дышим, слушаем, смотрим, как реальность меняется, отразившись в наших глазах. Каждый наш шаг по этой земле невозможен, тем не менее, мы существуем – такова актуальная, сиюминутная, но и вечная правда про нас.

В этот момент я настолько в согласии с миром, и мир так явственно этому рад, что у меня от счастья в глазах темнеет – такой особенной тьмой, которая ярче любого света. Короче, эффект примерно, как от нашей настойки на Бездне, только сильнее в тысячу раз. Столько счастья, пожалуй, даже в целый мир не вместилось бы, но меня особо никто не спрашивает: поздно, прокомпостировали, случилось – давай, вмещай.

– Обрати внимание на заборы, – вдруг говорит мне Нёхиси.

– А что с ними не так? – спрашиваю, кое-как вынырнув на поверхность бескрайнего тёмного моря, которым сам только что чуть не стал; то есть, стал, но всё-таки не настолько, чтобы мостовые, дома и деревья оказались на дне, под водой. Что, будем честны, только к лучшему. Я совсем не уверен, что наш город хотел бы навсегда превратиться в подводное царство, а его интересы превыше всего. Мы же здесь, а не в каком-нибудь райском саду на дальнем краю Вселенной, куда, по идее, давно могли бы завеяться, гуляем именно ради него.

– Сам не видишь? По-моему, ты винограда объелся, – смеётся Нёхиси. – Не понимаю, зачем люди из него вино делают, и так эффект будь здоров.

– Да потому что они, бедолаги, с тобой по ночам не гуляют, – мычу я с набитым ртом. – Тут нужно комплексное воздействие. Виноград без ночной темноты и всемогущего друга – совершенно не то.

Нёхиси отпрыгивает от меня метров на десять и спрашивает:

– Так легче? Давай, трезвей! И внимательно посмотри на заборы. В каждом теперь есть дырка! Причём довольно большая, чтобы взрослый человек легко мог пролезть. Все заборы дырявые, без исключения, я специально всю дорогу смотрел. Это же твоя идея? Я угадал?

– Слушай, – вспоминаю, – ну точно же! Я в детстве мечтал, чтобы приняли специальный закон про дырки в заборах. Если уж кто-то зачем-то забор построил, обязан сразу в нём проделать дыру. Потому что в городе не должно быть закрытых дворов, это просто нечестно. Человек имеет право ходить везде. А лазать через заборы не все умеют. Женщинам, например, в юбках трудно. И старикам. И тем, у кого от высоты голова кружится – ещё, чего доброго, упадут. Какой я, оказывается, был умный! Как есть вундеркинд. Совершенно об этом забыл, а то давно подбил бы тебя что-то такое устроить. Но, получается, теперь уже и не надо? Всё случилось само?

– Считай, что само, – подтверждает Нёхиси. – В городе много чего как бы само появилось с тех пор, как твой хаос повадился здесь гулять и дурить ему голову. Улицы, освещённые факелами, как на вашей изнанке; зеркальные подворотни, где теряешь чувство опоры, словно летишь; бар, где курят внутри, и никто не скандалит; ящики для пожертвований с табличками: «Складывайте сюда свои забытые сны». И надувные плоты с духовыми оркестрами, иногда плывущие по реке, и танцы на крышах, и внезапные ярмарки среди ночи на площадях. И пустыри, засаженные пальмами, и апельсины на тополях.

– Но, кстати, апельсины с деревьев исчезали мгновенно. Максимум висели полдня. Да и всё остальное тоже не задерживалось надолго. Было, и раз – прошло. С другой стороны, наваждения есть наваждения. Странно было бы требовать от них постоянства. Хотя апельсинов и курящего бара до сих пор страшно жаль!

– Зато пляж продержался всё лето, – напоминает Нёхиси. – Шикарный был у нас пляж! Стал настолько реальным, что теперь все уверены, будто его построила мэрия. Скандалы вокруг него бушевали нешуточные, одни требовали немедленно убрать безобразие, другие стали его защищать. Неплохая карьера для наваждения. Всем пример!

– Так вроде бы пляж на Лукишках действительно построила мэрия, – неуверенно говорю я. – Они молодцы, конечно. От людей, да ещё и чиновников я такого безумства совершенно не ожидал.

– Да, пляж построила мэрия. Теперь это так. Подтверждено горой документов, свидетельств и счетов за доставку песка. Но началось всё с того, что однажды ночью на центральном проспекте внезапно сам собой появился невозможный, нелепый, прекрасный пляж. И так хорошо вписался в реальность, а главное, так ей понравился, что реальность сама себе убедительно объяснила, откуда он взялся. И за компанию людям, её населяющим. Ну и всем остальным.

– Надо же. И меня, получается, провела! Я же был совершенно уверен, что хаос хаосом, чудеса чудесами, но пляж на Лукишках – дело человеческих рук.

– Тебя провести легче лёгкого, – смеётся Нёхиси. – Потому что удивляться и восхищаться ты любишь больше, чем внимательно наблюдать. Но так даже лучше. В смысле, удовольствия больше. Не уродись я всеведущим, сам обязательно стал бы таким.

– Это да, – подтверждаю. – Хлебом меня не корми, дай лишний раз удивиться. А лучше – сразу офонареть. Ну, сегодня точно всё получилось. Лихо оказался закручен этот пляжный сюжет!

– Да не то чтобы лихо. Штатная ситуация. Здесь у вас положено так. Чудо может длиться в человеческом мире, если договорится с реальностью, как та будет себе его объяснять. Или другой вариант: если чудо будет показываться только изредка, избранным, или случайным счастливчикам и останется тайной для всех остальных. Лично мне оба варианта нравятся, оба в равной степени нелепы и хороши. Но есть ещё один способ. В этом мире он очень редко работает. Но нам вполне может и повезти.

– Что за способ?

– Когда чудо постепенно изменяет реальность до состояния, в котором оно начинает считаться нормой. И объяснять уже никому ничего не надо, просто теперь здесь – так.

Седьмое море

Цвета зелёного водопада, цвета зеленого парашюта, холодного зеленого цвета, цвета ночи в лесу

Эдо

октябрь 2020 года

Это был какой-то, прости господи, альтернативный суперрекорд. До Марбурга он добирался почти неделю; впрочем, без вмешательства мистики междугородних трасс, а исключительно по велению сердца. Потому что мог.

Стоило выехать из города, как властный зов Чёрного Севера, сотрясавший внутреннее пространство, ослаб до деликатного шёпота, по ощущению до смешного похожего на «кис-кис-кис». Так приманивают, чтобы угостить и, если дастся, погладить недоверчивого дворового кота. Приятная роль! Эдо вжился в неё мгновенно и, что называется, охамел. Потому что Чёрный Север Чёрным Севером, мистика мистикой, Большая Судьба Большой Судьбой, даже соблазнительный шёпот хаоса легче легкого игнорировать, когда не просто так едешь по трассе, а как бы летишь к неведомой, но желанной цели выпущенной стрелой, но пролететь со свистом мимо множества городов, один прекрасней другого, не погуляв там как следует – это был бы уже не он.

До Камиона добрался быстро, как и рассчитывал – примерно за час до полуночи уже был в гостинице; сна, естественно, ни в одном глазу. Решил: поужинаю, пару часов погуляю, а потом сразу лягу спать, чтобы стартовать до полудня. В тот момент Эдо искренне верил, что именно так и поступит. Но предсказуемо вернулся в гостиницу, когда уже начало светать. Спал потом почти до обеда; проснувшись, посмотрел на часы и даже обрадовался: чем выезжать так поздно, лучше задержаться ещё на день. Был, конечно, готов к тому, что в любой момент придётся всё бросить, сесть за руль и гнать без остановок до самого Марбурга, оглашая междугороднюю трассу виноватыми воплями: «Да еду я, еду уже!» Но не пришлось.

В Видене он, окончательно обнаглев, гулял почти целых три дня, отомстив судьбе таким причудливым образом за то что в марте на Другой Стороне остался без Вены. Хоть так да закрыл гештальт. Правда, Хундертвассера в Видене нету, да и с немецкими экспрессионистами там, прямо скажем, не всё в порядке, зато сам город хорош несказанно, даже круче, чем ему показалось в юности, когда приезжал сюда на каникулах, а ведь был тогда восторженным дураком. Впрочем, – смеялся Эдо, – и восторженности, и дурости у меня с тех пор только прибавилось. Правильно, выходит, живу!

То же самое, слово в слово, он думал и гуляя по Грацу, куда специально свернул, потому что помнил, как когда-то – два бесконечных, немыслимых года назад – ехал по Другой Стороне поездами и электричками, но тем же маршрутом: в Марибор через Вену и Грац. И теперь ему – нет, не мучительно, а сладко и звонко – хотелось то ли развязать этот узел на изнанке реальности, то ли ещё крепче его завязать; ясно, что на самом деле и то, и другое, и ещё что-то совсем уже по ту сторону понимания. Всегда есть что-то ещё.

Весь вечер и половину ночи он сомнамбулически кружил по улицам Граца, почти ничего не видя, кроме сияющих линий мира, беззвучно бормоча: в городе Граце живут музыканты, ходят по улицам со строгими лицами, носят дудки в разноцветных чехлах, – и музыканты немедленно появлялись, выворачивали навстречу из-за угла, и смуглые люди с голубиными перьями в волосах предложили ему солёных орешков, и даже толстяк в белоснежных спортивных туфлях вышел из ближайшего дома и стоял у подъезда с растерянным видом, явно не понимая, зачем его на ночь глядя на улицу понесло. Ну конечно, – говорил себе Эдо, – в городе Граце живут толстые люди, они носят белые кеды, всё нынче зачем-то сбывается по слову моему.

Спал прямо в машине, припарковав её на тихой окраине Граца, потому что поленился искать гостиницу, ну и чтобы с утра не возникло соблазна задержаться ещё на денёк. Не то чтобы зов Чёрного Севера не давал ему жизни, просто Эдо с удивлением обнаружил, что совесть у него всё-таки есть. И ей, совести, вдруг начало казаться, что он чересчур уж расслабился. Пора, дорогой, пора.

От Граца до Марбурга ехать всего ничего, час по трассе, причём с остановкой на кофе. Но именно на этом участке пути пролегала граница между Чёрным Севером и всем остальным миром, между неестественным в здешних широтах холодом и привычным мягким осенним теплом. Эдо несколько раз здесь бывал, он всегда, во всех своих жизнях любил путешествовать, и до того, как сгинул на Другой Стороне, довольно много успел. Хорошо помнил Марбург и Лайбах, Аграм и Гёсси, и короткую туристическую экскурсию в Кровавые Горы, где между человеческими поселениями нет территорий хаоса, просто горы, поросшие лесом, и всё; тогда это, конечно, казалось самым удивительным, теперь-то, после стольких лет на Другой Стороне смешно. Чего он не помнил, так это границу холода – как она вообще выглядит? Едешь, едешь, и что? Сразу внезапно льды и сугробы? Да ну нет, вроде не было так.

И теперь сразу понял, почему не мог вспомнить. Не о чем было ему вспоминать. Потому что граница холода пролегает скорее в сознании, чем в физическом мире. Едешь, следишь за дорогой, и вдруг осознаёшь, что дрожишь всем телом, пальцы едва сгибаются, и почти не чувствуешь ног. Включаешь печку в машине, но это не особенно помогает: ты на Чёрном Севере, детка, здесь всем положено мёрзнуть, и ты будешь, как миленький, даже если костёр за пазухой разведёшь.

* * *

Кроме холода, то ли с непривычки пробирающего до самых костей, то ли всё-таки действительно внутреннего, ощущаемого субъективно, но не властного, например, над растениями – здесь росли теплолюбивые платаны, повторно зацветали акации, и всюду на стенах синел виноград – в Марбурге ничего необычного не было. Ну, то есть, ясно, что необычным тут было примерно всё, как в любом незнакомом городе. Но из ряда вон выходящего – ничего. В смысле, ритуальные костры на площадях не горели, стены не были исписаны проклятиями на старом жреческом, никто не выкрикивал во тьме древние заклинания, и в полутёмных кофейнях сидели не какие-нибудь лучезарные стоглазые ведьмы, а обычные люди, разве что непривычно смуглые, с чёткими, как графические рисунки лицами, распространённый на Чёрном Севере тип.

У него не было внятного плана дальнейших действий; невнятного, впрочем, не было тоже. Какой может быть план. Когда приезжаешь на Чёрный Север не просто из любопытства, вообще не по собственной воле, а потому что позвали – ПОЗВАЛИ, ПОЗВАЛИ! – естественно, ожидаешь, что тебя встретят, или подбросят записку, или хотя бы приснятся, скажут адрес, куда приходить, карабкаться, закапываться и нырять.

А пока не встречали, не снились, писем не слали, даже не звучали смутными голосами в привычной уже к такому обращению голове, Эдо считал себя вправе как следует оторваться. Ну, то есть, гулять по улицам Марбурга, пока ноги держат, а когда уже больше не держат, оседать в кабаке.

Провёл там девять прекрасных дней, счастливых и бестолковых, заполненных хаотическими перемещениями по городу Марбургу и больше ничем. Холодно было всё время, даже в натопленном гостиничном номере, но Эдо как-то быстро, легко привык. Глядя на почти нарочито расслабленных местных, научился быть как они. Для этого только и надо – перестать сопротивляться холоду, согласиться с ним, впустить его в себя. Тогда оказывается, что холод – не враг, а помощник, он удивительным образом притупляет одни чувства и обостряет другие, создаёт постоянное напряжение между полным покоем и предельным возбуждением; короче, словами толком не объяснишь, но это похоже на постоянный внутренний танец, причём, по ощущению, отбиваешь какую-то бешеную чечётку под тягучий медленный менуэт.

Незаметно оброс кучей новых знакомств; не то чтобы он к ним стремился, само получалось: зашёл куда-то с мороза, выпил рюмку местной сливовой водки, и ну говорить – с барменом, женщинами у стойки, стариками за соседним столом, и вот тебя уже угощают, тащат куда-нибудь в гости, или предлагают провести на концерт. Один из новых приятелей оказался ректором местного гуманитарного университета и так настойчиво его вербовал, что Эдо по старой привычке хвататься за любую предложенную работу, чуть было не согласился, буквально в последний момент опомнился: я же не за этим приехал! У меня уже есть работа, дома студенты ждут. Вот было бы смеху, если бы в экстатическом анабиозе подписал рабочий контракт.

* * *

Он бы ещё долго так жил в Марбурге в своё удовольствие, если бы не чёртов Сайрус. Ну или не чёртов; ясно же, что с Сайрусом ему повезло. Лучший в мире почти вымышленный попутчик, всем неизменно довольный, даже царящим в Марбурге холодом. То есть, в первую очередь им. Шапку надень, счастливчик! – смеялся Сайрус. – Хотел бы я вместе с тобой замёрзнуть! Впрочем, ладно, я по твоей милости уже и так почти взаправду замёрз.

Но на десятый день Сайрус внезапно разбушевался: эй, погоди, а когда будут тайны? Ты же на Чёрный Север за тайнами ехал, а не болтаться по улицам и лясы за рюмкой точить. Сколько можно сидеть на месте? Видишь, в этом городе нет никаких жрецов! С чего ты вообще взял, что они здесь живут? Это же Чёрный Север! Здесь всё самое интересное происходит не в городах. Ну откуда я знаю, где? В горах, наверное. В этих их страшных не-хаотических тёмных лесах. Был бы я здешним жрецом, там бы и окопался, точно тебе говорю. Давай, поехали дальше! Пусть уже хоть какие-то тайны откроются – тебе, и за компанию мне.

Очень странно себя ощущаешь, когда сидишь в кофейне за завтраком, как нормальный беспечный турист, а у тебя в организме скандалит так называемый мёртвый, на всю голову двинутый жрец. Причём твои разумные мысленные ответы ему до лампочки, внимательно слушать не так интересно, как самому говорить. Самое сложное тут – не начать прилюдно с ним вслух препираться. Хотя можно и вслух, но только сперва для маскировки достав телефон из кармана и с умным видом прижав его к уху. В этом смысле, беспредельно полезная вещь – телефон.

– Что, по-твоему, я должен делать? – говорил в трубку Эдо и практически видел перед собой Сайруса, весёлого, злющего, совершенно живого, в белоснежном пальто. – Меня позвали, я тут же всё бросил, приехал, но никто меня тут почему-то не встретил – ни с оркестром, ни без. Так почему бы, если уж всё так отлично… неудачно сложилось, не погулять по Марбургу, который офигеть как хорош? Ладно, согласен, Марбург – только один из двенадцати больших городов Чёрного Севера, а есть ещё несколько десятков помельче и без счёта посёлков и хуторов. Все и за год не объедешь… Всё, не ори, ты прав. Действительно, почему не попробовать. Не самый плохой будет год.

Собрался мгновенно, то есть, просто стащил в машину охапку одежды и одеял, которые в первые дни скупал истерически, как будто чем больше денег потратишь на тёплые вещи, тем быстрее согреешься; потом понял, что это так не работает, и перестал. Сменил ботинки на короткие валенки: выглядят крайне нелепо, но только в них здесь и можно нормально водить, ступни не коченеют. Купил в ближайшей лавке воду, изюм, шоколад, орехи, твёрдый копчёный сыр. И поехал, не глядя на карту, потому что плана у него по-прежнему не было, только счастливое предвкушение долгой дороги и жгучее любопытство: куда, в итоге, меня судьба приведёт?

Мотался примерно неделю, забирая всё дальше на юго-восток, в самое сердце Чёрного Севера, где нет больших городов, только крошечные селения на обочинах узких горных дорог. К счастью, автозаправки находились даже в глуши, ему всегда удавалось вовремя заполнить бак, зарядить телефон, выпить горячего кофе, сладкого чёрного густого вина из местного винограда и переночевать на кушетке в подсобке – по сравнению с задним сидением автомобиля, невиданный, граничащий с развратом комфорт. Этим – то есть, наличием автозаправок в совершенно безлюдных местах – хвалёная мистика Чёрного Севера и ограничивалась. Но Эдо вполне устраивал такой расклад.

Сайрус натурально в голос орал от восторга: «Это куда же тебя занесло!» Его присутствие теперь ощущалось почти постоянно и так остро, словно Сайрус и правда ехал на заднем сидении, вертелся, подпрыгивал, как дошкольник и постоянно по пояс высовывался в окно. Эй, – смеялся Эдо, – а как же твои дела? Ты что, всё забросил? – и Сайрус неизменно отвечал: ну естественно! Что я, совсем дурак, упускать удовольствие ради каких-то абсурдных мертвецких дел? Смотреть, как ты бестолково мечешься по Чёрному Северу, гораздо интересней, чем любые чужие сны.

Эдо уже приготовился звонить в прокатную контору и продлевать аренду автомобиля. Когда уезжал, казалось, что месяц – огромный срок, а теперь уже ясно, что месяца мало. Всем остальным заинтересованным лицам эту неприятную новость должен был, по его замыслу, сообщить Тони Куртейн, о чьём крутом нраве в городе до сих пор ходят легенды, то есть, за дурные вести его, скорее всего, даже в университете не поколотят, а только горько вздохнут.

На самом деле Эдо очень не любил подводить и опаздывать, но не ехать же обратно домой, так и не выяснив, зачем его сюда звали. Или на самом деле не звали? Мало ли что среди ночи подкинулся, как укушенный. Вдруг это был не зов Чёрного Севера, а просто порождённый тревожным подсознанием сон?

Не то чтобы он всерьёз сомневался, просто вполне допускал такую возможность. И другую: что он слишком неторопливо ехал, поэтому северные колдуны осерчали и передумали с ним говорить. И третью: что они всё это время зовут, а он их не слышит. Просто на каких-то других волнах внутренний приёмник работает – ну, например.

В любом случае, он ни о чём не жалел. Отличная получилась поездка, чем бы она ни закончилась. Даже если ничем.

* * *

Вечером восьмого дня, сразу после заката, в такое время, когда начинаешь задаваться вопросом, удастся ли сегодня найти условно нормальный ночлег, Эдо увидел на обочине указатель с надписью «Haj-Nehaj 7 km», рассмеялся – ну и название[21]! – и, не раздумывая, свернул. Ехал, гадая, город так удивительно называется, село, или, к примеру, отель для любителей леденящего одиночества, принимающий в среднем одного гостя в пятнадцать лет.

Дорога была грунтовая; впрочем, в неплохом состоянии, видно, что за ней следят. Шесть километров проехал мгновенно, а потом машина заглохла. Эдо сперва решил, что-то сломалось; неприятно, но ничего страшного. Знаний и навыков, необходимых для ремонта автомобиля, у него не было, но приборы обычно сами оживали в его руках. Однако внимательно посмотрев на датчики, обнаружил, что просто закончилось топливо. И вот этого быть никак не могло: он ночевал на заправке и перед отъездом залил полный бак – запас дня на два, как минимум. К тому же, на последних литрах всегда включается специальная сигнальная лампочка, истерит, мигает, страшно действует на нервы, такой концерт он пропустить точно не мог.

Всё ясно, – мрачно резюмировал Эдо. – Это у нас, значит, мистика началась. Так себе, прямо скажем, мистика, но и на том спасибо. Уж какая смогла. Договорились, войду в Хай-Нехай пешком и с канистрой. И замотанный в одеяло, – добавил он, открыв дверь машины и осознав, что курткой в такую холодрыгу не обойдёшься. И шапка ему не поможет. И капюшон.

Ладно, что теперь делать. Взял канистру, завернулся в одеяло, как в кокон, и пошёл.

Шёл долго, по ощущениям, какую-то чёртову вечность, но и по часам получалось сорок с чем-то минут – многовато для одного километра; впрочем, об условности расстояний в горах Чёрного Севера он после этой безумной недели мог бы диссертацию написать. Никакого намёка на город, посёлок, деревню, да хоть одинокий хутор впереди по-прежнему не было. Не будь здесь настолько холодно, Эдо, пожалуй, мог бы даже обрадоваться приключению. Но на таком морозе ему от перспективы вечно брести по этой грунтовой дороге становилось нехорошо.

– Так, стоп, – сказал он вслух голосом Сайруса. И действительно остановился, спорить не стал.

По-моему, это просто ловушка, защита от незванных гостей, – продолжил Сайрус, на этот раз ограничившись скромной ролью голоса в голове. – Если бы я весь целиком тут присутствовал, определил бы точней, а наугад легко ошибиться. Но я о чём-то похожем слышал; кажется, даже читал: как дорога становится бесконечной, чтобы чужие никогда не добрались до хутора, или села. Раньше на Чёрном Севере так многие делали, разбойные были края. А в наше время, вроде, уже и не надо. Но в глухомани, куда ты забрался, всегда есть шанс напороться на любителей старины.

– Обидно, – откликнулся Эдо, поплотнее кутаясь в одеяло. – Не все старинные обычаи одинаково интересны и хороши! А ты случайно не читал и не слышал, что следует делать, чтобы выбраться из ловушки, если ты не разбойник, а совершенно безопасный для местных турист?

Не читал и не слышал, – отрезал Сайрус. И надолго умолк.

Но Эдо только обрадовался. Он уже давно понял: если Сайрус заливается оптимистическим соловьём и обещает, как сейчас всё легко и отлично получится, имеет смысл написать завещание – на всякий случай, не повредит. Зато когда Сайрус торжественно объявляет, что наступил последний скорбный трындец, это значит, что твоя проблема – вообще не проблема, потому что решение есть и очевидно всем, кроме тебя, балбеса, двойка, давай дневник. Всё-таки самые жуткие типы на свете – мёртвые бывшие педагоги. Профдеформация называется, страшная вещь.

Я ничего не знаю про эту ловушку, – Сайрусу наконец надоело тянуть драматическую паузу, и он снова заговорил. – Даже не уверен, что она вообще ловушка, может просто расстояние на дорожном указателе было написано наугад. Зато я знаю метод, который работает почти со всеми простыми ловушками. Если попался в такую, надо начинать вести себя странно. Эксцентрично. Придурковато. Как нормальные люди обычно себя не ведут. Можно, к примеру, пойти дальше на четвереньках. Или, скажем, спиной вперёд. Или прыжками, или вприпляску. Да всё равно как.

– Вприпляску – именно то, что надо, – решил Эдо. – Не догоню, так согреюсь, в буквальном смысле причём. Жалко, плеер остался в машине… ай нет, погоди, не остался! Был уверен, что в бардачок его выложил, а он в нагрудном кармане. Ну всё, живём.

Развеселился он даже прежде, чем начал плясать, потому что не питал особых иллюзий насчёт своих хореографических достижений: неоднократно видел эти самые достижения в зеркальных стёклах витрин, когда возвращался поздно ночью домой по совершенно безлюдному городу и пользуясь тем, что стесняться некого, развлекался как мог. Так что вполне представлял, как выглядит в его исполнении всякий изнутри ощущаемый ловким и элегантным прыжок. Шёл, плясал под «Рамштайн» – очень кстати сейчас оказалась традиция слушать дома музыку Другой Стороны – и смеялся в голос: извините, граждане северные жрецы, духи гор и остальные невидимые свидетели, других дионисийских мистерий у меня для вас нет!

Буквально за несколько минут так согрелся, что снял одеяло. Чуть было на радостях не выбросил его на дорогу, как ненужную, лишнюю тяжесть, большой был соблазн; он, собственно, даже бросил, но почти сразу опомнился, вернулся, поднял. И танцуя, победительно им размахивал, как огромным клетчатым флагом неизвестной, но явно всех вокруг завоевавшей страны.

«Рамштайн» тем временем сменился Бреговичем, и стало ещё смешней, потому что у Чёрного Севера на Другой Стороне Балканы, это известно всем. И Брегович в кромешной ледяной темноте, на сельской дороге, заколдованной от разбойников, которых здесь давным-давно нет, был настолько грубо, бесстыдно, вопиюще уместен, что происходящее окончательно перестало притворяться реальностью и превратилось в безумное, явно любительское кино. В чёрную, мать её, комедию, – веселился Эдо. – В очень чёрную! Но комедию всё равно.

Он шёл, подпрыгивал и кружился, размахивал клетчатым одеялом, смеялся, время от времени фальшиво, без слов, которых не знал, подпевал, от чего становилось ещё смешнее, особенно Сайрусу, который одобрительно комментировал, валяясь на пляже для мёртвых в далёком зачарованном Элливале: спасибо, любовь моей жизни, уж порадовал, так порадовал, вот это, я понимаю, настоящий трэш и угар!

Эдо, Кира

октябрь 2020 года

Он так и не понял, когда и как всё закончилось. Вроде бы только что шёл, смеялся, плясал, кружился, кажется, падал, снова вставал, бежал и подпрыгивал, и вдруг – стоп, уже никто никуда не идёт и не пляшет, а сидит то ли в парке, то ли в большом саду, на, предположим, скамейке, или перевёрнутом ящике, кто-то большой, горячий, тугой и вибрирующий, как струя, его обнимает, а может быть крепко держит, чтобы никуда не сбежал, суёт раскалённую кружку с кисло-сладким хмельным напитком и спрашивает: «С тобой всё в порядке?»

– Со мной? Всё в порядке?!

Эдо рассмеялся и долго не мог успокоиться, ещё несколько раз переспрашивал: «В порядке? Со мной?!» Но наконец взял себя в руки, сказал:

– Извините. На самом деле, вполне в порядке. Уже почти да.

– Вот и славно, – откликнулся сзади, горячим паром в затылок тот, кто его держал-обнимал. Голос был низкий, звучный, объёмный, он мог принадлежать и мужчине, и женщине, бывают такие бесполые голоса.

А тот, кто сидел напротив и определённо был бородатым мужчиной, добавил:

– Ты на нас не серчай. Мы не нарочно дорогу заколдовали. Она сама. Дорога у нас очень старая, её проложили ещё до того, как в Кровавые горы пришли холода. И как все старики любит иногда вспомнить молодость и запутать какого-нибудь чужака. Грех на неё сердиться, сами тоже небось такими будем – я ещё о-го-го, всем покажу! – и ну чудить. Но ты, конечно, влип не на шутку. Обычно мы так гостей не встречаем. Мне очень жаль.

– Ничего, – вздохнул Эдо. – Главное, жив остался. И вашу дорогу развлёк. Я сперва охренел, когда понял, что могу вообще никогда никуда не прийти. Но вспомнил, мне друг рассказывал, что у древних жрецов был хитрый приём: оказавшись во власти наваждения, вести себя, как полный придурок. Вроде как с психами даже настоящий хаос не очень-то любит связываться, а уж мороку сам бог отступиться велел. И ведь действительно отступился, как миленький!.. Или, – спохватился он, – это не мои безумные пляски, а вы помогли?

– Вместе, вскладчину справились, – улыбнулся бородатый. – Когда мы с Кирой вышли навстречу, тебе до ворот уже буквально метров сто оставалось. Так что и сам бы дошёл. Но ты хорош был, конечно! Такого даже от бродячих циркачей не дождёшься. Хоть деньги тебе в шапку кидай.

– Да ладно, – великодушно отмахнулся Эдо. – Какая там шапка. Считайте, это была гуманитарная помощь жителям отдалённых горных селений. Благотворительный концерт.

Теперь смеялись все вместе. И тот, кого бородатый назвал Кирой, его наконец отпустил. То есть, она отпустила. Кира оказалась женщиной. Величественной старухой атлетического сложения, ростом до неба; ладно, не до самого неба, но как минимум, метра два. При этом у неё было тонкое, внутренним напряжением подтянутое лицо отставной балерины, большие руки скульптурной лепки, удивительной красоты, седые волосы туго связаны в узел, долгополый тулуп нараспашку, а под ним какие-то легкомысленные разноцветные кружева. Эдо совершенно бесцеремонно на неё уставился, разглядывал, как музейный экспонат. И хотел бы казаться вежливым, но ничего с собой поделать не мог.

– Да, я – странная, – с явным удовольствием подтвердила Кира. – Даже хуже, чем тебе сперва показалось. Ты внимательно погляди.

Эдо не сразу понял, что она имеет в виду – куда уж ещё внимательней! – но наконец сообразил, перенастроил зрение и увидел на месте старухи не человеческий силуэт, состоящий, как вообще всё в мире, из текучих сияющих нитей, а высоченный, выше верхушек деревьев, ослепительный, иссиня-белый, как лёд и такой же холодный костёр.

От этого зрелища он почему-то не впал в экстаз, а наоборот, мгновенно, словно водой окатили, пришёл в себя. Стал спокойным и собранным, каким бывал обычно в начале непростого, ответственного рабочего дня. И первым делом спросил:

– Слушайте, а где канистра? Когда вы меня встретили, я был с канистрой? Или раньше, по дороге её потерял? У меня внезапно закончилось топливо… а, кстати, оно вообще где-то поблизости продаётся? Подскажете, где раздобыть?

Эти двое переглянулись и рассмеялись.

– Вот теперь точно очухался! – заключила довольная Кира. А бородатый сказал:

– Потерял, как же! Ты – мужик хозяйственный. К сердцу её прижимал. Едва отобрали. Но не потому, что мы негодяи, жадные до чужого добра, а чтобы освободить тебе руки для кружки. Не с ложечки же тебя поить.

– Вкусная была штука, – кивнул Эдо. – Спасибо. Так и не понял, что это. Никогда такого не пил.

– Так просто вино подогретое, – объяснил бородатый. – Правда, моё, домашнее. Из винограда, малины и слив. Оно каждый год по-новому получается, в прошлом было не особо удачное, и я решил варить из него глинтвейн. Могу ещё принести, раз понравилось. Заодно машину твою заправлю и сюда пригоню.

Взял у Эдо ключ, пообещал:

– Скоро вернусь, со мной ни техника, ни дороги особо не фокусничают, – и исчез в темноте.

Эдо с Кирой остались вдвоём, и та попросила:

– Назови своё имя. Мне – можно. Я его забуду сразу, как только уйдёшь.

Эдо хотел сказать, что забывать совершенно не обязательно, тьма народу его знает по имени, и до сих пор, тьфу-тьфу-тьфу, вроде бы, ничего не стряслось. Но решил особо не умничать: у всех свои правила хорошего тона и техники безопасности, чёрт их разберёт, этих северных колдунов. Хочет человек забыть его имя – на здоровье, дело хозяйское, пусть.

Ответил коротко:

– Эдо Ланг.

– Эдо Ланг, – эхом повторила старуха. – Я рада, что ты здесь, Эдо Ланг.

– Это ты меня на Чёрный Север позвала? – прямо спросил её Эдо.

– Можно и так сказать. Но не лично тебя. Мы с тобой до сих пор друг о друге не знали; и нет, мы тут на Севере не следим за всеми остальными людьми через волшебные зеркала, как о нас в старину сочиняли. Но кого-нибудь вроде тебя, принадлежащего обеим реальностям, я действительно очень ждала. Есть работа, а рук не хватает. И Большая Судьба, молодец такая, тебя ко мне привела.

Так и сказала: «Большая Судьба», – не на старом жреческом «Тэре Ахорум», а просто на доимперском, на котором шёл разговор. И таким обыденным тоном, словно Большая Судьба это просто соседка. Заходит в гости, всегда готова помочь по хозяйству, изредка просит в ответ оказать ей услугу. С другой стороны, когда ты – ледяной костёр, вроде Киры, наверное всё в твоей жизни устроено примерно как-нибудь так.

– А почему ты приехал? – вдруг спросила Кира. – То есть, ясно, что так было надо. Но как ты самому себе объяснял причины своего поведения? Зачем приехал на Север и колесил по горам?

– Я минувшей зимой на Другой Стороне видел, как умерла ваша жрица Сабина. Хотя на настоящую смерть это было совсем не похоже, так что скорее, не умерла, а ушла.

– Жрица Сабина?

– Сабина – её имя на Другой Стороне, настоящего она не назвала. Сказала, что не помнит сама.

– Когда говорила с тобой, не помнила, – подтвердила Кира. – А когда вспомнила, ей уже стало не до разговоров. Оно всегда так. А как вообще дело было? Что случилось? Почему ты её провожал?

– Мы прежде встречались. Она мне гадала в кафе. Даже дважды; на самом деле, неважно. Факт, что я ночью встретил её на мосту и узнал. И она меня тоже узнала. Сперва даже за своего приняла. Решила, я тоже посланец Чёрного Севера, потому что состою из разных материй, как и она. В общем, Сабина сама попросила меня остаться, её проводить. Я думал, она умрёт у меня на руках – ну, как умирают все люди. Рвался её спасать, предлагал проводить на Маяк. Но оказалось… да ты сама наверное знаешь, как ваши уходят. Невероятное было событие. Эта текущая в небо огненная река до сих пор у меня перед глазами стоит.

– Надо же, как совпало, – вздохнула Кира. – Ничего не скажешь, красиво плетётся твоя судьба. Ты же виленский, я не ошиблась?

Эдо кивнул, она рассмеялась, довольная:

– И не могла ошибиться! Поди земляка не узнай.

– Земляка?! Так ты сюда из Вильно приехала?

– Я-то в Кровавых горах родилась. Но люди, основавшие нашу традицию, пришли на Чёрный Север из Вильно. Они легко нашли общий язык с местными колдунами, поняли, что хотят примерно одного и того же, объединили усилия, и с тех пор мы – то, что мы есть.

– Ни фига себе! – присвистнул Эдо. – Я не знал.

– Естественно, ты не знал. А теперь знаешь. На то и жизнь, чтобы не сразу, а постепенно всё узнавать.

– В учебниках о таком точно не прочитаешь.

– В учебниках? Да ещё бы! После эпохи хаоса в учебниках могла остаться только полная ерунда.

Эдо сразу подумал о Тони Куртейне, до сих пор по уши влюблённом в историю древнего мира. И поклялся себе никогда, ни за что, даже напившись вусмерть и в очередной раз сдуру смертельно обидевшись, эту жестокую правду, подкреплённую авторитетом старой жрицы Чёрного Севера, ему не выдавать.

– Я знаю, кто умер на вашей Другой Стороне минувшей зимой, – сказала Кира. – Та, кого ты называешь Сабиной, Семнадцатый Нож Са Шахара, благословляющая. Её настоящее имя – подарок тебе. На память и на удачу. В благодарность за то, что ты оказался в нужное время в нужном месте и её проводил. Взгляд у тебя – то что надо. У нас такой взгляд называется «благословляющим», и его обладатели носят соответствующий титул – как, собственно, Са Шахара и остальные Ножи. Но мы так смотреть специально учимся, а ты, похоже, просто таким уродился. Смешные всё-таки сейчас времена! Родился не где-то, а в Вильно, с настолько явно выраженным высоким призванием, что считай, ходил с табличкой на шее, но некому оказалось его в тебе разглядеть. Ну всем вокруг небось и досталось! «Благословляющий взгляд» только звучит прельстиво, а на деле возвышающее благословение – то ещё испытание. Рядом с такими как ты легко умирать, возможно воскреснуть, но тяжело просто жить.

– Есть такое дело, – невольно улыбнулся Эдо. – Друзья у меня закалённые, в смысле, до сих пор, как видишь, меня не убили. И даже не сбежали от меня на другой край земли. А вот мама с сёстрами натурально выдохнули, когда я, закончив школу, поселился отдельно, хотя для подростка я был не особо противный, дома уж точно ничего ужасного не творил. Когда я сгинул на Другой Стороне, они, говорят, горевали, но теперь только рады, что у меня вечно нет времени даже раз в месяц кофе с ними попить. Я на них, если что, не в обиде, но спасибо за объяснение. А то я всегда удивлялся: все вокруг меня любят, а родные… ну, тоже наверное любят, но только когда меня рядом нет.

– Это обычное дело, – кивнула Кира. – Люди с высоким призванием – родня всему миру, но часто чужие в своей семье. Особенно, когда семья простая, не жреческая, и родственники сами не понимают, что им не так. Чувствуют себя, как козы, сдуру выкормившие волчонка, хотя никто не пытается на них нападать.

– Да, не позавидуешь, – согласился Эдо. – Сидит под боком такое ходячее благословение, зыркает исподлобья, хочет странного, требует невозможного. Им пришлось нелегко. Но справедливости ради, больше всех от меня всё равно доставалось мне самому.

– Это тебе от собственного призвания доставалось. Большую Судьбу не волнует, что мы там о себе понимаем, чего хотим и к чему стремимся. «Призвание», собственно, означает, что ты, с её точки зрения, есть. А всех, кто для неё существует, Большая Судьба бесцеремонно использует по назначению – как игрушку, оружие, инструмент. Это трудная жизнь, мало кому по плечу. Но со временем, если выживешь, вполне можно войти во вкус.

– Я, похоже, уже вошёл. Очень часто в последнее время думаю, что не променял бы свою жизнь ни на какую другую. Даже если бы предложили забрать только боль и ужас, а радость, знания и умения оставить, как есть. Ну уж нет, мне всё надо! Отличные у меня оказались и ужас, и боль.

– Да, – откликнулась Кира. – Так оно и бывает. До сих пор помню день, когда впервые примерно то же самое про себя поняла.

– А что с Сабиной… с Семнадцатым Ножом Са Шахарой после смерти случилось? – спросил Эдо. – Как сейчас у неё дела?

– Смешной вопрос. Но я рада, что ты спросил. Всерьёз поинтересоваться, как дела у покойницы – небольшая, а всё же победа над концепцией смерти как конца бытия, которую ты усвоил, когда стал человеком Другой Стороны. А у той, кто прежде была Са Шахарой, благословляющей, всё отлично. Как же ещё.

– А она уже родилась заново? Или что с такими, как она происходит? Может… ну, например, стала каким-нибудь загадочным божеством?

– Пока ни то, ни другое, – рассмеялась Кира. – Считай, отпуск взяла. Есть потаённое место, безмятежная тень, отброшенная вечным миром ликующих духов в один из его наилучших дней. Своего рода курорт, где отдыхают в промежутках между трудными и прекрасными жизнями великие колдуны и жрецы. Вот и она сейчас там. Все наши мечтают, чтобы Са Шахара, благословляющая, отдохнув, снова среди нас родилась. Но это всё-таки вряд ли. Ножи очень редко соглашаются снова рождаться людьми. И не потому, что жизнь не понравилась, просто повторяться не любят. Разнообразие им подавай!

Эдо невольно улыбнулся, потому что при всей бесконечной любви к своей нынешней жизни, эту безответственную позицию заранее разделял.

– Так вот, – сказал он. – Ты спросила, как я себе объяснял, почему надо ехать на Чёрный Север. А мне ничего объяснять не пришлось. Когда я подскочил среди ночи от ощущения, что если немедленно, прямо сейчас не встану и не поеду, то к чёрту взорвусь, был уверен, это вы так меня зовёте. Ещё и рассерчали, что сам до сих пор не пришёл. Мне же Сабина перед уходом сказала, что я обязательно должен съездить на Чёрный Север. Не по какому-то делу, а просто потому, что жрецам Чёрного Севера будет интересно на меня посмотреть.

– Не то слово, – подтвердила Кира. – «Интересно» ещё слабо сказано. Сколько живу, до сих пор такого не видела. Как ты здешний небесный свет к нездешнему примотал! Очень красиво и при этом, не обижайся, ужасно нелепо. И от вопиющей нелепости ещё красивей. Словно ребёнок вырезал из бумаги, красил и клеил ворона, а тот вдруг каркнул и полетел. Причём ты, похоже, вообще всё так делаешь. И сюда вот так же красиво и нелепо пришёл. На ночь глядя, пешком, с пустой канистрой и одеялом, с песнями-плясками и невидимой свитой мёртвых элливальских жрецов.

– Да почему же «со свитой»? – растерялся Эдо. – Мёртвый жрец при мне, слава богу, всего один, да и то только время от времени… – И тут же, перебив сам себя, восторженно заорал голосом Сайруса: – Ага, разглядела-таки меня! А я, между прочим, старательно прятался, чтобы вам не мешать.

– Чтобы тайком подслушивать и подсматривать, – ухмыльнулась Кира. – Кого ты хотел провести?

– Да конечно тебя, любовь моей жизни! – честно ответил Сайрус. И крепко её обнял.

Ну, то есть, ясно, что по факту обнял Киру Эдо, который сам ни за что не решился бы фамильярно виснуть на шее старой жрицы Чёрного Севера, но никак не мог повлиять на процесс. Только сказал сердито, причём больше для Киры, чтобы не выглядеть совсем уж безбашенным идиотом:

– Слушай, давай воскресай уже окончательно и сам обнимайся с кем пожелаешь. Собой, а не мной!

– Так ты помогай ему! – воскликнула Кира. – Раз взялся, так делай нормально. Такие дела не бросают на полпути.

– Как помогать? – опешил Эдо.

– Ты меня спрашиваешь? Это же не я, а ты вдохнул в него жизнь. Вот и продолжай в том же духе.

– Я бы продолжил, да он далеко, – вяло возразил Эдо, про себя однако уже прикидывая, что ехать отсюда придётся не домой, а в Элливаль. Потому что Кира права, такие дела на полпути не бросают. Я, болван, не подумал, а Сайрус… он, получается, что ли, тоже болван?

– Так далеко, что ты говоришь его голосом, – подхватила Кира. – И к девчонкам по его прихоти пристаёшь. И после этого продолжаешь считать, будто расстояние имеет значение?

– Иногда ещё как имеет, – упрямо ответил Эдо.

– Вот именно, иногда. Когда у тебя достаточно силы, внимания и воображения, расстояния – просто условность. А когда силы, внимания и воображения недостаточно, говорить вообще не о чем. Да и не с кем, потому что тебя самого тоже, считай, толком нет. Но ты-то ещё как есть! На этот счёт можешь быть совершенно спокоен. Иначе ты бы тут не сидел.

– Он уже дал мне больше, чем в принципе может дать человек. Свинством было бы требовать добавки. Ему самому нужна вся его жизнь, – сказал Эдо голосом Сайруса, одновременно слушая как бы со стороны и натурально цепенея от изумления. Чего-чего, а такой щепетильности он от Сайруса совершенно не ожидал.

– От него не убудет, – отмахнулась Кира. – И ты это знаешь. Просто хочешь справиться сам, потому что ты круче всех в мире, на обеих его сторонах. Ну, собственно, имеешь полное право. Хорошее дело гордыня. Где бы мы все были без неё.

– Это факт, – согласился Эдо, сам не зная, чьим голосом. Обоими сразу. Похоже, по вопросу гордыни у них с Сайрусом было полное единодушие.

– Ладно, – решила Кира, – сами как-нибудь разберётесь. В этом деле советчица из меня ещё та. Отродясь такими глупостями не занималась. Правда, теперь посмотрела на вас и думаю, может быть, зря? – Она махнула рукой и, смеясь, призналась: – Всё равно не получится. Мы, северяне, так редко делаем глупости, что можно сказать, никогда.

– Это вы плохо придумали. Кучу удовольствия упускаете, – сказал Эдо голосом Сайруса. А своим добавил: – Значит не получится из меня настоящий северный жрец.

– Естественно, не получится, – подтвердила Кира. – Ну так тебе и не надо. Ты – не наш. Ты – тот, кто ты есть.

В темноте за деревьями вспыхнули фары автомобиля, сразу погасли, и раздался голос бородатого:

– Эй, я привёз глинтвейн!

– Машко, ты золото! – крикнула Кира.

Бородатый Машко поставил на землю выполняющий роль подноса фанерный ящик с тремя огромными кружками, каждая чуть не на литр. Отдал Эдо ключ, сказал:

– Нормально всё с твоей машиной. У тебя топлива ещё, как минимум, на день пути.

– Так и должно быть, – кивнул Эдо. – Я с утра залил полный бак. И когда он внезапно оказался пустым, сразу понял: вот она, мистика Чёрного Севера. Не о том я романтически грезил, но спасибо, хоть какая-то началась.

– Грех тебе жаловаться на нашу мистику, – рассмеялась Кира. – Сам виноват! В старину, когда желающие учиться сами к нашим жрецам приходили, а не ждали, пока их позовут, была такая примета: как добирался до Потаённого Храма, так и войдёшь в традицию. Потому что дорога всегда отражение путника, дорогу не проведёшь. Я хочу сказать, если бы ты нормально доехал до наших ворот на машине, постучался и вежливо поздоровался, это был бы уже не ты.

Эдо молча кивнул. Он бы с чем угодно сейчас согласился, потому что залпом выпил огромную кружку глинтвейна и не то чтобы захмелел, скорее осознал наконец, как сильно устал.

– Поспать тебе надо, – сказал бородатый Машко. – Идём, отведу тебя в дом.

Эдо вопросительно посмотрел на Киру – что, правда, можно не входить вот прямо сейчас ни в какую традицию, а просто лечь спать?

Но Киры – женщины, великанши, старухи – он не увидел. Только ледяной ослепительно-белый костёр.

Кира

октябрь 2020 года

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, говорит Мари-Шато Андари по прозвищу Машко, Четвёртому Хозяину горы Рум, своему Заветному Брату (это титул, определяющий его положение в иерархии, а не кровное родство):

– Он свидетельствовал уход Са Шахары, благословляющей на Другой Стороне Вильно. Настолько счастливое совпадение, что даже слегка перебор. Словно судьба не доверяет моему здравому смыслу, бегает и орёт: «Обрати внимание, это я специально для тебя приготовила, он не просто так в гости зашёл!»

– Волнуется значит, – кивает Машко. – Сильно надо ей. Припекло.

– Пристроить кота в хорошие руки, – смеётся Кира. – Причём «кот» – это мир обитаемый. А руки – его.

– Ого! – недоверчиво хмурится Машко. С подтекстом: «эк тебя, мать, занесло».

– Сама удивляюсь. С какой бы стати? Но чувствую – так. Поэтому я не дам ему посвящения.

– Что?!

– Не дам, – повторяет Кира. – Не надо ему входить в чужую традицию. Пусть так гуляет, или сам строит новую. С того, что у него сейчас вместо нуля.

Машко не спорит, с Кирой бессмысленно спорить, ей виднее, она – Верховная Тьма. Но как тогда его научить хоть чему-то полезному? – озадаченно думает Машко. – Без посвящения знание не усвоится, не пойдёт впрок. Или расчёт на то, что он сам разберётся, быстро своим умом до всего дойдёт? При всём уважении, всё-таки вряд ли. Даже первой Верховной Утренней Тьме, как рассказывают, понадобилось сорок лет и четыре великих учителя из, на минуточку, разных миров.

– Эй, – смеётся Кира, – ты-то чего пригорюнился, словно это тебя лишили посвящения задним числом? Нормально всё будет с этим бродягой. Чему надо, научится. Не обязательно получать посвящение, чтобы увидеть меня во сне.

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, говорит гостю, который спит в дальней комнате её Потаённого Храма у горящего очага, укрывшись с головой тремя одеялами, но даже под ними узлом скрутился, чтобы стало теплей:

– Пока ты не перестанешь мёрзнуть, дело у нас не пойдёт. Ты начал кое-что понимать про холод, когда колесил по горам. Даже научился извлекать из него пользу, впуская в себя. Только эта наука вряд ли тебе пригодится, жить-то ты у нас не останешься. Поэтому так и быть, открою секрет: на самом деле никаких лютых морозов на Чёрном Севере нет. Тёплые здесь края. Наш вечный холод – умело наведённое наваждение, которое действует только на людей. Сам, кстати, мог бы догадаться, разъезжая по нашим лесам. Мы с тобой полночи в саду просидели, среди деревьев, листья которых не то что не побиты морозом, а даже не начали толком желтеть. У Машко вино домашнее – как ты думаешь, зреет в холодных краях виноград? Так что давай, согревайся. Хватит верить в наши морозы и во сне зубами стучать.

Спящий явственно расслабляется, вытягивается под одеялами, даже высовывает наружу нос. И слишком громко и внятно для спящего думает: ну вы затейники. Дался вам этот мороз.

– Эй, эла Сайрус, – смеётся Кира, – мы так не договаривались. Я тебе разрешила подслушивать и подсматривать. Но не критиковать!

Надо же, какая вежливая девчонка, – думает Сайрус, сидя на мокром краю далёкого пирса с сигарой и бутылкой вина. – И образованная. Даже я уже эту архаическую форму почтительного обращения забыл.

– Да мы тут в Кровавых горах сами – архаика, – улыбается Кира. – Практически первобытные люди. Одеваемся в шкуры, греемся у костров. Хаоса, можно сказать, не нюхали. В диком лесу живём!

Ты мне нравишься, – думает Сайрус. – Как же ты нравишься мне! Был бы живым, уже гнал бы по трассе, чтобы лично с тобой повидаться. Даже не ради ваших секретов, хотя ничего интереснее в мире нет. А просто рядом побыть, увидеть тебя своими глазами, обнять, всем собой убедиться, что ты действительно есть.

– Может и убедишься однажды, – говорит ему Кира. – У тебя неплохие шансы. Я здесь ещё долго собираюсь гореть. А теперь помолчи, пожалуйста. Спрячься, как прятался поначалу. Часть внимания убери. И тогда я, так и быть, сделаю вид, будто верю, что ты не подслушиваешь и не подсматриваешь.

И не станешь меня изгонять? – удивляется Сайрус.

– Как злого духа из юной пророчицы? – смеётся Кира. – Да, было бы весело. Но если уж я всё равно собралась открывать секреты не принявшему посвящения – какая разница, одному, или сразу двоим. Двоим даже лучше. Все мальчишки – балбесы, горе горькое вас чему-то учить. А так – он забудет, а ты напомнишь. Он себе не поверит, а ты подтвердишь. А чего ты сам без живого тела пока не можешь, он сделает за двоих.

Хренассе, – думает Сайрус. – Это как же я получается, праведно жил после смерти, если такую награду у судьбы заслужил.

Как ты жил и не-жил, – думает Кира, – меня не касается. Просто тебе очень надо. А «очень надо» – это и есть «заслужил».

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, ложится на пол рядом со спящим, чертит в воздухе над головой священные знаки Единения и Перехода, постепенно погружается в сон – не сама засыпает, а входит в его сновидение, как вошла бы к соседу в дом. И с любопытством, как смотрела бы на соседскую обстановку, оглядывается по сторонам. Смешной он, конечно, этот, как его, Эдо Ланг. Похоже, почуял приближение важной гостьи и быстренько собрал в одном сне всё лучшее сразу – море, порт, плавучие дома-корабли с парусами, карусели, кофейни, картины, оркестры, рельсы и поезда. Всё это движется, сияет огнями, шумит и грохочет, смеётся человеческими голосами, играет, поёт и звенит.

Налюбовавшись, Кира дотягивается до сновидца, который выглядит то школьником, то матросом, то загримированным циркачом, ставит его перед собой, крепко держит рабочим знаком Присутствия, чтобы, чего доброго, не проснулся, спрашивает:

– Признавайся, ты нарочно всё это устроил? Чтобы меня удивить?

Он растерянно оглядывается по сторонам, смотрит на Киру, жмурится, щиплет себя за руку, безуспешно пытается улететь, как воздушный шар, снова оглядывается, наконец отвечает:

– Шикарное место. Если я сплю, то оно само получилось, я сновидениями управлять не умею, только в книжках когда-то про такое читал. А если не сплю, то понятия не имею, где мы, но очень рад, что сюда попал.

