Наваждение: лучшая фантастика – 2022

© А.Т. Синицын, составление, 2021

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Евгений Лукин

Наваждение

Месяц назад имплантировали мне хрусталики – и оказалось, что раньше я жил в потемках. А тут словно свет включили. Мир обрел четкость, оброс подробностями. Событие, несомненно, радостное, однако в чем-то и прискорбное. Как выяснилось, за пару лет моего блуждания в сумерках многое изменилось, причем далеко не в лучшую сторону. Я о людях, разумеется. К собакам, кошкам, воробьям, деревьям – никаких претензий. К архитектуре, кстати, тоже – город у нас заметно похорошел.

Но люди…

Вот на светофоре зажегся красный. Проспект взбурлил машинами. Останавливаюсь, смотрю на противоположную его сторону. Там ожидают зеленого света четверо прохожих. До прозрения моего они представляли бы собою набор размытых цветовых пятен. Теперь же различаю все в деталях.

Думаете, они сознают, что стоят на переходе? Черта с два! По крайней мере трое из них наверняка пребывают не то в дополненной, не то в виртуальной реальности. Каждый во власти своего наваждения. Один приосанился, залихватски подкрутил воображаемый ус – явно мнит себя кавалергардом, завидевшим карету куртизанки. Второй замер навытяжку и, вылупив глаза, отдает светофору честь, хотя по правилам к пустой голове руку не прикладывают. Третий сдернул бейсболку – вот-вот отвесит поясной поклон то ли царскому поезду, то ли крестному ходу.

Идиоты…

Четвертый (вернее, четвертая) вроде бы из нормальных: угрюмо косится на остальных.

* * *

Пока я не обратился за помощью в микрохирургию глаза, все это не слишком замечалось, а стало быть, не раздражало. Теперь раздражает. Какое-то вокруг массовое бегство из действительности, чуть ли не поголовное. Неужели им здесь так плохо, так скучно?

Невольно стал прислушиваться к телевизору, узнал много нового. Мне уже, например, известно, чем виртуальная реальность (ВР) отличается от дополненной (ДР). Первая создает целиком придуманный мир, вторая всего-навсего редактирует нашу обыденность. При этом она пользуется маркерами, то есть по размерам предмет остается прежним, меняется только внешне. Вот, скажем, перед вами клумба причудливой формы. А на самом деле несанкционированная свалка мусора тех же очертаний.

Убейте – не понимаю! Запах-то все равно прежний! Хотя, я слышал, теперь и в ноздри что-то вставляют. Какой-то там имитатор ароматов…

И все равно! Чем обманывать себя, не проще ли взять лопату и разбить на месте мусорки настоящую клумбу? Тем более что серьезные люди именно так и поступают – город-то, повторяю, год от года становится красивее.

Нет, это их не устраивает. Тошно им в современности. Подавай им Париж времен кардинала Ришелье. И не такой, каким он был на самом деле, вонючий и грязный, а романтический, киношный.

Впрочем, какое там кино? Выродились вконец! Ну ладно, книг не читают, телевизора не смотрят, но ведь и за компьютером не сидят, смартфона ни у кого в руках не увидишь! Вправит в глаза контактные линзы, нажмет кнопочку – и вот он уже в Париже… Ну не обязательно, конечно, в Париже. Про Париж я так часто вот почему: задел нечаянно плечом одного на улице – тот на дыбки:

– Вы толкнули меня, шевалье! – И вроде как за шпагу хватается, которой нет.

Не стоило бы, конечно, связываться – здоровый мужик, гораздо моложе меня, но уж больно обидно стало.

– Ты! – говорю. – Шевалье твою мать!..

И давай его костерить по-стариковски! Всю родословную перебрал. Слушает с надменно-изумленным видом и в чем-то вроде сомневается. Дослушал, смягчился, кивнул свысока:

– Вполне удовлетворен вашими извинениями, шевалье. Но впредь будьте осмотрительнее.

И шествует дальше.

Стою, как дурак, гляжу ему в спину. Словá, понятное дело, кончились.

Интересно, кем я ему привиделся? Русскоязычным гвардейцем кардинала или каким-нибудь лавочником Бонасье? Наверное, лавочником… Хотя нет. Раз шевалье – значит, дворянин.

Хорошо, хоть до рукопашной не дошло. Я потом выяснил: в случае причинения вреда здоровью (его здоровью, естественно) самому бы мне точно не поздоровилось. Виртуальный мир тоже считается теперь имуществом, а я, стало быть, на него посягнул.

Так и подмывает спросить: скажите, а умирать вы тоже будете виртуально?

* * *

Но что ж я все о плохом-то?

Заодно прояснилось и высветилось много чего приятного. В частности, семейная жизнь. Кончились наши терки, мир наступил. Оказывается, подслеповатость моя супругу просто бесила. Подслеповатость и упрямство. Честно говоря, на операцию я согласился только потому, что Ксюша мне уже плешь проела. Теперь счастлива. Расцвела. Помолодела. Кроме шуток – лет этак на десять.

– Ты мой ушастенький зайчик, – с нежностью сообщает она мне.

Давненько я ничего подобного от нее не слышал.

– Да цыпа ты моя! – с чувством отвечаю я ей.

Так вот и живем. Вроде как второй медовый месяц у нас.

А то, что вокруг сплошные виртуалы, лишь подчеркивает реальность наших отношений. При Ксюше я даже перестаю сердиться на окружающих, всеобщее безумие начинает казаться мне забавным и не более того.

Позавчера, например, подходит ко мне на улице некто с остекленелым взором. Извиняется, отводит в сторонку и спрашивает, понизив голос:

– Батя, который нынче год?

Глазом не сморгнув, отвечаю:

– Сто двадцать первый до Сотворения Мира.

Все равно ведь услышит не то, что сказано, а то, что ему динамики в уши подадут. А я не я, и внешность не моя – так, набор маркеров, по которым выстроено неведомое мне изображение.

– Число? Месяц? – продолжает допытываться он.

– Мартобря восемьдесят шестое.

Лицо его озаряется счастьем.

– Получилось… – выдыхает мечтательно. – А где завод Михельсона?

– Вон там. – Указываю на стоматологию.

Рассказал об этом Ксюше. Долго смеялись.

* * *

Нет, безумие, разумеется, не всеобщее – насчет всеобщего это я, каюсь, того… переборщил. Психически здоровых людей, обитающих исключительно в реале, осталось еще вполне достаточно. Есть с кем поговорить. Правда, такое ощущение, будто и с ними не все в порядке.

Пока ругаем виртуалов – полное единодушие. Иногда мне даже защищать приходится этих шибанутых – уж больно грубо о них отзываются. Именуют врушками (ВР), дурками (ДР), а то и вовсе неприлично.

Но едва речь заходит о настоящей сегодняшней жизни, я, право, теряюсь. И ее тоже, представьте, ругают. Чем недовольны?

Губернатор у них сволочь, депутаты взятки берут, материальные средства распилены, дороги не ремонтируются…

Да почему же не ремонтируются? Не знаю, как там насчет губернатора, депутатов и прочего, но дороги-то – вот они! Дороги, тротуары… Ну, может, на окраинах где-нибудь асфальт покоцан, а в центре-то все идеально.

Кажется порою, что собеседники мои лишь прикидываются вменяемыми, а сами тоже обитают в какой-то там дополненной реальности. Вернее, даже не в дополненной, а наоборот… Как бы это выразиться?.. В изъятой?..

Того нет, этого нет, все им плохо…

– Ты, главное, зайчик, не расстраивайся, – успокаивает меня Ксюша. – Обычные либерасты…

– Нет, погоди! – протестую я. – Это что ж получается? Кто не виртуал – тот либераст?

– А Вадик твой?

* * *

Да, действительно. Вот с Вадиком мы родственные души. Ровесники – оба молодые пенсионеры (это, представьте, такой официальный термин). Сидим на лавочке в сквере, у каждого – по банке пива. Небольшая измена принципам: оболочка банок выполнена с помощью ДР-технологий. Стоит вскрыть, оформление меняется – так что в руках у нас теперь отнюдь не алкоголь, а невинный тонизирующий напиток. С виду.

Полиция, во всяком случае, к нам ни разу еще не цеплялась.

– Я что, против мечтаний? – возмущается Вадик. – Мечтайте на здоровье! Но делайте это сами! А у них даже грезы покупные… Хорошо, если на заказ! А в основном-то – типовой продукт, ширпотреб…

Подружились мы с ним мгновенно. Полмесяца назад увидел его в толпе и принял за полузабытого знакомого – такое у него было умное и приятное лицо.

– Все как всегда… – утешаю я, смакуя по глоточку холодное горьковатое пивко. – Взять кинематограф. Тоже ведь фабрика грез.

– Фабрика, – вынужден согласиться он. – Но там хотя бы присутствовала условность: вот ты – вот экран… А тут – полная иллюзия.

– Зато, говорят, наркотиков меньше потреблять стали.

Вздыхает, делает глоток.

– Так-то оно так… Хотя, знаешь, надо еще прикинуть, что вреднее…

Из боковой аллеи показывается полная дама в облегающем спортивном костюме. Хищно озирается, затем внезапно исчезает за ближайшей скамейкой. Не иначе секретный агент 000. Миссию выполняет, а то весь мир медным тазиком накроется. Интересно, где она сейчас? В Багдаде? В Чикаго? В Караганде?

– Ну вот тебе пример, – говорю я. – Видишь? За лавкой присела. Какая-никакая, а гимнастика. А то валялась бы на диване перед теликом. Так, глядишь, и вес сбросит…

Люблю иногда грешным делом противоречить сам себе. В данном случае – своему альтер эго. Проверяю таким образом на прочность собственные взгляды.

Дама тем временем выскакивает из-за скамейки, дважды стреляет в нас из незримого пистолета с глушителем и, пригнувшись, семенит наискосок через центральную аллею. Мы с Вадимом, надо полагать, представляемся ей в данный момент парой трупов. Секретные агенты не промахиваются.

– Слушай, – задумчиво говорит Вадик. – А ведь мы в сумасшедшем доме…

Полностью с ним согласен. Но возразить все же необходимо, иначе наш спор выродится в беседу. А в беседе истина не рождается.

– Нет худа без добра, – замечаю беспечно. – Вот, скажем, попаданцы. Заказал он себе виртуалку начала девятнадцатого века. Будет учить Александра Первого самолеты строить – против Наполеона…

– А сам в самолетах ни бум-бум, – вставляет Вадим.

– Не важно. Главное, намерения-то у него – благие…

– Ага! А благими намерениями, знаешь, что вымощено?

– Знаю.

– Да чепуха это все… – брезгливо морщится Вадик. – Думаешь, он Александру Благословенному помочь хочет, хотя бы и понарошку? Или там исполнить священный долг перед виртуальным Отечеством? Он состояться хочет как личность! Здесь-то, в реале, у него ни фига не выходит… И не выйдет!

Единым махом он допивает пиво, и банка преображается: программа отработала – в руке теперь прежняя тара из-под слабоалкогольной продукции. Вадим приподнимается, выбрасывает улику в урну.

– По правде говоря, – озабоченно признается он, снова присаживаясь рядом, – меня беспокоит другое. Язык…

– В смысле?

– Ну вот смотри… – начинает он – и вдруг умолкает.

– Куда смотреть?

– А вон туда… – И Вадик кивает на приближающуюся к нашей скамейке молодую пару.

Идут в обнимку. Она крутит головой направо-налево, а он ей на что-то указывает свободной рукой. Такое впечатление, будто девушка впервые попала в некий музей, а юноша демонстрирует экспонаты.

– Тише! – предостерегает меня Вадим. – Слушай…

Я вслушиваюсь. Пара проходит мимо.

– Гля!.. – сыплются незрелые юношеские междометия. – Во!.. А?.. Нифигассе?..

Вид у девушки малость оторопелый.

– Вот и все, что требуется сейчас от языка, – выждав минуту, печально подытоживает Вадим.

– Позволь… Что это было? – спрашиваю я, глядя вслед странной парочке.

– Банку выброси, – советует он.

– А?.. – Смотрю на опустевшую и, стало быть, демаскированную банку. Да, лучше от нее избавиться, что я и делаю. – Ну так… все-таки?

– Кавалер подключил барышню к своей дополненной реальности, – холодно поясняет Вадим. – И не нужно никакого словесного общения. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

– Хм… – Я задумываюсь. – Слушай, но ведь к тому все шло! Чем рассказывать о чем-нибудь, проще сфоткать, отснять сюжет, потом показать… Да, ты прав. Скоро и говорить разучимся…

* * *

– Ну слава те, Господи! – слышится сварливый женский голос. – Хоть двое нормальных! А то кого ни встретишь – сам отдельно, башка отдельно!..

Вскидываем глаза и видим перед собою тетеньку весьма почтенного возраста и не весьма почтенной наружности – то, что во времена Антона Павловича Чехова именовалось словом «халда». Судя по всему, соскучилась по общению. Бесцеремонно плюхается на скамью, сотрясши ее до трубчатых опор, ибо весит изрядно.

– Я чего говорю-то?.. – воинственно обращается она к нам, причем так, словно мы тыщу лет с ней знакомы. – Повзбесились все! Ну молодежь – ладно, а старичье-то что творит, а?.. Выхожу сегодня из подъезда, гляжу: Марья сидит из двадцать третьей квартиры. Подсела к ней, говорю: «Ну что, Марья?..» А она мне в ответ, можете себе представить: «Бонжур, – говорит, – прынцесс! Что ж это вас, княжна, вчерась на ассамблее-то не было? Петр Алексеич, – говорит, – такого страх не любит! Будет вам, княжна, реприманд…» А?! – ядовито переспрашивает подсевшая. – Реприманд! Ничего себе?..

– Д-да-а… – переглянувшись, сочувственно покручиваем головами.

– А все мэр!

– Опаньки! – округляет глаза Вадим. – А он-то тут с какого боку?

– С какого? – закусывает удила неистовая наша собеседница. – А кто им потакает – всем этим придурочным?..

– Мэр? Потакает? Зачем?

– Как зачем?! Как зачем?.. Крыши-то у всех – уехавши! Никто ж не видит, до чего он город довел!

– А до чего это он его довел? – не выдержав, вмешиваюсь я. – Вот сидим мы с вами в скверике… Чистота кругом, порядок. Газоны подстрижены…

Словно очнувшись, тетка оглядывается по сторонам, причем лицо ее становится на диво тупым. И впрямь: ухоженные газоны, новенькие урны, гравийные дорожки. Внезапно встает и, отступив на шаг, озирает нас с презрительным изумлением.

– Тьфу! А я их, главное, за здоровых приняла! У, дурки!..

Поворачивается и уходит.

Очумело смотрим друг на друга – и начинаем нервно смеяться.

* * *

Что за притча: кроме нас с Вадиком, реальность в чистом виде не нравится никому. Одни ее бранят, другие из нее бегут.

– Ушастенький, – ласково втолковывает мне Ксюша. – Знаешь, почему тебе кажется, что все вокруг хорошо? Потому что у нас с тобой все хорошо! Только поэтому… Ты хоть раз Вадика о его семье спрашивал?

– Н-нет…

– Ну и зря! Спроси… Уверена, живут душа в душу…

Свежая, радостная, моложавая. Элегантный приталенный халатик, пушистые тапки с ушками. Где были раньше мои глаза? Нет, даже не так… Где были раньше мои хрусталики-импланты? Еще одна трогательная привычка, которой я раньше, естественно, не замечал: влюбленно на меня глядя, Ксюша временами касается губ кончиками пальцев, словно хочет послать мне воздушный поцелуй.

Спохватываюсь, подхожу украдкой к зеркалу, всматриваюсь в собственные поврежденные возрастом черты. Да тоже в общем-то ничего, сойдет… Выгляжу, конечно, постарше супруги, но так и положено!

А насчет семейного счастья она, пожалуй, права. Даже страшно представить себе домашний быт гражданочки, составившей нам компанию в сквере. Вполне понятно, что жизнь, куда ни плюнь, должна представляться такой особе в исключительно мерзком виде.

А ведь в каком-то смысле это тоже дополненная реальность. Реальность, дополненная постоянными склоками.

Хотя, если так рассуждать, сюда все что угодно можно за уши притянуть – вплоть до цивилизации в целом. Взять, к примеру, ту сценку на переходе, с которой я начал. Трое придурков, вообразивших себя бог знает кем, и одна нормальная. Ждут зеленого света. А представим на минутку, что проезжая часть пуста в обе стороны. Тогда что? Тогда у нас уже четверо придурков: машин нет, а они стоят. Почему? Да потому что светофор – это тоже дополненная реальность. Как и любой закон, как и любая услов ность…

А Вадика про его семейную жизнь я обязательно выспрошу.

* * *

Приятеля моего я заметил издали, стоило войти в сквер. Сидит на той же скамье, в руке – все та же банка-оборотень. У меня, кстати, тоже, только еще не вскрытая.

Но, как подсказало мне обострившееся с некоторых пор зрение, что-то с Вадимом на сей раз было не так: опущенные плечи, остановившиеся глаза. Уж не стряслось ли чего?

– Случилось что-нибудь? – встревоженно спросил я, поздоровавшись.

Взгляд его прояснился не сразу.

– Случилось?.. Д-да… пожалуй… Ты садись.

Я сел.

– Банку вскрой.

Вскрыл. Рисунок мгновенно сменился. Было пиво – стал тоник. Якобы.

– Ну?..

– Что «ну»?

– То, что мы оба с тобой идиоты.

– Оч-чень мило… А подробнее?

– Мы же не должны это видеть, – сдавленно проговорил Вадим. – Это дополненная реальность! Чтобы ее увидеть, специальное оборудование нужно… очки, контактные линзы…

Поначалу я его просто не понял. Уставился на свою банку, сижу моргаю.

– А ну-ка честно! – потребовал он. – С глазами в последнее время что-нибудь делал?

– Д-да… импланты вставил… хрусталики…

Вадим обессиленно уронил голову на грудь и некоторое время пребывал в неподвижности.

– Позволь… – ошеломленно начал я. – Ты хочешь сказать…

– Ничего я не хочу сказать. Я уже все сказал.

– То есть, по-твоему… Мои импланты – это еще и…

– Вот именно.

– Да что за ерунда?! – Меня подбросило с лавки. – Это же незаконно! Подключить человека к виртуалке можно только с его согласия!

– Ты мне вот что ответь… – глухо отозвался он, по-прежнему не поднимая головы. – Ты там какие-нибудь документы подписывал? Перед операцией…

– Подписывал.

– А читал?

– Нет… Ксюша читала…

Я осекся.

– Это что же… Выходит, без меня меня женили?

– Выходит, так… – мрачно подтвердил Вадим. – И не одного тебя, заметь…

* * *

В микрохирургии глаза послали меня в кабинет к юристу – величавой, но милостиво настроенной даме.

– Ах, мужчины-мужчины… – пожурила она меня с улыбкой. – Когда ж вы с бумагами работать научитесь? Подмахнут не глядя, а потом давай крайних искать…

– Но я же не просил!

– Как это вы не просили? – Из ящика стола на свет божий немедленно появилась папочка, а из папочки – отпечатанное на принтере заявление с моей подписью.

– Что-нибудь можно сделать? – хрипло спросил я.

– А что бы вы хотели?

– Отключиться от виртуальной реальности!

– От дополненной, – поправила она. – Виртуальная обошлась бы вам дороже.

– Ну от дополненной!

– Вам не нравится ваша нынешняя семейная жизнь?

Тут я призадумался. Стало зябко.

– Мне вот, например, – со сдержанной грустью призналась дама, – по условиям контракта дополненной реальностью пользоваться вообще запрещено. А я бы, знаете, не отказалась. Столько бы нервов сэкономила…

Я готов уже был поддаться ее обаянию, когда внезапно вспомнилась тетенька, выскочившая из-за скамейки с незримым пистолетом в руке. Ну и чем мы с Вадимом, спрашивается, лучше? Тем, что воображаем себя не секретными агентами, но счастливыми мужьями?

– Это ваше дело! – твердо сказал я. – А меня, пожалуйста, отключите.

– Ну так отключитесь. В чем проблема-то?

– Отключиться… самому?

– Ну да. С помощью пульта.

– А как он хоть выглядит?

Очарованная моим невежеством, дама лишь покачала головой.

– Вот… – Снова выдвинула ящик стола и извлекла оттуда простенькое с виду устройство.

* * *

Пульт, как я и предполагал, нашелся в Ксюшиной косметичке.

Взял его – и, признаюсь, замер в нерешительности. Стало вдруг тоскливо, страшновато: вот коснусь сейчас кнопочки – комната померкнет, расплывется, и окутают меня те же смутные сумерки, что и полтора месяца назад…

Ничего не померкло, всего лишь мигнуло, а спустя пару секунд я сообразил, что и не должно было померкнуть – хрусталики-то никуда не делись, просто отцепились от программы. Наше уютное гнездышко разом обветшало: в углах потолка зашевелилась паутина, на полу возник сор, обои местами отстали и свесились.

Рискнул заглянуть в зеркало. Какой кошмар! Наверное, все-таки Ксюша была права: ежедневно смотреть на это морщинистое злобное рыло… Хотя позвольте! Хрусталики-то вставили мне, а не ей…

И кажется, не только хрусталики. Звуки и запахи тоже изменились: из кухни потянуло горелым луком, за окнами зазвучал приглушенный мат и загрохотали контейнеры, водружаемые на мусоровоз.

Метнулся к незанавешенному окну. Боже… Наш славный ухоженный и выметенный дворик обратился в подобие свалки: обломки асфальта, выбоины, бродячие пластиковые пакеты…

Я вскрикнул и отшвырнул пульт с такой силой, что, ударившись об пол, он улетел под скомканное семейное ложе.

А потом вошла Ксюша. Надо полагать, услышала мой взвизг.

Драный халатишко, брюзгливое обвислое лицо… По-моему, она была в поддатии. Знакомым жестом коснулась губ кончиками пальцев, только вот между средним и указательным дымилась сигарета. Она что же… курит? И обоняние подтвердило: да, именно так.

– Что, злыдень?.. – цинично кривя рот, сказала мне она. – Все воображаешь, будто я перед тобой по одной половице хожу? У, мудило господне… Глаза б мои тебя не видели…

Что же я должен был услышать, если бы не нажал кнопочку? «Заинька ты мой ушастенький, ну почему ты опять такой расстроенный?..»

Нет, уж лучше наваждение, чем такая правда!

– Да на хрен бы ты мне был нужен, – продолжала она между тем, – если б не пенсия твоя ветеранская-инвалидская! Сколько лет ты меня доставал, пятка слепая!.. И как я сразу не догадалась бельма тебе вставить?..

Стряхнула пепел прямо на ковер и с видимым удовольствием затянулась.

– Главное, дешево и сердито, – злорадно ощерясь, сообщила она. – За подключение к муниципальной программе – семьдесят пять процентов скидки! Вот и подключила… Пускай тебе еще и мэрия башку поморочит…

Какое это, должно быть, наслаждение – выкладывать дураку-мужу голую правду, точно зная, что тот ни хрена не услышит!

В следующий миг она увидела ужас в моих глазах – и все поняла.

– Пульт… – прохрипел я. – Где пульт?..

И кинулся на четвереньках под койку.

Вдруг не разбился!

Июль – август, 2020

Бакалда – Волгоград

Сергей Лукьяненко

Дураки и дороги

Кондратьев был высоким, грузным, загорелым дочерна – настоящий рабочий человек, проводящий дни напролет под палящим солнцем, ветром и дождем. Не верилось, что он – начальник Трассы на участке Москва – Калуга, скорее казалось, что Кондратьев только что вылез из-за рычагов грейдера или скрепера. Защитного цвета бриджи и расстегнутая цветастая рубаха на нем смотрелись солидно, будто генеральская форма.

Колков рядом с Кондратьевым выглядел неубедительно. Тощий, сутулый, бледнокожий, в старомодных очках, в слишком жарком для лета костюме – типичный кабинетный ученый. Собственно говоря, им он и был.

– С самого начала знал, что ерунда получится, – сказал Кондратьев, вытирая пот со лба. В голосе Кондратьева было не то чтобы удовлетворение, но легкое торжество. – Но такого даже я не ожидал. Можете объяснить, профессор?

– Я не профессор, – привычно возразил Колков, поправляя очки. – Разбираться надо…

– Так разбирайтесь.

Они стояли на выжженном солнцем поле, рядом с ровной черной лентой Трассы. Две полосы в каждую сторону, прямая будто стрела и ровная как стол Трасса казалась сделанной из хорошего асфальта. На большем участке так и было, но вот этот участок, экспериментальный, к асфальту не имел никакого отношения. Никакой строительной техники поблизости не наблюдалось, как и вообще следов человека. Лента дороги тоже была пуста. Даже внедорожник Кондратьева, на котором они приехали, стоял в сторонке. Одуревший от жары кузнечик выпрыгнул на ленту дороги, замер на секунду – и вдруг резко отпрыгнул назад.

– Даже безмозглым насекомым ваша дорога не нравится, – сказал Кондратьев. Теперь удовлетворение в его голосе было явным.

– Хорошая дорога, – рассеянно сказал Колков. – А кузнечик… все правильно. Дорога насекомых и прочих мелких животных отпугивает. Чтобы меньше погибали, не пачкали ветровые стекла…

– Гуманизм, – насмешливо сказал Кондратьев. – Ясно. И куда нас завел ваш гуманизм? А завел он нас в… – начальник Трассы выразительно замолчал, глядя вперед.

Впереди дорога внезапно начинала углубляться в поле. Вначале возникала колея, потом резкий спуск, стены которого облицовывала та же самая черная масса, из которой состояла дорога. Потом спуск окончательно заглублялся, и дорога ныряла в туннель. Черный провал уходил куда-то вглубь.

– Дорога вновь выходит из-под земли через десять километров, – сказал Кондратьев с тоской в голосе. – Вы понимаете, что сотворили? Десятикилометровый туннель. Не въехать, не выехать.

– Тут и не предусматривались никакие съезды, – возразил Колков. – Места пустынные, деревеньки и то в стороне.

– Сейчас нет, а завтра – да. Ну а водителям что за радость? Ехали, пейзажем любовались, вдруг дорога ныряет в туннель на десять километров! Вы понимаете, что это вопрос безопасности?

Колков кивнул. Присел на обочине, достал похожий на телефон приборчик, прижал к покрытию дороги. Экран прибора засветился зеленым, появились какие-то строчки сообщений, но Колков не стал их читать.

– Все в порядке, – сказал он. – Наноботы функционируют, дорога рапортует об исправном состоянии. Надо разбираться.

Кондратьев несколько мгновений смотрел на Колкова сверху, потом вздохнул и присел на дорогу. Спросил более миролюбиво:

– Слушай, почему она называется самодвижущейся?

– Потому что сама движется, – сказал Колков, – сама себя строит. – Перочинным ножиком он с заметным трудом отковырял от дороги крошечный кусочек покрытия. Бросил в стеклянный флакон, закупорил. Потряс флакон, посмотрел на свет. Спрятал в карман.

Кондратьев с сомнением посмотрел на Колкова и сказал:

– Строила сама, а сносить будем мы. К чертовой матери. И строить обычным образом.

– Из-за туннеля – срывать сто шестьдесят километров дороги? – поразился Колков.

Кондратьев насмешливо посмотрел на него.

– Ты меня за дурака-то не считай. Что такое твоя «самодвижущаяся дорога»? Нет, не отвечай, сам скажу. Колония наноботов. Заданы начальная и конечная точки пути. Заданы ширина дороги, допустимые уклоны и повороты. А дальше наноботы начинают питаться солнечным светом и перерабатывать грунт в дорожное полотно.

– Не совсем так. Полотно – и есть наноботы. Они сцепляются между собой, образуют дорогу и впадают в спячку. Только когда дорога повреждается, они просыпаются и восстанавливают ее. Никакого ремонта, никакого ухода – дорога вечная… – Колков пристально посмотрел на Кондратьева. – Так вот что вам не нравится? Такие дороги вас без работы оставят?

Он ковырнул пальцем дорогу. Щербинка в покрытии на глазах заплывала, затягивалась.

– Дурак ты, – беззлобно сказал Кондратьев. – На мой век работы хватит. Лучше скажи, как управляются наноботы? Есть центральный компьютер?

– Нет. Она сама по себе – компьютер. Каждый нанобот – крошечный элемент системы. Чем длиннее дорога, тем больше вычислительная мощность.

– Вот, – кивнул Кондратьев. – Ты, дорогой профессор…

– Я не…

– Создал…

– Не я один…

– Саморазвивающийся живой организм. Пока вы на полигоне строили трассы – все было в порядке. Ваша дорога не была слишком уж умной. А тут – сто шестьдесят километров широкого полотна. Тут вычислительная мощность выше любого суперкомпьютера, верно? Ну, поздравляю, дорогой профессор, вы создали монстра! Он хочет жить и расти. Забетонировать всю Землю, превратить ее в ровный шарик. Вот потому твоя дорога и нырнула в глубину. Спряталась, понимаешь? Может, она сейчас туннели повсюду роет.

– Не может такого быть, – упрямо сказал Колков. – Вы словно старых фильмов ужасов насмотрелись. Если соединить миллион калькуляторов, они разумными не станут. Да, это компьютер, но он неразумный, он лишь выполняет программу – проложить Трассу от Москвы до Калуги.

– Объясни, зачем дорога нырнула под землю?

Колков молчал.

– Доставай свою ампулу, – жестко сказал Кондратьев. – Давай, не тяни. У меня в Калуге бабушка, между прочим, я тебе не позволю бабушку заасфальтировать.

Колков достал из кармана пиджака металлическую коробочку. Открыл – внутри лежала стеклянная ампула с тягучей красной жидкостью.

– Выключай, – сказал Кондратьев. – Бей ампулу, выключай дорогу.

– Она же в пыль рассыплется. Весь труд насмарку! Дорога ведь остановилась, она никуда за разрешенные границы не вышла, ничего не испортила!

Кондратьев встал, огляделся. Решил:

– У тебя полчаса. Сможешь мне убедительно объяснить, почему твои наноботы решили в шахтеры податься, – оставим дорогу. Нет – уничтожим.

Колков тоже встал. Снял очки, протер, спрятал в карман. Снова достал и водрузил на нос. Возмущенно сказал:

– Это так не делается. Надо извлекать из наноботов логи их действий, находить цепочки принятия решений. Процесс на несколько недель как минимум. Но я вас уверяю, внутренняя логика наноботов не позволит им причинить вред людям. Это жесточайшее правило, уверяю вас, оно прошито на физическом уровне…

– Двадцать девять минут, – сказал Кондратьев.

Колков вздохнул. Перешел дорогу, посмотрел в отверстие туннеля. Спросил:

– Что там внутри?

– Туннель. Залегает на глубине семь метров. Мы послали в него дроны, потом добровольцы прошли пешком. Даже вентиляционные отверстия пробиты и светящиеся полосы на потолке есть.

– Вот видите, дорога исправна!

– Двадцать семь минут. Причина?

– Здесь нет заповедников? Какие-нибудь гнездовья редких птиц… дорога запрограммирована оберегать природу…

– Да ты что, – возмутился Кондратьев. – Нам зеленые и так плешь проели, каждый метр проверяли, ко всему придирались! Ничего там нет, только комары и лягушки. Двадцать шесть минут.

– Возможно, дороге не хватало каких-то микроэлементов для строительства, – вслух предположил Колков. – И она решила их добыть…

– А в остальных местах хватало?

– Да, вы правы, ничего редкого ей не требуется… – Колков сник и покачал головой. – Нет, это локальная проблема, я уверен.

– Нам не нужны локальные проблемы, – сказал Кондратьев. – Стране нужно стабильное развитие. Сами знаете, у России всегда было две беды – дураки и дороги. Не знаю как с дураками, а вот с дорогами мы ситуацию исправим. И взбесившиеся наноботы, пусть даже они строят быстро и дешево, нам не нужны. Так что…

– Проблема локальная, – повторил Колков. – Пойдемте! Надо посмотреть, что над туннелем!

– Да ничего там нет! Поля, перелески, пара заброшенных сел. Трасса скоростная, ее проектировали в обход населенных пунктов… – Кондратьев махнул рукой. – Хорошо. Садись в машину, проедем немного. Может, и впрямь…

* * *

В машине, неторопливо и упрямо движущейся по разбитому проселку, Кондратьев сказал:

– Я подумал – в твоих словах есть резон. Рядом деревенька. Три развалюхи, две халупы… Никто там жить не должен, мы проверяли. А вдруг кто-нибудь поселился?

Из кустов впереди вдруг выпрыгнул линялый серый заяц, скачками пересек проселок, бросился в лесок. Машина вильнула, притормаживая, снова вернулась на колею.

– Развелось косых, – сказал Кондратьев беззлобно. – Однажды сбил одного, не заметил, и машина не среагировала. Прямо заповедник, зеленым на радость… Нынче этих любителей возвращения к природе – полным-полно. У меня родная дочь с семьей в селе поселилась, представляешь? Коз растят, сыр какой-то вонючий делают, сено вручную косят… Вдруг и тут какие-нибудь натуралисты решили возрождать село, вести экологически правильную жизнь. Могла твоя дорога в такой ситуации уйти под землю?