– Спишь, – говорит ему Кира. – Это было твоё сновидение, а теперь наше общее, одно на двоих. Мне здесь очень нравится, умеешь ты гостей принимать. Верю, что нечаянно получилось, но всё равно спасибо тебе.

– Надо же, – удивляется спящий. – Раньше я всегда просыпался, когда во сне понимал, что он сон.

– Да кто ж тебе даст проснуться? – смеётся Кира. – Чтобы потом начинать всё сначала? Нет уж! Придётся тебе этот сон досмотреть до конца.

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, сидит в чужом сновидении в вагоне пригородной электрички и, не отрываясь, глядит в окно, за которым острые горные пики перемежаются небоскрёбами и тропическими лесами, потом пейзаж внезапно становится похож на океанское дно; впрочем, подводное царство вскоре сменяется цветущими пригородными садами, те – ледяной пустыней, а она – заросшим дикими маками пустырём.

– Ну ты, конечно, бродяжья душа, – наконец говорит Кира. – Счастливчик! Даже завидно стало. Я, представляешь, с детства горы не покидала. И ни разу в жизни не ездила в поездах. Они наяву такие же?

– Примерно такие. Только деревянных скамеек, по-моему, уже давно нет. И пейзажи за окнами гораздо однообразнее. И народу обычно побольше. Впрочем, несколько раз мне и наяву доставался совершенно пустой вагон.

Окна в вагоне становятся непроницаемо тёмными, теперь за ними ничего нельзя разглядеть.

– Уже надоело? – спрашивает сновидец. – Лично я смотрел бы ещё и смотрел.

– Да ну что ты, – вздыхает Кира. – Какое там «надоело», только во вкус вошла. Но я тебе сегодня по делу приснилась.

– Приснилась по делу! Шикарно звучит.

– Тем не менее, это просто констатация факта. Наяву я тебя ничему не смогу научить. Ты вне нашей традиции, пусть так и останется, не нужно тебе в неё входить. Но присниться я могу, кому пожелаю, и творить в его сне, что вздумается, на это запрета нет. Поэтому нет у нас с тобой времени развлекаться. Слушай меня внимательно и смотри.

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, говорит:

– Я тебе передам четыре священных знака. Для начала более чем достаточно. Дальше – сам.

– Это, – говорит Кира, растопырив пальцы особым образом, – священный знак Радости. Он открывает Четвёртые Небеса. Почему «четвёртые», и в каком порядке мы их считаем, тебя не касается. Может, когда-нибудь увидишь и сосчитаешь сам. А пока совершенно достаточно, что ты будешь их открывать. Самое главное, о чём тебе следует помнить: священный знак Радости – для Другой Стороны. Над нами Четвёртые Небеса и так постоянно открыты; я не только Чёрный Север имею в виду, а весь мир. А над Другой Стороной Четвёртые Небеса закрыты. Не положено им. В этом, собственно, основное отличие между двумя сторонами мира, а не в свойствах материи. Когда есть радость небесная, с любой материей легко совладать. Мы столетиями посылали на Другую Сторону своих лучших жрецов, чтобы вернуть туда магию. Хорошее дело для обеих реальностей, и сделали мы его хорошо. Но знаешь, я теперь думаю, не с того мы когда-то начали. С радости надо было нам начинать. Ладно, что сделано – сделано. Остальное будем делать сейчас.

– Священный знак Дара, – говорит Кира, – не работает сам по себе. Его всегда следует исполнять сразу после знака Радости. Потому что недостаточно просто открыть Четвёртые небеса. Толку не будет, если реальность, ради которой стараешься, не захочет, или просто не сможет небесную радость принять. Посмотри, как движутся мои руки. Повтори. Ещё повтори! И запомни: движения рук необходимы, но их недостаточно. Священный знак Дара не работает без любви. Нужно в этот момент любить весь мир, как самого близкого друга, к которому в гости пришёл. Тогда реальность возьмёт твой подарок, и он пойдёт ей впрок. Ну, тут я спокойна, любви в тебе предостаточно. Больше, чем всего остального. Кажется, даже больше, чем тебя самого.

– Это священный знак Возвышения, – говорит Кира. – Он усилит твой благословляющий взгляд. Знак Возвышения – не для всего мира сразу, а для отдельных людей. Как он воздействует, ты на собственном опыте знаешь. Когда ты встречал Са Шахару, благословляющую, и она тебе гадала в кафе, помнишь, что после этого было? Оба раза ужас кромешный? Обычное дело, часто выходит именно так. Потому что Семнадцатый Нож Са Шахара тебя своим взглядом и тайным священным знаком оба раза в наивысшую точку твоей судьбы привела. А в высшей точке легко не бывает, особенно человеку с предназначением; короче, что жив до сих пор – это ты удивительный молодец… Да, ты правильно понимаешь, естественно это опасный подарок. Благословлённым приходится нелегко. Но люди не для лёгкой жизни на свет рождаются. И не затем, чтобы быть в безопасности любой ценой. Не стоит сокрушаться о беспощадности магии, потому что жизнь и без всякой магии никого не щадит.

– Ты отлично справляешься, – говорит Кира, – Сразу видно потенциал. Только силы у тебя пока маловато. То есть, так-то на тебе пахать можно, но от магии всё-таки слишком быстро устаёшь. Даже от нашего общего сновидения, которое моим вниманием держится, уже еле жив. Ты спринтер, а работать тебе придётся без перерывов, самое меньшее, целую долгую жизнь. Что у тебя по дороге к нам топливо в баке за километр до цели закончилось – ясное указание, что для исполнения предназначения ты пока слабоват. Это на самом деле нормально, неутомимыми не рождаются, а постепенно становятся. И ты никуда не денешься, станешь. А чтобы дело пошло веселей, передам тебе четвёртый священный знак Силы. Первые два были для Другой Стороны, третий – для людей, её населяющих, а этот знак – для тебя. Силу бери у стихий, от них не убудет. У моря и рек, у ветра и у огня. У солнца; собственно, у любой звезды, до которой дотянешься. У земли, по которой ходишь – даже в первую очередь у земли! У грозы и у снежной бури, у ливня и наводнения, у любой непогоды – бери с любовью и благодарностью. Не деликатничай, бери при всяком удобном случае, стихии любят делиться силой с теми, кто может взять. Только людей, зверей и деревья не трогай, им ущерб, а тебе никакого прибытка, их сила для магии всё равно не годится, полная ерунда. Зато с ними можно делиться избытком, как ты с своим мёртвым приятелем поделился. Этот твой фокус с дыханием – отличная штука. И теперь тебе будет, что раздавать.

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма, сидит у костра в саду своего Потаённого Храма; на самом деле, он только называется «храмом», потому что тут обитает она, а выглядит просто жилым двухэтажным домом, внизу деревянным, а сверху каменным, как строят в сёлах в Кровавых горах.

– Ух ты, красотища какая! Два костра сразу, огненный и ледяной! – говорит Эдо Ланг.

Он вышел из дома, то есть, из Потаённого Храма, шатаясь, как пьяный; на самом деле, ясно, что просто заспанный, только глаза продрал. В свитере, без куртки и одеяла, и похоже, не очень-то мёрзнет. Зубами, по крайней мере, не лязгает и не дрожит. Если он всё остальное усвоил так же, как информацию о природе нашего холода, – весело думает Кира, – из него выйдет толк.

Эдо Ланг садится рядом с Кирой и спрашивает:

– А у вас тут всё время темно?

– Только ночью, – улыбается Кира. – В этом смысле у нас всё как у людей. Просто ты проспал почти сутки…

– Почти… сколько? Сутки?!

– Ну да.

– Офигеть.

– Нашёл чему удивляться. Нормальный рабочий сон.

– Это тебе нормальный. А я, понимаешь, так получилось, ещё никогда не был жрецом. Тем более, чёрным северным, волосы дыбом, ужас какой… Слушай, а жрецов в принципе, хотя бы теоретически кормят? Или у вас суровая аскеза?

– Теоретически, кормят, – вздыхает Кира. – Но я плохая хозяйка. В доме шаром покати. Братец мой обещал прийти с угощением, да задержался. Он всей нашей горы хозяин, у него много дел.

– Так у меня же в машине запасы! – вспоминает Эдо Ланг. – Сейчас принесу. Заодно куртку надену. Всё-таки ночь довольно прохладная, даже если не верить в этот ваш колдовской мороз.

Убегает, минуту спустя возвращается с кучей пакетов, шуршит бумагой, торжествующе восклицает:

– Орехи! И шоколад остался! Даже кофе с заправки почти полный термос. Правда, давно остыл, но холодный кофе настолько лучше его отсутствия, что я слова дурного ему не скажу.

– Это твоя самая сильная сторона, – улыбается Кира.

– Что именно? Готовность пить кофе с заправки, который давно остыл? Да, я мужественный. И стойкий. Какой только дряни в своей жизни не пил.

– Твоя любовь к жизни, балда, – ласково говорит ему Кира. – Ты так смотришь на этот свой термос, словно у вас роман. И на пакеты. И на машину. И на нас с костром. У тебя и правда роман со всем миром, вот я о чём.

– Это точно, – подтверждает гость, протягивая ей кусок шоколада. – Вечно я по уши непонятно во что – во всё сразу! – влюблён. А сегодня – особенно. Даже для меня перебор. Это из-за твоего «нормального рабочего сна» я такой счастливый придурок прямо… эээ… будем считать, что с утра?

– «Счастливый придурок» – это врождённый талант. Но я тебе счастья, конечно, прибавила. Всё-таки не просто так погремушку, а власть над миром в руки дала.

– Что, серьёзно? – хмурится Эдо Ланг. – Вот прям власть над миром? Типа теперь в руках у меня? Так и знал, что не всё запомнил. Знаки помню. И твои объяснения. И как мы с тобой отлично в электричке катались, пока ты не сказала, что по делу приснилась, хватит отвлекаться на ерунду. Но про власть над миром вообще ни черта не помню. Дырявая у меня башка.

– Знаки и есть твоя власть над миром. А ты что, корону царскую ждал?

– Да упаси меня боже. Слушай, вот честное слово, я конечно упрямый. И вредный. И хочу, чтобы всё было по-моему, потому что я всегда прав. Тяжёлый случай, но всё-таки не настолько запущенный, чтобы сразу корону! Власть над миром – даже для меня перебор.

– Не бойся, – смеётся Кира. – Наша власть над миром совсем не похожа на власть, как её себе представляют люди. Это скорее как кошка играет с клубком. Вертит, гоняет, кусает, теряет, снова находит, ластится, трётся щекой. Может запутаться в нитках, коготь в клубке оставить, а может отвлечься на другое занятие, забыв об игре. Важно, что кошка при деле и вовсю развлекается, а с клубком происходят удивительные события, которых не случилось бы без неё. Другой власти над миром у нас, конечно же, нет. И ни у кого её нет, разве только иллюзии. Но мы тут на Севере без иллюзий живём.

– Тогда ладно, – соглашается Эдо. – Гонять, кусать и тереться щекой я готов. А хозяйка клубка, небось, Большая Судьба?

– Правильно понимаешь, – кивает Кира, отправляя за щёку последний орех. – Хозяйка – золото, точно тебе говорю. Всегда готова выдать игрушку. Ей не жалко, у неё много клубков. – И подумав, добавляет: – А я у нашей хозяйки – самая умная кошка. По крайней мере, кажусь себе таковой. Поэтому в моих играх всегда есть стратегия. Я гоняю клубок не просто так, а со смыслом. И хозяйка меня очень любит, потому что «со смыслом» гораздо смешней.

* * *

Кира, Верховная Вечерняя Тьма глядит на дорогу, по которой стремительно удаляются зеленоватые фары автомобиля, в темноте похожие на кошачьи глаза, и говорит Мари-Шато Андари по прозвищу Машко, Четвёртому Хозяину горы Рум, своему Заветному Брату:

– Хороший такой. Не представляешь, как жалко, что придётся его забыть.

– Думаешь, надо? – удивляется Машко.

– Ещё бы! Когда мне кто-то так сильно понравился, лучше его забыть, чтобы он, чего доброго, навсегда не остался таким, каким его хранит моя память. Нет ничего хорошего в том, чтобы жить, не меняясь; собственно, изменения – это и есть жизнь. Но ты-то – другое дело! Ты забывать не обязан. Твоя память не препятствует переменам, не связывает по рукам и ногам. Поэтому давай договоримся заранее: ты о нём помолчи примерно до середины зимы, а потом можешь начинать мне рассказывать. То есть, не просто «можешь», а обязательно расскажи! Если я буду помнить не его самого, а твои истории, никому моя память не повредит.

– Договорились, – кивает Машко. – Расскажу. Не пожалею подробностей. Заодно объясню, куда мои запасы вина подевались. И для наглядности на дороге с одеялом спляшу.

Жанна

октябрь 2020 года

Тони обещал опустить её до полуночи, но вернулся только без четверти час; впрочем, Жанна не то чтобы горевала. Никогда не спешила поскорее отсюда сбежать. Она уже почти три месяца работала в Тонином невозможном кафе, а до сих пор не привыкла к этому факту; собственно, и не могла. К счастью не привыкают, только постепенно всё больше и больше вмещают его в себя, и этот процесс бесконечен, по крайней мере, так говорят.

В общем, Тони вернулся с большим опозданием, зато, вероятно, для компенсации, сразу в двух экземплярах, то есть, со своим двойником. Теоретически Жанна знала о Тонином двойнике с изнанки реальности, но ещё никогда не видела их вместе, как-то не совпадали. Теперь она, открыв рот, смотрела на двух одинаковых Тони и гадала, который из них настоящий. Ну, в смысле, наш. Вычислила по одежде: у одного рукав был заляпан краской – ну, всё понятно! Задача на одну трубку, как говорил Шерлок Холмс. Но оказалось, не угадала, это Тонин двойник где-то в своей запредельной трамвайной приморской реальности влез рукавом в свежепокрашенный зелёный забор.

Веселились ужасно – не потому, что действительно так уж смешно близнецов перепутать, просто, как говорит в таких случаях Альгирдас из Граничной полиции, дуракам любой повод ещё больше сдуреть хорош. Эти двое прыгали вокруг Жанны, гримасничая и размахивая руками, кто здесь кто, вообще уже не поймёшь. Наконец повар Тони вспомнил, что он тут хозяин, и в кафе, несмотря на позднее время, полно гостей, напустил на себя важный вид, отхлебнул из каждой кастрюли, одобрительно хмыкнул – как сам готовил, ну ты, мать, даёшь! Обнаружил в миске остатки теста и, не раздевшись, прямо в куртке начал раскатывать его на пирог, а двойник – вынимать из своих и его карманов мелкие кислые душистые яблоки, которыми сейчас весь город щедро усыпан, никто не собирает, а зря, компот из них фантастический и отличная начинка для пирогов. Тони эти яблоки называет «падшими», собирает и чего только из них не готовит, пока сезон.

Жанна, конечно, вызвалась чистить и резать добычу, а уходить, не попробовав, что получилось, ищи дураков. Пришлось ждать, пока пироги испекутся; в итоге, ушла из кафе только около трёх. Она бы и дальше сидела, но за день упахалась так, что глаза закрывались сами, очень хотелось спать, а спать в кафе, которое снится куче народу, до сих пор казалось ей нелогичным, хотя Иоганн-Георг и все остальные, когда устанут, распрекрасно там спят.

Вход в кафе сегодня был во дворе на улице Агуону. Жанна жила совсем рядом, и все присутствующие это знали, поэтому не особо рвались её провожать. Даже Виткус, старомодно галантный, как большинство оборотней, ограничился тем, что дважды переспросил её: «Точно-точно сама дойдёшь?»

На самом деле, Жанна любила возвращаться домой из кафе в одиночку. Вернее, не то что любила, скорее ей было интересно наблюдать за процессом – как она превращается в нормального человека по дороге домой. Когда приходишь в кафе, изменение наступает мгновенно – переступила порог, и всё. В смысле, ты больше не обычная, пусть даже очень счастливая тётка, а какое-то странное безмятежное, почти невесомое волшебное существо. И сразу даже как-то не верится, что раньше было иначе, хотя теоретически помнишь всё.

Зато по дороге домой превращение происходит медленно. Сперва тебя словно бы окутывает облако волшебства, но как и положено облаку, оно постепенно тает. И кажется – или не кажется? – что если следить за этим внимательно, однажды удастся найти способ его удерживать, вести себя так, чтобы это облако не растаяло, осталось вокруг тебя навсегда.

Этой ночью облако задержалось надолго. К своему подъезду Жанна пришла такой же невесомой счастливой феечкой, какой ощущала себя в кафе. И так ей это понравилось, что решила ещё прогуляться, тем более, что от восторга и свежего осеннего ветра сонливость как-то незаметно прошла.

Жанна вернулась на улицу, прошла до конца квартала, свернула за угол, и увидела Кафедральную площадь, до которой отсюда, как минимум, минут двадцать пешком. Совершенно не удивилась, только зафиксировала несостыковку, как отмечают все необычные происшествия в путевом дневнике. Пересекла Кафедральную площадь, где от фонарей сегодня было светло, как днём, и пошла в сторону Бернардинского сада, решив, раз уж так сложилось, дойти до реки. Но не пройдя и сотни метров, остановилась, увидев впереди гигантское, сияющее разноцветными огнями колесо обозрения, какого в городе на её памяти не было никогда.

Будь Жанна в обычном своём состоянии, испугалась бы и обрадовалась, неизвестно ещё, что сильней. А сейчас снова просто отметила: так, вот это по-настоящему удивительное событие, надо всем о нём рассказать. Если это Нёхиси с Иоганном-Георгом устроили, будут рады, что я увидела. А если оно как-то само получилось, тем более им надо знать.

Наконец Жанна вспомнила про телефон. Достала, сфотографировала колесо обозрения – без особой надежды на результат, но снимок у неё получился. Немного странный – не в расфокусе, достаточно чёткий, но словно бы сделанный через какой-то фильтр, покрывающий изображение тонкой цветной паутиной. Воодушевившись, Жанна щёлкнула камерой ещё несколько раз; пока смотрела, что вышло, свет вокруг не то что погас, но стал гораздо менее ярким. Оторвавшись от телефона, Жанна увидела, что колеса обозрения больше нет. Но фотографии были на месте, даже не думали исчезать. Жалко, не успела я покататься, – подумала Жанна. – Но как хорошо, что успела снять!

Облако тоже как-то незаметно развеялось, так что домой Жанна возвращалась уже не волшебной феей, а нормальной усталой тёткой. Но настроение от этого не испортилось: отлично, на самом деле, быть тёткой, которая помнит, как была удивительной феей; слово, конечно, дурацкое, но как ещё это превращение описать? И точно знает, что самое позжее в ближайшую среду, на которую выпадает очередной дежурство, ей снова предстоит этой удивительной феей стать.

Эва, Юстас

октябрь 2020 года

Юстас, как всегда, пошёл её провожать. Это было не только приятно, но и технически необходимо: Эва до сих пор не умела самостоятельно проходить с одной стороны реальности на другую, не выпало случая научиться пока. На Эту Сторону она попадала из Кариной служебной квартиры – лёгкий путь, ничего самой делать не надо, просто стоишь и смотришь в окно, пока там не появится знакомая площадь Восьмидесяти Тоскующих Мостов, а потом обычным образом выходишь из дома и идёшь по своим делам. Правда, у Кары теперь круглосуточно бушевал шабаш самых чёрных в городе магов, в смысле, разместился Граничный отдел полиции, но так даже лучше, лишний ключ в кармане носить не надо, дверь всегда нараспашку, в гостиной кто-нибудь деловито спит, а на кухне звенят ножи и бокалы, то есть, извините, идёт совещание, и ещё поди от угощения отвертись. А обратно Эву неизменно отводил Юстас, самой попробовать ни разу не дал, говорил: «Ты пока не умеешь», – а как научиться, если тебя всё время водят за ручку? Замкнутый круг! Впрочем, Эва не то чтобы яростно возражала. Юстас когда-то купил её с потрохами именно своей манерой неумолимо, но неназойливо и обаятельно опекать.

Он, собственно, весь, целиком был такой – обаятельный и неназойливый с оттенком неумолимости, хотя в чём именно заключается эта неумолимость, Эва не смогла бы сказать. Ей давно никто так не нравился; на самом деле, вообще никогда. Не с чем сравнивать, всё, что было до сих пор, не считается, и это не просто слова. Всё-таки люди на Этой Стороне совершенно другие, и ты сама тут другая; интересный, ни с чем не сравнимый опыт – время от времени, оставаясь в здравом уме и памяти, из иной материи состоять. Сперва кажется, что на Этой Стороне просто неизменно улучшается настроение, но на самом деле здесь происходит какой-то глубокий, фундаментальный сдвиг. Больше не ждёшь подвоха, не тревожишься, не прикидываешь заранее, как потом за счастье придётся платить, не гадаешь, чем дело кончится, не подозреваешь неладное, а просто радуешься, и всё. При том что люди здесь далеко не ангелы, и жизнь у них вовсе не райская, местных послушать – такие драмы бушуют порой! И ссорятся, и обманывают, и бросают друг друга, даже убийства на почве ревности случаются, и нет потом никого на свете несчастней этих убийц. Но мучить нарочно, ради собственного удовольствия эти люди точно не станут. И оскорбить могут только сгоряча, не сдержавшись в запале ссоры, а не расчётливо, чтобы унизить и показать свою власть. То есть, проблем и даже трагедий хватает. Чего здесь точно нет, так это дерьма.

Этого Эве было достаточно, чтобы чувствовать себя на Этой Стороне – не «как дома», а наконец-то действительно дома, среди родных. Прежде такого острого ощущения причастности к общей человеческой жизни она не испытывала – нигде, никогда. Ну и плюс Юстас. И всё остальное, и все остальные. У Эвы за всю жизнь столько друзей-приятелей не было, сколько здесь всего за полгода, не прилагая специальных усилий, сама не заметив, как это вышло, приобрела.

Эва мгновенно привыкла считать иную реальность домом и говорить о ней, не задумываясь, на автомате: «когда буду дома», «вернусь домой». А реальность, откуда она была родом, так же, не задумываясь, называла как местные – «Другой Стороной». Проводила там много времени, потому что – куда деваться, работа. Не в офисе и за деньги, ту она ещё летом бросила, но кто-то должен, если уж так получилось, что может, помогать хорошо уходить умирающим. Раньше это был её тяжкий крест, но с тех пор, как Эва внутренне согласилась, что в одиночку весь мир не спасёт, но делать сколько по силам – гораздо лучше, чем ничего, крест оказался источником радости, от которой отказаться немыслимо; ну, Эва и не собиралась. Ей нравилось бывать на Другой Стороне, чувствовать себя там не местной, а командировочной, набивать сумки кофе эксклюзивной обжарки, чтобы дома – дома! – выгодно перепродать, ощущая себя ловкой контрабандисткой, которую крышует полиция. Хотя, справедливости ради, Граничная полиция не мешала Эве спекулировать кофе вовсе не из-за покровительства Юстаса. Просто уроженцы Другой Стороны вне их юрисдикции, могут делать, что захотят, лишь бы сами не таяли. Впрочем, таять законом тоже не запрещается, законом только предписывается спасать.

На самом деле, полицейские и на местных контрабандистов смотрят сквозь пальцы, лишь бы психоделики, многократно усиливающие нестабильность здешней материи, не таскали с Другой Стороны, а за всё остальное даже штрафуют редко, обычно только грозят. Причём не потому, что избыток контрабандных товаров вредит экономике, просто здесь считается опасным приносить слишком много с Другой Стороны. Чем больше вынес оттуда, тем больше шансов, что Другая Сторона как бы в обмен наложит на тебя свою хищную лапу, лишит памяти и заберёт навсегда. От такого несчастья даже свет Маяка помогает, скажем так, через раз. А с точки зрения местных, застрять навсегда на Другой Стороне и умереть тамошней смертью – лютый ужас, самое страшное, что может случиться, даже врагу такого нельзя пожелать. Так что лучше уж самых алчных превентивно сдерживать штрафами и высылкой из Граничного города им на словах угрожать.

В общем, Эва в очередной раз отправилась на Другую Сторону – поработать там ангелом смерти, заплатить за квартиру, пока месяц не кончился, скупить всю, сколько найдётся, Эфиопию от Rocket Bean[22] и позвонить наконец-то маме, чтобы, куда деваться, вывалить на неё очередную порцию успокоительной лжи. А Юстас как всегда пошёл её провожать – традиционным путём, через двор в Бессмысленном переулке, где приходится протискиваться в узкую щель между дровяными сараями. У Эвы, когда они в Элливаль уезжали, в этой щели застрял чемодан, и это было их общее любимое воспоминание – как они вдвоём его тянули-толкали, буквально рыдая от хохота, повторяя по очереди: «Между мирами! Застрял! Чемодан!»

Но всё-таки через двор в Бессмысленном переулке Юстас водил Эву не из сентиментальных соображений, а потому что выход оттуда – прямо на улицу Наугардуко, в трёх кварталах от её дома, ближе Проходов нет. Там Юстас обычно прощался и бегом возвращался обратно: он себя очень плохо чувствует на Другой Стороне. Всем уроженцам Этой Стороны тут нелегко, особенно в последнее время, но с Юстасом совсем беда. Минут пять худо-бедно держится, а потом мысли путаются, в глазах темнеет, и хочется застрелиться – по его же словам.

Однако на этот раз, оказавшись на улице Наугардуко, Юстас встрепенулся, недоверчиво огляделся по сторонам, наконец сказал:

– Я сперва решил, мы с тобой не прошли на Другую Сторону, а остались, где были. Но нет. Это совершенно точно не Бессмысленный переулок, а улица… – как её?

– Наугардуко, – подсказала Эва. – А что тебе тут не так?

– Наоборот, наконец-то всё так. Нормально себя тут чувствую. Объективно, даже лучше, чем дома. Там я всё-таки был невыспавшийся. И немного злился, что тебе прямо сегодня с утра ускакать приспичило, нет чтобы ещё пару дней погостить.

– Вот же ты умеешь зло затаить! – восхитилась Эва. – Пока сам не скажешь, вообще не чувствуется, что ты сердит.

– А разве должно? – удивился Юстас.

– Обычно я к чужому настроению чуткая. К сожалению, даже слишком! Когда остро чувствуешь, трудно на это забить.

– Так я же не сердцем, а только в мыслях сержусь. Причём сам понимаю, что глупость, не надо придавать ей значения; я и не придаю. Ни за что не стал бы тебе признаваться, что бываю таким дураком, но сейчас это важное обстоятельство – что я сердился и перестал. Раньше на Другой Стороне у меня даже отличное настроение сразу портилось, а теперь плохое исправилось. Необъяснимо! Но хорошо.

– Кстати да, – согласилась Эва. – У меня тоже почему-то поднялось настроение. Как будто пришла на праздник, где только меня и ждут. Интересно, что тут такое случилось, пока меня не было?

Юстас энергично кивнул:

– Вот-вот.

– А может, просто духи-хранители города здесь недавно гуляли? – осенило Эву. – И мы наступили на их следы? Такое бывает. Наступаешь случайно на невидимый след, и счастлив без всякой причины. Они специально для этого ходят по тротуарам ногами, честно стараются не взлетать.

– Давай проверим, – решил Юстас. – Для начала можно перейти через дорогу. Не наследили же ваши духи сразу везде?

Некоторое время они ходили по улице Наугардуко туда-сюда. Настроение и не думало портиться, даже Юстасу хоть бы хны.

– Пошли погуляем, – наконец предложил Юстас. – Ты же давно хотела. И вдруг оказалось, что я могу.

– Ещё как хотела! Но что мы будем делать, если тебя снова скрутит?

– Ну так просто пойду домой, – пожал плечами Юстас. – Это же не смертельно. И даже долго терпеть не придётся. У вас в центре открытых Проходов полным-полно.

Они гуляли долго и счастливо – примерно часа полтора. Эва, конечно, тревожилась, что Юстасу станет дурно, не сейчас, так позже, дома его догонит – ну мало ли, вдруг. Но тревога была какая-то ненастоящая, формальная, что ли. Как сам Юстас про злость говорил: «не сердцем, а только в мыслях». Крутится всякая глупая ерунда в голове, ну и пусть. Радости она не мешала. И ощущению, что с ними случилось чудо. Собственно, чудо и было, а как ещё это назвать.

Эва раньше часто представляла, как показала бы город Юстасу; понимала, что вряд ли когда-то получится, а всё равно почти невольно выбирала места, которые ему, по идее, должны понравиться, сочиняла маршруты прогулок, вспоминала Люсины байки, прикидывала, как их можно человеку, почти не знающему контекста, без потери смысла пересказать. Но оказалось, вся эта подготовка до лампочки – теперь, когда прогулка с Юстасом по Другой Стороне внезапно стала реальностью, у Эвы всё в голове перепуталось, вспомнить ничего не могла. Поэтому просто шли как получится, сворачивали, куда глаза глядят, благо город весь целиком красивый, так что, и правда, какая разница, где гулять. Эва на радостях даже улицы не узнавала; ну, что-то узнавала, конечно, но не всё, через раз. И почти никогда не угадывала, что будет за поворотом, хотя до сих пор была уверена, что знает Вильнюс не хуже, чем собственную квартиру, всё-таки много лет здесь жила и очень его любила; на окраинах ещё могла заблудиться, но весь центр многократно пешком обошла.

То есть, это она поначалу думала, что просто на радостях растерялась, всё вылетело из головы. Но чем дольше они гуляли, тем подозрительней казалась Эве вся эта путаница. Чтобы за крытым рынком Халес сразу река с мостами? Перед вокзалом костёл Святых Иоаннов? Да не может такого быть[23]! Но виду не подавала, не хотела портить Юстасу первую прогулку по Вильнюсу занудным расследованием несоответствий, трещала без умолку, сбиваясь с фактов на Люсины байки, которые сейчас казались ей актуальными как никогда.

Наконец они сели за стол под первым попавшимся тентом с вывеской «Бар Два Кота», соблазнившись не столько длинным списком горячих напитков, сколько огромным полосатым котищей, который возлежал на стопке тёмно-зелёных пледов, излучая блаженство и подавая пример.

– Ничего себе Другая Сторона! – резюмировал Юстас. – У вас тут случайно приглашённые специалисты Щит наподобие элливальского не построили? А то у меня настроение всю дорогу примерно такое, как было там.

– Ну точно же! – воскликнула Эва. – Вот на что это похоже. На Элливаль и на Тонино невидимое кафе. Как будто оно перестало помещаться в собственных стенах и выплеснулось на улицы. Вот бы и правда так!

Они сидели, обнявшись, благо стесняться некого: вокруг не было ни души, кроме них и кота. Что, на самом деле, нормально: рано пока по барам рассиживаться, полдень буднего дня. Может, – запоздало сообразила Эва, – здесь пока вообще закрыто, поэтому к нам никто не подходит? Или просто надо делать заказ у стойки, самим? Собиралась пойти разобраться, но так расслабилась и угрелась, что неохота было вставать.

Откуда на столе появились кружки с грогом, она так и не поняла. Юстас утверждал, что грог принесла женщина в зелёном переднике с надписью «Два кота», и он даже спросил, где второй, оказалось – на кухне. Но Эва всё это пропустила; получается, задремала, и сама не заметила? Ну и дела.

Грог, в любом случае, был отличный, словно его действительно приготовил сам Тони. Эва буквально от пары глотков то ли опьянела, то ли наоборот, наконец протрезвела. И сказала:

– Слушай, странное что-то творится. Не понимаю, куда мы с тобой забрели. Это, конечно, Вильнюс, но какой-то немножко не тот. Здесь всё знакомое, те же храмы, парки и улицы, но они почему-то не на своих местах.

– Это я уже понял, – невозмутимо ответил Юстас. И объяснил: – Я, конечно, не знаю, где у вас тут что находится. Но достаточно было видеть твоё лицо каждый раз, когда мы куда-то сворачивали. Как будто ты только проснулась и не понимаешь вообще ни черта.

– Да почему же «как будто», – вздохнула Эва. – Естественно, не понимаю! Я для этого слишком начинающий мистик. Недостаточно пока спятила. Плохо старалась. Но всё ещё у меня впереди, не беда!

– Ладно тебе, – отмахнулся Юстас. – Совсем не обязательно сходить с ума. В здравом уме даже лучше: всё удивительное кажется удивительным, чудеса – чудесами, странности – странностями. Удовольствия больше, я это хочу сказать.

– Это да, – невольно улыбнулась Эва. – Но когда происходит совсем уж из ряда вон выходящее, хочется хоть что-нибудь понимать.

– Послушать, что мои коллеги про Граничный отдел Другой Стороны и здешних духов рассказывают, улицы, поменявшиеся местами, тут не «из ряда вон выходящее», а самое обычное дело, – беспечно сказал Юстас. И помолчав, добавил: – Я своим ощущениям доверяю. И мне, знаешь, нравится. По-моему, это какие-то очень хорошие чудеса.

– По-моему, тоже, – признала Эва. – Я уже даже не знаю, чего мне сейчас больше хочется: чтобы всё вернулось на место, или чтобы осталось таким навсегда. С другой стороны, меня и не спрашивают. Не мне решать… Знаешь что? Я у них сопру кружку. На память, и чтобы – ну, посмотреть, как она себя будет вести.

– Ровно о том же подумал, – признался Юстас. – Но как-то неловко. Я же, понимаешь, так получилось, обычно не ворую посуду в кафе.

– Да и я не то чтобы этим всю жизнь промышляю, – рассмеялась Эва. – Ничего, грог стоит максимум пять-шесть евро а я им двадцатку оставлю. Поделят чаевые и спишут пропажу. Пошли?

Полосатый кот так внимательно смотрел, как они прячут кружки в карманы, что Эва показала ему двадцатиевровую купюру и совершенно серьёзно, как человеку сказала:

– Мы расплатились, я её оставляю под пепельницей, смотри!

Кот демонстративно зажмурился – дескать, какое мне дело, – и ещё более демонстративно зевнул.

Бар «Два кота» был рядом с костёлом святой Катерины; Эва даже удивилась, увидев напротив через дорогу Музей Кино, как положено, а не что-то ещё. Ещё больше Эва удивилась, когда они вышли к бульвару Вокечю, то есть, именно туда, куда, по её расчётам, в том Вильнюсе, который она хорошо знала и помнила, и должны были прийти. Зато когда Юстас, растирая лоб и виски, пожаловался: «Ох, что-то больше не как в Элливале», – не удивилась совсем.

* * *

Кружкам, кстати, ничего не сделалось, уцелели, остались у них. Обе – и Эвина, и та, которую Юстас унёс домой. Эва свою потом притащила к Тони, как улику, артефакт и трофей. Весь вечер рассказывала, в какой странный Вильнюс их занесло. Присутствующие удивлялись, жадно выпытывали у Эвы подробности, восклицали: «Ну надо же, где это видано – у вокзала костёл Иоаннов! Бар «Два кота»! За рынком Халес река!» А что морды у некоторых присутствующих при этом были хитрющие, как у лис, вылезающих из курятника, так это, видимо, просто так, от природы. Мировая бездна сразу такими их родила.

Тони Куртейн

октябрь 2020 года

Телефон звонит в предрассветных сумерках, когда ни одной заразе в голову не придёт беспокоить смотрителя Маяка. С другой стороны, зараза может не утруждаться, пока на свете существуют друзья, – мрачно думает Тони Куртейн, который ещё не уснул, и сердиться ему, получается, особо не на что, просто сердиться гораздо приятней, чем думать: «Что у него стряслось?»

– Что у тебя стряслось? – спрашивает Тони Куртейн, и Эдо жизнерадостно отвечает: «Да я погибаю тут!» Сразу становится ясно, с ним всё настолько в порядке, что не повредило бы – просто для равновесия – засветить ему в глаз. Так хрен же дотянешься, – думает Тони Куртейн, потому что сердиться веселей, чем драматически выдыхать с облегчением. – Руки коротки у меня.

– Погибаю прямо у тебя на пороге, – говорит тем временем Эдо. – Мне, прикинь, ужасные колдуны Чёрного Севера тридцать литров вина подарили. Домашнего. В здоровенной старинной бутыли. В машину как-то вместе поставили, а вытащить – ни в какую. Короче, выручай, я слабак.

– У меня на пороге, – повторяет Тони Куртейн. – Погоди, у меня на пороге?! Ты, что ли, вернулся уже?

Он суёт телефон в карман и выскакивает на улицу так стремительно, словно в доме пожар.

– Ты же вечером звонил из Аграма, – говорит он, помогая Эдо извлечь из машины гигантский сосуд из толстого, почти непрозрачного зеленоватого стекла, которому, по-хорошему, место в музее. – Хочешь сказать, за шесть часов оттуда добрался? По-моему, это рекорд.

– Я наврал, чтобы сделать сюрприз. На самом деле, я из Аграма ещё вчера уехал. В Видене ночевал. Звонил тебе с заправки неподалёку от Камиона. Короче, это не рекорд, а позор. Но ты ж понимаешь – хаос! Такие воздушные замки и кабаки вдоль дороги показывает, что тормозишь поневоле. Выйти нельзя, так хоть подробности рассмотреть. Поэтому еле тащился. Но это не страшно. Сюрприз всё равно получился, а машину только в пятницу отдавать. То есть, завтра… то есть, уже сегодня. Но всё равно хорошо. Я же думал, что мне год придётся мотаться по этому чёртову Чёрному Северу. И вдруг – бац! – всё получилось, вернулся в срок.

– Подозрительно это, – ухмыляется Тони Куртейн, задвигая антикварный сосуд под стол. – Мало того, что не сгинул, со скалы не свалился, не стал основателем нового модного культа, в полицию не попал, не превратился в дикое чудище после укуса оборотня, не подписал кабальный контракт с какой-нибудь тамошней галереей, так ещё и вернулся вовремя. Не узнаю я тебя.

– Контракт, кстати, правда чуть не подписал, – смеётся Эдо. – В Марбурге. Правда, не особо кабальный. И не с галереей, а с гуманитарным университетом. Случайно напился с его ректором до состояния Флюксуса[24]. Ну то есть, в котором я раньше буянил, а теперь начинаю рассказывать про тенденции середины двадцатого века в искусстве Другой Стороны. КОБРА[25], Бойс, Нам Джун Пайк[26], Уорхол, Флюксус – всё вот это вот неподъёмно сложное; на трезвую голову я к этой теме пока приступиться боюсь, а когда тормоза срывает, сразу о них вспоминаю, и ну вдохновенно вещать.

– Да знаю я, – вздыхает Тони Куртейн. – Ты мне раз двадцать про этот чёртов Флюксус рассказывал. Причём я всё равно так ни хрена и не понял.

– Прости друг. Говорю же, сложная тема. Не берусь пока за неё и правильно делаю – если уж даже тебе не смог объяснить. Но ректору, не поверишь, понравилось. Предложил мне профессорскую позицию на кафедре культуры Другой Стороны, и я немедленно согласился. Был совершенно счастлив: меня берут на работу, с голоду теперь не помру! Но наутро вспомнил, что работа у меня и так уже есть. Причём примерно такая же, ровно за те же деньги, что отдельно смешно. В общем, я спасся, как в романтическом фильме про приключения, буквально в последний момент. На всякий случай сбежал из Марбурга в горы, где точно не шастают хищные ректоры, там меня приютили местные колдуны и так полюбили, что подарили мне власть над миром и остатки прошлогоднего домашнего вина, которое им почему-то кажется неудачным, а мне – так просто отличным. Балованные шибко они!

– Вот только власти над миром тебе сейчас не хватало. И так по шесть часов, в самом лучшем случае, спишь.

– Я им то же самое, слово в слово сказал. Но горные колдуны говорят, их власть над миром не особо обременительная. Ничего руками делать не надо… то есть, тьфу, как раз руками и надо! Но хоть без кирки и лопаты. Короче, мне ещё повезло.

– А теперь, – просит Тони Куртейн, – скажи мне человеческим голосом: в каком месте шутки про власть над миром надо было смеяться? Я не просёк.

– Да не факт, что это такая уж штука, – зевает Эдо. – Поэтому смеяться можно сразу во всех местах. А что ещё с такой информацией делать? Лично я всю дорогу ржал.

Встаёт со стула, подходит к окну, потягивается так сладко, что завидно делается, и сразу хочется спать. Говорит:

– Странные они там на Чёрном Севере. Вот честно, хрен их поймёшь. Говорят, власть над миром – это как кошка с клубком играет, а другой не бывает; да и не надо другой. А ещё они говорят, что вот это вино, которое я привёз, неудачное. Неудачное, господи! Ты только попробуй его.

Тони Куртейн, кое-как одолев на совесть закупоренный антикварный сосуд, наливает вино в стаканы: если уж тебе привезли подарок аж с самого Чёрного Севера, надо пробовать, а не смотреть. После первого глотка удивлённо говорит:

– Ну ни хрена себе! Что у них тогда удачным считается?

– Я задал тот же самый вопрос. Говорят, обычно получается менее кислое и вообще гораздо вкусней. Но попробовать удачное мне не дали. Не осталось его ни капли. Ну, на то оно и удачное, чтобы сразу всё самим выпивать!

Тони Куртейн ставит на стол пустой стакан и вопросительно смотрит на Эдо. Вино, конечно, дело хорошее. Но ты про самое главное не молчи.

– Да я всё тебе расскажу, – улыбается тот. – И не по разу. Надоем ещё со своими байками про Чёрный Север, прятаться начнёшь от меня. Просто вот прямо сейчас рассказывать нечего. У меня пустая звонкая голова. Вкратце: я нашёл жрецов Чёрного Севера, всего две штуки, зато зашибенского качества. И два дня у них прогостил. Из этих двух дней сутки спал, во сне чему-то учился. Не помню и половины, но они сказали, это нормально, вспомню, когда для дела понадобится. Ну или не вспомню, как пойдёт. Это, как я понимаю, характерная особенность северной школы: склеротический шаманизм с обязательными провалами в памяти. Настоящим жрецам ещё хуже. Сабина же мне рассказывала, как в каждый момент помнит только то, что вот прямо сейчас для дела необходимо, а больше вообще ни черта. Но я, слава богу, не настоящий северный жрец. И не стану, хоть обрыдайся. То есть, они меня в свою секту не записали, сказали, у меня другая судьба. По идее, отличная; как на практике – ну, поглядим.

– Звучит неплохо, – вздыхает Тони Куртейн, который, понятно, ждал совсем иного исхода. – Молодцы северяне, что в секту тебя не приняли. Ты бы им быстро всё развалил!

– Да ну, не настолько я деструктивный. Был бы примерный старший помощник младшего брата какой-нибудь вечной тьмы. Очень полезный в хозяйстве: если вдруг снова вино получится неудачное, можно всё мне отдать. Просто на свободном выгуле от меня ещё больше пользы, так они говорят.

– Что за польза?

– Да всякая. Комнату, например, у тебя занимать. Жрецов Чёрного Севера, понимаешь, ужасно беспокоит, что у Виленского смотрителя Маяка столько полезной жилплощади зря пропадает. Но если меня подселить, то вроде уже и нормально. Вполне можно терпеть.

– Смешно, – флегматично соглашается Тони Куртейн. – А больше они от тебя ничего не хотят?

– Они – вообще ничего. Им и так неплохо живётся. Если кто-то от меня чего-то и хочет, то только судьба моя. И Большая, конечно, тоже. Но это было известно и так. Теперь, по крайней мере, хотя бы примерно понятно, чего им обеим надо. Не делай такие трагические глаза. Ничего из ряда вон выходящего. Ни кровавых жертвоприношений в ночных подворотнях, ни проповедей на площадях, ни ритуальных оргий в подземельях на окраине города – последнего даже отчасти жаль. Разве что по Другой Стороне придётся гулять почаще. Но тоже не каторга, примерно как до весны гулял.

– «Придётся»? Не потому, что тебе так хочется, а именно надо? Зачем?

– Чтобы её заколдовывать. Или наоборот, расколдовывать? Ай ладно, потом разберёмся. Ну или не разберёмся. Северяне считают, делать важнее, чем понимать.

– Что именно делать?

– Так говорю же – заколдовывать, расколдовывать… короче, радости им добавлять. Как Ножи Севера добавляли им магии. Они, собственно, и сами не собираются сидеть, сложа руки, просто их мало. Рук не хватает, помощь нужна. А я как раз подхожу в помощники, потому что по удачному стечению обстоятельств стал человеком Другой Стороны. Северяне на подобные превращения кучу сил и времени тратят, да и то не у всех получается, а я – вундеркинд. Раз – и в дамки. То есть, в Ножи на полставки. Что на полставки, особенно радует. Работа дело хорошее, но больше всего на свете я люблю просто жить.

– То есть, именно это имеет значение? Что ты стал человеком Другой Стороны?

– Да. Оказалось, это важнее всего. Им, понимаешь, посторонней помощи по статусу не положено – такое уж место наша Другая Сторона. Всё, что для них сделают любые волшебные гости из иных измерений, расцветёт там праздничным фейерверком, но вскоре развеется, как и положено наваждению. Недолговечны там дарёные чудеса. Только то, что местные жители сделают сами, имеет какой-то шанс остаться надолго. А я там по всем признакам – местный. Во мне здешней материи всего-то шестая часть. Поэтому северяне меня припахали. Ну, то есть, они утверждают, что меня припахала сама Большая Судьба, данэ Тэре Ахорум тара, и спорить тут бесполезно. Собственно, я и не спорю. Мне теперь кажется, что она отличную жизнь мне придумала, а не просто тупо «всегда права».

– Звучит неплохо, – задумчиво говорит Тони Куртейн. – И ты, похоже, в кои-то веки не прикидываешься, будто тебе все моря по колено, а по-настоящему рад. Но при этом я же чувствую, что ты чего-то не договариваешь. Что-то такое, что мне сто пудов не понравится. Не растягивай удовольствие, огорчи меня прямо сейчас.

– Да откуда ж ты взялся на мою голову такой проницательный?! Теперь чёрт знает что сам сочинишь. Ладно, вот тебе страшная правда: Верховная Вечерняя Тьма Чёрного Севера считает, что после эпохи Хаоса в книгах по древней истории могла сохраниться только полная чушь. Но ты учти, я сам так не думаю! Кира – отличная тётка и выглядит как огромный, до неба костёр, но ёлки, она же всю жизнь в горах безвылазно просидела. И училась явно не в университете. Откуда ей про книжки-то знать?

Тони Куртейн, который с детства был великим мастером придумывать всякие ужасы, и уже много разнообразной жути успел сочинить – например, что Эдо снова начнёт дома таять, или сам утратит способность радоваться, отдав её Другой Стороне, или, скажем, каждый акт этого их хитрого северного колдовства на год сокращает жизнь – закрывает лицо руками и смеётся от облегчения. Несколько громче и дольше, чем хотелось бы ему самому. Наконец, не отнимая рук от лица, говорит:

– Эту страшную правду я точно как-нибудь переживу.

Стефан

сентябрь 2006 года

– Какой же я на самом деле смешной, – говорит Стефан. – Вроде такой момент драматический: человеческий мир внезапно пришёл на Порог, переступить который ему ни при каких раскладах не светит, я сижу взаперти четырнадцать лет назад, пью вино с воплощённым Последним Стражем, вовсю наслаждаясь своей сияющей сутью. И как ты думаешь, что при этом у меня в голове? Что купил, как дурак, только одну бутылку. Надо было хотя бы две.

– Тоже мне горе, – улыбается его гостья, Страж Порога, женщина цвета пережившей зиму травы, Ишидель. – Какая разница, сколько бутылок? Пока вино есть, оно есть.

– Теоретически, так, – соглашается Стефан. – Но на практике всегда выясняется, что две бутылки… ну, просто гораздо больше одной!

Он разливает остатки розе по бокалам; даже странно, что льёт не мимо – руки дрожат. Стефан сейчас весь, целиком дрожит и бушует, как море, Стефан волнуется, раз – и от бесконечного счастья быть рядом с Последним Стражем, и от, будем считать, любопытства, хотя оно до смешного похоже на обычный человеческий страх. Когда я отсюда выйду, – думает Стефан, поднимая бокал, – что ждёт меня там, в весне двадцатого года, или в лете его, или в осени, или многие годы спустя? Каков он будет – человеческий мир, не прошедший Порог? Есть ли там вообще место – мне и всему моему? Есть ли там жизнь? Или как на каком-нибудь Марсе, одни разговоры о ней?

Восьмое море

Невыносимо зелёного цвета, цвета зеленой винтовки, штормового зелёного цвета, цвета яркий шартрез

Я, Нёхиси

ноябрь 2020 года

Я просыпаюсь в своём старом доме, причём похоже, что человеком, иначе с чего бы у меня ощутимо ныло колено, голова трещала от собственной тяжести, и было – не то чтобы по-настоящему трудно, скорее просто непривычно дышать. Это, с одной стороны, совершенно нормально, двойственность природы даже моими темпами не пропьёшь. А с другой, не очень-то оно и нормально: человеком я не становился аж с самой зимы. Уже начал думать, может больше и не придётся – ну мало ли, вдруг зажило, прошло, как-то само отвалилось, хотя я пальцем о палец для этого не ударил. В смысле, так и не сжёг единственное из оставшихся у меня имён, смешное прозвище, которое Стефан два года назад специально вспомнил, потому что я его попросил. Тогда мне пришлось снова стать человеком для дела; как вспомню то дело, так вздрогну, но ладно, главное, я его давным-давно завершил.

По уму, «Иоганна-Георга», связывающего меня с моей человеческой биографией и, получается, самою сутью, следовало бы сразу же после этого сжечь, как я поступил с прочими именами и прозвищами. И снова сделавшись безымянным, постоянно, без нелепых мучительных сбоев оставаться – демоном? наваждением? духом? волшебным чудовищем? – короче, тем, что я есть. Но я оставил «Иоганна-Георга» из какого-то смутного суеверного чувства, как опасный, а всё-таки оберег. Типа если вдруг мне и правда суждены на роду сплошные страдания, как молодая дура-цыганка зачем-то однажды на улице мне, ещё школьнику, посулила, пусть они будут такие – понятные, непродолжительные, контролируемые, с заранее предопределённым счастливым финалом, в котором я добираюсь до Тони, а он открывает бутылку и разрезает пирог.

Ну, то есть, да, я – дурак суеверный, что в моём нынешнем положении так смешно, что, пожалуй, уже и не очень смешно; с другой стороны, Стефан однажды рассказывал, что суеверных даже в высших мирах полно. Те же Вечные Демоны никогда не кричат на рассвете и не наступают на следы своих мертвецов.

К тому же, мне нравится превращаться. Не в человека, конечно, а после, снова в себя самого. Медленно, постепенно, вдох за вдохом, шаг за шагом меняться, становиться неведомым, непонятным даже мне существом; изнутри наблюдать, как тяжёлое смертное тело, рождённое для боли, тоски и тревоги, растворяется в невесомую чистую радость, сгущается в непроглядную тьму, разгорается вечным неугасимым разноцветным холодным огнём.

Ради этой остроты ощущений имеет смысл пару дней потерпеть себя-человека; впрочем, просыпаясь от тяжести собственных рук и боли, которую с отвычки причиняет даже дыхание, я так не считаю. А неизменно говорю себе: идиот, на хрена мне такое счастье, давно пора это глупое прозвище сжечь.

В общем, я просыпаюсь дома, судя по телесным ощущениям, человеком, но почему-то таким счастливым, каким даже получившийся из меня беспредельно жизнерадостный демон бывает не каждый день. И вот это уже ни в какие ворота. Не понимаю! Или человеком, или счастливым, это несовместимые вещи. Ну то есть, были несовместимые. До сих пор.

А теперь сонный, растерянный, неумолимой тяжестью вещности пригвождённый к постели и к себе самому, я настолько в согласии с миром, и мир так явственно этому рад, что у меня от счастья в глазах темнеет. Эта тьма ярче любого света и ласковей всех тёплых морей, я сам сейчас тёмное тёплое море, качаюсь на своих же волнах – при том, что технически едва могу шевелиться. И колено, зараза такая, от неудобной позы как самое настоящее человеческое болит.

Но ладно. Не зря друзья говорят, что если мне отрубить голову, я встану и пойду варить кофе, чтобы напоследок её напоить. Человеком я там проснулся, или набитым опилками чучелом, или восставшим из ада кинематографическим мертвецом, это совершенно не повод не сварить себе кофе. Сначала кофе, погибель потом.

Поэтому я поднимаюсь с постели. Одна голова весит тонну, про всё остальное уже молчу. Ничего, я привычный; то есть, уже не особо-то и привычный, но это как раз хорошо, – думаю я, насыпая в джезву молотый кофе. Шесть ложек божественной Эфиопии Иргачиф – Йоргачиф, Йиргачиф, Иргачеф, Иргачефе, как её, беднягу, только ни транслитерируют; впрочем у меня самого когда-то было даже больше имён. Кидаю кусок тростникового сахара, добавляю перец и кардамон; вспомнив, что в доме когда-то были сухие розовые бутоны, шарю на полках и действительно нахожу пакет. Уже потом, раскрошив бутон в ароматную пыль и высыпав в кофе, вспоминаю, что эти чёртовы розы давным-давно кончились, я их в последний раз лет двадцать назад покупал. Но они всё равно появились, потому что мне было надо. Я о них вспомнил и до смерти захотел. Такие мелкие чудеса почему-то всегда меня трогают куда сильнее, чем серьёзное колдовство. И сейчас я не плачу от счастья только потому что не умею плакать человеческим телом. А я пока человек.