– Могла, – сказал Колков, поразмыслив. – Интересы людей превыше всего. Дорога ведь не могла связаться с нами и объяснить проблему. Наноботы обнаружили присутствие людей и приняли решение их не беспокоить… вполне возможно!

– Если там и впрямь кто поселился – лично мерзавцев выгоню, – сказал Кондратьев. – Повсюду же плакаты, зона строительства обозначена…

Он остановил машину на околице деревни. Выглядела та и впрямь безрадостно. Уцелело лишь несколько старых, будто из кинохроники прошлого века бревенчатых домов, серых и трухлявых, покосившихся и осевших на углы. Коровник или хлев, более современный, из белого силикатного кирпича, но развалившийся даже сильнее, чем жилые дома. И множество совсем уж разрушившихся, заросших бурьяном, превращающихся в земляные холмики развалюх.

– Село неперспективное, давно заброшенное, исторической ценности не представляет, – выпрыгивая из внедорожника, сказал Кондратьев. – Людей… людей тоже не наблюдаю.

Колков осмотрелся. Заглянул в один из домов – дверь давно слетела с петель. В другой – там дверь была заколочена, но окна давно лишились и стекол, и рам, ученый заглянул в один из провалов. Пол внутри местами провалился, местами топорщился гнилыми скособоченными досками.

– Жуть какая, – сказал он. – Как будто в прошлое попал. Да, нет здесь никого и не было уже давно.

– Все-таки почему дорога самодвижущаяся? – неожиданно спросил Кондратьев. – Ты со словами аккуратен, назвал бы самостроящейся – я бы понял.

Колков вздохнул.

– Это из старой фантастики. В детстве читал, очень понравилось. Там дороги действительно двигались. Можно было встать на дорогу в Москве и уехать в Тверь. Или в Пекин. Мне всегда казалось, что это красиво. Даже не красиво – правильно.

– Но твоя дорога не движется.

– Когда строится – ползет. Может быть, когда-нибудь сделаем и по-настоящему движущейся. Встал и поехал.

– Долго будет ехать до Пекина-то.

– Дорога в тысячу ли начинается с первого шага. – Колков посмотрел на Кондратьева виновато и стеснительно. – Вы поймите, тут же не в дороге дело, а в дураках.

– Чего? – удивился Кондратьев.

– Человечеству всегда требуются дураки. Никто и никогда с этим ничего поделать не мог. Какие угодно машины делай, как хочешь все автоматизируй, но всегда остается множество скучного, монотонного, нудного труда. Труда для дураков. Копать землю, возить бетон, насыпать гравий, раскатывать асфальт взад-вперед. Можно человека посадить в кабину с кондиционером и телевизором, платить ему хорошие деньги, только все равно его работа останется скучной и неинтересной. И перспективы в ней нет.

– Я сам на бульдозере начинал работать, – сказал Кондратьев. На его лице напряглись желваки.

– Но не остались же? Скучно вам стало, роста захотелось. Не просто денег или уважения, а роста, развития. Но всем в начальство не выйти. Нужны простые работяги для малоквалифицированного труда. Кто-то будет книжки после работы читать, кто-то рыбу ловить, кто-то пиво пить, но работа у них все равно будет однообразная. И вот это беда похуже дорог. Наши наноботы – они на себя берут как раз скучную работу. Они машины, им не скучно. Запустим такие дороги по всей стране – миллионы людей от нее освободятся.

– Ну и куда пойдут? В геноме ковыряться, наноботов проектировать? Это не каждому дано.

– Работа найдется, – убежденно сказал Колков. – Настоящая, творческая. Раньше девяносто процентов людей растили зерно и пасли стада. Сейчас пять процентов населения всю Землю едой обеспечивают. И в строительстве то же самое. Еще будем с улыбкой вспоминать, как на стройках тысячи людей работали. Вон, у нас вся Вселенная вокруг – неужели не найдем, чем заняться?

Кондратьев захохотал.

– Да ты, дорогой профессор, и впрямь старой фантастики начитался. Думаешь, если предложить бульдозеристу лететь на Марс, сады там разводить, он согласится?

– А вы спрашивали? – с вызовом ответил Колков.

Кондратьев замолчал. Кивнул:

– Хорошо, не буду спорить. Только главного это не отменяет – твои наноботы делают непонятные вещи, значит, использовать их преждевременно и опасно. Время вышло. Поехали к Трассе, будем их выключать.

Колков сразу как-то обмяк, будто его самого выключили. Кивнул. Достал из кармана контейнер с ампулой, разблокировал касанием пальца, протянул Кондратьеву.

– Лучше вы. У меня… рука не поднимется.

Кондратьев с пониманием кивнул. Они стояли среди развалин, теплый летний ветерок обдувал их лица.

– Как по мне – пусть бы Трасса тут и шла под землей, – сказал Кондратьев. – Я вообще отсюда родом. Ну, не сам я, прадед тут жил. Когда-то тут и села были большие… сто лет назад…

– А потом что?

– Потом война. В школе не учился, что ли? Тут была Калужская наступательная операция. Все горело, все разрушено. Толком уже и не возродилось. В каждом селе обелиски стоят, вся земля с прахом перемешана. В детстве ездил сюда с дедом на рыбалку, чуть поглубже копнешь – то осколки… то кости.

– Что ты сказал? – внезапно воскликнул Колков.

Мужчины несколько секунд смотрели друг на друга.

– Да не может быть, – неуверенно сказал Кондратьев.

– Дорога – это машина, – сказал Колков. – Просто огромная неторопливая машина. Твой внедорожник ведь на человека не наедет, верно? Остановится и заглушит мотор. И стену ты им не протаранишь, если все ограничители не сорвешь. И зайца на пути она объехала. Это программная логика, она вложена на заводе, но ко всему еще и адаптируется, развивается в сторону большей безопасности.

– Но тут ведь нет людей… живых людей, – поправился Кондратьев.

– А если она решила, что мертвых тоже надо беречь? – спросил Колков. – Что нам это важно… Постой-ка…

Он двинулся туда, где некогда, похоже, был центр деревеньки. Трудно было назвать это площадью, скорее, просто маленькая площадка перед зданием, раньше бывшим поселковым советом или дирекцией совхоза. Здесь росло с десяток старых, выродившихся яблонь, лишь на некоторых завязались редкие зеленые плоды. И еще было что-то грязно-белое, заваленное мусором и заросшее бурьяном в человеческий рост, между деревьями.

Колков, раздвигая руками бурьян, стал пробираться в центр площадки. Кондратьев, помедлив, достал из кармана здоровенный складной нож, выщелкнул лезвие и стал помогать.

Это был обелиск. Простой бетонный обелиск с обломленным навершием, когда-то выкрашенный белым, а сейчас побуревший от грязи. Угадывались слова «Жителям села…» и отдельные буквы из длинного ряда фамилий.

– Очень много одинаковых, – сказал Колков. – Только не разберу… на «Ко…» начинаются… говоришь, отсюда твои предки родом?

– Слишком короткая фамилия, – ответил Кондратьев. – Скорей уж «Колковы».

Они постояли, глядя на обелиск.

– Но это уже ни в какие ворота не лезет, – продолжил Кондратьев. – Если твоя дорога решила обойти заброшенные деревни из-за разрушенного памятника… и останков в земле… это уже не программная логика. Это разум!

Колков молчал.

– Хорошо, – решил Кондратьев. – Дорогу пока не трогаем. Три дня тебе даю, ясно? Снимайте свои логи, товарищи ученые… Трое суток.

Он протянул контейнер с ампулой обратно ученому.

Колков хотел было сказать: «Неделю надо», но неожиданно для себя произнес:

– Спасибо. Мы успеем.

* * *

…Колков приехал в деревню ровно через трое суток. Его автомобиль, маленький городской седан с электромотором, цепляя картером булыжники и проваливаясь в колдобины, въехал в центр села, устало остановился рядом со здоровенным внедорожником. Багажник внедорожника был открыт, внутри стояли какие-то банки, мешки с сухой смесью, инструменты. Лежала коса – ручная, старинная на вид, но с рукоятью из пластика «под дерево».

Кондратьев сидел на табуретке перед обелиском. Трава была выкошена, деревья подрезаны. Сколы и выбоины на памятнике исчезли, он был выкрашен яркой белой краской, полыхающей на солнце. Кондратьев аккуратно обводил буквы на обелиске ручным принтером, из которого торчала длинная золотистая проволока. Буквы оживали, наполнялись цветом.

– Копыловы, – сказал Кондратьев, не оборачиваясь. – Вся деревня была Копыловых. Так и звалась – Копыловка. Сорок три человека на войну ушли, вернулись двое. Так и кончилась деревня…

Колков кивнул. Неловко переступил с ноги на ногу. Сумка, в которой лежал мешочек цемента и две баночки краски, показалась ему нелепой и смешной, он поставил ее на землю.

– Мы проверили логи, – сказал он. – Знаете, дорога… она неразумна, к сожалению… Там на пути встали три машины. Развернули плакаты «Нет насилию над природой!».

– Знаю уже, – буркнул Кондратьев. – Я спутниковые снимки запросил. Зеленые… решили помешать трассе. Не нашли ничего умнее… Дорога до них доползла, постояла, потом нырнула под землю. Они испугались и дали деру. Тоже мне бойцы за экологию… Что стоишь-то? Вон оградка, я металл уже зачистил, можешь красить.

– Ага, – обрадовался Колков. – Это легко. Это я могу.

Некоторое время они работали молча.

Потом Кондратьев сказал:

– Я ведь не прав был. Когда про две беды говорил. Дураки и дороги, да. Только одна беда первична, другая вторична. Вот это все… для дороги это не важно.

– Это для нас, – сказал Колков.

– Ага. С дорогами разобрались, разберемся и с дураками. Заметь, это я вовсе не про зеленых… – Кондратьев усмехнулся и посмотрел на Колкова. Ученый неумело, но старательно красил старую чугунную оградку. – А потом… потом можно и на Марс.

Сергей Недоруб

«Лунарушка»

Белый парашют расправился в небе Титана, словно вздорный цветок, опуская драгоценный груз на коричневый грунт. Заработали посадочные двигатели, пробуя плотную атмосферу на вкус. Полторы тонны инженерной мысли коснулись тверди, бросая вызов спутнику Сатурна всеми шестью колесами.

Стропы отцепились, отпуская титаноход на свободу. Механический авантюрист не терял времени зря – пробудил электронные схемы, расправил механические сочленения и покатился на круг почета. Зашевелился манипулятор в передней части, готовясь к работе.

Порыв ветра взметнул облако пыли, которое тут же рассеялось, демонстрируя звездно-полосатый флаг на матовой поверхности пришельца.

«Фортитьюд» покрутил механической рукой перед собой, изогнул независимые оси, словно выгибаясь перед прыжком. С его вздернутой крыши отделился беспилотник, неуверенно крутя лопастями, сомневаясь, хватит ли ему сил разогнать необычайно плотный воздух. Но словно вспомнив, что у него тоже есть имя, «Хелли» обрел устойчивость и приподнялся над спиной титанохода, обозревая камерами, куда же его занесла техническая мысль.

* * *

В более чем миллиарде километров от «Фортитьюда», расправив Солнцу батареи, Международная космическая станция светилась энергетикой экипажа всех секторов сразу. В последний раз взглянув на экран с земной, отстающей на полтора часа трансляцией приземления титанохода, командир российского сегмента Николай Артемьев улыбнулся и мысленно поздравил американских коллег.

– Смайлик им отошли, – сказал он, поглядывая, как пристегнутый к креслу Сергеенко тщательно, по миллиметру водит джойстиком. – С Томом Крузом.

Тот последовал совету – на миг отвлекся, дотянулся левой рукой до ноутбука и проворно завозил пальцем по тачпаду.

В другую смену можно было бы не изобретать таких сложностей, чтобы поздравить соседей. Пусть они и не имели личного отношения к девятилетнему полету «Фортитьюда», но, несомненно, были рады успешному приземлению титанохода. В стесненных интерьерах станции можно было бы им просто прокричать.

Но не сейчас. Пока что имелась безотлагательная работа, требующая такой нетривиальной процедуры, как закрытие переборки. В настоящий момент российская часть экипажа МКС в числе двух человек полностью забаррикадировалась в новом модуле, доводя до ума калибровку пульта, назначение которого могло бы показаться весьма интересным, а применение – и вовсе невозможным.

Забаррикадировалась – еще мягко сказано. Кучу ящиков по причине нехватки времени пришлось попросту вытолкать в переходной отсек, и половина барахла оказалась не закреплена. Что и куда успело разлететься – одна невесомость ведает. Артемьев и сам бы за такое по головке не погладил, но приоритет задач сегодня назначал не он.

– Две минуты, – уточнил он на всякий случай, следя за графиками. Сергеенко коротко кивнул. Все, теперь в их повестке нет ни титанохода, ни коллег. Внимание обоих космонавтов нацелилось на текущую задачу, напрямую связанную с пультом.

Со своего места командир еще раз критически осмотрел модуль. Казалось бы, с «Наукой» совместно накрутили не первую сотню оборотов вокруг Земли, но не привык он к долгожданному станционному расширению, вытеснившему отстреленный «Пирс», – пусть даже присланная морально устаревшему шлюзу замена оказалась вдвое просторнее. Распрощавшись с привычным отсеком, ставшим почти родным, Артемьев проконтролировал наладку «Науки», лично участвуя в семи из девяти выходов в космос. И продолжал заниматься этим модулем внутри, вплоть до его окончательного встраивания в станцию. Но так и не привык к нему, словно чувствовал, что работать в «Науке» ему придется недолго.

А затем случился визит очередного грузовика. С ним прибыли несколько ящиков уникального оборудования в компании новичка, Виктора Сергеенко.

К самому парню у Артемьева вопросов не было. Умный, бесконфликтный, лишенный какой-либо предварительной адаптации космонавт вписался в ритм МКС, будто тут и родился. Другое дело должность. Артемьев летал с пилотами, бортинженерами и даже другим командиром. И ни разу – со специалистом миссии.

Назначение пульта, внешне напоминавшего разросшийся до неприличных размеров холодильник с рядом джойстиков, Артемьев изучил досконально через прилагавшуюся документацию. И когда понял его назначение, то крепко задумался. Поначалу он решил, что это розыгрыш. Затем долго косился на запаянный наглухо ящик, не веря, что подобную технологию можно засунуть в два кубометра металла и пластика. Даже сейчас, когда они приступили к активации программы, командир еще сомневался. И лишь когда из Королева пришло уточнение с просьбой закрыть переборку «Науки» перед запуском системы – Артемьев убедился, что все это происходит по-настоящему.

– Компиляция завершена, – не без удовлетворения доложил Сергеенко. – Мы готовы.

Артемьев посмотрел в необычайно широкий иллюминатор – настоящая роскошь и фишка российского модуля, – прямо на умиротворяющую дугу голубой планеты. Из-за дуги лениво выплывал серый шар.

– Восход Луны подтверждаю, – произнес он. Шутка удалась – рассмеявшись, Сергеенко встряхнул головой, принимая эмоциональную разрядку. Щелкнув парой тумблеров и поправив наушники, специалист вымолвил:

– Контроль приняли успешно. «Лунарушка», на выход.

* * *

С восходящего над Землей бесстрастного спутника космическая станция казалась задорным огоньком. Поймав с нее прямой сигнал, металлический короб размером с капитальный гараж ответил чередой писков, которые в безвоздушном пространстве все равно услышать было некому. Одна из стен отвалилась, падая на лунную кору с легкой вибрацией, и превратилась в рампу.

Внутри короба зажглись огни, словно приветствуя МКС в ответ. Наружу выкатился восьмиколесный вездеход с множеством торчащих во все стороны деталей. На покатом носу нарисована веселая рожица – в отличие от бродящего по Титану собрата этому исследователю прилететь на Луну было намного проще, и он мог позволить протащить на себе дополнительный вес в несколько кило краски, несущей некоторые дополнительные функции. От того, насколько эти функции окажутся полезны, зависел моральный дух двух космонавтов в зоне прямой видимости, а также судьба пары отделов в подмосковном наукограде.

Но вот по бокам лунохода пронеслась рябь – борта отразили свет собственных прожекторов, сверкнув белой, синей и красной полосками. Пятно света выхватило надпись на борту: «Лунарушка».

Задорный исследователь земного спутника покрутился на месте, словно разрабатывая новую обувку. Затем запружинил рессорами и натурально попрыгал. И занялся тем, чего вряд ли можно было бы от него ожидать, – вернулся к коробу, вытянул клешни и начал разбирать конструкцию, складывая стенки в штабель.

* * *

– Что ты делаешь? – спросил Артемьев, глазея на экран.

– Провожу тренировку, – отвечал Сергеенко, восторженно качая головой. – Не, ну ты только посмотри, что он творит!

На экране пульта, размещенного слева от иллюминатора, мелькали клешни, ловко перехватывающие детали конструкции и выбивающие легкие облачка пыли. Пальцы космонавта на джойстиках двигались синхронно с картинкой, и было трудно понять, управляет ли он луноходом или же повторяет его действия.

– «Лунарушка», – проговорил Сергеенко. – Моя же ты заинька…

Командир глянул на перегородку модуля, словно проверяя, не подслушивает ли кто-то с той стороны. Скрывать тестовую миссию от остального экипажа станции ему казалось неправильным. Но «цуповцы» не действовали без согласования с Хьюстоном, так что ему оставалось висеть над креслом, удерживаемому ремнями, и смотреть, как специалист маневрирует манипуляторами потрясающего лунохода, перейдя от складывания штабелями в создание новой инсталляции.

– Поставлю треугольником, – сообщил Сергеенко. – Пусть стоит себе, лучики ловит.

– Молодец, – искренне похвалил Артемьев.

– Спасибо, командир, – кивнул специалист, не поворачиваясь. – Отчет скоро?

– Еще минуты три можешь поиграться.

– Отлично. Так, Луна, ну давай показывай, чем тут можно заняться?

Вид черно-серого горизонта на экране прокрутился – «Лунарушка» повернулся, закончив выстраивать родной гараж в карточный домик, резко побежал вперед, на поиски приключений.

На командирской панели замигал оранжевый индикатор. Артемьев даже глаза протер – мало было штабу секретности, так они еще намерены сообщить нечто важное напрямую командиру?

Введя личный код, он увидел надпись, прочитав которую сразу же отстегнул ремни. Знакомый звук побудил Сергеенко повернуть голову в любопытстве.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Да. – Артемьев выплыл из кресла и принялся открывать переборку. – Надо поговорить с ребятами. Продолжай изучение. Не спеши, нас оно не касается.

– А все-таки?

– У «Фортитьюда» проблемы.

* * *

На расстоянии, в четыре тысячи раз превышающем обмен сигналами между МКС и Луной, «Фортитьюд» растерянно вертел камерами, наполовину засыпанными стремительно налетавшей пылью. Центральный процессор пытался анализировать ситуацию, чтобы понять, что случилось и почему приходится лежать почти на боку.

Заработала система противодействия перевороту. С боков выдвинулись умные пружины, вернувшие титаноходу опору, которая уже была не столь твердой. «Фортитьюд» сделал попытку двинуться вперед и тут же увяз колесами в густом месиве. Затем назад.

Обеспокоенный дрон летал над ним, старательно фотографируя старшего брата в соответствии с протоколом внештатной ситуации. Однако Титан не собирался терпеть подобного потребительского отношения – продолжал сводить с ума электронику механических пришельцев, мягко намекая, что штатные ситуации будет диктовать сам. И интенсивно засыпал незваных гостей пылью, которой, по всем расчетам, здесь быть не могло.

«Фортитьюд» все же вспомнил про адаптивность, перестроился, направил усилия на заднюю ось – и выбрался из кучи коричневых осколков на волю. «Хелли» облетел вокруг него, пристраиваясь на приземление, но титаноход дал ему отказ. Слишком опасно было объединяться, пока системы не поймут, что же произошло.

Судя по пейзажам вокруг, равно как и грубому подобию геолокации, «Фортитьюд» находился совершенно не там, где только что был.

И тут его сканеры засекли под собой нечто, побудившие забыть обо всем, кроме важнейшей задачи.

С массивного брюха выдвинулись штифты с формами для забора породы. Раскидывая прочь ледяные глобулы, один из них вонзился в относительную твердь, считывая максимум параметров – плотность, пористость, состав, теплоемкость, удельное электрическое сопротивление, магнитную проницаемость и десятки других. Быстро подбив результаты в строки кода, «Фортитьюд» выдвинул антенну и передал собранные данные на орбитальный спутник. До Канберры, Австралия, они должны были лететь от восьмидесяти до девяноста минут.

* * *

На то, чтобы добраться от «Науки» до «Коламбуса», у Артемьева ушло не больше минуты – сработал опыт филигранных перемещений по станции. И все равно в его голове пронеслось не менее десятка возможных причин, по которым ЦУП мог потревожить их из-за титанианской миссии, формально не имевшей к МКС никакого отношения. «Лунарушка» другое дело, он сейчас находится под прямым управлением Сергеенко, но при чем тут «Фортитьюд»?

Лавируя между закрепленными баулами и выступающей техникой, командир перелетел в лабораторию «Коламбуса» – просторный отсек, в котором его встретили озадаченные взгляды американских коллег. Картер внимательно слушал указания, придерживая наушники на голове – верный признак, что он пытается абстрагироваться от станции. Мерфи крутился в воздухе, как раз приобретая более удобную позицию, чтобы добраться до бумажного справочника, приклеенного к стенке скотчем.

– Что случилось? – спросил Артемьев, без труда переходя на английский.

– Ты получил вызов? – произнес Мерфи.

– Да. Рассказывайте.

Мерфи повернул к нему стойку с монитором.

– «Фортитьюд» передал данные, – ответил он с легким волнением. – Судя по его самодиагностике, он упал с высоты.

– С высоты? – переспросил командир. – С какой высоты? Он же по Джерид катался.

– Катался, – бросил Картер, недовольно снимая наушники. – А теперь бродит по дну одного из колодцев.

Артемьев уставился на монитор в череду цифр, минуя визуализацию. Числами он мыслил лучше.

– Он что, свалился с обрыва? – спросил командир. – Как это вообще возможно?

– Никто не знает, – пожал плечами Мерфи. – Несколько уровней защиты не спасли.

– «Фортитьюд» передал свои координаты? – Артемьев придвинулся ближе к монитору.

– Недалеко от точки заброски, к западу. Точнее сказать нельзя – с орбиты не видно из-за бури.

– То есть «Фортитьюду» не повезло, – сделал вывод Артемьев.

Мерфи переглянулся с Картером и ответил:

– Похоже на то.

Артемьев ждал, пока ему объяснят, при чем тут он сам, и, не дождавшись ответа, задал вопрос:

– Ваш титаноход потерян?

– Джей-эс-си передал свои соображения, что можно сделать, – осторожно произнес Картер. – Велено связаться с Сергеенко и уточнить, получится ли использовать его изобретение для ускорения радиосвязи. Девяносто минут – это слишком долго. Конечно, я предположил, что у меня нарушен слух или наушники испортились, потому что это все очень странно. Ты не получал разъяснений из Королева?

Артемьев ухватился за поручень, чтобы случайно не поплыть по станции вместе с непослушной мыслью. JSC, значит. Тот же ЦУП, только из Хьюстона. Советует своим астронавтам просить помощи у российских коллег, в то время как родной Центр управления полетами из подмосковного Королева отправляет по личному закрытому каналу обсудить вопрос с американцами. Пожалуй, Картер поскромничал, назвав это странным. Артемьев счел бы подобное невозможным. МКС – единое пространство, где секретничать приходится разве что когда вывешиваешь туалетную шторку.

Объяснение было одно – оба наземных штаба делегировали принятие решения лично ему. Артемьев долго не думал.

– Следуйте за мной, – велел он и направился обратно к «Науке».

Ни Мерфи, ни Картер ни задавали ему лишних вопросов – послушно перелетели через ряд узлов станции, оставив всю технику позади. Воров на МКС пока не водилось.

Добравшись до «Науки», командир увидел, что перегородка закрыта снова. Собственно, ее нельзя было считать полноценным запором, так как она превосходно открывалась с любой стороны. И все же ни к чему злоупотреблять полномочиями, поэтому Артемьев несколько раз постучал по перегородке, пока Сергеенко ее снова не открыл.

– ЦУП не выходил на связь? – спросил командир, не давая Сергеенко удивиться прибывшей компании.

– Нет. – Специалист вернулся к пульту. Артемьев следил за ним – не бросится ли парень поспешно вырубать экраны с «Лунарушкой». Вроде нет.

– Объясни гостям, чем мы тут занимаемся. – Артемьев заплыл внутрь, продолжая использовать английский. – Забудь про секретность. Штаб дает добро.

Пока озадаченный специалист думал, с чего начать, Артемьев добрался до противоположного конца модуля и заполз в узкую щель, соединявшую «Науку» с недавно прибывшим «Прогрессом». Командир был практически вынужден это сделать, так как находиться четверым взрослым людям внутри нового модуля было решительно невозможно, даже несмотря на его оптимизированный интерьер. Слишком уж «Наука» оказалась забита оборудованием. Попав внутрь грузовика, Артемьев ощутил прилив сил и некое спокойствие. Сколько раз он, невзирая на недоумение экипажа, спал внутри родной «шестнадцатки» вместо выделенной на то камеры – не перечесть.

Зато теперь он мог охватить взглядом всех участников собрания, включая аппаратуру.

– Что вы слышали про итоги программы «Бугаз-22»? – спросил Сергеенко.

– Этап в лунной программе России, – без запинки сказал Мерфи. – Доставка вашего лунохода в кратер Лангрен. Эксперимент закончился отказом техники.

– Не отказом, – поправил Сергеенко и показал на монитор. – Прошу взглянуть.

Мерфи с Картером залетели в модуль так быстро, что едва не стукнулись лбами. Сергеенко подвигал джойстиком. На экране две клешни игрались с лунными камушками. Одна подбрасывала, вторая ловила.

– Что это? – заморгал Картер.

– Это? – ухмыльнулся Сергеенко. – «Лунарушка». Наш луноход.

– Когда это записано? – живо вымолвил Мерфи.

– Это происходит прямо сейчас.

– Ты управляешь луноходом сам? – не поверил Мерфи. – Отсюда?! И как долго идет сигнал?

– Пинг – минус полторы секунды. Точнее, одна и три десятых.

– Минус одна и… – морщил лоб Картер. – Стой. Минус? Как это минус?

Специалист оглянулся на командира. Артемьев кивнул.

– Господа, – торжественно обратился Сергеенко, постучав по ящику. – Мы с вами наблюдаем прорыв в истории космонавтики. Удаленное управление планетоходом – задача не из легких. И причина тому – слишком долгое время отклика. Скажу без лишних слов. Мы решили эту проблему.

Мерфи завороженно смотрел, как манипуляторы лунохода на экране откликаются на команды человека без малейшей задержки.

– Вы что, заставили радиосигнал проходить мгновенно? – спросил он почти в растерянности.

– Нет, конечно, – ответил Сергеенко. – Суть в том, что конкретно это за сигнал.

* * *

Прекратив играться с камнями, «Лунарушка» положил последний из них к остальным, закончив выкладывать Ханойскую башню. Затем отправился кататься по поверхности Моря Изобилия, периодически бибикая. Звука не получалось, но это не было поводом переставать радоваться путешествию.

* * *

Сергеенко еще несколько раз потыкал тумблером, отвечавшим за звуковой сигнал. Луноход сам запишет реакцию окружающего мира на него – естественно, никакую.

– Я не вижу никакой задержки, – признался Картер. – Что именно вы изменили?

– Мы изменили все. «Лунарушка» через красочное покрытие излучает вокруг себя сканирующее поле, создавая трехмерную модель окружающей среды в определенном радиусе. Затем запускает моделирование, представляя, как будет мир вокруг выглядеть через несколько секунд. И именно эту картинку отсылает нам.

– В Королев?

– Нет, вот сюда. – Сергеенко похлопал по ящику. – Сигнал особый, в земную атмосферу проходит плохо. Зато на МКС его, как оказалось, можно поймать без проблем. Здесь он обрабатывается, и я вижу, как камеры «Лунарушки» видят то, что вот-вот случится. Даю команду манипулятора, и она возвращается на луноход ровно в момент, когда реальность совместится с моделью. Таким образом я управляю «Лунарушкой» в реальном времени.

– То есть мы видим на экране не то, что происходит прямо сейчас, а то, что скоро должно случиться, – сообразил Картер.

– Верно. Это как управлять радиомашинкой, но с компенсацией трехсекундной задержки. Если ты знаешь, что случится через эти три секунды, то можешь скорректировать сигнал.

– Звучит как фантастика, – улыбнулся Мерфи. Артемьев уже не раз видел его с таким выражением лица – Мерфи вроде бы сделал комплимент, а на деле выразил недоверие к услышанному. Так что командир решил вмешаться:

– Почему же фантастика? У Кристины поинтересуйся, как вернемся.

– При чем тут Кристина? – не понял Мерфи.

– Так эти технологии отчасти она исследовала. Два года назад, в «Кибо».

Американцы снова переглянулись. Картер вспомнил первым.

– Плазменные кристаллы? – спросил он.

– Верно, – кивнул Сергеенко. – В общем, я не вправе разглашать конкретные формулы без четкого указания штаба, но ты сам должен помнить некоторые неожиданные итоги экспериментов Кристины. Короче, кое-какие синтезированные жидкости в условиях, близких или равных невесомости, могут зондировать окружающую среду лучше любых камер. Их показатели структурируются в полновесную картину мира, подверженную прогнозированию. Опять же, на Земле слишком много случайных факторов, чтобы предсказать, как будет выглядеть твое окружение через секунду. Но на Луне сильно многое не меняется, основной фактор раздражения – сам наблюдатель, путешествующий по спутнику. Плюс погода и сейсмические показатели, но их нетрудно просчитать. Словом, «Лунарушка» обрабатывает это все и шлет мне.

– Обработка идет на самом луноходе? – спрашивал Мерфи с жадностью ученого. – Ею занимается не твой модуль?

Он показал на ящик.

– У меня мощностей не хватит, – ответил Сергеенко. – Так что да, обработка процентов на восемьдесят идет на самом луноходе, через колбы с плазмой. Оставшиеся двадцать процентов данных – сугубо вычисления, и их перенесли сюда, на модуль.

– Никогда не слышал про такую технологию, – сказал Мерфи. – Это ваш секрет?

– Видать, не настолько секрет, чтобы его не позволяли рассказать вам, – подал голос Артемьев, поглядывая на прикрепленный к рукаву командирский наладонник. – Теперь прошу внимания. ЦУП определился с полномочиями. Нас просят сделать все возможное, чтобы сократить пинг до «Фортитьюда». Они там получают массивы данных, но не могут наладить оперативный радиообмен. Девяносто минут туда и столько же обратно – в лучшем случае.

– Да, они хотят вручную вывести «Фортитьюд» из урагана, – разочарованно вымолвил Картер, возясь с собственным наладонником. – Они не смогут. Похоже, титаноход потерян. Жаль, что на нем не стоит ваша технология.

Сергеенко пожал плечами.

– Технология для всех едина, – произнес он. – Вы бы тоже могли исследовать плазму должным образом…

– Это не наша вина и не наши заслуги, – прервал его Артемьев, вылезая из корабля и побуждая тем самым Картера освободить место, сдвинувшись назад, в стыковочный шлюз. – Ладно, все получили информацию о том, что они хотят?

– Сократить полуторачасовой радиосигнал за счет «Науки», – сказал Картер. – Я не понимаю.

– Мне тут присылают чуть больше информации, – доложил Сергеенко, следя за цепочкой бегущих символов. – Радиосигнал от Канберры до орбитального спутника на Титане пройдет транзитом через МКС и «Лунарушку», который его передаст дальше. Правда, пока я тоже не понимаю, что им это даст. Полторы секунды выигрыша?

Установилось массовое молчание. Первым его прервал Артемьев:

– Мы все знаем, чего они хотят.

– Поставить симуляцию на «Фортитьюд»? – догадался Сергеенко, и командир его внутренне похвалил. – Нереально.

– Витя, они могут потерять титаноход.

– И мне безумно жаль, Коля. Ты знаешь, я не шучу. Имею представление о масштабах подобного проекта, но это не вопрос моего согласия. Центр обработки находится на «Лунарушке».

– Как именно это все работает? – спросил Мерфи.

– «Лунарушка» разбрызгивает кристаллы вокруг себя, они считывают координаты друг друга с предельной точностью и передают ему на процессоры. Те получают трехмерную картинку. Процессоры делают поправку на отражения кристаллов – и картинка превращается в прогнозируемую.

– Звучит не сильно сложно, – заметил Картер.

– Если ваш «Фортитьюд» не таскает на себе двести литров высокотехнологичной плазможидкости, у которой пока даже нет названия, то ничем не могу помочь, – посочувствовал Сергеенко.

– Да, – почесал губу Артемьев. – И все же нас попросили хотя бы попробовать… Витя, я чего-то не знаю о твоей технологии?

– О моей? – поднял бровь специалист.

– Но ведь это ты ее изобрел.

Мерфи с Картером уставились на Сергеенко в изумлении. Командир мог их понять – загадочный русский, которого считали едва ли не дублером, оказался причастен к прорывной технологии.

– Ну да, было дело, – бросил Сергеенко. – Коля, сигнал до Титана идет девяносто минут. Условно скинем полторы секунды от нас до «Лунарушки»…

– Канберру тоже скидывай. Предположим, что рычаги управления будут у тебя.

– Даже так, – хохотнул специалист. – Спасибо за комплимент. Хорошо, восемьдесят девять минут, и это если я не стану слушать ЦУП и чудесным образом пойму, как вывести «Фортитьюд» из бури без оперативной помощи наземной команды. И не важно, что наши планетоходы не идентичны, мягко говоря, и отличаются во всем, от электроники до гидравлики. Коля, да у меня больше шансов взломать банкомат «тетрисом». И даже если бы получилось – как ты намерен сократить эти восемьдесят девять минут?

– Сокращать и не нужно, – размышлял вслух Артемьев. – Надо лишь спрогнозировать. Ты же сам понимаешь.

Сергеенко нажал на кнопку, и «Лунарушка» прекратил бег, встав в режим ожидания.

– Ты хочешь, чтобы я на основе сотни фотографий с «Валентайна» получил полномасштабную симуляцию всего, что происходит с титаноходом, с которым у нас нет ни малейшей связи. Вдобавок чтобы предвидел, что он будет делать в следующие три часа, и отыграл последовательность действий, которую «Лунарушка» ему передаст как программу.

– Управление «Фортитьюдом» в реальном времени, с поправкой на то, что тебе придется проводить его на три часа раньше, – подвел итог командир.

– Без проблем, – покивал молодой специалист. – Ща только метнусь в «Кибо» и похаваю тамошних грибов. Код доступа в вакуумную камеру подскажи только, а то что-то подзабыл.

Артемьев подобрался к Мерфи, хватая по пути со стены белый чехол со вспомогательной электроникой.

– Приступай, – сказал он. – У нас мало времени. Минут через сорок «Фортитьюд» передаст несколько блоков данных, которые ЦУП перенаправит нам. Затем ему засыплет датчики. Готовь свой ящик к добавлению нового удаленного устройства.

Сергеенко было открыл рот, но командир уже взял Мерфи за рукав и сказал:

– А мы с тобой в «Коламбус». Все данные с «Фортитьюда» надо перекинуть на жесткие диски.

– Данные? – озабоченно переспросил Мерфи.

– Карты, схемы, ключевые особенности и все прочее, что вы засекретили. В особенности – прошивку. С правами на удаленную перезапись, которую я проведу с «Науки».

– Я же не уполномочен…

– У нас нет времени на эту лабуду. Передай в JSC, что они либо содействуют, либо не обращаются. Картер! Мне нужны все данные с «Валентайна» за последние часы!

Без лишних слов Картер ринулся к себе в рабочий отсек.

Сергеенко утратил дар речи. Если командир собрался тратить драгоценные мощности станции на обработку данных с титанианского орбитального спутника, следящего за толстой атмосферой, – то он чертовски серьезно настроен.

– Может, и получится, – пробормотал он, внезапно поняв, что самую тяжелую часть грядущего безумия, то есть прогноз погоды, с его плеч скинули. – «Лунарушка», ты тут? «Лунарушка», ответь мне.

* * *

Проснувшись от короткой гибернации, «Лунарушка» помигал фарами. Со стороны могло бы показаться, что ушлый бегун моргает спросонья. Получив неожиданную команду, единственный и неповторимый луноход повернулся к Сатурну, пытаясь понять, кто это там рядом с ним зовет на помощь.

Он развернул антенну, направив ее на яркий огонек. Получил отклик. Внимательно послушал и понял, что от него хотят.

«Лунарушку» не пришлось упрашивать дважды – радостно размахивая клешнями, он покатился вперед, ближе к центру кратера Лангрен.

* * *

Затянув ремни потуже, Сергеенко распрямил пальцы, расправил шею.

– Виртуальный шлем не помешал бы, – признался он. – Джойстик на скорую руку собран. Сбоит, зараза, при левых поворотах.

– А ты влево не едь, – порекомендовал Артемьев, закрепляясь в собственном кресле. – Наше дело правое.

Сергеенко подкрутил положение креплений, разместив экраны вспомогательных ноутбуков по краям от основного монитора.

– Поверить не могу, что титаноход дал отклик, – сказал он. – Может, у «Лунарушки» с ним больше совместной электроники, чем мы думали.

– Она на общей планете собрана. Ты все перепроверил?

– Могут возникнуть сложности с селенографией. Титан и Луна – не совсем похожие мячики. Сколько у нас времени?

– На нужный угол выйдем через пятьдесят секунд. Прости, Витя, замедлил бы для тебя станцию, но педаль тормоза что-то заедает.

Усмехнувшись, Сергеенко взялся за джойстики и посуровел.

– Надеюсь, наши астронавты нас не слышат, – сказал он. – А то ведь кинутся искать поломку.

– Их сейчас Хьюстон крепко отвлекает. – Артемьев вывел себе нужные таблицы. – За нами будут следить оба штаба. Ну, давай.

– Коля?

– Да?

– К чему такая важность? Что такого в «Фортитьюде»?

– О чем ты? – Артемьев посмотрел на специалиста.

– Ты меня понял.

Командир немного помолчал, подавляя желание оттянуть ответ. Не хватало еще сбить напарника с предстоящей задачи неожиданной новостью. И все же ответил.

– «Фортитьюд» засек под собой воду, – сказал он. – Самую настоящую. Аш-два-о. Взял пробу и ориентировочно обнаружил в ней бактерию.

Сергеенко раскрыл рот, тут же закрыл снова и спросил:

– На Титане нашлась жизнь?

– Пока что лишь подозрение на нее, – ответил Артемьев, уже досадуя, что рассказал слишком много. – И этого достаточно, чтобы поставить титанианский проект в приоритет над нашим.

– Я понял, – проговорил Сергеенко, скрывая потрясение. – Хорошо. Давай вытащим этого увальня, где бы он ни был.

* * *

Приняв команду к пробуждению, «Хелли» прекратил отдых – завертел лопастями винтов, немного поднялся. Новый порыв ветра едва не оторвал ему половину пластикового тела, и беспилотник автоматически спрятался за куском нависшей скалы.

Будь у него голос, он бы плаксиво позвал старшего брата на помощь. Однако все, что было у «Хелли», – слабая радиосвязь, и он прощупывал ею планетоид, не понимая, почему тот оказался столь недружелюбным.

Старший брат тем временем сходил с ума от внезапного потока данных, которыми его бомбила орбитальная станция «Валентайн», щедро скармливая малознакомые строки кода прямо в кору электронного мозга, минуя несколько ступеней защиты. Про «Хелли» он и думать забыл. Собственно, «Хелли» относительно старшего брата располагался в глубоком надире и был в данный момент ему до лампочки.

Получив цепочку команд, титаноход воспрянул духом и решительно двинул в грунт под собой металлической лапой, вытаскивая себя из пылевой насыпи высохшего озера. У него появилась цель.

Найти «Хелли».

* * *

– Найти «Хелли», – говорил Артемьев, хмуро следя за картой ветров над горным массивом спутника Сатурна. – «Фортитьюд» должен добраться до своего дрона.

– И все?

– Хьюстону удалось засечь сигнал о косметических поломках, который «Хелли» умудрился передать на орбиталку напрямую. Теперь они знают, где он. Но добраться до «Фортитьюда» дрон не сможет – слишком сильный ветер, его попросту снесет до Моря Лигеи. Если мы сумеем провести титаноход в зону радиосигнала «Хелли» и там задержать немного – американцы его перехватят и восстановят контроль.

– Понял.

Монитор перед Сергеенко перешел в сплит-режим, показывая фронтальные камеры «Лунарушки» и «Фортитьюда» одновременно.

– Окно через три… две… одну…

Ровный ряд лабораторных приборов напротив обзорного иллюминатора «Науки» внезапно осветился, отразил еле заметный лунный контур. Из-за тонкого марева земной атмосферы выплыл ее серый спутник.

– Поехали! – скомандовал Артемьев, и Сергеенко, стиснув зубы, вдавил кнопки на джойстиках. Обе картинки на мониторе задвигались почти синхронно. Лунный и титанианский горизонты пришли в движение.

* * *

Встрепенувшись, «Лунарушка» оттолкнулся от грунта обоими манипуляторами, покатился вперед по темной пустыне, подобно ребенку, играющему на пустой площадке в воображаемые титанианские приключения.

* * *

Повинуясь аналогичному сигналу, «Фортитьюд» пробивался сквозь бушующие потоки ветра практически вслепую. Манипулятор у него имелся всего один, зато достаточно массивный, чтобы сбрасывать с себя неизвестно откуда летящие камни. То ли их приносило ветром, то ли он сам выбивал их колесами, не привыкшими к подобной гонке. Оставляя за собой неровные колеи, «Фортитьюд» подобрался ближе к пологой скале и начал интенсивное восхождение.

* * *

– Так, мне не удается заставить «Лунарушку» стоять на месте, – доложил специалист, успевая щелкать кнопками в не поддающейся анализу последовательности. – Я думал, буду управлять чисто титаноходом, но наш пупс дублирует его сигнал.

– Ну и пусть себе катится, – решил Артемьев. – Там все равно равнина. Побегает твой «Лунарушка». Ничего страшного.

– Если бы, – поежился специалист. – Там разломов куча.

Командир помолчал. У него имелось чересчур много информации, подлежащей незамедлительному осмыслению, чтобы отвлекаться на вероятностные побочные опасности.

* * *

Правое колесо «Лунарушки» заехало на застывший пласт анортозита – прокатилось по нему, теряя сцепление, проскрежетало юзом на внезапно вернувшемся грунте. Умные тормоза, столкнувшись с неожиданной сменой поверхности, предпочли ничего не делать – и луноход слегка подпрыгнул, склонившись влево градусов на десять, чтобы тут же вернуться в прежнее положение.

* * *

Получив внезапный, ничем не оправданный приказ склониться на десять градусов влево, «Фортитьюд» послушно выполнил команду и впечатался прожектором в нависавший сверху валун, разбив прибор вдребезги. Распределитель энергии сразу перекрыл этот узел, пометив его как нерабочий. От питательных солнечных лучей его отделяли четыреста километров почти сплошных облаков, а собственные батареи потратили слишком много сил на избыточную картографию. Добраться до родного беспилотника оставалось приоритетной задачей для обновленного интеллекта упорствующей машины.

Однако в данный момент задача эта была сущей абстракцией, потому что перепрошитый ум «Фортитьюда» совершенно не помнил, что у него был какой-то «Хелли».

* * *

– Очередное окно возможностей, – быстро проговорил Артемьев. – Часть памяти с поддержкой «Хелли» перезагрузится лишь через сорок секунд. А через минуту «Лунарушка» может опрокинуться.

– Как?! – спросил Сергеенко, сглотнув. – Почему?

– Мы проедем по краю кратера Сомервиль.

– Он не должен быть восточнее?!

– Карта снова обновлена. Нет, извини.

– Давай, братишка, – процедил Сергеенко. – Не подведи.

* * *

«Лунарушка» продолжал катиться вперед, шевеля в безвоздушном пространстве клешнями, словно ловил отдельные атомы водорода или аргона. Быть может, ему удавалось даже найти нечто подобное. В другое время он бы остановился и бережно собрал все, что удалось найти, так как «Лунарушку» учили не пренебрегать любыми драгоценностями, а учился он хорошо. Сейчас же имелось приключение поважнее. Настолько, что системы противодействия возможному опрокидыванию оказались выключены, чтобы не вмешаться ненароком в управляемый забег.

К траектории его езды опасно подобралась траншея, недовольная внезапным гостем. Приблизилась – и снова отступила, не желая снисходить до пробегавшего рядом выскочки. Миллионы лет давали этим землям право пренебречь секундным визитом восьмиколесного торопыги.

* * *

«Фортитьюд» напряг гироскопы, стремясь удержаться на склоне, становящемся все более крутым. Движение требовало больше усилий с каждой секундой. Помочь себе механической рукой титаноход не мог, чтобы случайно не зацепиться снова.

Внезапно в электронной памяти всплыл образ «Хелли». Вспомнив, зачем он здесь, «Фортитьюд» как следует встряхнул свой радиоизотопный генератор и оттолкнулся колесами от осыпающейся породы. Шины, испещренные алюминиевыми шипами, вытолкнули тяжелое тело на самый край склона, над которым наворачивал круги беспилотный во всех смыслах летун.

* * *

– Двадцать секунд! – чуть не проорал Артемьев. – «Хелли» пингуется в окне, есть контакт! Подводи к нему!

– Остановлюсь на вершине, он опустится…

– Нет! Буря на подходе, «Хелли» не успеет сесть! Лови его рукой и выводи на хрен оттуда!

* * *

Будто красуясь перед мифической публикой, «Лунарушка» грациозно выставил клешню и начал ловить невидимых мух. Ярко освещенная чаша Лангрен осталась позади. Впереди ощерились опасные рытвины кратера Сомервиль.

* * *

Беспорядочно клацая рукой перед собой, забивая пылью узлы, «Фортитьюд» перевалил за уступ, двигаясь к родному дрону. «Хелли» вертелся, крутя в титанианском воздухе выпущенными ленточками, заботливо прикрепленными специально на подобный случай.

А с запада к нему двигался небывало мощный пылевой поток, из которого уже летели первые крупные камни. «Хелли» оставалось существовать несколько мгновений.

Но тут под ним пронесся панцирь «Фортитьюда», от турели которого взметнулся семисуставный манипулятор, на полном ходу схвативший «Хелли» за одну из ленточек, утаскивая его за собой, подальше от чужой стихии, навстречу спасительной кальдере. Секунда – и титаноход с дроном уже неслись по очередному склону, объединившись в одно целое.

* * *

– Ура! – завопил Сергеенко, хлопая себя по лбу ладонями. – Есть! Так, командир, передай нашим, что… ты зачем правый экран выключил? Включай быстро, я хочу видеть нашего героя!

Артемьев протер внезапно зачесавшийся глаз, коснулся клавиатуры – и застыл. Обнаружив то, в чем не мог заподозрить себя за все девять лет бурной космической карьеры.

У него дрожали пальцы.

Клацнув по кнопке, он вернул специалисту сигнал с «Лунарушки», который до этого благоразумно выключил, чтобы не мешать ему заниматься титаноходом.

И отвел взгляд.

– Что? – пробормотал Сергеенко, у которого вмиг перехватило дыхание. – Как… что?

* * *

«Лунарушка» катился вниз со скоростью, не считавшейся безопасной даже по лунным меркам. Вернее сказать – падал, потеряв половину колес, правый манипулятор и солидную часть обшивки. В своей гонке он давно вышел за безопасные скоростные ограничения, перегрел все что можно и чего нельзя, но защитные системы, удаленно выключенные Артемьевым, молча все стерпели.

В таком состоянии его встретили острые, твердые выступы стен кратера Сомервиль.

Первый угловой удар «Лунарушка» встретил, героически жертвуя колесом, зато второй привел к заносу – и луноход повернулся к опасности боком, не в силах противопоставить алюминиевые шипы вселенским камням, выдержавшим миллионы оборотов вокруг голубой планеты. Обнажившиеся механизмы напоролись на острые углы, оставляя им в плату своему прибытию самих себя вместе с пучками вырванных проводов, узлами и жизненно важными сочленениями.

«Лунарушки» уже не существовало. Вниз по склону, навстречу вечной темноте глубокого ущелья, беспорядочно катились отдельно взятые куски передового лунохода, который по горькой участи являлся единственным носителем технологии плазмокристаллического сканирования. Вскоре исчезли и они.

Солнце еще немного поискало «Лунарушку» в поле зрения и быстро забыло. Следы протекторов на узкой перемычке между двумя кратерами навечно остались единственными доказательствами чужого подвига.

* * *

– Что ты сделал? – спросил Сергеенко, тяжело дыша.

– Закончил миссию. – Артемьев устало отцепил ремни и, глянув на крышку ноутбука, захлопнул ее в бешенстве. – Мы закончили. Ты закончил. Витя, ты молодец.

– Ты знал, что там склон, – говорил специалист. – Ты же видел все… почему ты не приказал остановиться?

– Мы бы потеряли «Фортитьюд».

– Мы потеряли «Лунарушку»!

– Витя, – посмотрел командир с болью в глазах. – Все кончилось. Отдыхай. Я отчитаюсь в штаб.

Витя дернул щекой, сжал руки в кулаки. Открыл рот, чтобы что-то сказать. Медленно прикрыл глаза. Открыл их снова. Сделал глубокий вдох и выдох.

– Я хочу побыть один, – сказал он тихо.

– Спасибо, – произнес Артемьев. – Теперь…

– Уйди.

– Хорошо.

Вылетев из «Науки», командир задвинул перегородку и прислонился к ней лбом. Казалось, станция сжимается вокруг него, стискивая, сдавливая, стирая что-то очень важное, оставляя лишь числа и протоколы…

– Николай!

– Да, – он тут же придал голосу былую уверенность. – Мерфи, скажи им, что я сейчас буду. Пусть принимают поздравления!

Двигаясь по отсекам к «Коламбусу», командир Международной космической станции Николай Артемьев, спасший титанианскую миссию, формировал в голове пункты устного отчета. Не было сомнений, что случившееся предельно ускорит прибытие на МКС ближайшего корабля для демонтажа ящика в «Науке» и последующего анализа. Подходящий повод поднять вопрос о досрочной ротации состава. Если повезет, им с Сергеенко находиться в общем замкнутом пространстве останется совсем немного времени.

* * *

От здания ЦУПа до парка было всего ничего. Отказавшись от услуг шофера, бывший командир миссии МКС Николай Артемьев пешком прошел в «Коржевские культуры», ведя внучку за руку. Там он, укутавшись в пальто, уселся на скамейку, стараясь не смотреть на небо. График пролета станции над Москвой он помнил наизусть. Сегодня он хотел видеть деревья, голубей и внучку.

Он сидел, не думая ровным счетом ни о чем, наслаждаясь роскошью права отказать себе в любых размышлениях. Он сидел так, пока рядом на скамью не опустился молодой человек в синей куртке, с воротника которой свисали затычки наушников.

Оба сидели молча, наблюдая за девочкой, возящейся с радиоуправляемой игрушкой.

– Выяснили, что там случилось? – спросил Артемьев.

– Выяснили, – ответил Сергеенко, не глядя на него. – Во всем виноват «Хелли».

– Вот как?

– Да. При приземлении одна из строп зацепилась за сложенные винты дрона. Он сместился, замкнул датчик позиционирования на «Фортитьюде», и тот через пять с четвертью минут решил, что находится намного севернее, чем должен был. Решил вернуться на место, угодил в щель, провалился на подветренную сторону. Дрон полетел его искать, его унесло еще дальше. Не стоило амерам запитывать хаб навигации по внешней стороне корпуса.

– Такая мелочь, и едва все не испортила, – проговорил Артемьев.

– Да. – Сергеенко хлопнул себя руками по коленям. – Знаешь, я ни разу не спрашивал тебя, зачем ты это сделал. Все думал, что смогу понять сам. Я же космонавт как-никак. Это был мой первый полет, а ты орел опытный. Думал – надо успокоиться, в спальнике отлежаться, на Землю вернуться, наконец. Выпить крепкого, вдруг поможет?

– Помогло?

– Да я ж не пью, ты знаешь. На реабилитации отлежался. Все ждал, когда же прозрение явится. А оно так и не пришло. Я и пошел на сделку с совестью. Сказал себе – хрен с ним, с космосом, найду Артемьева, схвачу за воротник, загляну в глаза и спрошу: зачем ты, пердун старый, пожертвовал «Лунарушкой» в пользу «Фортитьюда»? А потом, каким бы ни был ответ – подам в отставку.

– Это еще зачем?

– За то, что спросил. За то, что сам не понял.

– Ты хороший космонавт, Витя, – вымолвил Артемьев. – Не нужно тебе этого. Сам сказал – ты только начал. «Лунарушка» был единственным носителем плазменных кристаллов в таком количестве, это верно. Но технология никуда не пропала, Коля. Она в твоей голове. Ты можешь ее воссоздать.

– Не уверен, что оно того стоит, – криво усмехнулся Сергеенко. – Почитал тут новости. Знаешь, что народ пишет про ту миссию?

– Догадываюсь.

– «Фортитьюд» – блистательный успех американцев, прорыв, передовые технологии, инвестиции, грандиозные планы на будущее. И на фоне этого – тупоголовые ватники, разбившие драный луноход при первой высадке. Представляешь, каково мне было это читать?

– А ты не читай всякую чушь, – чуть повернул голову Артемьев. – Ты же знаешь правду.

– Да тут неправды всего ничего. Мы оба знаем, что луноход был не драный. А с остальным, знаешь ли, даже не поспоришь уже. Тебе неинтересно, что в Сети пишут? Ну, пусть. Только я смотрю, даже у такого дерзкого орла, как ты, внучка вовсе не с луноходом играется.

Словно услышав, девочка подняла милое личико на мужчин, продолжая поправлять на шестиколесной машинке манипулятор-антенну.

– Это «Фортитьюд», – пояснил Сергеенко.

– Да? – всмотрелся Артемьев. – Точно. Я и не заметил. Я же после реабилитации внучку впервые увидел. С какой игрушкой она пришла, с той и играется.

– Да ты пойми, что других игрушек в магазинах сейчас нет! Ты, русский космонавт, в космическом парке отдыхаешь, а твоя внучка между тем с американским титаноходом бегает! «Лунарушки» в продаже нет, ни одного! Потому что никому он не интересен! Ты соврал мне тогда, что ЦУП дал добро на спасение титанохода даже такой ценой, в то время как они напрямую запретили рисковать «Лунарушкой»! И тебе не позорно самому сидеть тут с мыслью, что ты, командир миссии, слил наши технологии и репутацию в пользу американцев?

Артемьев вскочил с места с энергией человека, который словно и не покидал родную планету.

– Да что ты несешь, дурак?! – вскричал он, напугав внучку. – При чем тут «американцы – не американцы»? Это космос! Он выше политики, всегда был и всегда будет! Почему я выбрал «Фортитьюд»? Ты мне скажи – ты хочешь, чтобы мы на Титан полетели? Не лично мы с тобой, нам вряд ли предстоит снова вместе работать. Да и космос мне теперь закрыт навсегда, мне свой век в инструкторах доживать в лучшем случае… Но и не делай вида, что ты не понял вопроса.

Чуть потупившись, Сергеенко уклончиво мотнул головой.

– Так вот, мне предстоял сложный выбор, и я его сделал! – не унимался Артемьев. – Пойми, что, когда космонавт отправляется на МКС, не важно, с каким заданием, – он отрабатывает не приземленную задачу. Он отрабатывает глобальную – быть выше и дальше. Образец живой бактерии, возможно, умирающей, а то и последней на планете, – шанс человечества найти ответы на кучу вопросов. Успех той американской миссии – это успех всего мира. Наш успех, Витя! Если бы «Фортитьюд» разбился, мир мог бы забыть про Титан навсегда или больше ничего там не найти. Да и никто бы туда живьем уже не полетел. Десять лет в одну сторону и столько же обратно – должна быть достойная причина. Жизнь на Титане – как раз такая из них. И сейчас у нас, у всего мира, есть шанс.

– Шанс на что? Проторчать в дублерах, глядя, как мир движется вперед? Ждать, пока «Юйту-3» отыщет остатки «Лунарушки» и перевезет в Пекин?

– Можешь застрять в дублерах, твое право. Можешь подать в отставку. А можешь остаться и развивать свое так, как ты умеешь! Витя, не делай вид, будто ты получил Героя России ни за что. Ты это заслужил. Удаленное управление планетоходом в реальном времени – это, по-твоему, несерьезно? Да еще таким, который может в режиме живой связи, просто из камней, собрать базу за десять лет до того как туда прибудут первые колонисты. Перепрошивка чужого модуля с практически несовместимой платформой! Перехват инопланетного аппарата! Совместный контроль флотилии из двух и более космоединиц самоходной техники, находящихся в разных точках Солнечной системы! Прорывное раскрытие потенциала плазменных кристаллов, которые только ленивый прикрыть не пытался. Мне ли тебе объяснять, что это значит для военных, для научных центров, для притока денег в нашу издерганную отрасль? Витя, да ты поднял Родину так, как сотня патентов не способна. Как не могут триллионы рублей. Тебе ли жаловаться? Или ты славы хотел?

– Николай Петрович, – тихо произнес Сергеенко, и сердце Артемьева отдалось болью. Давно так сидящий перед ним космонавт его не называл. Со времен первой учебки.

– Что, Витя? – сказал он.

Сергеенко поднял глаза, в которых застыли недостижимые звезды.

– Вы мне тогда сказали, что космос воплощает мечты, – проговорил он.

Одинокая слезинка прокатилась по гладко выбритой щеке Артемьева, и он, поспешно вытащив платок, промокнул ее. Привычка экономить каждую каплю воды, чтоб ей пусто было.

– Да, сказал, – подтвердил он с дрожащим подбородком. – Но не говорил, что это будут наши мечты.

Молодой специалист моргнул, и звезды превратились в черные дыры.

– Увидимся в Центре, – сказал он, встал со скамьи, резким шагом направился прочь.

Вздохнув, Артемьев подошел к внучке, улыбнулся ей, протянул руку. Какая же это роскошь – ни о чем не думать…

– Будешь сок? – спросил он.

– Буду! Я знаю, где тут мороженое продают! Ты в космосе был, когда магазин открыли! Пойдем покажу!

– Эй, не скачи так, стрекоза, – посетовал Артемьев. – Дай-ка порулить этой штукой. Тогда и будет тебе мороженое.

Взяв пульт от игрушки, он пощелкал рычажками. Пластиковый «Фортитьюд» заиграл пародию на «Sweet Home Alabama», засверкал огоньками, поехал вперед, по аллее. Следом за ним вприпрыжку двигалась счастливая девочка с белыми, синими и красными бантиками. Последним в колонне, подняв воротник и ссутулившись, двигался русский космонавт, не претендуя в этой процессии на более почетное место. И лишь всевидящее Солнце замечало в его широкой ладони невидимый прохожим пульт, отбрасывающий на аллею широкую тень.

2 марта 2021 г.

Эльдар Сафин

Внуки блокчейна

СУПЕРНОДА «ТЕПЛЫЙ БУНКЕР»,

БЛОКЧЕЙН ОРБИТЫ ЗЕМЛИ

– Папа?

Процесс инициализации еще не закончился – то есть, если говорить на языке олдов, очнулся я еще не полностью.

Аленка заставляла меня учить этот устаревший язык, утверждая, что то, на чем говорят майнеры – они же люди в современном понимании, – всего лишь технический суржик.

Поначалу я сопротивлялся, тем более что позиция у меня была, на мой взгляд, твердая: язык развивается вместе с меняющимся человечеством, и если твой организм стал программным кодом, который ты можешь менять, то нет смысла называть работу с багами/ошибками самолечением.

Но однажды я осознал, что это огорчало мою жену, – и подтянул понятийную базу. Кстати, это сильно помогло мне в чтении старых книг, и многие моменты, которые я ранее понимал смутно и без уверенности, теперь стали совершенно прозрачными.

– Папа!

Это Лика: наша вторая дочь. Первая, Танита, уже лет сорок как отправилась в Блокчейн Ганимеда, занимается там какими-то научными исследованиями. Она так далеко и занята настолько недоступными мне вещами, что я время от времени порывался перекинуть воспоминания о ней из своей памяти во внешние хранилища, но Аленка нет-нет, да вспомнит про Таниту, и было бы неловко, если бы я не смог поддержать беседу с женой о дочери.

– Папа, если ты сейчас не ответишь, я тебя отформатирую и загружу заново!

– Убью и воскрешу снова, – поправил я дочь. – Говори по-человечески.

– Папа, я майнер и говорю по-майнерски, – жестко ответила Лика. – Кстати, вчера вы с мамой погибли.

Я тут же потянулся к новостным каналам и обнаружил, что отрезан от Сети. Ну конечно, если я погиб, то Блокчейн считает меня мертвым, и воскресить меня можно только локально. Именно на этот случай я в свое время сделал качественный бэкап – снял с себя полную копию – и каждый вечер подгружал в него снапшоты – то есть изменения, которые произошли со мной со времени последней загрузки.

Об этой копии знала только Аленка. Но она мертва, а подняла меня из бэкапа – то есть, конечно же, воскресила, если по-человечески – Лика.

– Откуда у тебя доступ к моему бэкапу?

– Папа, ты читал сказку про Синюю Бороду?

Ну да, я ее читал, в списке прочитанного она есть. Но, видимо, сюжет меня не впечатлил, потому что все, кроме названия, я из памяти удалил.

– Напомни, – попросил я.

Лика тут же кинула в меня полный текст, который я за долю секунды прочитал. Если бы с нами была Аленка, мать Лики и моя жена, она бы такого не одобрила.

Она вообще считала, что все достоинства и преимущества Блокчейна, включая наше бессмертие, почти мгновенную работу с информацией и быстрые перемещения между Блокчейнами Солнечной системы, – временными подарками, от которых нам всем рано или поздно придется отказаться.

И что самое смешное – около полутора лет назад это время пришло. Реконкиста на терраформированную заново Землю началась… И тут же заглохла. Потому что нескольких десятков олдов недостаточно для заселения планеты, а майнеры отнюдь не рвались покинуть цифровой рай ради копания в грязи, болезней и неминуемой смерти – и все это в условиях, когда ты не можешь ничего забыть или вспомнить по собственному желанию.

И около трехсот миллионов майнеров, представителей современного человечества, просто саботировали Исход.

Чистая, свежая, обновленная Земля, которая несколько веков отдыхала и перестраивалась после целого ряда техногенных катастроф, оказалась никому не нужна. Автоклавы, готовые производить тысячи тел, стояли без работы, а те редкие отщепенцы, которые все же решились покинуть Блокчейн, писали из реала странные послания о том, как там хорошо, но за текстом читалось, что они растеряны, испуганы и отнюдь не счастливы.

– И при чем здесь Синяя Борода?

– Ты лет десять назад передал мне управление нашей супернодой. Помнишь? «Теперь ты отвечаешь за то, как наш сервер выглядит в глазах всего мира». Можно сказать, дал мне ключи от замка. Вот только несколько дверей оказались закрытыми. И можешь мне поверить, нет ничего более интересного, чем закрытые двери в замке, ключи от которого ты получаешь!

– Ясно. – Я даже не стал интересоваться, все ли тайники она вскрыла. Лика всегда была крайне основательной, значит, она добралась до моих архивов. – Почему меня вообще восстанавливаешь ты из незаконной копии, а не Блокчейн из официальной?

– Вы с мамой погибли во время перехода из земного Блокчейна в лунный, официально считается, что была вспышка на Солнце и часть серверов на орбите Земли повреждена, как итог – вы не только не смогли попасть на лунную орбиту, но и Блокчейн потерял ваши копии за последние две недели, то есть по закону вы являетесь официально мертвыми.

Раньше не было этого ограничения в две недели. Если тебя потеряли, если твой код оказался заражен – и лечение подразумевало потерю существенной части твоей личности, – тебя просто восстанавливали из последнего стабильного бэкапа.

И всем было плевать, сколько времени назад был сделан этот самый «последний стабильный». День? Месяц? Год назад? Да хоть век! Восстановят – и глазом не моргнут, а потом знакомые будут удивляться, почему ты не помнишь того, что произошло пару лет назад.

Но незадолго до старта Исхода Блокчейн поменял политику безопасности, причем я даже помню этот момент: я как владелец суперноды был в числе тех, кто голосовал за это изменение. Тогда было много таких мелких на первый взгляд вещей, которые делали Блокчейн чуть менее привлекательным.

Абсолютное бессмертие майнеров тоже попало под раздачу. И если у тебя нет официальной копии младше двух недель – то в случае уничтожения тебя-текущего ты считаешься мертвым.

– Официальное заявление было?

– Конечно. Кидаю.

Я пробежался по тексту. Мы с Аленкой были не последними майнерами в Большом Блокчейне, объединяющем все восемь Блокчейнов Солнечной системы. Точнее, майнером был я, а она – одним из нескольких десятков олдов, родоначальников Блокчейна, переселившихся в цифровые копии из белковых тел более четырехсот лет назад.

В заявлении сухо говорилось о том, что наша гибель – результат ряда совпадений и халатности нескольких майнеров и что мы вместе с Аленой пропагандировали Исход, и есть надежда, что наша смерть не будет напрасной.

– Я пропагандировал Исход? – уточнил я у Лики. То есть понятно, что сам я знал ответ на этот вопрос: однозначное «нет». Но со стороны оно могло казаться и совсем по-другому.

– Пап, ну не тупи. – Лика наверняка напихала в сообщение эмодзи, но выставленные на общение с дочерью фильтры все срезали, поэтому нюансов этого ее «не тупи» я не распознал. – Тебе всегда было пофиг на Исход. Мама же считала, что для человечества это важно, но никому и никогда не навязывала своего мнения.

– Знаешь, Лика, у меня есть одна очень странная мысль, – сказал я и потрогал запертые порты-двери, скрывающие меня от Блокчейна. Как я и думал, Лика закрыла меня так, как я в свое время учил ее. Открыть порты я мог в любой момент. – Я думаю, что наша смерть была не случайной. Я думаю, что нас с мамой убили.

– Ты восстановишь маму? – уточнила Лика.

– Если мы погибли случайно – нет, – ответил я. – Ты же знаешь, в некоторых вещах мама была ужасно старомодна. А вот если нас убили – то да, мы воскресим маму.