Я ещё продолжаю не-плакать от счастья и думать: «я человек», – а тело становится восхитительно лёгким, таким, к которому я привык. От неожиданности я сразу взлетаю, но всё-таки не к самому потолку, потому что с потолка до плиты не дотянешься. А на плите у меня кофе варится. Глупо будет, если не услежу.

– Что джезву большую взял, это ты молодец, – говорит Нёхиси. – Потому что придётся тебе со мной поделиться. Ты обречён.

Он стоит на пороге и выглядит школьником, закосившим под взрослого, в слишком большом, как с отцовского плеча плаще и шляпе, вот прямо сейчас медленно сползающей на нос.

– Спасибо, друг, – говорю я, спустившись с потолочных небес на грешную землю. В смысле, встав ногами на пол у плиты. – Ну, слушай, не так плохо дело, если я тебя вижу! Вроде, совсем отпустило. Как раз перед тем, как ты вошёл.

Нёхиси улыбается смущённо, как и положено школьнику. Словно ему предстоит рассказать мне про двойку по географии, и что с девчонками в туалете курил.

– Ты сейчас наверное здорово на меня рассердишься, – говорит он.

– Серьёзно? Было бы круто. Сколько раз пробовал, не выходило у меня ничего. Хотя я, вроде бы, злющий… был раньше. Но всё-таки был!

– Ещё как был! – подтверждает Нёхиси. – Я свидетель. Если кто-нибудь усомнится, сразу ко мне веди.

Протягиваю ему чашку:

– Держи. А то вдруг действительно так рассержусь, что передумаю угощать тебя кофе. Неудобно получится! Но обратно-то точно не отберу. Так что стряслось? Если ты случайно проглотил пару-тройку Вселенных, я не в обиде. Но если Тонин кабак, немедленно сплюнь!

– Вот теперь мне понятно, что такое «катастрофическое мышление»! – хохочет довольный Нёхиси. – У тебя совершенно точно оно!

– Если Тонин кабак в порядке, без шансов. Никаким катастрофическим мышлением не придумать, за что ещё я на тебя рассержусь.

– Ничего страшного, – заверяет меня Нёхиси. – Это был не заказ, а ужасающее пророчество. Если оно не сбудется, совершенно не огорчусь. Ладно, слушай. Меня давным-давно задолбало, что ты регулярно целиком превращаешься в человека. Не потому что завидно, я так тоже умею, попробовал несколько раз. Но мне не особо понравилось. Если уж превращаться в локальную форму жизни по-настоящему, с высокой степенью достоверности, я согласен только на дерево, или кота.

– Да я бы тоже. Просто я не то чтобы могу выбирать.

– Именно это мне и не нравилось! – энергично кивает Нёхиси. – Тебе неприятно быть человеком, а ты всё равно в него превращаешься. Что вообще за дела? До сих пор я не вмешивался, потому что так просто не принято. Со своими смертями и превращениями каждый разбирается сам. Но ты меня добровольно, без принуждения, вслух человеческими словами попросил, чтобы я тебя берёг. А это в корне меняет дело. Попросил, значит имею полное право беречь. Собственно, даже обязан! До сих пор всё и так было нормально, но сегодня ты снова стал человеком настолько, что даже меня не видел и не слышал, что я тебе говорю. Короче, я психанул, и сжёг твоё последнее имя, хотя оно тебе наверное нравилось, а то зачем бы ты за него так держался? Прости, друг.

– Ты сжёг моё имя?! А что, так можно было? Я не знал. Думал, уж что-что, но имя, если от него приспичит избавиться, надо сжигать самому.

– Обычно да. Но всё-таки я всемогущий, – напоминает Нёхиси. – Ограничения ограничениями, но чьё-то имя спалить – вообще ерунда.

– Ну слушай, – вздыхаю. – Когда я тебя впервые увидел, был совершенно уверен, что ты сейчас меня вообще на хрен проглотишь. Но решил: ладно, жри, чёрт с тобой, такому прекрасному – можно, спасибо, что происходишь, и я смог увидеть тебя своими глазами хотя бы в последний момент. А тут просто имя, подумаешь. Готов спорить, оно было дурацкое, друзья за спиной хихикали. Короче, спасибо, что сжёг.

Нёхиси

ноябрь 2020 года, сентябрь 2006 года

Нынче ночью Нёхиси выглядит как человек, вернее, как разные люди, потому что надо же развлекаться, когда гуляешь один. Вот он и развлекается, с каждым шагом изменяя свой облик – раз-два, раз-два. Ну, правда, очень неторопливо идёт, словно курортник на променаде, поэтому попадись ему навстречу прохожий, вполне мог бы заметить, как старушка в кокетливой розовой шубке превращается в индийского полицейского с полосатым поясом и чалмой, у которого тут же отрастают разноцветные косы и юбка в блестящих пайетках, но красотка становится мрачным боксёром в красных трусах и перчатках прежде, чем свидетель успеет – что кому ближе – выругаться, перекреститься, или воскликнуть: «ой!»

В любом случае, это только гипотетическое предположение, потому что ноябрь, глубокая ночь, локдаун, на улицах пусто, даже призраки куда-то попрятались, неужели как живые по склепам сидят?

В общем, Нёхиси гуляет по городу и внимательно смотрит по сторонам. Он затем и вышел сегодня в человеческом виде – во множестве видов сразу, но всё-таки не каких попало, а именно человеческих – чтобы поглядеть на город человеческими глазами и заметить всякие интересные новые изменения, которые с точки зрения человека выглядят, как невозможные чудеса.

Но единственное невозможное чудо сегодня – сам Нёхиси, ежесекундно изменяющий облик. И всё!

Этого быть не может, – совершенно по-человечески думает Нёхиси. – Невозможно вот так каждый день строить-строить, лепить из хаоса счастливые наваждения, укреплять их страстью и волей, и вдруг сразу всё потерять. Тем более, сил у города нынче больше, чем прежде. Я каждый день специально вдыхал холодный лучистый воздух из самых верхних слоёв атмосферы, а выдох ему отдавал, и это отлично работало; между прочим, великое изобретение, для всемогущего самая сложная штука в мире – поделиться силой, не навредив. Ну я же не?.. – невольно думает Нёхиси и обрывает себя буквально на полуслове. Голова же на самом деле не человеческая! Откуда в ней взялся такой идиотский вопрос?

– Это вообще ни в какие ворота, – наконец говорит городу Нёхиси. – Ты куда все свои новые наваждения подевал? Их же буквально на днях было чуть ли не больше, чем обычных материальных объектов! И такие плотные стали, что даже примитивная техника на них реагирует. Я собственными глазами видел фотографию шикарного чёртова колеса.

Город не отвечает, и Нёхиси это совершенно не нравится. С каждым шагом всё совершенней и совершенней, близок страшный сияющий идеал. Поэтому он останавливается, избавляется от бесполезной человеческой оболочки – прощай, красивый седой капитан с курительной трубкой и старинной подзорной трубой! – и внимательно оглядывается по сторонам. Теперь он смотрит своим нормальным, почти всевидящим взором, но не видит, не чувствует собеседника. Улицы и дома остались на месте, а самого города в городе нет. Такого с Нёхиси ещё никогда не случалось. Он так устроен, что в его присутствии скорее появится то, чего прежде не было, чем уже существующее исчезнет неизвестно куда.

Наконец Нёхиси озадаченно спрашивает:

– Эй, ты где?

Но и сам уже видит счастливую новую тень пустого полумёртвого города, клокочущую весельем, сияющую во тьме, уже почти живую, вещественную, достоверную. Но в том-то и дело, что только почти.

– Охренел вообще, – говорит городу Нёхиси. – Кто же так делает? Так нельзя! От тебя ничего не останется, если весь, целиком уйдёшь в свою тень. Но и тени тогда тоже не станет, потому что не может быть живой тени у мёртвого города. То есть, в итоге, не останется вообще ничего!

– И чёрт с нами обоими, – наконец откликается город из такого запредельного далека, что проще сказать «из нигде», но Нёхиси всё равно его слышит и даже разбирает, будем считать, что слова.

– Не останется, и не надо, – говорит город чуть громче и подходит немного ближе; он не то чтобы сильно хочет, но внимание Нёхиси действует, как магнит. – Я устал. Мне всё надоело. Не хочу быть человеческим городом. Я задуман волшебным, не надо мне тут людей. И Стефан наверное уже никогда не вернётся. Что-то я больше не верю – ни ему, ни даже в него. Может, его никогда и не было? Я сам его выдумал, вылепил из чего под руку попалось, собрал из фрагментов чужих фантазий, как сейчас свою тень? А теперь он рассеялся, потому что наваждения недолговечны? Невыносимо мне без него! Ну хоть получу удовольствие напоследок. Быть своей ликующей праздничной тенью мне весело и без Стефана. А потом я исчезну, как он.

– Сдурел совсем, – изумляется Нёхиси. – Как это «не было никогда»?! А я откуда здесь взялся? Ты разве не помнишь? Это же Стефан меня когда-то своим бубном призвал.

Но город стоит на своём.

– Почём я знаю, взялся и взялся. Мимо шёл, решил задержаться, по моим улицам погулять. Так часто случается, я прекрасный, меня любят волшебные существа. Раньше здесь всем было весело и интересно. А теперь не особо. Но зато посмотри, какая у меня отличная тень!

Тень и правда отличная, Нёхиси очень нравится. Добродушный весёлый хаос, которым милосердно, без строгости правит любовь. Он бы сам пожил там, пожалуй, пару столетий, да только даже на минуту входить не стоит, больно уж хрупкая, дунь – всё развалится. Потому что никакая постройка не устоит без фундамента, а прочным фундаментом наваждения может стать только плотная, полнокровная, одухотворённая жизнь.

Нёхиси очень сердит – не на город, а на себя. Как же я проморгал катастрофу такого масштаба? Целый город от нас, как кот с балкона сбежал! Ну ясно как – занимался другими делами. Был уверен, что город отлично справляется сам.

– Бедный ты заяц, – наконец говорит городу Нёхиси. – Так не годится, конечно. Я не знал, что ты настолько сильно тоскуешь, прости. Так радовался, что можно побыть не особо всеведущим, что самое важное упустил. Думал, тебе с нами и нашим хаосом так весело и интересно, что вполне можно обойтись и без Стефана. А ты уже совсем задолбался ждать. Ладно, раз так, приведу тебе Стефана. Но чур за это ты немедленно, прямо сейчас вернёшься к себе. Тень у тебя такая прекрасная, что я бы всю её целиком навсегда в своё сердце забрал. Но в той вечности, где я впервые в мир проявился, старшие мне говорили, плохо быть жадиной, только поэтому и держу себя в руках! Обязательно надо вырастить эту красотищу до настоящей плотной реальности. А для этого тебе, дорогой, придётся ещё очень долго и счастливо жить.

– Ты приведёшь ко мне Стефана? – переспрашивает город. – Так он всё-таки есть? Или ты сотворишь его заново? Заново лучше не надо! Мне не нужен какой попало, мне нужен, который был!

– Да есть он, балда, – вздыхает Нёхиси. – Ты бы такого не выдумал. И никто бы не выдумал! Разве только он сам.

– А когда ты его приведёшь? – недоверчиво интересуется город. – Долго ещё надо ждать?

Его можно понять. Он уже столько раз слышал обещание «скоро», что оно стало синонимом «никогда».

– Сколько ждать? – переспрашивает Нёхиси. – Вот кстати, хорошо, что напомнил про время, вечно я о нём забываю, а для тебя это важно. Скажи мне, какое сегодня число, и который час?

– Ой, это как? – растерянно переспрашивает город, да так звонко, что сразу становится ясно: он вернулся к себе, он весь, целиком снова здесь.

– Время, число и час, – повторяет город. – Ай, ну точно! Я вспомнил. Знаю, где подсмотреть. – И после короткой паузы объявляет: – Ноль два часа сорок четыре минуты, шестое ноября две тысячи двадцатого года. Так достаточно точно?

– Более чем достаточно, – улыбается Нёхиси. – Значит, вот прямо сейчас и вернётся. Спасибо, ты молодец.

С этими словами он открывает незапертую калитку, ведущую во двор двухэтажного дома на улице Даукшос, и заходит в тёплый пасмурный день двадцать первого сентября две тысячи шестого года. То есть, в Стефанов сад, где отцветают мальвы с подсолнухами, алеет девичий виноград и стоят удобные старые кресла, красное и зелёное, под цвет виноградной листвы.

Страж Порога, который, если смотреть на него глазами Нёхиси, выглядит одновременно как зеркало, лёд и тьма, настолько тотальная, что рядом с ней всё остальное становится светом; короче, вот это неописуемое явление фантастической красоты начинает дрожать и искриться, для него пришествие Нёхиси явно приятный сюрприз. А Стефан поворачивается навстречу нежданному гостю; у него сейчас такие отчаянные глаза, что Нёхиси, не просто не привыкший оправдываться, а в принципе не знакомый с подобной концепцией, говорит:

– Ну слушай, во-первых, у меня не было выбора, город без тебя не жилец. А во-вторых, я не с пустыми руками, у меня в кармане бутылка вина.

– В каком кармане? – вздыхает Стефан. – Ты вообще представляешь, как сейчас выглядишь? Откуда у этого… – этого! – может взяться карман?

– Извини, – с неприсущей ему кротостью откликается Нёхиси. – Я перед выходом в зеркало не смотрелся. Но вино – вот оно, как ты и хотел. Можем спокойно выпить, нет смысла спешить. Всё равно ты выйдешь отсюда шестого ноября в два часа сорок четыре минуты, без вариантов. Я городу пообещал.

Стефан, Нёхиси

сентябрь 2006 года

Это мне, что ли, так сильно добавить приспичило, что силам, движущим судьбами мира, пришлось всё бросить и бежать выполнять мой заказ? – думает Стефан, открывая вторую бутылку розе из Апулии, об отсутствии которой только что сокрушался. – Очень мило с их стороны, но почему они решили исполнить именно это желание? У меня есть куча других! Гораздо более сильных и страстных… ну, я надеюсь, что более, не настолько же я алкаш.

Стефану самому смешно от такой постановки вопроса, но одновременно ему совсем не смешно. Потому что – ну господи, ну твою мать! Кто так делает?! – сердито думает он. – Обладая всеведущей, да ещё и умной от природы башкой, можно было изобрести целую тысячу способов аккуратно просочиться в мою калитку. Я же сам ежедневно как-то сюда захожу! А этот красавец просто вернул себе всемогущество, чтобы не париться и проходы во времени открывать не ключом, а ногой. Что само по себе понятно, всем хочется, чтобы было весело и легко. Но ёлки, – угрюмо думает Стефан, разливая вино по бокалам, – он же теперь не то что в наш город, а в весь мир не поместится. Счастье, что моё двадцать первое сентября давным-давно завершилось, здесь он нормально может сидеть. В несуществующем всемогущему самое место. То есть, ни один всемогущий, естественно, не обязан целыми днями просиживать штаны в несуществующем, но если он этого хочет, то можно, почему бы и нет.

А что, интересно, будет, – холодея, думает Стефан, – когда он в таком виде вернётся обратно, в настоящий, существующий день? По идее, всему трындец. А трындец нам бы лучше пока не надо. Что бы там ни творилось с Порогами, а планету до ужаса жалко, она красотка у нас. И молодая, не нагулялась. У неё, можно сказать, только-только настоящая жизнь началась… Или, – на этом месте Стефан холодеет по-настоящему, – он вообще не планирует возвращаться? Наигрался и хочет домой?.. Да ну, нет, что за хрень мне в голову лезет. Это же не какой-то левый, равнодушный ко всему всемогущий, а Нёхиси. Не может такого быть.

Нёхиси, тем временем, принимает вполне антропоморфную форму, потому что пить вино этим хищным, многоглавым, туманным, ликующим, ослепительным, как гибель всех звёзд существом – деньги на ветер. Ничуть не лучше, чем тем же котом. Садится на землю рядом со Стефаном и говорит:

– Не серчай. Так получилось. Дело даже не в том, что я психанул. Я не планировал проявляться в полную силу. Аккуратно сюда вошёл. Просто ты здесь, сейчас – на Пороге, тут всё – Порог. А Порог обнажает суть. Ну и понятно, что получилось: суть у меня – вот такая. Ты же знал с кем связался, чего теперь локти кусать.

Последний Страж Порога, который, с точки зрения Нёхиси, очень красивое переживание, редкая, особая, конфигурация силы, света, времени и среды, а для Стефана по-прежнему выглядит как зыбкая зеленокожая женщина по имени Ишидель, поднимается с места и обнимает обоих – на самом деле, это совершенно иной процесс, но когда говоришь человеческим языком, проще сказать «обнимает», чем пытаться объяснить, что на самом деле произошло. «Я всегда буду рядом с тобой», – слышит Стефан; не ушами слышит, конечно, просто теперь он знает – это и ещё много чего.

Страж Порога исчезает, уходит, прекращает своё присутствие, или отменяет себя – как ни скажи, довольно неточно получится. Но хрен бы с ней, с точностью, вот уж на что плевать. Факт что здесь и сейчас больше нет ни Порога, ни Последнего Стража, только давно минувшее двадцать первое сентября, Стефан, в результате прощальных объятий отягощённый новыми знаниями, которые даже сам себе пока не решается пересказать, и Нёхиси, который то ли чтобы поднять настроение старому другу, то ли просто чтобы был повод захапать оставшийся бесхозным бокал, выглядит двухголовым монстром; впрочем, беспредельно очаровательным, особенно правая голова.

– Ты до каких примерно масштабов сможешь себя умалить на выходе? – деловито спрашивает Стефан, прикидывая, какое количество всемогущего многострадальная, зато и привычная ко всему реальность худо-бедно сможет перетерпеть.

– Ответ на этот вопрос мы можем получить только экспериментальным путём, – беспечным дуэтом отвечает Нёхиси и чокается сам с собой. – Но знаешь, вот честно, я бы не рисковал. Всё-таки наш с тобой официальный контракт закончился два с половиной года назад, а значит, гарантий безопасности я вашей реальности дать не могу. Зря я, на самом деле, романтически отказался его продлевать. А всё от недостатка всеведения! Это вообще одно из самых удивительных открытий последнего времени: не всё, что мне нравится, объективно полезно и хорошо. Но ладно, у нас с тобой есть другой путь. Проверенный. Берёшь бубен, идёшь на старое место, вызываешь меня, я подписываю новый контракт, и дальше действую согласно его условиям, в которые заранее предусмотрительно вписано: «Мир не губить». Тебе же спокойнее: можешь быть твёрдо уверен, что в ближайшую сотню лет я буду беспредельно полезный, и мир на кусочки не разнесу.

– Сотню? – недоверчиво переспрашивает Стефан. – Ты готов подписать контракт сразу на сто лет?

– Ну всё проще, чем постоянно продлевать-переписывать, – пожимает плечами Нёхиси. – Ясно же, что мне у вас мёдом намазано. Ты с этим мёдом лично знаком.

Стефан улыбается криво, как человек, который стоически терпит сильную боль; ладно, как может, так улыбается, в некоторых обстоятельствах попытка – это уже зачёт. И говорит, хотя ясно, что это вполне бесполезно, всё-таки Нёхиси по природе своей всеведущий, а значит, всё понимает и без него:

– Знаешь, что мне в этой истории с Порогом не нравится? То есть, мне она вся не нравится, целиком. Но больше всего – что теперь мы в человеческом мире стали тотально, окончательно невозможны. Раньше были просто умеренно недопустимы, а теперь – уже нет. Он нас, понимаешь, не заслужил. Не имеет права на такую невшибенную роскошь. Как наказанный должен без нас сидеть. Это означает, что реальность волей-неволей будет пытаться от нас избавиться. Я её построю, конечно. На своей территории я хозяин, ничего не отдам. Но как бы ты, став для нас окончательно невозможным, в своих неведомых измерениях не затерялся навек.

– Да ладно, не парься, – смеётся Нёхиси одной из своей голов; вторая в это время корчит ужасные скорбные рожи, вращает глазами и, подражая гримасе висельника, высовывает язык. Общеизвестно, что все всемогущие с прибабахом, но Нёхиси даже на фоне своих сородичей – звезда стэндапа. Сверхновая, блин, звезда.

Наконец он становится серьёзным и говорит:

– Ты же учитывай, моя воля превыше так называемой необходимости. Я всегда буду там, где сам пожелаю, рядом с теми, с кем захочу. Заслужить меня невозможно, хоть сто раз пройди все Пороги, меня не сбросят с неба, как приз. Зато меня можно очаровать, и вы уже это сделали, дороги назад просто нет. Так что пусть ваша реальность сама, как знает, выкручивается. Я всё равно вернусь.

Стефан

ноябрь 2020 года

Стефан открывает калитку и выходит из дома. Несколько секунд он стоит, прислонившись спиной к забору, оглядывается по сторонам, всем собой ощупывает реальность, как слепой при знакомстве изучает чужое лицо. Наконец говорит: «Вот только этого мне сейчас не хватало», – обнаружив, что внезапно остался бездомным, нет больше прохода в зачарованное двадцать первое сентября; с другой стороны, дом и сад понять можно, – думает Стефан. – Да и на время я не в обиде, от моих гостей у кого хочешь нервы сдадут.

Наконец Стефан заставляет себя отойти от забора. Опора – дело хорошее, но шаманскому телу надо уметь обходиться без надёжных опор. Что-то оно у меня не в меру расслабилось, – недовольно думает Стефан. – Тот факт, что ты вывалился из прошлого, где выпивал с всемогущим и обнимался с Последним Стражем Порога, совершенно не повод стоять, вцепившись в забор. Поэтому Стефан собирает в кулак не столько волю, с которой у него и так всё в порядке, сколько всего остального себя и подчёркнуто собранной, стремительной, ровной походкой идёт по улице Даукшос в направлении Врат Зари. Во-первых, после долгого отсутствия войти в Старый Город через Святые Ворота[27] – это просто красиво, а во-вторых, ему всё равно по дороге, потом разберёмся, куда.

Пройдя метров сто, Стефан наконец становится в достаточной степени Стефаном, чтобы сказать таким особым внутренним голосом, который невозможно не слышать, когда он к тебе обращается: «Эй, я вернулся, ты вообще где?»

Город молчит, не откликается, словно его больше нет. Очень долго молчит, секунды три, а может даже четыре. Стефану они кажутся долбаной вечной вечностью, но он не особо сердится, сам понимает, что заслужил. Не объективно, конечно, а с точки зрения города, который без него – сколько? полгода? ладно, сейчас сосчитаем на пальцах – почти целых восемь месяцев тосковал.

Наконец буквально в полуметре от Стефана на землю падает фонарный столб. Стефан умилённо улыбается, страшно довольный тем, что именно столб, а не дерево. Кучу сил в своё время угрохал, чтобы объяснить этому засра… восхитительному существу, что всякая жизнь драгоценность; если очень сердит, так что терпеть нет мочи, ладно, угробь виновника, но нельзя всё живое подряд под горячую руку крушить и ломать.

– Спасибо, что не по башке заехал, – говорит он вслух. – А то, знаешь, обидно бы получилось – выпивать в мире духов на правах новопреставленного почётного гостя, а не живьём с тобой на холме.

– Вот только попробуй опять удрать от меня к своим сраным духам под таким ерундовым предлогом, – сердито говорит ему город. – Я тогда сам всем назло помру.

– Вот только попробуй! – эхом откликается Стефан. – Я тебя воскрешу, и… даже не знаю, что потом сделаю. Своими руками по камешку разберу!

А было бы здорово, – не говорит, а только думает город. – Своими руками по камешку! Ни на что больше не отвлекаясь! Это же очень долго. Наверное, целая тысяча лет.

– Не уверен, что за тысячу лет управлюсь, – смеётся Стефан. – Говорят, что ломать – не строить, но ломать – тоже тяжёлый физический труд. А я ленивый. В своё время в шаманы только поэтому и пошёл. Сообразил, что трудиться тогда не придётся. Поди колдуна заставь!

– Серьёзно? Только поэтому?! – совершенно по-человечески удивляется город. – Ты мне не говорил.

– Ну, ещё потому, что призвание было, – признаётся Стефан. – Но родись я богачом, которому можно целыми днями бездельничать, на призвание, чего доброго, вполне мог бы забить. Потому что лентяем был феерическим. Даже колдовать поначалу не очень-то рвался, пока во вкус не вошёл. Короче, очень удачно всё для меня сложилось, – заключает он. И после короткой паузы добавляет: – Ты, пожалуйста, не серчай, что я пропал так надолго, да ещё и в трудные времена. Меня же, понимаешь, во времени заперли. С моей точки зрения, прошло всего полчаса.

Да знаю я, знаю, – думает город. – Но всё равно сержусь. Потому что ты великий шаман. Захотел бы, вышел бы раньше. Ты же круче всех в мире и можешь всё!

– Ну видишь, оказалось, не особо великий, – разводит руками Стефан. – Такой, серединка на половинку. А что при этом круче всех в мире, так это не столько моя заслуга, сколько всего мира беда.

* * *

На рассвете, то есть, в начале восьмого утра, Стефан, проведший остаток ночи, хаотически скитаясь в обнимку с бесконечно счастливым, но всё ещё недовольным его поведением городом по запертым барам и окрестным холмам, наконец набирает номер Кары и считает гудки, загадав нечет и волнуясь, как игрок в казино. Спустя девятнадцать гудков, Кара наконец берёт трубку и орёт: «Это ты!!!» – а Стефан на полном серьёзе поздравляет себя с победой. Как будто самой сложной его задачей было угадать про гудки, а всё остальное как-то само уладится; на самом деле, эта логика Стефану и правда близка.

– Это я, – соглашается он. – Пьяный, как школьник после выпускного. И вдобавок бездомный. Главный городской бомж!

– Что?!

– Что слышала. Дома у меня больше нет, – повторяет Стефан. – Город считает, я настолько волшебный, что должен теперь, как сраная фея поселиться в холме. А я не настолько! Я – в меру. Особенно вот прямо сейчас. Короче, дорогая, мне бы воды напиться, а то такой голодный, что переночевать негде. Выручай!

– Приходи давай, – говорит ему Кара. – Чем скорее, тем лучше. Получается, моя квартира знала, что делает, когда в прошлом году отрастила себе лишнюю комнату, а в ней уродский диван.

– Что, правда уродский? – восхищается Стефан. – В жизни на уродских диванах не спал!

– Нашёл кого слушать. На самом деле, совершенно обычный диван, как в IKEA. Просто я сноб. И буржуйка. И вконец зажралась.

* * *

Войдя в дом, Стефан решительно направляется в кухню, открывает холодильник и страдальческим голосом тянет:

– Ну де-е-е-евочка! Ну, твою мать! Ты что, на диете?

– Да, примерно с полуночи, – кивает Кара. – Или когда там у нас закончилось совещание. Сожрали всё подчистую, а ночью теперь даже большая Максима не работает. И доставки из ресторанов нет. Но с утра она снова есть! И я уже заказала пиццу. То есть, четыре. Знаю же, с кем связалась. Потерпи буквально минуту, сейчас привезут.

У Кары тренькает телефон, она торжествующе взмахивает рукой, убегает в коридор и возвращается с четырьмя коробками.

– Ну всё! – говорит Стефан, вскрывая верхнюю, – Я твой должник навеки. Жизнь ты мне только что спасла.

Первую пиццу он съедает молниеносно. В цирке показывать можно, – потрясённо думает Кара. – Рррраз, и нет!

Ко второй пицце Стефан приступает с такой же необузданной страстью, но постепенно замедляется. И даже что-то пытается говорить.

– Да ешь ты спокойно, – улыбается Кара. – Нет таких дел, которые нельзя на десять минут отложить.

– Урры! – возражает Стефан. И показывает три пальца. Типа не на десять, всего на три.

Покончив со второй пиццей, он спрашивает:

– Где твой уродский диван? Мне очень надо. Лёжа буду вещать.

* * *

Упав на диван с таким сладким стоном, что завидно делается, Стефан говорит:

– Так и знал, что ты круче всех в мире и всё идеально разрулишь. Какое же счастье, что я всегда прав! Наш этаж на Альгирдо схлопнулся, и ты забрала всех сюда? А бабло на зарплаты вытрясла из Ханны-Лоры? Или ограбила банк?

– Не хотелось бы разбивать тебе сердце, но банк я пока не грабила. Да и Ханну-Лору не особо трясла. Просто написала, как положено, заявление, вернее, продиктовала секретарю. Вот и вся тряска. Ты вообще не волнуйся насчёт работы. Нормально мы без тебя справлялись. Поспишь, расскажу подробности, но в целом, со скидкой на обстоятельства, всё у нас хорошо.

– Честно? – ухмыляется Стефан. – Вообще ни хрена не волнуюсь! Мне просто не до того. Значит, слушай меня внимательно. Надо всех наших срочно в отпуск отправить. До… а вот даже пока не знаю. Позже пойму. И пусть отдыхают на Этой Стороне. У нас вообще остались такие, кто там может растаять?

– Да вроде бы, нет, – пожимает плечами Кара. – Всех новичков сама водила на выходные, нормально всё. Я насчёт Ари больше всего опасалась, всё-таки он придуманный, вдруг прямо сразу исчезнет? А оказалось, наоборот. Он у нас буквально с первой минуты освоился, как рыба в воде. Вроде даже перестал тосковать о своём придуманном доме и, только не падай, наконец закрутил роман. Эдо Ланг говорит, что материя, из которой он состоит, не точно такая, как наша, но очень похожа, как два разных сорта вина, из чего вытекает, что мы сами – те ещё наваждения; дальше я слушать не стала, чтобы раньше времени не свихнуться. Вот выйду на пенсию, и тогда… Погоди, а чего так резко всех в отпуск? Потому что ты сытый и добрый? Или другие резоны есть?

– Да я не то чтобы добрый, – зевает Стефан. – Просто правила игры изменились. Причём сразу все. Надо сперва разобраться, как теперь тут чего работает, и чем нам следует заниматься. А пока я разбираюсь, пусть ребята гуляют и веселятся там, где никакие перемены их не достанут и не дадут по башке.

– Даже так? – хмурится Кара.

– Может быть. Я просто не знаю, – отвечает Стефан и закрывает глаза. – Прости, дорогая. Мне правда срочно надо поспать. А ты отправляй всех в отпуск на Эту Сторону, прямо сейчас. Но сама обязательно возвращайся, ты мне тут позарез нужна. Только попроси Ханну-Лору, чтобы помогла ребятам устроиться. Может, пара служебных квартир найдётся?..

– Не беспокойся, – улыбается Кара. – Это вообще не проблема. Спи, я вернусь ближе к вечеру. Но чур чтобы всё рассказал!

* * *

Стефан просыпается от ощущения, что на него кто-то смотрит. Ну, то есть, в первый миг показалось, что «кто-то», а потом стало ясно, кто. Стефан открывает глаза, глядит на гостя и думает: спасибо, боже, хоть что-то у нас по-настоящему хорошо.

Наконец говорит:

– Смотреть на тебя одно удовольствие. Правильно сделал, что последнее имя сжёг.

– Это не я, а Нёхиси. Прикинь, сделал мне вот такой подарок. Получается, напоследок? Он что, ушёл от нас навсегда?

– Не совсем. Вернее, совсем не. Случилась техническая накладка. Нормально всё будет. Погоди, сейчас объясню.

Стефан встаёт с дивана, потому что сна, конечно, уже ни в одном глазу. Подходит к окну, открывает его, высовывается по пояс и говорит:

– Вот он я, никуда не делся. Давай мне квартиру ищи.

– Так в холме же, – добродушно огрызается город. – Тебе там самое место! Могу подарить лопату, чтобы норы сподручнее было рыть.

– Я ленивый, – напоминает Стефан. – И вообще сибарит.

Город в ответ смеётся – не всем собой, чтобы всё вокруг содрогнулось, а деликатно, голосами троих прохожих, один из которых сейчас пересекает площадь Йоно Жемайчё, а двое других идут по Тоторю. Все трое независимо друг от друга ржут без всякой причины, как последние дураки.

– Такой счастливый чувак, – улыбается безымянный. – Я уже забыл, что он так умеет. Хотя мы тут вовсю развлекались, не давали ему заскучать.

– Да уж, могу представить.

– При всём уважении, совершенно не факт. Посмотришь потом, чего мы наворотили; может даже устроишь скандал. Было бы здорово, я по твоим проклятиям и угрозам страшно соскучился. Но важно сейчас не это. А то что городу без тебя даже очень интересная жизнь с такими прекрасными нами, хоть убей, не мила.

– Да, – флегматично кивает Стефан. – И это, с одной стороны, хреново, потому что делает его уязвимым. А с другой, иначе и не бывает. Всякий живой уязвим. Мне вон тоже жизнь много без кого не мила, так что ж теперь, удавиться? Или ради полной неуязвимости никого не любить?

– Так зачем выбирать? Это не альтернатива, а просто пошаговый метод. Хочешь всех разлюбить, сперва удавись. Могу спорить, других способов для нас с тобой уже нет.

– Да фигу тебе, а не способ, – ухмыляется Стефан. – Смерть любви не помеха. Хрен ты кого-то разлюбишь, хоть сто раз удавись.

– Ясно. Значит помирать – вообще никакого смысла. Ты меня окончательно убедил.

Вот хорошо бы, – без особой надежды думает Стефан. А вслух говорит:

– Ты кофе давай вари. Если Кара рассердится, что ты на её кухне хозяйничаешь, вали на меня.

– Она бы не рассердилась. Я в последнее время здесь часто хозяйничаю. Гуманитарная помощь подшефным, чтобы веселей заседалось: кофе, глинтвейн и грог. Но Кары сейчас дома нет. И вообще никого. Необъятный простор и ничего священного, кроме, разве что, нас с тобой. Как думаешь, мы священные, или ещё не очень?.. Эй, ты зачем запустил в меня тапком? Типа ускорить процесс?

Десять минут спустя, получив чашку кофе, Стефан делает первый глоток, блаженно жмурится и говорит:

– Ты всё-таки гений, конечно.

– С учётом того, какое пережаренное фуфло Кара зачем-то купила, я точно он. Давай рассказывай, что случилось. Я всю движуху туманом в овраге проспал, только к полудню очнулся и ка-а-а-ак почувствовал сразу всё! И что Нёхиси больше нет, и что ты объявился. Радость без края и одновременно лютый трындец, словно сердце из меня вынули и унесли перемалывать в фарш. Чтобы успокоиться, специально пошёл к тебе обычным человеческим способом, просто через город пешком. И правильно сделал, пока шёл, от его счастья мне так полегчало, что сердце почти вернулось на место. Вот уж кто умеет утешить, когда сам в настроении! Что бы я делал вообще без него.

Стефан пьёт кофе и собирается с мыслями. Ему сейчас нелегко, потому что одними словами и бодрой интонацией не обманешь, надо искренне верить, что всё поправимо. Вообще не проблема, а полная ерунда.

Наконец он отвечает:

– Нынче ночью у города окончательно сдали нервы, и Нёхиси ломанулся за мной. Собственно, правильно сделал, интересы города в приоритете; хороши бы мы были, если бы остались тут такие красивые без него. Но от прыжков во времени Нёхиси снова обрёл всемогущество; ну, этого следовало ожидать. Прошлому от его всемогущества никакого ущерба, всё равно того дня давным-давно уже нет. Но вернуться всемогущим в наше объективно существующее сегодня было бы полным безумием. Нёхиси и не стал. Спасибо ему за это. Конец света – утончённое развлечение на любителя. А я парень простой.

– Да я тоже, пожалуй. Не надо нам тут никаких концов.

– Вот и Нёхиси так считает. Я вообще-то был не против рискнуть…

– Серьёзно?

– Абсолютно. Как по мне, лучше уж конец света, чем объясняться с тобой, куда подевался твой друг.

– Всё-таки ты меня здорово переоцениваешь, – польщённо говорит безымянный. – Конец света я устраивать не умею. И вряд ли когда-нибудь научусь.

– Да не то чтобы переоцениваю. Скорее трясусь над тобой, как наседка. Не хотел лишний раз огорчать.

– Ну знаешь, апокалипсису я бы тоже не особо обрадовался. Мне любая мелкая неисправность поперёк горла, а тут целый мир сразу взять и на хрен сломать! Хотя если бы к апокалипсису прилагался Нёхиси, чёрт его знает, может нормально зашло бы. Он умеет меня утешать.

– Вот именно, – невольно улыбается Стефан. – Примерно так и я рассуждал. Ладно, что сделано, сделано. Мы с Нёхиси решили не рисковать. Договорились, что я просто снова проверну номер с бубном, как в прошлый раз. Если в контракт будет вписано отдельным пунктом, что Нёхиси обязуется не причинять вред реальности, он её даже если захочет, не повредит.

– Всё-таки бюрократия – страшная сила, – вздыхает безымянный. – Не понимаю, почему она так чётко работает в магии, хоть убей!

– Ну так сила слова же! – объясняет Стефан. – Тем более, письменного. Любимый мой инструмент. Я грамоте очень поздно научился, лет двести к тому моменту в человеческом мире шаманом прожил. И отнёсся к буквам, как к новой разновидности магии; строго говоря, изначально они так и были задуманы, я просто сразу самую суть ухватил. Короче, в моём представлении письменность – чудо, поэтому у меня контракты и соглашения безупречно работают. Знал бы ты, как меня до сих пор от них прёт!

Я

ноябрь 2020 года

Для того, кто ещё очень ясно и остро, не абстрактно, умом, а всем телом помнит, как жил в человеческой шкуре, странно быть нынешним мной – безмятежной, невзирая на обстоятельства, ослепительной ласковой тьмой, заключённой в привычную старую форму, которая из досадной помехи вдруг стала желанной опорой, и это конечно отдельно смешно.

Если доверять ощущениям, я сейчас одновременно иду и лечу, и плыву, проявляюсь и таю, падаю с неба ледяным ноябрьским дождём, поднимаюсь стылым поземным туманом вдоль крутых речных берегов, плачу, смеюсь, задыхаюсь, прорастаю обречённой предзимней травой. А по факту, просто сижу на холме, настоящей, убедительно твёрдой, неудобной с отвычки человеческой задницей на холодной, как камень земле. У меня за пазухой фляга, скорей всего, с ромом, если он ещё не успел ни во что превратиться; можно проверить, да лень. Я устал, у меня слишком много сил, я сейчас очень остро счастлив, мне бесконечно больно, и это красивое сочетание. Когда я счастлив, я – бескрайнее море, когда мне больно, на этом море поднимается шторм.

* * *

Я поднимаюсь к небу, как волна поднимается, но при этом остаюсь на земле, как море, которое тоже всегда остаётся на месте, не выплёскивается, как вода из таза, никуда не девается даже в шторм.

Всякий шторм, – понимаю я, поднимаясь невозможной волной, не-волной, – вовсе не выражение ярости, а просто попытка моря дотянуться до неба, в которое оно по уши влюблено. Заведомо обречённая, но кого это парит, нам ли с морем бояться, что не получится. Когда ты полон любви, невозможно снова и снова не пробовать; когда ты – море, нет такой неудачи, которую нельзя пережить.

* * *

Я бушую, как море и одновременно остаюсь на земле, достаю из кармана флягу, начинаю откручивать пробку; это простое, привычное действие мгновенно приводит меня в чувство, и я говорю вслух, обращаясь к Стефану, как будто он сидит рядом, а не шлёндрает невесть где:

– Дорогой друг, я тебя уже больше трёх суток не видел, хотя ощущаю твоё присутствие, и город по-прежнему счастлив, значит ты точно где-нибудь здесь. А Нёхиси до сих пор не вернулся. И к Тони третий вечер никто не приходит. И в воздухе какая-то неприятная стылая скорбь звенит. Всё это вместе настолько невыносимо, что я уже едва жив. Я бы мог велеть реальности, чтобы она немедленно, не откладывая, притащила тебя ко мне. Но по-моему, свинство призывать друга силой, как чужого постороннего демона. Пожалуйста, сам приходи.

Никто ко мне не приходит, конечно. Зато я поднимаюсь и бегом, вприпрыжку, как в детстве спускаюсь с холма. Ну Стефан есть Стефан, он вредный. Услышал, откликнулся, но всё равно повернул по-своему. Тебе надо, вот сам и иди.

Я, собственно, не то чтобы против. Наоборот, даже рад. Потому что пока Стефан показывает характер и демонстрирует, кто здесь самый главный, ничего не пропало, нормально у нас дела. Видел я его пару раз покладистым и на всё авансом согласным – когда он меня воскрешал.

* * *

Там, на небе, к которому я поднимаюсь (не «небо», не «поднимаюсь»; человеческими словами про такие вещи не говорят, и правильно делают, что ни скажи, выйдет ложь, но чтобы хоть приблизительно описать, что со мной сейчас происходит, назовём эту сладкую страшную силу «небом», а моё усилие к ней прикоснуться словом «подъём») – так вот, на условном небе, куда я поднимаюсь условной волной, мне говорят (мне молчат, мне кричат изнутри, раздирая криком на части, мне с бесконечной нежностью шепчут): ты есть.

* * *

Спустившись с холма, я прохожу всего пол-квартала и сворачиваю во двор, оттуда через узкую щель в заборе кое-как пролезаю в соседний, где снова упираюсь в забор, который, на самом деле, даже не особо ловкому человеку легко перелезть, но меня уже крепко достало обилие заграждений, поэтому забор исчезает, как не было. Туда ему и дорога, вот уж чего совершенно не жаль.

– И так будет с каждым! – обещаю я, ощущая, как в ответ на мою угрозу все городские заборы с перепугу спешно проделывают в себе здоровенные дырки, а самые умные просто сшибают со своих калиток замки.

Молодцы, что тут скажешь. Демонстрируют договороспособность. Никому не нравится исчезать.

Перевоспитав рукотворные преграды, я сворачиваю за угол трёхэтажного дома и внезапно упираюсь носом в ветхий кирпичный сарай. У нас таких много, чуть ли не в каждом дворе, забиты хламом по самую крышу, так что хозяевам самим уже страшно лишний раз туда заходить. Однако обычно сараи не сияют, как сверхновые звёзды, и Стефан на пороге каждой крест-накрест заколоченной досками двери, как правило, не стоит.

– Отличный у меня особняк, как считаешь? – смеётся он и протягивает мне руку: – Давай, заходи.

– Ну ты докатился, – ухмыляюсь я, переступив порог и оказавшись в одной из самых уютных гостиных на свете; всё-таки Стефан умеет устроиться, хоть и говорит при всяком удобном случае, что ему на домашнюю обстановку с высокой башни плевать. – Допрыгался! Такой был солидный домовладелец и властелин времени. А теперь ютишься в сарае, в сегодняшнем дне, как последний босяк.

– Так я и есть босяк, – пожимает плечами Стефан. – Правда насчёт последнего не уверен. Трудно нас, босяков, по порядку ранжировать. Кофе сваришь? Я устал, как господь на три миллиарда сто тысяч девятьсот восемнадцатый день творения, когда начал догадываться, что выходит какая-то херота.

– Звучит не очень, – говорю я, пока вода тонкой струйкой наливается в джезву. – Всё плохо? Нёхиси не отзывается? Ты поэтому так устал?

– Поэтому, – коротко отвечает Стефан. И отворачивается к окну.

– Ладно, – киваю, насыпая зёрна в кофемолку. – Значит мне самому придётся его поискать. Оно и неплохо, силы у меня сейчас дохерища. Надо её срочно во что-нибудь путное вбухать. А то, чего доброго, сам взорвусь и всё вокруг разнесу. С горем избыток могущества, знаешь, фигово сочетается. Типа наконец-то можно как следует погоревать! В гробу я видел такие удивительные возможности. Не хочу.

– Правильно ты всё говоришь, – соглашается Стефан. – Только искать никого не надо. Всё гораздо сложней.

– Куда уж сложней.

– Туда! Дело же не в том, что я как-то криво зову, или Нёхиси передумал к нам возвращаться. А в том, что нас с его точки зрения нет.

– Как это нет? Мы же явно живые. А даже если померли, сами того не заметив, с каких пор это стало препятствием?

– Да погоди ты, – вздыхает Стефан. – С толку меня не сбивай. Мы не мёртвые, и это, будешь смеяться, скорее проблема. В мире духов Нёхиси нас бы сразу нашёл. Говорю же, всё сложно. Я попробую объяснить. Но и ты постарайся! Слушай меня не только ушами, а всем собой.

– Тогда подожди, пока кофе сварится. Недолго осталось. Буквально пару минут. И чашки давай. Я же в твоём доме впервые. Не знаю, где тут чего.

– Да я сам пока тоже не знаю, – признаётся Стефан. – Разобраться времени не было. Но где чашки, я уже выучил. Вот.

* * *

Пока я разливаю кофе по чашкам, в бесконечном пространстве, в темноте на границе между светом и светом, и светом, в дне, который не начинался, тянется вечно и заранее навсегда отменён, я, волна, достигшая неба, прошу: не отпускай меня, дай мне остаться. Здесь моё место, мой вечный дом.

И сам же себе отвечаю: здесь твой дом, но возвращаться не время. Иди, играй. Вернёшься потом.

* * *

Я возвращаюсь из собственной тьмы на запах кофе и голос Стефана, который спрашивает:

– Ты про Порог знаешь? Нёхиси тебе рассказал?

– Немного, не особо вдаваясь в подробности. Просто обрисовал ситуацию – человеческий мир сейчас стоит на великом Пороге, за которым – иная участь и даже иные законы природы. Причём заведомо ясно, что человеческий мир этот Порог не пройдёт. Но нас это не касается, у нас тут своя игра.

– Вот тут он ошибся, – Стефан морщится, как от боли. – Касается, к сожалению. Хотя я до последнего момента тоже был уверен, что нет. Да слушай, вообще никто не ожидал, что в ходе такого мягкого, бережного, почти условного испытания человеческий мир скатится в настолько низкое состояние. Здесь теперь даже не ад, как прежде, а просто кормушка для, скажем так, не особо брезгливых. Не более того.

– Просто кормушка?! Сурово. Не то чтобы я был в восторге от человечества, но по-моему, это уже перебор.

– Дыхание, – говорит Стефан. – Они с перепугу сдали своё право дышать. Такого ещё ни в одном аду за всю историю не было – чтобы за дыхание живых существ стали наказывать и штрафовать, а они с этим смирились, решили, что начальству виднее, надо терпеть.

– Так и знал, что это принципиальный момент. Вернее, чувствовал. Но рационально объяснить не мог.

– За рациональными объяснениями – это ко мне. Штука в том, что дыхание – единственный естественный процесс, в котором на равных задействуются тело и сознание, при условии, что дышишь осмысленно, положив внимание на каждый вдох. Так, конечно, мало кто делает, но потенциально все могут, это очень легко. Дыхание – самый простой способ связать временное смертное тело с бессмертным сознанием, единственный универсальный ключ, подходящий без исключения всем. Здешнее человечество отказалось от сакрального смысла дыхания, когда позволило ограничивать своё право дышать. Ну и всё теперь.

– В смысле – всё?

– Этот мир утратил статус реальности, предназначенной для живых, – сердитой скороговоркой объясняет Стефан. – Хотя формально, биологически здешние люди по-прежнему живы. Но это ничего не меняет. Настоящая жизнь – это жизнь бессмертной души. Вернее, сознания; ай, да как ни назови…

– Погоди. Ты хочешь сказать, что бессмертного сознания тут больше ни у кого нет?!

– Типун тебе на язык. Так, слава богу, даже в самых низших мирах не бывает – чтобы ни у кого. Куча нормального живого народу осталась.

– И где этот нормальный народ?

– Да везде понемножку. Все те, кто пока человечество дружно катилось в пропасть, в одиночку прошли свой личный Порог. Люди, звери, растения, призраки, реки, горы, моря, города и деревни, оборотни, духи стихий; короче, всех не упомнишь. Отличная компания подобралась. И довольно большая. Но всё-таки недостаточно для изменения общей судьбы.

– Обидно.

– Да не то слово, – вздыхает Стефан. – Этой реальности, конечно, крупно не повезло, что она числится именно человеческой. Были бы тут деревья, духи, или те же оборотни хозяевами, давным-давно чудесным образом преобразился бы весь мир.

– Вообще странно, что в таком важном вопросе всё решает какая-то абсурдная арифметика. Мало ли как себя повело большинство. Человеческий мир надо судить как художника – по лучшим произведениям, на остальное забить. А здесь, для начала, есть такие крутые мы – как шанс, обещание, возможность для каждого, кого угораздило родиться в человеческой шкуре, вот так же, с такою же силой и ясностью быть. Но мы почему-то, получается, не считаемся. Тупо количества не хватило! Это неправильно. Я не согласен. Нельзя с нами так.

– Я тоже думаю, что нельзя, – соглашается Стефан. – Но в подобных делах действуют совсем иные законы. Просто набирается некая критическая масса, и под её тяжестью вся реальность катится вниз. Мы-то, конечно, считаемся, ещё бы мы не считались! Просто в небесном банке у каждого свой личный счёт. Не выйдет поделиться с нуждающимися. Это так не работает. Невозможно пройти за других их Порог.

– Это понятно. И, теоретически, наверное справедливо. Но будь моя воля, забил бы на такую справедливость. Всех подряд пинками гнал бы из пропасти. За уши бы волок!

– Не сомневаюсь, – улыбается Стефан. – Потому что ты – типичный культурный герой. И дурак, как вашему брату положено. И при этом юная Бездна, которая всегда начинается с сердца, оно растёт гораздо быстрее всего остального. Ты сейчас практически из одного сердца и состоишь.

* * *

Всё вот прямо сейчас и рушится. Это не о каком-то возможном будущем разговор. «Будущее» – умозрительная абстракция, о нём можно думать и беспокоиться, но на практике существует только «сейчас». Стефан, я, заколдованный дом, то, что кажется небесами, когда я к ним поднимаюсь тёмной горячей волной, пустая кофейная чашка, моя память о том, кем и чем я бываю, подоконник, ноябрь за окном, поднявшийся шторм и вечность – кажется, короткая, как мгновение; ладно, вечностями не бросаются, какую выдали, такую берём.

* * *

Стефан трясёт меня:

– Эй, возвращайся давай. Тебя, конечно, шикарно уносит, аж завидно. Но дела у нас с тобой пока в человеческом мире. Я ещё очень много должен тебе рассказать.

– Рассказывай, – откликается моим голосом кто-то почти незнакомый, человек, которым я был когда-то; ладно, допустим, я сам.

– До Нёхиси я не могу достучаться из-за изменения статуса этой реальности, – говорит Стефан. – Он меня не слышит, потому что нас друг для друга нет. Шаману из нашего мира, каким бы крутым он ни был, больше не положено заклинать всемогущих, и точка. Это, знаешь, как в старину говорили, «волчий билет».

– Хренассе, – вздыхаю. – Дожили. Вот спасибо, дорогой человеческий мир! Странно, кстати, что Нёхиси этого не предвидел. Он же всеведущий, блин!

– Да всё он прекрасно предвидел, – кривится Стефан. – Просто забил. Сказал мне на прощание, что его воля превыше необходимости, поэтому всё само как-нибудь да уладится. Он вернётся, потому что ему с нами нравится, а там хоть трава не расти. «Само уладится», как я теперь понимаю, означает, что улаживать будем мы.

– По сравнению со всем остальным, что я от тебя услышал, это как раз вполне оптимистично звучит. Уладим, куда деваться. Всё-таки мы это мы.

– Это да. Но с нами, будешь смеяться, примерно та же проблема, как с Нёхиси. Мы с тобой здесь теперь невозможны. Человеческий мир нас, понимаешь, не заслужил.

– А то типа раньше были возможны.

– Ну не то что вот прямо возможны, но вполне допустимы на правах наваждения. Это больше не так. И, кстати, нашему городу в этом мире тоже больше нет места. Тому, чем стали здешние люди, не положено жить в зачарованных городах.

Я не то чтобы ушам своим не верю. К сожалению, ещё как верю – по оставшейся от человеческой жизни дурацкой привычке сразу, без тени сомнения верить плохим новостям. Но всё равно отрицательно мотаю головой, словно Стефан не констатирует факт, а предлагает проект нового мироустройства, и его можно попробовать переубедить:

– Этого быть не может.

– Так в том-то и дело! – неожиданно соглашается Стефан. – Конечно не может такого быть. Мы невозможны, недопустимы, но всё равно есть, потому что такова наша воля – быть здесь. И город имеет полное право стоять, где стоит, пока сам этого хочет. Он даже статус Граничного сохранил, причём мне не пришлось за него торговаться, он на своём персональном Пороге этот статус сам утвердил. Удивительный парадокс получился. Будь я сторонним наблюдателем, вопил бы сейчас от восторга и кидал на сцену цветы. Но изнутри ситуации это, конечно, выглядит стрёмно. А мы – внутри.