НОДА «ЗЛОЙ ГУСЬ»,

БЛОКЧЕЙН ОРБИТЫ ЗЕМЛИ

Майнеры живут вечно.

Эта расхожая фраза – чистая ложь. Меня, к примеру, вчера убили. А еще каждый майнер имеет право на самоубийство, также можно совершить антиобщественное действие, которое приведет к физическому выходу серверов из строя или нарушению работы Блокчейна более чем на шесть секунд в части любого из его сервисов, за что Блокчейн автоматически выключит тебя из реальности без суда и следствия.

Также можно подцепить зловреда – вирус, который выжирал бы твой код изнутри, непредсказуемо меняя твою личность до тех пор, пока какая-нибудь из супернод не поняла, что с тобой что-то не так, и Блокчейн не уничтожил бы тебя в отстойнике, препарируя твой код на предмет изучения вируса.

Ну и самое непопулярное и редкое решение – майнер может отказаться от жизни в виртуале, получить живое тело, выращенное в автоклаве, возрастом от шестнадцати до двадцати одного года, и умереть лет через сто в реальности, впахивая на благо будущих поколений.

И при этом большая часть намайненных – то есть родившихся в рамках Блокчейна – прожила уже несколько веков и имела все шансы прожить еще не одно тысячелетие.

Тем более печальным был тот факт, что лично я с точки зрения Блокчейна был мертв, а значит, обнаружив меня в Сети, он просто выключил бы меня, то есть – убил бы снова.

В этом сила Блокчейна: нельзя скопировать человека, в Сети в любую точку времени может быть только один официальный Леша Киханов, а если он умер – то ни одного.

Поэтому мне требовалась чужая личность, кто-то, кто собирается вот-вот покинуть Блокчейн тем или иным способом.

Для разного рода незаконных операций в Блокчейне использовались несколько нод, которые время от времени закрывались, потом открывались под другим именем и в другом месте.

«Злой гусь» был наследником ноды, в открытии которой я участвовал почти триста лет назад, с кодом, не знавшим нормального дебага – сосунком, если говорить терминологией Аленки.

Никого из нынешних хозяев «Злого гуся» я не знал, но это и не требовалось – у меня был токен-ключ, древний, но не скомпрометированный, то есть вполне себе рабочий, позволяющий проводить на ноде любые торговые операции.

Я разместил запрос на покупку личности и провалился в список предложений, неожиданно обширный.

Разгадка оказалась проста: «Злой гусь» запаршивел, то есть к власти в ноде пришли мелкие мошенники, и почти все предложения были фальшивками, рассчитанными на неопытных ньюфагов, то есть новичков.

Такой же фальшивкой я пользовался, чтобы попасть в ноду: кусок кода, который говорит Блокчейну «я свой» и которому Блокчейн верит – ровно до того момента, когда он пристально вглядится в меня, поймет, что ни черта я не свой, и обрушит на меня всю мощь своих защитных ботов.

После небольшой чистки осталось три реальных предложения. Одно – личность самоубийцы, который просил немалую сумму в мощностях Блокчейна Луны, чтобы запустить там в новости сообщение, в котором он обвинял родителей, преподавателей, Блокчейн и даже каких-то ботов-искинов. Этого я откинул сразу: по письму мгновенно вычислят автора, найдут того, кто купил его личность, и прощай секретность.

Второе – девка, погибшая в схлопнувшейся ноде четыре месяца назад и обнаруженная только вчера во время планового анализа трущоб со слабыми, маломощными нодами. Продавал личность техник, который, собственно, и проводил аудит-анализ. Такая личность мне подошла бы идеально: никто ее не ищет, никому она не нужна, бесцвет, серая масса. Плохо было только то, что я привык к мужской личности, и как бы это ни было глупо в цифровую эпоху, стать в мгновение ока женщиной меня не прельщало.

Третье предложение было мутным: майнер из стариков, из одного из первых поколений, писал, что он слишком известен, устал и хочет отдохнуть. Он предлагал свою личность с доплатой, то есть берешь его личность, светишь ею по всем Блокчейнам Солнечной системы, еще и монетки капают – немного, но худо-бедно свести концы с концами хватит.

По имеющимся данным я вычислил автора объявления и проверил этого майнера через Вики: Рикки Тавес, действительно древний, из первого поколения. Участвовал в становлении лунного и марсианского Блокчейнов, писал код для симуляций реального мира, сотню лет владел ключевой супернодой и даже как-то имел двойной голос в совете Блокчейна Земли, правда, последние лет двадцать от дел отошел и остался с обычным, таким же как у меня, одиночным голосом.

За этим предложением я чувствовал какую-то интригу, некую фальшь, возможно, даже гнильцу. Но пока мои фонды были закрыты в связи со смертью, денег-мощностей в моем распоряжении имелось совсем немного, и такое предложение выглядело настоящим подарком судьбы.

Я кинул акцепт на оффер, то есть написал, что готов принять предложение. Рикки ответил мгновенно – видимо, на оффере сидел бот-искин с соответствующими инструкциями.

– Ты кто?

– Я хотел бы остаться неизвестным, – ответил я.

И тут же понял, что меня уже вовсю сканируют, заблокировав в ноде «Злой гусь» так, чтобы я не смог сбежать, закрыв за собой порты.

Я мог бы отбиться, но это вызвало бы интерес Блокчейна, поэтому я позволил стороннему коду просканировать меня.

После процедуры секунд сорок ничего не происходило, а затем мне пришло приглашение в суперноду «Редьярд», и оно было не тем, от которого можно отказаться.

СУПЕРНОДА «РЕДЬЯРД»,

БЛОКЧЕЙН ОРБИТЫ ЗЕМЛИ

– Алонсо, друг мой, я рад, что ты еще жив, хотя не могу не признать – незаконность твоего пребывания в Блокчейне меня огорчает, – сообщил мне Рикки Тавес сразу после того, как заблокировал нас у себя в суперноде, отрубив Блокчейну любую возможность вмешаться в происходящее.

Я понимал, что нахожусь полностью в его власти – при желании он мог просто удалить мой код, и никто ничего ему бы не сделал.

– Тавес, то, что ты не сдал меня Блокчейну, означает, что я тебе нужен, – ответил я. – Перейдем к делу? Или ты так часто общался с олдами, что перенял их манеру общения?

Майнеры славились тем, что быстро решали вопросы. Большая часть торговых и даже личных операций совершалась в доли секунды – ровно столько, сколько выполнялся скрипт. Для олдов же это было неприемлемо: та же Алена считала, что, сокращая общение, мы лишаемся человечности.

– Та прав, Алонсо, абсолютно прав, я слишком долго общался с теми, кого ты называешь олдами. Они создали нас, друг мой. Их было слишком мало для возрождения человечества, и наше появление должно было исправить ситуацию. Но когда настал момент для возвращения в реальность, мы отказались. Даже я, на которого они рассчитывали, как на себя. Тот, у которого в коде императивно прописано, что я существую исключительно для того, чтобы однажды вернуться в мир свежего воздуха и плодородных пажитей, даже я – отказался.

– Можешь короче? – попросил я.

Рикки Тавес явно чаще общался с олдами, чем с майнерами. К тому же он наверняка держал в оперативке не одну сотню, а то и тысячу старых книг – все эти Сартры, Роулинш и Киплинги. По меркам майнеров Рикки был нефункционален, то есть безумен.

А по меркам олдов – почти совершенен. Олды могли общаться с ним на своем языке, на своем уровне. Алена наверняка знала его лично и считала джентльменом, то есть майнером-мужчиной, который соответствует высокому уровню человечности.

А меня он просто подбешивал.

– Попробую. – Рикки умолк ненадолго. – Нас создали для того, чтобы мы заселили Землю, когда она восстановится. Земля восстановилась, а мы отказались выходить из виртуальности. Вместо миллионов поселенцев на планету спустилось менее полутора сотен, этого не хватит для восстановления популяции. Блокчейн не позволяет заставлять майнеров, но им управляют олды, которые мелкими изменениями политики безопасности пытаются провоцировать нас на Исход. Впереди кризис.

– Как это относится ко мне?

То, что рассказал Рикки, полностью соответствовало моим ощущениям, но пересказ банальностей никак не продвигал меня к разгадке нашего с Аленой убийства.

– Я дам тебе свою личность, и ты спустишься в ней на Землю.

– У меня есть задачи в Блокчейне, Земля меня не прельщает, – ответил я.

Земля не прельщала никого из майнеров. Фактически мы оказались абсолютно не приспособлены под ту цель, для которой нас создали.

– Я выполню твои задачи, – с неожиданной самонадеянностью заявил Рикки. – Ты ведь хочешь найти своего убийцу и воскресить Алену, так? Я тебе скажу, кто за этим стоит и что вообще произошло. Твоя загадка не стоит и выеденного яйца.

«Выеденного яйца» – это была так называемая идиома, фраза, привязанная к каким-то незнакомым обычному майнеру реалиям. Маркер, определяющий уровень культуры. В моем случае – из-за того, что я ее не понял – недостаточный.

– Итак: ты говоришь, кто убил нас с Аленой, и рассказываешь, как вернуть ее к жизни, а я за это спускаюсь на Землю с твоей личностью?

Сделка выглядела уже не так плохо. Конечно, необратимый переход в реал выглядел неприятно, но постоянный риск попасть под раздачу Блокчейна и умереть навсегда прельщал еще менее.

– Именно, – ответил Рикки.

– А зачем вообще кому бы то ни было, и тебе в частности, спускаться в реал?

– Лет семьдесят назад по одному проекту в марсианском Блокчейне мне нужна была поддержка олдов. Кстати, я тогда писал и тебе, и Алене, и еще куче майнеров и олдов. Но вас мой проект не заинтересовал. Зато привлек группу олдов, которые предложили помощь взамен на то, что, когда начнется Исход, я буду в числе первых. И всячески буду поддерживать Исход.

– И ты решил, что Исход не скоро, может, его вообще не будет, а проект надо двигать прямо сейчас?

– Именно. – Рикки некоторое время помолчал, затем продолжил: – Проект в итоге провалился, несмотря даже на поддержку. Ретроспективно: глупая была идея. Вы с Аленой оказались правы, когда просто проигнорировали мои письма. А я оказался в непростой ситуации. Я обязан спуститься вниз, в белковое тело, во всю эту грязь, в необходимость дышать, в невозможность попасть из одного места в другое, кроме как передвигая туда свое физическое тело! Я полтора года придумываю поводы не выполнять обещанное, мой статус упал ниже подпола, те, ради кого я жил, чье поощрение было для меня единственным благом, относятся ко мне как к предателю. Я должен спуститься на Землю.

– Но если туда спущусь я, ты не сможешь воспользоваться этим, так как будет считаться, что тебя в Блокчейне больше нет, – удивился я. – Зачем тебе это?

– У меня есть запасные личности, – признался Рикки. – Я передам на них все, что накопил за последние века, но, если я инсценирую самоубийство, Блокчейн разберется и вычислит меня, а если «я» спущусь на Землю, никто не будет разбираться.

В этом был смысл. Старик останется в милом его сердцу Блокчейне, богатый и без моральных долгов, а кто-то – например, я – спустится под его именем на Землю…

– А если я как-то раскроюсь? Если на Земле поймут, что спустился не ты?

– К этому времени я поменяю несколько личностей и затеряюсь где-нибудь в Блокчейне Ганимеда или Титана, – отмахнулся Рикки. – Я все рассчитал, мне достаточно пяти календарных суток.

– Если твое объяснение моей смерти и план воскрешения Алены покажутся мне неубедительными, я откажусь, – предупредил я.

– Отлично. – Рикки кинул мне сертификат, в котором было описано наше соглашение. Документ выглядел сносно, и я подписал его, после чего он стал частью меня.

Сертификат был личным: то есть он имел юридическую силу исключительно между нами, и ни Рикки, ни я не могли его нарушить, не изменив непредсказуемо собственный программный код.

– Начнем с убийцы: это Александр Грубенко.

– Отец Алены? – они, конечно, часто не ладили, но убить собственную дочь?

– Да, через семь миллисекунд после информации о том, что вы с Аленой погибли, Блокчейн воскресил Алену, но не четырехсотлетнюю, твою, а восьмилетнюю, ту, какой ее записали из белкового носителя, то есть из ее собственного тела на сервер в первый раз. И об этом сразу, мгновенно, узнали все хранители Блокчейнов и цепочки их заместителей. Я шестой заместитель хранителя лунного Блокчейна и одиннадцатый заместитель марсианского, так что был в числе тех полутора тысяч майнеров и олдов, которые узнали о случившемся сразу.

– Гроб часто говорил, что Алена после всех дебагов и рефакторингов – просто кусок кода, а не его настоящая дочь. – Я задумался. – Выглядит похоже на правду. Но если восьмилетняя Алена воскрешена, то мою Алену воскресить не получится, а значит, ты не сможешь выполнить наше соглашение.

Рикки расхохотался. Он явно продумал этот момент заранее:

– Алонсо, друг мой, даже если тебя съели – у тебя есть два выхода! Впрочем, не важно, не пытайся понять. Сразу после воскрешения восьмилетней Алены ее отец перевел ее на Землю, то есть вернул в восьмилетнее тело в реале, и сам также перешел на Землю. А это значит, что Алена стала смертной, и когда она умрет, можно будет официально воскресить ее четырехсотлетнюю копию.

– На это может уйти до сотни лет!

– И даже больше, – согласился Рикки. – Белковые тела из автоклавов лишены генетических заболеваний и заведомо здоровы, средний прогнозируемый срок жизни – сто сорок лет. Но тем не менее это – один из двух вариантов.

Да, Рикки был прав.

– А второй?

– Ты можешь спуститься на Землю и убить восьмилетнюю Алену. Время, которое пройдет между ее смертью и воскрешением твоей Алены из бэкапа, ты будешь считаться убийцей, но после воскрешения Алена скажет, что у тебя были свои причины, и обвинения с тебя снимут, максимум – причинение тяжкого вреда по неосторожности. Учитывая, как Грубенко провернул ваше убийство в Блокчейне, практически все майнеры будут на твоей стороне.

– Звучит крайне неприятно, кроме того – у нас нет бэкапа Алены…

– Бэкап есть, и Алены, и твой. Блокчейн был обманут, сервера не падали. Это выяснилось довольно быстро, но так как Грубенко успел быстрее, чтобы не поднимать волну и не рассказывать всем об уязвимости Блокчейна, мы были вынуждены объявить о вашей окончательной смерти. Я был в числе тех, кто голосовал за такое решение. Извиняться не буду, ты бы на моем месте сделал то же самое.

И здесь он был прав. Непогрешимость Блокчейна, который контролирует жизнь и смерть майнеров, – это некий абсолют, сомневаться в нем нельзя. При этом Блокчейн не так уж и редко ошибается или бывает обманут или взломан, и каждый раз его управителям приходится как-то покрывать произошедшее.

На месте Рикки я сделал бы то же самое.

– Но если я буду на Земле, а Алена воскреснет в Блокчейне, мы с ней окажемся в разных реальностях, – высказал я еще одно возражение.

– Ну что ты крашишься, как джуниорский код не ревью? – перешел на нормальный майнерский язык Рикки. – Во-первых, Алена из олдов и понимает свою ответственность перед человечеством, единственное, что удерживало ее от выхода в реал, – это твое нежелание покидать Блокчейн. Она наверняка присоединится к тебе. А во‐вторых – ты всегда можешь самоубиться там, в реале. И Алена найдет способ воскресить тебя из бэкапа в виртуальности.

– Я потеряю память обо всем, что происходило между бэкапом и смертью. Судя по всему, это будет довольно большой и важный промежуток времени.

– Хватит, это все отговорки. Я выполнил свою часть соглашения?

Я подтвердил, и сертификат, вживленный в меня, запустил последнюю часть соглашения – меня выключили, чтобы внедрить код, который для Блокчейна сделает меня Рикки, а затем снять бэкап для передачи в белковое тело.

И в самый последний момент ко мне сквозь все фаерволы и блокираторы пробилось сообщение от Таниты:

«Папа, ты где? Я в Блокчейне Земли, и я знаю, как все исправить и оживить Исход».

А потом я почувствовал боль.

ЗЕМЛЯ, ГАВАЙИ, ОСТРОВ НИИХАУ

Это были все мои ощущения: свет, тепло, металлический привкус во рту. Все они воспринимались как боль, просто разная – от уничтожающей и требующей предпринять хоть что-то до мелкой, нудной, пилящей где-то на фоне.

– Моргай, – сказало мне что-то мутное, находящееся напротив меня.

Звук этого слова я воспринял как очередное мучение, но тело среагировало тем, что моргнуло.

– Закрой рот, Рикки, если ты меня понимаешь. Отлично. Теперь открой рот, если тебе не нравится в твоем теле. Превосходно, спасибо. Никому, кстати, вначале не нравится, даже тем, кого вы зовете олдами, – то есть нам.

Глаза постепенно привыкли к свету – отнюдь не яркому, кстати, – и теперь я видел перед собой симпатичную девчонку, с виду лет пятнадцати, в светло-голубом, почти белом халате.

Имитаторы реальности, в которых я провел не один год, подготовили меня к визуальным образам, и я легко мог отличить стул от человека, а вот к ощущению собственного тела, слабого и болезненного, я оказался не готов.

– Хххэ… Хххэ… – попытался я высказать свое негодование.

– Молчи, твой речевой аппарат плохо подготовлен, придется разрабатывать. Рикки, мы готовим тела к загрузке, мышцы, внутренние органы, особое внимание – мозгу, конечно же. Но некоторые вещи еще отработаны не идеально. Первые дни ты будешь есть только жидкую пищу, потому что были случаи, когда люди пережевывали свои щеки или ломали зубы друг о друга. Могут быть проблемы со сфинктером зрачка… И не только зрачка, это тоже предусмотрено, не беспокойся. Также придется научиться говорить, ходить, кушать – ближайшие недели будут насыщенными. Кстати, меня зовут Катя. И – да, если я еще не говорила – то я из олдов.

– Хххэ… Хххэ… – сказал я.

У меня не было нескольких недель, я собирался разобраться со своими проблемами максимально быстро.

Интересно, почему никому в Блокчейне не рассказывают то, что мне только что сказала Катя?

* * *

Мною занимались трое – Катя, Джош и Ли. Ли в виртуале считала себя кореянкой, а в реале стала негритянкой под два метра ростом.

– Этим я хоть немного скрадываю ущербность физического тела, – сообщила она мне с улыбкой.

Она, как и я, раньше была майнером. Но в отличие от меня – низкоуровневым, из трущоб. Пользы Блокчейну она почти не приносила, за две сотни лет у нее накопился гигантский долг, и отсутствие воображения – на которое тоже нужны ресурсы, которых у нее не было, – толкнуло ее на решение всех проблем через переход из виртуала в реальность.

Она была очевидным примером того, что чем умнее и талантливее майнер, тем сложнее ему дастся решение о переходе в реальность – а потом адаптация к физическому телу. Олдам не нужно было гениальное человечество, им нужна была тупая масса. Они просто двигались не в ту сторону.

Джош, как и Катя, был из олдов. Он почти не говорил, предпочитая показывать все жестами: «иди», «ешь», «плыви», «хватай и неси в ту сторону», а когда я пытался что-то ему сказать, махал на меня руками.

Разгадку его поведения мне поведала Катя через пару недель после старта моей адаптации: оказывается, Джош так и не выучил эсперанто. Он знал исключительно американскую версию английского и за четыреста лет в виртуале не смог выделить пары дней на изучение общего языка человечества.

Кроме меня, в лагере было еще четверо майнеров, все – подавленные и медлительные, остро переживающие потерю своей реальности.

Я был единственным, кто с жаром принялся изучать все, что мне предлагали. Я ходил, ползал, плавал, копался в песке и рисовал на стенах мелками. Я издавал все те звуки, о которых просила Ли, играл в мяч с Катей.

Но душой я при этом был с остальными майнерами: потому что в физическом теле майнер ощущает себя так, будто ему урезали ресурсы, оставив едва ли десять процентов от того, что было.

Ты больше не умеешь думать быстро, не можешь переместиться, куда тебе нужно, мгновенно, не имеешь возможности прекратить общение в одну секунду, просто отрубив входящие порты.

Физическое тело – даже самое совершенное, самое сильное и ловкое – означало для майнера вечную инвалидность.

И только такие недалекие майнеры, как Ли, могли найти в этом изменении что-то хорошее.

* * *

К концу второй недели, когда я научился говорить и уже пытался радоваться легкому ветерку в тот момент, когда дневной зной сменялся вечерней духотой, Катя решила, что пора начать учить меня политгеографии и прочим нужным вещам.

Здесь я ее приятно удивил: я уже знал, что железо добывается из руды, а мясо до попадания в тарелку было живым и крякало или хрюкало.

Все это майнеры проходили, когда жили в имитации Земли – играх и симуляторах. По текущим законам, майнер не менее пятнадцати процентов своего времени должен провести в имитации реальности.

И майнеры так и делали. Но возвращаясь в сладостный виртуал, просто выкидывали ненужный хлам воспоминаний, освобождая память под более важные вещи.

А у меня почти все воспоминания о виртуальности были так или иначе связаны с Аленкой, и поэтому я их сохранял.

Впрочем, многое из рассказов Кати оказалось и полезным: то, что на текущем этапе мы используем холодный ядерный синтез, но как только наши технологии перейдут определенный рубеж, откажемся от него в пользу экологичной энергии – ветряных и гидроэлектростанций.

Выяснилось также, что от нас не ждут, что мы станем скотниками и лесорубами. Всю черную работу выполняют роботы.

Катя не сказала этого впрямую, но я так понял, что первое поколение одевшихся в плоть майнеров должно выполнить единственную функцию – породить следующее поколение человечества.

Настоящее.

Это не прозвучало – но за словами Кати чувствовалось, что она считает нас каким-то техническим этапом. Суррогатным человечеством, которое было создано единственно для того, чтобы пронести земную культуру сквозь века и передать ее своим детям, которые в отличие от нас будут уже нормальными.

И это порождало внутри меня настоящий пожар. Меня вытащили из моего рая, закинули в чуждый ад, заставляют делать то, что нужно им, а не мне, – и при этом считают трэшем, барахлом?

– Чтобы полностью восстановить генофонд человечества, достаточно будет двух миллионов человек. Майнеров, которые наденут плоть и произведут потомство, хотя бы один к одному, то есть двое детей на каждую пару.

Для Кати за этими словами не было ничего, кроме светлой радости за грядущее человечество. Я же видел чудовищную трагедию двух миллионов майнеров, вынужденных не только покинуть свою идеальную обитель, но и обречь на страдание ни в чем не повинных детей, которых надо еще выносить, родить, а потом воспитать.

Когда я спросил ее про Александра Грубенко, Катя резко обрубила разговор – она не хотела о нем говорить. Джош меня просто не понял, только махал руками, как обычно.

Зато Ли, к моему удивлению, хотя и не смогла мне помочь с ходу, пообещала уточнить у остальных – у тех, кто был за пределами учебного центра и к кому меня пока что не допускали.

* * *

Гроб жил в «красной» зоне. Зеленая зона – учебные корпуса, автоклавы, лаборатории. Синяя зона – жилые корпуса, парки, заводы, стартовые площадки для ракет. Желтая зона – буферная между дикой природой и ареалом обитания мизерного пока человечества, контролируемая со спутников и роботами.

Красная зона – вся остальная планета, за исключением нескольких автоматизированных шахт и фабрик, хаотично раскиданных по Земле.

– Он совершил какое-то преступление в Блокчейне, – радостно рассказывала мне Ли. Она все и всегда делала с улыбкой, думаю, что, если ее начнут рвать на части крокодилы, она обязательно с восторгом будет им сопротивляться. Впрочем, едва подумав это, я тут же устыдился – Ли очень мне помогала. – У него хижина на востоке острова. Он там живет с дочерью и двумя роботами. У него настоящая маленькая дочка! Хотя автоклавы не делают людей моложе шестнадцати и старше двадцати одного!

Это понятно, Саша Грубенко был не из тех, кто соблюдает правила. В какой-то степени это относилось ко всем олдам, но именно Гроб выделялся даже на их фоне.

Четыреста лет назад Земля окончательно сдалась – жить на ней стало невозможно. Большая часть выжившего человечества отправилась к звездам, искать новые рубежи. Меньшая часть осталась на орбите. Именно они, эта меньшая часть, несколько десятков слишком старых, больных или трусливых людей, перенесли свое сознание в виртуальность и стали создателями моего человечества – майнеров.

Они стали нашими богами, теми, кого мы со страхом, почтением и в то же время пренебрежением называем олдами.

Гроб был в их числе. Он остался на орбите из-за неизлечимо больной восьмилетней дочери. Потом дочь выросла в виртуальности, изменила свой код, стала одной из основательниц первого Блокчейна.

Она стала моей Аленкой.

Гроб же, видимо, ждал, что она навсегда останется той восьмилетней девочкой, и его моя Алена ну совсем никак не устраивала.

И поэтому, когда появился шанс вернуться на Землю, он убил мою Алену – вместе со мной, так как я бы вряд ли смирился со смертью любимой, – и воскресил свою Алену восьмилетней из хранившегося у него бэкапа – древней четырехсотлетней копии.

При этом он нарушил несколько законов и стал парией не только для Блокчейна, из которого сбежал, но и даже для своих, олдов, которые после этого постарались полностью обрубить все контакты с ним.

– Мне надо попасть к нему, – сказал я просто.

– Это невозможно! – радостно сообщила мне Ли. – Но я скажу твоим кураторам, чтобы они следили за тобой!

* * *

Жизнерадостная и недалекая Ли не успела никому ничего сообщить: она собиралась сделать это вечером, в конце смены, о чем сразу известила меня, а я сбежал после обеда, натолкав в карманы комбинезона сырных лепешек и яблок.

Стены, ограждающие зеленую зону, были, скорее, намеком в виде ряда столбов. Между синей и желтой зонами стен не было вообще, а вот за пределы желтой меня пытался не выпустить робот, трехметровая конструкция на гусеничном шасси, которая упорно бормотала «проход закрыт, опасная зона, прошу вернуться», пока я ломился вперед.

В конце концов робот остался позади, видимо, закончилась зона, в рамках которой он мог находиться, а я задумался: что мешало олдам впихнуть в эту конструкцию из титана и стали разум искина, который по разумности мало чем уступает майнеру или олду – разве что не умеет принимать сложные этические решения?

Но нет, они поставили совсем глупого робота.

И тут меня осенило. Олды глубоко внутри себя боятся того, что они уже не люди. Они окружили себя целой кучей зон, зеленая – они сами, синяя – майнеры, желтая – искины и тонко настроенные боты, а красная – тупые железки типа этого робота.

Они построили пирамиду, на вершине которой воссели как боги, а все остальные уровни просто поддерживают их божественность.

Размышляя об этом, я заблудился.

Будучи в Блокчейне, вы всегда знаете, где находитесь. Но в реальности само понятие места – размыто. Нет четкости адресов, портов, нет жестко прописанных правил. И даже координаты свои без дополнительных приспособлений узнать невозможно!

На короткий миг я запаниковал – еще один подарок от физического тела, о котором никто не предупреждает.

А потом сообразил – мы же на острове! Гроб на восточной оконечности, рядом с океаном. Значит, чтобы его найти, мне достаточно выйти к воде и идти вдоль линии берега!

* * *

Еще один подарок от реальности – умение терять время на всякой ерунде. На то, чтобы попасть из земного Блокчейна в марсианский, у вас уйдет часа два.

На то, чтобы пройти меньше десяти километров по джунглям и пляжу, слегка покружив в разные стороны, у меня ушло больше двенадцати часов.

Затем я пролежал в кустах около хижины больше полутора часов, прежде чем дождался того, что Гроб вышел из своего жилища и уверенным шагом удалился куда-то.

Дверь была не заперта, внутри в большом кресле сидел робот-андроид в женском платье, с зеркальным лицом-шаром, на котором были условно нарисованы губы, нос и глаза.

На коленях у робота располагалась восьмилетняя Алена.

Робот что-то негромко бубнила, не обращая внимания ни на меня, ни на то, что девочка отвлеклась. Судя по всему, андроид был совсем примитивный, даже глупее той машины, которая пыталась меня не выпустить из желтой зоны.

В Блокчейне нет детей: майнер рождается сразу взрослым. Я сталкивался с детьми в играх и имитациях, но поверьте – настоящие дети вызывают куда более сильные эмоции.

– У тебя есть другая одежда? – спросил я девочку после пары минут молчания.

* * *

Я стоял на обрыве над океаном, держа неприятную тяжесть на вытянутой руке, а внизу и чуть позади надсадно орал что-то Гроб. Еще одно в копилку фактов: в Блокчейне тебя обязательно услышат, если один майнер хочет что-то сказать, а второй – его услышать.

– Не подходи ближе! Я убью ее! – закричал я в ответ, надеясь, что Гроб все же не подойдет слишком близко.

Он подошел – мелкими, какими-то птичьими шагами-перескоками. Он боялся, дико боялся, но шел вперед, пока наконец я не смог расслышать его слова:

– Рикки, не делай этого! Скажи, что тебе нужно?

– Я не Рикки! Я Алонсо! Мне нужна моя Алена!

Гроб отшатнулся, и по его лицу было видно, что на какой-то момент он даже почти смирился с тем, что я убью его дочь.

– Твоя Алена не настоящая! – крикнул он. – Но если ты убьешь настоящую, жизни тебе не будет! Ни тебе, ни твоим дочкам! Я вас везде достану!

Блокчейн не располагает к мелодраматичным преступлениям. Но я читал книги, смотрел голо. Я знал, что ответить ему:

– Гроб, ты не в том положении, чтобы угрожать мне!

– Чего ты хочешь, Леша?

– Инсценируй смерть дочери! Сообщи в Блокчейн, что она погибла! Тогда мы сможем официально поднять ее взрослую копию из бэкапа!

И в этот момент я увидел, как от хижины отделилась и побежала к нам юркая маленькая тень – Алена.

Конечно же, я держал на вытянутой руке не ребенка – не настолько сильное тело мне досталось. Я держал кучу лиан, засунутую в детский комбинезон и накрытую панамкой.

Именно потому я не хотел, чтобы Гроб подошел ко мне ближе.

А еще я недооценил Алену – она досчитала до десяти тысяч гораздо быстрее, чем я думал.

Ну или схитрила.

Она вообще часто хитрила, и почему я решил, что ребенком она была более честной?

– Гроб! Решай быстрее! – заорал я, потрясая чучелом на вытянутой руке.

– Я согласен! Согласен! Я сделаю! – закричал он.

Но это вам не Блокчейн: здесь нет сертификатов, которые гарантируют выполнение сделки. Так что, когда через несколько мгновений живая восьмилетняя Алена обняла своего отца, а тот понял, что у меня в руках было всего лишь чучело, настал момент истины.

– Я даже больше сделаю, – сказал он устало. – Я инсценирую и свою смерть. Алонсо, я не хотел вас совсем убивать. Но у меня не было выбора. Автоклав управляется Блокчейном, а Блокчейн отказался восстанавливать детскую, настоящую копию Алены, пока была жива… твоя жена. Я думал, убью вас, быстро подниму копию дочери, загружу в автоклав, мы уйдем в реальность, а вас Блокчейн восстановит. Но что-то пошло не так…

– Чертовы олды, – выдохнул я. – Все у вас не так. Блокчейн считает, что реальность – это еще одна его супернода. То есть пока ему не подтвердили, что ты и твоя маленькая Алена мертвы, он не может поднимать другие ваши копии.

– Так непривычно, – ответил он невпопад. – Майнеры, которые получают тела и становятся реальными людьми… Это именно то, что имела в виду твоя Алена – новое заселение Земли. Оно бы сработало, да? Если бы вы не держались так крепко за свою виртуальную реальность?

И в этот момент у меня словно сработал тумблер.

– Нет никакой виртуальной реальности, – сказал я, опустился на колени перед Аленой и медленно, аккуратно обнял ее, продолжая говорить с Гробом. – И обычной реальности нет. Это просто ярлыки. Есть общий мир, есть люди. И нужно, чтобы все это поняли, потому что противостояние – оно только внутри нас! Блокчейн считает, что реальность – это одна из его супернод. Олды считают, что Блокчейн – это просто виртуальная реальность на серверах на орбите. А на самом деле…

– Не надо! – заорал вдруг Гроб, голос его сорвался, и он захрипел: – Не надо! Фальстарт!

И в этот миг я краем глаза увидел, как к нам бежит та самая тупая робот с зеркальным лицом, со смазанными чуть глазами и носом. Она вытащила что-то у себя из груди, направила на меня и выстрелила.

Потом меня куда-то тащили, кто-то рядом причитал, что-то болтали, меня дергали и теребили, и разум неожиданно выделил оптимистичный голос Ли, которая заявила:

– Пульса нет! Сейчас мозг умрет!

СУПЕРНОДА «ТЕПЛЫЙ БУНКЕР»

Все же есть большая разница – очнуться с жуткими болями в живом теле в автоклаве или же осознать себя после поднятия бэкапа.

Я чувствовал себя отлично. После путешествия в ад реальности я был по-настоящему жив.

Я мог обратиться к своим архивам, бэкапам, прочитать любую книгу из сотен тысяч написанных человечеством…

– Папа, если ты сейчас не ответишь, я тебя отформатирую и загружу заново!