– Почему стрёмно?

– Потому что всякая реальность стремится избегать парадоксов – любой ценой. Теоретически, этот мир вполне может решить, что его никогда не было. Или в нём никогда не было нас. Или нашего города. Кто-то когда-то не стал его строить, или начал, да не закончил, враг разрушил, лесом всё заросло.

– Ну уж нет, – говорю и сам удивляюсь собственному спокойствию. – Так легко этот мир от нас не избавится. И нелегко не избавится. Вообще без шансов. Хрен ему.

– Я и сам так настроен, – кивает Стефан. – Не то чтобы на этом смешном человеческом мире свет клином сошёлся, но я свою территорию не отдам. Если уходить, то по собственному желанию, а не потому что тебя прогоняют взашей. Однако последнее слово всегда за реальностью. Мы конечно зашибись какие крутые, но главная тут она.

– А с реальностью можно поторговаться? Мне кажется, она у меня в долгу. Я, сам знаешь, много сделал, чтобы её изменить. Столько Проходов в неведомое открыл! Столько чудес здесь устроил, что хватило бы на пару сотен гораздо менее материальных миров. Сколько народу растормошил, воскресил практически, уже и не сосчитать. А вот прямо сейчас по городу бродит мой прирученный хаос, переделывает его на свой лад. На первый взгляд, это пока выглядит как вполне обычные наваждения, но некоторые счастливчики там уже наяву гуляют, выпивают и веселятся, приносят с собой сувениры, даже фотографируют, представляешь? А значит, степень достоверности там иногда будь здоров. Ты же видел?..

– Да видел, конечно, – улыбается Стефан. – Дурацкое зелёное небо, дурацкие апельсины на голых липах и тополях, дурацкое колесо обозрения, дурацкие ярмарки среди ночи и танцы на площадях; короче, твой фирменный стиль, люблю-не могу. Я даже в курящем баре уже посидел. Город меня туда потащил первым делом: смотри, что у нас теперь есть, ты же всегда хотел! Что тут скажешь, шикарное наваждение. Особенно если учесть, что это только начало. Можно сказать, карандашный эскиз.

– Правильно всё понимаешь. И вот это начало неизвестно чего прекрасного совсем невыносимо было бы потерять.

– Не потеряем, – твёрдо говорит Стефан. – Не такое у меня воспитание, чтобы своё добро отдавать.

* * *

Я смеюсь; наверное это так называется: «я смеюсь» – условно, предположительно, как бы обозначая: «в этом месте звучит мой смех». Трудно смеяться взаправду, обычным способом, когда ты – человек и бездонная пропасть, тьма и волна.

* * *

– Ты конечно шикарно держишься, – говорит Стефан. – Как подменили тебя. В старые времена стал бы смертным туманом и навеки рассеялся прежде, чем я десять слов успел бы сказать.

– Видимо это Нёхиси так на меня действует. В смысле, его воля, которая превыше необходимости. Если я навеки рассеюсь, кто будет его возвращать?

– Как я боялся этого разговора, не представляешь, – признаётся Стефан. – Потому и тянул с ним, потрепал тебе нервы, прости. Что, конечно, было совершенно бессмысленно. Без тебя нам этот парадокс не разрулить.

– А со мной, получается, разрулить? – спрашиваю, натурально физически ощущая, как падает камень с души. Думаю: ладно, фигня, прорвёмся. Я уже столько невозможного с собой и всем, что под руку попалось, сделал, что любое невозможное, по идее, при виде меня должно с перепугу случаться само. Знает же, какой я упрямый. Не может не знать, что уперевшись лбом в стену, я всегда, обязательно, хоть стреляйте, сделаю ещё один шаг.

– С тобой получится вообще всё, хочет оно того, или нет.

– Особенно если не хочет!

– Да, тогда точно всему трындец. Значит смотри. Я нашёл способ устранить парадокс таким образом, чтобы нам с тобой понравился результат. Без гарантий, конечно, но гарантий в принципе не бывает. Это популярное заблуждение, характерное для человеческого ума. Своего рода защита психики, но нашу с тобой психику, пожалуй, поздновато уже защищать.

– Да ясно, что без гарантий. Чай не в доброй книжке с хорошим концом разговариваем. Жалко, на самом деле. Я бы в такой, вот честно, пожил.

– Тут я тебе точно ничем помочь не могу, – улыбается Стефан. – Поздно, прокомпостировано! Родился живым, а не выдуманным – вот и живи.

* * *

Я – волна, я – движение к недосягаемой цели. Ни остановить меня, ни отменить. Смерть возьмёт меня столько раз, сколько захочет, и отпустит столько раз, сколько я прикажу. Тэш ахо шат.

* * *

– О несбывшихся вероятностях я тебе, по-моему, как-то рассказывал, – неуверенно говорит Стефан.

– Да, когда объяснял, что такое Серый Ад.

– Точно. И что у несбывшихся вероятностей разная степень возможности осуществления, я тоже тогда говорил?

Киваю:

– И самой возможной из несбывшихся вероятностей для нас был как раз Серый Ад.

– Одной из. Точно уже теперь не скажешь, самой, или не самой, потому что этой вероятности больше нет, а значит, в каком-то смысле, и не было. Счастье, конечно, что ты его тогда таки грохнул. Вот был бы номер, если бы Серый Ад нынешний вариант реальности заменил!

– А что, и такое возможно?!

– В мире, который не прошёл свой Порог, замена актуальной реальности одной из несбывшихся вероятностей низшего уровня – вполне обычное дело. Не то чтобы часто случается, но теоретически, может произойти.

– Вот как знал тогда, что надо эту дрянь любой ценой уничтожить. Натурально ополоумел, хотя вы все говорили хором: «Забей, ерунда».

– Получается, знал. И настоял на своём, спасибо тебе за это. От самого худшего ты нас заранее спас. Поэтому наиболее возможная из несбывшихся вероятностей сейчас… ну, просто обычная. Тебе не особо понравится, но объективно, вполне нормальная. Такая же, как примерно везде сейчас. Не хуже, не лучше, ничего из ряда вон выходящего. Единственное существенное отличие – в этой версии нет меня.

– Ты шутишь?!

– Да ну тебя к лешим. Когда это я так глупо шутил? Просто в той вероятности я погиб совсем молодым.

– Мать твою за ногу. Чокнуться можно с тобой.

– А то без меня не справляешься, – смеётся Стефан. – Эй, не делай из мухи слона! Это всего лишь несбывшаяся вероятность. А в сбывшейся – вот он я.

Я достаю из кармана флягу и говорю ей:

– Смотри, чтобы мой ром был на месте. Не дай бог, там какой-нибудь куриный бульон! Утоплю тебя на хрен в болоте… которое по такому случаю появится на Кафедральной площади. И ни одна зараза до конца времён не сумеет его осушить.

– Суров однако, – одобрительно ухмыляется Стефан.

– Да. Потому что ставки высокие, – отвечаю, сделав глоток. – Отличный у Тони в буфете сегодня нашёлся ром. С тобой поделиться?

– Естественно. А какие ещё варианты? Ты будешь жрать ром, а я – стоять и смотреть?

– Паршивое должно быть место – реальность, где тебя нет, – говорю, отдавая ему флягу. – Вряд ли сильно лучше Серого Ада…

– Ай, брось. Не так всё страшно. Ты же успел в своё время по миру поездить? Бывал в других городах?

– Меньше, чем, по идее, мог бы. Вечно отвлекался то на работу, то на экзистенциальные кризисы. Но кое-что посмотрел.

– Ну вот, в том несбывшемся Вильнюсе примерно такая жизнь, как в большинстве других городов. Для населения, считай, вообще никакой разницы. Чудеса, сам знаешь, мало кому нужны позарез. Кому в той вероятности действительно плохо, так это самому городу. Нельзя ему быть обычным населённым пунктом. Он изначально рождён для чудесной судьбы. Знаешь эту историю?

– Какую историю?

– О рождении нашего города.

– Ты, что ли, легенду о князе имеешь в виду? Который увидел во сне железного волка и решил строить город? В чём тут логика, кстати? Объясни мне как шаман мистическому явлению: почему из-за сна про волка надо именно строить город, а не, к примеру, развязать войну против соседей, или казнить какого-нибудь хорошего человека? Никогда этого не понимал.

– Правильно не понимал. В легенде – в том виде, в каком она сейчас известна – упущено самое интересное: что это был за волк, и чего он от князя хотел. Штука в том, что духи здешних холмов решили построить город. С виду как человеческий, но не для людей, а для себя. Чтобы жить там в высоких домах и пёстрых шатрах, наряжаться в одежды из крашеной ткани, восседать на пирах за резными столами и человеческих музыкантов к себе зазывать. Но духи не умеют строить настоящие города. Поэтому они выбрали подходящего человека – в том смысле подходящего, что у него было достаточно власти над другими людьми. И пришли к нему договариваться, как духи всегда с людьми пытаются договориться: хватит своей человеческой дурью маяться, давай выполняй наш приказ! Здешние старые духи – довольно наивные существа. В человеческих делах совершенно не разбираются. И, кстати, не верят, что люди так плохо их слышат и придают настолько мало значения их неразборчивым голосам. Думают, люди просто упрямятся, как нерадивые слуги, прикидываются тупыми, чтобы работать не заставляли, но непременно исправятся, если им ещё раз как следует объяснить. Сердятся, обижаются, а потом остывают и снова приходят поговорить. В общем, князь увидел во сне старейшину местных духов и получил заказ построить волшебный город. Запомнил сон и даже сделал как велено, а это огромная редкость, все бы так! Но он, конечно, построил самый обычный человеческий город, и не духи, а люди стали там жить. Ну, князь и не смог бы иначе, даже если бы в лепёшку расшибся. Люди волшебные города не строят, не положено им. Однако город всё равно непростой получился. Нет больше на свете таких городов. Всё-таки по заказу духов построен! Ему ещё до рождения обещали чудесную участь, и он был к ней готов. А когда понял, что с людьми каши не сваришь, не дождёшься от них чудес, не покорился судьбе, а приманил первого попавшегося шамана, который крутился поблизости. То есть, меня. Задурил мне голову, отвёл на свою изнанку, очаровал до утраты рассудка и получил таки обещанную волшебную жизнь.

– Всегда знал, что этот город круче всех в мире. Но до какой степени, даже не представлял.

– На самом деле, вы с ним очень похожи, – улыбается Стефан. – Как два близнеца. Оба по уши влюблены в невозможное, уверены в своей исключительной участи, жадные до небесного света и упёртые как ослы. Что ты человеком родился, а он – городом, большого значения не имеет. Оба – живые, обладающие сознанием и волей существа.

– Да. Мы правда похожи. До такой степени, что я не всегда понимаю, кто из нас чего хочет, где заканчивается город, и начинаюсь я.

– А теперь, с учётом вашего сходства, представь себе вероятность, в которой город меня не встретил. Некого ему было встречать! И замены мне не нашлось. Всё-таки годных шаманов в любом поколении на пальцах одной руки можно пересчитать. И совсем мало шансов, что кто-то окажется достаточно близко, чтобы можно было докричаться, досниться, призвать.

– Не представляю, слушай. Просто не хочу представлять. Лично я за столько столетий точно сдох бы от горя, утешаясь напоследок иллюзией, что после смерти уж точно всё сбудется. Байки про рай – так себе утешение, но когда совсем не осталось надежды, цепляешься даже за них. Город, по идее, покрепче, чем человек. Несколько сотен лет вполне мог бы и продержаться. Но всё равно нельзя, не надо с ним так.

– Эй, это всего лишь несбывшаяся вероятность, – напоминает Стефан. – На самом деле, я – вот он, здесь! Другое дело, что всякая неосуществлённая вероятность иногда проявляется, становится зримой и осязаемой, проступает в той, что сбылась. То-то город так с ума сходит, стоит мне где-нибудь загулять: ему достаётся вся тоска несбывшейся тени, у которой нет и не было никакого меня. Ну, тут ничего не поделаешь, у нас вон даже драконы порой в тёмных переулках шалят, а вероятность реальности, где драконы живут в человеческих городах, исчезающе малая. Чтобы они тут водились, надо было ещё пару тысячелетий назад во всех обитаемых поселениях хотя бы по Проходу в неведомое открыть.

– Меня на их головы не было. Что ж я так поздно родился, дурак.

– Да, ты стормозил. Но я не в обиде. Лучше поздно, чем никогда. Главное, прямо сейчас ты есть. И уже имеешь природу Бездны, хотя пока почти по-человечески мал. Поэтому на тебя вся надежда. Даже очень юная Бездна может войти в несбывшуюся реальность, в любой из тамошних дней. И своим присутствием это несбывшееся овеществить.

– Овеществить реальность, в которой нет ни тебя, ни всех твоих дел? Зачем?!

– Чтобы, – после долгой паузы говорит Стефан, – смешать коктейль.

* * *

Нес шэрхо тэше данэ эшерти. Ахо эраи. Шао тэре дах эшелат.

* * *

– Ты сейчас в такой шикарной форме, что выноси дрова, – бодро говорит Стефан. – Устроишь там весёлую жизнь. За несколько лет такого наворотишь, что заранее страшно подумать. То есть, с учётом того, что это всего лишь несбывшася вероятность, и мне не придётся разбираться с последствиями, наоборот, приятно вообразить.

– За несколько лет? Погоди, это значит, ты несколько лет будешь сидеть тут один, без меня и без Нёхиси?..

– Ну уж нет! Ты вернёшься сегодня же. Иначе в этой затее нет смысла. Во-первых, нам надо быстро. А во-вторых, я рождён развлекаться, а не страдать.

– То есть, я должен оказаться в несбывшейся вероятности несколько лет назад?!

– Вот именно. Но это вообще не проблема. Гораздо проще, чем было входить в мой сад. В несбывшейся вероятности нет никакого времени, потому что её самой тоже нет. Вот когда ты там окажешься, она для тебя и начнётся – вместе с часами, календарями и прочими причиндалами. Оттуда пойдёт отсчёт.

– Ясно, – вздыхаю. – Нет, вру. На самом деле, ни фига мне не ясно. Прости, я туплю. Стал неведомо чем, а голова всё равно человеческая. Не помещается это в неё.

– Да брось, отличная у тебя голова. Я же помню, как ты в самом начале справлялся. Сразу целого Нёхиси туда уместил. И меня за компанию. И кучу всего остального.

– Ну не то чтобы именно в голову. В сердце я вас вместил. Это гораздо проще. Когда любишь, не обязательно понимать. Ладно. Задача примерно ясна: жить в несбывшемся мире и творить там всё то, за что в сбывшемся ты обычно грозишься мне голову оторвать.

– Именно! – смеётся Стефан. – Пользуйся случаем, отрывайся по полной. Или не отрывайся. Это на самом деле, не особенно важно – что ты там будешь творить. Главное, до девятого… тьфу ты, какое девятое! Уже давно за полночь перевалило. Значит, до десятого ноября двадцатого года обязательно доживи.

– И что тогда будет?

– Наступит сегодняшний день, и ты к нам вернёшься. Туда, где я и всё остальное есть.

– Как я вернусь? Технически? Ты бубном меня призовёшь?

– Ну, кстати, тема. Можно будет попробовать, если что-то пойдёт не так. Но, по идее, всё должно получиться само. Просто потому что ты хочешь вернуться, и мы с городом, настоящие, сбывшиеся, тебя очень ждём. И Нёхиси, чья воля действительно превыше необходимости, так страстно желает заново подписать мой контракт, что если этого не случится буквально в ближайшее время, Вселенной несдобровать.

– Вселенной несдобровать? Да ладно! Нёхиси – добродушное божество.

– Добродушное, когда спит зубами к стенке. В смысле, пока веселится с тобой. Короче, просто поверь мне на слово, не хотел бы я оказаться на месте Вселенной, где Нёхиси внезапно выясняет, что тебя больше нет. Поэтому я совершенно уверен, что ты вернёшься, причём сегодня же. И две реальности – актуальная и несбывшаяся – в момент твоего возвращения сольются в одну.

– Да, – киваю. – Эту перспективу я вижу. Как абстрактное полотно, которое завораживает своей красотой. Но зачем это нужно – ну, кроме самого эстетического эффекта – понять не могу. Что изменится от этого объединения?

– Да можно сказать, практически ничего, – улыбается Стефан. – Неба в алмазах точно не обещаю. После слияния двух реальностей всё останется примерно таким же, как есть. Но по сути это будет совсем новый мир, чья история только что началась. Мир, который никогда не стоял на Пороге, не проваливал испытание и остался реальностью, при всех своих недостатках, всё же предназначенной для живых. И мы все снова станем допустимо, умеренно невозможным. С заранее на всё согласным «не».

– Звучит неплохо, чёрт с ними, алмазами, обойдусь. Но слушай, с чего ты взял, что оно именно так сработает? Как тебе вообще пришло в голову, что реальность можно с несбывшейся вероятностью перемешать? Или – осеняет меня, – ты уже раньше такое устраивал?

– Нет, не устраивал. Повода не было. Человеческий мир не то чтобы часто приходит на свой Порог. При мне такого ещё не случалось. Я, если честно, и вообразить-то не мог.

– Но тогда…

– Просто я, так получилось, шаман хороший, – смеётся Стефан. – Когда чего-то не знаю, не башкой своей глупой придумываю, как быть, а вхожу в пространство, где находится знание. И что мне надо, оттуда беру. А как, по-твоему, я в своё время добирался до высших духов? И наловчился хозяйничать в чужих сновидениях. И, собственно, Нёхиси приманивал и заклинал. У других шаманов таким фокусам хрен научишься, и в книжках об этом ни слова нет.

– Ясно, – киваю. – Будем надеяться, в это твоё пространство с мистическим знанием никто не подсунул для смеху пару-тройку завиральных идей. Ладно, заодно и проверим. Рассказывай, что надо делать. Как туда вообще добираться? Я, как ты понимаешь, в игре.

* * *

Шао данэ тэре ахорум. Играй, дорогая, играй.

Этот, как его, которого нам здесь не хватает

раньше, однажды, потом

Тёплой пасмурной ноябрьской ночью город окутал такой густой туман, что немногочисленные прохожие брели вслепую, наощупь, хватаясь кто за деревья, кто за стены домов, и потом ещё долго рассказывали знакомым, как блуждали в серебристо-молочном тумане и не могли разглядеть даже собственных рук и ботинок. У одного из них была с собой фотокамера, но на проявленной плёнке вместо фантастических, по замыслу, кадров обнаружилась только мутная бледная каша, и ничего, кроме неё.

Ближе к рассвету туман сосредоточился на территории старого Бернардинского кладбища. Какое-то время он развлекался, принимая формы ужасающих призраков и кошмарных монстров, как их показывают в кино. К счастью, люди обычно не гуляют по кладбищам в пять утра воскресенья. Это их и спасло.

Наконец монстры с призраками рассеялись, зато на одном из безымянных надгробий возник здоровенный плечистый мужик в долгополом пальто нараспашку. Лежал, скрестив руки на груди, как покойникам складывают, и смеялся, просто так, от избытка – сил и всего себя. Наконец сказал вслух:

– Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл, – и снова расхохотался, страшно довольный собой, досадуя только на отсутствие публики. Идеально же вписалась цитата, а я, как дурак, один в какой-то нелепой несбывшейся вероятности, среди неосуществлённых могил. Был бы тут Тони, или Альгирдас из Граничной полиции, или кто-то ещё из наших, кто смотрел «Терминатора», ух, он бы сейчас оценил! Интересно, Стефан видит, как я здесь валяюсь? Шаманским внутренним зрением, например? Чтобы проверить, как я добрался. Смотрит на меня, или нет? Ладно, неважно, как там на самом деле, я буду верить, что Стефан за мной каким-то хитрым способом наблюдает, так жить веселей. И Нёхиси тоже. Предположим, по телевизору. Там на специальном канале для всемогущих меня показывают в прайм-тайм. Все, понятно, в полном восторге, а он хвастается: «Этот офигенный чувак – мой лучший друг»… Так, стоп. Надо собраться. Стефан говорил, что от перехода я буду хуже, чем просто пьяный; как в воду глядел. Я дурной, как неведомо что. Мне сейчас, кажется, лет пятнадцать. Что само по себе отлично, но ёлки. Я же типа работать сюда пришёл. Духом-хранителем города, чтобы он даже в несбывшемся виде больше не тосковал. С другой стороны, в пятнадцать я был весёлый. Для духа-хранителя самое то. Ладно, надо нам с городом познакомиться заново. Для начала. А там как пойдёт.

Сказал вслух, так громко, что в окрестных дворах испуганно взвыли собаки:

– Дорогой город Вильнюс, обрати, пожалуйста, внимание на меня. Я, понимаешь, так вышло, посланец волшебного мира. Пришёл тебя развлекать. Извини, что так поздно. Я вообще страшный тормоз. Должен был родиться, как минимум, пару тысячелетий назад, чтобы развести здесь драконов. Но представляешь, всё продолбал. В качестве извинения, сам могу превратиться в дракона. Но не прямо сейчас, если можно. Я немного устал с дороги, меня один старый вредный шаман два часа подряд заклинал.

Увлечённо гнал, по спасительной старой привычке в любых непонятных обстоятельствах веселиться, чтобы непонятные обстоятельства сильно много о себе не воображали, понимали, что тут есть кому их одолеть. В общем, неважно. Что-то он говорил, пока не почувствовал всем своим лёгким туманным телом счастливую звонкую дрожь. Сразу вспомнил, что она означает. Это город смеётся, он раньше часто его смешил.

Так обрадовался, словно всё уже получилось, дело сделано, все задачи исполнены, можно не париться, а просто весело жить.

Сказал вслух, глядя в предрассветное небо:

– Будем с тобой дружить. Ты крутой и волшебный. Единственный в мире настоящий город-колдун. И я тоже не самый скучный чувак на свете, тебе со мной повезло. Мы тут такое устроим, ты не поверишь. Да я сам не поверю. Никто!

Наконец он увидел, как к нему приближается туманное существо, огромное, ростом до неба, с многоруким двуногим, почти человеческим по очертаниям телом и головой то ли волчьей, то ли собачьей, с нахальной ласковой мордой и такой довольной улыбкой, словно пёс только что самолично взломал холодильник и уничтожил трёхдневный запас еды. Удивился: это, что ли, наш город так выглядит, когда хочет быть не суммой улиц, домов и парков, а отдельным, самостоятельным существом? Прежде он мне таким не показывался. И Стефан ничего подобного не говорил. Или у города на каждый случай своё обличье, как у меня гардероб? Может, он тоже пижон? И любит разнообразие? Похоже на то.

Сказал:

– Убиться, какой ты прекрасный. Самый красивый в мире чувак.

– Убиваться не надо, пожалуйста, – откликнулся город. – Лучше живым оставайся. Я тебя долго ждал.

– Договорились. Остаёмся живыми. Только чур оба! И я, и ты.

– Да что ж я, совсем дурак помирать, когда наконец началось интересное? – удивился город. И спросил: – А ты можешь на моих улицах настоящую Дикую Охоту устроить? Это уже немодно, я знаю. Никто так давно не делает. Но я, понимаешь, с рождения о Дикой Охоте мечтал.

– Да вообще не вопрос. Только не прямо сегодня. Мне сперва наверное в библиотеку придётся сходить. Потому что я уже подзабыл, как она должна выглядеть. Общую картину вполне представляю, но детали надо в памяти освежить.

– В библиотеку! – восхитился город. И с явным наслаждением повторил: – Ты отправишься в библиотеку! Ты самое культурное в мире волшебное существо!

Стефан, Тони

ноябрь 2020 года

Стефан встаёт и выходит из дома, не одевшись, как был. Он не чувствует холода, он сейчас вообще ничего не чувствует, кроме звенящей дрожи отпущенной тетивы. Всё-таки очень странно быть не стрелком, не стрелой, не её полётом, а выстрелом, который уже совершён.

Город бросается к Стефану, обнимает его всем собой. Эй, что случилось? Где наше общее сердце? Мы с тобой живые вообще? Ты со мной? Я стою? Мы ещё хоть когда-нибудь будем?

– Да не хипеши ты, – улыбается Стефан. – Мы с тобой не «когда-нибудь будем», мы есть. Не горюй, наше сердце вернётся. Нам бы ночь простоять, да день продержаться. Ты давай за меня держись.

* * *

Четыре часа спустя, то есть в начале восьмого того, что у нас в ноябре считается утром, Стефан толкает хлипкую дверь с полустёртой, явно давно неактуальной табличкой «Бюро переводов» и входит в кафе.

Тони, который в это время обычно только ложится, сейчас стоит у плиты и что-то так яростно перемешивает в кастрюле, словно получил заказ породить к обеду свеженькую Вальгаллу, и у него как раз начала закипать густая первоматерия, перемешанная с «Каролинским жнецом»[28].

– Ладно, по крайней мере, ты есть, – не поворачиваясь, констатирует Тони. – Так уже легче. Что за хрень происходит вообще?

– Это временно, – твёрдо говорит ему Стефан. – Максимум, до вечера надо нам с тобой потерпеть.

– Хорошо бы! У меня не на месте… нет, даже не сердце. Не на месте весь я целиком. Собирался выйти на улицу, чтобы тебе позвонить, но есть у меня такое нехорошее ощущение, что не надо отсюда пока выходить. А то, чего доброго, морок развеется, и привет. Прикинь, до сих пор никогда не считал своё кафе мороком, даже в самом начале, когда ещё не привык. А сейчас физически чувствую, что оно в любой момент готово рассеяться. Но мне надо, чтобы кафе продолжалось, поэтому оно есть. И Жанна мне помогает. Больше всего на свете хочет, чтобы мы были. Вот просто на месте помрёт от горя, если не станет кафе. И это, представляешь, работает. Наша Жанна крутая. Не факт, что я бы справился без неё. Причём она устала, уснула, но мне труднее не стало. Значит она и во сне помогает. Ну и дела!

Стефан кивает, только сейчас заметив в кресле маленькую женщину с изумрудно-зелёной чёлкой. Собственно, одна только чёлка и торчит из укутавших её одеял. По привычке всё всегда объяснять своим молодым сотрудникам, он говорит:

– Поначалу во сне такие вещи обычно даже лучше выходят. Сомнения волю не тормозят.

Стефан ещё долго многословно рассказывает про волю, сомнения, сновидения, хотя сам понимает, что не этих объяснений Тони от него сейчас ждёт. Наконец берёт себя в руки, обрывает лекцию на полуслове и отвечает на буквально повисший в воздухе, единственно важный вопрос:

– Да живой он. Мало кто во Вселенной до такой степени жив! Просто настолько не здесь, насколько вообще возможно. Поэтому всё, что он сделал, сейчас пытается отмениться, словно не было ничего. Даже Проходы начали закрываться, что логично, это же он их открыл. Этого я не предвидел, хотя мог бы и догадаться; ладно, теперь буду знать. Когда я понял, что происходит, сразу пошёл к тебе. Проходы – чёрт с ними, откроем. А твоё кафе нам никак нельзя потерять. Юргис конечно вернётся, наведёт чары заново, но не факт, что получится точно как было. Чего доброго, без пианино останемся, или раковина на кухне исчезнет. Видал я в гробу такие нововведения, лучше не рисковать.

– Погоди, – говорит Тони. – Ты что, тоже вспомнил, как его звали… зовут? Я надеялся, это у меня просто фантазия разыгралась. Ум за разум зашёл.

– Вспомнил, – неохотно соглашается Стефан. – И все его дурацкие прозвища заодно. Но это нормально, я думаю. Ничего такого ужасного не означает. Просто показывает, насколько он сейчас далеко.

Ты конечно отлично рассказываешь, – мрачно думает Тони. – Только для начала себя убеди.

В дальнем конце помещения, за кухней, где у Тони спальня, мастерская, кладовка и прочая частная жизнь, открывается дверь, и на пороге появляется сонный, встрёпанный, хмурый, как то, что у нас в ноябре вместо утра Тони Куртейн.

– Ну ни хера себе, – растерянно говорит он, обводя глазами присутствующих. – Это я ничего так зашёл.

Тони наконец бросает кастрюлю с Вальгаллой, подходит к своему двойнику и молча его обнимает. Тони Куртейн вздыхает:

– Ясно. Значит не показалось. Надо было тебе.

Стефан, большой любитель порядка и дисциплины, встаёт, подходит к плите. Поварёшкой в чужую кастрюлю не лезет, он конечно хамло, но всё-таки не настолько, только глядит на беднягу тяжёлым взглядом – дескать, давай сама, без присмотра аккуратно вари. Думает: боже, какой я смешной, даже кастрюлю не могу оставить в покое, всё непременно должно идти по плану, который нравится мне!

Наконец Тони спрашивает:

– Хочешь кофе?

– Больше всего на свете, – отвечает его двойник.

– Я тоже, – встревает Стефан. И даже спящая Жанна издаёт из-под своих одеял одобрительный писк.

Буквально через пару минут Тони уже разливает кофе по кружкам. У него особо не забалуешь, будь ты хоть трижды благородный напиток: если повару надо быстро, значит как миленький сразу будешь готов.

Тони Куртейн пьёт свою порцию большими глотками и улыбается:

– Хорошо.

– Я так рад, что ты тут, – говорит ему Тони. – Вот просто спасение! Теперь сто пудов не исчезнем. Как ты вообще пришёл?

Тони Куртейн разводит руками – дескать, нашёл кого спрашивать. Но всё-таки отвечает:

– Прикинь, мне снилось, что ты пытаешься до меня дозвониться. Звонок всё время срывается, но я точно знаю, что это ты, хотя даже во сне понимаю, что невозможно позвонить с Другой Стороны. Короче, снилось, что ты звонишь, я подскакивал, засыпал и снова подскакивал от того, что во сне звонит телефон. После четвёртого раза у меня сдали нервы, и я пошёл будить Эдо. В восемь утра, в его выходной! Жизнью, можно сказать, рисковал. Но кого мне ещё просить, чтобы на Другую Сторону сбегал, быстро нашёл тебя, узнал, что случилось, вернулся и мне рассказал. В общем, я приготовился к худшему, вошёл в его спальню и оказался здесь. Как – неведомо. Но Эдо в последнее время стал совсем странный. Чокнутый северный жрец! Не удивлюсь, если он просто тупо колдует во сне, а потом ни хрена не помнит. Это многое объяснило бы. Например, почему у нас пару дней назад солнце взошло на севере. И откуда в моём чайнике взялись носки.

– Во сне колдовать даже легче. Сомнения волю не тормозят, – объясняет Стефан; он сегодня это уже говорил, но лишний раз напомнить не помешает. К тому же, Тони Куртейн совсем недавно здесь появился, а значит, предыдущую лекцию пропустил.

Тони, не на шутку испуганный его бодрым тоном, потому что давно знает Стефана – нормальный жизнерадостный Стефан выглядит и ощущается совершенно не так! – наливает в стакан настойку на Бездне, потому что – ну а чем ещё такого утешишь, тяжёлая артиллерия тут нужна.

От настойки на Бездне Стефан приходит в себя, наконец-то снова становится Стефаном, которому сам чёрт не брат.

– Я окно открою, – говорит он Тони. – То, которое выходит на улицу. Замёрзнем, как цуцики, зато городу так будет спокойней. Легче до меня дотянуться – вот он я, не пропал, не помер, с вами в кафе сижу.

Садится на подоконник, достаёт небольшой чёрный бубен, как бы из внутреннего кармана, а на самом деле, откуда-то из себя. Говорит уверенным тоном, от которого у Тони камень падает с сердца:

– Да нормально всё будет. Даже если Юргис с концами сгинул, я его сюда приведу.

Эдо

ноябрь 2020 года

Чему он действительно научился у Сайруса, так это в любой непонятной ситуации говорить себе: «Интересно, эксперимент!» – и действовать соответственно, по наитию, по вдохновению, по велению собственной левой пятки и развесёлых Четвёртых Небес. Причём вовсе не был уверен, что метод попал в хорошие руки, в смысле, что он сам такой же крутой как Сайрус и играючи справится с чем угодно, но всё равно продолжал. Потому что «интересно» – самое главное в мире, солнечный свет, кислород, или чем там на самом деле клетки питаются. Лично мои – интересным. Против метаболизма всё-таки не попрёшь.

Непонятными теперь были все ситуации, по умолчанию. Но не потому, что он внезапно перестал понимать элементарные вещи. Просто изменил точку зрения. Везде и во всём ему теперь виделся огромный веер возможностей, вариантов, не двойное даже, а тысячекратное дно. Слишком сложно, зато настолько красиво, что ладно, пусть будет сложно, чёрт с ним.

В тот день он проснулся то ли среди ночи, то ли всё-таки уже утром – в ноябре очень поздно светает, не разберёшь – услышав, как по коридору идёт Тони Куртейн; не то чтобы тот как-то особенно громко топал, зато так внятно о чём-то тревожился, что поди не проснись. Эдо, с одной стороны, почти испугался: это что же у нас стряслось? А с другой, он ужасно не выспался и ни за что, хоть стреляй, не хотел вот прямо сейчас просыпаться в недобром мире, полном дурацких проблем.

Короче, в здравом уме на такой эксперимент, пожалуй, всё-таки не решился бы, а спросонок вышло как-то само: начертил в воздухе знак Возвышения, которому научился у Киры, возвышая при этом не Тони Куртейна, который вообще пока не пришёл, а саму ситуацию. То, что произошло, вернее, вот прямо сейчас происходит. Пусть когда Тони войдёт, случится самое наилучшее из возможного в сложившихся обстоятельствах – такая у него была логика. Из чего, вероятно, следует, что на самом деле он тогда вообще не проснулся. Наяву даже если бы до такого додумался, решил бы, что ерунда, а во сне что угодно может показаться логичным, на то и сон.

Он даже увидел продолжение сна: как Тони Куртейн открывает дверь, но заходит не в его комнату, а в кафе своего двойника. И, несмотря на шок и растерянность, явно очень этому рад. Подумал, переворачиваясь на другой бок: здорово получилось! Вдвоём они что угодно разрулят, пока я буду спать. Значит, знаком действительно можно возвысить не только самого человека, но и ситуацию, в которую он попал. Надо запомнить. Суперполезный лайфхак.

* * *

Когда проснулся по-настоящему, было светло, время приближалось к полудню, и что особенно приятно, это в кои-то веки не имело значения: у Эдо не было никаких планов на выходной день. Чего левая пятка пожелает – вот и все планы. А левая пятка пока желала барственно возлежать.

Лежал, вспоминал, что ему – снилось? не снилось? Ладно, Тони расскажет, заходил ли он среди ночи, и если да, что случилось потом. Но кстати, даже если просто приснилось, наяву всё равно обязательно надо попробовать, – думал Эдо. – Интересно, что из этого выйдет. Как подействует знак Возвышения, если не к конкретному человеку, а к самой ситуации его применять?

Ну, по крайней мере, дома Тони Куртейна не было. Эдо не обходил все комнаты, только спустился в кухню, просто присутствие и отсутствие очень по-разному ощущаются, особенно когда речь о смотрителе Маяка. Кофе пришлось варить самому и пить в одиночестве. Но иногда разнообразия ради так даже и хорошо.

В холодильнике было шаром покати; ладно, это нормально. Они с Тони всегда примерно так хозяйство вели: то густо, то пусто. Так жить интересней: каждый день холодильник прямо с утра напоминает, насколько непредсказуема жизнь. Только на кофе непредсказуемость жизни не распространялась. Кофе, как воздух – в любых обстоятельствах был.

Он допивал кофе и курил сигарету – первую, как всегда по утрам, за Сайруса, такой у него теперь был ритуал. Сайрусу, вроде, не особенно надо, в смысле, сам за себя покурить уже может, но, во-первых, тот был в восторге – ты же мне жертву, как высшему духу приносишь! Как настоящий дикий первобытный шаман! – а во-вторых, Эдо, памятуя, что расстояние просто условность, представлял, как с каждой затяжкой понемногу вдыхает в Сайруса жизнь. Был ли от этого толк, он не знал. Честно говоря, сомневался. То есть, умом вообще не верил, но смутно чувствовал, что какая-то польза от его усилий всё-таки есть. Ну и вообще это было приятно, как встреча со старым другом. Словно Сайрус каждое утро на минутку заходит с ним покурить. Было бы здорово, – думал Эдо. – Потому что весь этот мистический «обмен разумов» со спецэффектами дело, конечно, хорошее. Но мне бы живьём повидаться, я – простой человек.

В общем, Эдо допивал кофе и курил сигарету для Сайруса, когда услышал, что в холле стукнула дверь, судя по звуку, не та, которая просто выход на улицу, а та, откуда заходят, возвращаясь на Маяк с Другой Стороны. И на всякий случай пошёл посмотреть, кто пришёл, и в каком состоянии – мало ли, может надо помочь.

Увидев Юстаса из Граничной полиции, Эдо так удивился, что даже забыл поздороваться. Просто стоял и смотрел. Потому что Юстас на Маяк никогда не приходит. Он же великий мастер, непревзойдённый знаток всех Путей.

Наконец сказал:

– Если вы к Тони Куртейну, его сейчас нет. Смотался куда-то. И даже надушенную прощальную записку мне под подушку не положил.

– Почему «надушенную»? – равнодушно уточнил Юстас.

– Когда-то так было принято. Причём запах давал дополнительную информацию, не грубо в лоб, а как бы слегка намекал. Например: «буду тосковать по тебе», или «развлекайся, ни в чём себе не отказывай», или даже «никогда не вернусь». По крайней мере, Тони мне так рассказывал. Надеюсь, он не выдумал, а действительно прочитал.

Юстас кивнул – дескать, теперь понятно – и сел на стул. Даже скорее рухнул. Эдо только сейчас заметил, как он осунулся. И бледный до зелени. Спросил:

– Вы Другой Стороной отравились? Вызвать врача?

Юстас отрицательно помотал головой.

– Уже всё нормально. Почти. Если у вас есть кофе…

– Да не вопрос!

Эдо метнулся в кухню, схватил свою чашку; жалко, там мало осталось, буквально на дне. Принёс Юстасу, сказал:

– Это мой, допивайте. А я пока новый сварю.

Юстас выпил остывший кофе залпом, как принимают лекарство, одним глотком. Спросил:

– А можно я с вами пойду на кухню? Как-то мне нехорошо становится в одиночестве. А вдвоём вполне ничего.

– Конечно. Сам бы предложил, если бы не тормозил спросонок. Пошли. Правда, в холодильнике у нас нынче космос. В смысле, так же темно и пусто. А то бы я вас заодно накормил.

– Ой, нет, не надо! – Юстас содрогнулся, словно Эдо уже силой запихивал ему в рот ложку супа, или, не приведи господи, шмат холодца.

– Вы в безопасности, – невольно улыбнулся Эдо. – Говорю же, еды в доме нет. Зато, кстати, выпивки море. Мы с ней не справляемся. Просто не успеваем. Так себе из нас алкаши. Хотите чего-нибудь?

Юстас задумался, наконец кивнул.

– Да, наверное. Добавьте мне в кофе виски. Или нет, лучше ром.

Пока варился кофе, Юстас стал более-менее нормального цвета. Бледный, но хоть не зелёный, как зимний салат. И характерное выражение «кажется, я помираю» сменилось вполне рядовым, житейским «хреново идут дела». Так что Эдо наконец решился его спросить:

– Что-то случилось? Почему вы пришли на Маяк?

– Потому что на Другой Стороне Проходы закрылись, – ответил Юстас.

– Как?! – опешил Эдо. – Все?

– Все, не все, не знаю. Это проверить надо. Но я семнадцать раз обломался, пока добирался до Маяка. Который, кстати, почему-то зелёным светится. Хотя всегда синий же был.

– Вот это как раз нормально. И даёт ответ на вопрос, куда делся Тони Куртейн. К своему двойнику пошёл завтракать. Маяк всегда светит зелёным, когда они вместе, вдвоём.

– Ничего себе! – присвистнул Юстас. – Я не знал.

– Да никто не знал. Раньше смотрители Маяка с двойниками наяву не встречались. Тони всех обскакал. Так что за беда приключилась с Проходами?

– Вот именно что беда. Я Эву домой провожал, ей зачем-то прямо с утра пораньше приспичило; ладно, надо так надо, отвёл. Туда нормально прошли, как всегда, никаких ощутимых отличий. Она убежала, а я попытался вернуться обратно. И ни хрена. Несколько раз попробовал, думал, может не выспался? Или просто так сильно не хочу уходить оттуда, где осталась она? Ну мало ли. Как только не взбрыкивает подсознание. Любовь, говорят, творит с людьми чудеса. А чудеса бывают и неприятные.

– Это факт, – подтвердил Эдо, крупный специалист по неприятным чудесам.

– Короче, – продолжил Юстас, – я много раз пробовал. И в том месте, и по дороге, пока шёл на Маяк. Нету к нам оттуда Проходов. Как будто вообще никогда их не было. Ну, ощущается так. Я испугался, как в жизни ничего не боялся. Впервые так влип. И ещё наш Маяк светит зелёным, непонятно, можно ли будет на такой новый свет пройти. Как будто весь мир поломался, и я среди обломков застрял. Плюс, мне же на Другой Стороне всегда сразу становится дурно. Хочется повеситься, застрелиться и заодно выпить яду. А теперь ещё и зверски тошнит.

– Не понимаю, как вы вообще справились, – вздохнул Эдо. – Я бы сдох.

И одновременно подумал голосом Сайруса: когда такое творится, надо не ахать и охать, а срочно бежать за помощью к старшим жрецам.

И ведь не поспоришь. Ладно, кто у нас нынче тут «старший жрец»? Достал телефон и набрал Ханну-Лору, благо знал её номер ещё с тех времён, когда только вернулся домой, и все носились с ним, как с писаной торбой. А Граничная полиция взяла под охрану, как особо ценный объект.

Ханна-Лора ответила сразу, он не успел обдумать, как ей всё объяснять. Может так даже лучше, сказал коротко, чётко:

– На Маяк пришёл Юстас, говорит, на Другой Стороне закрылись Проходы. Он сам, с учётом обстоятельств, вполне ничего, даже врача не надо, я ему кофе с ромом дал. Тебе как удобней, чтобы мы к тебе приехали, или сама придёшь на Маяк?

– А почему приехать должны вы оба? – опешила Ханна-Лора. – Ты тут при чём?

Закономерный вопрос. Эдо не то что заранее заготовил эффектный ответ, просто сам очень ясно сейчас понимал, почему это его касается, но хоть убей, не мог сформулировать, а на старом жреческом оказалось легко: «Тэре Ахорум шао», – и точка. Дескать, есть на свете такая интересная штука, Большая Судьба. Ханна-Лора не маленькая, что из этого следует, сообразит сама.

Сообразила. Сказала:

– Если Юстасу точно не нужен врач, вари ещё кофе. Буду на Маяке через десять минут.

– Ты Ханне-Лоре звонил? – спросил Юстас.

Эдо кивнул. И сказал, поскольку догадывался, что сейчас больше всего волнует Юстаса:

– С Эвой нормально всё будет. Если вдруг даже в квартире Кары Проход закрылся, я сам её на Маяк приведу. Она когда собиралась вернуться?

– Сегодня же вечером. Поэтому, собственно, с утра подорвалась, чтобы кучу всего успеть.

– Вообще отлично. Поговорим сейчас с Ханной-Лорой, и пойду на Другую Сторону. Телефон Эвы знаю. Мы знакомы давным-давно.

– Да, я в курсе, – Юстас выдал бледную тень улыбки. – Мы же с ней из-за вас в Элливаль весной ездили. Ну, то есть, из-за вашего мёртвого друга. Он – охренеть какой.

– Спасибо, – ответил Эдо голосом Сайруса. – Я – дааа. Не то слово, любовь моей жизни. Шикарный парень вообще.

Они так смеялись, что оконные стёкла звенели. Уронили на пол пустую чашку, ещё и столкнулись лбами, одновременно бросившись её поднимать. Короче, Сайрус разрядил обстановку. И Юстас от смеха – так часто бывает – резко поздоровел.

Ханна-Лора пришла не через десять минут, а через все двадцать, зато с горячими круассанами. Эдо машинально взял сразу два, причём не потому что голодный, а типа себе и Сайрусу – так проникся прогрессивной идеей, будто расстояние ерунда. Осознав это, не рассмеялся только потому, что к тому моменту выдохся. Но слопал оба, один за другим, молниеносно, пока разливал кофе по чашкам. Без завтрака всё-таки трудно прожить.

– Ты точно в порядке? – недоверчиво спросила Ханна-Лора Юстаса. – Фантастика. Ты же Другую Сторону и раньше не выносил. А уж теперь-то! Как вообще жив остался?

Тот развёл руками, почти виновато. Дескать, не помер, обманул твои ожидания, извини.

– Я его исцелил мистическим способом, – без тени улыбки сообщил Ханне-Лоре Эдо. – Методом чудотворного наложения мёртвого элливальского жреца.

– Это ты отлично придумал, – так же серьёзно ответила Ханна-Лора. – Новое слово в медицине сказал. До тебя никто не догадался делать пострадавшим от Другой Стороны компрессы из элливальских мертвецов.

– Может и догадались, – возразил Эдо голосом Сайруса. – Да кто бы им дал.

Ханна-Лора нахмурилась, но тут же улыбнулась, кивнула:

– И то. Ты лучше скажи, зачем я тебе понадобилась? Что ты хотел узнать?

– Узнать? – удивился Эдо. – Да вроде бы ничего. У меня не вопросы, а просьба. Если у нас на Другой Стороне Проходы закрылись, это трындец как плохо. Я сейчас туда пойду, посмотрю, что можно сделать, но совсем не уверен, что у меня получится. Открывать Проходы меня не учили. Вообще ничего похожего не припомню. Но ты-то точно умеешь их открывать!

– С чего ты решил?

– Понятия не имею, – честно признался он. – Но совершенно уверен. На деньги поспорил бы, да спорить не с кем, где я найду таких дураков. Это знание, понимаешь, как бы разлито в воздухе. И я его просто оттуда взял.

– Всё, приехали, – вздохнула Ханна-Лора. – Здравствуй, дорогая северная традиция. Давно не виделись. Узнаю неподражаемый стиль.

– Ну, я правда не совсем зря на Чёрный Север смотался, – согласился Эдо. – Можно сказать, окупил бензин. Но важно сейчас не это. Проходы! Они не должны быть закрыты, что бы там, на Другой Стороне, ни случилось. Проходы в Граничных городах – дыхание мира. А мир у нас общий, один.

Сам себя слушал как бы со стороны, удивляясь: откуда я это знаю? Что, тоже от Киры? Она меня так туго набила сокровенными тайнами, как мясник набивает бирвурст[29]? Удивление было не совсем настоящее, скорее дань старой привычке считать одни вещи возможными, а другие не очень, уступка скептическому уму, который явно дышал на ладан, доживал свои последние дни. Для умирающего ничего не жалко, лишь бы ему полегчало. Хочешь удивиться? Ну, удивись.

– Эту точку зрения я не разделяю, – фыркнула Ханна-Лора. И улыбнувшись так тепло, как обычно не улыбаются в споре, добавила: – Между прочим, именно с вопроса о единстве якобы общего мира и начался раскол в нашей традиции. Давным-давно, задолго до наступления эпохи Хаоса. И вдруг всё по новой! Смешно.

– Только я не выйду из храма, хлопнув дверью, и не уеду на Чёрный Север, – в тон ей ответил Эдо. – Потому что мы, во-первых, на Маяке, а не в храме. Я сейчас вообще тут живу! А во-вторых, северяне меня на порог не пустят. Они, понимаешь, считают, что моё место тут. И на нашей Другой Стороне. Да везде понемножку. Лишь бы подальше от их винных погребов. Хочешь, кстати, попробовать, какое вино там считается неудачным? У нас ещё, вроде, осталось… буквально на дне.

– Очень хочу, – вздохнула она. – Но у меня разгар рабочего дня!

– Зато я на больничном, – оживился Юстас. И в ответ на возмущённый взгляд Ханны-Лоры напомнил: – Я же отравился на Другой Стороне.

В итоге, Эдо налил вина им обоим. И буквально на палец, чтобы снова ощутить счастливый вкус тёплой морозной осенней ночи в Хай-Нехае, себе. Сказал Ханне-Лоре:

– Я, знаешь, тот ещё теоретик. Спорить о мироустройстве совсем не готов. Могу согласиться, что мир ни фига не един, мне не жалко, а миру сто пудов всё равно, что мы тут о нём говорим. Но дыхание есть дыхание. Если Проходы закрылись, и мир начнёт задыхаться, мы здесь это тоже почувствуем. Пожалуйста, помоги.

– Пока я чувствую исключительно облегчение, – неохотно ответила Ханна-Лора. – Ещё не знаю, что стряслось на нашей Другой Стороне, но я больше не ощущаю их панический страх и унылую злую покорность, которые отравляли нам атмосферу…

– А разве они отравляли? – хором спросили Эдо и Юстас.

Ханна-Лора пожала плечами:

– Если вы ничего такого не чувствовали, значит для вас – нет. А для меня – да. Я чувствительная. Ничего не могу игнорировать, даже самый слабый сигнал. Скажу больше, я даже к тамошним духам-хранителям ходила, хотела их попросить, чтобы хоть половину Проходов закрыли. Потому что чем дальше, тем хуже. Когда все начнут чувствовать, как у нас испортилась амосфера, поздно будет уже исправлять. Они меня, конечно, послали подальше, предварительно напоив; ладно, имеют право. Иного исхода переговоров наивно было с моей стороны ожидать. Но слушайте, вот просто поверьте мне на слово, передать не могу, как у нас сегодня с утра хорошо! Я подумала, на Другой Стороне жизнь наладилась. Может, духи-хранители наконец психанули и заколдовали всё население, или Бездна вернулась, ну мало ли. Иногда случаются чудеса. Ждала Кару с хорошими новостями, а у них, значит, просто Проходы закрылись. Ладно, за наших можно не волноваться, кому надо, придут на свет Маяка…

– Эй, – перебил её Эдо, – какое может быть «просто»? «Просто» Проходы не закрываются. Это значит, что случилась большая беда. Какая – потом разберёмся. Сначала Проходы. Говоришь, просила закрыть половину? Ну слушай, какие проблемы. Не обязательно сразу все открывать. Штук десять вполне достаточно. Ладно, для начала хотя бы пять!

– Охренел вообще, – Ханна-Лора выглядела не столько сердитой, сколько растерянной. – Ты чего вдруг раскомандовался? Что за дела?

Эдо, с одной стороны, и сам не знал, чего раскомандовался, как его так занесло. А с другой, всё он знал, конечно. Всё, кроме нужных для объяснения слов.

Поэтому начертил в воздухе священный знак Возвышения в твёрдой уверенности, что лишнее возвышение ни человеку, ни ситуации точно не повредит. Сказал:

– Просто ты офигенная. Не представляешь, насколько; я серьёзно, у тебя пик офигенности ещё впереди, сама потом удивишься. Но уже прямо сейчас достаточно офигенная, чтобы всех нас в трудный момент спасти. Не только нашу изнанку, нам тоже нужны Проходы с Другой Стороны. Если это надолго затянется, хаос нас захлестнёт, как уже было – собственно, на твоей памяти, я-то про Исчезающие Империи знаю только из книг. Короче, нам самим позарез нужна эта связь. Другая Сторона нас своим тяжёлым дыханием – ну, структурирует, что ли. Держит в форме. Не знаю, как сформулировать. Но ты и так поняла.

Ханна-Лора смотрела на него, как на хтоническое чудовище, зачем-то вылезшее из свадебного пирога. То есть, без особой симпатии, но с уважением. И с ясным пониманием, что он, при желании, может испепелить её взглядом, что, кстати, не было правдой. Испепелить совершенно точно не мог. Кира его этому не научила. И правильно сделала. Не с моим темпераментом. А то был бы потом как дракончик из анекдота: папу съел, маму съел, бедный я сирота, – думал Эдо и слышал, вернее, чувствовал, как Сайрус хохочет в голос, подавившись сигарным дымом где-то там у себя, на пустынном морском берегу.

– Они там, по большей части, совершенно невыносимые, – добавил он примирительно. – И жизнь у них тоже невыносимая. И атмосфера. Да вообще всё! Я, на самом деле, понимаю, почему Юстас там еле выдерживает, а тебе становится плохо даже от слабого сквозняка. И не то чтобы только теоретически. Если что, по моим жилам до сих пор бежит кровь человека Другой Стороны. А по другим, будем считать, тоже жилам струится их золотой и зелёный свет. Я знаю, чего это стоит, и каково им приходится. Но самое главное, я знаю, зачем.

– Что – «зачем»?! – окончательно растерялась Ханна-Лора.

– Зачем они такие невыносимые. И почему там так нелепо устроена жизнь. Мучительные реальности вроде нашей Другой Стороны нужны, чтобы отбрасывать прекрасные невесомые тени, рождённые отчаянием тамошних жителей. Понятно, не всех подряд, а только тех, кто ощущает себя там в ловушке, откуда-то знает, что всё должно быть не так. Результатом их безнадёжных мечтаний, страстей, устремлений, безоглядной любви к тому, чего нет, иногда становятся дивные тени, возможности, шансы. Многие исчезают бесследно, но некоторые с временем осуществляются, наполняются подлинной жизнью, и потом уже кажется, будто они были всегда; я не знаю, как это устроено, как совершается выбор, почему одни тени тают, а другие овеществляются, но иногда происходит вот так.