– Я жив… – ответил я.

– Да уж, Леша, задал ты нам жару, – этот голос я узнаю всегда.

– Аленка? Ты жива?

Выяснилось, что с момента моей смерти на Земле прошло больше месяца. Вначале был скандал, связанный с тем, что Блокчейн, делая мой предсмертный бэкап из живого тела, обнаружил, что я не Рикки Тавес, а Алонсо Кихано, ранее покойный.

Причем убила меня робот, которую параноик Гроб настроил так, чтобы она убивала любого, кто подойдет к восьмилетней Алене слишком близко.

Гроб так распереживался, что самоубился и забрал с собой дочку. Правда, тел их не нашли, только предсмертную записку.

– Они живы, – подтвердил я. – Смерть Алены-ребенка нужна была только чтобы поднять из бэкапа тебя. Рикки говорил, что тебя поднимут сразу, как только будет подтверждена смерть тебя-ребенка.

– И меня воскресили, – подтвердила Алена. – Нашли бэкап, все сделали как надо. А вот тебя хотели поднять из старого бэкапа, который был сделан одновременно с моим, перед нашей смертью. Мне пришлось поднять все свои связи, чтобы тебя взяли из последнего бэкапа, из живого тела. Ну, как там, в реальности?

Я чувствовал, что она ждет чего-то хорошего. Доброго. Уверенного.

– Непривычно, – ответил я.

* * *

Танита в Блокчейне Ганимеда с друзьями разработали принцип Общего Блокчейна, объединяющего реальность и виртуал и позволяющего одному человеку находиться одновременно только в одном месте.

При этом майнер, появляющийся в любом Блокчейне, автоматически получал гражданство Земли, а любой родившийся на Земле малыш в первые дни после рождения получал копию в любом Блокчейне по выбору родителей.

Майнер, который переходил в живое тело, мог в любой момент вернуться обратно в Блокчейн.

– Папа, процесс просто не должен быть необратимым! Потому что Блокчейн относится к реальности как к второстепенному, а реальность через олдов к Блокчейну как к чему-то вспомогательному. Если признать их равенство как принцип…

Да, дочка, я это уже понял.

– Лет через двадцать я найду их, – сказала Аленка.

– Кого? – не сразу сообразил я.

– Отца… И вторую меня. Мне очень интересно, какой бы я стала, если бы не попала в виртуальность, а жила все время в реальности.

И я понял, что сочетание этих миров породит еще не один конфликт.

И мир еще вздрогнет.

Точнее – миры.

Марина и Сергей Дяченко

Масштаб

Он чувствовал себя животным в переноске. Кабину несли вручную – в нарушение всех инструкций. Пол раскачивался в такт шагам носильщика, и от этой медленной качки подступала морская болезнь.

Салон без окон, обшитый звукоизолирующим материалом. Большой экран на передней стенке. Четыре мягких кресла, но Лео в салоне один. Здесь просторно и даже уютно, если не знать, как эта коробка выглядит снаружи, не знать об «аварийной ручке», привинченной к потолку. Предполагалось, что ручкой не будут пользоваться, – но этот, снаружи, ухватился и тащит, будто корзину с рынка, демонстративно наплевав на правила и на пассажира.

– Я требую соблюдения протокола, – сказал Лео в микрофон ноутбука. – Используйте колесную платформу для перемещения кабины! Немедленно!

Снаружи прозвучал низкий рев, переходящий в инфразвук. Динамики воспроизвели голос в нормальном звучании:

– Чуть-плюнь потяни, детектив. Тута почти уже.

Звукоизоляция помогала, как пластырь при поносе. Этот, снаружи, говорил на местном простонародном диалекте, который был в принципе понятен, но звучал как издевательство.

Лео торчал в кабине третий час. Он перебрался сюда из самолета, через гофрированный рукав, и его заверили, что скоро он будет на месте. Но время шло, кабину куда-то везли, и Лео чувствовал каждый поворот, как выход в невесомость. Он обрадовался, когда поездка закончилась, – но тут уже носильщик бесцеремонно взялся за аварийную ручку, и Лео, конечно, будет жаловаться, но кому? Кого здесь интересует его удобство?!

Кабина устремилась вниз, будто падающий лифт, вздрогнула и замерла. Лео выдохнул сквозь зубы.

Сегодня утром он проснулся в отличном настроении: дело, которым он жил последние полгода, наконец-то завершилось. Суд принял во внимание все собранные улики. Женщина, обвиненная ложно, была полностью оправдана, прокурор выдал ордер на арест настоящего убийцы. Лео подал заявление об отпуске, шеф тут же подписал и с непривычным дружелюбием осведомился о планах на отдых. Лео пожал плечами: такие вещи он заранее не планировал. Полежать в постели, глядя в потолок, потом пробежать десять километров – с перерывами, потом сесть у компьютера, открыть сайт путешествий, поставить рядом чашечку кофе…

Он выпил кофе до половины, когда шеф перезвонил ему, и голос звучал так, что Лео чуть не залил клавиатуру: погиб посол в Альтагоре. По всей видимости, убийство.

– Вы понимаете, что это значит?! Не просто дипломатический скандал, а… Мир висит на волоске! Наши жизни зависят от того, как скоро преступление будет раскрыто! Убийцу надо вычислить немедленно и представить доказательства не только действий, но и мотиваций, да так, чтобы никто не посмел оспорить!

– Почему я?! – спросил тогда Лео, и ответ ошеломил его:

– Они запрашивают вас.

И вот теперь он сидел в кабине-переноске, и от низкого воя тряслись обитые пробкой стены – этот, снаружи, понятия не имел, как приглушать голос, а может быть, хотел нарочно досадить чужаку.

– Детектив, – механический голос в динамиках прозвучал бархатно, будто пытаясь интонацией извиниться за оригинал. – Тута! Вот посольство!

* * *

Трехэтажный особняк, добротный и даже величественный, был окружен палисадником. Кроме посла, тут жили секретарь, повариха и менеджер, причем обслуживающий персонал работал вахтенным методом – по несколько месяцев. В Альтагоре сложные условия труда – не столько физически, сколько психологически.

Лео преодолел секундную дрожь в коленях, открывая дверь кабины, спускаясь по короткому трапу, шагая через палисадник к особняку. У самого порога он остановился, перевел дыхание и заставил себя оглядеться.

Он заранее знал, как устроено это место, но никакое воображение не могло заменить увиденного своими глазами. Особняк с территорией и рекреационной зоной находился внутри другого пространства – огромной пустынной комнаты с белыми стенами, комнаты совсем иного масштаба. Здание посольства было похоже на кукольный дом в углу просторной, лишенной мебели детской.

Единственное окно здесь было высотой с десятиэтажку. Вместо неба нависал потолок, страшно высокий – и в то же время оскорбительно низкий, давящий на подсознание. Сопровождающий, точнее, носильщик, который притащил сюда Лео, стоял у двери, в дальнем углу белой комнаты, хотя по инструкции уже должен был выйти. От великана воняло потным животным – и резким химическим духом, вероятно, так здесь представляют одеколон. Обширное брюхо казалось дирижаблем, а подбородок – ноздреватой и волосатой скалой. Великан поднял огромную руку и помахал – так, что Лео ощутил ветер на своем лице; великан был добродушен. Лео, скрипнув зубами, изобразил ответный жест. Проглотил горькую слюну, прижал к боку компьютер, другой рукой подхватил чемодан и поднялся на порог.

Дверь распахнулась раньше, чем он успел постучать.

– Господин детектив, наконец-то… добро пожаловать…

На пороге стоял секретарь посольства – Лео успел ознакомиться с его досье. Сорок лет, семейный, ответственный человек, отличные характеристики по работе. Бледен, явно растерян, смотрит на Лео как тяжелый пациент на доктора-светило.

– Нам объявили, что посольство эвакуируют, но только после расследования. Нам отрезали связь… оставив только официальный посольский канал… Мы не можем утешить наших близких, они же дома с ума сходят… В первые минуты мы думали, что началась война!

– Может, как раз и начнется, – утешил его Лео. – Не торопите события.

Схему особняка он тоже успел просмотреть по дороге; просторный холл, широкая лестница, ведущая на второй этаж, – здание было спроектировано для приемов. Предполагалось, что нарядная толпа станет подниматься по этим ступенькам, а наверху будет маячить посол в черном смокинге, здороваться за руку, обмениваться приветствиями, и все это под негромкую музыку и звон бокалов…

Никогда здесь не будет веселой толпы. И не потому, что хозяин особняка мертв. А просто граждане Альтагоры много выше этого дома, и, чтобы приобщиться к веселью, им пришлось бы становиться на четвереньки и заглядывать в окна – одним глазом, прищурив другой…

– Мы отказались давать показания, – быстро говорил секретарь. – Она хотела нас допрашивать. Явилась сюда, эта великанша… мы заперлись… готовились к силовому варианту. Ей достаточно один раз пнуть по дому ногой, чтобы… вы понимаете. Хорошо, что связались наши дипслужбы… как-то утихомирили ее. Но она обязательно еще придет!

В кухне пахло выпечкой. Повариха, спортивная женщина лет тридцати, вытерла руки бумажной салфеткой:

– Господин детектив… Да, я пеку пирожки. А что еще делать? Мы все пытаемся чем-то себя занять. Сделать вид, что жизнь продолжается… Извините.

Менеджер, печальный и слегка опухший, сидел в глубоком кресле в комнате отдыха персонала. Бутылку он к приходу Лео спрятал, но запах спрятать не мог:

– С-спасибо, что вы прибыли… Посол наверху, мы ничего не трогали… Что теперь будет?!

– Я прошу вас, сограждане, – официальным голосом сказал Лео, – оставаться на местах и по возможности соблюдать спокойствие. Ситуация объективно сложная, а может быть хуже. Приготовьтесь.

Повариха нервно улыбнулась. Менеджер громко высморкался. Секретарь посмотрел на Лео с горькой обидой, как если бы доктор-светило оказался шарлатаном.

* * *

Кто такой посол на Альтагоре? Человек, занимающий декоративную должность. И еще он заложник. В условиях вечного кризиса отношений двух стран – никаких метафор. Заложник – тот, кого убьют, если договор о непричинении вреда, заключенный между Ортлендом и Альтагорой, будет нарушен.

Андерс Плот, тридцати шести лет, неженатый, выпускник юридической академии, лежал на полу в посольском кабинете, лицом вниз. На нем был черный смокинг – именно такой, как представлял себе Лео, воображая очередь гостей на парадной лестнице.

Посол был единственным человеком в особняке, кто выбирался отсюда во внешний мир. В этом заключалась его работа. Надев официальный костюм, он шел на дипломатический прием, либо на торжественный обед, либо на концерт – и часами находился среди великанов, занимая специально приготовленное кресло, улыбаясь и сохраняя достоинство, что чрезвычайно сложно, когда все вокруг ростом с башню и говорят почти инфразвуком.

Лео склонился над мертвым послом. В ушах покойного помещались наушники-вкладыши: бедняга не успел вынуть их, вернувшись в особняк. Наушники – слабое подспорье, потому что низкие голоса великанов проникают сквозь тело, заставляя вибрировать мягкие ткани и кости. Лео содрогнулся.

Его ноутбук пискнул, фиксируя входной сигнал. Вызов, который нельзя отклонить, и очень некстати. Лео ничего еще не понял в этой комнате и тем более ничего не решил.

Звонок повторился. Лео вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь, и сел на ступеньку мраморной лестницы для приемов.

– Здесь Лео Парсель, я слушаю.

– С прибытием, – сказал женский голос по ту сторону связи. Осветился экран, Лео увидел сперва уголок рта, уехавший вниз, потом она отодвинулась от камеры: круглое лицо с большими скулами, волосы цвета соломы, саркастические злые глаза. – Мне нужно от вас немедленное согласие на изъятие тела из посольского особняка.

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал Лео.

Женщина хмыкнула:

– Может, жопу показать?

– Не стоит, – Лео вздохнул. – Представиться – гораздо информативнее.

Сейчас они были с ней в одном масштабе: виртуальная связь их уравнивала. Ноутбук Лео удобно лежал у него на коленях, клавиатура великанши вместила бы спортивную площадку. В двух устройствах использовались разные технологии, но функция была единой – коммуникация. Где-то там, в другом помещении, воздух ревет и сотрясается от ее голоса, от огромного тела несет животным мускусом и химическим парфюмом, но здесь, на экране, она говорит по-человечески и похожа на человека. Настолько похожа, что Лео даже задумался: а узнал бы он по фотографии, что перед ним великанша?

Узнал бы, разумеется. По тончайшим деталям пропорций: скулы. Губы. Еще проще определять в профиль: линия подбородка…

– Меня зовут Эльза Бауэр, – медленно сказала великанша. – Я майор сыскной службы министерства обороны Альтагоры, и я веду расследование об убийстве посла. И если дело не будет раскрыто за двадцать четыре часа, договором о непричинении можно будет подтереться.

– Но это же прекрасно, – сказал Лео. – Война! Мы узнаем, как славно трещат наши дома, когда по ним топчутся в кованых сапогах. Один раз хорошо топнуть – и нет десятка таких, как я. А вы узнаете, правда или нет, что запрещенное биологическое оружие на самом деле не очень-то запрещенное.

– Ты сумасшедший? – спросила она после короткой паузы.

– Интересно, – сказал он задумчиво, – кому я здесь понадобился, я ведь далек от дипломатии и международных отношений. Я просто детектив. Кто надоумил ваше правительство призвать меня?!

– Я надоумила. – Она уставилась на него сквозь экран. – Дальше что?!

* * *

Его трижды приглашали преподавать в полицейскую академию, и один раз он почти согласился и даже провел пробное занятие. По итогам его слушатели были озадачены, а сам Лео ощутил себя сороконожкой, затеявшей урок танцев. Как этот дурак может раскрывать дела, спрашивали студенты друг друга в социальных сетях. Он же не видит логической связи между болтом и гайкой!

Лео не умел объяснить им – и никому, впрочем, – откуда в его голове берутся гипотезы и на чем строятся умозаключения. Его сознание было чем-то вроде котла, куда следует загрузить информацию обязательно сырой, очищенной от всяких предварительных интерпретаций, потом выждать время, ничего не делая, потом открыть крышку и вытащить готовый продукт. Когда в прошлом году к нему явился журналист и предложил написать книгу в соавторстве, Лео честно признался, что в последний раз писал художественный текст на выпускном экзамене в средней школе, и этот опус едва не стоил ему аттестата.

Журналист оказался настойчивым, в какой-то момент Лео решил, что проще дать согласие, чем объяснять, почему затея обречена на провал. Он потратил несколько часов, отвечая на вопросы журналиста, передал ему архив рассекреченных старых дел и тут же обо всем забыл.

Каково же было удивление Лео, когда через полгода он обнаружил себя на презентации, а свое имя на обложке. Со страниц отлично изданной, чуть пахнущей типографией книги на Лео глядел незнакомый человек, литературный персонаж, чья способность распутывать сложнейшие дела строилась на безупречной логике, а острый аналитический ум искал развлечений в постоянных парадоксах. Зачем-то журналист приписал своему герою любовь к шахматам – это была часть образа, как и вечно начищенные ботинки, как и походы в филармонию каждую неделю.

Книга имела оглушительный успех. Избыточная авторская фантазия спасла Лео от лишнего внимания: никто из благодарных читателей не мог узнать в блестящем герое прототипа, который вместо туфель носил тряпичные кроссовки, ненавидел шахматы с детства и давно забыл, где находится филармония. Тем не менее выдуманного детектива тоже звали Лео Парсель, и совпадение имен рано или поздно должно было сыграть с ним злую шутку.

Вот и сыграло.

– То есть ты хочешь сказать, – Лео недоверчиво смотрел на великаншу на экране, – что ты потребовала пригласить меня… из-за книги?

Она почуяла подвох. Ее глаза из ореховых сделались темно-каштановыми.

– Кроме текстов, у меня нет информации о вашей стране, извини. Мне нужен был толковый детектив, способный работать в посольском особняке. Сама я не могу все время ползать с лупой!

Все великаны дураки, меланхолично подумал Лео. Это расистское суждение, которое не делает чести приличному человеку. Все дураки поступают глупо, Эльза – великанша, стало быть, я попал в переплет оттого, что тексты, изданные у нас, доступны на Альтагоре в электронном виде…

– А теперь оформляй изъятие тела, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Позже я поделюсь с тобой данными экспертизы и, возможно, выслушаю твои соображения, а пока что допроси свидетелей!

– Изъятие отменяется, – сухо отозвался Лео. – После того как я осмотрю место происшествия, тело посла отправят спецрейсом домой.

– И затянут экспертизу на пять или шесть часов? – Она, кажется, растерялась. – Ты что, не доверяешь нашей лаборатории?!

– Я все сказал.

Ее глаза окончательно почернели, веки опасно сузились.

– Вы не будете здесь распоряжаться, детектив!

– Я уже здесь распоряжаюсь, – проговорил он еще суше. – И у меня не двадцать четыре часа, а гораздо меньше, и тратить время на пререкания я не намерен.

Он оборвал связь. Несколько секунд сидел на ступеньке, прислушиваясь: он боялся, что во внешней комнате сейчас откроется гигантская дверь, содрогнется пол, как при пятибалльном землетрясении, и послышится рев сразу нескольких великанов. Что им стоит проломить стены, переловить всех, кто находится в особняке, забрать тело посла силой… При помощи микрохирургов провести микровскрытие… Несчастный посол не заслужил такого унижения.

Было тихо. Лео потихоньку выдохнул и посмотрел на часы: журналист-соавтор присочинил для красоты, что Лео носит серебряный хронометр с секундной стрелкой. Хронометр у Лео где-то был, но таскать на руке он предпочитал дешевый пластиковый корпус с электронным табло. Просто потому, что его можно никогда не снимать.

Правительство Ортленда уже собралось на экстренное заседание. Армия Альтагоры уже перешла в состояние повышенной готовности. Великанша Эльза была излишне оптимистична, когда говорила про двадцать четыре часа.

* * *

– Когда вы вошли в комнату, окно в кабинете было закрыто или открыто?

– Открыто. – Секретарь нервно сглотнул. – Я хорошо помню, потому что был сквозняк. Незапертая дверь хлопала и привлекла мое внимание. Я постучал… Андерс… господин посол не ответил… Тогда я вошел и увидел. Половина второго ночи…

– Вы ничего не трогали в комнате?

– Нет. Я только закрыл окно, потому что сквозняк…

– Но сейчас окно распахнуто, и защелка сломана.

– Так ведь… это сделала великанша, уже после убийства. У нее был щуп… с камерой. Она пальцем выдавила окно снаружи, просунула внутрь камеру и сняла… В смысле, осуществила съемку…

Окно кабинета на втором этаже. Лео представил, как Эльза Бауэр встает на четвереньки, склонив широкое сосредоточенное лицо над посольским особняком, и гигантским пальцем без маникюра выдавливает пластиковую раму…

– Вы были здесь, когда великанша осматривала комнату?

– Э… нет. Это не для моих нервов, – секретарь принужденно усмехнулся. – Ее лицо было прямо здесь, напротив окна… Я вышел.

– То есть вы не знаете, касалась ли она предметов, брала ли что-то?

– Вроде бы все на месте, – неуверенно проговорил секретарь.

Все на месте, кроме орудия убийства, подумал Лео.

Следов борьбы в комнате нет. Смерть наступила вследствие удара в область правой височной кости. Нанести удар мог человек того же роста, что и посол: в этом случае убийца был правшой и подошел сзади, и в руках у него был тяжелый предмет. Либо нанести удар мог некто, находившийся снаружи, просто щелкнув пальцем.

Лео силой воли изгнал из воображения картину: щелчок, вроде как сшибающий насекомое. Удар, сокрушающий череп. Тело отлетает внутрь комнаты, к столу. Вот он и лежит у самого стола, и кресло чуть сдвинуто…

– Вчера ночью к особняку приближались великаны?

– Совершенно исключено, – твердо сказал секретарь, поймал взгляд Лео и чуть переменился в лице. – То есть… Я обычно слышу, когда открывается та дверь, снаружи… великанская. И как в большой комнате кто-то ходит. А вчера я не слышал.

– Вы правша, господин секретарь?

– Д-да…

Из-за жесткого цейтнота Лео был вынужден совмещать обыск с допросом свидетелей. Или подозреваемых. Официального статуса у сотрудников посольства до сих пор не было. А между тем, судя по первым же впечатлениям, убийцу следует искать именно здесь, в особняке.

– Покажите вашу коллекцию молотков, – сказал Лео.

– Коллекцию, – механически повторил секретарь, как если бы ему задали убийственный вопрос на экзамене, – коллекцию… чего?!

* * *

Все инструменты в особняке хранились в строгом порядке, Лео смог в этом убедиться, когда менеджер распахнул перед ним дверь склада в цокольном этаже.

Менеджер в отличие от тощего секретаря был сложен плотно и основательно, по-крестьянски. Этот человек знал толк в хозяйствовании, был педантичен и опытен. По молодости проворовался, был осужден, потом амнистирован, покаялся и бросил пить. А теперь, похоже, переживал срыв, и хорошо бы отобрать у него бутылку.

– Я совершенно трезв, – менеджер помотал головой, будто отказываясь признавать реальность. – Вот, полюбуйтесь…

Чего здесь только не было – каждый предмет на своем месте, в поролоновом гнезде, в соответствующей коробке, с непременным инвентарным номером. Молотков имелось три, разной величины, все с квадратными бойками.

В то время как предмет, которым убили посла, не имел углов или выступов.

– Больше нет ни одного молотка, господин детектив, – менеджер говорил с чувством, так патетически, будто приносил вассальную присягу. – И вообще ни одного инструмента, кроме тех, что вы видите. Здесь ничего случайного, каждую железку можно отследить по документам! Я учитываю в этом доме каждую скрепку!

И он воздвиг перед Лео стопку подшитых бумаг: инструкции и техпаспорта на микроволновку и духовую печь, стиральную машину, автоматический пылесос и сотню других приборов, включая мини-сауну и теннисную пушку для тренировок.

– В штате не предусмотрена должность техника, – менеджер хотел бы говорить с достоинством, но получилось что-то среднее между жалобой и похвальбой. – Все приходится делать самим. Если полка покосилась или труба протекла, к примеру…

Он привычным жестом полез в карман пиджака и вытащил садовые резиновые перчатки. Надел, будто собираясь немедленно приступить к работе, и тут же, спохватившись, снял и спрятал обратно в карман.

– В доме есть статуэтки? – спросил Лео. – Сувениры, металлические вазы? Гантели? Любые предметы, которыми можно убить человека, ударив по голове?

– Вы что же, думаете, – менеджер попытался разгневаться, но вместо этого икнул, – это мог сделать кто-то из нас?!

– Вы правша?

Менеджер кивнул, будто клюнул. Встретился глазами с Лео. Съежился, втянул голову в плечи:

– У нас… сувениры, вазы… коллекция фарфора. А не чугуна! А ваши намеки… оскорбительны.

Какие уж тут намеки, мрачно подумал Лео.

* * *

– У меня алиби, – нервно покашливая, сообщил секретарь. – Во время убийства я разговаривал с женой – удаленно, она подтвердит. Мы говорили с часа ночи, когда посол вернулся с приема, до половины второго, когда он был уже… когда я нашел его.

– Вы понимаете, что жена – не очень хороший свидетель для алиби?

– Зато провайдер связи – отличный свидетель. – Секретарь улыбнулся, будто выкладывая на стол убийственный козырь. – Запросите данные провайдера, они подтвердят факт международного разговора.

– Что вам мешало установить связь, оставить компьютер в комнате, пойти и убить посла?

Секретарь запнулся и замер с открытым ртом. На лице у него отразилось паническое усилие – он был похож на человека, который в людном месте роется в кармане, где только что лежал кошелек.

– Но, – секретарь сглотнул, – там еще была теща… она заходила в комнату и выходила… теща – это хороший свидетель?

– Возможно, – сказал Лео. – Ваши коллеги, сотрудники посольства, – где находились в этот момент?

* * *

– Мы оба семейные люди. – Менеджер тоскливо потер горящие, как у школьника, уши. – У меня двое детей, у Валентины… поварихи… у нее сын. Мы не собираемся ничего менять… Неужели мы должны… вот так признаваться в адюльтере, под запись, под диктофон?

– Если хотите подтвердить свое алиби.

– Вы что, никогда не изменяли жене?! – Менеджер поднял на Лео грустные воспаленные глаза.

– У меня не было жены, – сказал Лео.

– Почему? – удивился менеджер. – Или… у вас муж?

– Я никогда не состоял в браке, – сказал Лео со сталью в голосе. – Ни с кем! И это совершенно не относится к делу… А вам, считайте, повезло, если вы с поварихой были вместе в момент убийства. Я допрошу вас по отдельности и сопоставлю детали.

– Какой вы черствый нехороший человек, – сказал менеджер безнадежно.

* * *

Посол жил аккуратно и скромно, совсем не пил в отличие от менеджера. Держал в кабинете книжный шкаф без единого художественного текста – только исторические монографии, мемуары политиков и воспоминания спортсменов, в основном теннисистов. Его всерьез интересовала культура великанов, и он собрал, кажется, всю доступную по теме литературу. Сейф в его кабинете запирался кодом «1–2–3–4».

Отпечатки тут тоже имелись – посла. Секретаря. Поварихи. Несколько «пальцев» менеджера, меньше прочих, учитывая его манеру носить в кармане рабочие перчатки.

Рядом с книжным шкафом стояла легкая стремянка – посол не ленился дотягиваться до верхних полок. Лео позаимствовал стремянку, чтобы заснять место преступления с самой высокой точки, из-под потолка. Он любил смотреть на предметы сверху, это помогало систематизировать наблюдения.

Когда Лео закончил осмотр, солнечный луч упал снаружи, из великанского оконного проема, накрыл посольский особняк, заглянул в кабинет, в последний раз осветил мертвого посла и отразился в лужице подсохшей крови. Оба окна – маленькое, в особняке, и большое, в комнате великанов, – выходили на юго-запад.

Лео облокотился о подоконник. Унылый пейзаж, он же интерьер: вместо неба, деревьев, улиц, газонов посол каждый день принужден был любоваться белыми стенами внешней гигантской комнаты и серым пространством пола, на котором единственным цветным пятном выделялся ярко-зеленый теннисный корт. Наверное, посол много раз вот так стоял, подняв взгляд к источнику света, пытаясь увидеть что-то за внешним, великанским окном. Что там можно различить? Размытая синева, очертания облаков, солнечный луч; Лео задумался. А что увидит великан, вздумай он заглянуть снаружи?

В ночь убийства внешнее окно стояло открытым, по настоянию посла. Тот требовал, чтобы гигантская комната хорошо проветривалась, когда позволяет погода. В кабинете горел приглушенный свет, силуэт человека в проеме был отлично виден снаружи, и снайпер не мог бы промахнуться… Но пуля из винтовки великанов разорвала бы посла на части и не оставила сомнения, кто это сделал.

Значит, стреляли не из винтовки. Пневматическая труба с оптическим прицелом? Великаны сильны в механике в отличие от электроники. Идея с выстрелом через окно – пока единственная версия, предполагающая невиновность посольских. Но где снаряд?

Лео заглянул под стол и под книжный шкаф. Осторожно передвинул тело, ничего нового не нашел. Могли выстрелить куском льда, думал Лео, но лед бы растаял, и осталась бы влага. А этого нет; простой естественный вывод: орудие великанов изъяла из комнаты Эльза.

Дрогнул воздух – снаружи открылась огромная дверь. Затрясся пол, не катастрофически, но ощутимо. Лео отпрянул в глубь комнаты; вероятно, проживи он в этом особняке подольше – привык бы и не обращал внимания. Но покуда не привык – он мечется, как мышь, и хорошо, что никто не видел.

Солнце исчезло, будто съеденное, заслоненное огромной тенью. Легка на помине.

Лео осторожно выглянул из-за края портьеры. Увидел силуэт на фоне яркого света – Эльза стояла у окна, не глядя на особняк, спиной к Лео. Склонив голову, изучала великанскую оконную раму, в руках у нее было устройство вроде электронной лупы; Лео с тяжелым вздохом подтянул к себе компьютер.

* * *

– Что ты там ищешь?

– Потерянную девственность, – отозвалась она, не оборачиваясь. Лео слышал ее голос одновременно в динамиках и снаружи – к счастью, она не ревела таким низким басом, как великаны-мужчины.

– Эльза, – сказал Лео отрывисто. – Ты осматривала место преступления первой. Без свидетелей. Ты пальцем выдавила оконную раму, ты заглядывала внутрь… Что ты вынесла из комнаты посла?

Она чуть повернула голову. Лео видел ее силуэт на фоне освещенного большого окна.

– Теперь жалею, что ничего не вынесла. Не стоило разводить дипломатию, выписывать Лео Парселя из Ортленда, ждать и договариваться. Надо было вытащить тело и отдать на экспертизу…

– А если я предположу, что ты сообщница убийцы? – скрипнув зубами, спросил Лео. – Некий великан выстрелил в окно из пневматической трубки, а ты во время обыска подобрала и спрятала снаряд. Или стреляла тоже ты?

– Идиот, – она повысила голос, Лео невольно зажал ладонями уши. – Через несколько часов начнется война. Я должна бы все бросить и вывозить семью из города, но я взялась за это проклятое дело! Я рассчитывала на тебя, я поверила лживой книжонке… «Великий детектив»! И лучшая версия, которую ты за несколько часов родил, – что посла убила я?!

Лео сейчас слышал ее дыхание: великанша была в ярости. Она шагнула по направлению к особняку, Лео малодушно отступил, но великанша вдруг остановилась. Резко наклонилась, присела на корточки и пинцетом – в два человеческих роста! – подняла что-то с пола – оттуда, где зеленым прямоугольником выделялся на полу теннисный корт.

– Что ты нашла?!

– То, что ты упустил, – в ее голосе слышалось теперь удовлетворение.

– Послушай, мы партнеры…

– Мы?! – повернувшись к Лео спиной, склонив голову, она разглядывала свою находку. – Нет. Ты решил поиграть босса-с-пальчик. Играй. Но учти, если начнется война, победителей не будет.

Она тщательно закрыла великанское окно, заперла на нем все задвижки и зашагала к выходу.

* * *

Парадная скатерть, белая с золотым орнаментом, входила в инвентарь посольства и ни разу не видела не только банкета, но даже утреннего чая. Едва вылупившись из заводской упаковки, она обречена была стать саваном; секретарь и менеджер, кряхтя и осторожно ступая, вынесли тело из кабинета и на скатерти, как в гамаке, спустили вниз, к мобильной кабине. Помещенный в пустой багажный отсек, посол казался грустным и разочарованным – свой путь домой он представлял не так.

Осматривая тело, Лео торопился и теперь очень надеялся, что в спешке не упустил ничего существенного. Ему хотелось поскорее отправить отсюда посла, как если бы тот был жив и подвергался опасности. Только получив сигнал из аэропорта, что тело на борту и самолет готовится ко взлету, он немного успокоился: великанша не решилась на открытую конфронтацию.

Этой великанше удалось уязвить его. Когда имеешь дело с человекоподобным существом, у которого каждый палец почти с тебя ростом, надо быть очень умным. Либо чувствовать себя умным. Наслаждаться превосходством в интеллекте, пусть даже молча. Это дает силы, чтобы примириться с реальностью; умная великанша не входила в планы Лео. Язвительная – тем более. Великаны часто хамят, но «босс-с-пальчик» – слишком метко сказано для великана. Она мастерски попала в его нерв, в его страх, в его унижение. Очень трудно работать, когда ощущаешь себя букашкой.

«Если начнется война, победителей не будет».

Лео постоял у окна в опустевшем кабинете, где на паркетном полу был мелом обведен контур. Створка чуть покачивалась, беззвучно, как лепесток. Вчера ночью здесь было тепло, даже душно, полное безветрие. Посол вернулся с приема – голодный и трезвый, он никогда не ел и не пил в присутствии великанов. Здесь, на столе, повариха оставила для него закуску и холодный чай без кофеина – в точности как распорядился господин посол. Он не прикоснулся ни к бутербродам, ни к чаю. Вместо этого он…

Дальше воображение Лео отказывалось работать. Сырье в виде голых фактов было загружено в котел сознания, но никакой реакции не происходило, как если бы суп пытались сварить из гвоздей. Важнейшего ингредиента не хватало: что она подобрала на теннисном корте?!

Он открыл свой компьютер. В ответ на недавний запрос ему прислали куцую биографическую справку: Эльза Бауэр, тридцать два года, не замужем. Служила в армии – как и все великаны обоих полов. Юридическое образование. Блестящая карьера. Есть родители и младший брат. Блогов не ведет, публично не выступает, занимается спортом – плаванье. Работа и спорт – и, кажется, вполне довольна жизнью.

А ведь мы чем-то похожи, подумал Лео. Кто знает, если бы к Эльзе явился великан-журналист и предложил написать книгу в соавторстве… Интересно, какой бы получился персонаж. Соавтор, разумеется, устремился бы подальше от скучной правды, приписал бы Эльзе любовь к джазу или авангардной живописи… или сделал бы волонтером в приюте для слепых щенков… Публике это интересно. Хотя мне, думал Лео, куда интереснее было бы другое: любовники. Конфликты. Провалы по службе. Ошибки в прошлом. Травмы…

Он не успел додумать – пришел вызов с родины. От начальства, но это не был шеф Лео. Это был целый генеральный прокурор.