– Сайрус говорил то же самое, – внезапно вмешался Юстас. – Ваш друг, мёртвый жрец. Не мне, а Эве, но я-то переводил. Другими словами, но по смыслу один в один. А под конец он вообще выдал гипотезу: может, на самом деле наша реальность тоже из чьей-то мечты родилась. И так убедительно говорил! Я когда услышал, думал, что чокнусь. Но им нужен был вменяемый переводчик; короче, как всегда, работа спасла.

– То-то и оно, – кивнул Эдо. – Я на самом деле, сам толком не понимаю, кто вложил в меня это знание. Сайрус? Кира? Или сама реальность? У нас же очень разговорчивый мир. Все свои тайны готов открыть, да никто не слушает. А кто слушает, не понимает всё равно ни черта. Я, собственно, тоже не особо понятливый. Зато общительный. И препод со стажем, язык нормально подвешен. То, чего сам толком не понимаю, могу доходчиво пересказать. Короче, вполне может оказаться, что мы в большом долгу у нашей Другой Стороны. А такие долги, даже гипотетические, лучше в нужный момент отдавать.

Он повернулся к Ханне-Лоре, которая задумчиво крутила в руках всё ещё почти полный стакан.

– Посмотри на меня, пожалуйста.

Растопырил пальцы, как Кира во сне научила. Спросил:

– Знаешь эту технику?

Ханна-Лора отрицательно помотала головой.

– Священный знак Радости, – объяснил Эдо. – Чтобы отворять Четвёртые Небеса.

– Почему именно «четвёртые»? – изумилась она.

– Понятия не имею. Мне сказали, как небеса считают, меня не касается, для начала достаточно научиться их открывать. Знак для Другой Стороны, над нами эти радостные небеса и так всё время открыты. Но если у нас действительно атмосфера испортится, я знаю, что делать. А теперь и ты будешь знать.

Ханна-Лора нахмурилась. Потом улыбнулась. Стукнула кулаком по открытой ладони, как рыбаки в порту, когда сговариваются с рестораторами о продаже улова. Сказала:

– Ладно, нормальная сделка. Магия Чёрного Севера на полу не валяется. Беру.

* * *

Проводив Ханну-Лору и Юстаса, Эдо не сразу рванул на Другую Сторону. Сперва пошёл в «Украду Пирог» по соседству и – ну, предположим, позавтракал, если можно считать завтраком то, что ешь в половине четвёртого пополудни. Даже не потому, что был такой уж голодный, после полудюжины круассанов вполне мог бы до вечера бодро скакать. Просто оттягивал момент, когда придётся пойти на Другую Сторону, спросить: «Что у вас случилось?» – и узнать. Не только уступал естественному человеческому желанию как можно дольше избегать неприятностей, но и как бы давал ситуации возможность исправиться, думал: пусть сперва Ханна-Лора, которая, вроде, сразу туда побежала, откроет хотя бы пару Проходов, а ещё лучше, выяснит, что ничего делать не надо, и так уже всё нараспашку; предположим, это был случайный технический сбой.

Поэтому после завтрака вернулся на Маяк, под предлогом переодеться, на Другой Стороне почти всегда холодней. Долго возился в холле, наводил там порядок, расставлял на столе бутылки с джином и ромом, писал записку с телефонами дежурных врачей Граничной полиции и центрального госпиталя – собственно, правильно делал, мало ли кто на Маяк вернётся, и неизвестно, как себя будет чувствовать, вдруг ещё хуже, чем Юстас, а нас с Тони нет, – думал Эдо, тщательно протирая салфеткой стаканы, и вот это уже, конечно, было лишнее. Всё, – сказал он себе, – пошли.

* * *

На Другую Сторону прошёл легко, как всегда, обычной дорогой, через любимый Юстасов двор. Ну то есть, как – любимый, просто ближе всех к Маяку. Юстас меня от Тони обычно в последний момент уводил, когда руки уже начинали становиться прозрачными, – вспомнил Эдо. – Я всякий раз обмирал от ужаса, но прикидывался невшибенным героем – ничего со мной не случится, если ещё полчаса посидеть! И тут приходил мой спаситель, Юстас из Граничной полиции, неумолимый как смерть. Я его обзывал «разрушителем наслаждений» и «разлучителем собраний», не объясняя, откуда цитата[30], и что означает; кстати, надо будет при случае ему рассказать.

Проход из этого двора вёл на набережную Нерис, и в обычные времена довольно безлюдную, а сейчас – локдаун, ноябрь, туман – совершенно пустынную, как, впрочем, весь город здесь, на Другой Стороне.

Первым делом включил телефон и позвонил Каре. Спросил, не здороваясь:

– Что у вас с Проходами?

– Закрылись, – ответила та. – У меня в квартире остался, и вроде бы, это всё. Причём понятно, почему, к сожалению. У нас Юргис ушёл. То есть, сгинул. Совсем.

– Кто у вас сгинул?

– Ай, ну да, – спохватилась она, – ты же не знал его настоящего имени. Для тебя – Иоганн-Георг.

– Точно, вот же как его звали! – обрадовался Эдо. – А хвастался, что навсегда своё последнее имя сжёг. Хорошо, что передумал, с именем в сто раз удо…

Он осёкся на полуслове, осознав наконец смысл сказанного. Растерянно переспросил:

– Погоди, как это – «сгинул»? Куда? На кой чёрт?!

– Стефан говорит, что по делу. Вроде, должен скоро вернуться, и тогда всё станет нормально, Проходы снова откроются, хорошо заживём. Но похоже, Стефан сам не особо уверен. Не понравился мне его тон.

– Проходы Ханна-Лора, по идее, уже прямо сейчас открывает, – сказал Эдо.

– Ханна-Лора? Ты спятил? – встревожилась Кара.

– Да не особо. Не сильней, чем всегда. Просто она мне пообещала. И, вроде, сразу сюда пошла. Часа полтора назад дело было. Может, что-то успела уже…

– Она тебе обещала? – перебила его Кара. – То есть, сперва ты потребовал?!

– Да почему сразу «потребовал»? Вежливо попросил.

– А Ханна-Лора умеет открывать Проходы здесь, на Другой Стороне?

– Умеет, конечно. Какие проблемы. Как ни крути, а жреческая традиция у нас в эпоху Исчезающих Империй была о-го-го.

– Эй! – Кара рассмеялась совершенно как в старые времена. – Я с кем вообще разговариваю? Из какой тёмной пещеры ты вылез, чокнутый древний жрец? И куда подевал моего приятеля Эдо Ланга? Надеюсь, не укокошил, а всего лишь спёр у него телефон?

– Вот ты смеёшься, – вздохнул Эдо, – а мне в последнее время всё чаще кажется, что таки да, укокошил. Но я стараюсь придерживаться более оптимистической версии: просто связал по рукам и ногам и запер в подвале. Или даже в той тёмной пещере, откуда вылез я сам.

* * *

Поговорив с Карой, Эдо решил зайти к Тони, расспросить Стефана, или хотя бы просто на него посмотреть, убедиться, что он в порядке, в смысле, сияет, как прежде сиял, это самое главное, остальное как-нибудь да уладится, это же Стефан, на нём здесь всё держится, он великий шаман. И Тони, и его двойника тоже не помешает увидеть своими глазами, всем телом почувствовать – вот они, не мерещатся, есть. И тогда – по крайней мере, он на это надеялся – наконец станет ясно, что ему теперь делать. По идее, я же очень полезный, – думал Эдо. – Столько хрен знает чего могу. Надо только сообразить, с чего начинать, а потом само понесётся. Ну вот, приду в этот их дискретный кабак, сяду там в кресло, выпью рюмку райской настойки на какой-нибудь летней ночи, съем котлету и сразу соображу.

Кара сказала, что пару часов назад Тонино кафе размещалось в закрытом бюро переводов на улице Басанавичюса. То есть, в кои-то веки можно не рыскать по городу в надежде случайно на них напороться, а просто пойти туда. Отсюда пешком минут двадцать, – прикинул Эдо. – Правда, почти всю дорогу в гору; ладно, значит, будем считать, полчаса.

Начертил в воздухе Кирин знак Возвышения – для всего мира сразу, но в первую очередь всё-таки для себя, в надежде, что это поможет делать всё правильно даже действуя наобум, наугад. Быть полезным; ладно, хотя бы уместным, на худой конец, просто не навредить. Вложил в этот жест столько силы, что даже в глазах потемнело; подумал без особой уверенности: ну, это же, наверное, хорошо?

Достал из кармана плеер, чтобы шлось веселее; почти не удивился, что услышал музыку прежде, чем сунул наушники в уши: на фоне всего остального, что с ним в последнее время творилось, это было вполне нормально, подумаешь, причина и следствие поменялись местами, вот уж чудо так чудо, упасть и не встать.

Но в последний момент опомнился, буквально силой себя одёрнул – стоп, погоди, музыка не в плеере, а снаружи. Где-то здесь, поблизости. Офигеть: сумерки на Другой Стороне, опустевший город, сырой осенний туман и труба.

Труба!

Он сперва пошёл, а потом побежал, уже совершенно не сомневаясь, чья это труба – чтобы я Цвету, единственную, неповторимую, с кем-нибудь перепутал?! Да ладно, не настолько я плох.

Цвета стояла под мостом Короля Миндовга. Заметила его, когда подошёл совсем близко, просияла, но не перестала играть. Эдо встал рядом с ней, прислонился спиной к опоре моста, закрыл глаза, чтобы быть не только здесь, а везде сразу. И даже, в каком-то смысле, нигде. Когда пьеса закончилась, и труба замолчала, сказал:

– Ты – чудо. Взяла и случилась. Самый добрый на свете знак.

Кто?

когда?

Поначалу дела шли шикарно, гораздо круче, чем представлял, соглашаясь на эту безумную авантюру. Зная себя, заранее был уверен, что станет люто тосковать по своей развесёлой жизни, по Нёхиси, Стефану, Тони и всем остальным. Но оказалось, то, чем он стал, тосковать не умеет. Не встроена в демонический организм тоска.

Он конечно хотел быть рядом с друзьями, отражаться в них, накрывать своей тенью, опираться на их достоверность, распалять своим тёмным пламенем, согреваться общим теплом, но желание это только желание, на тоску оно совсем не похоже. Хотеть – хорошо.

Ему вообще всё нравилось, без разбора, потому что происходило всему вопреки – в несбывшемся, но каким-то образом овеществившемся мире с невозможным, а всё-таки существующим городом и таким же немыслимым им самим. Готовился к подвигу, но чувствовал себя не героем, а школьником на каникулах, весь мир казался ему бесконечно большим Луна-парком, всех забот – развлекаться и развлекать.

Когда накануне Нового года всюду появились праздничные плакаты с датами, и выяснилось, что наступает тысяча девятьсот девяносто седьмой, он не огорчился, что возвращения придётся ждать аж целых двадцать четыре года; собственно, долго ли это, он больше не понимал. Время оставалось привычно линейным – в том смысле, что события последовательно сменяли друг друга, но он больше не чувствовал его ход, только теоретически помнил, чем год отличается от недели, а на практике этой разницы не ощущал. Что прямо сейчас происходит, то происходит, а «будет скоро», или, напротив, «нескоро» – так вопрос для него вообще не стоял. Поэтому он не придал значения своему открытию, только подумал, что новогодние праздники – полезная штука, заранее напоминают, какой наступает год. Без них запросто можно запутаться в датах и продолбать ноябрь двадцатого – смешно бы было, конечно. Но на самом деле, нет, совсем не смешно.

Он был, наверное, счастлив – по крайней мере, иного названия этому непривычному, ни на что не похожему состоянию сам подобрать не мог. Новое счастье было похоже на острый весёлый голод, на смех от щекотки, на купание в шторм, на сложный медленный танец, стремительное падение и одновременно полёт.

В этом бесконечном счастливом полёте-падении он ни на миг не оставался один. Город, такой живой, достоверный, что невозможно было даже теоретически продолжать считать его несбывшейся вероятностью, всегда, неотлучно был с ним. Не только пространство, обладающее сознанием, объект заботы и место действия, как воспринимал его раньше, а родная душа, почти брат-близнец, бесконечно любимый, изголодавшийся по чудесам, изобретательный, неугомонный, безбашенный, как и он сам.

Город постоянно подбивал его на безумные выходки, вроде той же Дикой Охоты, которая в первые годы, пока он не наигрался, регулярно появлялась на улицах по ночам; впрочем, совсем не такая ужасная, как положено по канону. Призраки носились по городу то в карнавальных костюмах зайчиков, то с военным оркестром и стриптизёршами, то верхом на гигантских бобрах. К счастью, ему и городу нравилось не пугать, а приводить в изумление, оба обожали абсурд, анархию и бардак.

Они очень любили менять местами улицы и смотреть на обалдевшие лица прохожих, которые вышли, к примеру, со Стиклю на привокзальную площадь, или из переулка у филармонии на набережную Нерис. Дразнили горожан, вещая звучными дикторскими голосами из телевизоров и приёмников, а то и просто распахнутых форточек, люков и печных труб: «Внимание, поднимается чёрный ветер, всем приготовиться к плановой трансформации, протрите очки, уберите режущие предметы и успокойте ваших собак». По их общей воле всюду появлялись волшебные лавки – привлекательные, с броскими вывесками, харизматичными продавцами и удивительными товарами; одни назавтра исчезали бесследно, другие задерживались надолго, а куда из них порой выходили растерянные покупатели, прижимая к груди пакеты с зеркальными многогранниками, каменными сердцами, новыми судьбами и часами, идущими вспять, он и сам не всегда представлял.

Проходов на городскую изнанку, которая в этой версии переживала эпоху хаоса, и изменялась до полной неузнаваемости примерно раз в полчаса, он в первый же год открыл так много, что сам не мог сосчитать. Причём большую часть нечаянно: Проходы открывались самостоятельно всюду, куда падал его мечтательный взгляд. Он часто туда заглядывал, но только полюбоваться, как люди ходят в музеи, потому что по милости каких-то загадочных взбрыков материи становился на изнанке невидимым и неслышимым, неосязаемым, неощутимым – воплощённое не-присутствие, гораздо меньше, чем тень.

Но его и дома неплохо кормили, в смысле, без всяких изнанок отлично жилось. Был в восторге от нараспашку открытых Проходов и сияющих призрачных храмов, возникающих в сумерках на дальних холмах; от осмелевших оборотней с русалками и нахальных гостей из других реальностей, открыто гуляющих по городским площадям; от реки Нерис, по его подсказке научившейся превращаться в настоящее солёное море, иногда на целую четверть часа; от фантастических изумрудно-лиловых закатов, звёздных дождей и костров, разгоравшихся в оставленных им на земле следах; от черноголовых чаек, всюду летавших за ним по пятам, как привет от невозможного всемогущего друга, и туманов, доброй половиной которых был сам.

Но самое главное – город был с ним очень счастлив и по уши в себя влюблён. Ликовал: я наконец-то волшебный, я – самый прекрасный, как же мне с тобой повезло!

Как бы дальше ни обернулось, чем бы дело ни кончилось, но это уже получилось. Счастливый несбывшийся город без Стефана – не сомнительная гипотеза, а неотменяемый факт. Не зря я, значит, на свет родился, – думал он. – И сюда тоже не зря попал.

Это постоянное, ровное, без малейшей тени сомнения ощущение смысла было наверное лучшим, что с ним за всю жизнь случилось. Пространство, где всё не зря, где усилия не напрасны – именно так для него выглядел рай.

Он не нуждался в жилье, но иногда ночевал в дедовском доме, который здесь у него, по удачному совпадению, тоже был – без какой-то особой причины, просто ради удовольствия вспомнить, как смешно прежде жил. Спал там почти совершенно по-человечески, смотрел свои старые детские сны, а просыпаясь, варил себе кофе и выходил с кружкой в сад.

Город удивлялся: ух, ты сколько всего умеешь! Даже человек из тебя получается – зашибись. Но зачем тебе быть человеком? Демоном в сто раз веселей!

А он смеялся в ответ: старые навыки лучше иногда освежать. Мало ли, вдруг ещё когда-нибудь пригодятся.

Как в воду глядел.

* * *

Он долго не замечал, что чудесной силы в нём понемногу становится меньше; трудно поверить, что такую беду прохлопал, сам потом удивлялся задним числом. Хотя на самом деле, ничего удивительного: когда слабеешь медленно, постепенно, изменения почти невозможно заметить. В любой момент кажется, всё в порядке, ты примерно такой же, каким был вчера. А что настроение какое-то недостаточно демоническое, в смысле, подозрительно напоминает обычную человеческую печаль, так ёлки, – говорил он себе, – никто не железный. Я, между прочим, всех и всё, что любил, потерял. Нёхиси как-то признался, даже у всемогущих бывают минуты слабости; ай, да ладно, прорвёмся, фигня.

Даже когда нелепо, совершенно по-человечески простудился на каком-то злом сквозняке, не подумал дурного, только посмеялся, чихая: это, что ли, у меня ностальгия так проявляется? Честное слово, лучше бы напился и по бабам пошёл! День провёл, колотясь от озноба и люто сморкаясь, но ночью город потащил его на качели, и примерно после сорок третьего «солнышка» всё как рукой сняло.

Так и не заподозрил неладного. Когда не удавались с первой попытки какие-нибудь масштабные чудеса, думал: значит сейчас нам тут такого не надо; ладно, есть много других идей. Но такое бывало редко, обычно отлично всё получалось, потому что вместе с ним действовал город. Когда и дела, и желания общие, поди подсчитай, кто сколько силы вложил.

Летом двенадцатого года он стал почти ежедневно превращаться в туман. Не всегда по собственной воле, чаще получалось как-то само. Это его не тревожило, в прежней жизни так тоже бывало – стоило устать, огорчиться, или просто крепко задуматься, и всё, привет – рассеялся, заклубился, потёк. Туман был для него не то чтобы самой любимой, скорее наиболее простой и естественной формой существования. Став туманом, он мгновенно успокаивался, оправлялся от любых потрясений и лучше всего отдыхал. Правда, иногда так увлекался, что потом не мог снова собраться; прежде Стефан всегда его выручал, но теперь помощников не было. Поэтому, – неизменно напоминал он себе, стекая с холмов и сладко клубясь в низинах, – не расслабляйся, не отключай контроль.

Это были не пустые слова. Он умел вести себя расчётливо и осторожно в тех редких случаях, когда сам хотел. А сейчас дожить до ноября двадцатого года было главной задачей, самой важной частью работы, которую ни в коем случае нельзя провалить. Стефан очень убедительно объяснил, что без него реальности не смешаются, а значит, все усилия в задницу. И он конечно не мог так жестоко всех, начиная с себя, обломать.

Но осторожность не помогла. Всё равно однажды не смог превратиться обратно. Причём не утратил контроль, не расслабился; то есть конечно расслабился, туманом поди не расслабься, но в меру, точно не сильней, чем всегда. И оставался туманом совсем недолго, ночь не успела закончиться, не о чем говорить, ерунда. Раньше после такого короткого отдыха собирался мгновенно, легко, без усилий, как просыпаются дети после дневного сна.

Он не испугался, конечно: туману неведом страх. Но растерялся, потому что у тумана хреново работает голова. Строго говоря, у тумана вообще нет никакой головы, и это огромное облегчение, пока всё в порядке – клубишься такой красивый, отдыхаешь от собственного непомерно живого ума. Но проблемы без головы не решаются. Туманом их можно, максимум, осознать.

Долго стелился вдоль речных берегов, стараясь собраться и стать хоть чем-нибудь более-менее внятным, для начала любая стабильная форма сойдёт. Но чем больше пытался, тем хуже у него получалось. Таял, рассеивался, уставал. Сил не осталось даже на огорчение, ему стало почти всё равно. Рассеюсь, значит рассеюсь, подумаешь. Для того, кто когда-то родился простым человеком, шикарный конец.

Спасся чудом; смешно говорить о чуде, когда ты сам в этом мире главный источник чудес. Но чудом считается то, что лично для тебя невозможно, и в этом смысле с ним случилось первое настоящее чудо за всё время пребывания здесь: он услышал, как где-то вдали тихо, но вполне различимо звучит бубен Стефана. Невозможный бубен невозможного Стефана! Знакомый, много раз помогавший собраться ритм. С этим ритмом дело сразу пошло на лад, он больше не рассеивался, а сгущался. Сперва заполнил собой неглубокий овраг, а потом оказалось, что больше нет никакого тумана, зато в овраге сидит обалдевший, как пыльным мешком прибабахнутый, прозрачный, как привидение, условно говоря, человек.

Он так громко кричал: «Спасибо!» – что в глазах потемнело, а окрестные псы с перепугу выли потом до утра. Очень хотел, чтобы Стефан его услышал, узнал, что всё получилось: не представляю, как ты это сделал, тебя нет, но ты всё равно меня спас.

Неизвестно, услышал ли Стефан, но город услышал и понял, что друг не просто так дурью мается, а с ним случилась беда. Окружил своим твёрдым каменным, хрупким стеклянным, живым земляным, зыбким речным, тёмным, сияющим, тёплым, тяжёлым телом, извлёк за шиворот из оврага и перенёс в какой-то закрытый на ночь кабак – ешь и пей, что найдёшь, ты прозрачный, в тебя срочно надо добавить материи. Ух ты меня напугал! Больше никогда так не делай. Ты зачем исчезать собрался, как последний дурак?

* * *

В общем, всё тогда закончилось хорошо – в том смысле, что он уцелел, не сгинул, не рассеялся навсегда. Но прежняя весёлая сила к нему не вернулась, так и остался собственной бледной тенью – уже не волшебный демон, ещё не совсем человек.

Он был не на шутку зол – эй, мы так не договаривались! Унесите сраный бурдюк с повидлом, верните блистательного меня! Что я сделал неправильно? В чём допустил ошибку? Какого хрена моя сила ушла?

Вспоминал, как Стефан рассказывал о пространстве, в котором хранятся знания. Думал: жаль, не спросил, какими путями туда приходят. Мне бы в эту вселенскую справочную хоть разок заглянуть!

Этот вопрос его грыз, не давал покоя, натурально сводил с ума, потому что он ненавидел ошибаться, проигрывать, а больше всего на свете – не понимать. В поисках ответа иногда совершал посильные, совсем пустяковые чудеса – превращал тупиковые дворы в проходные, стены домов в зеркала, менял местами двери и вывески, заставлял уличные фонари сиять пронзительным, неумолимым, невозможным в этой реальности синим светом, как Тонин Маяк. И внимательно следил, что при этом с ним происходит, куда девается сила. Однако толку особого не было: по ощущениям получалось, что в никуда. После каждой попытки его натурально мутило от слабости, а тело становилось прозрачным, словно было сделано из дымчатого стекла, но он не сдавался; он не сдавался вообще никогда.

Так бы, чего доброго, довёл себя до полного исчезновения, но Стефан опять его спас. Приснился – не весь целиком, только бубен и голос, который сперва страшно ругался: что за долбаная вселенная, где лучший в мире шаман не может даже присниться другу, зачем она, зараза такая, вообще нужна. Но потом почувствовал, что его слышат, успокоился и всё объяснил. Оказалось, дело в самом месте действия. Когда колдуешь в нормальном, объективно существующем мире, силы всегда прибавляется, потому что реальность полноправно участвует в деле, благодарна за магию и возвращает потраченное с лихвой. А колдуя в несбывшейся вероятности, ты только тратишь, ничего не получая взамен. Несуществующая реальность тоже тебе благодарна, но расплатиться за чудо ей нечем. Нет у неё ничего, кроме собственного отсутствия, не-бытия.

Стефан говорил торопливо, очень громко, словно с глухим: прости, что тебя подвёл. О таких засадах предупреждают заранее, но я ещё нынче ночью сам ничего не знал. Поседел, когда разобрался, что с тобой происходит; ладно, теперь остаётся только держаться, нет нам хода назад. Просил: пожалуйста, не выпендривайся, не трать остатки силы на чудеса. Не пытайся победить судьбу и законы природы, ничего никому не доказывай, просто оставайся живым. Это сейчас и есть твоё невозможное, главное дело, самоотверженный подвиг, остальное наверстаешь потом.

На самом деле, он точно не знал – то ли сам Стефан до него достучался, то ли собственное подсознание внезапно решило выступить под псевдонимом, сослаться на авторитет, то ли в пресловутой вселенской справочной новичкам выдают информацию вот в таком упрощённом для понимания виде – как будто пришёл кто-то умный и всё тебе объяснил. Зато ни минуты не сомневался, что объяснение верное: с правдой всегда сразу внутренне соглашаешься, хочешь того, или нет.

Был благодарен, на всякий случай, всем сразу – Стефану, своему подсознанию и мистической справочной – за этот пророческий сон. Не самая воодушевляющая информация, но со всем на свете можно как-нибудь справиться, когда понимаешь, что происходит, а не мечешься, как курица с отрубленной головой.

Думал недолго – чего тут думать, когда задача ясна. Надо прожить ещё – сколько? Какое сегодня число? Спокойно, без паники, объективно осталось совсем немного. Семь, а не тысяча лет.

Вышел из дома – к городу, который на улице гораздо ближе, чем в помещении; смешная правда про город – он любит заглядывать в окна, но не входит в свои дома. Поэтому чтобы быть вместе с ним, надо выйти на улицу, или хотя бы окно нараспашку открыть.

Сказал вслух то, что они оба и так давно понимали:

– Прости, дорогой, но что-то я больше не волшебное существо. Чудесная сила закончилась, и новой в ближайшие годы не выдадут. Придётся дальше жить человеком. Скучно тебе будет со мной.

– Ты волшебный волшебник! – крикнул ему пробегающий мимо мальчишка лет примерно пяти.

– Пей витамины, и силы появятся, – бодро сказала старушка в спортивном костюме другой старушке в мехах.

– Скучно не будет! – пообещал кому-то по телефону молодой человек в очках.

Город любит разговаривать голосами своих обитателей – просто потому что это красиво, а наш город во всех своих вероятностях, включая самые невозможные, пижон, каких поискать.

– Будь кем хочешь, главное, оставайся, – добавил он уже без прохожих, сам. – Даже не вздумай никуда исчезать! Вот увидишь, всё будет отлично. Теперь моя очередь тебя развлекать.

* * *

На самом деле, конечно, грех жаловаться. Новая, условно тяжёлая жизнь оказалась похожа на человеческую примерно как пейнтбол на взаправдашнюю войну. Рутина, которую всегда ненавидел, его по-прежнему не касалась, для этого он всё ещё был чересчур неземным существом. Ни родни, ни работы, ни обязательств, ни ежедневных расходов – вообще никаких проблем. Даже счета за квартплату не приходили, потому что дом не числился ни в одном из реестров недвижимости, и сам он тоже нигде не числился, в этом смысле магия не закончилась, хоть тут повезло.

Город натурально носил его на руках, баловал, исполнял все желания прежде, чем он их успевал осознать. Хочешь оказаться на крыше вон того высокого дома? Вот тебе крыша! Только смотри, сиди осторожно, раз ты больше не умеешь летать. Хочешь уснуть в овраге, как прежде, когда умел становиться туманом? Спи спокойно, смотри, я стащил для тебя одеяло, укрою и присмотрю, чтобы мимо никто не ходил. Хочешь, чтобы у нас в январе зацвели каштаны, просто потому, что так не бывает? Не вопрос, я их уже разбудил. Хочешь погулять по моей изнанке? Вот Проход, ты сам когда-то его открыл. Хочешь спуститься с холма по тропинке прямо на Ратушную? Это запросто, я устрою, только чур смотри, как следует удивись!

В любую погоду всё время проводил в городе, домой приходил только спать. Это было не просто радостью, но и потребностью, насыщало его, как еда. И отчасти даже работой, по крайней мере, ему самому очень нравилось так считать. Когда ты – невозможное существо, каждый твой шаг по земле становится микроскопическим чудом, незаметно, но необратимо изменяющим мир.

Что микроскопическим – это, конечно, безумно обидно. Ладно, значит придётся сделать очень много шагов.

Раньше его видели только дети и такие же, будем считать, что психи с оголёнными нервами и буйным воображением, каким когда-то был сам. Но способность оставаться невидимым постепенно прошла, и это внезапно оказалось не проблемой, а источником дополнительной радости, вот уж чего совершенно не ожидал.

Теперь на улицах ему приветливо улыбались прохожие, то и дело кто-то здоровался, как со старым знакомым, рассказывал новости, за что-то благодарил. Сам он здесь никого не знал, или просто не помнил, зато его узнавал чуть ли не каждый второй. Чёрт меня разберёт, – озадаченно думал он, отвечая на приветствия незнакомцев, – может я просто всем горожанам снюсь? И сны про меня до такой степени не кошмары, что их приятно вспоминать наяву? То есть, я вовсе не ужас, летящий на крыльях ночи? Не хтоническое чудовище? Ладно, переживу.

Все бариста в кофейнях, которых к этому времени стало уже немало, хотя настоящий бум был ещё впереди, неизменно ликовали при его появлении и всегда искали хоть какой-то предлог угостить. Ему это очень нравилось, хотя по милости города в его карманах неизменно звенела мелочь, уж что-что, а кофе всегда мог себе купить. Но теперь ему стало ясно, зачем духам приносят жертвы. Это просто такой шаг навстречу, обратная связь, способ внятно сказать неведомому: «Ты есть, я это свидетельствую, благодарен и рад».

Он быстро научился принимать всё как должное: дают – бери. Ладил с людьми легко, как в настоящей человеческой жизни ему и не снилось – в первую очередь, потому, что больше ничего от них не хотел. Глупо чего-то требовать от несбывшихся обитателей неосуществлённой реальности, сколь бы достоверно они ни мерещились. Дышат, ходят, радуются, горюют, телом ощущаются как живые, вздрагивают при твоём появлении и тут же практически виснут на шее – уже молодцы. А что не могут дать настоящей, безгранично полной, весёлой и нежной близости, о которой он тосковал – ну так люди не духи, им не положено, и это не вина, а беда.

Чего ему тогда мучительно не хватало, так это работы, настоящего дела – любого увлекательного и захватывающего, не обязательно именно колдовства. Думал: интересно, чем может заняться в человеческом мире обессилевший демон? В самом деле, не секту же создавать. Может снова, как в юности стать художником? Но какой в этом смысл? Чтобы – что?

Однако вспомнив, как однажды помогал Жанне лепить её ангелов, и каким это оказалось счастьем – мять в руках глину, придавать ей форму, переделывать, исправлять – он на радостях, сам не заметив, взлетел к потолку. Что, конечно, было огромной глупостью, потому что отняло кучу сил, зато раз и навсегда закрыло идиотский вопрос про смысл.

От полётов под потолком так ослаб, что гулял потом без пальто, потому что, зараза, тяжёлое; на самом деле, даже смешно. Город на нервной почве ругался не хуже Стефана, голосами прохожих и надписями на стенах, как минимум, на четырёх языках. И куда бы он ни свернул, упорно приводил его в булочную – отъедайся теперь давай!

А вернувшись домой, он нашёл на пороге ящик глины с лейблом GOERG & SCHNEIDER[31], здоровенный, на сорок кило. Всё-таки очень удобно быть поверженным демоном – при условии, что ты по-прежнему любимец богов. То есть, не каких-то абстрактных богов, а живого волшебного города, которого ты же когда-то научил чудесам. И теперь он выпендривается при всяком удобном случае – посмотри, чего я умею! Без твоей помощи, сам!

Печь для обжига город ему на порог не подбросил, хотя явно старался – по крайней мере, это единственное разумное объяснение, откуда в саду появились новенькая микроволновка и ржавая газовая плита. Но печь, в итоге, и не понадобилась: он случайно на практике выяснил, что для обжига достаточно долгого взгляда. Колдовать ему лишний раз, конечно, не стоило, но это, – неуверенно думал он, – наверное, не считается. Просто у меня от природы вот настолько пламенный взгляд.

* * *

Так он второй раз в жизни стал художником, причём ровно по той же причине, что в юности: от невозможности колдовать. Только тогда абстрактно мечтал о чём-то несбыточном, а теперь хотел вернуть себе прежнюю тайную, нежную власть над миром; оказалось, искусство и магия в равной степени дают эту власть. А что практической пользы от магии больше, так польза только для людей аргумент.

Это было настолько круто, что он сам себе не верил. Так не бывает, потому что – ну нет, не бывает так! Один в несбывшейся вероятности, без любимых друзей и прежней весёлой силы, он был счастлив, как в свои лучшие времена. Даже Нёхиси, по ощущению, теперь иногда появлялся рядом – не видел его, не слышал, но сердцем чувствовал: он.

Смеху ради сочинил объяснение, достаточно абсурдное, чтобы быть похожим на правду: рядом с каждым вдохновенным художником всегда крутится какое-нибудь всемогущее божество. Им это дело в кайф, примерно как водки выпить, а настоящих художников мало, на всех не хватает, так что даже очереди выстраиваются. Но Нёхиси всех растолкал локтями: моё, не отдам!

Наконец-то всё стало просто: можно не думать, а делать, чистый восторг, вожделение, страсть. Лепил всё подряд, чего руки хотели – то кривобоких диковинных монстров, то изящные безделушки, то причудливую посуду, то ангелов с таким же пламенным взглядом, как у него самого. Окна в доме всегда держал нараспашку, чтобы город без него не скучал. Ну и, чего уж, приятно иметь благодарного зрителя, который орёт голосами студентов из соседнего хостела, забулдыг и просто прохожих: «Ну ничего себе!» «Круто!» «Мать твою за ногу!» «Вот это да!»

Однажды город спросил: «А ты мне подаришь что-нибудь? Или хочешь всё оставить себе?» Он сперва растерялся, потому что художник почти как туман, в смысле, примерно так же хреново соображает, несмотря на формальное наличие головы. Даже начал мямлить что-то невнятное: «Да хоть всё забирай, для тебя ничего не жалко, но куда ты денешь подарки, где собираешься их хранить?»

Но потом голова включилась, и тогда он понял, что надо делать. Заодно получил ответ на давным-давно утративший актуальность вопрос про смысл.

Добрая половина его керамики теперь доставалась городу: прятал её в потаённых местах, где никто никогда не найдёт, разве что чудом – если городу кто-то так сильно понравится, что сам его туда приведёт. Остальное решил раздавать горожанам, им тоже надо; кому вообще надо, если не им.

Большие скульптуры выставлял на всеобщее обозрение – на скамейках, на клумбах, на крышах, в фонтанах, на детских площадках, на капотах автомобилей, под окнами во дворах. Пусть прохожие смотрят и удивляются, пусть забирают, кому что понравится, кто решится, тот молодец.

Вещицы помельче тайком оставлял на столах и прилавках в кофейнях, украдкой подкладывал в чужие карманы, прятал в книжных лавках на стеллажах; на самом деле, способов незаметно подкинуть подарок гораздо больше, чем что-то украсть. Азартное было занятие, отличное развлечение, и одновременно магический ритуал – так он строил мосты между чудом и отсутствием чуда, сбывшимся и несбывшимся, невозможным и другим невозможным, своей и всеобщей судьбой.

Однажды ночью наткнулся на забор из фанерных щитов, окружавший какую-то стройку, и вдруг почти обречённо понял, что пока не нарисует на нём битву волка Фенрира с Ктулху, домой не пойдёт. Это была хорошо знакомая обречённость, когда-то вот так же внезапно останавливался на полпути, всё бросал – работу, друзей, девчонок, говорил: забейте, забудьте, меня больше нет, художник пришёл.

Сидел верхом на заборе, принимал парад баллонов и банок с остатками краски, которые город спешно по окрестным дворам, помойкам и стройкам для него собирал. А потом носился вдоль забора с малярной кистью и валиком, чтобы дотянуться до верхнего края, взлетал, потому что на любое «нельзя», даже очень разумное, обязательно надо иногда забивать.

Так давным-давно, ещё в человеческой жизни им похороненный и тайно оплаканный живописец вдруг встрепенулся и снова захотел рисовать. Скорее всего потому, что забор – не холст, сюжет про Ктулху с Фенриром – абсурдная шутка, да и сам он теперь не столько мрачный бывший художник, сколько смешное волшебное чёрт знает что. Иногда достаточно перестать относиться к делу серьёзно, чтобы оно наконец-то пошло.

Город был в восторге от расписанного забора, как когда-то от призрачных всадников на бобрах. Каждый день его теперь уговаривал: пошли порисуем ещё! Шёл, конечно, куда деваться. От счастья отказываться нема дурных.

В итоге, вместо того чтобы томиться, тосковать по растраченной силе и отсчитывать дни в ожидании возвращения, он сокрушался что в сутках только двадцать четыре часа. Невозможно втиснуть в них и керамику, и наконец-то купленные холсты, и обязательные прогулки по городу, и заборы со стенами, которые натурально вслух умоляют немедленно их расписать. И при этом дурацкому слабому телу обязательно надо ежедневно подолгу валяться без толку и смысла; у людей это называется «отдыхать».

* * *

Силы постепенно становилось всё меньше, вот что было паршиво. Думал, искусство, при всех достоинствах, всё-таки человеческое занятие, не должно много сил отнимать. Но оказалось, искусство – магия не только по сути, но и в смысле затрат.

Случались дни, когда проснувшись, подолгу лежал в постели, потому что тупо не получалось встать. В такие моменты его охватывала ярость, и вот она, как ни странно, явственно прибавляла сил. Жалко, что за годы развесёлой демонической жизни так смягчился характер, раньше от любой ерунды мгновенно взрывался, а теперь с огромным трудом удавалось себя накрутить.

По уму, конечно, надо было остановиться – совсем. Даже на улицу не высовываться, потому что прогулки по городу с ним же в обнимку – тоже немножко магия, а значит, растрата сил. Сидеть дома, экономить усилия, мысли, эмоции, лишь бы дотянуть до чёртова ноября двадцатого, благо осталось совсем немного. Каких-то несчастных два года; уже даже меньше, чем два.

Он попробовал, потому что – ну, надо. Что поделаешь, если подвиг выглядит именно так. Но сразу же понял, насколько это плохая идея: тело-то может и уцелеет, только в нём не останется ни капли меня. Не приведи боже однажды увидеть в зеркале то, во что я от такой экономии превращусь. Лучше уж снова научиться сердиться. На ярости точно как-нибудь продержусь.

* * *

С яростью так ничего и не вышло, рассердиться ему удавалось так редко, что считай, почти никогда. Да и то кое-как, не от сердца, в котором теперь было слишком много любви ко всему, что его окружало – несуществующему, несбывшемуся, но всё равно пронзительно, остро живому, здравому смыслу и обстоятельствам вопреки.

Зато иногда он слышал Стефанов бубен, тихо, почти неразборчиво звучащий где-то вдали; то есть, понятно, что не «где-то», а в настоящей реальности, откуда поди достучись. Но Стефан есть Стефан, вредный, зараза, лучше всех в мире, за невозможным – это к нему.

После этого бубна он ходил, не касаясь земли – не нарочно, а от избытка, это были очень счастливые дни. А когда опять возвращалась слабость, демонстративно её игнорировал, пахал, пока стоял на ногах. Упрямство не такое сильное средство, как бубен, но всё-таки помогало держаться, лепить, рисовать и гулять. А что тело окончательно стало прозрачным, так это даже красиво. В конце концов, волшебным героям и прочим поверженным демонам положено выглядеть чёрт знает как. Пока пальцы способны мять глину, нос ощущает запах краски и растворителя, выпитый кофе не выливается на пол, а сердце сладко болит от невместимой, бесконечной любви, какая разница, что отражается в зеркале, жив – значит жив.

* * *

Когда на Кафедральной площади начали строить ёлку в виде гигантского шахматного короля, а улицы запестрели праздничными плакатами с надписью «2020», он глазам своим не поверил: неужели финишная прямая? Ещё немного, и всё?

Положа руку на сердце, он тогда не особо надеялся, что продержится одиннадцать с лишним месяцев, до следующего ноября. Всё же Стефан очень редко к нему пробивался, а тратил он всякий раз на радостях гораздо больше, чем получал.

В те дни он выглядел настоящим призраком, даже гулял теперь только по самым безлюдным улицам, исключительно по ночам: всегда любил шокировать публику, но когда тебя знает и любит полгорода, как-то неловко их своей бестелесностью огорчать. Есть и пить он не мог; впрочем, ему не хотелось. Только каждый день варил себе кофе – исключительно ради его аромата, нюхал и с сожалением выливал. Спал в саду, под присмотром города, чтобы не превратиться в туман. Но оно всё равно того стоило – боже, как он в те дни рисовал! Думал: наверное это просто нормально, легко быть гением на пределе, на границе между жизнью и смертью, уже почти за чертой. Но ёлки, опыт есть опыт, и чем бы дело ни кончилось, он уже мой.

Не надеялся, но при этом был совершенно уверен, что всё как-нибудь да разрулится. Верил не столько в себя, даже не в Нёхиси, или Стефана, сколько в свою судьбу. Смотрел на неё сейчас глазами художника и видел, что – ну, просто некрасиво получится, если на этом месте её оборвать. Такая фигня безвкусная, что не стоило и затевать.

* * *

Верил в судьбу, но помощи ждал, конечно, от Стефана. Сердился, вслух на него орал: эй, ты где? Какого хрена не отвечаешь, почему замолчал? Ты же можешь до меня дотянуться, у тебя уже получалось, мне сейчас очень надо, давай, смоги ещё раз!

Сам стучал себя по груди и коленям, пытаясь воспроизвести Стефанов ритм; ни разу не вышло, и чёрт с ним, ему было важно хоть что-нибудь делать. Ты жив, пока не сдаёшься. Только тогда и жив.

* * *

Зря сердился, зато не зря ждал и верил. Стефан снова пробился к нему ещё в декабре. На этот раз он услышал и бубен, и голос, причём наяву, не во сне. Голос шепнул на ухо, словно стоял совсем рядом, короткое странное слово «юргис», несколько раз повторил. Сперва не понял, что оно означает. Это на каком языке? Небось очередное Стефаново изобретение, пилюля для экстренного прибавления сил. Хорошо бы, сработало, слово можно твердить с утра до ночи, его проще запомнить, чем ритм.

Потом он, конечно, вспомнил, что это имя – не чьё-нибудь, а его. И целую кучу других имён, псевдонимов и прозвищ; вспоминать их было, чего уж, приятно и одновременно очень смешно. В голос хохотал, вспоминая: я был Кирдык! Армагеддон! Виракоча! Фея Драже! Иоганн-Георг! И ощущал – по контрасту с привычным оцепенением это показалось почти удовольствием – температурный горячечный жар во всём теле, сухость во рту и боль от неудобной позы в спине.

Когда-то он по совету Стефана сжёг все свои имена и прозвища, чтобы покончить с человеческой слабостью и старой, уже ненужной судьбой. Собственно, правильно сделал, отлично тогда зашло. Но слабость может стать силой – не метафорически, а на практике, если довести себя до цугундера, дойти до последней черты. Просто всё относительно, и по сравнению с призраком, стремительно угасающим в неосуществившейся вероятности, даже обычный человек довольно силён. А он не был обычным – вообще никогда, даже в предельной слабости; собственно, в худшие дни своей жизни круче всего выступал. Одной только силой отчаяния, помноженной на вздорный характер, когда-то открывал Проходы в неведомое, хотя сам не знал, что делает; ладно, потом-то узнал.

* * *

Короче, это Стефан отлично придумал – имя ему сказать. Имя связало его с реальностью, где его когда-то так называли – настоящей, осуществившейся, неиссякаемым источником сил.

С именами он стремительно пошёл на поправку. Уже через час выпил кофе, как в прежние времена, а потом громогласно потребовал хлеба и хлеба, и хлеба. Зрелища пока могли подождать.

Бубен Стефана он теперь слышал часто, и не где-то вдали, а рядом, так ясно, что иногда невольно оглядывался по сторонам в надежде увидеть самого Стефана на ветке ближайшего дерева, или в соседнем окне. Но Стефана не было, только звук его бубна, воскрешающий, целительный ритм, от которого он снова становился неуязвимым, лёгким, как ветер, пылающим тайным тёмным огнём, по ощущениям – вечно летящей к небу волной.

Он уже забыл, каково это – быть настоящим, живым, полным сил собой, и теперь наслаждался каждым шагом и вдохом. А что иногда просыпался совершенно разбитым, по-человечески полным глухой беспричинной тоски, так по сравнению с призрачным существованием это совсем не горе, полная ерунда. Тем более, что скверное настроение гарантированно проходит от кофе, если пить его в саду, вместе с городом. Причём не после третьей кружки, как прежде, а сразу, буквально с первого же глотка.

– Вот видишь! – торжествовал город. – Я же говорил, что твоя сила вернётся! А ты мне не верил!

И он, улыбаясь даже не до ушей, а до каких-то неизвестных науке далёких созвездий, с неизменным удовольствием соглашался:

– Не верил. Потому что мрачный дурак.

* * *

Последний год его жизни в несбывшейся вероятности вышел такой же отличный, как самые первые. Даже, наверное, круче – просто по контрасту с долгим бессилием. Но и сам по себе шикарный был год. И для него, и для города, и, что самое удивительное, для большинства горожан. Вот это оказалось сюрпризом. Такого поворота он совершенно не ожидал.

Когда весной начался мировой карантин, истерика в прессе, ежедневные ужасы в новостях, на жителей города это практически не подействовало, не поселился в них страх. То есть, вполне возможно, кто-то испугался и заперся дома, поимённо он всё население не проверял. Факт, что атмосфера в городе не испортилась, а народу на улицах стало даже больше обычного, благо ранняя, тёплая, солнечная была в двадцатом году весна.

Горожане пили кофе на лавках, просекко на крышах, пиво на речных берегах, обнимались, легко заводили знакомства, всюду таскали с собой снова вошедшие в моду громоздкие магнитофоны, несанкционированно танцевали на набережных и площадях. В подворотнях появлялись разноцветные надписи: «Пир во время весны», «Радость всегда права», «Мы не бессмертны, и это повод выпить прямо сейчас», «Наступает вечное лето», «Жизнь продолжается, потом догоняет и продолжается ещё раз» – да много, всего не запомнишь, хоть телефон ради них покупай. Город божился и клялся, что люди писали сами, по собственной воле, он их, честно, не подговаривал, на ухо не диктовал.

Он поначалу себе не верил. Как это, что это? – не понимал. Почему все внезапно такие прекрасные? Это, что ли, я их так отлично заколдовал? Да ну, быть такого не может. Я здесь один, а в настоящей реальности кроме меня был, на минуточку, Нёхиси. И Стефан с командой, и Тони, и вся эта прекрасная стрёмная публика, которая выпивает в нашем кафе по ночам, и Старшая Бездна почти полгода у нас прогостила, и весёлые толпы народа с изнанки ежедневно мотались туда-сюда. Но широким народным массам все эти наши фейские козни до лампочки, не действует на них ни черта.

Наверное штука в том, что эта вероятность несбывшаяся, – наконец догадался он. – Невесомая, пластичная и податливая, как глина, бери и лепи. Я вдохнул в неё жизнь, вложил свою силу, ничего удивительного, что тут всё устроено даже не по слову, а по идеальному представлению моему. То-то, кстати, везде нормальная музыка, я же тут за всё время ни разу, даже в привокзальных гадючниках не слышал Русское радио и остальную дрянную попсу.

Думал: прекрасная получилась реальность, жалко будет её потерять. Дай мне волю, я бы вообще всё как есть оставил, только всех своих притащил бы сюда.

Как это сделать, он конечно не знал. И спросить было некого. Единственным источником сакрального знания здесь, к сожалению, был он сам. Так себе, будем честны, источник, сплошные смутные ощущения. Надо было не только экстатически выкаблучиваться, а изучать матчасть.

С другой стороны, – напоминал себе он, – магия это не набор упражнений, а воля осуществить невозможное. Когда не знаешь ритуалов и правил, их можно изобретать.

Изобретал, а куда деваться. Теперь, гуляя по городу, он всегда представлял, что опутывает его своими следами как паутиной, как оплетают блестящими нитками самодельный ёлочный шар, как перематывают канатами тяжёлый груз, чтобы тюки не рассыпались, когда их поднимут и понесут. Чертил на стенах домов, на булыжниках тротуаров, на перилах мостов, на столах в любимых кофейнях, на пнях, на дверях галерей, на ступенях специальные волшебные знаки, которые всякий раз сам придумывал заново, руководствуясь принципом «ай, да лишь бы красиво»; по замыслу, они были чем-то вроде печатей на въездных визах, его личным экслибрисом, предупреждением: «Моё, не отдам». С головой окунался в реки, взбирался по ночам на холмы, валялся в траве, обнимался с людьми и деревьями, любил всё что видел, всё, к чему прикасался; первое правило начинающей Бездны: хочешь вместить в себя мир – люби.

По утрам, просыпаясь в дурном человеческом настроении, был уверен: ничего у меня не получится. Охренел вообще, разбежался – всю реальность с собой утащить! Чего доброго, сам тут останусь сидеть, как привязанный, навсегда застряну в несбывшемся, как глупый жучок в янтаре.

Но справляться с собой-человеком он давно научился: а ну цыц, пока не пришиб! Ты давай кофе пей и помалкивай, нет у тебя права голоса, дорогой.

* * *

В конце октября он вдруг успокоился. Что сделано – сделано, будет как будет, хватит с меня. Это была знакомая, понятная отрешённость, она означала вовсе не скорое просветление, а просто полный упадок сил. Но это его как раз очень радовало: если силы стало так мало, хотя все имена на месте, и Стефанов бубен почти каждый день где-то рядом стучит, значит я её будь здоров как тратил. Не просто от безысходности производил какие-то нелепые действия, а по-настоящему ворожил.

* * *

Просыпаться по утрам человеком на фоне упадка сил было то ещё удовольствие. Раньше взвыл бы: «Пристрелите меня!» – но теперь небрежно отмахивался от собственного нытья. Подумаешь, великое горе – кризис веры, острое ощущение собственной смертности, скверное настроение и тоска. Ноги держат, тело согласно пить кофе и на ветру не трепещет – господи, да это райская жизнь! У тебя четыре чистых холста осталось, хрен знает, когда ещё доведётся снова побыть художником. Вставай давай и паши.

И вставал, и пахал – перед смертью, говорят, не надышишься, но это не повод вообще никогда не дышать. В перерывах ходил в те кофейни, которых не было в настоящей реальности. Был уверен, что они возникли из ниоткуда специально для его удовольствия. Очень их за это любил.

Официально в городе снова объявили локдаун, кофейни торговали только на вынос, но не убирали летние тенты, а вместо запрещённых властями столов и стульев расставляли под навесами прочные деревянные ящики, о которых в новых законах ни слова, мебелью они не считаются, хочешь сидеть – сиди. И ещё как сидели, не хуже, чем летом, кутались в вязаные шарфы, веселились, слушали музыку, делили с друзьями и незнакомцами домашние пироги.

Отлично всё у нас получилось, мы самые лучшие в мире! – говорил ему город то голосами прохожих, то невозможным своим. Он суеверно стучал по ящику, чтобы не сглазить, а город смеялся: по лбу себе постучи!

* * *

Накануне десятого дня ноября он не мог заснуть от волнения, хотя перед этим зверски устал. Кое-как задремал на рассвете, а подскочил ещё до полудня – ну когда уже, блин, когда?!

Несколько раз варил кофе, пил его в саду под моросящим дождём. Наконец решил, что глупо сидеть дома, как на автобусной остановке, надо идти гулять.

Напоследок – эй, хватит драмы, ни хрена это не «последок»! – хорошо погулял. Прошёл через Старый Город до холма Тауро, оттуда спустился к большой реке. Зашёл по дороге в винную лавку, купил там зачем-то бутылку вина Винью Верде[32], условно как бы зелёного, а на самом деле, прозрачного, как речная вода. Все скопившиеся в карманах пальто монеты за него как раз и отдал.

Ну, то есть, ясно, что не «зачем-то», ему было что праздновать – как минимум, сам факт, что дожил до десятого ноября. Сейчас-то понятно, что шансов на это не было, вообще ни единого, ни черта. Стефан, конечно, красавец – уж послал, так послал. Слабоумие и отвага, двоечник хренов, родная душа.

Пришёл к месту слияния рек, где Вильняле впадает в Нерис, чтобы угостить их обеих. Наши реки во всех вероятностях выпить не дуры, а ещё больше ценят сам факт, что их угощают, как лучших друзей. Люди так почти никогда делают, им просто в голову не приходит. Вот чему обязательно надо их научить! – думал он, пока лил вино в воду, честно делил его между речками – налево, направо, одной и другой.

Последний глоток оставил себе – это обычный жест вежливости, способ наглядно продемонстрировать рекам, что не вылил в них ненужную дрянь, а поделился любимым напитком, от сердца практически оторвал.