– К сожалению, пока нечего доложить, – признался Лео. – Собираю информацию. Жду результатов вскрытия. Есть кое-какие предположения, но их рано обнародовать.

– Господин Парсель, – сказал прокурор со значением. – Международная обстановка накаляется с каждой секундой.

– Я стараюсь не медлить, но…

– Погодите! – прокурор повысил голос. – Надеюсь, вы понимаете. Вы должны получить совершенно определенный результат: посла убили великаны.

– Но, – Лео почувствовал, как наливается кровью лицо, – я пока не знаю, кто…

– Не важно, кто из них, – сказал прокурор с нажимом. – Узнайте, как они это сделали. Наверняка у них была возможность. Ответственность за смерть посла лежит на великанах, чем раньше вы это заявите, тем лучше будет для всех!

– Вы же не ждете от меня фальсификации? – глухо спросил Лео.

* * *

Где-то там, за океаном, шеф Лео получал сейчас жестокую трепку уже от своего начальства. Хотя и не был ни в чем виноват – великаны выставили ему условие, что расследовать смерть посла будет Лео Парсель. Шеф не смог либо не посчитал нужным убедить их принять кого-то другого. Более сговорчивого. Понимающего остроту момента. А минуты утекают со страшной скоростью, и великаны-пилоты Альтагоры, наверное, уже в кабинах. Две страны разделены океаном, но океан в наше время не сложно пересечь. У Ортленда отличная ПВО, но самолеты великанов обладают чудовищной инерцией. Военные Альтагоры не считаются с жизнями своих – даже будучи подбитыми, их летчики поведут свои машины к цели. Один-единственный самолет великанов, просто свалившись с неба, может уничтожить целый район…

«Ястребы» в правительстве Ортленда давно не стеснялись в выражениях: Альтагора должна быть превентивно ослаблена, угроза «большого сапога» навсегда ликвидирована. Все знают, что вирус, убивающий великанов, уже создан и ждет своего часа в пробирках. А вирус, превращающий великанскую электронику в груду хлама, уже написан лучшими программистами и хранится на недоступных серверах.

И сценарий «победоносной войны» давно известен: один вирус следует залить в компьютерные сети, другой – в водопровод крупных городов. Система обороны Альтагоры будет парализована, система здравоохранения захлебнется. Самолеты возмездия не взлетят, бомбы не посыплются, великаны-десантники протянут ноги, которыми собирались кого-то топтать, а правительство Ортленда по всем каналам обратится к человечеству: мы атаковали первыми, чтобы упредить коварное нападение!

А ведь великанам, должно быть, и вправду страшно, подумал Лео. Мы агрессивнее, мы технологически сильнее, мы считаем себя вправе убивать их без жалости только потому, что они такие огромные… А мы их боимся на уровне физиологии. Потому что мне, например, невыносимо даже слышать, как там, снаружи, кто-то ходит…

– Великаны часто приближаются к дому?

Повариха нарезала овощи на салат, привычно, ювелирно точно, и держала нож правой рукой. Еще одна правша, механически отметил Лео.

– Каждый день. – Повариха работала, нож постукивал о доску, это был домашний умиротворяющий звук. – Утром приносят доставку – продукты, заказы с родины. Дипломатическую почту. Вечером прибирают территорию. Поначалу здесь был автоматический пылесос, но Андерс… господин посол посчитал, что это опасно. Любая техника может сломаться, особенно великанская. С тех пор приходит великан-уборщик с ведром и тряпкой. И вчера приходил, часов в семь вечера.

– Там, под большим окном, где теннисный корт, он тоже моет?

– Да. Вокруг сетки он моет специальной тряпкой. Это очень старательный великан. – Повариха ополоснула нож под струей воды и тщательно вытерла полотенцем.

– В каком настроении был вчера господин Андерс? Не волновался, не был чем-то расстроен?

– Как всегда… перед приемами он немного нервничал, знаете, как артист перед выходом на сцену. Когда вернулся, был очень усталый. И такой… отстраненный. Но он всегда уставал после этих… мероприятий.

И она горестно вздохнула:

– Он спустился в кухню всего на одну минуту, это было уже после полуночи. Попросил таблетку от головной боли, я ведь здесь медработник, заведую аптечкой, курсы прошла…

– У него часто болела голова?

– Когда возвращался – почти всегда…

– Вы дали ему таблетку, и он вернулся к себе?

– Нет. Он спросил, как включается духовой шкаф. Я предложила ему разогреть, что он хочет, или заново приготовить. То есть жестами показала, он после приемов всегда был глуховат… Он ответил, чтобы я не беспокоилась, он все сделает сам… такой милый. Такой… простой, искренний. Никто из нас не мог убить его, это невозможно представить.

– У вас в семье финансовые проблемы? – небрежно спросил Лео.

– Нет, – она насторожилась, – не так чтобы… то есть… а откуда вы знаете?! И при чем тут…

Интересно, могли ли великаны подкупить ее, подумал Лео. Взятка в местной наличке завалит взяточника, как полный кузов щебенки из самосвала. А движение на банковских счетах отслеживается под микроскопом. Но объективно – деньги ей нужны…

– Мой муж потерял крупную сумму, – помолчав, сказала повариха. – Пытался спекулировать на криптовалюте. Ну что же… а я ему изменила. Квиты, – она очень горько улыбнулась. – Мне не хотелось бы с вами это обсуждать…

– Простите, – сказал Лео. – Не хотел вас обидеть. В ночь убийства – здесь был великан? Вы его слышали?

– Нет. – Она сбросила нарезанные овощи в глубокую керамическую тарелку, отточенным жестом добавила соуса. – Я не слышала. Хотя, знаете, когда поживешь так несколько месяцев – великаны снаружи становятся чем-то вроде дождя или ветра. К ним не прислушиваешься. – Она окинула взглядом уже готовые блюда в термических упаковках. – Господин детектив. Может быть, вы поужинаете с нами? Я приготовила, как обычно, на четверых. Не задумываясь. А теперь вот вспомнила, что Андерс не придет…

Она вдруг отвернулась, пряча лицо, и втянула голову в плечи. Или она великая актриса, подумал Лео, или по-настоящему горюет. Трагическая, внезапная смерть молодого успешного человека, сдержанного, ровного в общении с начальством и подчиненными, не имеющего врагов…

– Приятного аппетита, – сказал он поварихе. – Я не голоден. Поужинаю позже.

Он вышел в гостиную. За огромным окном снаружи сгущался вечерний свет. Лео прислушался: далеко, а может, и не очень далеко, низкими инфразвуковыми раскатами ревели голоса великанов, и, кажется, эти голоса приближались.

Вполнакала горели лампы, на бильярдном столе валялись забытые шары, будто овцы на зеленом лугу после визита волка. На массивной деревянной вешалке одиноко висел галстук-бабочка, а на подставке для обуви лежала теннисная ракетка; разумеется, не личные мотивы, думал Лео. Кто бы ни лишил жизни Андерса Плота – его убили только потому, что он занимал должность посла. Убили заложника. Скверно.

Лео вышел на порог, отчего-то крадучись. Потоптался в палисаднике, преодолевая страх. Решившись, зашагал к теннисному корту – тот был покрыт сочно-зеленым пластиком, у сетки стояла корзина с цыплячье-желтыми мячами. Яркие весенние цвета тревожили взгляд, а не радовали.

С каждым шагом Лео делалось все неуютнее – он чувствовал свою уязвимость. Звук шагов отражался от стен и высоченного потолка, создавая странные акустические иллюзии. Сама идея строить особняк в помещении – великанском – казалась издевательством, но в Альтагоре нередки шквалы, которые и с великанских зданий, бывает, сносят крышу. Давайте же прятаться, соблюдая требования безопасности. Резонные и унизительные требования.

А еще насекомые, осы, пчелы, комары, цветные бабочки, ударом крыла сбивающие с ног. А еще грызуны размером с лошадь. Великаны исправно проводят в районе посольства дезинсекцию и дератизацию, спасибо и на этом…

Лео остановился на краю корта. Посмотрел на свои кроссовки. Было какое-то правило насчет обуви на корте – во всяком случае, в спорткомплексе его юности. Только специальные туфли, не оставляющие следов…

Убийца не оставил следов.

Что подняла с пола Эльза своим огромным пинцетом? Этот предмет оказался на корте в ночь убийства. Ведь еще с вечера старательный великан с ведром и тряпкой все здесь тщательно прибрал…

Лео заставил себя пройти еще несколько шагов. Мячи лежали в корзине, как яйца в гнезде, интересно, что может вылупиться из таких уютных, ворсистых, ярко-желтых шаров; Лео прислушался к своим ощущениям. Котел в голове до сих пор работал вхолостую, но вот-вот прозвучит щелчок, и края шестеренок сойдутся.

* * *

– Я понимаю, что вы расстроены, – терпеливо сказал Лео, стоя под дверью комнаты, в которой заперся секретарь. – Но мне очень нужна ваша консультация, прямо сейчас.

Минуту было тихо. Потом щелкнул замок. Секретарь стоял на пороге – в мятой рубашке с расстегнутым воротом, с красными глазами, всклокоченный и мокрый. Нервный срыв, подумал Лео. А врача здесь не держат, избыточная роскошь.

– Вам лучше признаться, – сказал Лео мягко. – Сию секунду. Не затягивая.

– В чем? – секретарь содрогнулся.

– Ладно. – Лео вздохнул. – Кто из вас лучше играл в теннис – вы или господин посол?

Секретарь молчал несколько секунд. Лео сжал зубы: это была очень долгая пауза.

– Мы играли примерно одинаково, – медленно сказал секретарь. – А при чем здесь…

– У вас была теннисная пушка для тренировок. Вы оставили ее на корте в ночь убийства.

– Не понимаю, – беспомощно сказал секретарь.

– Очень хорошая пушка, не так ли? Я видел ее технические документы, когда осматривал склад. Это устройство, которое подает мячи над сеткой, чтобы игрок мог принимать удар.

– Хорошая, – секретарь мигнул воспаленными глазами.

– Очень мощная. – Лео доверительно улыбнулся. – Необычайно мощная. Лучшая модель.

– Чего вы от меня хотите?! Я… играл… тренировался… Пушка отстреливала мячи, я отрабатывал удар с лета… Это было мое свободное время… Андерс… господин посол был на приеме…

– Вы дождались, пока он вернется, и убили его. Я знаю как. И великанша тоже скоро узнает. Она подобрала улику, она вас разоблачит, а не я. Представляете, какой будет международный эффект?

– Вы ошибаетесь, – тихо сказал секретарь. – Андерс был моим другом…

Он замолчал, перевел дыхание и заговорил внезапно охрипшим голосом:

– Он был для меня… единственным близким человеком. Моя жена меня презирает, теща ненавидит. Может, я большего и не заслуживаю…

Он с силой провел ладонью по лицу.

– Обвиняйте, пожалуйста. Будет справедливо, если меня осудят, раз я был рядом и не смог предотвратить его гибель… Но чем я его, по-вашему, убил – теннисным мячом?!

Компьютер Лео издал короткий неприятный звук, примерно так вякает электронная касса, отказывая в платеже. Великанша Эльза не включила камеру – вместо заставки у нее была полицейская эмблема Альтагоры:

– Спускайтесь в бункер, или что там у вас есть. Идет толпа громить посольство. Охрана не справляется. Пока прибудет военный патруль, забейтесь в щелочку!

И она оборвала связь; рев низких голосов становился ближе. Ближе. К нему добавились душераздирающие вопли автомобильных сирен; задрожали стекла.

* * *

Проектировщики особняка держали в уме неотвратимость войны. При посольстве имелось убежище – бетонный этаж с бетонной же крышкой, по архитектуре слегка похожий на гнездо медведки. Щель-укрытие давала возможность продержаться и сутки, и неделю; случись международный конфликт, сотрудники посольства укрылись бы в бункере и через некоторое время вернулись бы в новый мир – затянутый дымом и полностью лишенный великанов. Заваленный исполинскими гниющими телами.

Лео дождался, пока повариха, секретарь и менеджер скроются в бункере, пока крышка станет на место. Поднялся из цокольного этажа на первый; в зале с мраморной лестницей раскачивалась люстра, будто маятник, а пол не просто содрогался – он трясся так, что подпрыгивали неубранные крошки. Там, снаружи, толпа великанов подходила ближе, и ближе, и ближе. Охрана посольства, если она и была, не делала попыток никого остановить.

Слово «щелочка», употребленное великаншей Эльзой, произвело на Лео странный эффект: он отчего-то начал видеть все вокруг в красном спектре, а время, кажется, замедлилось. Ни о чем не думая, он подошел к распределительному щиту – у входа справа, за изящной деревянной панелью, – и отыскал тумблеры, регулирующие внешнее освещение.

Во всем особняке не горели окна. И снаружи, в комнате великанов, царил полумрак. За огромным окном холодным светом горел синий фонарь, и теплым светом горел желтый. Поэтому тени, вдруг упавшие на стекло, показались двойными, с голубым и апельсиновым оттенком. Три тени, пять, семь, потом одна сплошная многоголовая тень; стекло хрустнуло, потеряло прозрачность и пошло трещинами, будто растянули огромную паучью сетку. И еще одну. И еще; наушники почти не защищали. Барабанные перепонки Лео готовы были треснуть.

Наконец стекло поддалось. Взорвалось миллионом осколков, и они рассыпались по серому гладкому полу. Перебираясь через подоконник, переваливая тяжелые туши, воняя потом и мускусом, великаны устремились внутрь.

В этот самый момент лампы над особняком вспыхнули в полную мощность. На крыльцо упал ослепительный круг света, в центре круга стоял Лео с микрофоном в руках. Тени в этом белом свете получались отменно черные и очень контрастные, не как в театре, не как в операционной, а как на улицах мегаполиса в момент мировой катастрофы.

Лео оценил эффект – и почти сразу полностью ослеп, это было к лучшему. Но и великаны остановились: слишком резко поменялась обстановка, слишком ярко ударил свет в их расширенные зрачки.

– Территория посольства Ортленда, – сказал Лео в микрофон. – Вы нарушаете международный договор, согласно которому…

Строители особняка предусмотрели такой диалог: динамик в три человеческих роста, установленный на балконе второго этажа, рявкнул низким басом, транслируя речь Лео, делая ее различимой для великанов.

– …посольство неприкосновенно, – продолжал Лео. – Сейчас вы нарушаете закон. Это неминуемо повлечет ответственность. Административную. И уголовную. Чтобы избежать последствий, покиньте территорию посольства!

К нему медленно возвращалось зрение. Рассеянным светом прожекторы заливали и великанов – громилы топтались у стены под разбитым окном, рядом с бывшим теннисным кортом. У них были орудия в руках, что-то вроде пожарных багров, видимо, обнесли пункт гражданской обороны. Их животы вздымались и опадали, вокруг башмаков облаком висела пыль, головы казались крохотными и, кажется, почти касались потолка. Их рты были в недоумении разинуты: каждая глотка глубиной в колодец. За окном орала и напирала толпа; Лео отстраненно подумал, что книга, написанная журналистом-соавтором, сожрет память о реальном человеке, и через несколько лет даже близкие знакомые будут верить, что детектив Парсель носил идеально чистые туфли и всегда рассуждал логически.

– Вы хотите справедливости, – он повысил голос. – Вы хотите знать, что убийство в посольстве – не провокация. Так дайте же мне завершить расследование!

До них наконец-то дошел смысл его слов. Великаны переглянулись. А потом захохотали. Они смеялись заливисто, как дети, ведь голос из динамика казался им комическим писком. Контраст между словами и тембром заставлял их ржать, похрюкивая.

Звук их смеха был как пытка. Все кости, все полости, сколько их было в теле Лео, болезненно взвыли.

– Я сотрудничаю с полицией Альтагоры, и я обещаю…

Великаны прибывали и толпились. Ступали по хрустящим осколкам, приближались к особняку, склоняя головы, разинув рты, с азартом и некоторым удивлением. Их мысли читались на лицах: каждый мечтал накрыть оратора ладонью, как лягушонка, взять в пригоршню и рассмотреть повнимательнее.

– …полностью объективное расследование!

Динамик должен быть в десять раз мощнее и ниже по тембру. Тонким кукольным голосом можно ругаться, умолять или зачитывать конституцию – все едино. Их ярость сменилась весельем, а потом любопытством, но для Лео это не победа, а катастрофа, потому что лучше однажды попасть под каблук, чем стать игрушкой в потных ладонях.

– Мы с вами хотим одного и того же! Мы хотим, чтобы убийца предстал перед судом!

Они хотели совсем другого, их желание становилось с каждой секундой все нестерпимее: сцапать таракашку двумя пальцами. Осторожно повернуть. Прижать чуть сильнее, проверяя, насколько он крепок…

Новый шум послышался снаружи, Лео не сразу разобрал его среди рева, грохота и звона в ушах. Те, что стояли ближе к двери, завертели огромными головами, их животы чуть подались назад. Сразу несколько великанов заорали в голос, ругаясь на диалекте, Лео не мог разобрать ни слова. Потом загрохотала дверь, и в комнату ворвался новый великан, ничуть не ниже прежних, но не такой толстый. Лео не сразу понял, что это Эльза, одетая во что-то вроде военного камуфляжа.

Лео впервые увидел ее вот так, целиком, при ярком свете – не изображением на экране компьютера, не силуэтом в окне. Она была огромна, каждая ступня размером с джип-внедорожник. И она орала на толпу, жестикулировала и бранилась, от ее голоса Лео почувствовал, как лопаются сосуды в глазах.

Она встала между толпой и посольским особняком. Сам по себе этот жест ничего бы не решил, но военный патруль, о котором Эльза говорила раньше, все-таки, видимо, прибыл. Правительство Альтагоры здраво рассудило, что разгром посольства не добавит соседям миролюбия, и пока есть призрачный шанс задержать войну – надо им воспользоваться; громилы заколебались, снаружи послышалась автоматная очередь, и Лео потерял слух.

* * *

– Я не слышу.

Она шевелила губами на экране – круглолицая, широкоскулая, злая. Странно смотрела, будто ожидая. Чего ждала – что он станцует, что он взлетит?

Повариха рыдала в комнате для персонала, менеджер ее успокаивал. Секретарь заперся у себя в комнате. По этажам ходили сквозняки: окно, через которое вломились великаны, зияло гигантским проемом, а погода между тем переменилась. Ветер снаружи задувал в особняк. Следовало пройти по всем этажам и накрепко закрыть форточки, но у Лео не было сил.

Эльза поднесла руки к ушам, указательными пальцами дотронулась до козелков, массируя, выразительно глядя, будто пытаясь передать Лео сокровенное знание. Лео подумал и повторил ее жест. То ли массаж великанши сработал, то ли пришло время слуху восстановиться, но внутри правого, а затем и левого уха что-то хрустнуло, и вернулся звук – будто сквозь вату.

– Ого, – сказал Лео.

– Смысл своей выходки объясни мне, пожалуйста, – сказала она прокурорским тоном.

– Э… – сказал Лео. – Спасибо, что позвонила тогда, ты спасла нас, между прочим.

– Почему ты не спустился в бункер? Где логика?!

Логика в его поступках присутствует, конечно. Только она всегда выявляется задним числом. Интуиция командует, Лео выполняет, логика потом находится, как закатившийся под кровать теннисный мячик.

– Ты собирался их удержать?! – у нее раздувались ноздри.

– Но ведь удержал же, – сказал Лео.

Приятно было наблюдать за сменой выражений на ее лице. Лео надеялся, что до настоящей правды Эльза не докопается: ему неловко было признаваться даже себе, что поддался манипуляции, пусть и неосознанной.

«Забейтесь в щелочку», – она сказала. И тем нажала на спусковой крючок, существовавший, правда, исключительно в голове у Лео. Он мог бы ответить ей сейчас: я не спрятался, потому что хотел сохранить достоинство. Но вместо этого сказал вслух:

– Считай, что это меня они испугались и повернули обратно. И не тронули особняк.

Великанша разглядывала Лео сквозь экран, будто составляя его подробный словесный портрет:

– Ты, может, идиот, но точно не трус.

– В вашей культуре почетнее быть трусом или идиотом?

Она запнулась и тем опять его порадовала: он сбил ее с толку. Заставил растеряться. В каких же мелочах он находит удовольствие.

* * *

Повариха перестала рыдать. Теперь она раскачивалась, сидя на стуле в гостиной.

– Господин детектив… Мы звоним, нам не отвечают… Свяжитесь по вашим каналам! Пусть эвакуируют посольство! Нас убьют… растопчут сапогами…

– Ситуация под контролем, – сказал Лео, вылавливая бильярдные шары из луз, собирая с зеленого сукна. – Не волнуйтесь. Скоро мы будем дома.

– Хотите сыграть партийку на бильярде? – желчно осведомился менеджер, наблюдая, как Лео укладывает шары в полированный ящик.

– Почти, – сказал Лео. – Пройдите в ваши комнаты и не покидайте их. Желательно, не подходите к окнам.

Он вышел на порог с тяжелым ящиком в одной руке и компьютером в другой. Великанша бродила вдоль дальней стены, битое стекло хрустело под ее огромными подошвами, от этого звука Лео морозило.

Осколки устилали пол великанской комнаты, в их гранях отражался свет. Лео шагнул и понял, что путь до теннисного корта будет длиннее, чем в прошлый раз. Хоть бы не оступиться и не упасть на эти осколки, проще сразу прыгнуть в мясорубку…

– Ты так покалечишься, – сказала великанша, будто отвечая на его мысли. Ее голос вибрировал в воздухе, больно кусая барабанные перепонки, и одновременно звучал в динамиках компьютера – в человеческом тембре. – Давай я просто переставлю тебя с места на место?

– Если ты ко мне прикоснешься, – сказал Лео, – случится катастрофа.

– Ты обгадишься? – голос ее звучал с издевательской серьезностью.

– Нет, я сфальсифицирую расследование и повешу убийство на великанов. Никто не станет вдаваться в детали. Наши просто начнут атаку.

Она промолчала. Лео не видел ее лица – он смотрел только под ноги, чтобы не наткнуться на осколок, не оступиться и не порезаться.

– Нападение на посольство, – сказала великанша очень тихо, – не было стихийным. Его спланировали и организованно провели. Используя толпу дураков.

– Кто? Зачем?!

– Затем, что ваши все равно начнут атаку, сфальсифицируешь ты дело или нет. Но, возможно, ваши чего-то не знают. И наши не столько боятся войны, сколько приближают ее.

Лео остановился. Деревянный ящик готов был выскользнуть из вспотевшей ладони.

– Чего ждем? – сухо спросила великанша. Стекло под ее ногами перестало хрустеть.

Лео, пошатнувшись, зашагал дальше. Его кроссовки были уже порезаны в нескольких местах. Еще двадцать шагов… пятьдесят…

Если великаны приближают войну, значит, они надеются победить. Техническое превосходство – не панацея, когда противник может взять тебя двумя пальцами, а потом зажать в кулаке. В детстве Лео видел во сне кошмары – как его сажают в коробку вроде обувной, но размером с комнату, накрывают крышкой и продают в магазине для великанов – он игрушка, он домашний питомец для их детей…

Осторожно ступая, он добрался до разгромленного корта. Сетка была растоптана. Поле усыпано битым стеклом. На небрежно расчищенном пятачке Эльза оставила теннисную пушку, похожую одновременно на чемодан и соковыжималку, с пластиковой корзиной наверху и черным хоботом на передней стенке.

Это был предмет, который великанша подобрала накануне. Его роль в убийстве предстояло сейчас подтвердить или опровергнуть.

– Начни с мячей, пожалуй, – сказала великанша.

– Не нуждаюсь в советах.

Желтые мячи полетели один за другим. Их траектория повторялась от выстрела к выстрелу – пушка была точна. Лео представил, как посольский секретарь, в белых теннисных шортах, скачет здесь в свете прожекторов, отрабатывая удар за ударом…

Корзина опустела. Лео загрузил бильярдные шары – те были тяжелы, будто залитые изнутри свинцом. Но ведь и пушка необычная, чрезвычайной мощности, и убийца мог подойти ближе к окнам. Лео прикрыл глаза, воспроизвел в деталях: выстрел. Шар проламывает череп. Убийца поднимается в кабинет, забирает снаряд и только тогда поднимает тревогу…

Пушка глухо крякнула. Первый шар вылетел, описал дугу и упал в нескольких шагах. Лео отшатнулся – осколки разлетелись с неприятным хрустом.

Второй шар упал еще ближе. После трех выстрелов пушка заткнулась, завибрировала, и на табло побежало сообщение о критической поломке.

* * *

Уже через несколько минут, анализируя следственный эксперимент, он искренне не мог понять, как ухитрился поверить в такую чушь: бильярдным шаром? Из теннисной пушки?! Интуиция Лео, его сокровище, сработала на этот раз как генератор случайных чисел. Он снова поддался манипуляции: вслед за великаншей поверил, что улика, найденная на корте, – ключевая.

– Хорошая попытка, – сказала великанша. – Но уж слишком… экзотическая версия.

Стоя у дальней стены, она говорила теперь очень тихо, ее голос не отдавался болью в ушах, но шипел и постукивал, как ветер в бамбуковой роще. Динамик компьютера произносил те же слова правильно и ровно, будто надиктовывая. Странно, но сейчас великанша пыталась щадить его чувства: и слух. И самолюбие.

– Годная версия, – после паузы снова заговорила Эльза. – Вполне в духе Лео Парселя.

– Книга – журналистский вымысел, – он выдавливал из себя слова, как засохшую пасту из тюбика. – Такого Лео Парселя, что там описан, не существует. Это литературный персонаж.

– А расследования? Подлинные дела, на которые ссылается автор, – они тоже вымышлены?

– Нет. – Лео поморщился, не понимая, куда она клонит. – Дела были. Я их раскрыл. А что?

Она молчала, и Лео с удивлением понял, что молчание может быть красноречивее слов.

– Времени все меньше, – пробормотал он, просто чтобы разбить тишину.

– Ты не боишься обвинить своих, – задумчиво сказала Эльза. – А это посложнее, чем выйти навстречу толпе погромщиков… Твое начальство, я думаю, на тебя давит?

Лео промолчал.

– …Потому что мое на меня давит со страшной силой, – забывшись, она заговорила громче, но тут же снова понизила голос. – Но теперь я склоняюсь к мысли, что это сделали наши. Был выстрел снаружи, из модифицированного оружия с оптическим прицелом.

– И это меня ты упрекаешь в «экзотических версиях»?! – взорвался Лео. – Снаряд-то где? Кто его вынес?! Никто из ваших не мог подобраться к дому незамеченным!

– Я читала о неких военных разработках, – помолчав, сказала Эльза. – Извини, без подробностей. Они секретные. Но снаряд, изготовленный по особой технологии, может испариться без следа за несколько минут. Состав воздуха в особняке никто не проверял… А теперь поздно, все отлично проветрилось.

– Но если это так, – Лео охрип, – это значит… Убийство посла было санкционировано на самом высоком уровне. У вас в Альтагоре. Чтобы развязать войну.

Эльза сглотнула так шумно, что Лео показалось, что рядом на берег накатила огромная волна.

* * *

Он оставил на корте пушку, мячи, бильярдные шары. Пусть явится старательный великан-уборщик и выметет все вместе с битым стеклом. Идти обратно было легче – Лео приноровился. Снаружи, за стенами гигантской комнаты, великанские патрульные машины беззвучно мигали красными и синими огнями. Блики дрожали на осколках, Лео казалось, что он бредет не то по пенному морю, не то по тлеющим угольям.

– Я изучала социальные связи вашего посла, – тихо сказала великанша. – Он вел… активную светскую жизнь в отличие от предшественников. Он не считал для себя позором прогуляться по столу, даже во время банкета, даже между бокалов.

Лео скрипнул зубами, представив себе эту картину.

– …И он посещал не только официальные мероприятия. Он ходил в гости, лично, по приглашению – ко многим высшим чиновникам, у него были ровные доверительные отношения с премьер-министром, например. С министром здравоохранения. Он вел переписку – строго по делу, о реформе среднего образования. О принципах здравоохранения, о доступности медицины… Но спрашивал и о семьях адресатов, был в курсе личных новостей…

Лео молчал. До порога посольского особняка оставалось несколько десятков шагов.

– Он не испытывал отвращения к Альтагоре, – задумчиво сказала великанша. – Ни страха. Ни высокомерия. Если ты понимаешь, о чем я.

– За это и поплатился, – сказал Лео.

– Послушай, версия – всего лишь версия. Мы оба сейчас паникуем. Нет ни единого доказательства, что это провокация военных Альтагоры. Нет экспертизы тела. Если бы ты согласился на изъятие – у нас уже был бы отчет криминалиста…

– Если бы это был твой соотечественник – ты бы отдала его криминалистам Ортленда?!

Великанша переступила с ноги на ногу, хрустнуло стекло под огромными башмаками, и Лео только теперь понял, что последние полчаса Эльза не двигалась с места, застыв будто вкопанная.

* * *

Секретарь заперся у себя в комнате и на стук не отвечал. Лео не стал его принуждать – сказал через дверь, что ошибся с обвинением и сожалеет. Было поздно, никто не спал, в отдалении мигали красные и синие огни, напоминая Лео безумные дискотеки его юности.

Компьютер стоял на полу, подключенный к розетке. Горела настольная лампа; расхаживая по коридору второго этажа, Лео переживал самый страшный профессиональный крах в своей жизни.

Ортленд заранее уверен в победе, но Альтагора держит козыри, о которых соотечественники Лео не догадываются. Химическое оружие? Эльза упоминала секретные разработки. Если химическая бомба уже существует, то единственному исполинскому самолету достаточно просто дотянуть до берегов Ортленда. Накрыть собой несколько кварталов – и взорваться, и пусть умирают все…

Пришел вызов от великанши. Лео малодушно захотелось не отвечать: нечего было ей ответить.

Эльза была необыкновенно мрачна, такой подавленной Лео ее до сих пор не видел:

– Отличные новости. У тебя есть шанс.

– На что?!

– Погибший, – сказала великанша, – как ты помнишь, был в теплых отношениях с нашим министром здравоохранения. Я узнала, что на последнем приеме, накануне убийства, между ними случилась крупная ссора.

– Записи, свидетели? – быстро спросил Лео. – Они ведь разговаривали через компьютер, как мы с тобой? Протокол велся?

– Нет. Они общались напрямую.

– Невозможно. – Лео содрогнулся.

– Смотри…

На экране появился черно-белый кадр: запись с камеры слежения в официальном кабинете. Лео увидел человека, сидящего к камере спиной… Нет, великана! Тот утопал в глубоком мягком кресле, а по столешнице перед ним, по черной полированной столешнице металась крохотная фигура, размахивая руками. Маленький человечек что-то орал… пищал, вероятно, еле слышным мышиным писком. Сидящий в кресле подался вперед, склонился над фигуркой на столе, и Лео сделалось страшно. Великан поднес огромную руку к уху, прислушиваясь. Замер на секунду, а потом с силой опустил кулак на стол – жестом раздражения, отчаяния и гнева. Столешница затряслась. Фигурка на столе подпрыгнула, будто на батуте, и, не удержавшись, повалилась на колени…

Изображение пропало. На экране снова возникла Эльза, мрачнее прежнего:

– Они разговаривали без посредников и без охраны. Эта запись – все, что есть.

Лео беззвучно выругался.

– Вскоре после этого инцидента посол уехал. Он был физически цел, но видимо потрясен.

– Это дипломатический протокол – вот так поступать?! – Лео понимал, что теряет самообладание, и ничего не мог с этим сделать. – Так ведут себя ваши министры, это хороший тон, это считается допустимым?!

– Учти, что они часто общались, – сказала Эльза. – Они приспособились друг к другу. Вероятно, раньше такого между ними не было.

– Ты копаешь под своих, – пробормотал Лео, выравнивая дыхание. – Это не просто предположение – это серьезный мотив, и вашим он не понравится…

– …Поэтому меня отстранили от дела.

– Что?!

– Утром министр здравоохранения подал в отставку. Только что стало известно о его аресте.

– В чем его обвиняют, в убийстве?!

– Не теряй времени. Слушай. Они проведут обыск в посольском особняке. Я отказалась подписывать ордер, но они найдут кого-то посговорчивее.

– Но это… неприкосновенная территория. – Лео почувствовал, как немеет лицо. – Погромщиков они могли списать на случайность… Официальный обыск – значит объявление войны.

– У тебя есть несколько минут, чтобы самому найти предмет, который им нужен, – сказала Эльза.

– Орудие убийства, – пробормотал Лео.

– Идиот. – Эльза оскалилась. – Не орудие. В особняке хранится что-то настолько ценное, что наши перестали считаться с любыми приличиями. Ты, великий детектив, я тебя спрашиваю – что это?!

– Я великий детектив, – шепотом сказал Лео. – Ты сейчас зря иронизируешь.

* * *

На экран своего компьютера он вывел одновременно две оперативные записи. Первая была сделана Эльзой – через окно, камерой на палке-штативе. Снимая, великанша вглядывалась в малейшие детали, будто разбирая комнату на части, анализируя предмет за предметом: каждую пуговицу на черном пиджаке мертвого посла. Каждый корешок на полке книжного шкафа – в отдельности.