Вино на вкус оказалось таким же прозрачным и лёгким, как с виду, почти речная вода, но боже, как же он опьянел от этого небольшого глотка! Словно выжрал залпом бутылку портвейна, как когда-то в студенческие времена. От неожиданности потерял равновесие, нелепо взмахнул руками, упал, но прежде, чем плюхнуться в реку, рассеялся, по давней привычке чуть что не так, превращаться в туман.

Растекаясь туманом по берегам, поднимаясь по склонам, паря над водой, он не думал – туманы особо не думают – а просто знал, как вернуться домой с добычей, все свои драгоценности из несбывшегося в сбывшееся забрать.

Даже странно, что за столько лет не додумался ни демонической, ни человеческой головой – стать туманом, окутать весь город, проникнуть в его потаённые щели и закоулки, всё вокруг заполнить собой.

Он клубился над городом, растекался по улицам, всем собой его обнимал. Силы стремительно таяли, ну или таял он сам, то ли терял сознание от напряжения, то ли просто, как по пьяному делу порой случается, на ходу засыпал.

Но и во сне он видел, как ползёт по земле, поднимается к небу, где плывут низкие, как зимой облака; среди них ему смутно мерещилась, а может улыбалась взаправду огромная то ли волчья, то ли собачья голова. Слышал сквозь сон, как стучат вдалеке то ли чьи-то шаги, то ли всё-таки Стефанов бубен, то ли ветер свистит, то ли где-то играет труба. Кто-то – город? он сам? поди теперь отличи, где тут кто, да и надо ли – говорил: да расслабься, нормально всё будет, а то сам не знаешь, что мы с тобой навсегда.

Эдо, Иоганн-Георг

ноябрь 2020 года

Эдо несколько раз повторил: «Ты лучше всех в мире», – и даже вставил голосом бесцеремонного Сайруса: «Сама-то хоть понимаешь, какая крутая стала? Или надо дополнительно объяснить?» Цвета слушала и улыбалась, явно согласная с ними обоими; наконец сказала: «Дай сигарету», – и Эдо достал портсигар.

Сидели на каменном парапете, холодном, зато сухом, смотрели, как стелется по набережной туман, курили, молчали, хотя, по идее, им было что рассказать друг другу – так много, что до самой ночи затянулся бы разговор. С другой стороны, чего зря болтать. Оба и так понимали больше, чем были способны сказать словами, чем в принципе можно в человеческий ум вместить. Что здесь и сейчас – и всегда, во всех временах и пространствах, потому что во Вселенной связано всё – происходит нечто такое, что даже «чудом» называть, пожалуй, не следует, чтобы не умалить. Хотя внешне это ни в чём, конечно, не выражалось. Подумаешь – город, ноябрь, туманные сумерки, пустынная набережная реки Нерис.

Наконец Цвета сказала:

– Я иногда прихожу сюда поиграть – поздно вечером, или ночью, когда на улице никого. А сегодня среди дня подорвалась. Вообще не планировала! У меня выступление вечером, сейчас отдыхать, по идее, должна. Но как лунатик встала, оделась, пошла, потому что – ну, надо. НАДО! И это «надо» целиком захватило меня. Странное всё-таки место – Другая Сторона. И я хороша. Устала, как грузчик. И домой давно пора возвращаться, съесть что-нибудь, полежать перед выходом хоть полчаса. Но хрен я сейчас пойду домой, надо ещё поиграть.

Эдо молча кивнул. Не стал вежливо спрашивать: «Я не мешаю? Может уйти?» Такие вопросы не мы с Цветой решаем. Если я уже здесь, значит мне надо здесь быть.

Цвета взялась за трубу, но передумала, продолжила говорить:

– Однажды, ещё весной я под этим мостом играла, и какая-то тётка пришла. Сильно заполночь, когда здесь никто не гуляет, не представляю, откуда она взялась. Стояла, слушала, потом поблагодарила меня за музыку, обняла и исчезла. Но так и осталась со мной навсегда. Никакая она не тётка, конечно. Ветер, вечность, чистая сила, всё это вместе. Больше, чем всё. Хрен знает, что это было. С тех пор я сама не своя. Но в хорошем смысле. В таком хорошем, что представить себе не могла. И вот сейчас у меня ощущение, что эта тётка вернулась. Хотя сама знаю, что не вернулась. И да, и нет, шао шелат.

Потом она всё-таки заиграла. Такой, конечно, никакого оркестра не надо. Золотая, лучшая в мире труба, – думал Эдо. – Даже туман стал гораздо гуще, словно специально Цвету послушать пришёл. Набережной уже практически не видно, и самой реки, и ближайших домов. Да вообще ни черта разглядеть невозможно на расстоянии вытянутой – даже согнутой в локте! – руки. И мурашки от него по спине, чуть ли не волосы дыбом, хотя непонятно, с чего бы. Это же просто туман Другой Стороны. Обычное атмосферное явление, скопление в воздухе мелких частиц воды, но впечатляет почему-то даже сильнее, чем наши пространства хаоса вдоль междугородних трасс. И манит с такой же неодолимой силой. По крайней мере, меня.

Он не стал бороться с соблазном, встал и вышел из-под моста, чтобы ощутить, каково это – идти сквозь настолько густой туман, что кажется, мир на этом месте закончился. Только что был и исчез. Я остался, и Цвета, и музыка, а кроме нас ничего здесь нет.

Шёл очень медленно, с каждым шагом осторожно ставил ногу на землю, проверяя – она вообще ещё есть? Поэтому когда наткнулся на что-то большое, одновременно твёрдое, мягкое, очень холодное, мокрое, сохранил равновесие, не упал. Остановился, пытаясь разглядеть в сизом облачном супе-пюре: кто это, что это? Оно живое вообще?

Большое-холодное всколыхнулось, отодвинулось в сторону, сказало человеческим голосом, заспанным и недовольным:

– Блин, смотрите под ноги. Не надо на меня наступать.

Эдо ушам не поверил, зато сразу поверил всем остальным органам чувств, которые сводным хором орали: да, это он! Нашлась пропажа – при условии, что он действительно пропадал, а не просто загулял до полной потери коммуникации со всеми мирами сразу. Этот – мог.

Наконец сказал:

– Что мы с вами точно умеем, так это внезапно встречаться в самых неожиданных обстоятельствах и местах.

Пока говорил, туман рассеялся полностью, даже из памяти попытался незаметно стереться, словно не было ничего, но Эдо уже был опытный, поймал ускользающее воспоминание о небывало густом тумане, окутавшем город, натурально за шкирку, как застуканного на пороге кота.

В общем, туман исчез, и взору открылось дивное зрелище. На набережной на четвереньках стоял Иоганн-Георг, такой небритый, что уже считай бородатый, всклокоченный, прозрачный как привидение и злой как чёрт, потому что пытался подняться на ноги, а дело не шло.

Эдо подхватил его, и сам едва устоял: приготовился поднимать непосильную тяжесть, а этот лось оказался почти невесомым; с другой стороны, на то и мистические явления, чтобы не соответствовать ожиданиям. И законы физики они не обязаны соблюдать.

Иоганн-Георг вцепился в него – формально, двумя руками, но по ощущению, целой сотней конечностей, всем собой и ещё дополнительно по-зимнему пронзительным ветром, моросящим дождём и даже немного рекой. Это не просто метафора, от пылких объятий вся одежда сразу промокла насквозь, и Эдо, ёжась, тоскливо подумал, что теперь простуда ему гарантирована. От этой напасти никакая магия Чёрного Севера не помогает, только пить грог, бездарно валяться, сморкаться и ждать.

– Привет, волшебный профессор, – сказал виновник грядущего насморка. – Не представляете, как я вам рад. Интересно, это вы мне снитесь, или я вам?

Эдо всерьёз задумался. Наконец ответил:

– Пока вы не спросили, был совершенно уверен, что встретил вас наяву. Но хрен меня знает, я странный. Вдруг и правда уснул на ходу.

– Ну уж нет! – неожиданно возмутился Иоганн-Георг. – Первое слово дороже второго. Сказали, что наяву, значит всё, наяву!

Эдо невольно улыбнулся, услышав детскую присказку про «первое слово».

– У нас во дворе тоже так говорили. Надо же, вроде реальности разные, а для детских дразнилок и поговорок нет границ… Эй, скажите честно: вы опять в туман превращаетесь, потому что вам со мной стало скучно? Или этот процесс надо как-нибудь прекратить?

– Обязательно надо! – подтвердило условно антропоморфное облако. – Понять бы ещё, как… О. У вас есть сигареты? Отлично, давайте. Это всегда помогает собраться. Полезная штука табак. Только прикурите, пожалуйста. У меня, сами видите, лапки. И кроме этих долбаных лапок пока вообще ни черта.

Лапки лапками, однако прикуренную сигарету облако ловко захапало, вдохнуло дым и действительно вернуло себе чёткие очертания. Всё ещё невесомый и прозрачный как призрак, но уже без закоса в импрессионизм.

– Дорогая реальность, – сказал призрак с характерной ласковой интонацией, как мафиози в кино. – Что вообще за дела? Я вернулся, если ты ещё не заметила. Мне надо стать целым. Давай помогай.

Реальность явно решила, что спорить себе дороже. По крайней мере, прозрачность мгновенно прошла. Теперь перед Эдо стоял вполне нормальный живой человек, разве что, слишком бледный. Но грех придираться к реальности. Может, с её точки зрения, благородный оттенок лесной поганки это и есть идеальный человеческий цвет.

– Я Каре звонил недавно, – сказал ему Эдо. – Буквально четверть часа назад. И узнал о вас ужасные вещи.

– Например?

Иоганн-Георг так искренне удивился, словно был скучнейшей персоной, о которой даже заядлым сплетницам нечего рассказать.

– Что вы сгинули.

– Ещё чего не хватало. Просто… – а кстати, какое сегодня число? Десятое ноября? И год двадцатый? Отлично, всё сходится! Значит, всего на полдня по делу исчез. Даже удивительно, что кто-то заметил. Я раньше неделями мог где-нибудь пропадать.

– Ну так Проходы без вас закрылись. Такое поди не заметь.

– Проходы закрылись? Вот это хреново, – Иоганн-Георг поморщился, как от боли. – Чёрт, какое же всё хрупкое, а. Хорошо бы они теперь сами снова открылись на радостях, без дополнительной помощи. Потому что своими силами я пока, в лучшем случае, бутылку смогу открыть… Слушайте, а почему музыка замолчала? Или она мне мерещилась? Такая пронзительная труба?

Эдо только сейчас осознал, что больше не слышит Цвету. И под мостом никого уже не было; впрочем, это как раз объяснимо: Цвета могла подняться наверх по лестнице и перейти на другой берег, где вход на Маяк.

Ответил:

– Не мерещилась. Это Цвета была. Она иногда играет тут по ночам. А сегодня пришла в неурочное время, получается, специально для вас. И уже убежала обратно, у неё концерт, ей давно было пора. Вы же помните Цвету? Я вам её записи ставил…

– Помню, конечно. Ничего себе девочка разогналась. Была как живая вода из сказок, а стала как… даже не знаю. Нет в языке названий для того, что больше, чем жизнь.

А это смотря в каком языке, – подумал Эдо голосом Сайруса. – Ух я бы тебе рассказал!

Но Сайрус был то ли занят, то ли слишком трезв для просветительской деятельности, то ли просто ленился, по крайней мере, грузить усталое мистическое явление старым жреческим он милосердно не стал.

– Вот что за ерунда получается, – сердито сказал Иоганн-Георг. – Пока я от слабости на клочки расползался, такой был спокойный. Стоик и пофигист. А как только сил немного прибавилось, у меня сразу откуда-то появились очень нервные нервы. И сердце, которое не на месте. И прочая хренота. Причём сил хватает ровно на это. Страсти-мордасти бушуют, а больше пока не могу ни черта… Слушайте, у вас есть телефон? Давайте позвоним Стефану. Я желаю срочно сдаться Граничной полиции. Давно так сильно ничего не хотел.

– Кара говорила, Стефан у Тони в кафе, а туда фиг дозвонишься.

– Это да. Но всё равно давайте попробуем. Имеет смысл. Вы везучий, я тоже везучий, Стефан даже не в рубашке, а сразу в шубе родился, по крайней мере, он так говорит.

Эдо достал телефон, отыскал номер Стефана, который имел дурную привычку самовольно перемещаться по списку, не обращая внимания на алфавит. Вот и сейчас он оказался записан на букву Х.

Долго слушал гудки, то длинные, подвывающие, то короткие с птичьим присвистом – даже это у Стефана не как у людей. Но никто ему не ответил. То ли везения не хватило, то ли их общая, одна на троих удача сегодня выглядела вот так.

– Тонино кафе сегодня на Басанавичюс, – наконец сказал он. – Не ближний свет, но мы явно скорее дойдём, чем дозвонимся. Пошли? – И, спохватившись, спросил: – Вы идти вообще можете? Хотите, машину найду?

– Да упаси боже. Мне сейчас надо касаться земли ногами, помогает не хуже курения. А из машины, чего доброго, сразу в окно уплыву. Ничего, если где-нибудь по дороге залить в меня кофе, я не только идти, а ещё и плясать смогу.

– По дороге у нас, по-моему, одни «Кофеины», – вспомнил Эдо. – А они за последний год так испортились[33], что я не готов вас туда вести. Чего доброго, окончательно сгинете. Прочь из жестокого мира, где люди травят друг друга отвратительными помоями, да ещё и деньги за это берут.

– Вот вы всё про меня понимаете! – просиял тот. – Не надо никаких «Кофеинов», вы что. Здесь рядом на Якшто есть неплохая кофейня. Как раз по дороге. Идём.

Но вместо того, чтобы куда-то идти, он задрал голову к небу и крикнул:

– Дорогой, переставь нас обоих ко входу в «Цунами». Ты меня знаешь, я же чокнусь, пока ногами туда дойду.

Эдо знал, с кем связался, поэтому совершенно не удивился, обнаружив, что они стоят напротив входа в кофейню, под тёмно-зелёной вывеской с символическим изображением гребня волны и надписью «Cunamis»; прежде он об этом «Цунами» даже не слышал, что, впрочем, нормально: за всеми новинками не угонишься, а по улице Якшто он давно уже не ходил. Неважно; факт, что от моста Короля Миндовга сюда можно дойти минут за пятнадцать, а они и шагу не сделали, и вихрь их не уносил, вообще никаких спецэффектов, даже не почувствовал странного, просто декорации изменились: только что была набережная, река, берег, холм с крепостной башней, троллейбусные провода, зелёное зарево Маяка на другом берегу Нерис, а теперь – тротуар, усыпанный почерневшими листьями, кофейня с волной на вывеске, тёмно-синий тент, нависший над тротуаром, деревянные ящики из-под фруктов, на которых условно удобно устроились юные хипстеры, и внезапно ранний Einstürzende Neubauten[34] из колонки над дверью фигачит – вот это реально мистика. Надо же, кто-то помнит их до сих пор.

* * *

Зато Иоганн-Георг выглядел ошеломлённым, словно с ним впервые в жизни случилось чудо, раньше только в сказках о них читал. Пробормотал: «Ни хрена себе, получилось!» – и решительно распахнул дверь.

Вход в кофейню перегораживал стол; Эдо знал, что на Другой Стороне теперь так везде – локдаун, кофейни торгуют только на вынос, в других местах даже уличных тентов нет; впрочем, ладно, спасибо, что не закрылись, без них тут был бы совсем унылый трындец.

На краю стола сидела женщина с лиловыми волосами, меланхолично уставившись в телефон, но увидев, кто пришёл, просияла и сунула телефон в карман.

– Я загадала, что если вы сегодня придёте, у меня… ну, в общем, одно дело получится, – сказала она Иоганну-Георгу. – Самое важное в мире. Потом, когда сделаю, расскажу. Уже не надеялась, потому что осталось всего полчаса до закрытия, и тут вы! С меня причитается. Вам маленький чёрный? До нас как раз доехала ваша любимая Эфиопия. Которая Rocket Bean.

– Давайте, – кивнул тот. – Только я сегодня в двух экземплярах. В одном теле перестал помещаться, второе завёл.

И торжествующе зыркнул на Эдо, явно ожидая протестов. Но тот только выдохнул с облегчением: задирает меня, значит точно совсем ожил.

– Отличное тело, – похвалила его бариста. – Всегда с ним ходите. Вам очень идёт.

– Спасибо! – ответили оба таким слаженным хором, словно и правда были одним существом.

Женщина с лиловыми волосами спрыгнула со стола и пошла к кофейному аппарату. Эдо сказал ей вслед:

– Мне при разделе имущества как раз карман с кошельком достался. Так что могу заплатить. Не за кофе, так хоть за музыку. Всё-таки в этом городе не на каждом углу Бликса Баргельд орёт.

– Давайте, раз оценили! – рассмеялась та, распечатывая упаковку картонных стаканов. – Кофе я вас угощаю. А за музыку положите, сколько сами хотите в кружку с совой.

Кружка была шикарная. Косая-кривая, грубой работы, с отпечатками пальцев, она парадоксальным образом казалась такой лёгкой и невесомой, словно вот-вот взлетит. А крылатое хтоническое чудовище, которое бариста почему-то называла «совой», улыбалось так обаятельно, что Эдо впервые в жизни захотелось украсть чужую посуду, вот просто сунуть за пазуху и убежать. Но вместо этого он положил в кружку четыре евровые монеты. И – не по рассеянности, а нарочно, хотя зачем это делает, даже себе не объяснил бы – два зелёных пиастра Этой Стороны.

Пили кофе, сидя под тентом на перевёрнутых ящиках; это необъяснимым образом создавало ощущение праздника, хотя, по идее, должно бы наоборот. Иоганн-Георг проглотил свою порцию залпом, как водку, смял в руке картонный стакан. Эдо спросил:

– Побежали? Я, если что, могу на ходу.

Тот помотал головой:

– Допивайте спокойно. Я у Тони так давно не был, что лишние десять минут ничего не изменят. Даже приятно ещё чуть-чуть потянуть.

– Давно? – удивился Эдо. – Мы же с вами всего пару дней назад там…

– Да, наверное, – перебил его Иоганн-Георг. – Всего пару дней назад что-то вместе там делали, скорее всего, выпивали. Точно не помню, но было бы странно, если бы мы у Тони решали кроссворды, или вязали носки.

– Картошку мы там вместе чистили, – улыбнулся Эдо. – Жанна нас попросила, она совсем зашивалась. Целых десять кило. Ваше подсознание эту страшную травму вытеснило, а моё, сами видите, бровью не повело.

– Оно, зараза такая, до хрена всего вытеснило. Ладно, имеет право. Двадцать четыре года – серьёзный срок.

– Как – двадцать четыре года? – опешил Эдо.

Иоганн-Георг усмехнулся:

– А вот так! Я же действительно сгинул с концами. Но субъективно. Только сам для себя. И это, слушайте, к лучшему. Вас, как выяснилось, на полдня спокойно оставить нельзя.

– Меня как раз можно, – заметил Эдо. – Я ваши Проходы не закрывал. Наоборот, попросил Ханну-Лору открыть, сколько сможет, потому что миру нужно дышать.

– Ханну-Лору? Серьёзно? И она согласилась?

– А куда ей деваться. Верховные жрицы, как художники, бывшими не бывают. Не захочешь, а сделаешь, когда у тебя начальство – Большая Судьба.

Иоганн-Георг посмотрел на него очень внимательно, словно впервые увидел. Наконец сказал:

– Слушайте, как же всё круто складывается. Одно к одному. Я это пока только теоретически понимаю, на настоящую радость нет сил. Но ничего, дайте срок, очухаюсь и обрадуюсь – сразу всему. Нашей встрече, девчонке с трубой, кофейне, лучшей в мире мерзкой погоде; ай, да найду, чему. Мало никому не покажется, точно вам говорю.

– Да ладно вам, – невольно улыбнулся Эдо. – Видел я вас в радости. Ну, ужас, да. Но не ужас-ужас. Переживём. Идёмте к Тони? Я кофе уже допил.

– Идёмте. Только помогите подняться. И приготовьтесь к худшей прогулке в жизни. Вас ждёт весёлая ролевая игра по мотивам древнего мифа. Я буду камень, а вы – Сизиф.

* * *

Поначалу и правда пришлось непросто, потому что спутник на нём натурально повис, а весил при этом не как мистическое явление, а как нормальный двухметровый мужик. Зато теперь точно на клочки не развеется, – думал Эдо, волоча свою ношу на холм.

Но чем дальше, тем делалось легче, словно они не карабкались на вершину, а бежали, разгоняясь, с горы. Наконец поднялись, прошли через парк, мимо ЗАГСа, свернули на улицу Басанавичюса, которая там в двух шагах. Тонино кафе Эдо увидел издалека, чего раньше никогда не случалось. Оказалось, оно становится видимым, когда окно нараспашку, а на подоконнике кто-то лежит. Ну, то есть, не кто-то, а Стефан, но это стало понятно, когда совсем близко к нему подошли.

Иоганн-Георг склонился над Стефаном. Спросил:

– Ты зачем в крови перемазался, как нетрезвый вампир? Эй, давай просыпайся! Погоди, ты живой вообще?

– Да живой он, – сказал ему Эдо. – Будь здоров как сияет. В жизни такой красоты не видел. Просто спит, или в трансе, или как это правильно называется. Короче, нормально с ним всё.

– Тогда хорошо, – вздохнул Иоганн-Георг. – Трудно быть простым человеком, скорей бы прошло. Тычешься, как дубина бессмысленная, смотришь и ни хрена не видишь. Слепой и тупой. Живого от мёртвого не отличить с перепугу – это я молодец, круто выступил… Слушайте, а у вас есть идеи, как эту спящую красавицу разбудить?

Эдо понятия не имел, как выводят шаманов из транса, но был совершенно не против попробовать. Интересно же! Эксперимент!

Однако Стефан явно почуял угрозу – вот что значит великий шаман. Не захотел становиться учебным пособием для начинающих, очнулся сам. Открыл глаза и сразу вцепился в Иоганна-Георга, так, что тот плюхнулся на подоконник рядом с ним.

Некоторое время Стефан внимательно разглядывал свою добычу, наконец сказал:

– Хренассе. Таки вернулся. Я под конец был уверен, что тебя потерял.

– Под конец я и сам себя потерял, – согласился тот. – Но потом об меня чудотворно споткнулся профессор, и всё как-то сразу нашлось. А ты почему весь в кровище? Кто тебя убивал?

– Да не выдумывай, – поморщился Стефан. – Просто кровь из носа от напряжения. Обычное дело, с кем угодно может случиться. Полная ерунда.

– Ври больше! – с явным облегчением рассмеялся Иоганн-Георг. – А то я тебя не знаю. Приносил небось кровавые жертвы для успеха нашей аферы. Ты сколько невинных прохожих с утра извёл?

– Единственный кандидат в кровавые жертвы у меня сейчас ты, – вздохнул Стефан. – Зол на тебя ужасно. Вот правда, убил бы на месте, да лень потом воскрешать.

– Чего вдруг зол-то? – удивился Иоганн-Георг. – Так сильно соскучился? Или за что-то ещё?

– За этот твой сраный туман. Как тебе вообще пришло в голову выбрать для возвращения самую нестабильную форму? Такая дурость даже для тебя перебор.

– Как-как. Естественно спьяну, как все гениальные озарения. Хорош ругаться, отлично же получилось, в итоге. Я этим туманом таких подарков нам приволок…

– Вот счастье-то, – буркнул Стефан. – В гробу я видел подарки, ради которых ты чуть не угробил и себя, и меня, и всё.

– Так не угробил же! Тебе принёс. Хотя вру, нёс не я, а профессор. Я – его гуманитарная помощь сиротам Другой Стороны. Видел бы ты, как он меня на холм волок!

Стефан наконец посмотрел на Эдо. Сказал без тени улыбки:

– Гуманитарная помощь зашибись получилась. Тебя Брюс Уиллис должен играть в кино.

– Ну спасибо! – возмутился Эдо. – То есть, в фильме я буду лысый? Вот делай после этого людям добро!

– Есть в мире вещи похуже человеческой благодарности, – оживился Стефан. – Я однажды в юности по незнанию помог одному Кшеварскому Бледному демону, так тот потом за мной повсюду гонялся, чтобы благодарно сожрать. Достал меня страшно. Но при этом он правда хотел мне добра. Их, понимаешь, с детства воспитывают в убеждении, будто лучшее, что может случиться с любым живым существом – это стать едой Кшеварского демона, а после – его лучезарным дерьмом.

– Именно «лучезарным»? – переспросил Эдо.

– Да. Тебе не послышалось, и я смеху ради не выдумал. Бывает такое демоническое дерьмо.

– А чем у вас дело кончилось? – спросил Иоганн-Георг.

– Угадай.

– Ты объяснил чуваку, что в основе сформировавшей его культуры лежат примитивные заблуждения? Открыл ему глаза, разбил сердце, грубо причинил просветление, и с тех пор вы друзья?

– Скорее просто приятели, – ухмыльнулся Стефан, страшно довольный тем, что его раскусили. – Видимся слишком редко. И интересы разные. Я, сам знаешь, мелкий полицейский начальник, простая душа, а он у себя на родине философ и балетмейстер. У них это, если я правильно понимаю, смежные области, если вообще не одна… Ладно, с балетом потом разберусь, своей работы по горло. Ночь на дворе, а у меня корова не доена. В смысле, бубен не бит, и контракты до сих пор не подписаны. Всё, я пошёл.

С этими словами Стефан спрыгнул с подоконника а улицу. Эдо только теперь оценил, как эффектно он выглядит: волосы дыбом, лицо измазано кровью, а в глазах ни белков, ни хрусталиков, только огромные, полные темноты зрачки.

Тот заметил, как Эдо его разглядывает, рассмеялся:

– Да, я красавчик. Не горюй, поживёшь с моё, тоже будешь. И наша с тобой красота спасёт мир.

Стефан шёл вниз по улице Басанавичюса. Эдо смотрел ему вслед. Видел человека, одетого не по сезону, с нетвёрдой, но лёгкой походкой подвыпившего танцора, и великана ростом до облаков с причудливо изогнутыми рогами на вполне человеческой голове, и одновременно ослепительный свет, словно с неба упала звезда, но не сожгла весь мир, и сама не погасла, а как-то ухитрилась договориться, что она здесь останется погостить.

– Вы заходите давайте, – сказал им Тони, высунувшись в окно. – Я на нервной почве с утра до хрена наготовил. Кто-то должен теперь это съесть.

– Я боюсь, представляешь? – откликнулся Иоганн-Георг.

– Чего ты боишься?!

– Что войду и заплачу от счастья. У меня глаза на мокром месте, серьёзно. Не хотелось бы потом вас всех как свидетелей убирать.

– Ай, да с твоей репутацией можно хоть обрыдаться, – отмахнулся Тони. – Всё равно все подумают, что ты просто учишься быть дождём.

* * *

Эдо вошёл в кафе, предвкушая мягкое кресло, рюмку с настойкой на каком-нибудь невыносимом ветре и обещанную еду. Тем неожиданнее оказался пронзительный вопль: «Эдо Ланг, я тебя ненавижу!» – и летящий прямо в башку стакан.

От стакана он в последний момент увернулся; Иоганн-Георг, шедший следом, ловко его поймал и спросил с неподдельным разочарованием:

– Эй, а почему он пустой?

– Потому что это не я его бросил, – объяснил ему Тони. – Неси сюда, налью.

Из-за стола поднялась Ханна-Лора, растрёпанная, словно только проснулась, и румяная, будто с мороза зашла.

– Нахера ты послал меня открывать Проходы? – спросила она. – Ты вообще представляешь, как это трудно? Ты сам когда-нибудь хоть один сраный Проход на Другой Стороне открыл? Я чуть не сдохла, пока две какие-то несчастные щёлки слегка приоткрыла! Долбаная материя, нелепый дурацкий мир! И вдруг эти твари негодные взяли и сами открылись.

– Какие твари? Кто у нас твари? Проходы? – растерянно уточнил Эдо, до которого наконец начало доходить, что Ханна-Лора невообразимо, запредельно пьяна.

– Ну а кто ещё? Открылись, как ни в чём не бывало! Как будто не из-за них поднялся переполох!

– Так, стоп, погоди. Получается, всё хорошо?

– Вот именно! – взревела Ханна-Лора. – Всё и так хорошо! И мне обидно! Кучу сил просрала, а они потом сами! Ненавижу тебя, Эдо Ланг!

Из-за барной стойки появился Тони Куртейн, подошёл к Ханне-Лоре, обнял её, погладил по голове, усадил обратно в кресло и сказал Эдо:

– Прости, что не уследил. Мы нечаянно её напоили. Кто же думал, что аж сама Ханна-Лора от какого-то несчастного стакана настойки на Бездне начнёт буянить. Но кстати, очень хорошо, что буянить, она сюда еле живая пришла. И так страшно тебя ругала, я испугался, что всерьёз проклянёт, как у них при Второй Империи было принято…

– Ну ты совсем дурак, что ли? – вскинулась Ханна-Лора. – Историк великий нашёлся. Знаток! Не всё правда, что в книжках написано. Не было у нас принято проклинать!

– Шикарно вы тут подготовились к моему возвращению, – сказал Иоганн-Георг, поставив на стойку пойманный им стакан. – Декоративный спящий шаман на окне! Пьяный дебош с учёной дискуссией! Как на вокзале с цветами встретили, только лучше всяких цветов.

Девятое море

Зеленого цвета айсберга, цвета зелёной гавани, цвета духового оркестра, цвета кошачьих глаз

Я

декабрь 2020 года

Мы сидим на крыше моего дома, болтаем ногами (Нёхиси – двадцатью четырьмя, потому что болтать всего двумя для него – совершенно не то удовольствие) и слушаем, как пару часов назад всюду трезвонили колокола, то ли в честь второго воскресенья Адвента, то ли непорочного зачатия Девы Марии[35], то ли просто потому что полночь пришла. В тот момент мы ещё сидели у Тони и всё пропустили, но город знает, что мы большие любители колокольного звона, припрятал его для нас, как золочёный орех, а теперь улучил удачный момент и выдал подарок, приправив густым туманом – обычным атмосферным явлением, которое происходит само, без моего участия; я, чтобы лишний раз не нервировать Стефана, с этим делом пока завязал.

Мы сидим, болтаем ногами, слушаем колокола, и мне, как это часто бывает, когда мы вместе с Нёхиси, кажется, будто происходит нечто абсолютно невозможное, и одновременно – что это, ну, просто нормально, так было и будет всегда.

– Зашибись, как всё странно, – наконец говорю я.

– За это и выпьем, – подхватывает Нёхиси; он бы сейчас на любую реплику так ответил, потому что у Тони проспал котом добрую половину веселья и явно не догулял.

Поскольку слова у Нёхиси никогда не расходятся с делом, он незамедлительно вручает мне бокал со смешным полосатым коктейлем и поднимает такой же свой. Интересно, как получилось, что они одинаковые, я бы точно два разных из кармана достал… ай, ну да, это же Нёхиси, он может всё. Просто я уже отвык от того, что Нёхиси – вот он, рядом, не воспоминание, не мечта. И не спешу привыкать, удивление делает счастье гораздо острее. А я жадный до счастья сейчас.

Пробую полосатый коктейль. Он несказанно дурацкий: какао, водка, ликёр из фиалок, клубничный компот, апероль, но мне почему-то нравится; впрочем, пока я сижу рядом с Нёхиси, мне предсказуемо нравится всё.

Повторяю:

– Как же, блин, странно!

Нёхиси ржёт:

– Восемьсот девяносто восемь!

– Восемьсот девяносто восемь – чего?

– Столько раз ты сказал, что всё странно.

– За сегодня? Серьёзно?!

– Нет, сегодня всего четырнадцать. Восемьсот девяносто восемь – это за всё время с тех пор, как я вернулся, подписав новый контракт.

– То есть, в среднем, примерно раз сорок в сутки? На самом деле, немного. Потому что всё действительно очень странно, совершенно невозможно привыкнуть, и трудно об этом молчать. И просто говорить – недостаточно. Мне орать постоянно хочется: «ААААААА, КАААК ВСЁ СТРАААААННОООО!» Нет, орать тоже не помогает. Огненными буквами в небе это надо писать.

– Ни в чём себе не отказывай, – улыбается Нёхиси. – Или ты спьяну забыл, как пишут на небе? Сейчас!

В ночном небе, затянутом низкими сизыми зимними тучами, появляется огромная, полыхающая зелёным пламенем надпись: «Everything is strange!» – почему-то на английском языке.

– Ну так язык международного общения же, – не дожидаясь расспросов, объясняет Нёхиси. – Так всем будет понятно. Я, понимаешь, пекусь об интересах экспатов, потому что сам – тоже экспат. Ты смотрел, как я пишу? Вспомнил, как это делается? Давай, повтори.

На самом деле, я не смотрел, а считал полоски в коктейле (их шесть). Но всё равно почему-то вспомнил; ну, с колдовством, я это уже давно заметил, часто получается так: если оно происходит в твоём присутствии, информация о процессе каким-то образом сама в тебя встраивается. То есть, учишься не столько ты, сколько действие – осуществляться через тебя.

Поэтому прежде, чем я успеваю задуматься, что и в какой последовательности надо сделать, на небе появляется новая надпись: «Wszystko keista»[36], – а дальше почему-то кириллицей: «факин шит».

– Это ты хорошо придумал, – говорит Нёхиси. – И местным всё ясно, и экспатам радость. Отличная штука мультикультурализм!

Эдо

декабрь 2020 года

Это была очередная публичная лекция об искусстве Другой Стороны; он до сих пор их читал раз в неделю, хотя всякий раз накануне божился и клялся, что эта – последняя, потому что время, зараза такая, хоть ты застрелись, линейно, и невозможно втиснуть в него все дела. Надо расставить приоритеты, – говорил он себе. – Главное в жизни сейчас – горькое пьянство, в смысле, обмен мистическим опытом с непознаваемыми явлениями на Другой Стороне, весёлая стрёмная магия Чёрного Севера и прогулки по берегу Зыбкого моря, которое так охотно делится силой, что грех не просить ещё. Если ко всему этому прибавить студентов, которых, ну правда же, свинство бросать посреди учебного года, жизнь становится сложным квестом, где главная цель и награда – кровать, потому что никто не научил меня, бедочку, хитрым жреческим заклинаниям, позволяющим вовсе не спать.

Но он и сам понимал, что от такого удовольствия хрен откажется. Всегда любил выпендриваться на публике, а на лекциях всякий раз набивается полный зал. Выходишь на сцену, такой красивый, маловменяемый и совершенно неподготовленный, потому что всю ночь – ай, да чем бы ни занимался, ясно же, что не конспекты писал – голова от ужаса отключается, зато вместо неё чудесным образом включается нечто иное; короче, тебя несёт. Доброй половине своих удачных идей и точных формулировок он был обязан публичным лекциям. Фиг бы в тишине за рабочим столом до такого додумался, а тут выскакивает само.

В общем, это была обычная лекция; если оценивать вдохновение по той же шкале, что ветер, то примерно шесть баллов – качаются толстые сучья деревьев, гудят телеграфные провода. Он сперва рассказывал о Мюнхенском сецессионе[37], благодаря которому Мюнхен в начале двадцатого века стал одним из мировых центров авангарда, с этой темы вполне предсказуемо свернул на Пауля Клее[38], потому что от его слов: «Художник говорит: в своей настоящей форме это не единственный возможный мир»[39], – удобно перейти к разговору о подлинной, тайной, по понятным причинам, именно здесь, на изнанке реальности поддающейся осмыслению роли художников Другой Стороны.

Он уже вполне разошёлся и нормально так гнал, когда заметил, что рядом со сценой, во втором ряду на боковом приставном сидении для билетёров сидит Энди Уорхол, натурально как с парадного фото сошёл. Чёрная водолазка, белоснежные волосы дыбом, пылающий взор, прижимает к груди банку своего знаменитого томатного супа, чтобы не оставалось сомнений. А то вдруг ты, дурак, не поймёшь.

К счастью (или наоборот, к сожалению), на Этой Стороне Энди Уорхол вовсе не знаменитость. Эдо, который долгое время был практически единственным популяризатором искусства Другой Стороны и основным источником информации, не особо любил поп-арт, поэтому редко о нём вспоминал и мало показывал. Самые памятливые из его слушателей могли бы вспомнить, где видели суп, но это уж точно никого не смутило бы. Если кто-то ходит на лекции Эдо Ланга с копией банки знаменитого томатного супа – это, ну, просто мило. Примерно как сделать супрематический маникюр.

Короче, с точки зрения окружающих, Энди Уорхол выглядел вполне обычным умеренно эксцентричным любителем искусства Другой Стороны, каких тут полно. Поэтому к нему не ломанулись за автографами. И не содрогнулись, вспомнив, что он давным-давно мёртв. То есть, узнал его только сам Эдо и растерялся до полной утраты нити повествования. С такими друзьями врагов не надо, – мрачно констатировал он.

Вдохнул, выдохнул, подумал с весёлой злостью: ай ладно, где наша не пропадала. И начал заново, с нуля, по ощущению – абсолютного. Словно в первый и последний раз выступал, поэтому надо сказать сразу всё самое важное. Другого шанса не будет. Вперёд.

Говорил, что некоторым людям Другой Стороны бывает доступна запредельная степень отчаяния, способная уничтожить если не все связи индивида с остальным человеческим миром, то, как минимум, желание их сохранить. И если надолго задержаться в этом состоянии, гибель почти неизбежна, потому что без связей с человеческим миром тело остро ощущает свою ненужность, а ум лишается привычных опор.

Говорил, сам изумляясь – боже, откуда я это знаю? но не выдумал, точно нет – что выживший, вернее, не сразу погибший получает шанс обнаружить, что именно в этой точке, на этом предельном градусе отчаяния он становится способен на удивительные вещи, иными словами, на магию, как бы это ни называлось на Другой Стороне. Понятно, почему это так: магия невозможна только в рамках общечеловеческих представлений, а тот, кто отказался от связей с человеческим миром, уже как бы не совсем человек. Суровый метод, но действенный. Срабатывает всегда.

Говорил, что именно поэтому лучшие из людей Другой Стороны так часто устремляются к саморазрушению, интуитивно чувствуя, что там, на самом дне, за последней чертой отчаяния и отверженности можно обрести подлинный смысл бытия; на самом деле, почти никому это не удаётся, потому что до последней черты, за которой смысл, ещё поди живым доберись. Станцию Смерть объявляют гораздо раньше. Но выходят там, к счастью, не все.

Говорил, что есть способ выжить, оказавшись за чертой отчаяния, и обрести там сокровища – впустить в себя радость, которая, когда разорваны связи с человеческим миром, приходит из совсем другого источника – настоящая безграничная вечная радость бессмертного существа. (В этом месте он растопырил пальцы, как бы неловко взмахнул рукой; в общем, начертил украдкой священный знак Радости, отворяющий Четвёртые Небеса. Думал, ощущая всем телом восхищённый трепет аудитории: на нас эта радость, конечно, и так проливается, но пусть сейчас все почувствуют непривычный избыток, чтобы точно поняли, о чём речь.)

Говорил, что любой человек – нас это тоже касается – по большому счёту, рождается ради того, чтобы наладить связь со своей тайной сутью, счастливой бессмертной частью себя. И вот здесь коренится роковая, фундаментальная разница между людьми Этой и Другой Стороны. Мы счастливчики, нам по умолчанию более-менее удаётся ощущать и поддерживать эту связь, просто в силу лёгкости нашей материи, яркости и интенсивности света, из которого мы состоим. А люди Другой Стороны – не по причине каких-то персональных несовершенств, а опять же, просто по милости свойств материи – теряют эту связь ещё в детстве, как правило, навсегда.

Говорил: я сам был человеком Другой Стороны и на собственном опыте знаю, что потеряв связь со своей тайной сутью, ты не становишься «хуже», глупей, подлей, или злей. Ты становишься гораздо более смертным – вот это факт. Точнее, более мёртвым, при том что формально, биологически жив. Поэтому на Другой Стороне даже совсем небольшой шаг в сторону от общей человеческой участи – это побег от собственной смертности, от немощи, от нелепого морока, глупого кошмарного сна о том, как мы якобы не бессмертны, о том, как нас якобы почти нет.

Говорил, возвращаясь от общего к частному, что лучшие образцы искусства Другой Стороны всегда создаются на границе между беспредельным отчаянием и подлинной радостью. И обладают достаточной силой, чтобы привести на эту границу зрителя; понятно, не каждого, но даже одного – это много, плюс ещё одна бесконечность, плюс один новый немыслимый мир.

Говорил, что искусство Другой Стороны следует рассматривать, как разновидность высокой магии – в той почти единственной форме, в какой она может там существовать. А основная задача высокой магии заключается в том, чтобы повернуть человека лицом к настоящей реальности, чтобы привычный окружающий мир снова стал тем, что он есть – сияющим клубком живых, вибрирующих и поющих нитей, соединяющих всё со всем. Эта встреча с реальностью и есть сама жизнь, и смысл её, и движущая сила, и вечный желанный итог.

Добравшись до какой-то для него самого неожиданной внутренней точки, на которой мгновенно закончились силы, мысли, слова, он не вышел, а вылетел пулей, потому что давно хотел закурить, а прямо в зале не принято; в общем, выскочил, не одевшись, через чёрный ход во внутренний двор. Стоял, прислонившись затылком к холодной стене, курил и думал насмешливо: ну я сегодня отжёг.

– Вы же нарочно мне про меня рассказали? – спросил Энди Уорхол. – Чтобы неповадно было мешать вам работать? Месть удалась. Вы чудовище. Но я всё равно вашу куртку принёс.

Эдо не заметил, как он появился; с другой стороны, он же всё-таки мистическое явление, витает, где хочет, какой с него спрос.

Накинул куртку, пожал плечами:

– Фиг знает, может быть и нарочно. Процесс не то чтобы контролируемый. Открываешь рот и сам с интересом слушаешь, куда сегодня тебя занесёт.

– Я обычно в чужих сновидениях так выступаю, – улыбнулся тот. – Сам потом удивляюсь, какой я бываю умный. Или наоборот. Но это только когда сознательно снюсь, понимая, что делаю. А когда неосознанно, хрен знает что вытворяю, по отзывам. Но подозреваю, это вообще не я, а просто зрительный образ. Сознание сновидца упаковывает какую-то левую информацию в свои представления обо мне… Но сейчас, если что, я не снюсь. И вы мне не снитесь. Я очень ответственно к вам пришёл наяву.

– А почему именно Энди Уорхол? – наконец спросил Эдо. – Я бы на вашем месте в Бойса переоделся. И, размахивая мёртвым зайцем, пришёл.

– Ну слушайте. Не вконец же я охренел. Должно быть хоть что-то святое. Всему есть предел!

Переглянулись и рассмеялись. Эдо сказал:

– Я вообще-то был совершенно уверен, что вы на Эту Сторону никогда не приходите. Ну, как Стефан и Нёхиси, которых здесь не носит земля.

– Меня, сами видите, отлично носит. И просит добавки. Я же мелочь пузатая. Только выделываюсь, как большой.

– Мелочь пузатая, – восхищённо повторил Эдо. – Вы – пузатая мелочь! Ладно, учту, хорошо.

– Ну, я правда пока не тех масштабов событие, чтобы целой реальности от меня дурно сделалось. Вы докурили? Идём.

Эдо не стал расспрашивать, куда и зачем. Хотел бы, сказал бы, нет – да и ладно, чёрт с ним. Ясно же, что есть приглашения, от которых в здравом уме не отказываются, и это одно из них.

– Об одном жалею, – сказал он, с усилием отлепив себя от стены. – Что у меня не назначена встреча с кем-то, кто в теме. Кому можно было бы написать: «Извини, ничего не получится, за мной Энди Уорхол пришёл».

Энди Уорхол потащил его на трамвайную остановку, сели в первый приехавший, им оказался восьмой. Стояли на задней площадке, уткнувшись носами в стекло, смотрели, как стремительно сгущаются ранние зимние сумерки и загораются окна в домах.

Иоганн-Георг вдруг сказал:

– Как я много лет был зол на вашу распрекрасную Эту Сторону, не представляете. Хорошо, что я пока действительно мелкая штучка, и от моей злости вреда ей не больше, чем от моей любви.

– Злились на Эту Сторону? – удивился Эдо. – Был уверен, она вполне в вашем вкусе. Хорошо же живём.

– Ещё бы! Мало что в мире до такой степени в моём вкусе. Но я долго считал Эту Сторону практически своим личным врагом.

– Чем она вам не угодила?

– Тем, что наши люди здесь превращаются в незваные тени и исчезают, словно их никогда не было, ни воспоминаний о них не остаётся, ни хоть каких-то следов. Это какой же надо быть гадиной, чтобы губить самых лучших, тех, кто оказался способен сделать шаг в неизвестность и попасть на изнанку реальности – так я тогда рассуждал. Сердился ужасно, пока до меня не дошло, что это она не нарочно. Как и наша реальность не нарочно отнимает память у вас. Нет никакого злодейского намерения, просто – ну, мир так устроен. Весь, целиком. Зачем-то ему это надо; мне уже даже примерно понятно, зачем. Если смотреть объективно, со стороны, это очень красиво. Ну, как драма Шекспира, где все герои, бедняжечки, умерли, а зрителю было интересно и хорошо. В том числе, потому, что зритель знает, что пьеса – просто игра, после спектакля актёры смывают фальшивую кровь, пьют вино, обнимают подружек и расходятся по домам. Есть жизнь после пьесы! И для наших исчезнувших – тоже. Растаять незваной тенью – просто способ попасть куда-то ещё. В такие края, куда иначе, пожалуй, не доберёшься. А растаяв от изменения свойств материи – легко.

Бинго! – заорал Эдо голосом Сайруса. Но согласно персональному своду правил поведения одержимых в общественном транспорте, он орал не вслух, а мысленно, про себя.

Но Энди Уорхол этот торжествующий внутренний вопль, похоже, услышал. Улыбнулся, кивнул, сказал:

– Давным-давно, когда я сам был вконец отчаявшимся человеком, уверенным, что чудес не бывает, а кроме чуда меня ничего не спасёт, придумал себе утешительную телегу, будто игра воображения и несбыточные мечты – главное дело человеческой жизни. Что мы свой будущий рай себе сочиняем, пока живём на земле. Не факт, что непременно получится, но если в тебе много силы и страсти, есть шанс. Телега, конечно, трындец наивная. Даже немного стыдно было сейчас её вам пересказывать.

– Ничего, – усмехнулся Эдо. – Мне один мёртвый жрец с устойчивой репутацией выдающегося светила науки примерно то же самое несколько раз прогонял.

– А Нёхиси в ответ на мои догадки такую рожу удивлённую скорчил: ты чего, только теперь понял, для чего нужны ваши здешние люди, и как создаются новые обитаемые миры? Прости, я думал, это общеизвестно, а то бы давным-давно тебе рассказал.

– «Общеизвестно»! – с чувством повторил Эдо. – «Общеизвестно»! Нет слов.

– В общем, – заключил Энди Уорхол, – сила, которая движет Вселенной, не то чтобы шибко добра, зато и не зла. Она вообще про другое. Не про добро, или зло, не про блаженство и муку, даже не про жизнь и смерть. Она, блин – ну, просто художник. Всегда хочет нового – красивого, интересного, необычного, такого, чего раньше не было. Больше, ещё! И чтобы попасть в соавторы, не обязательно обладать всемогуществом, иметь призвание, как у вас и у Стефана, или волю вроде моей. Воображения и страсти достаточно. А это такая штука – не то чтобы по умолчанию есть у каждого, но в принципе, если душа живая, можно из собственной тьмы добыть… Так, вы меня заболтали! – внезапно воскликнул он, увлекая Эдо за собой к выходу. – Чуть не проехали свою остановку. Вот я был бы хорош!

Эдо даже не успел возмутиться: «Это кто кого заболтал?!» То есть, на самом деле, успел, но потом, уже не в трамвае, и не на Тенистой улице, по которой они проезжали, а на берегу речки Вильняле, под пешеходным мостом.

– Вы так классно слушали, что я заболтался, – отмахнулся Иоганн-Георг, который почему-то больше не был похож на Уорхола, и Эдо не мог понять, жаль ему этого представления, или наоборот, хорошо. – Сами знаете, чем внимательней аудитория, тем круче несёт; короче, вы во всём виноваты, и точка, я так решил. Ладно, на самом деле, нормально вышли. Тут берег сейчас затоплен, но ничего, пройдём.

И действительно как-то – то ли чудом, то ли просто руководствуясь сноровкой и опытом бывалого местного жителя, провёл его в темноте по почти несуществующей тропе между водой и отвесным склоном до места, где берег становится пологим, и легко взобраться наверх, к велосипедным дорожкам и новеньким, похожим на дорогие игрушки великанских детей домам.

Сказал:

– Смешная штука эти ваши трамваи, которые постоянно заносит к нам. Думаю, может, это потому, что город Вильнюс всегда страстно хотел иметь свой трамвай? Дважды заводил себе эту игрушку, но с конкой покончила первая мировая[40], а пигутка[41] всего пару лет протянула; у неё оказалась такая плохая судьба, словно бедняга в прошлой жизни была исчадием ада и ни одной старушки через дорогу не перевела. Получается, у ваших трамваев на Другой Стороне есть мёртвые двойники, поэтому их так мотает. Уверен, дело именно в этом, – заключил он.

– Господи, как же это всё интересно! – вздохнул Эдо. – И, что ужасно обидно, хоть тысячу лет проживи на свете, всего не узнаешь и не поймёшь.

Тысячу! Ишь размечтался, – насмешливо подумал он голосом Сайруса. – Даже мне понадобилось четыре, чтобы начать понемногу, очень смутно и приблизительно кое-что важное понимать.

Тем временем они вернулись к мосту, перешли на другой берег и стали подниматься по лестнице к улице Полоцко и нарядным новым домам. Но на середине пути Иоганн-Георг потащил его с лестницы в заросли, за которыми оказался забор, а в заборе – выломанная доска. Кое-как в эту щель протиснулись и оказались на Бернардинском кладбище, оно же по совместительству – самый красивый в городе парк, даже безлунной ночью. А может, особенно ночью в бесснежном сыром декабре.

– Интересный у нас маршрут, – сказал Эдо. – Только не говорите, что в городе намечается восстание живых мертвецов.

– Поздно спохватились, оно ещё весной началось, причём во всём мире сразу, – ухмыльнулся тот. – Ничего, разберёмся, чёрт с ними. На самом деле, я вас просто в гости веду.

Эдо охренел от такого признания, но вслух невозмутимо сказал:

– Умеете вы устроиться. У вас тут фамильный склеп?

– У меня тут фамильные дырки в заборах. Много. Можно сказать, коллекция. Люблю этой дорогой ходить.

Они пересекли кладбище, вылезли с его территории через очередную прореху в ограде и оказались на улице Жвиргждино, с виду совершенно деревенской – частный сектор, огороды, сады.

– Отличное место, – заметил Эдо. – Всегда хотел тут поселиться, да никто ничего не сдаёт.

– Да, зачётное, – кивнул Иоганн-Георг. – Мне повезло. Вообще-то мой дом изначально стоял на другом берегу Вильняле, возле самой реки, примерно там, где мы с вами выскочили из трамвая. Но потом перебрался сюда. Причём я для этого пальцем о палец не ударил, дом сам так решил. Он иногда бродит с места на место, но всегда сюда возвращается. И правильно делает. Здесь хорошо… Так, теперь стойте. Подождите меня буквально минуту. Дом при вас не показывается. Думает, вы чужой.

– Причём с большой буквы. И против Хищника, – подхватил Эдо, но не договорив, обнаружил, что зря старается, он уже был один.

Стоял, оглядывался по сторонам, смотрел на освещённые окна ближайших домов. Думал: интересно, как им живётся с таким соседом? Понятно, что никто ни о чём таком не догадывается, но всё равно, по идее, должны себя странно чувствовать. Или нет?

За спиной скрипнула калитка. Эдо не успел обернуться, а его уже втащили во двор – за капюшон, как кота за шкирку. Это было немного обидно; ну, правда, зато и смешно.

– Извините за бытовое насилие, – церемонно сказал Иоганн-Георг. – Это не ради моего удовольствия, а просто техника входа. Дом с вами пока не знаком. – И добавил, обращаясь уже явно не к Эдо. – Это друг, ему можно здесь всё видеть и слышать. И даже без меня приходить.

То ли благодаря успешному исходу переговоров, то ли просто потому, что глаза наконец привыкли к темноте, Эдо наконец разглядел, куда попал. Крошечный по-зимнему голый сад, двухэтажный деревянный дом, то ли потемневший от времени, то ли просто покрашенный тёмной краской, без света не разобрать.

– С ума сойти, – вздохнул он. – Вот вроде бы знаю, что вы живой человек… изредка, под настроение, если звёзды так встанут, а Ктулху во сне позовёт маму и перевернётся на другой бок. Но почему-то в голову не приходило, что вы живёте в нормальном человеческом доме. Хотя это – ну, просто логично. Всем надо иногда отдыхать.