Лео документировал место преступления иначе. Взобравшись на стремянку, подняв камеру как можно выше, он пытался захватить в кадр сразу несколько предметов и сопоставить между собой: полка книг целиком. Труп на полу – относительно стола и относительно окна. Окно – в сочетании с надорванной шторой и сломанной защелкой.

– Погоди… – Он считывал два видеоряда, чувствуя, как закипает в мозгу разрозненная информация.

– В чем дело? – спросила она ревниво. – Я не вижу ничего нового, что снимала я, что потом снимал ты…

– Ракурс, – сказал Лео.

Он выставил на двух половинках экрана два стоп-кадра – полки шкафа, снятые сверху и снизу.

– Разница в объемах, – после длинной паузы сказала Эльза. – Там дополнительное пространство, внутри.

Лео бросился к книжному шкафу. Понял, что не дотянется, и заново разложил стремянку. Сейф был отлично спрятан, обнаружить его было невозможно, не перетряхивая все книги одну за другой – либо не сравнив два ракурса видеозаписи. И у этого сейфа не было кода – только скважина для ключа.

– В крайнем случае, – сказала великанша на экране компьютера, – чтобы избежать обыска, ты сможешь отдать им… просто отдай эту вещь.

– Эльза, – сказал Лео. – Я тебе очень благодарен за помощь…

– «Помощь»?! – она оскорбилась.

– …Но сейчас я отключаю связь. Это наше посольство и наши тайны.

Он успел увидеть, как она рывком приближает лицо к камере. Открывает рот, чтобы что-то сказать…

Экран погас.

* * *

– Вы знаете в этом здании каждую скрепку. – Лео кивнул на гору технических бумаг. – Где документы на сейф модели «62–12»?

– Их нет, – еле слышно сказал менеджер.

Он, казалось, трезвел с каждой секундой.

– То есть в кабинете посла установлен второй сейф – не задокументированный? Потайной?

– Совершенно… верно.

– И где ключ?

– У господина посла, – сказал менеджер тверже. – Он сам его хранил. Это его… личная собственность.

– Но я не нашел ключа, – сказал Лео. – Ни в кабинете, ни в спальне господина посла, ни в его карманах. У вас ведь есть дубликат?

– Нет, – пролепетал менеджер.

– Через несколько минут сюда явятся великаны, – сказал Лео. – Они проведут обыск, перед этим сняв с особняка крышу. И личный досмотр всех сотрудников они тоже проведут, под микроскопом. Вы сомневаетесь, что они отыщут ключ?

– Личный досмотр?! – послышалось от дверей. Лео обернулся; повариха стояла, вцепившись в приоткрытую дверную створку, как если бы ее не держали ноги:

– Господин детектив… вы не можете этого допустить!

– Я не допущу, – мягко сказал Лео. – Ключ, пожалуйста. Вы знаете, где он?

Повариха поколебалась секунду, потом сунула руку в карман просторных рабочих брюк и вытащила маленький ключ на металлическом кольце.

Менеджер шагнул вперед, протянул руку, будто пытаясь остановить ее.

– Я никого не убивал!

– Мы с ним не спали вместе, – тихо сказала повариха. – То есть вообще да, но не в эту ночь… Он меня… уговорил солгать. У него нет алиби.

– Я не убивал, – с мукой в голосе повторил менеджер. – Когда я вошел… он был уже… мертвый.

* * *

Половину сейфа занимала шахматная коробка. По масштабам великанов – спичечный коробок.

Сюда же в беспорядке были заброшены шахматные фигуры – огромные, литые, со множеством деталей. Даже пешки были такими тяжелыми, что любая партия превращалась бы в силовую тренировку.

– Орудие, – пробормотал Лео, натягивая перчатки.

Металл, из которого была отлита белая ладья, потускнел от засохшей крови. Посла убили сувенирной шахматной фигурой, по весу сравнимой с гантелью.

– Он лежал здесь, – пролепетал менеджер. – Сейф был открыт. Шахматы частью в сейфе, частью на столе… Как если бы он решал шахматный этюд… Только ладья – на полу… Рядом с его головой…

– И вместо того чтобы немедленно поднять тревогу, вы…

– Я испугался! – Менеджер сцепил трясущиеся пальцы. – Сейф, шахматы… мой приговор. Их нет ни в одной описи. Я не должен был монтировать для посла этот тайник, это против правил… Я увяз по уши. Посол мне угрожал… увольнением. Компрометацией. У меня семья, кредиты… И кое-какие грехи, я не святой… Вы же первый назвали бы меня убийцей!

– Но вы не убийца? – с сомнением спросил Лео.

– Я говорю – он был уже мертв! Тогда я решил… вывести себя из-под удара. Я убрал все фигуры обратно в сейф, сложил стремянку…

– И вы думали, их никто никогда не отыщет?!

Менеджер сцепил пальцы на груди.

– Я ждал, что посольство эвакуируют, особняк запрут… или вовсе развалят великаны. Я ждал, что начнется война. И война все спишет…

– То есть вы, – сказал Лео, – готовы были поставить мир на грань гибели, чтобы скрыть свои… грешки?

– Так это я главный негодяй?! – менеджер задохнулся. – Я… всего лишь… а они… они были в сговоре! Они любовники, чтобы вы знали. И они изменники родины! Вот во что они меня втравили – а я понятия не имел в своей наивности! Я подслушал их разговор… случайно… накануне… – Он болезненно закашлялся. – Я знаю, кто убил посла, ну и поделом! Я не хочу быть их сообщником, не хочу. Я во всем признаюсь!

* * *

Секретарь говорил с большим трудом, его голос таял в воздухе, будто пар:

– Я понимал его побуждения… это были благородные… гуманистические идеалы. И с каждым днем… с каждой неделей его решимость крепла. Он говорил: невозможно, недостойно разрабатывать такое оружие. Которое поражает только великанов… но при этом не разбирает правых, виноватых… взрослых, детей… Видите ли, он считал великанов такими же людьми, как мы… и не притворялся. Даже и не надо ждать войны, он говорил. Если вирус «А» существует, синтезирован – рано или поздно его кто-то выпустит на свободу. И Альтагора опустеет… за несколько дней. Он точно знал, как это будет, и рассказывал мне в жутких подробностях. В муках, страхе, в отчаянии они вымрут. Нам достанутся их огромные дома, их колоссальные шахты… которые нам не нужны. Но миллионы жителей Ортленда вздохнут свободно, зная, что больше ни одного великана на свете нет…

Секретарь посмотрел на свои руки, скованные наручниками.

– Он говорил о своих планах, что это милосердие. Что это наш долг… Когда я слушал его, я был его союзником. Но потом, каждый раз… я понимал, что это измена. Настоящая измена родине. Я уговаривал его остановиться. Каждый раз, когда он шел на прием, я ждал его обратно с ужасом. Я не знал, о чем он с ними разговаривает… боялся представить, что он им обещает. В тот раз… в последний… Он уехал на прием, а я пошел на корт, установил теннисную пушку, отбивал и отбивал мячи, и мысленно говорил с ним, и повторял все свои доводы по кругу, еще и еще… А потом он вернулся, и я понял, что что-то случилось, но он не стал со мной разговаривать.

– Вы помогали ему добыть… информацию?

– Нет! – Секретарь подпрыгнул на стуле. – Я не имел к этому отношения. Я даже не знаю, как далеко он зашел в своих планах, удалось ли ему…

– Удалось, – сказал Лео.

* * *

Великаны прибыли через полчаса и на этот раз не стали врываться, крушить и выламывать дверь. Лео получил вызов с канала, которым обычно пользовалась Эльза. На связь вышли несколько собеседников – седой великан, лысеющий великан, пожилая великанша с брошью на платье и сама Эльза, страшно усталая, с кругами вокруг ввалившихся глаз.

– Господин детектив, мы так поняли, что сейчас вы принимаете решения в посольстве, – сказал седой великан. – В рамках оперативных мероприятий мы вынуждены санкционировать обыск здания. Просим сотрудников оставить на месте личное имущество и верхнюю одежду и переместиться в мобильный транспорт, который сейчас подадут.

Снаружи захрустело битое стекло под огромными подошвами. Кабина-переноска с внешней ручкой, как у корзины, опустилась перед крыльцом особняка.

– Представьтесь, пожалуйста, – кротко сказал Лео.

Седой великан на секунду опешил. Потом усмехнулся:

– Меня зовут Генрих Герт, я главный советник юстиции Альтагоры. Я прошу вас сотрудничать – во избежание эксцессов.

– Эксцессов трудно избежать, учитывая, что вы только что блокировали электронные каналы, лишив посольство связи с родиной и нашим правительством. Это очень недружественный жест, – Лео с сожалением покачал головой.

– Нам жаль, если он так истолкован, – холодно отозвался седой великан. – Но время идет. Мы стараемся избежать неэтичных и травмирующих решений. Вам не понравится, если вас будут хватать руками, не так ли?

– Прежде чем хватать меня руками, – сказал Лео, – вспомните о том, что обратный отсчет запущен, и война практически неизбежна. Я знаю, что именно вы надеетесь здесь найти… Да, то, о чем вы только что подумали, советник. Вы пришли за некой вещью, которая, как вы думаете, поможет вам победить. У меня плохие новости – ее больше нет в доме.

У троих на экране изменились лица. Только Эльза смотрела непонимающе; она еще ничего не знает, подумал Лео.

– Это уничтожил не я, – быстро сказал Лео. – Но я вам гарантирую – оно уничтожено. Исходите из этого и попытайтесь предотвратить войну – прямо сейчас.

– Мы все равно начнем обыск! – пожилая великанша дернула уголком рта.

– Нет, – Лео посмотрел на нее через экран. – Это плохое решение. Хорошее решение – немедленно прекратить мобилизацию и подтвердить полнейшее миролюбие государства Альтагора…

Лысый великан отключил звук и связался с кем-то по телефону – Лео надеялся, что ради мирных переговоров, а не для немедленного штурма посольства.

– Обострение отношений между нашими странами случилось после смерти посла, – продолжал он нарочито неторопливо, с расстановкой. – Но, проведя расследование, я с ответственностью утверждаю, что ни спецслужбы, ни правительства Ортленда и Альтагоры не причастны к этой смерти. Это не провокация, и не нарушение договора, и даже не чья-либо личная месть…

Глядя сейчас на экран, Лео каждую секунду осознавал колоссальную разницу между собой и собеседниками, вопиющую разницу в масштабах. Их ноутбуки – размером с зал кинотеатра в мультиплексе. Брошь на плече пожилой великанши – как чеканный щит средневекового латника. Компьютер не уравнивает Лео и великанов, лишь создает иллюзию коммуникации, и Лео не может понять, что за мысли бродят в циклопических башках за маскообразными рожами.

Только Эльза казалась живой среди масок. Только ее лицо он мог выделить среди прочих. Он видел ее растерянность, горечь, удивление – и надежду.

– Я расскажу, как все было, – сказал Лео, обращаясь персонально к Эльзе. – Это займет всего несколько минут.

* * *

– Господин Андерс добыл сувенирный шахматный набор не вполне официально. Используя обходные каналы. Обратите внимание, какое тонкое литье, какая поразительная работа…

Лео повернул компьютер так, чтобы великаны видели и доску, и расставленные на ней фигуры.

– …Как видите, шахматы имеют символическое значение – например, фигура короля стоит на постаменте в виде ладони и держит на ладони другую фигуру, миниатюрную. Сплошной символизм. Оба ферзя представляют собой женщин с этническими элементами в одежде, с характерными чертами лица, вот белый ферзь – большие скулы, тонкие губы, несколько скошенный лоб, – фенотип, характерный для народа Альтагоры. Посол приготовил шахматы в подарок министру и собирался доставить их на прием…

Четыре великана смотрели на него с монитора. Три чужака – и Эльза; страшное напряжение было в их глазах.

– Посол знал, что вирус «А» существует и что он будет применен рано или поздно. Используя связи в среде ученых… некую группу, которая теперь будет, увы, разоблачена… Он получил с дипломатической почтой кое-что. Давайте посмотрим на эту ладью…

Руками в перчатках Лео взялся за белую фигуру на левом фланге и с усилием повернул круглое навершие-башню. Ладья открылась, как термос, – она была полой изнутри.

– Две одинаковые ладьи разного веса, – сказал Лео. – Так я понял, что внутри у некоторых фигур, возможно, есть полости. Эту, монолитную, я с трудом могу поднять…

Двумя руками он приподнял и поставил обратно на доску ладью на правом фланге, со следами крови.

– Тайник? – отрывисто спросил седой великан. – Это было спрятано… в шахматах?!

– Тайник опустел, как видите.

– То есть теперь его содержимое хранится у вас, детектив, – пожилая великанша хищно прищурилась.

– Нет. – Лео взял со стола канцелярскую папку. – Вернувшись с приема, господин посол спустился на кухню и спросил повариху, как включается духовой шкаф… Через несколько минут он умер.

Он замолчал, чувствуя, что ему изменяет голос. Взял чашку с водой и напился – в полной тишине.

– …Повариха, пережив шок, пытаясь занять себя, затеяла выпечку. Перед тем как начать, она надежно вычистила духовой шкаф и выбросила пепел в контейнер. Этот маленький факт защищает ее от подозрений куда надежнее, чем фальшивое алиби…

Он достал из папки два обгоревших фрагмента – тончайший полупрозрачный пластик, неровные края, каждый лоскут размером с ладонь.

– С момента убийства мусор из особняка не вывозили. Я порылся в контейнерах и нашел вот это.

Он выложил фрагменты прямо на шахматную доску. На горелых лохмотьях с трудом можно было различить несколько символов и часть схемы.

– Что это? – тихо спросила Эльза.

– Вакцина, – сказал Лео. – Химическая формула. Была.

Ее глаза потемнели. Лео увидел, как отливает краска от ее лица, как оно делается белым, будто у сувенирной шахматной фигуры.

– Прости, Эльза, – сказал Лео, чувствуя, как нарастает звон в ушах. – Посол готовил для передачи либо готовую вакцину от вируса «А». Либо финальные наработки, но с возможностью быстро поставить производство на поток. Это подтолкнуло бы… местные исследования, не только вирусологию, но и биологию в целом. Министр здравоохранения считал, что победа у него в кармане, но посол усомнился…

– Мелкие, мерзкие твари, – шепотом сказала Эльза. – Плесень. Убийцы.

Погас один из четырех экранов – лицо Эльзы исчезло. Осталось три: лысый великан, седой великан и пожилая великанша смотрели неподвижными оловянными взглядами.

– Усомнился, – повторил Лео механически. – Он…

И замолчал. Великаны ждали; у этих в отличие от Эльзы была железная выдержка.

– То, что вы расцениваете как подвиг и спасение целой расы, господа, – через силу проговорил Лео, – с нашей стороны выглядит как измена родине. Посол колебался, не мог принять решение. Явился на прием без подарка. Неизвестно, о чем они говорили с министром, но министр пришел в ярость… Все мы понимаем его разочарование и обиду. Когда министр так хватил кулаком по столу, что посла подкинуло на столешнице, будто лягушонка… Андерс Плот кое-что понял, господа.

Его собеседники молчали. Любой актер позавидовал бы столь драматичной паузе, но Лео меньше всего сейчас думал об эффекте. Ему надо было просто перевести дух.

– Слишком большая разница в росте, господа. Масштаб… С этим приходится считаться. Получив вакцину, Альтагора рано или поздно явилась бы в Ортленд. И мы оказались бы беззащитными. Поэтому…

Проще было бы дробить камни кувалдой под палящим солнцем, чем говорить эти слова.

– …Поэтому, вернувшись с приема, посол сжег микропленки в духовом шкафу.

Снаружи, в комнате великанов, где стоял особняк, открылась дверь. Лео почувствовал, как тянет холодом из приоткрытой форточки. Трое с экрана молча на него смотрели.

– Кто-то пришел, – с тяжелым сердцем сказал Лео. – Теперь, когда вы знаете, что вакцины нет, может быть, вы удержитесь от штурма посольства?

– Кто убил посла? – отрывисто спросил седой великан.

– Он умер от сердечного приступа, – сказал Лео. – Когда я получу результаты экспертизы… надеюсь, они подтвердят мои выводы.

– От сердечного приступа – с вмятиной в черепе, в луже крови?! – пожилая великанша оскалила желтоватые зубы.

Снаружи тяжело ступал великан – один, насколько мог судить Лео. Пока что один.

– Андерс Плот тяжело переживал свою измену родине. – Лео усилием воли удержался, чтобы не обернуться к окну. – Состоявшуюся измену, хотя и не доведенную до конца. И свое предательство… новых друзей из Альтагоры. Понимаете, он предал всех и ничего не достиг. Шахматы жгли ему руки, он решил убрать их в тайник, поднялся на стремянку, но ему сделалось плохо. Может быть, он пытался позвать на помощь, а может, и нет. Мы знаем только, что он пережил сердечный приступ, упал и, уже падая, ударился головой о… вот об эту фигуру, – рука Лео в перчатке остановилась в нескольких миллиметрах от белой ладьи. – Тем самым он пустил следствие по ложному пути. Впрочем, господа, он сделал это непреднамеренно…

Со звоном разлетелось стекло. Лео вздрогнул и обернулся; Эльза стояла рядом с посольским особняком на коленях и смотрела на него снаружи.

Одновременно вскрикнули великаны на мониторе. Впервые в жизни они получили такой опыт: увидели уроженку Альтагоры глазами Лео, через камеру на его ноутбуке. Огромная, чудовищная великанша заглядывала в комнату через окно. Лео видел свое отражение в бешеных, налитых кровью глазах. Ей достаточно было протянуть руку и щелкнуть пальцами, будто прогоняя назойливое насекомое.

Материализовался кошмар, который Лео видел в детстве. Стали реальностью его самые глубинные страхи. Отступая, он потерял равновесие, взмахнул руками и упал – как накануне упал здесь посол.

ЭПИЛОГ

– Я попросил вас о консультации, – сказал человек в дорогом костюме, – хотя это непривычно и не вполне соответствует правилам. Но учитывая обстоятельства…

– Рад буду помочь, – радушно отозвался Лео.

Они сидели в кафе на крыше высотного офисного центра, на приватной террасе. Горизонт с этой точки зрения казался особенно далеким, а город – особенно прекрасным. Люблю высоту, подумал Лео.

В отдалении, в пригороде, маячило несуразное здание – небоскреб вне гармонии и пропорций. Там маялся, запертый в четырех стенах, посол великанов: на суровой диете. С жестким – вынужденно жестким – контролем потребленной воды. С мониторингом всех физиологических отправлений, чтобы не пострадала местная канализация… А ведь им хуже у нас, чем нам у них, с неожиданным сочувствием подумал Лео.

– Я, как вы знаете, завтра отбываю в Альтагору, – сказал его собеседник. – После всего, что случилось, мне предстоит особая миссия…

Он замолчал и посмотрел выжидательно. Где-то внизу ворковали голуби.

– Да, нелегкая работа, – согласился Лео. – Но очень важно, чтобы в посольстве на Альтагоре постоянно жили наши сотрудники, это доказательство добрых намерений, прочного мира между двумя странами…

– Заложники, – грустно пробормотал его собеседник.

– Не надо так печально, – сказал Лео. – Важно, чтобы с вами рядом работали люди, которым вы доверяете. Вместе легче перебороть тоску по родине.

– Да уж, да уж, – грустно покивал человек в дорогом костюме. – Вероятно, Андерс Плот умер от тоски, не выдержало сердце… – Он бросил острый взгляд через стол. – А знаете, ведь обстоятельства его смерти столь глубоко засекречены, что даже я… даже мне не сказали… всего. Возможно…

Он вопросительно замолчал.

– О нет, – Лео грустно улыбнулся, отхлебывая кофе. – Я знаю не больше вашего. Экспертиза выявила обширный инфаркт, увы. В штатное расписание посольства добавлена должность врача, чтобы предупредить трагедии в дальнейшем. Занимайтесь спортом, ведите здоровый образ жизни… Вот как я. Я сегодня уже пробежал десять километров.

– В той книге, что вы написали, – сказал его собеседник, – есть много полезных советов, в том числе о физкультуре. Прекрасная книга, очень мотивирующая!

– Я рад, что вам понравилось. – Лео посмотрел на хронометр с секундной стрелкой, надетый специально по случаю встречи. – Прошу прощения, я вынужден идти. Искренне желаю вам удачи в должности посла в Альтагоре!

* * *

Его маленькая квартира в историческом центре города давно нуждалась в ремонте, паркет растрескался, обои потускнели. Лео никогда не обращал внимания на такие мелочи, но сегодня вдруг призадумался. Что, если освежить краску в ванной? Или поменять шторы? Если не замахиваться на подвиги – может быть, хотя бы заказать новое офисное кресло вместо старого, клочковатого, будто линяющая змея?

Он никогда не вешал на стены ни картин, ни украшений. Самой стильной и удобной вещью в его доме была беговая дорожка, тренажер; отчего именно сегодня ему захотелось что-то поменять?

Странные мысли рассеялись так же скоро, как и нахлынули. Лео сел к столу и улыбнулся: заранее планировать ничего не надо. Пусть все идет как идет.

Он просматривал варианты отелей у моря, когда пришел международный вызов. По личному каналу. Лео не стал отвечать, как и вчера, но она опять перезвонила. И еще раз.

– Алло, – сказал он, не подключая камеру.

– Привет, – хрипло и как-то очень растерянно заговорила Эльза. Она, кажется, уже не верила, что он отзовется.

И возникла на экране – скуластая, бледная и очень сосредоточенная. Совсем не похожая на злобную великаншу, глядящую в окно посольского особняка.

– Ты в курсе, какой счет тебе выкатят за международный разговор? – Лео поморщился.

– И я его оплачу, – сказала она отрывисто. – Включи камеру! Пожалуйста…

Он вздохнул и выполнил ее просьбу.

– Лео, – сказала Эльза на экране. – Я хочу объясниться.

– Я и так все знаю.

– Нет, не знаешь. – Она смотрела ему в глаза. – У нас в школе, с третьего класса и до выпуска… были обязательные занятия по гражданской обороне. Висели плакаты в коридорах. Очень страшные. Каждый месяц – учебная тревога. Вирусная опасность. Правила поведения. Что делать, если родители умирают. Как выявить симптомы, куда идти, как поступать, если ты уже заражен…

– Эльза…

– Ты можешь меня выслушать?! Когда я поняла, что формула вакцины была совсем рядом… Формула спасения. Отмены кошмара. Освобождения. Андерс Плот мог спасти нас, всех – виноватых, невиновных, детей, стариков… Но не стал. Когда я это поняла, со мной случилась истерика, Лео.

– Я заметил.

– Я знаю, что виновата. Ты не желаешь зла Альтагоре. Ты лучший в мире детектив. Я напрасно тебя обидела… Лео, если бы у тебя была вакцина на руках, ты передал бы ее нам – или уничтожил?

Она выпалила свой вопрос и уставилась на него через монитор, требовательно и одновременно умоляюще.

– Я понимаю, почему ты звонишь и чего от меня хочешь, – сказал Лео. – Но я не стану врать, что передал бы. И не стану лгать, что уничтожил бы. Пойми, один акт шпионажа – не панацея. Рано или поздно вакцину создадут в ваших лабораториях. А наши синтезируют другой вирус. И так без конца. Пока есть Ортленд и есть Альтагора, будет вечное противостояние, и выкинь из головы подростковые этические дилеммы… Все, ты разоришься со стоимостью связи. Удачи, и спасибо за наше сотрудничество.

– Подожди, – проговорила она быстро. – Не разорюсь, не твоя забота. Считай, что я пригласила тебя в кафе и оплатила ужин…

– Что?! – он поперхнулся.

– Я не знаю, как еще сказать, – сказала она, и он с огромным удивлением увидел, что она совсем юная, что она краснеет от смущения, как девчонка. – У меня тут новое дело об убийстве, очень сложное. Может быть, ты проконсультируешь?

Леонид Каганов

Время было

Альфред смотрел в иллюминатор, а я смотрела на его плечи. Он снова был в майке с надписью «If you read this, we are not alone», которую я ему подарила. Майка была застиранной, слово «not» почти стерлось, но мне было приятно, что он носит мой подарок.

– Глупо, да? – пробормотал Альфред, не отрывая взгляда от планеты Голанды, величественно плывущей под раскинутыми батареями нашего звездолета, который уже полгода висел у нее на орбите. – Столько веков надеяться, что не одни во Вселенной. Принять послание за три тысячи световых лет, построить звездолет, проколоть пространство, примчаться сюда… и найти только руины и кости?

Я сделала глубокий вдох – казалось, в каюте не хватает воздуха, хотелось распахнуть иллюминатор, как форточку, чтобы ворвался свежий ветер с этих морей и архипелагов, плывущих далеко под нами. Но вокруг был вакуум орбиты, а про воздух Голанды лучше и вовсе не говорить…

– Ты все о нас, а представь, каково им? Они-то надеялись, что кто-то разумный услышит их сигнал, и в тот же миг они окажутся не одиноки во Вселенной.

Альфред задумчиво кивнул.

– Но есть плюсы, – сказала я.

– Плюсы? – удивился Альфред. – Планета мертвая, цивилизации нет, информации нет, датацентры рассыпались в пыль, Эрик пытается выучить язык по дорожным указателям…

– Есть насекомые и моллюски.

– Они есть и на Земле! – Альфред трагически поднял руки.

– Зато есть наша экспедиция.

Альфред задумался.

– Да, – признал он. – Это лучшее, что случилось в моей жизни. Мы делаем историю человечества. И люди прекрасные, и ты просто счастье. Люблю тебя. – Он чмокнул меня в щеку, сел на пол и приложил ухо к моему животу. – Как там наш Джонни? Мне кажется, он уже шевелится!

– Тебе кажется… – улыбнулась я.

Дверь распахнулась, и в каюту стремительно влетел Жак. Он был похож на взъерошенного попугая.

– Алик, Мила, в столовой… – начал он с порога, но осекся. – Вау, да здесь будет секс! – закончил он с уважением.

– Заходи, Жак! – засмеялась я. – Секса не будет.

– Почему все женщины говорят мне эту фразу? – притворно объявил Жак.

– Даже Алиса? – улыбнулась я.

– Мы, – поспешил объяснить Алик, – просто сидели с Мелиссой и говорили, как хорошо, что мы все встретились…

Жак огладил шевелюру и прошелся по каюте.

– Вы бы все равно встретились! – заверил он. – Ты, Альфред, например, был бы техником по наладке теплиц! А ты бы вызвала специалиста! А он бы такой прилетел к тебе на Луну, все настроил и говорит: «Мэм, работа закончена! Как будете расплачиваться?» И Мила тут ме-е-едленно снимает бретельку…

– Дурак, – улыбнулась я. – Так чем сегодня кормят?

– Кормят? – не понял Жак.

– Ну, ты вошел со словами, что в столовой…

Жак хлопнул себя ладонью по лбу.

– Да! – закричал он. – В столовой! В столовой сейчас начнется доклад Эрика! Нейросеть расшифровала полярную рукопись!

Альфред аж присвистнул.

Я встала так резко, что закружилась голова.

– Моя нейросеть расшифровала полярную рукопись? – жадно спросил Альфред. – Мы теперь знаем язык? Эрик смог ее прочесть? Что там?

– Спойлеров жаждешь? – Жак погрозил пальцем. – Эрик сказал, что там ад. И раскрыта тайна гибели.

Некоторое время мы потрясенно молчали. А затем Альфред расхохотался и хлопнул Жака по плечу:

– Я тебе чуть не поверил!

– Да вы сговорились, что ли? – обиделся Жак. – Шутишь вам – верят. Скажешь правду – ржут. Разве я стал бы такими серьезными вещами шутить?

– Да! – сказали мы с Альфредом хором, и даже сам Жак засмеялся.

* * *

В столовую набилось полсотни людей. Эрик Смоленски стоял у проектора, глаза его сияли. Наконец вошел сам Марк Йоганн решительной походкой и сел в первом ряду, его большая лысая голова покачивалась в луче проектора.

– Начинайте, Эрик! – скомандовал он.

– О’кей, – начал Эрик. – Ну, вы знаете, что на Южном полюсе нашли станцию, где под многометровым слоем льда…

– Знаем, проматывай! – закричал Альфред.

– Правильно! – поддержали его.

Эрик замялся:

– Но в начале я все же должен поблагодарить моих коллег – лингвистов, программистов, которые столько работали над расшифровкой единственного на планете…

– Да к черту предисловия! – снова закричал кто-то, а Марк Йоганн даже постучал ладонью по спинке кресла – то ли в знак согласия, то ли призывая к дисциплине.

– Короче, – выпалил Эрик, – сегодня утром нейросеть нащупала ключевые паттерны и смогла выстроить лингвистический корпус. И рукопись оказалась полностью расшифрована!

Зал взорвался аплодисментами.

– Рукопись объемная, – продолжал Эрик. – Она очень красива. Хотя мы никогда не узнаем, как звучал этот язык на слух. В тексте шаг за шагом описана катастрофа Голанды. Если кратко: цивилизация погибла от мозгового паразита.

В столовой наступила гробовая тишина.

– Этот паразит, – продолжал Эрик, – описан как маленький жучок, обладающий связью с себе подобными. Возможно, что-то вроде телепатии или радиоволн. Вместе они образуют коллективный разум, что-то вроде улья. Альтернативный разум, который поставил себе цель уничтожить цивилизацию. Жучок незаметно проникает в мозг, выпускает нити, врастает в нейронные связи и берет под контроль поведение. С этого момента жертва паразита превращается в ходячее оружие: люди Голанды продолжали вести привычный образ жизни и внешне ничем не выделялись – они так же ходили на работу, смеялись, проводили время с семьей, строили карьеру, но на самом деле уже не были людьми: личность была стерта, а все поступки были направлены на развал цивилизации, захват власти и распространение паразитов. Зараженные совершали обычные с виду действия, в которых трудно было распознать саботаж. Но каждый выполнял свою часть тщательно скоординированной программы, и в этом была их сила. Поэтому о катастрофе узнали не сразу. А когда узнали и пытались организовать сопротивление, было поздно: главные координаторы сопротивления уже сами были частью системы. Вросший в мозг жучок порождал потомство, оно множилось, питаясь тканями, новые паразиты покидали тело и расползались в поисках новых жертв, пока не захватили все архипелаги… Рукопись тоже внезапно обрывается.

Зал потрясенно молчал.

– Господи, – прошептала рядом Алиса, – Я прямо уже чувствую, как у меня в мозгу что-то ползает!

– А это электронный жучок или биологический? – спросил кто-то.

– Биологический, – ответил Эрик. – Описан как маленький конус с жевательной клешней и двумя лапками.

– Так это же светлячок! – неожиданно для себя сказала я.

– Да, – кивнул Эрик. – В рукописи говорится, что тело жучка светится по ночам.

Я вдруг вспомнила снимки светящихся руин Голанды – облепленные светлячками, словно уютный бархат, которым обросли циклопические башни мертвых городов на фоне ночного неба… Теперь светящиеся руины не казались ни трогательными, ни красивыми. Меня передернуло, к горлу подкатила тошнота.

– Эрик, – послышался мягкий голос Игнатуса Дюбуа. – А как люди Голанды могли не знать о светлячках, живя с ними в одной природе миллионы лет? Или светлячки возникли внезапно? Или у них произошла мутация?

– Не знаю, – честно ответил Эрик. – Лучше спросить у биологов. Но с точки зрения лингвиста, светлячок в рукописи – иероглиф «иш». Это известный иероглиф, мы его встречали и раньше, у него много смыслов. На уличных табличках он означает освещение. «Включайте огни перед поворотом». Или: «Распродажа светильников». Рисуется иероглиф именно как конус и вверх две лапки. Поэтому я думаю, что жучок был всегда. По крайней мере еще до эры письменности.

– А как работает связь между жучками? – спросил Альфред.

– Не знаю, – снова покачал головой Эрик. – Возможно, автор рукописи сам не знал.

Марк Йоганн поднял руку, призывая к тишине:

– Коллеги, поблагодарим группу Эрика Смоленски за блестящее открытие!

Овации не смолкали долго.

– Полный текст я выложу в научную базу, если вопросы… – начал Эрик, но Алиса вдруг вскинула руку:

– Светлячок опасен?

– Конечно, – Эрик простер ладони над полом, словно оглаживал планету с орбиты, – результат мы видим, цивилизация уничтожена.

– Нет! – громко сказала Алиса. – Для человека Земли? Для нас?

Все заулыбались, потому что Алиса часто несла чушь, а Жак даже открыл рот, чтобы пошутить, но Эрик оставался серьезным.

– Я не знаю, – сказал он.

* * *

В маленькую каюту Клауса Фара набилась куча народа – сидели на кровати, на столе, на подоконнике. Клаус улыбался белозубой улыбкой, глаза его сверкали, но я видела, что он устал после полета. Если бы не черная африканская кожа, Клаус бы выглядел бледным.

– В общем, – гудел Клаус своим низким голосом, словно в его пухлых губах гуляло эхо, – нам дали на сборы три часа, всех в челнок – и к вам на орбиту. Вся работа всех групп на поверхности планеты закончена по тревоге. База законсервирована, все брошено, образцы остались. Чего ради? Как мне заканчивать диссертацию?