– Ну, справедливости ради, этот дом примерно такой же нормальный, как я сам, – улыбнулся Иоганн-Георг. – Трудно быть моим домом, но он как-то справляется. Скачет с места на место, от чужих глаз скрывается, с годами совсем заколдованный стал. А когда-то он мне достался в наследство от деда. Отличный у меня был дед. И дом у него оказался такой же. Когда дед умер, мне едва исполнилось восемнадцать, только-только школу закончил, и вдруг – бабах! – собственный дом! Родители были в ужасе, что я собираюсь поселиться один, но я, конечно, не стал их слушать, настоял на своём. Дед знал, что делал, если бы не это убежище, хрен я сейчас был бы жив. Этот дом меня правда берёг, как ни один человек не уберёг бы; ну, я людям себя беречь и не дал бы. Я для этого был слишком вредный и гордый. С табличкой «Не влезайте, убьёт».

– Могу представить.

– Слава богу, не можете, – ухмыльнулся тот. – Вы со мной очень вовремя познакомились. Двадцать лет приятной демонической жизни какой угодно характер исправят. Теперь я – добродушный тюфяк.

Эдо не стал говорить, что он думает по этому поводу. Грех мистическое явление наивных иллюзий лишать.

– Я вас не просто так сюда притащил и с домом знакомлю, – сказал Иоганн-Георг. – Я собираюсь дать вам взятку.

– Что?! – Эдо ушам своим не поверил.

– Что слышали. Взятку. Идём.

Распахнул дверь, щёлкнул выключателем. Эдо невольно подумал: как же грамотно выставлен свет! И лампы такого качества не в каждой галерее увидишь. Здесь таких, кажется, вообще нигде нет.

Он не сразу заметил несколько стопок подрамников с натянутыми холстами на стеллаже у дальней стены. И с ещё большим опозданием сообразил, что вряд ли это просто чистые загрунтованные холсты. Стоял и таращился на них, как, к примеру, Иаков на лестницу[42], не решаясь ни подойти посмотреть, ни даже спросить.

– Я пока кофе сварю, – сказал Иоганн-Георг. – Мне срочно надо, а то уже едва жив. Я после всей этой мутной кутерьмы в не пойми каких измерениях до сих пор устаю от любой ерунды. А вы ни в чём себе не отказывайте. В смысле, смотрите картины. Вам же хочется. Это и есть та самая взятка, о которой я вам говорил.

– Хренассе, – сказал Эдо, достав со стеллажа первый холст. А потом он умолк надолго. Потому что до сих пор не выучил старый жреческий, а в других языках совершенно точно не было нужных слов.

Наконец сказал:

– Значит, картины, которые неизвестно откуда появились у Кары, ваши.

– Ага, – подтвердил тот, разливая кофе по кружкам. – Но те совсем старые. Которые я сжигал.

– Убивать за такое, – твёрдо сказал Эдо.

– Ну, в общем, не помешало бы, – легко согласился Иоганн-Георг. – Хотя я сжигал их не ради собственного удовольствия. Не потому что мне нравится уничтожать. А честно приносил в жертву запредельному неизвестно чему самое ценное, что у меня в жизни было, с одной-единственной просьбой: пусть станет как-нибудь странно, лишь бы не так, как сейчас. И сами видите, отлично всё у меня получилось. А теперь ещё и картины понемногу начали возвращаться, и это отдельно смешно. Получается, я тогда приносил их в жертву не каким-то абстрактным неведомым силам, а Граничной Полиции. Причём даже не местному отделению, а командированному специалисту с Этой Стороны.

– Всё равно убивать, – повторил Эдо. И, спохватившись, добавил: – Не берите в голову, у меня просто шарманку заело. Все слова из головы повылетали. Сами, собственно, меня довели.

– Да, – оживился тот. – Это моя сверхспособность. Кого угодно доведу до цугундера. Но справедливости ради, этот метод я всю жизнь отрабатывал на себе.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Эдо. И снова надолго умолк.

– Бросайте это дело, – наконец сказал Иоганн-Георг. – Пейте кофе, пока не остыл и не превратился в помои. Хватит с вас на сегодня. Насмотритесь ещё потом.

– А, – встрепенулся Эдо. – То есть, будет «потом». В печку вы это всё не отправите.

– Да бог с вами. В жизни печку картинами не топил. Я нормальный язычник. Разводил, как положено, красивые жертвенные костры. А теперь и костров не надо. Хорошая, лёгкая стала жизнь. Хочешь принести жертву неизвестно чему запредельному, просто зовёшь его в гости и отдаёшь, чего собирался. Короче, вы ещё не забыли про взятку? Я решил всё это добро вам отдать.

– Отдать?! – переспросил Эдо. – Вы серьёзно? Нет, погодите. Я наверное вас неправильно понял. «Отдать» – это же просто метафора? Вы имели в виду, отдать в том смысле, в каком художник всегда отдаёт зрителю? В смысле, показать?

– Да как вам самому больше нравится. Хотите, приходите, смотрите. Но лучше всё-таки забирайте себе. Работы, по-хорошему, надо показывать, а не в заколдованном доме мариновать. Картинам, нарисованным в неосуществившейся вероятности, строго говоря, никогда и нигде, самое место на изнанке реальности. И руки у вас хорошие для такого лукошка с котятами. Идеальный баланс. А там хоть по стенам развешивайте, хоть друзьям раздаривайте, хоть продавайте за страшные миллионы, я заранее за. На то и жертва, чтобы отдать и не париться. Тем более, когда жертва – взятка. А это, не забывайте, она.

– А за что взятка-то? – спохватился Эдо. – Какое должностное преступление я должен для вас совершить?

– Да вряд ли именно преступление, – неуверенно сказал Иоганн-Георг. – Скорее, просто грех на душу взять… А кстати, никогда не задумывался, у вас вообще есть такое понятие – «грех»?

– Да есть, конечно, – невольно улыбнулся Эдо. – Но только как культурологический термин. «Грех» считается одним из самых сложных для понимания принципов, заложенных в основу культуры Другой Стороны.

– Тем лучше. Значит, вы разгласите мне сакральную тайну, и вам за это не будет ни черта.

– Не будет, – подтвердил Эдо. – Максимум, Ханна-Лора могла бы устроить скандал, но я ни одной её сакральной тайны не знаю. Наоборот, пару своих однажды ей разболтал.

– Вот и мне разболтайте! – энергично кивнул Иоганн-Георг. – Собственно, только одну. Вот этот приём, которым вы в последнее время какую-то нехарактерную для наших мест радость не пойми откуда протаскиваете. И сегодня на лекции его провернули тайком.

– Но зачем вам? – опешил Эдо. – В вас самом этой радости столько, сколько мне и за год не добыть.

– Добавка никогда не лишняя, – рассмеялся тот. – Я вообще куркуль, если вы до сих пор не заметили. Жадина. И очень хозяйственный. Всё в дом!

Встал, налил в джезву воду, поставил её на плиту, аккуратно отмерил кофе. Наконец сказал:

– Я, как несложно заметить, все свои имена и прозвища пока оставил. Не стал их ритуально сжигать. А из этого следует, что время от времени я становлюсь человеком. Обычным, в смысле, без сверхспособностей, демонического задора и прочих приятных бонусов. Вы меня в таком состоянии видели пару раз. Раньше это был самый лютый ужас, какой только можно представить. Всё что угодно, только не это, лучше сразу пристрелите меня! Но случилась одна интересная штука; я вам может быть когда-нибудь расскажу, как жил, когда сгинул якобы на полдня – если столько выпить смогу, сколько надо для таких разговоров. В целом, на самом деле, отлично, но под конец я настолько ослаб, что чуть не растаял, как незваная тень. Но тут Стефан вспомнил моё настоящее имя и сказал его мне – как в кино, в последний момент. Я уже был совершенно прозрачный, даже кофе пить стало некем, а с именем мгновенно овеществился, считайте, воскрес. То есть в моей человеческой сути и участи оказалось достаточно силы, чтобы полудохлого демона починить. А от такого источника силы ищи дураков отказываться; говорю же, я реально куркуль. Да и объективно, слушайте, вполне ничего человек из меня получается. На мой вкус, несколько мрачнее, чем следует, зато стойкий и несгибаемый. А художник – вообще зашибись. Он мне нравится; то есть, получается, я себе нравлюсь. Круто таким человеком быть. Короче, имена я пока оставил, а там поглядим, как пойдёт. Но тупо было бы, добровольно приняв такое решение, всякий раз, проснувшись в человеческой шкуре, сидеть и страдать, словно это приступ тяжёлой болезни, который однажды, если прежде не сдохнешь, пройдёт. И я подумал, надо этого человека к нормальному делу приставить. Пусть в состоянии слабости не на стены кидается, а занимается магией. Может, до себя-демона когда-нибудь дорастёт. Ну и реальности польза. А ей сейчас как раз нужны витамины. Сколько ни дай, непременно окажется, что надо ещё.

– Красиво закручено, – согласился Эдо. – С удовольствием возьму грех на душу. Выдам вам сакральную тайну за взятку. Для разгона знак Радости идеально вам подойдёт.

Стефан

декабрь 2020 года

Стефан стоит на холме и смотрит в небо всеми своими зрениями, включая нормальное человеческое, которым там ничего кроме по-зимнему низких туч не разглядишь. Думает: красотища какая! Думает: нам что, теперь так положено? Интересно, с каких бы хренов? Думает: блин, но откуда? Оно же явственно рукотворное. Как, каким способом, кто?! Нёхиси, теоретически, мог бы нам такое устроить, но это совершенно не в его духе, он по природе своей не защитник, ему бы просто в голову не пришло.

– Знаешь, кто это сделал? – наконец спрашивает Стефан.

– Так твой брат же, – как ни в чём не бывало говорит ему город. – Или сестра. Или оно племянник? Или вообще твоя бывшая тень? В общем, я в родственных связях не разбираюсь, не знаю, кем тебе эта штука приходится, но чувствую между вами родство.

Ну ничего себе, – озадаченно думает Стефан. – Откуда у меня могла взяться родня? Может и правда когда-то давным-давно в юности сдуру, сам не заметив, отбросил слишком плотную тень, а она без меня не пропала, выросла и расцвела? А почему до сих пор не показывалась? Опасалась развоплощения? Дожил – собственная тень шарахается от меня!

Стефан смеётся, но и сам понимает, что смешного тут мало. Нет ничего смешного, – думает Стефан, – в том, что я, типа такой проницательный, всё это время даже смутно не чувствовал, что где-то рядом дышит и действует – явление? существо? – невероятной, сокрушительной силы, с которым меня, к тому же, связывает некое загадочное родство.

Ну хоть сейчас-то познакомиться надо, – думает Стефан. – Лучше поздно, чем никогда.

Стефан достаёт своё тайное тёмное сердце; ну как – достаёт, ясно, что не лезет руками себе в утробу, а просто его зовёт, и шаманское сердце просыпается, отзывается, становится ближе, идёт на голос из внутренней тьмы. Если выманить своё тайное сердце наружу, оно может стать лучшим в мире, мощным и звучным бубном; на самом деле, в хороших руках всё на свете может стать бубном – земля, ствол дерева, камень, стол, стена ближайшего дома, собственное колено, или живот, но для самой трудной работы лучше брать тёмное тайное сердце, оно всё сможет, не подведёт.

– Это ты хорошо придумал, – говорит ему низкий бархатный голос, такой притягательный, что кажется, всё бы бросил и на край Вселенной за ним пошёл. – Шаманское сердце – всем опорам опора. Вот и держись теперь за него.

Стефан, конечно, застигнут врасплох, как обычно бывает, когда то, что ты собирался взять силой, приходит в руки само. Но он уже опытный, да и с теорией у него хорошо. Поэтому Стефан сразу всё понимает; ладно, положим, не сразу, но быстро, буквально секунд за пять. И отвечает:

– Да чего мне держаться. А то я бывших ангелов смерти не видел. С некоторыми мы большие друзья. Люблю я вашего брата, особенно поначалу, когда прежде безличная сила только начинает обретать форму и новую суть. Ну, правда, мои приятели мне чужие, а ты, говорят, родня. Смерть моя несбывшаяся объявилась, ну надо же, а.

– То-то и оно, – соглашается голос. – Поэтому я старался держаться подальше. Ну мало ли. Чёрт его знает, как обернётся при встрече. Не хотелось бы нечаянно сбыться и тебя, и свою судьбу потерять. Так и не рискнул с тобой подружиться. Собственно, правильно сделал, но всё равно очень жаль.

– Мне тоже, – улыбается Стефан. – Перестраховался ты, по-моему. Зря. Что мне сделается от близости смерти, которая уже однажды меня не взяла. Я же крепкий. Обухом не перешибёшь.

– Посмотрим, – откликается то, что кажется круглолицым широкоплечим мужчиной средних лет с сединой в густых каштановых волосах, а ощущается ветром невиданной силы, который дует не снаружи, а изнутри, оттуда, где спрятано тайное сердце Стефана, и становится всё сильней по мере того, как незнакомец к нему приближается, поднимаясь по склону холма.

– Ближе, пожалуй, не стоит, – наконец говорит Стефан. – Не такой я крепкий, как хвастался. Нашлась управа и на меня. Жалко! За это новое небо над моим городом я бы тебя обнял.

– Да я бы сам себя за него обнял, – смеётся круглолицый мужчина. – До сих пор не могу поверить, что у меня получилось.

– И я, – соглашается Стефан. – Поначалу вообще заподозрил, что спятил. По-настоящему, как нормальные люди сходят с ума.

– Сама по себе работа оказалась не особенно сложная. Главная трудность – понять и усвоить принцип. Сам бы я не додумался, прежде ничего похожего не встречал. К счастью, на изнанке вашей реальности есть зачарованный город, называется Элливаль…

– Знаю, – кивает Стефан. – И про щит элливальский знаю. Правда, только теоретически, своими глазами пока не видел. Не удаётся мне съездить туда. Не принимает меня наша изнанка. Полчаса ещё как-нибудь перетерпит, а потом давай, до свидания. Тяжело ей со мной… Погоди, так это теперь над нами щит по образцу элливальского? Но люди-то в городе после смерти не остаются. И слава богу, на самом деле. У нас здесь, прямо скажем, не Элливаль. Неподходящая обстановка. Не надо тут задерживаться мертвецам.

– Не по образцу, а по образу. Ясно, что точная копия вам ни к чему. Я перекрыл не все выходы, а только самые… скажем так, неприятные. Полные ужаса и запредельной муки. Которыми вообще никому, включая распоследних тупиц и злодеев, не следует уходить. И заодно запер некоторые входы. Буквально несколько штук. Легко всё равно не будет, в этом мире лёгкости никому не положено, но самое страшное зло – то, которое окончательно уничтожает живое, подменяя его противоестественной имитацией бытия – в твой город теперь никогда не войдёт.

– Это я уже понял. Увидел. И глазам своим не поверил – у нас теперь так?! Хотел бы сказать, что всю жизнь о таком мечтал, но это неправда. Просто воображения не хватило. Не догадался, что об этом можно мечтать.

– Я и сам не догадывался, пока моя подружка не съездила в Элливаль.

– Подружка?

– Да. Здешняя человеческая девчонка; по крайней мере, такой она родилась. А потом решила стать добрым ангелом смерти и, представь себе, стала. Сама наугад, наощупь всему научилась. К тому времени, как мы познакомились, она уже многих мёртвых отсюда хорошими дорогами увела.

– Девчонка золото, – соглашается Стефан. – Хуже, чем я сам был в её годы. Наглая, как танк. Так, я сейчас тут всех буду спасать от последнего смертного ужаса, потому что такова моя воля, и плевать, что ни черта не умею, мне надо, значит придумаю, как.

– Да. А всё-таки она взвалила на себя непосильную ношу. Людям не под силу такая работа, особенно молодым. Этот щит – мой подарок ей, чтобы не надорвалась. И тебе за компанию. И себе. Получилось, что себе – в первую очередь. На прощание. Я ухожу.

– Почему?

– Потому что могу, – улыбается круглолицый. – Я на это не особо рассчитывал. Моя нынешняя работа – защищать живое от подмены не-жизнью и по мере возможности уменьшать количество боли. Такую, по идее, невозможно закончить: и угроза живому, и боль в этом мире будут всегда. Но сделав щит, я вдруг понял, что свободен от любых обязательств. Свою задачу я выполнил. Насколько это возможно, вас защитил. Теперь у меня будет другая работа, другая жизнь, другие пространства – не представляю, какие именно, кем я там стану и чем займусь.

– Как это – не представляешь?!

– Я сам так решил. Не хочу ничего знать заранее. Пусть будет сюрприз.

– Какая божественная безответственность! – смеётся Стефан. – Я бы на твоём месте не только заранее всё разузнал, но и поторговался бы за варианты послаще. А потом ещё долго-долго из них выбирал и вносил свои коррективы: ладно, согласен на номер четыре, но давайте добавим туда вон тех чуваков из первого. А кабаки и закаты, как в варианте пять.

– Отличные тут у тебя кабаки и закаты, – без тени улыбки соглашается круглолицый. – Заметно, что очень ответственно выбирал.

* * *

– Я тут подумал… – говорит Стефан, с удовольствием разглядывая своих сотрудников, месяц отдыхавших на Этой Стороне, как буржуи на горнолыжном курорте, только без досадных помех вроде гор или лыж, и теперь несколько обескураженных внезапным возвращением в грубый реальный мир, к серым рабочим будням, заполненным привычным мистическим ужасом и повседневным экстатическим трансом. Ребята, в общем, не против, они даже немного соскучились по работе, но всё равно трудно им.

– Я подумал, – повторяет Стефан и умолкает, пробуя только что сваренный грог. Он нарочно дразнится, тянет паузу, запинается, как подвыпивший Санта на утреннике в детском саду; ладно, по крайней мере, хотя бы не заставляет всех по очереди залезть на табуретку и прочитать наизусть стишок.

– Так вот, я подумал… – снова говорит Стефан, выдув полкружки грога и закурив. – Ну её к лешему, нашу полицию. Надоело мне в это играть.

Немая сцена вышла шикарная, круче, чем он себе представлял. Даже Кара, с которой он всё обсудил заранее, явственно звенит от внутреннего напряжения за компанию с остальными. Собственно, правильно делает, – думает Стефан. – Волноваться перед лицом наступающих перемен это огромное удовольствие, глупо его упускать.

– Так и знал, – говорит наконец Альгирдас, – что нельзя нам долго в отпуске прохлаждаться. Совсем ты без нас спятил, шеф!

– Ну уж нет! – веселится Стефан. – Такой ерундой, как разлука меня не проймёшь. Но, – добавляет он, спохватившись, – это, конечно, не означает, что я не соскучился. Натурально извёлся! Просто у меня психика крепкая. Обухом не перешибёшь.

Да уж, помню я, как ты изводился, бедняжечка, – думает Кара. – Больно было смотреть. С тех пор как Юргис вернулся из не пойми какой преисподней, не жизнь, а бесконечная вечеринка, натурально нон-стоп, потому что сбежав домой и уснув, во сне тоже видишь, как Нёхиси превратился в No Smoking Orchestra[43] в полном составе, Тони дирижирует уполовником, подозрительно похожим на дордже[44], Жанна танцует с каким-то милым стоглазым демоном, а шеф кокетливо показывает коленку сквозь прореху в штанине и наливает тебе ещё.

– Я, если что, не планирую всех отправить в отставку и сгинуть навек, – наконец говорит Стефан. – Так легко вы из моих лап не вырветесь, нечего и мечтать. Просто больше не хочу, чтобы мы назывались полицией. Ну её к лешему. Это, в конце концов, метафизически некорректно. В нашем положении не стоит иметь ничего общего с организацией, которая штрафует людей за дыхание, умножая страх, уныние и маразм.

Лица собравшихся проясняются. Даже, можно сказать, исполняются неземного блаженства. То ли так рады, что представление продолжается, то ли просто подействовал выпитый грог.

– Да и в целом, – бодро продолжает Стефан, – мне разонравилась идея кого-то беречь. Ну их на хрен, пусть дальше сами ловят своих зелёных чертей. Ночные кошмары выгодно отличаются от затянувшегося дневного, как минимум, разнообразием. А если наяву кого-нибудь тудурамус укусит за задницу – ну, значит судьба такая. От неё, говорят, не уйдёшь.

– Сурово, – вздыхает Таня.

– Да не особо, – ухмыляется Стефан. – По сравнению с жизнью я сама доброта. В небо над городом потом посмотри внимательно, сама поймёшь, почему больше не надо никого защищать. Кстати, это задание всем, не одной Татьяне. Только в рабочем сновидении посмотрите, наяву не увидите ни черта.

– А что у нас с небом случилось? Хорошее, или плохое? – взволнованно спрашивает Саша.

Она новенькая, меньше года прослужила в Граничной Полиции, поэтому имеет полное право расспрашивать шефа даже после того, как он сказал: «посмотрите и сами поймёте». И он ей всегда отвечает, Стефан трепетно относится к новичкам.

Вот и сейчас Стефан ободряюще ей улыбается и говорит:

– Ещё какое хорошее! Лучше всего на свете, точно тебе говорю. Такой защиты от самого страшного во всём мире никому не положено, а нам в подарок досталась. Но ты обязательно попробуй сама всё увидеть. Во-первых, это красиво. Во-вторых, зашибись как красиво. А в-третьих, давай учись получать ответы на свои вопросы в рабочих сновидениях. Уже пора.

– Конечно попробую, – кивает Саша. – Мне главное заранее знать, что оно хорошее. А то когда я слишком сильно волнуюсь, вместо рабочего сновидения может присниться… эээ… кошмар выходного дня.

– Кошмары тоже полезная штука, – оживляется Стефан. – С них всегда начинают. Пока со своими не разберёшься, чужие не сможешь гонять.

– Так сам же сказал, что больше гонять никого не надо, – встревает Таня. – Каждый гражданин теперь сам в ответе за своих зелёных чертей.

– Не надо, – соглашается Стефан. – Но если очень хочется, можно. Почему нет. Следовать велению сердца важней, чем моим указаниям… – и запоздало спохватившись, что стал чересчур либеральным начальником, добавляет: – Изредка, в нерабочее время, в виде исключения может стать немножко важней.

И прямо чувствует, как все выдыхают: ну слава богу, не подменили шефа, не захворал и ума не лишился, всё тот же ужасный тиран.

Разрядив таким образом обстановку, Стефан говорит:

– Осталось придумать, как нам называться. И найти новый офис. С отделением на Альгирдо давным-давно бесповоротно покончено, не сидеть же нам до конца времён у Кары на голове. С помещением я сам разберусь, это вообще не проблема. Но сперва надо решить, кто мы теперь такие. Кем вы хотите быть?

Ответом на вопрос предсказуемо становится полная тишина. Наконец её нарушает Альгирдас.

– Спасибо, господи! – говорит он, воздев очи горе, в смысле, к давно не беленному потолку. – Никогда не хотел быть полицейским, даже в чужих сновидениях. Только ради неизбывного ужаса и хорошей компании всё это терпел. И вот наконец! Но в следующий раз, если можно, господи, исполняй мои молитвы побыстрее, пожалуйста. Не через семнадцать лет!

– С точки зрения вечности… – начинает Стефан.

– Шеф, – смеётся помолодевший на радостях Альгирдас, – если ты сейчас скажешь, что с точки зрения вечности семнадцать лет это примерно секунда, я Кариным тапком в тебя запущу.

– А если скажу, что примерно минута? – интересуется Стефан и ловко, как футбольный вратарь, отбивает летящий в него войлочный тапок. Кивает: – Понятно. Ладно, пусть с точки зрения вечности это будет аж целых четыре часа.

– Так-то лучше, – ухмыляется Альгирдас. – Предлагаю для равновесия назваться панк-группой. И в качестве гражданского покаяния семнадцать лет петь на пешеходке по вечерам.

– Ух, я бы спел! – энергично кивает Стефан. – Летова и «Анархию ин Ю Кей»[45]. Горожане будут в восторге. В смысле, все разбегутся от нас в леса. Но, справедливости ради, для панк-группы нас всё-таки многовато. Это уже какой-то, прости господи, камерный панк-оркестр.

– Я против оркестра, – внезапно говорит Ари, который до сих пор никому ни разу не возразил, потому что на службе в Граничной полиции города Вильнюса ему нравилось вообще всё, включая оскорбительное для сказочного принца сержантское звание и круглосуточные дежурства без выходных.

– Я не умею играть ни на одном музыкальном инструменте, – объясняет Ари. – И петь не умею. Ни слуха, ни голоса. Уволите вы меня.

– Ещё чего! – дружным хором протестуют присутствующие.

– Для панка, – смеётся Альгирдас, – ни слуха, ни голоса это именно то что надо. Сияющий идеал!

– Панк-группа на пешеходке это отлично, – заключает Стефан. – Но лучше ей быть миражом, который, во-первых, не мёрзнет, а во-вторых, когда его оштрафует полиция и поколотят прохожие, бровью не поведёт. Я, кстати, пожалуй, действительно сделаю; напомните, если забуду, такую идею грех продолбать.

– Луна-парк, – мечтательно говорит Саша. – Как тот, который иногда мерещится в районе Бернардинского сада, с колесом обозрения, комнатой смеха и каруселями. Только чтобы не исчезал.

– Шикарно, – соглашается Стефан. – Но хлопотно. Задолбаемся с техобслуживанием. Лучше уж подождать, пока наваждение нормально материализуется и прийти на готовенькое. Нёхиси уверяет, что если процесс и дальше пойдёт такими темпами, всё у нас скоро будет, буквально через пару-тройку десятков лет.

– Партизанский отряд, – веселится Анджей. – Ничем не хуже панк-группы. Традиционное развлечение в наших краях!

– Тоже об этом сразу подумал, – улыбается Стефан. – Но партизанам тёплого офиса в центре не полагается. Не хотелось бы всерьёз окапываться в лесах.

– Кинотеатр, – предлагает Шона. – Ай, ну да, они же сейчас закрыты! Ну так может, нам закрытый, кинотеатр открыть?

– Да, красиво, – кивает Стефан. – Запастись попкорном, сидеть там на мягких диванах и чужие сны как кино крутить. Обязательно надо открыть закрытый кинотеатр! И одиноких прохожих на ночные сеансы заманивать, им точно не повредит.

– А может, при кинотеатре откроем кофейню? – спрашивает Таня. – Чтобы было куда податься с утра, когда Тони спит.

– А кофе там кто будет варить? – раздаётся возмущённый вопль из кухни. – Опять, что ли, я? По утрам?!

Вопрос повисает в воздухе, поскольку, с одной стороны, ответ очевиден: естественно, ты. А с другой, хрен кто решится прямо его озвучить. Даже Стефан молчит.

– Прачечную, – выразительно говорит Кара. – Самообслуживания. Можно готичную, с чёрными стенами, тусклыми лампами и декоративными кровавыми пятнами на полу. Заходишь, а там в полумраке угрожающе мигают красные кнопки, и сушилки страшно ревут.

– И общий номер телефона с министерством культуры, – кивает Стефан. – Да, вполне ничего вариант.

Из кухни выходит Иоганн-Георг, он же Юргис, он же Фея Драже, и так далее, у него нынче много имён. Ставит на стол здоровенную кастрюлю литров на десять и сердито говорит:

– Я у вас, между прочим, не в штате, если кто-то забыл. Грог и глинтвейн – просто гуманитарная помощь обездоленным отставным полицейским, сердце-то у меня есть. Но если не дай бог кофейню откроете, кофе там сами будете варить. А я – приходить каждый день, пробовать и демонстративно плеваться, даже если вполне нормально получится. Не связывайтесь, короче. Кофейни в этом городе – моя территория, и я не собираюсь её уступать. Спасибо за внимание, это был ультиматум. Трепещите и пейте глинтвейн, пока не остыл.

– Больно надо! – фыркает Таня и получает первую кружку. Пробует и вздыхает: – Ладно, уговорил.

– Не хипеши, – говорит ему Стефан. – Ты что, всё остальное прослушал? Кара вон прачечную предлагает открыть.

– Прослушал, – кивает тот. – Мы с глинтвейном кипели и громко булькали. Я – от возмущения, а он – потому, что готов. Прачечная – это смешно, одобряю. Но лично я на твоём месте открыл бы художественную галерею; с твоим умением тырить картины у непризнанных гениев – самое то. Заодно сможешь там открыто показывать населению всех своих приятелей-демонов под видом авангардных скульптур.

– Ну здрасьте. А если кто-то захочет купить?

– Так отлично же, пусть покупают. Ты органично будешь смотреться в роли торговца друзьями. И скульптуре радость. Сожрёт владельца и со страшным воем побежит с тобой выпивать.

– Можно прямо в прачечной галерею, – говорит Кара. – И тогда уж точно «Министерством культуры» её назвать. Молодёжь вряд ли поймёт, а нам, старикам, приятно. Все мои ровесники из фамильных склепов на радостях вылезут, чтобы прийти на наш вернисаж.

– Ладно, – деловито кивает Стефан. – Пусть будет кровавая прачечная-галерея, а при ней заколоченный кинотеатр, где на диванах в цветочек расселся с попкорном партизанский отряд. И я такой красивый витаю над водами в директорском кресле с дорогой сигарой в зубах. Примерно так я всегда представлял своё место в мире. «Министерство культуры» – идеальная галлюцинация! По-моему, надо брать.

– Слушай, а делать-то мы что будем? – спрашивает Таня. – В чём теперь заключается наша работа? Если больше не надо никого защищать?

– Ну так бельё стирать же! – хохочет довольный Стефан. – И культурный уровень населения по мере наших скромных, тьфу ты, тёмных сил повышать.

– Я серьёзно, – упрямо говорит Таня.

– А я тоже серьёзно. Будем спасать человеческий мир от самой страшной опасности. Отупляющей повседневной рутины, в которой нет места даже живительному абсурду, не говоря уже о чудесах.

– То есть, ты собираешься творить безобразия, за которые все эти годы меня бестрепетно штрафовал? – ухмыляется Иоганн-Георг, выливая остатки глинтвейна в старомодный гранёный стакан.

– Да почему же бестрепетно? – снова смеётся Стефан. – Я знаешь как трепетал? У-у-у-у, страшное дело! Просто виду не подавал. Мне, с одной стороны, очень нравился балаган, который вы с Нёхиси устраиваете в городе; собственно, именно этого я от вас и ждал. А с другой, мне постоянно казалось, что ты перегибаешь палку, нельзя так грубо обрушивать на неподготовленное население эти ваши безумные чудеса. Типа психика у бедняжек не справится, начнут массово сходить с ума, кто-то на изнанку сдуру провалится, или вообще не пойми куда. Но теперь-то ясно, что я ошибался. А ты был прав. Чудес в человеческом мире не может быть слишком много, их всегда недостаточно, сколько ни дай.

– Да не то чтобы ошибался. Просто ты конъюнктурщик, – ехидно говорит Кара. – Всегда держишь нос по ветру, всегда в курсе, что у нас в тренде сейчас. Времена изменились, и ты вместе с ними. Раньше миру хотелось стабильности и покоя, и ты честно его защищал.

– А теперь он хочет перемен и движухи, чего угодно, лишь бы стряхнуть этот липкий унылый морок, и я мчусь выполнять заказ, – кивает Стефан. – Ты права, дорогая. Я действительно конъюнктурщик. В смысле, годный, достаточно чуткий шаман.

Гений места, немного поколебавшись, отдаёт Стефану свой стакан.

– Собирался сам выдуть, – говорит он. – Остатки сладки и законная доля повара. Но ладно. В жертву следует приносить самое дорогое. Будем считать, ты сегодня – река.

* * *

В ночь последнего в году новолуния Стефан выходит из дома с бутылкой, до краёв наполненной лучшей отборной тьмой урожая ещё не наступившего года; тьму всегда собирают где-нибудь в будущем, в будущем тьмы хватает; собственно, оно всё целиком – тьма.

У нас такую роскошь, будь ты хоть трижды Стефаном, не добудешь, но ему повезло, старый друг недавно прислал гостинцев из далёкого отражения мира полуденных духов, которые, когда хотят веселиться, упиваются жидким солнечным светом, а их отражения, соответственно, тьмой. В общем, всё удачно совпало: друг прислал литр тьмы, Стефан припрятал подарок до новолуния, и вот оно наконец наступило, все молодцы.

* * *

Стефан идёт по городу, с городом, понемногу, буквально по капле – ночь-то долгая – выливает тьму на асфальт. И сам отпивает, чуть-чуть, почти символически, чтобы городу больше досталось. Он конечно великий любитель выпить, но ещё больше ему нравится угощать.

В городе, как всегда в это время пустынно: мало у нас, да и где угодно любителей гулять зимой по ночам. Поэтому никто не видит, как по улице Тауро вниз, к реке идёт нагло, зримо, неприкрыто сияющий, но судя по форме, вполне себе человек, как старые клёны и ясени тянут к нему свои ветки, ластятся по-кошачьи – давай чеши! – тучи над его головой принимают форму вопросительных знаков, а стылый декабрьский ветер швыряет ему под ноги листья платанов, которые в наших краях не растут, и – гулять так гулять! – белоснежные лепестки апельсинов, почему бы, действительно, им сейчас не цвести.

Стефан выходит к реке Нерис и спускается вниз, на набережную; можно было свернуть и дойти до лестницы, но куда веселей карабкаться по крутому склону холма, потому что в такие моменты город его аккуратно придерживает за шкирку, в смысле, за воротник.

Оказавшись на набережной, Стефан ложится на живот, чтобы быть поближе к реке, шепчет: «За тебя, дорогая!» – открывает бутылку и выливает в Нерис щедрую порцию тьмы. А потом, кое-как дотянувшись, зачерпывает ладонью немного речной воды. Пробует и торжествующе улыбается: горько-солёная, с ощутимым привкусом йода, что и требовалось доказать. «Ну ты даёшь! – говорит речке Стефан. – Круче всех морей-океанов на свете. Оборотень-река».

* * *

Три часа, три холма, добрых три четверти тьмы спустя, Стефан стоит на старом пешеходном мосту через речку Вильняле. На самом деле, этот мост снесли примерно лет пять назад и построили новый чуть-чуть в стороне, но Стефану это до лампочки. Если он в кои-то веки решил постоять не на каком попало, а на своём любимом старом мосту, значит будет на нём стоять.

Стефан пьян, как давно уже не был. И город с ним за компанию пьян. И давно разрушенный мост, получивший свою каплю тьмы, пьян настолько, что как бумажный кораблик крутится и подскакивает на волнах; мосты не умеют быть пьяными, но их призраки, судя по результату эксперимента – всё-таки да. Только речка Вильняле, которой досталось почти полстакана крепчайшей тьмы, течёт, как ни в чём не бывало, как всегда, во все стороны сразу. Может, разве, немного быстрей, чем всегда.

Сайрус

декабрь 2020 года

Сайрус идёт по берегу моря, по песку, а не как обычно по щиколотку в воде, потому что вода ледяная, и он, промочив в начале прогулки ноги почти до колен, теперь ощущает не что-то смутно похожее на воспоминание о прохладе, как прежде, а настоящий, честный, почти мучительный холод. Мне холодно! – восторженно думает Сайрус. – Холодно, твою мать!

Сайрус вынимает из кармана пальто сигару, раскуривает, жадно вдыхает дым, и чувствует что-то странное, как это ощущение называется? Я не знаю, – удивлённо думает Сайрус, – а если знал, то забыл. Совсем не похоже на обычное удовольствие от курения, то есть, на удовольствие вообще не похоже, объективно, это довольно неприятное чувство, но такое удивительное, что ладно, пусть оно будет, – говорит себе Сайрус. – Длил бы его и длил.

Сделав ещё затяжку, Сайрус наконец вспоминает, что это за неприятное ощущение. В последний раз с ним такое творилось четыре с лишним тысячи лет назад. Его мутит, как когда-то мутило от курения на голодный желудок, хотя откуда желудок у мертвеца? Моё тело иллюзия, – думает Сайрус, – просто видимость, нечего, нечему тут мутить. Но как достоверно! Совершенно, как было при жизни. Какое же счастье. Счастье – это когда тебя тошнит. Охренеть.

Это я уже вот настолько живой, что мне по-настоящему дурно? – думает Сайрус, усаживаясь прямо на влажный песок, потому что к тошноте прибавилось головокружение. Гасит сигару, внезапно ставшую совершенно безвкусной, что логично, она же мертвецкая, ну её к девам морским. И сам над собой смеётся: довыделывался! Вот на хрена оно мне было надо? Сам дурак, за четыре тысячи лет забыл, как тяжело быть живым.

Сайрус лежит на песке и хохочет – отчасти от счастья, а отчасти потому что это, ну правда, смешно. Быть живым оказалось мучительно, холодно, тошно, небо кружится, распадаясь на миллионы сияющих нитей, воздух влажный, сладкий, горький, солёный, восхитительный, тошнотворный, как чёртов сигарный дым, обжигает гортань и всё остальное, что там живому положено – бронхи? лёгкие? Сайрус слепнет и глохнет, и ощущая, как гаснет его сознание, натурально заходится хохотом: так и заново дуба врезать недолго! Вот это будет комедия: помереть от усилия быть живым!

* * *

Однако какое-то время спустя Сайрус приходит в себя всё на том же морском берегу. Ночь ещё не закончилась. Ну или просто новая наступила, – думает Сайрус, – пока я в обмороке лежал.

Ему по-прежнему холодно, вернее, ещё холоднее, чем было, потому что одежда для мертвецов просто видимость, нет у неё функции согревать. Но уже не тошнит, и дыхание – мать твою, – думает Сайрус, – дыхание! Охренеть, я дышу! – больше не причиняет страданий. И с детства знакомый, лучший на свете запах подгнивших водорослей непривычно щекочет нос. Сайрус пытается встать; ладно, хотя бы сесть для начала, но тело пока способно только лежать на песке. Хуже дохлой медузы, – сердито думает Сайрус. – Ну уж нет, живой я там или мёртвый, а не желаю валяться, хрен тебе!

Короче, как бы там тело ни бастовало, а Сайрус уже не лежит, а сидит, опираясь на землю дрожащими от напряжения руками, чтобы снова не рухнуть на спину, потому что начинать эту физкультуру сначала ищи дурака. Хрен тебе, тело, – весело думает Сайрус, – куда ты денешься, ты же моё. Ты у меня сейчас встанешь, как миленькое, и куда я велю, пойдёшь.

Мне бы пожрать, конечно, – думает Сайрус. – Живые же жрут непрерывно, с утра до ночи практически, живое тело, как печку надо постоянно топить. Но я сам дурак, забрёл на окраину, хрен здесь где-то среди ночи пожрёшь.

На этом месте у Сайруса наконец включается голова, и ему становится ясно, что следует делать. Как же я сразу не сообразил! – досадует Сайрус, отродясь не прощавший себе беспомощности, и одновременно смеётся: – Ладно, зато будет что в старости вспомнить! Целых пять минут кряду был настоящим растерянным идиотом, это мой абсолютный рекорд.

Сайрус усаживается поудобней, чтобы не упасть, оставшись без дополнительных точек опоры, медленно и осторожно, потому что трезво оценивает свои возможности, отрывает руки от песка; ладно, нормально вроде сидеть получается, хотя земля слишком быстро куда-то несётся, болтается, как качели, и зверски кружится голова. Наконец Сайрус чертит в воздухе священный знак Силы, который подглядел этой осенью у северян, а потом много раз – интересно же, как на мертвеца этот фокус подействует! – повторял.

– Море, дай мне силы, сколько не жалко, мне сейчас очень надо, я тут, похоже, совсем воскрес, – говорит Сайрус, и, едва договорив, вскакивает, только что не взлетает, весело думает: как бы мне теперь не взорваться, я же весь город, если что, на клочки разнесу.

Ну точно живой, – думает Сайрус. – Мёртвому эти священные знаки до фени, я же столько раз проверял! И тут же себя обрывает: – а может быть, не до фени? Мало ли что до сих пор ничего особенного не чувствовал. Может, я как раз из-за этих экспериментов так быстро ожил?

Ладно, неважно; то есть, как раз очень важно и до ужаса интересно, что и как тут сработало, но разбираться буду потом, – говорит себе Сайрус. Он идёт по берегу моря быстро, почти бежит – и от избытка сил, и потому что торопится. Надо срочно проверить, – думает Сайрус. – Если выберусь из Элливаля, значит точно, бесповоротно, необратимо жив.

Размышляя об этом, Сайрус останавливается, посылает морю воздушный поцелуй, говорит:

– Спасибо, любовь моей жизни, ты меня окончательно воскресило. Это честь для меня и огромное счастье – ощущать твою силу своей.

С этими словами Сайрус решительно разворачивается и идёт в сторону автомобильной дороги, отделяющей пляжи от города; где-то здесь должна быть стоянка прокатных автомобилей, – думает Сайрус. – Я ещё удивлялся, когда на неё случайно наткнулся, зачем она нужна в такой заднице, вдалеке от всего. Кому придёт в голову брести сюда за машиной? Жилых домов тут практически нет, у предприятий свой транспорт, а от центра города часа полтора пешком.

Но теперь-то понятно, кому придёт в голову, и зачем здесь стоянка! Реальность, – думает Сайрус, – отлично подготовилась к моему воскрешению, даже автомобильный прокат в нужном месте заранее организовала, умница моя. Нечему удивляться, при жизни мы с реальностью были большими друзьями. И теперь, похоже, снова друзья.

Пункт проката, ясное дело, закрыт, по ночам они не работают; это к лучшему, – думает Сайрус, – меня же в Элливале все знают, то-то был бы переполох. На стоянке всего две машины, серый «Ханс» и красный «Хокнесс» старой модели, не такой, на котором Эдо ездил на Чёрный Север, но всё-таки это «Хокнесс», можно сказать, близкий родич боевого товарища, ясно, что надо брать.

Сайрус садится в машину и заводит её без ключа, одним лёгким прикосновением: приборы и механизмы всегда слушаются жрецов. Живых жрецов, – торжествующе думает Сайрус. – Живых они слушаются. Не мертвецов! Машина трогается с места, и Сайрус наконец даёт себе волю и орёт во всю глотку: «Я живой! Ай да я!»

Сайрус, конечно, не умеет водить машину, при его жизни не было ничего даже близко похожего на автомобили, всё-таки он умер четыре тысячи лет назад. Но когда за руль садится опытный жрец, его водительский стаж не имеет значения: материя, из которой состоит машина, хранит память о том, как на ней ездили, и этого более чем достаточно. Машина – в данном случае, чем она старше, тем лучше – сама подскажет, как ею управлять.

Теоретически Сайрус это, естественно, знает, но на практике всё равно чувствует себя странно, легко управляясь с педалями и рулём. Я живой, я голодный, я машину веду! – вот о чём думает Сайрус, проезжая мимо ярко-зелёного щита с надписью «Междугородняя трасса» и другого, с перечёркнутым названием населённого пункта: «Элливаль». А о том, что вот прямо сейчас происходит нечто совершенно для него невозможное, он выезжает за пределы города, из-под спасительного щита, Сайрус уже не думает. Не о чем тут раздумывать, когда знаешь наверняка, что всё у тебя получится – уже получилось! Что и требовалось доказать, – ухмыляется Сайрус, въезжая на территорию Лиловой пустыни. – Пока-пока, Элливаль.

На рассвете, то есть, часа четыре спустя – машина попалась аккуратная и осторожная, не давала особенно гнать – Сайрус сворачивает на заправку, выходит, оглядывается по сторонам. Он впервые в жизни на автомобильной заправке, поэтому чувствует себя так, словно в сказку попал. Всюду странные штуки непонятного предназначения; то есть, предназначение-то как раз вполне понятное, они нужны чтобы заправить машину топливом, но мать вашу, что надо делать и как?! Сайрус стоит посреди этого великолепия и смеётся: влип, как последний дурак. Он, конечно, следил за Эдо, почти неразлучно был рядом с ним в путешествии, но на технические детали внимания не обращал. Просто в голову не пришло, что они ему в ближайшее время понадобятся. Кто же знал, мать твою, кто же знал!

Можно, конечно, расспросить странные штуки, они-то в курсе, как с ними следует обращаться, что здесь делают все водители, подскажут наверняка. Но это потом, – думает Сайрус, направляясь к небольшому ярко освещённому павильону, где сидит дежурный. – Сначала пожрать.

С точки зрения дежурного управляющего автозаправочной станцией, когда открывается дверь, в помещение входит сияющая улыбка. Впрочем, потом дежурный всё-таки видит, что к улыбке прилагается человек в длинном белоснежном пальто.

– Кофе срочно. И пожрать тоже срочно, – говорит сияющая улыбка, ну то есть, улыбающийся человек.

Дежурный по автозаправке родом не из Элливаля, а из Каифы, поэтому вошедший для него не сам эла Сайрус, основатель культа Порога и величайший из живших когда-то на свете жрецов, а просто незнакомый чувак в явно неподходящей для поездки одежде, с настолько чудесной улыбкой, что душу, не душу, но много чего за такую можно отдать.

– Какая дрянь, – восхищённо говорит Сайрус, попробовав кофе. – Какая невероятно горькая пакость! Любовь моей жизни, ты отравитель. Я тебя обожаю. Срочно налей мне ещё.

Оба смеются, хотя вообще-то дежурный очень не любит критику. Не нравится мой кофе, всё, давай, до свидания, может через сто километров тебе повезёт. Но этот, вроде бы, не ругает, а просто так заковыристо хвалит. Да конечно он хвалит, если хочет ещё!

– Мой друг, – с набитым ртом говорит Сайрус, – утверждал, что нет ничего круче печёных сосисок с заправки. Лучшая в мире еда. Я был уверен, он просто излишне сентиментален. Но теперь понимаю, что да!

– Ну это, кстати, смотря с какой заправки сосиски, – отвечает ему дежурный. – У нас поставщик реально хороший. Я имею в виду, на всех заправках Ши K°.

* * *

– Значит так, любовь моей жизни, – объявляет Сайрус после второй чашки кошмарного кофе и четвёртой сосиски, вкуснее которой даже теоретически ничего не получается вообразить. – Ты наверное думал, я хороший чувак и выгодный клиент, а я – твоё горькое горе. У меня ни гроша, и при этом мне нужен бензин.

– Да ладно тебе, – флегматично отвечает ему дежурный. – Это же междугородняя трасса, а не городской магазин! Если нет денег, еду и топливо можно получить бесплатно, только подпись оставить в тетрадке. У нас специальный фонд для попавших в беду.

– Грамотно, – одобрительно улыбается Сайрус, и за эту улыбку получает очередную булку с сосиской. – И гуманно. Но я люблю за себя платить. Поэтому надо позвонить… Та-а-ак, а номера-то я и не знаю! Смешно.

– В хаосе заплутал? – сочувственно спрашивает дежурный. – Там почему-то все первым делом забывают телефонные номера.

– Да, немного, – кивает Сайрус, обрадовавшись подсказке. Универсальное объяснение любым моим странностям: я у мамы в хаосе заплутал. Удобная штука хаос! – весело думает Сайрус. – Хорошо, что он у нас есть.

– Тебе, может, помощь нужна? Отвезти куда-то? Я отсюда не могу отлучаться, но если надо, водителя вызову, – предлагает дежурный. – Или врача?

И заодно врача для того врача, который меня осмотрит, – думает Сайрус. Но вслух говорит:

– Спасибо, не надо, со мной всё в порядке, только кошелёк потерял и все телефонные номера забыл. Поэтому позвони в элливальскую справочную и узнай у них номер Марины Андрани. Только Марины, а не Марино! А то у неё есть брат.

* * *

Сайрус впервые в жизни держит в руках телефонную трубку; впрочем, у него сегодня так много впервые, что это не вызывает особых эмоций. Подумаешь, ну телефон. Слушает долгие гудки, думает: интересно, это что, такие специальные звуки для развлечения, чтобы было не скучно ждать? На пятом гудке он понимает, что со звуками даже скучнее, но тут наконец раздаётся сонный голос: «Алло».

– Только не падай, Мариночка, – говорит Сайрус. – Я тебе с заправки звоню. С какой? Это важно? На междугородней трассе, почти сразу за Лиловой пустыней, по левую сторону, если ехать от нас. Какими-то буквами называется. А, ну точно, Ши K°.

– Ужасно смешно получилось, – говорит Сайрус. – Во-первых, я машину из проката угнал. Да нормально я вожу, не выдумывай. Тоже мне премудрость великая. Короче, заплати им завтра, пожалуйста, за красный «Хокнесс», номер два чёрных квадрата, девяносто восемь, тире один. И скажи, куда прислать счёт с заправки. У нас вообще есть почтовый адрес? С чем, с чем он у нас? Даже с почтовым индексом? Ну надо же, какие мы с тобой молодцы.

– Эй, – смеётся Сайрус, – какое «вернуться»? Ты меня первый день знаешь? Ну и чего ерунду предлагаешь тогда? Но, дорогая, у меня для тебя хорошая новость. Да, слушай, тебе понравится. Я больше не объект твоей профессиональной заботы, а просто старый приятель. Как – «ну и что»? Не понимаешь, что это значит? Со мной больше не обязательно соглашаться! Ты не должна считать все мои выходки благом. Меня теперь можно страшно ругать!

Некоторое время Сайрус с удовольствием слушает, как кроет его Марина за то, что не зашёл попрощаться по-человечески, не взял машину и еды на дорогу, и денег тоже не взял. Как она смеётся от злости, плачет от счастья, и снова ругается. Наконец говорит:

– Шикарно у тебя выходит. Талантище! Недаром в городе сплетничают, что твой дед был не просто моряк, а пират.

– Понятия не имею, – говорит Сайрус. – Ну сама подумай, откуда я сейчас знаю, вернусь, или нет? Просто открой мне счёт в каком-нибудь банке, у которого есть филиалы в разных городах. В Старом, так в Старом, тебе видней.

– Самое главное, – говорит Сайрус. – Когда надумаешь умирать, обязательно умирай в Элливале. Всё-таки наша не-жизнь отличная штука, если не раскиснуть в блаженстве, а дальше скакать. Ну, ты на меня насмотрелась, сама понимаешь, как много можно из этого взять.

– Люблю тебя очень, – говорит Сайрус. – Но нет, дорогая. Конечно, я не буду скучать.

Сайрус выбрасывает недокуренную сигару – к куреву для живых надо ещё привыкнуть, пока оно кажется слишком крепким и горьким на вкус – садится в заправленную машину, машет рукой дежурному, аккуратно выезжает на трассу, открывает окно, говорит призывно мерцающему на обочинах хаосу:

– Потерпи дорогой, у меня сейчас есть дела поважнее. Но однажды я и до тебя доберусь.

Закрывает окно, поддаёт газу, старый «Хокнесс», поколебавшись, соглашается ехать немного быстрей. Я живой, я уехал из Элливаля, впереди настолько полная неизвестность, какой в моей жизни, пожалуй, ещё и не было, – весело думает Сайрус. – Это дело надо хорошенько отметить. И я знаю, с кем.

Десятое море

Цвета зелёной вспышки, зеленого цвета планеты, цвета золота с зеленым оттенком, цвета океанской волны

Мы

январь 2021 года

Стефан сидит в баре на перекрёстке улиц Тауро и Паменкальнё. Этого бара в городе нет, но он иногда здесь мерещится; на самом деле, всё чаще и чаще, уже чуть ли не через день. Будучи наваждением, рождённым из хаоса, бар, во-первых, работает – по нынешним временам это самое главное чудо, локдаун-то никто не отменял. Во-вторых, здесь всегда негромко играет музыка, которая любому вошедшему кажется смутно знакомой и так трогает сердце, словно сопровождала его в самые лучше дни. А в-третьих – на этом месте звучат победительные фанфары – тут можно курить.

Стефан заходит сюда всякий раз, когда бар возникает у него на пути. Не то чтобы ему больше было негде выпить; по правде сказать, дома гораздо удобней, потому что можно валяться, а у Тони и в «Министерстве культуры» компания веселей. Однако сидеть в этом баре Стефан считает своим челове… ладно, допустим, гражданским долгом: в присутствии Стефана всякое приятное ему наваждение становится устойчивей и прочней, так что даже после его ухода бар достаточно долго остаётся на месте, не час-полтора, как прежде, а, как минимум, до утра. Вот и славно, – думают Стефан и город; особенно город! Городу очень нравится этот курящий бар.

Баром дело, конечно, не ограничивается. Увидев очередную полуночную ярмарку, Стефан непременно покупает там лотерейный билет, или яблоко, запечённое в карамели, он не особенно любит сласти, но на ярмарках-наваждениях их ответственно ест. Проходя мимо лип и ясеней, усыпанных спелыми горькими апельсинами, Стефан обязательно срывает парочку для глинтвейна; это важно – не просто сорвать и после где-нибудь выбросить, а с пользой употребить. Попав в Луна-парк, иногда возникающий за Бернардинским садом, он покупает билет и катается на цепочной карусели, или чёртовом колесе. Встретив в городе бесшабашных весёлых духов, которые прежде в наших краях не водились, Стефан вежливо их приветствует, заводит беседу и приносит скромную жертву из фляги, в смысле, даёт отхлебнуть. Короче, он старательно подтверждает своим присутствием и деятельным участием всякое наваждение, попадающееся ему на глаза. Эй, давай уже овеществляйся! – как бы говорит наваждению Стефан со свойственной ему убедительностью. – Мне тут тебя не хватает. Нам надо! Больше хаоса, больше веселья, больше несообразностей, балаган спасёт мир.

По идее, Стефан мог бы не париться. Нёхиси, крупный (и единственный в наших краях) специалист в подобных вопросах, считает, что в хорошем темпе идёт трансформация, буквально за пару-тройку десятков лет все новые наваждения овеществятся, как миленькие, не хуже Тониного кафе. Так плотно переплетутся с изначальной реальностью города, что одно от другого даже намётанным глазом будет не отличить; и вот тогда, – неизменно добавляет настоящий виновник этого безобразия, чей хаос однажды отправился по городу погулять, – человеческая жизнь здесь, возможно, станет хоть немного похожа на изначальный божественный замысел, на самоё себя.

Стефан тоже так думает, то есть, надеется; на самом деле, он знает, но чтобы не сглазить, говорит себе: ну, поглядим.

По меркам Нёхиси, «пара десятков лет» это даже не «завтра», а практически прямо сейчас. Но Стефан когда-то был рождён человеком, недолговечным, а потому торопливым. Таким и остался, но теперь это больше не слабость, а его сильная сторона. Ему надо быстро, чем быстрее, тем лучше. В идеале, ещё вчера.

В общем, Стефан сидит в наваждении-баре, пьёт крепкий коктейль со смешным названием «Зелёный каппа в горах», торжествующе курит, с интересом разглядывает буквально только что воплотившихся завсегдатаев бара, которые пока – всего лишь возможность, черновик, обещание грядущего бытия. И других, живых, настоящих случайных клиентов, обычных горожан, которых сюда среди ночи невесть как занесло. Одни пулей выскакивают на улицу, словно нет ничего на свете страшнее приглушённого розоватого, словно бы предзакатного света здешних ламп, другие подолгу стоят на пороге, не в силах ни войти, ни уйти, а третьи заходят сразу; у этих третьих обычно такие отчаянные глаза, что Стефан, как бы он ни прикидывался мудрецом, готовым кого угодно оставить в покое и предоставить судьбе, внутренне содрогается, вспоминая, что если бы не одна затянувшаяся вечеринка духов-хранителей, этого бара могло бы не быть. Точнее, его тут быть не могло, ни при каких обстоятельствах, вероятность появления этого бара – не просто малая, а почти отрицательная величина. Ну и куда бы эти с отчаянными глазами тогда себя дели? И что бы с ними было потом? Заткнись, дорогое воображение, помноженное на опыт и знание человеческой жизни, – думает Стефан. – Я же за целую вечность столько не выпью, чтобы твои подсказки забыть.

* * *

Тони Куртейн кое-как паркует машину прямо под знаком «стоянка запрещена» и не входит, а натурально влетает в Тёмную Башню, ну, то есть, в свой дом, на Маяк. Второпях оставляет дверь нараспашку, поэтому следом за ним в холл врывается ветер, швыряет на пол снежные хлопья и пару сухих платановых листьев – не с пустыми руками в гости пришёл. Но Тони Куртейн это всё потом, когда-нибудь позже заметит – и хлопающую дверь, и ветер, и его гостинцы. Сейчас ему не до того.

– Ну что? – спрашивает он Эдо, который сидит в кресле с ногами, до носа укутанный пледом, и выглядит, словно весь день примерно так и провёл.

Тот флегматично пожимает плечами:

– Да нормально всё. А как ещё могло быть.

– Так, – выдыхает Тони Куртейн. – Ещё раз, пожалуйста. «Нормально» – это у нас теперь как?

– «Нормально», – зевает Эдо, – это как я тебе говорил. Жалко, на что-нибудь смешное не поспорили. Было бы круто, если бы тебе пришлось кукарекать в окно. Но раз всё равно кукарекать не будешь, закрой дверь, пожалуйста. Я по Другой Стороне до потери сознания нагулялся. А там ещё холоднее. Трындец как я замерз и устал.

– А почему глинтвейн себе не сварил, или грог? Или хотя бы чаю? – спрашивает Тони Куртейн.

– Потому что пришёл, закутался и упал. И уже полчаса повторяю как мантру: «Я сейчас встану, пойду и поставлю чайник. Я встану, я сильный. Я великий северный жрец!» Но ни хрена эта мантра не помогает. У меня, понимаешь, лапки. Таково зловещее влияние Другой Стороны на мой организм.

– А, то есть, тебе просто лень? – улыбается Тони Куртейн. – Тогда ладно. Сейчас.

Он наконец закрывает дверь, подбирает принесённые ветром листья платана, кладёт их на стол, потому что жалко выбрасывать, идёт на кухню, разжигает огонь под чайником, достаёт из буфета ром. Возвращается в холл и спрашивает:

– Я же правильно тебя понял? Горел на Другой Стороне наш Маяк?

– Причём даже ярче, чем обычно, – кивает Эдо. – Днём ещё ничего, а как стемнело, смотреть невозможно, пожалел, что тёмные очки не взял.

– Серьёзно?

– Ну слушай. Я конечно ещё тот подарок. Но такими вещами шутить бы не стал. Правда я, знаешь, думаю, Маяк слишком ярко сиял, потому что ты о нём беспокоился. Когда привыкнешь, всё будет нормально. Обычный, умеренно невыносимый свет. И, кстати, в твоё отсутствие, как минимум, один человек, кроме меня самого вернулся на свет Маяка с Другой Стороны. Блетти Блис пришёл и оставил записку, что всё в порядке, вон, под пепельницей лежит. Может ещё кто-то был, да не стал отмечаться, а Эдгара я заранее попросил.

– Охренеть вообще, – говорит Тони Куртейн. – Охренеть. Я сейчас, блин, заплачу. Меня сутки в городе не было, а Маяк всё равно светил!

– Поплачь на кухне, пожалуйста, – ухмыляется Эдо. – Во-первых, я не готов к душераздирающим зрелищам. Всему есть предел! А во-вторых, у тебя там чайник, судя по звуку, уже закипает. А у меня сраные лапки, и хоть ты убейся. Прости, что не помогаю. Сам понимаю, что свинство. Но я то ли, блин, простудился, то ли просто совсем охренел.

– Будем надеяться, что второе, – кивает Тони Куртейн и возвращается к чайнику, который и правда уже почти закипел.

Тони Куртейн заваривает чай, льёт в кружки ром; конечно, не плачет. Но только потому, что до него ещё не дошло. Умом-то он понимает, что случилось невероятное чудо, о котором все эти годы не смел и мечтать: уехал на целые сутки из города, а свет Маяка не погас. Это значит, что теперь можно путешествовать, не подавая в отставку. Наверное, можно. Надо будет ещё раз проверить, – думает Тони Куртейн, смешивая с тёмным ромом крепкий свежезаваренный чай. – Дня на три-четыре, к примеру, уехать. И не в Ригу, подальше. Да хоть в Камион, для начала. А может быть, в Нинн? Я же ни разу там не был, хотя, вроде, довольно близко. Семьсот с небольшим километров по трассе, подумаешь. Не о чем говорить.

В любом случае, надо попробовать, – думает Тони Куртейн. – Съезжу куда-нибудь на три дня. Потом на неделю. Потом… Ой, ё.

Но даже счастливое судорожное «ой, ё» – это пока только мысленная конструкция, вялый отклик озадаченного ума. До полного понимания происходящего Тони Куртейну ещё далеко. Поэтому он не плачет от счастья, а просто открывает нараспашку окно, высовывается по пояс и кричит: «Кукареку!» Будем считать, что мы с Эдо взаправду, как в детстве поспорили, и я продул.

* * *

Тони месит тесто на пироги, пока Жанна переворачивает котлеты на противне, а Юргис – он что-то в последнее время такой ангел, что даже страшно – варит в гигантской кастрюле глинтвейн; Тони, конечно, и сам бы справился, раньше же как-то справлялся, но он очень любит, когда ему помогают, работать вместе – одна из самых крутых на свете вещей.

Дверь открывается, и Тони, на радостях бросив скалку, бежит обниматься с криком:

– Ну наконец-то явилась пропажа! Ты где шлялась вообще? Почему аж с самого Рождества не показывалась?

– Тебя боялась! – хохочет счастливая Эва. – Пальто берегла! Цыганка мне нагадала, что если зайду ночью на Другой Стороне в подозрительную бадегу, меня там сразу же изваляют в муке.

– Сбылось ужасающее пророчество, – смущённо кивает Тони, отступая от неё на полшага. – Страшное дело эти цыганки, чума.

И только теперь, отпустив Эву, чтобы ещё хуже её не измазать, он замечает, что Эва пришла не одна.

– Ёлки, – говорит Эдо Ланг. – Юстас! Ну вы даёте. Это сколько же вы по Другой Стороне ходили, пока нас нашли?

– Не особенно долго, – улыбается Юстас. – Часа полтора.

– Так вам же даже пять минут на Другой Стороне провести – мучение! Или уже нет?

– А по-разному, – разводит руками Юстас. – Когда как.

– Ему нормально, когда все улицы перепутаны, – встревает Эва. – Не фрагментарная путаница, как у нас постоянно случается, а вообще всё не на своих местах. Откуда я, помните, как-то кружку сюда притащила. Из бара «Два кота».

– Ого! – нестройным растерянным хором откликаются Эдо, Тони и ещё полудюжина голосов.

– То есть, теперь мы находимся там? Где у вокзала костёл Иоаннов и за рынком Халес река? – наконец уточняет Тони.

– Сегодня, кстати, Иоанны были на Пилимо, где сквер Реформату. А крытый рынок на месте Лукишской тюрьмы. И вместо Сейма здесь булочная. А твоё кафе, только не падай, сегодня на центральном проспекте, который одновременно почему-то набережная Нерис.

Тони выскакивает на улицу, оставив дверь нараспашку, поэтому вместо Тони в кафе заходит мороз, так что все присутствующие начинают лязгать зубами; тем, кто видит кафе во сне, в этом смысле полегче: они просто, не просыпаясь, поплотнее кутаются в одеяла, или даже ныряют под них с головой.

Наконец Тони возвращается, закрывает за собой дверь и говорит:

– Извините. Я просто пока не знаю, как чего здесь работает, смеху бы было, если бы я обратно войти не смог! Короче, там офигенно. Но странно. Натурально проспект Гедиминаса, мы рядом с «Тайгером», проезжая часть обычная, а сразу за ней ни домов, ни деревьев, река течёт. До сих пор мы хоть и прыгали с места на место, но всегда оставались в нормальном городе. Ничего себе ход.

– Так этот и есть нормальный, – ухмыляется Юргис, разливая глинтвейн по кружкам. – Только тот город и может считаться нормальным, по которому мой подвыпивший хаос гулял.

Рыжий кот, дрыхнущий на буфете, так выразительно дёргает ухом, что всем становится ясно: это не два разных места, город один и тот же – настоящий и будущий, шанс, неизбежность, возможность, сразу весь. Он сейчас сам в себя превращается, понемногу учится быть таким, каким изначально задуман, просто процесс идёт медленно, потому что время здесь зачем-то линейно и инертность вашей драгоценной материи всё тормозит; кстати о дурацкой инертности и линейности, когда уже будут готовы котлеты? Жанна, ты по котлетам главная фея, скажи им, чего они? А если кто-то из моих объяснений так ничего и не понял, советую напоить Стефана до состояния полного просвещения, он тогда вам подробно всё объяснит.

* * *

Больше всего на свете Эдо хочет сейчас заорать: «Нет, стоп, не надо, я передумал!» – но он, конечно, молчит, потому что заварил кашу – расхлёбывай. Можешь, не можешь, твои проблемы, терпи. И виду не смей подавать, что боишься, Эдгара до смерти напугаешь. Ему и так сейчас нелегко.

Поэтому Эдо улыбается ещё шире, медленно вдыхает и выдыхает, и свободной рукой чертит в воздухе священный знак Возвышения – по привычке, украдкой, тайком.

Стефан, от которого такое, понятно, не скроешь, да собственно и не надо скрывать, косится на него с насмешливым одобрением – типа, ага, в меня ты значит уже не веришь; между прочим, довольно обидно, но что страхуешь нас всех, молодец.

– Давайте уже скорее, – просит Эдгар. – В жизни так страшно не было. Я, блин, в обморок сейчас упаду.

– Ничего, – улыбается Стефан, который крепко его обнимает, а Эдо с другой стороны придерживает; со стороны это выглядит, словно они пьяного друга домой ведут. – Хочешь, падай, ни в чём себе не отказывай, мы тебя так дотащим. Отлично всё будет, со мной не пропадёшь. Уже, собственно, есть отлично! – добавляет он, потому что они только что миновали табличку с перечёркнутым названием «Вильнюс», то есть, вывели Эдгара из граничного города на Другой Стороне. Эдо чувствует, как Эдгар мгновенно расслабился, но не потому, что самая стрёмная часть испытания пройдена, просто сразу забыл, что какое-то испытание вообще есть.

Ну всё! – торжествующе думает Стефан, так отчётливо, что Эдо его слышит почти столь же ясно, как если бы тот говорил. – Ты гений, хоть и Фома неверующий. Никуда он от нас не делся. Ни хрена не исчез!

Не исчез, не исчез, – думает Эдо. Восхищённо повторяет про себя: «не исчез». Он сейчас почему-то почти ни черта не видит, только какой-то разноцветный туман. Стефан, что ли, дополнительный морок навёл? – удивляется Эдо, но потом понимает, что это просто слёзы текут от облегчения; ладно, чего уж, от счастья. Вот тебе и весь морок, Стефан тут не при чём.

– Что случилось? – спрашивает их Эдгар. – Где я? Где машина? Вы вообще кто?

– Ну ничего себе! – правдоподобно изумляется Стефан; он, когда надо, отличный актёр. – Ты нас не узнаёшь? Нормально, получается, стукнулся. Ничего, дорогой, всё будет в порядке. Скорую ждать слишком долго, сами в больницу тебя отвезём.

– Так это была авария? – растерянно спрашивает Эдгар. – Надо же, совершенно нормально себя чувствую, только не помню, как здесь оказался. И вас почему-то не узнаю. Мы точно знакомы?

– Нет! – злодейски ухмыляется Стефан. – Это, чувак, похищение! Продадим тебя… блин, а куда вообще человека продать сейчас можно? А! Например, подпольному падишаху в гарем.

Это действует гораздо лучше любых уговоров, великое дело абсурд. Эдгар, уж на что он сейчас ошалевший, неуверенно улыбается. Но тут же снова хмурится, спрашивает:

– Так я что, машину разбил?

– Да нормально всё будет с твоей машиной, – твёрдо говорит ему Стефан. – Крыло чуть-чуть помялось и бампер, а так даже стёкла целы, эвакуатор её уже в сервис увёз, страховка покроет, только завтра к ним съездишь, или послезавтра, когда оклемаешься, обязательно нужна твоя подпись, они просили в течение трёх дней.

Так уверенно говорит, что даже Эдо почти вспоминает, как искал в чужом бардачке страховой полис с номером, и как радовался, что нашёл. Хотя не было ни полиса, ни номера, ни бардачка, ни машины, ни аварии, ни, тем более, эвакуатора, чур меня, ужас какой.

– Я успел взять машину в прокате, пока ты в себя приходил, – говорит он, стараясь звучать так же убедительно, как Стефан. – И доктору Тони уже позвонил. Его-то хоть помнишь? Тоже нет? Ладно, вспомнишь. Сейчас важно, что он нас ждёт и просил по возможности побыстрей.

– Блин, – улыбается Эдгар. – Спасибо! Правильно я живу, получается, раз у меня такие друзья… Слушайте, странно я всё-таки как-то ушибся. Вроде нормально всё помню, даже свой адрес и номер машины, а вас почему-то забыл.

– Ещё и не такое бывает, – утешает его Стефан. – Непостижимая штука человеческая башка. Что всё остальное помнишь, это отлично. Значит не опасная травма, вылечить будет легко. А мы с тобой, в крайнем случае, заново познакомимся. И отметим знакомство, как только доктор тебе разрешит.

По дороге Стефан, якобы желая проверить, до какой степени пострадала ушибленная в аварии голова, жадно выспрашивает у Эдгара подробности его жизни. Конечно ему интересно, когда ещё повезёт так много узнать о наваждении, затмевающем разум и подменяющем память уроженцев Этой Стороны.

Эдо ведёт машину и слушает, как Эдгара, Блетти Блиса, самого удачливого контрабандиста из всех, кого носила земля, якобы задолбала банковская работа на удалёнке, а ещё больше локдаун, летом в Эстонию съездил, и с тех пор никаких путешествий, даже в какой-нибудь сраный Тракай поехать нельзя; как тот якобы взял на работе отпуск и пил неделю без просыху, но потом понял, что так становится только хуже, проспался, пришёл в себя, сел в машину и поехал, назло дурацким ограничениям, куда глаза глядят, твёрдо решил, если поймают и оштрафуют, у меня сосед служит в адвокатской конторе, поможет составить жалобу, в суд на них, к чёрту, подам.

Эдгар так горячо рассказывает, размахивая руками, словно правда всё это пережил. А Стефан слушает и поддакивает. И между делом вворачивает вопросы про школу, родителей, женщин, выясняет подробности морока, который, с точки зрения Эдгара, и есть его жизнь. Эдо, который в последние годы чего только не навидался, чувствует, как по затылку стекает струйка холодного пота, словно овеществился кошмар. Всё-таки жуткая штука – забвение, даже чужое. Особенно, когда хорошо помнишь, как с тобой то же самое происходило, непоколебимую, естественную, само собой разумеющуюся уверенность, что чужие, никакого отношения к тебе не имеющие воспоминания и есть твоя единственная, настоящая, других не бывает, жизнь.

Эдгар внезапно на полуслове обрывает рассказ о том, как работал в Штатах, и говорит:

– Синий свет впереди какой яркий. У меня от него голова болит.

Ага, значит видит Маяк! – торжествующе думает Эдо. – Он видит свет Маяка! Ну тогда вообще всё отлично. Можно не переживать.

– Ничего, – утешает Эдгара Стефан, – Это из-за контузии такая реакция на яркий свет. Не беда, мы почти приехали, рядом с этой синей иллюминацией дежурная травматология, где принимают, несмотря на ковид; там наш общий друг работает, доктор Тони, отличный чувак и специалист по посттравматическим шоковым состояниям, это тебе повезло. Короче, всё с тобой будет нормально. Хочешь, зажмурься, чтобы голова не болела. Мы тебя отведём.

– Хорошо, – отвечает Эдгар. – А то у меня от этого яркого света мысли путаются. И слушай, я только что вспомнил Нинку! Вы же Янину знаете? Ну, раз мы дружим, должны её знать. Она от меня, кажется, к маме уехала. Или не к маме? Короче, куда-то уехала. Я её своим унынием страшно достал.

– Достал, – невозмутимо соглашается Стефан. – Но она всё равно скучает и хочет мириться. Звонила мне, расспрашивала про тебя. Если узнает, что ты башкой стукнулся, сразу примчится тебя спасать.

– Что, правда? Серьёзно? Думаешь, примчится спасать? Ты не просто так говоришь? Не потому что меня контузило? Ну, чтобы утешить, уменьшить стресс?

– Я что, совсем охренел? – очень искренне возмущается Стефан. – Утешить – хорошее дело, но врать про Янину было бы глупо. Ты же сам можешь ей в любой момент позвонить.

– Точно! – радуется Эдгар. – Могу. Только… блин, я, кажется потерял телефон. Нету его в кармане. Вы телефон у меня не забирали? Плохо дело, значит, его больше нет.

– Да в машине наверное остался, – говорит ему Стефан. – Завтра к ним съездишь и заберёшь.

– Завтра не катит, – твёрдо говорит Эдгар. – Мне надо сейчас.

Эдо паркует машину напротив здания, которым здесь, на Другой Стороне выглядит Маяк. Говорит:

– От доктора ей позвонишь. У меня, если что, её номер есть. А если Тони скажет, что тебе сейчас нельзя волноваться, я ей сам позвоню.

На пороге Стефан обнимает обоих, говорит:

– Дальше сами. – И адресно Эдо: – Я сегодня всю ночь буду дома, звони, или так приходи.

Отпускает их, делает шаг назад и то ли сразу же исчезает, то ли просто скрывается в темноте.

А Эдо делает шаг вперёд, увлекая за собой Блетти Блиса, и тот орёт: «Получилось!» – так громко, что Тони Куртейн подскакивает, как ошпаренный, уронив на пол книгу о какой-то древней, возможно, как большинство исторических фактов, вымышленной войне.

– Что у вас получилось? – спрашивает Тони Куртейн и, не дожидаясь ответа, идёт к буфету. Ясно, что когда так орут, рюмка контрабандного виски точно не повредит.

– Всё получилось! – смеётся Эдгар. – Я заработал сотню. И при этом, сам видишь, я здесь!

А Эдо падает в кресло, закрывает лицо руками, потому что Тони Куртейна кондратий хватит, если увидит, что он ревёт. Говорит:

– Я тебе потом расскажу, что именно у нас получилось. Хотя есть подозрение, что ты меня на хрен убьёшь.

– Это всё-таки вряд ли, – отвечает Тони Куртейн, разливая виски по рюмкам. – Руки, конечно, заранее чешутся, да затоскую я без тебя.

Час, полбутылки виски, два чайника крепкого чая спустя, Эдгар, счастливый, гордый собой и готовый хоть прямо сейчас совершить ещё сотню подвигов (но это необязательно, и без них хорошо), убегает домой, к Янине, о которой хоть под конец, а всё-таки вспомнил в самой короткой за всю историю новой жизни на Другой Стороне. И это, кстати, само по себе чудо, – думает Эдо. – Надо его запомнить. Хорошая история про любовь.

Тони Куртейн усаживается на подлокотник кресла, где сидит Эдо, и говорит:

– Ты, конечно, совсем охренел.

– Ну, это не новость, – флегматично соглашается тот. – Новость, что охренел я в нужную сторону. Удался эксперимент! Впрочем, Стефан мне сразу сказал, что в его присутствии всё будет нормально, он привык управляться с реальностью, никакого риска для Эдгара нет. Если бы он не был уверен, всё бы так и закончилось разговорами, не настолько я псих. Но Стефан есть Стефан, глупо было бы в нём сомневаться, хотя… Я же, знаешь, всё равно чуть не помер от ужаса, когда мы выходили за черту Граничного города – вдруг Эдгар сейчас исчезнет и окажется, к примеру, в Нью-Йорке, а мы останемся тут, как последние дураки? В жизни так ничего не боялся, даже в самых кошмарных снах. Но сам видишь, всё получилось. И какой шикарный эффект! Я на Эдгара сейчас, когда успокоился, внимательно поглядел. В нём и раньше были золотые и зелёные искры, как во всех, кто долго жил на Другой Стороне. Но очень мало. Чтобы заметить, надо знать, чего ищешь, и очень внимательно смотреть. А сейчас их резко прибавилось. И уже не только искры, линии тоже, потоки, не знаю, как правильно выразиться. Говорю же, удался эксперимент!

– Зачем тебе это надо, я наверное понимаю, – вздыхает Тони Куртейн. – Стефану, естественно, интересно сунуть нос в эту тёмную магию, к нему тоже вопросов нет. Но Эдгару-то зачем было так рисковать? Ради сотни? Но слушай, что ему эта сотня? Он же за последний год разбогател фантастически, благо почти не осталось контрабандистов, кроме него.

– Деньги он потребовал из суеверия, – улыбается Эдо. – Так и сказал: «Когда я за деньги работаю, мне обычно больше фартит». Второй раз пойдёт бесплатно…

– А будет и второй раз?

– И третий, и может быть, даже десятый. Одного точно мало. Ничего, нам Стефан обещал до конца помогать.

– До какого конца?! – невольно содрогается Тони Куртейн.

– До победного, – смеётся Эдо. – Я, сам видишь, похоже, придумал способ готовить Ножей… Ну, не совсем Ножей Севера, те в сто раз круче, конечно. Но нам не крутость нужна, а толк.

– Какой тебе нужен толк?

– Ну вот, а говорил, понимаешь, зачем мне это надо. Если думаешь, что меня просто покусал Сайрус, и я теперь в полнолуние с воем превращаюсь в безумного злого гения, то, к сожалению, нет. Всё гораздо скучнее, дорогой друг. На Другой Стороне, сам знаешь, унылая хрень творится, и конца-краю ей нет. Никакой магии не хватает, чтобы их из пропасти вытащить, а надо. Нам самим надо, потому что мир-то, что бы там Ханна-Лора вслед за своими древними учителями ни говорила, у нас один. Короче, рук не хватает. На местных мало надежды, Стефан вон сколько лет полный штат себе укомплектовать не мог, потому что подходящих людей исчезающе мало. И это Стефан, великий шаман и гениальный учитель, в Вильнюсе, городе, наполовину сотканном из наваждений и грёз! В других местах ещё хуже. А действующих Ножей Севера сейчас на другой стороне девять. Девять человек на весь мир! Ну и плюс я, такой красивый. Аж целый один. Естественно мне нужны помощники, чем больше, тем лучше. Но чтобы делать такую работу, надо хотя бы отчасти быть человеком Другой Стороны. Поэтому я особо губу не раскатывал, пока не заметил в бывших Мостах и тех, кто надолго сгинул, а после вернулся, небольшое количество материи Другой Стороны. С Эдгара начал, потому что он сам напросился. Так и сказал: «Мне моей судьбы стало мало, хочу быть как ты!»

– Сам напросился, но сотню с тебя слупил, – ухмыляется Тони Куртейн. – Узнаю Блетти Блиса! Вот уж кто точно ни при каких обстоятельствах не пропадёт.

* * *

Стефан сидит в «Министерстве культуры», которое сам же ещё в декабре учредил, но не в прачечной самообслуживания, а в примыкающем к ней заколоченном кинозале, на икейском диване в цветочек, под агитационным плакатом, изображающим Ктулху в будёновке, с подписью: «Ты запасся попкорном?»[46] Плакат придумала Кара, Стефан его очень любит, уже почти целый месяц не позволяет его ничем заменить.

Короче, Стефан недавно сюда пришёл, немилосердно выгнал из тёплого помещения на мороз Ари, Сашу и Анджея, которые в рамках курса повышения квалификации с позавчерашнего вечера смотрели «Твин Пикс», а сам сидит на диване в цветочек и вовсю расслабляется – как он это себе представляет. То есть, отчасти спит, одним глазом (левым, если это вдруг важно) видит сны, а другим он бдительно прозревает тьму кинозала, не в метафизическом смысле тьму, а в житейском, практическом: здесь просто выключен свет, и экран сейчас тоже погашен, потому что, – считает Стефан, – смотреть свои сны вперемешку с чужими – бесхозяйственность и бардак.

– Хорошо стали жить, – говорит ему прямо на ухо знакомый голос. – Никаких пропусков! Просто берёшь и приходишь в прачечную. Типа штаны постирать.

Стефан на радостях сразу же просыпается, но хмурится, будто сердит. Плохая жизненная стратегия – вот так сразу радоваться тому, кто беспардонно тебя разбудил.

– Да, это проблема, – мрачно зевает он. – Шляется кто ни попадя, хоть приручай щенка тудурамуса и для охраны на пороге сажай.

– Испугал ежа голой задницей.

– Тебя-то зачем пугать. Ты же небось не просто так, а по делу. В смысле, с бутылкой пришёл.

– Честно? Был без неё. Но теперь-то наверное… Точно! Слушай, когда тебе надо, это даже круче работает, чем когда надо мне.

– Что логично, – снова зевает Стефан. – Я самый главный тут.

Гость почему-то не спорит, хотя ему-то как раз по статусу не просто можно, а даже положено. Но он только смеётся и достаёт из кармана бутылку шампанского Veuve Deloynes. Долго разглядывает в полумраке этикетку, наконец озадаченно говорит:

– Это нам с тобой, я так понимаю, в Небесной Канцелярии щедро выписали на представительские расходы Veuve Clicquot. Но на выходе что-то сломалось. Тоже «вев», но сам видишь, как-то не очень она Клико.

– Да ладно, не придирайся к женщине. Вышла замуж, сменила фамилию, потом опять овдовела, – пожимает плечами Стефан. – И характер у неё от такой трудной жизни явно испортился, – добавляет он, сделав первый глоток. – Но мы с тобой на своём веку какой только дряни не пили. Переживём.

Отдаёт бутылку, с хрустом потягивается, говорит одобрительно:

– Какая смешная жизнь!

– Да не то слово. Только драконов в ней не хватает. Я тут подумал, может ты меня на две тысячи лет назад отправишь?

– Чего?!

– Сам же как-то сказал, чтобы у нас драконы водились, надо было ещё пару здешних тысячелетий назад во всех обитаемых поселениях по Проходу в неведомое открыть. Мне та эпоха не очень-то нравится, если там всё, как в учебниках пишут. Но это даже и хорошо. От безысходности сразу кучу Проходов открою, лягу на пол, заплачу и куда получится вознесусь. Зато у нас будут драконы. Круто я придумал, скажи?

– Я сейчас убью тебя на хрен, – вздыхает Стефан. – Своими руками. Так мне будет спокойней. Хоть какая-то определённость! И тебе профит, легко и приятно помрёшь.

– Да ладно, – смеётся тот, почему-то ужасно довольный. Я шучу. Причём в основном над собой. А драконов, по идее, можно как-нибудь вынуть из хаоса. Они там точно должны быть. Я о них знаешь, как в детстве мечтал?

– Из хаоса добывай на здоровье, – соглашается Стефан. – Надо будет научить их среди бела дня вламываться в супермаркеты, или где там ещё сейчас народ собирается. Я бы на это с удовольствием посмотрел.

– Договорились, попробую. У меня, знаешь, такое счастливое ощущение – вопреки опыту, да и просто здравому смыслу – что теперь всё должно быть легко.

Сабина

мы не знаем, когда

Безмятежный блаженный дух по имени Семнадцатый Нож Са Шахара – её по-прежнему так зовут, это вполне обычное дело, Ножи Севера, устав от жизни без своего настоящего имени, после смерти забирают его с собой и носятся с ним как с писаной торбой – короче, безмятежный Семнадцатый Нож Са Шахара сидит, предположим, на условной террасе условно заоблачной виллы на вечном райском морском берегу, который, теоретически, только тень, отброшенная миром ликующих духов в один из его наилучших дней, а на практике – дан ей сейчас в ощущениях. Да в таких, что только держись.

Безмятежный дух Семнадцатый Нож Са Шахара улыбается и подливает, будем считать, что вина другому духу, скорее просто блаженному, чем безмятежному, у этого духа счастливое, иначе тут невозможно, но всё же довольно напряжённое бытие. Он, она (у духов не бывает гендерной принадлежности, но мне не хочется неуважительно называть незнакомого духа «оно») – прежде состоял, состояла в свите древней жрицы Тамары, вечной Верховной Тьмы; по человеческим меркам, это примерно спецназ. Свита давно распущена, но та, кто когда-то была Тамарой, оставила своих лучших сотрудников в этом ликующем зыбком раю с последним, не то чтобы вечным, но долгосрочным заданием: присматривать за теми безмятежными духами, которые раньше были Ножами Севера, и по мере необходимости их опекать. Вечная Верховная Тьма питает к ним понятную слабость, как бабка к любимым внукам, а духи из Ножей обычно получаются, скажем так, избыточно безмятежные. Иными словами, та ещё гопота. По-человечески это понятно: после жизни, целиком заполненной трудной работой, самоотречением, одиночеством, долгом и прочими аскетическими испытаниями, любому охота расслабиться. И тут наконец-то приходит счастливая смерть!

Короче, у бывших Ножей Чёрного Севера в этом раю репутация. Даже так, РРРРепутация, с большой буквы «РРРРы». Не то чтобы они кому-то вредили, в раю поди навреди. Наоборот, остальные безмятежные духи, задержавшиеся здесь ради отдыха и наслаждений, только рады возможности поучаствовать в их весёлых скандалах, азартных играх и безудержных кутежах. Просто сами Ножи иногда заигрываются, срываются, входят в штопор, выходят за собственные пределы и за пределы зыбкого рая, теряют контроль, ну и в результате рождаются потом где попало; хуже того, кем попало! Беда даже не в том, что прекрасный отпуск безнадёжно испорчен, хотя это тоже довольно обидно. Но по-настоящему плохо, что при таком случайном, небрежном, спьяну, на спор, или просто сдуру осуществлённом рождении даже самый безмятежный из духов может сломаться под тяжестью жадного смертного мира и совсем себя потерять.

Поэтому та, кто когда-то была Тамарой, оставила здесь лучших из своей прежней свиты и каждого на прощание попросила: «Девчонок моих береги». Все Ножи Севера при жизни были девчонками; в мире духов это не имеет значения, но всё-таки немножко имеет – как роза из крема на торте, для красоты. Безмятежным духам, которые получились из этих девчонок, нравится по старой памяти считать себя хоть отчасти, условно, а всё же девчонками, иногда даже выглядеть таковыми, причём непременно красотками по меркам своих эпох. Безмятежные духи часто бывают смешными и трогательными в своих проявлениях, особенно бывшие человеческие шаманы и Северные Ножи.

В общем, безмятежный дух Семнадцатый Нож Са Шахара сидит на террасе виллы и пьёт вино в компании старого мудрого блаженного духа, который с ней дружит не по обязанности, а по велению сердца, но при этом всё-таки опекает и бережёт.

– Отговаривать поздно, – говорит Семнадцатый Нож Са Шахара. – Я возвращаюсь. Им помощь, прямо скажем, не помешает, а я их люблю. Я решила. Я так хочу. Такова моя воля. А значит, всё уже происходит – прямо сейчас.

– Но так не бывает, – растерянно отвечает её опекун, который буквально только что эту новость услышал и ещё не пришёл в себя. – Там так дела не делаются. В реальности такого типа надо сперва родиться младенцем и вырасти…

– Ну уж нет! Обойдутся. Я не согласна. Не настолько я дура, чтобы младенцем рождаться на нашей Другой Стороне!

– Понимаю и целиком разделяю твоё возмущение. Но таков порядок. Нельзя просто взять и свалиться на них с небес.

– А я возьму и свалюсь! – смеётся Семнадцатый Нож Са Шахара. – Не бывает никаких «не бывает»! Где угодно случаются чудеса. Я так красиво оттуда ушла, что мне теперь там всё можно. Та реальность меня запомнила навсегда. Да там и без меня чёрт знает что творится! Моё появление принципиально ничего не изменит. Мир уже давно научился вовремя жмуриться, чтобы не объяснять себе невозможные чудеса.

– Далась тебе та реальность, – вздыхает мудрый блаженный дух. Ей, ему ясно, что спорить с Са Шахарой бессмысленно: она не просто болтает, а уже понемногу, пока незаметно, но непреклонно воплощается там.

С другой стороны, – думает опекун Са Шахары, – дурного-то с ней не случится. Младенцем рождаться не собирается, значит себя не утратит; остальное переживём. А как с её воплощением, в корне противоречащим местным законам природы, будет справляться реальность, меня не касается. Пусть хоть на атомы разлетается, мне-то что.

– Ещё как далась! – энергично кивает Семнадцатый Нож Са Шахара. – Я же там на работе была, и все удовольствия упустила. Причём что там в принципе есть какие-то удовольствия, только в самом конце поняла. Когда уходила оттуда, локти кусала. Думала: моя смерть, конечно, отличная штука, но рановато за мной пришла. Ух, я бы сейчас развернулась! Но фиг мне, пришлось умирать.

– Каких удовольствий тебе не хватает? – невольно улыбается старый блаженный дух. – За ними вообще-то сюда приходят. А ты отсюда бежишь!

– Там мужики знаешь какие красивые? – спрашивает Са Шахара. – У-у-у-у!

И оба, переглянувшись, хохочут, потому что для безмятежных блаженных духов это неописуемо смешная шутка – про мужиков.

– Нет, слушай, действительно ужас какие красивые, – сквозь смех говорит Семнадцатый Нож Са Шахара. – Один как северное сияние, а другой как звезда. Я когда их увидела, от счастья рыдала. По-настоящему. То есть, правда, слезами из глаз! Таким уже можно вообще ничего не делать, лишь бы ходили туда-сюда. Но они, естественно, делают. Невозможно сидеть сложа руки, когда ты сияние, или звезда. Я, знаешь, если честно, не думаю, что им моя помощь так уж сильно нужна. Обошлись бы. Сами нормально справляются. Я к ним иду ради собственного удовольствия, исключительно для себя. Хочу повеселиться в хорошей компании. Немножко совсем! За сотню коротких тамошних лет наверняка наиграюсь и снова вернусь сюда.

– Ну, дело хозяйское, – вздыхает её опекун. – Ты и правда уже воплощаешься. Я тебя вижу там. Вроде, действительно взрослая, материальная в меру, без фанатизма и не совсем без башки. Ладно, если смогла, значит имеешь право. Надоест – ты знаешь дорогу назад.

– Не только дорогу, но и технологию приятного возвращения! – улыбается Семнадцатый Нож Са Шахара. – Плюхнуть яблочной водки с изнанки реальности в реку, а потом просто за рекой повторять.

– Ты серьёзно?

– Ещё как серьёзно. Думаешь, почему я оттуда ушла так красиво? Мне помогли, подсказали способ мальчишка с флягой и маленькая река.

* * *

Сабина выходит на автовокзале из автобуса Киев-Вильнюс в половине седьмого то ли вечера, то ли утра, без пол-литры не разберёшься, да и с ней тоже вряд ли, потому что зима на улице, утром и вечером в городе царит одинаково непроглядная тьма.

Международные автобусы, кстати, сейчас не ходят, даже пригородные можно по пальцам пересчитать. Зима двадцать первого года, локдаун, никто никуда не ездит, все покорно по месту прописки сидят. Но когда происходит что-то совсем невозможное, вроде Сабининого бесцеремонного воплощения, реальность не особо заморачивается деталями. Несообразностью больше, несообразностью меньше, подумаешь. Кто их, господи, будет считать.

Поэтому Сабина, Семнадцатый Нож Са Шахара, отчасти вполне человеческая девчонка, но отчасти по-прежнему безмятежный блаженный дух, выходит из автобуса Киев-Вильнюс, волоча за собой чемодан на колёсах в ярких старомодных наклейках (Марбург, Нинн, Барселона, Сан-Франциско, Карродунум, Берлин, Аграм), а ей навстречу из здания автовокзала вперевалку бежит с подносом очень толстый официант в чалме с павлиньими перьями и ярко-красном переднике с надписью «Шаверма Элит». Впрочем, на подносе у него всё-таки не шаверма, а бокал с шампанским. «Добро пожаловать», – говорит официант и исчезает прежде, чем Сабина успевает взять с подноса бокал, так что ей приходится ловить его на лету, но ничего, она ловкая, справилась. Стоит на тёмном перроне автовокзала с бокалом и хохочет – ничего себе меня этот чокнутый город встретил! Ну чего, молодец, конечно. Я уже почти влюблена. Цены тебе, дорогой, не будет, если придумаешь, где я теперь живу. Только чур, чтобы с душем. И с электричеством. И печку дровами топить не хочу. Я когда-то была аскет и суровый северный воин, но шибко избаловалась в раю!

Сабина идёт по городу в семь утра, или всё-таки вечера, в городе морозно, темно и пустынно, но сейчас у нас почти всё время морозно, темно и пустынно: мэрия экономит на электричестве, население сидит по домам, в домах светятся окна, но это они ещё не легли, или уже проснулись, поди разбери.

Сабина останавливается перед витриной и с любопытством разглядывает своё отражение. Похоже, примерно как было: смуглая, сероглазая, разноцветная чёлка, но конечно совсем не такая красотка, как в мире духов, эх! Ладно, – смеётся Сабина, перенастроив зрение и увидев в зеркале море разноцветных огней, – зато будь здоров как сияю, ярче, чем прежде! Теперь на меня, как на тех мужиков приятно смотреть.

Наконец Сабина отворачивается от витрины, поднимает левую руку, делает жест, отворяющий небеса, просто проверить – работает? не работает? Чёрт его знает, как всё устроено, может, после смерти, будь ты хоть сто раз зыбким воплощением безмятежного духа, надо всему учиться с нуля?

Нет, не надо! – радуется Сабина, глядя, как занимаются синим холодным пламенем её пальцы и зимние низкие облака. – Стало даже круче, чем было. Ну и отлично. Я сюда развлекаться, а не заново учиться пришла.

Сабина опускает глаза и видит, что прямо у неё под ногами на чистом, выпавшем за ночь, или за день снегу лежат тонкие ветки, это вполне обычное дело – ветром сорвало и принесло. Одна ветка целая, под ней – поломанная на две части, снова целая, снова поломанная, и ещё.

Сабина помнит, как при жизни была гадалкой, ломала судьбы и выправляла сердца. И, конечно, сразу узнаёт шестьдесят четвёртую гексаграмму. Смеётся: эй, где тут деньги оставить, чтобы предсказание крепче прилипло к судьбе? Не то чтобы я трепетала в неведении, а всё равно приятно лишний раз убедиться, что ещё не конец.

Примечания

1

Фрагмент сихотворения Федерико Гарсиа Лорки «В глубинах зелёного неба», перевод М. Кудинова

2

Смертное воскресенье,

Куда ты дело ключ?

– Я дало его, дало

Святому Юрию,

Чтобы он нам открыл

Двери рая,

Чтобы Юрий

Отомкнул поле,

Чтобы росла трава,

Трава зелёная.

Эту песню поют в восточной Моравии в Смертное воскресенье (предпоследнее перед Пасхой).

3

Бернар Бюффе (фр. Bernard Buffet) – французский художник, ключевая фигура в направлении, называемомм мизерабилизм (фр. misérabilisme от miserable – несчастный).

4

Это граффити по адресу ул. Пилимо 66, авторы которого братья-близнецы из Бразилии известные как OSGEMEOS, уже упоминалось в нашем повествовании. Зннаковая городская достопримечаельность этот жёлтый великан!

5

Здесь и далее использована партитура «Либертанго» Астора Пьяццоллы, оранжировка для трубы Джошуа Гомез-Сантизо (Joshua Gomez-Santizo), исполнитель Тине Тин Хельсет (Tine Thing Helseth).

6

Речь о выставке Георга Базелитца «Time» в парижской галерее Thaddaeus Ropac, которая шла с сентября 2019 по февраль 2020 г.

7

Ретроспективная выставка работ художников Марианны Верёвкиной и Алексея фон Явленского «Soulmates», которая проходила в Мюнхенской Городской галерее в доме Ленбаха с октября 2019 по февраль 2020 г.

8

Фриденсрайх Хундертвассер (нем. Friedensreich Regentag Dunkelbunt Hundertwasser) – австрийский архитектор и живописец, обладатель уникального стиля, объединяющего абстракционизм и модерн.

9

«Безумный Макс» (англ. Mad Max) – австралийский дистопический боевик 1979 года режиссёра Джорджа Миллера с Мелом Гибсоном в главной роли.

10

Консенсуальная, т. е. общепринятая реальность (от англ. consensus reality) – психологический термин, обозначающий такое описание реальности, в отношении которого достигнуто (неосознанно) общее соглашение между людьми.

11

По аналогии с англ. Ghostbusters (охотники за привидениями) – охотники за дерьмом.

12

То есть, примерно 3,5 метра

13

Хака – ритуальный танец новозеландских маори, во время которого исполнители топают ногами, бьют себя по бёдрам и груди, и выкрикивают аккомпанемент; широкую известность хака получил, в первую очередь, как боевой танец, но существует множество его разновидностей – приветственные, комические и т. п. Основной отличительной особенностью являются обязательные гримасы – хаку танцуют не только телом и голосом, но и лицом.

14

Скорее всего, речь о городе на изнанке словенского Марибора, который при Австро-Венгерской империи назывался Марбург-ан-дер-Драу (Marburg an der Drau).

15

Камион – название одного из поселений на месте нынешней Варшавы, которое в 11-м веке находилось в районе сегодняшней железнодорожной станции Варшава-Восточная. В силу неизвестных нам исторических обстоятельств, город-близнец Варшавы на Этой Стороне носит это название до сих пор.

16

Виленское барокко – условное название позднего этапа развития стиля барокко в храмовой архитектуре Великого княжества Литовского. У истоков виленского барокко стоял архитектор Ян Кристоф Глаубиц, который, перестраивая существующие храмы литовской столицы, черпал вдохновение в современных постройках Австрии и Баварии. Архитектурно-художественная система виленского барокко получила распространение во второй половине XVIII века благодаря деятельности выпускников архитектурного отделения Виленского университета и наибольшая концентрация памятников этой ветви барокко сосредоточена в Вильнюсе.

17

Костёл Святого Георгия находится в южной части Старого города Вильнюса, занимает участок в глубине застройки между улицами Сирвидо (K. Sirvydo g.) и Тилто (Tilto g.) и площадью Винцо Кудиркос (V. Kudirkos a.). Он был заложен в 1506 году воеводой виленским и канцлером великим литовским Николаем Радзивиллом в память о победе над татарами в битве под Клецком. В настоящее время костёл не действует, часть его помещений использует Литовская национальная библиотека имени Мартинаса Мажвидаса.

18

Костёл Миссионеров, он же костёл Вознесения Господня – католический костёл бывшего монастыря миссионеров в Вильнюсе. Заложен в 1695 году, в настоящее время не действует. Находится в Старом городе на улице Субачяус 26 (Subačiaus g. 26).

19

Люси права. Нельзя.

20

Речь об улицах Tilto, šv. Jurgio, K. Sirvydo, которые действительно есть в Вильнюсе и находятся рядом друг с другом, в этом смысле карта у Люси не врёт.

21

На Другой Стороне, то есть, собственно, в нашей реальности имя Хай-Нехай носит гора в Черногории и построенная на этой горе крепость 15-го века. Забавно, что в переводе с хорватского языка это словосочетание может означать: «Привет-стоп!» А в переводе с украинского – просто двойное «пусть».

22

Довольно непатриотично, потому что Rocket Bean Roastery – рижане. Но когда в продаже появляется их Эфиопия, мы забиваем на патриотизм.

23

Для читателей, пока не знакомых с топографией Вильнюса, подтверждаем: действительно не может.

24

Флюксус (от лат. fluxus – «поток жизни») – международное художественное течение, появившееся в конце 1950-х – начале 60-х годов 20-го века в качестве противостояния т. н. академическому и коммерческому искусству.

25

COBRA («КОБРА», «КоБрА») – европейское авангардистское движение, активное в 1949–1952 гг. Оно стало результатом слияния нескольких авангардистских движений: голландской группы «Рефлекс» (Reflex), датской группы «Хёст» (Høst) и Бельгийской революционной сюрреалистической группы. Название было придумано в 1948 году Кристианом Дотремоном (Christian Dotremont) по первым буквам родных городов участников движения: Копенгаген (Co), Брюссель (Br), Амстердам (A).

26

Нам Джун Пайк (англ. Nam June Paik) – американо-корейский художник, основатель видеоарта.

27

Речь об Острой Браме (польск. Ostra Brama); эти единственные сохранившиеся ворота старой городской стены по-литовски называются Aušros Vartai (буквально «Ворота Зари»), а русскоязычные жители Вильнюса традиционно называют их Святыми Воротами

28

«Каролинский жнец» – сорт перца чили, считается самым острым перцем в мире.

29

Бирвурст (нем. Bierwurst – букв. «пивная колбаса») – немецкая варёная колбаса, обычно подаваемая к пиву. Обычно набивается в натуральную оболочку из свиного мочевого пузыря, поэтому имеет небольшой размер и сферическую форму.

30

Цитата из «Тысяча и одной ночи»; «Разрушительницей наслаждений» и «Разлучительницей собраний» там называют смерть.

31

Немецкая компания, крупный поставщик сырья для керамичских изделий.

32

Vinho Verde – в переводе с португальского «зелёное вино».

33

Справедливости ради, там только эспрессо испортилось. Колд-брю и его производные по-прежнему более-менее ничего.

34

Einstürzende Neubauten (нем. разрушающиеся новостройки) – культовая немецкая музыкальная группа, образованная в 1980 году в Западном Берлине и существующая до сих пор (последний альбом «Alles in Allem» вышел в 2020 году). В основе экспериментальной музыки группы лежит игра на самодельных перкусионных инструментах, таких как листы железа, пластиковые бочки и канистры, тележка для покупок и др.

35

То есть, дело происходит то ли 6, то ли 8 декабря.

36

Комбинация из польского «wszystko» («всё») и литовского «keista» («странно»).

37

Мюнхенский сецессион (нем. Münchener Secession) – объединение мюнхенских художников, в конце XIX века отделившихся от господствующей в то время Мюнхенской ассоциации художников. С создания Мюнхенского сецессиона началась история возникновения прогрессивных художественных групп, отвергавших консервативное официальное искусство, на территории Австрии и Германии.

38

Предсказуемо, потому что Пауль Клее был одним из основателей и скретарём объединения художников «Новый Мюнхенский Сецессион».

39

Здесь приводится цитата из лекции Пауля Клее, прочитанной им в Йенском Кунстферайне в 1924 году.

40

Конка (трамвай на конной тяге) действовала в Вильнюсе в 1893–1916 годах, то есть до оккупации города германскими войсками. Было три линии: от вокзала до Зеленого моста, Жверинас – Ужупис и Кафедральная площадь – Антоколь.

41

В 1924 году в Вильнюсе была предпринята попытка восстановить трамвай. Вильнюсский инженер Пигутковский оборудовал вагоны конки бензиновыми моторами. Новый трамвай по фамилии инженера окрестили «пигуткой». Но «пигутка» ходила недолго: старые моторы постоянно ломались, вагоны загорались, а новые покупать никто не хотел. В 1926 г. городские власти приняли решение прекратить работу трамвая и разобрать линии, а вагоны продать жителям города, которые использовали их потом как склады или овины для скота и домашних птиц.

42

Речь о библейском эпизоде, когда Иаков видит во сне лестницу, соединяющую землю и небо.

43

The No Smoking Orchestra – сербская фолк-рок-группа. Известна, прежде всего, тем, что в ней в качестве гитариста участвует режиссёр Эмир Кустурица.

44

Дордже – священное оружие, палица, жезл или скипетр, используемый в тибетском буддизме как символ высшей власти и правосудия.

45

Стефан имеет в виду «Anarchy in the U.K.» («Анархия в Соединённом Королевстве») – дебютный сингл британской панк-рок-группы Sex Pistols. Журнал Rolling Stone включил её в список 500 величайших песен всех времён

46

Нет ничего хуже, чем объяснять шутки, но для читателей, в силу возраста и обстоятельств не знакомых с советскими агитационными плакатами, всё-таки поясним, что здесь отсылка к знаменитому в своё время плакату «Ты записался добровольцем?» – созданному художником Дмитрием Моором в 1920 году, во время Гражданской войны.

Content

Макс Фрай
Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 3

Первое море Цвета зелёной дымки, цвета зелёной бутылки, цвета амброзии, цвета зелёного завитка

Эна всё ещё здесь

Я

Эва

Стефан

Люси, Зоран

Второе море Полунно-зелёного цвета, цвета болиголова, ледяного зелёного цвета, цвета речного рукава

Я

Эна здесь и не здесь

Стефан

Эдо

Снова Стефан

Кара

Эва

Третье море Весеннего цвета серы, цвета бабочки, цвета трясины, цвета вещевого мешка

Нёхиси

Эдо

Эва, Юстас

Сайрус

Эва, Сайрус

Я

Четвёртое море Пыльного бирюзового цвета, цвета зелёного чая, цвета тенистой поляны, зелёного цвета бистро

Я

Цвета

Эдо

Жанна

Люси

Снова Эдо

Эдо, Жанна

Пятое море Райского зелёного цвета, цвета зелёного острова, зелёного цвета тумана, цвета гребня волны

Я

Как бы на самом деле наверное может быть я

Тони Куртейн

Нёхиси

Эдо

Жанна

Эва

Ханна-Лора, Кара

Шестое море Леденцово-зелёного цвета, цвета зелёной тени, зелёного цвета ясеня, цвета зелёных брызг

Зоран, Люси

Сайрус

Ханна-Лора

Эдо

Я, Нёхиси

Седьмое море Цвета зелёного водопада, цвета зеленого парашюта, холодного зеленого цвета, цвета ночи в лесу

Эдо

Эдо, Кира

Кира

Жанна

Эва, Юстас

Тони Куртейн

Стефан

Восьмое море Невыносимо зелёного цвета, цвета зеленой винтовки, штормового зелёного цвета, цвета яркий шартрез

Я, Нёхиси

Нёхиси

Стефан, Нёхиси

Стефан

Я

Этот, как его, которого нам здесь не хватает

Стефан, Тони

Эдо

Кто?

Эдо, Иоганн-Георг

Девятое море Зеленого цвета айсберга, цвета зелёной гавани, цвета духового оркестра, цвета кошачьих глаз

Я

Эдо

Стефан

Сайрус

Десятое море Цвета зелёной вспышки, зеленого цвета планеты, цвета золота с зеленым оттенком, цвета океанской волны

Мы

Сабина

Примечания