– Она именно по светлячкам диссертация, да?

Клаус кивнул:

– Конечно, в том числе. Хотя светлячки не самый интересный вид. Вот стрекозки! У них же крылья вращаются в панцирной втулке, они как вертолетики! Вообще чума! Никто не думал, что в живой природе может родиться крутящийся механизм!

– А светлячки? – настойчиво повторил кто-то.

Клаус остановился посреди каюты и стал разминать плечи:

– А что светлячки? Ползают. Светятся красиво. Надеваешь скафандр, включаешь музыку, выходишь в руины. Стоишь, а все стены вокруг светятся…

Алиса вдруг поджала губы и отсела подальше:

– И часто ты ходил к ним? Может, ты уже сам… того?

Клаус гулко захохотал.

– Я был в скафандре! – уверил он ее.

– Сходи к Ванде, пусть она тебя проверит… – не унималась Алиса, но на нее зашикали.

– Послушайте, я не верю в паразита, – серьезно сказал Клаус. – Светлячок убил местных людей, потом местных животных, потом морских и с тех пор три тысячи лет работает уличной иллюминацией? – Клаус скривился.

– А почему нет? – спросил Альфред.

– Меня вполне устраивала прежняя гипотеза. О вспышке сверхновой.

– Она не доказана! – возразил Альфред. – Мы не нашли подходящей сверхновой.

– Нашли, и даже не одну, – подал голос Джафар. – Марк Йоганн так считает.

– Он не астроном! – возразила Алиса.

Джафар уставился на нее с изумлением:

– Пресс-секретарь капитана не знает профессии капитана?!

– Марк Йоганн, – с холодным достоинством парировала Алиса, – доктор философии!

– Астрономии.

– Философии! Я видела документы!

– Так называется!

– Джафар, ты совсем дурак?!

Между спорщиками тактично встал Игнатус:

– Ребятушки, мы пришли не спорить. Клаус, расскажи нам, светлячок может вселиться в человека Земли?

– Нет.

– Почему?

– Вообще все другое!

– Но эти люди выглядели почти как мы! – возразил Альфред.

Клаус шумно вздохнул и пошевелил могучими ноздрями.

– Алик, вот ты программист, представь свои программы. Для похожих задач одинаковый дизайн, а внутри разные языки программирования, разный код или что там…

– Не совсем так, – кивнул Альфред, – но я понял, о чем ты. То есть внедриться в землянина светлячок не может?

– Исключено, – заверил Клаус. – Это же фторорганика! Все другое! У них даже вместо хитина фторфунгин. Для них кислород вреден.

– Не всегда, – возразила я. – Кислород им тоже необходим для метаболизма. Растения вообще переносят кислород хорошо, у меня в оранжерее целая грядка местных лиан цветет в земной атмосфере. И многие белки у нас схожие. А местные насекомые, если я правильно помню, выдерживали у Шульца час в кислородной атмосфере и сутки в вакууме?

Клаус повернулся.

– Мила! Ну уж ты-то! Выдерживать и выживать – разные вещи. Я умею задерживать дыхание на восемь минут, это ж не значит, что мне удастся выжить на дне! Метаболизм другой, протеины, клеточные мембраны! Ты сама биолог, посмотри на светлячка, какой из него паразит? Он создан прогрызть дырочку в камне, впихнуть тельце и выставить наружу лапки для защиты!

Все задумались.

– Хорошо грызут? – спросил Джафар. – Скафандр прокусят?

– Да чушь! – вскочил Клаус.

– А что он так бесится? – с подозрением спросила Алиса. – Может, уже прокусили?

Клаус окончательно потерял терпение. Он метнулся к шкафу, вынул свой скафандр и попытался вручить Алисе, но та в ужасе отшатнулась. Тогда он вручил скафандр Джафару.

– Осматривайте! – кричал Клаус. – При мне! Чтоб больше вопросов не было! Ищите дырки! Дуйте! Фонарик дать?

Игнатус кашлянул:

– Ребятушки, нам всем пора, Клаус устал после перелета…

– Я не устал! – возразил Клаус. – Я охренел! От вас! Светлячок не может ничего прокусить! У него нет зубов! У него жевательная клешня, она точит, перетирает! Вы, теоретики, сидите на орбите, ни разу не высаживались на планету и рассказываете сказки нам – полевой группе, которая внизу полгода жила и работала! Хоть один из вас видел светлячка? Вживую, не на фото?

Клаус обвел взглядом собравшихся.

– Дай-ка! – Он решительно протянул руку и забрал у Джафара скафандр. Обшарил карман, затем другой, выудил небольшую прозрачную колбочку и торжествующе протянул вперед: – Смотрите сами!

Никто не шелохнулся.

Я снова почувствовала тошноту.

– Ты… – выдавила Алиса. – Ты пронес светлячка на корабль?

– Мертвый! Специально подобрал уже дохлого! – объяснил Клаус. – Он в керамитовой пробирке! Я с ними три месяца работал, они у меня по столу ползали, а вы мне сказки сочиняете…

Снова наступила гробовая тишина, все смотрели на пробирку и темную горошину, свернувшуюся на дне.

Кроме меня.

Я обняла Альфреда, подтянула к себе и тихо прошептала на ухо:

– Он пошевелился…

– Пошевелился?! – Альфред окаменел и уставился на пробирку.

Я взяла его ладонь и прижала к своему животу:

– Джонни пошевелился…

Альфред перевел на меня взгляд, все еще не понимая, о чем я, но тут Алиса вдруг оглушительно заверещала и пулей выскочила из каюты.

* * *

Я сидела в каюте Алисы и обнимала ее за плечи. Алиса уже не тряслась, истерика проходила.

– Не хочу умирать! – повторяла Алиса. – Мне уже кажется, по голове что-то ползет!

– Никто по тебе не ползет, это я тебя глажу.

– У меня что-то внутри лба шевелится! – всхлипнула Алиса.

– Это страхи у тебя шевелятся, – терпеливо объясняла я. – Не накручивай себя. Светлячок опасен только для них, для местных. Я биолог.

– Ты ботаник! – всхлипывала Алиса. – Вы дальше пробирок ничего не видите! Даже Марк Йоганн не знает, что теперь делать!

– Уж он-то знает…

– Он сегодня сам чуть не плакал!

– Алиса, капитан не может плакать!

– Ты просто не слышала его голос, когда он говорил с Вандой!

– Почему с Вандой? – растерялась я.

– Они же одноклассники, друзья детства!

– Я и не знала…

– Ты ничего не знаешь! Он чуть ли не плакал: Вандочка, не знаю, что делать! На мне страшная ответственность, я отвечаю за людей, у меня были все протоколы – на случай войны, на случай поломки, на случай бунта, даже на случай инфекции, но такого ужаса в инструкции нет! У нас нет связи с Землей, до Земли три тысячи лет! Мы не сможем вернуться, если есть шанс, что привезем угрозу для человечества! И не сможем остаться, потому что Земля вышлет спасательный корабль, и тогда он его встретит, а рукопись и все следы к тому времени уничтожит! – Алиса повернула ко мне заплаканное лицо, я снова налила ей воды.

– Кто уничтожит?

– Враг человечества! Паразит, который будет множиться среди нас! В рукописи сказано, никто не знает, как отличить здорового от… – Алиса вдруг осеклась, подозрительно меня оглядела, брезгливо сняла мою руку с плеча и встала: – Оставь меня, Мила, – глухо сказала она. – Сейчас не время ходить по каютам, сейчас каждый за себя.

Я вздохнула, пожелала ей спокойной ночи и вышла в коридор.

Дошла до мостика.

Здесь было тихо, за огромным иллюминатором снова плыла дневная сторона Голанды. Она была похожа на гигантскую тарелку. Огромная, бесконечно напоминающая Землю, только вместо континентов – мелкая россыпь архипелагов. Словно кто-то щедро накрошил материки как коричневые сухарики в гигантский желтый суп.

За спиной послышался шелестящий звук. Я резко обернулась и вдруг заорала от нестерпимого ужаса: передо мной в нахлынувшей темноте коридора стояло уродливое чудовище в рост человека, пучки его щупалец свисали до пола…

* * *

– Милочка! – раздавался над головой испуганный голос Игнатуса Дюбуа. – Мила!

Я поняла, что сижу на полу под иллюминатором. Глаза, ослепленные океаном Голанды, снова привыкали к вечернему освещению корабля. Передо мной был Игнатус, просто на его плече висели три скафандра, их рукава качались, словно щупальца.

– Что это? – я слабо указала на них.

– Скафандры. Что же еще?

Он перекинул скафандры на другое плечо и помог мне подняться.

– Я провожу вас, – сказал он. – Давайте к лифту, сейчас лучше не ходить пешком.

Мы долго ждали наш неповоротливый лифт, а он все не хотел ехать. Я постепенно приходила в себя, было очень неудобно за эту истерику.

– Игнатус, – сказала я. – Что вы обо всем этом думаете?

– О чем именно?

– Паразит опасен для нас?

Я думала, он рассмеется, мол, какая глупость… Но Игнатус просто пожал плечами. Скафандры на плече всколыхнулись и зашевелили рукавами, как зомби.

– Милочка, это я должен спросить. Вы – биолог, я – инженер.

– Но вы мудрый человек, наверно, самый мудрый, кого я знаю, у вас большой жизненный опыт…

– У меня не было такого опыта, – покачал головой Игнатус. – Я работал в кольцах Сатурна, летал в экспедицию к Сириусу, строил зонды для Солнечной короны… Я нашел для себя три простых жизненных правила.

– Так-так? – заинтересовалась я.

– Правило первое: может быть все. У любого события есть только вероятность. Она бывает высокая или мизерная, но шутка в том, что даже правильно вычислить эту вероятность мы не умеем. Лучшие физики будут трясти формулами и давать руку на отсечение, что зонд выдержит сорок тысяч градусов. А оказывается, в короне дикие вихревые токи, и зонд умирает еще на подлете. И зачем мне отсеченные руки физиков? И зачем мне физики без рук? Понимаете?

– Не очень…

– Попробую объяснить иначе. Мелисса, как вы оцениваете вероятность, что сюда долетит свет электрических фонарей с нашей далекой Земли?

– Ноль, разумеется. Три тысячи световых лет. В Древнем Риме не было фонарей.

– Однако вот он. – Игнатус Дюбуа указал на потолочные ленты.

Я опешила.

– Это совсем другое!

– Другое объяснение. А свет тот же. Согласен, его здесь быть не должно. Но он есть. Очень много невозможного случается просто потому, что мы рядом. Физика обожает наблюдателя, она сделает все, чтобы его удивить.

Я задумалась.

– Второе правило, – продолжал Игнатус. – Рассчитывай только на себя. Тогда будешь расплачиваться за свои ошибки, а не чужие. Это хотя бы справедливо, вы согласны?

Я кивнула.

– Ну и последнее правило: всегда оставайся человеком.

– Даже если в тебе паразит?

– Он всегда с нами, – пошутил Игнатус. – А вот и лифт!

В лифте на всю стену висело объявление:

В связи с угрозой паразитического светляка категорически запрещается включать свет в каютах под страхом расстрела. О любом замеченном свечении просьба незамедлительно сообщать руководителю своей группы.

Капитан звездолета «Конрад Лоренц»

Марк Йоганн Кабрера

– Он с ума сошел? – возмутилась я. – Какой расстрел?!

Игнатус только пожал плечами:

– Поберегите нервы, Мила. Зачем нам свет этой ночью, все равно же спать? А утром появятся комментарии, тогда и разберемся.

Мне оставалось лишь признать, что Игнатус прав. От его спокойного рассудительного голоса я успокоилась. Мы шли по коридору третьей палубы, скафандры на плече Игнатуса мягко шуршали.

– Зачем вам скафандры, Игнатус? – спросила я.

– Выписал со склада себе, жене и дочке. Пусть лежат.

– Но зачем? – удивилась я.

– И вы с Аликом себе возьмите, – посоветовал Игнатус, – потом может не быть.

Я хотела уточнить, но впереди были голоса и свет распахнутой каюты. Кажется, это была каюта Клауса.

– Тут включили свет, нарушив указ капитана! – усмехнулась я.

– Причем сам капитан… – добавил Игнатус, прислушиваясь.

Мы остановились на пороге. Посреди каюты стоял Клаус Фара, а вокруг столпились руководители групп: Шульц, Меламед, Агния Ли, Тагор и сам Марк Йоганн.

– Клаус! – возмущенно выговаривал он. – Как вообще могло такое прийти в голову?! Шульц, Агния, куда вы смотрели?!

– Я слежу за лагерем, а не за сотрудниками, – с достоинством ответила Агния Ли.

– Он со мной не советовался, – пояснил Шульц.

– Где эта пробирка?! – Марк Йоганн протянул руку. – Только не говори, что ты ее потерял!

Клаус надул щеки, открыл шкаф, достал пробирку, не глядя вручил Марку Йоганну жестом, полным презрения, и демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди.

Марк Йоганн неспешно вынул свое любимое антикварное пенсне, нацепил на нос и принялся брезгливо разглядывать пробирку.

– Та самая пробирка? – произнес он звенящим шепотом.

– Да.

– Тот самый мертвый светляк? – просипел Марк Йоганн совсем тихо.

– Как видите!

– Я вижу только прогрызенную дырку на дне.

Клаус опешил. Он дернулся вперед, но Шульц и Джафар проворно схватили его за руки и заломили назад. Клаус не вырывался: он остолбенело смотрел на пробирку и только открывал и закрывал рот.

– Все наружу! – рявкнул Марк Йоганн. – Каюту опечатать! Клауса запереть в шлюз!

* * *

Ванда обвешивала меня датчиками, а в углу сидел Джафар Меламед, уткнувшись в свою планшетку – то ли читал, то ли разгадывал ребусы. Наконец Ванда закончила, села в кресло и уставилась в медицинский терминал.

– Имя, фамилия?

– Ванда, вы это сейчас серьезно? – опешила я.

Джафар поднял голову:

– Мелисса, все серьезно. Вы были в той комнате дважды.

– Имя, фамилия? – без интонации повторила Ванда.

– Мелисса Вольская.

– Возраст?

– Двадцать пять.

– Место рождения?

– Талдом.

– Образование?

– Агротехнолог, бакалавриат, Техасский колледж.

– Если вы встанете на крыльце колледжа спиной к двери, что перед вами? Отвечать быстро! Быстро!

Я снова опешила.

– Во-первых, где вы там нашли крыльцо…

– Еще быстрее!!!

– Ну, стоянка…

Ванда быстро глянула на меня и снова уставилась в терминал.

– Сколько контуров в двигателе электроавтомобиля на Земле, один или два?

– Что?!

– Я задала вопрос! – сурово сказала Ванда. – Ответ знает каждый, кто родился на Земле. Один или два?

– Да понятия не имею! – разозлилась я. – Я что, автослесарь?!

– Достаточно. – Ванда встала и принялась снимать датчики с моей головы.

– Что со мной будет? – спросила я растерянно.

– Все хорошо, Мила, тест отрицательный, – успокоила Ванда.

Я выдохнула.

– А у кого положительный?

– Пока ни у кого.

– Даже у Клауса?

– Даже у Клауса.

– А он вообще работает, этот тест?

Ванда молчала. Я думала, она уже ничего не ответит, но она сказала устало:

– Мила, я не дурее вас. Я врач общей практики, у меня приказ – придумать тест и проверить двести человек экипажа. Что я еще могу? Что капитан еще может?

Я молчала.

– Витамины, что я давала, пьешь по схеме? – В голосе Ванды прорезались заботливые нотки. – Малышу они необходимы. Все, иди. Позови там следующего…

Она отцепила последний датчик, но вдруг нащупала шишку на виске.

– Ай! – дернулась я.

– Это что?! – строго спросила Ванда.

Она по-хозяйски откинула мою челку, словно я была породистой лошадью, и теперь внимательно разглядывая синяк.

– Полка в санузле, – мрачно сказала я. – Упала и ударилась.

Ванда вдруг отошла на два шага и скомандовала:

– На рентген! Полное сканирование! К аппарату, живо!

– Только не рентген! – испугалась я. – Мне нельзя!

Глаза Ванды расширились.

Рядом с ней уже стоял Джафар. Он больше не читал планшетку. В его руке был здоровенный блестящий пистолет. Я смотрела в это дуло – странное, большое, изогнутое в виде русской буквы «П». И почему-то думала: как оттуда вылетит пуля?

– Без резких движений, – произнес Джафар. – Медленно идем к рентгену…

– Нет! – снова закричала я и попятилась к двери. – Мне нельзя рентген! Он же… полное сканирование… – Слова путались, я хотела объяснить, но не могла.

– Стоять! – прошипел Джафар.

Я почувствовала, как меня обдало жаром, и сразу по спине прокатилась волна холодного пота. Я думала в тот момент, что он не шутит. Что он сошел с ума. Нужны были какие-то слова.

– Джафар, ты… в меня выпустишь пулю?

– Строительную скобу. Но голову снесет. У меня приказ, Мелисса, эту штуку капитан для того мне и выдал.

– Но ты же меня знаешь три года! – закричала я, пятясь к спасительной двери. – Мы каждую субботу играем в теннис! Джафар!

– На рентген! – рявкнул Джафар и качнул пистолетом. – Не шевелись! Это приказ! – В его голосе тоже слышались скрытые нотки отчаяния, словно он сам не понимал, как поступить.

Но я уже уткнулась спиной в спасительную дверь и теперь пыталась нащупать клавишу. Нажать – и дверь с жужжанием поедет вбок, я вывалюсь в коридор, а там – сидят люди, друзья, Альфред. Им станет все видно, все слышно, они смогут объяснить…

Я нащупала клавишу. Нажала – и уже сама поняла, что это не клавиша двери. Свет в кабинете разом погас. И тут же в навалившейся тьме раздались подряд три мелких торопливых хлопка. А затем вдруг – резко обожгло живот, словно плеснули кипятком.

* * *

Я слышала звуки и голоса, они были в соседнем мире, но мешали. Наконец я сделала усилие и вынырнула. Надо мной белел потолок и плавало лицо Альфреда.

– Милочка! – говорил он взволнованно. – Как ты?

Я облизнула пересохшие губы. Очень хотелось пить. Вместо живота словно была пустота.

– Где я? – удалось мне произнести.

Я попыталась поднять голову.

– Лежи, лежи! – заволновался Альфред. – Ванда тебя прооперировала, все хорошо!

Рядом с Альфредом появился Джафар.

– Мила, прости меня, если сможешь, я не знаю, как это вышло… – выдавил он и исчез.

– Мила, ну почему? – спросил Альфред. – Почему ты отказалась делать рентген? Что еще они должны были подумать? У тебя же нет паразита! Тебя просканировали с ног до головы!

– Все-таки просканировали? – Я тихо застонала. – Но Джонни… Малышу ведь опасен рентген на этих сроках!

Альфред отпрянул, лицо его вытянулось.

– Так ты из-за этого отказывалась?! Из-за такой ерунды?!

– Ерунды?! Они хотели полное сканирование, это огромная доза!

– Господи, Мелисса… Ну а теперь что? Разве теперь лучше?!

– Что – теперь? – спросила я и почувствовала, как сердце вдруг сжалось и упало в бесчувственную пустоту посередине живота.

– Теперь нет Джонни, – с горечью сказал Альфред. – И мы больше не сможем иметь детей…

* * *

Альфред настоял, чтобы меня перевели из медбокса в каюту. Он ухаживал за мной, носил бульон из столовой. Приходила Ванда, делала уколы и перевязки. Заходил Жак, почему-то тоже извинялся, я попросила его уйти.

Я лежала и смотрела в потолок каюты, и мне казалось, что жизнь закончилась вместе с Джонни. Я была в полусне и плохо понимала, что происходит вокруг.

Передо мной на стене висела панель корабельного селектора. Иногда она включалась, и появлялось лицо капитана с экстренными сообщениями. Помню, он говорил, что объявляет на корабле чрезвычайное положение, берет на себя полное командование и распускает совет групп. Какое командование, если он и так капитан? Днем позже Марк Йоганн объявил, что вторая и третья палубы закрыты, проход только на работу и обратно. Потом было что-то про скафандры, которые обязательно носить всюду, но они выдаются только по спискам. Потом – про комендантский час, запрет покидать каюты в ночное время. Потом – что-то про суд над Клаусом, какое-то единое голосование. Потом – про раздачу кислоты, которая растворяет фторфунгин, для самостоятельного опрыскивания помещений.

Потом Альфред долго шипел пульверизатором по углам, а каюта наполнялась острым кислым запахом, от которого щипало глаза, – забытый вкус детства, когда мы на спор откусывали попки лесным муравьям. С этого дня кислым запахом пропитался весь корабль.

В один из дней Ванда сняла швы и разрешила вставать. К вечеру я уже ходила по комнате, только кружилась голова и накатывала слабость.

* * *

Альфред принес скафандр без рукава. Он рассказал, что скафандры кончились, а техники даже устроили драку. Но Альфред догадался зайти в Сеть и посмотреть ведомости списаний. Нашел в утилизации скафандр с оторванным рукавом и без проблем выписал его. В мастерских заварил обрывок рукава пластиком и предлагает мне ходить и спать в нем, а вторую руку держать внутри, тем более я левша…

Я примерила скафандр, но он оказался велик, а дышать через обогатительный фильтр было тяжело. А главное – я не понимала, зачем все это и что он мне даст, скафандр.

Напрасно Альфред объяснял, что в скафандрах сейчас на корабле ходят все. Что достать скафандр невозможно ни за какие деньги, за скафандры дерутся… Я наотрез отказалась.

В тот вечер мы сильно поругались. Альфред сказал, что раз я не хочу соблюдать приказы капитана и подвергаю опасности себя, то он не может это видеть. И ушел в свою старую каюту, облачившись в однорукий скафандр.

Я осталась одна и долго плакала. Написала сообщение Алисе, что хочу с ней поговорить, но вместо Алисы почему-то пришел Жак.

* * *

Жак был одет с ног до головы в черные мусорные пакеты, и даже шевелюра была спрятана под импровизированной косынкой.

– Это что, теперь так ходят те, кому не достался скафандр? – удивилась я.

– Нет, это я сажусь в углу и прикидываюсь мусором, если слышу шаги, – объяснил Жак. – Комендантский час!

Я не поняла, шутит он или нет.

Жак очень старался меня развеселить, рассказывал анекдоты, показал, как свернуть из мусорного пакета лебедя. Но я видела, что ему не смешно.

– Представляешь, – сказал он наконец, – на третьем году экспедиции выяснилось, что у нас на корабле есть касты! Высшая каста – руководители подразделений, за ними – ученые вроде тебя, ну еще пилоты, а потом плебс, вроде меня: техники, ремонтники, повара и персонал. Низшей касте скафандры даже не предлагали.

– Жак, – спросила я. – А ты сам разве веришь в паразита?

Жак покачал головой.

– Я с самого начала говорил, что это чушь.

– А сейчас что говоришь?

– Сейчас так говорить нельзя, – серьезно ответил Жак. – Сейчас сразу на рентген к Ванде и в список подозреваемых.

– Подозреваемых в чем? – удивилась я.

– Враги человечества, – пожал плечами Жак. – В рукописи сказано, что паразита можно выявить по необычному поведению. Вот и выявляют. Отрицаешь опасность – пособник врага. Сомневаешься в мудрости капитана – пособник врага.

– Ты шутишь? – изумилась я.

– Я не шучу такими вещами! – обиделся Жак. – Давно не до шуток. Ты вообще в курсе, что происходит? Капитан объявил военное положение и сошел с ума. Ему никто теперь не может возразить, совет разогнан, он присвоил полную власть на корабле и все решает только сам, понимаешь? Он теперь никому не доверяет, у него особый карантин и личная охрана из подхалимов – Джафар, Глория, Вигдор, еще пара моральных уродов…

Я вдруг вспомнила рослого белокурого пилота Вигдора.

– Да ладно тебе, Вигдор прекрасный парень!

– Был, – с горечью сказал Жак. – А теперь Вигдор разбирает ежедневные доносы и устраивает в каютах обыски.

– Обыски? – изумилась я.

– Добро пожаловать в новый мир! – с горечью ответил Жак. – Да, у нас теперь обыски по доносам! Услышал подозрительный шум за стенкой – обязан написать донос. Если ты не написал, а соседи написали – значит, ты автоматически под подозрением как сообщник.

– Сообщник кого?! – все не понимала я.

– Сообщник сети паразита, – объяснил Жак. – Если попадаешь в список подозреваемых, твою каюту опечатывают снаружи на карантин, тебе запрещено покидать ее. Половина кают опечатана, куча народу в списке врагов.

– А как же работа? – удивилась я.

– Никак. Все сидят по каютам. Половина систем звездолета уже не работает. Столовая не работает, регенерация не работает, живем на концентратах и сухом пайке. Все сидят по своим каютам и пишут доносы на звуки соседей. Приказ капитана. Несогласные изолированы, остальные согласились, пишут доносы, ищут врагов. Я говорю тебе – капитан безумен. Если на корабле есть главный паразит, то это он!

– Марк Йоганн? – вскричала я. – Наш старый добрый Марк Йоганн?! Да что ты такое несешь, Жак?

Жак испуганно оглянулся и прижал палец к губам.

– Умоляю, не кричи! – прошептал он. – И не вздумай кому-то сказать, что я тебе это рассказывал! И что вообще к тебе приходил! Потому что я в списке, и моя каюта опечатана. И если узнают, мне сразу трибунал и в изолятор, к Эрику…

– К Эрику? – изумилась я. – А что с ним?

– С ним все. Он пытался стереть из базы рукопись.

Я совсем растерялась.

– Эрик? Стереть рукопись, которую сам перевел?

– Не волнуйся, рукопись Альфред восстановил. Эрик плохо понимает в вычислительной технике, но теперь он враг номер два после Клауса, а Клауса уже приговорили. Трибунал постановил, что это уже не Клаус. Он стал неадекватен за две недели ареста.

– За две недели ты бы тоже стал неадекватен! – взорвалась я, хотя изо всех сил старалась не говорить громко. – Это какое-то безумие…

Жак покачал головой.

– Не вздумай произнести это вслух. Клаус сам виноват – и жука принес, и на охранников потом бросился. Просто смирись, что у нас будут следующие похороны.

– Следующие? – переспросила я. – Ты про Джонни? Разве его хоронили? Без меня?

Жак вдруг потупился.

– Прости, – сказал он. – Альфред велел тебе пока не говорить, чтоб не расстраивать. Алисы с нами больше нет.

Я закрыла лицо руками.

– Господи… Алису-то за что?! Она тоже враг человечества?

– Нет, – покачал головой Жак. – У Алисы была слишком богатая фантазия. Так боялась паразита, что заклеила вентиляцию, залила каюту муравьиной кислотой и не проснулась…

Я тихо плакала. Жак молчал.

– Может, ты все-таки шутишь? – спросила я с надеждой.

– Такими вещами не шучу. – Он вдруг картинно встал передо мной на колени: – А вот за лифт прости!

– Эй! – не поняла я. – Встань! Что за лифт?

– Не встану. Сначала прости!

– Прощаю. Какой лифт? Что ты опять натворил?

– Это я сочинил то объявление в лифте в первый день, – вздохнул Жак. – Мне казалось, смешно. Я же не думал, что все поверят и выключат свет. И что ты из-за этого упадешь в санузле, а Ванда найдет синяк и подумает, что паразит, а Джафар начнет стрелять… Я идиот, Мила. Прости меня, если сможешь.

* * *

Я ожидала, что работа поможет мне прийти в себя, но первый рабочий день не принес радости. За время моего отсутствия тут все изменилось. Гафтер, Есико и Сумантра – все были в списке на изоляции, а в оранжереях остались стажеры – Мелик и Дора. Они все перепутали. Две недели салаты росли на минералах томатов. В гидропонной системе упала температура, а оповещение почему-то было выключено, поэтому никто не обратил внимания. Бокс с растениями Голанды был просто выжжен вместе с оборудованием. Уж они-то кому мешали? Казалось, здесь прошлись огнеметом и бушевал пожар. Хотя откуда на звездолете огнемет? Видимо, облили чем-то горючим и подожгли. Для того, наверно, и оповещение выключили, мешало жечь…

В общем, когда объявили экстренный сбор в столовой, я даже обрадовалась.

* * *

В столовой собралась, казалось, вся команда экспедиции. Но так лишь казалось, потому что люди старались рассаживаться на почтительном расстоянии друг от друга, от этого создавалось впечатление, будто столовая полна. Узнать коллег было невозможно – одни сидели в скафандрах, другие – завернуты с ног до головы в черные мусорные мешки с узкими прорезями для глаз. Я даже не могла понять, где Мелик и Дора – видимо, успели переодеться к собранию. Без костюма была только я.

Впереди на возвышении сидели пятеро в скафандрах. Но не в черных планетарных скафандрах – узких, с кислородным обогатителем для выхода во фторводородную атмосферу планеты. Нет, эти пятеро были в скафандрах настоящих, космических – белых, с зеркальным забралом, для наружных работ в вакууме. Все пятеро держали в руках монтажные пистолеты, от вида которых вдруг остро заныл шов.

Казалось, я и правда попала в другой мир. Никто ни с кем не общался – в зале стояла тишина, как в кинотеатре. Все сидели и ждали. Наконец один из белых скафандров отщелкнул забрало и со скрипом поднял. Это был Марк Йоганн. Он и правда изменился – постарел, стал жестче и напоминал теперь старого генерала.

– Коллеги, все в сборе? – отчеканил он без интонаций, оглядывая зал.

Зал молчал.

– Начнем… – Он встал и прошелся вдоль первого ряда.

На соседнее кресло рядом со мной сел однорукий скафандр. Отщелкнув обогатитель, он наклонился ко мне и прошептал:

– Ну, привет. Слушай, я хотел извиниться, что накричал вчера…

– Извинись, раз хотел, – ответила я тоже шепотом.

– Извиняюсь! – кивнул скафандр и снова защелкнул обогатитель.

Я стала слушать, о чем рассказывает Марк Йоганн.

– …враг оказался так близко к человечеству, как мы даже не могли предположить, – говорил он как на лекциях, которые я любила, только в голосе его теперь исчезли мягкие нотки. – И пусть цивилизация Голанды опередила нашу на тысячи лет, но сегодня именно мы, дети Земли, обязаны поднять знамя, выпавшее из их рук. Чтобы дать отпор паразиту. Чтобы сохранить единственную цивилизацию гуманизма и разума! Нашу общую цивилизацию!

Марк Йоганн устремил взгляд поверх голов. Зал пришел в движение и разразился подобострастными аплодисментами.

– Мы знаем, что паразит здесь, – продолжал Марк Йоганн. – Мы знаем, что он среди нас. Мы знаем, что он уже проник в наши ряды, и число жертв будет расти. Но не знаем, кто из нас уже перестал быть человеком и выполняет план врага. Поэтому вся надежда – на нас. Единому разуму паразита мы можем противопоставить только нашу сплоченность! Сейчас не время для ссор, не время для выяснения отношений. Не время для драк! – Капитан остановился рядом с человеком, у которого из складок мешка торчала рука в белой лангетке, подвязанной к шее. – Да?

– Виноват, товарищ капитан… – глухо пробормотал человек с лангеткой, кажется, это был Говард из мотористов.

Капитан снова двинулся вдоль рядов. Он попытался привычным жестом заложить руки за спину, но пухлый скафандр не дал этого сделать, руки спружинили и разлетелись. Похоже, он носил скафандр не часто.

– Наша единственная стратегия, коллеги, это терпеливо, целенаправленно выявлять сеть врагов, растущую в наших рядах. Люди, переставшие быть людьми, не смогут маскироваться вечно. Рано или поздно они себя проявят. Неожиданным словом. Странным поступком. Попыткой нарушить единство коллектива. И это – единственный наш шанс. Шанс выловить и обезвредить врага в наших рядах раньше, чем он сумеет размножиться и погубить нас всех. Бдительность, наблюдение, тесты и проверки – вот сейчас наше оружие. Я предлагаю не только продлить комендантский час, но и объявить военное положение. Выход из кают даже в рабочее время – только по особому пропуску, который буду выдавать лично я. Кто за?

Зал пришел в движение, взметнулся лес рук.

– А может, кто-то против? – прищурился Марк Йоганн.

Все опустили руки, и тут он вдруг заметил меня:

– А почему вы пренебрегаете защитой, Мелисса?

– Она первый день с больничного! – вскочил Альфред.

– Почему ее никто не проинструктировал?

Все молчали.

Я не выдержала.

– Простите, Марк Йоганн, а какой смысл в этом маскараде? Если паразит смог проточить керамитовую пробирку, разве он не протрет полиэтилен?

Повисла гнетущая тишина. Сидящий впереди мусорный мешок обернулся и вполголоса прошептал голосом Жака:

– Молчи!

– Ясно-о-о… – протянул Марк Йоганн. – Вернемся к повестке и обсудим завтрашнее мероприятие. Мелисса, вы руководитель оранжереи и управляете корабельным резервуаром. Вы можете послать команду подачи воды в шлюз?

– Меня опять тестируют, что ли? – насторожилась я. – О’кей, в шлюзе разведен гидрант для наружной системы пожаротушения. Да, шлюз можно наполнить водой из резервуара. Да, у меня есть доступ с рабочего планшета.

– Вот завтра и включите, – подытожил Марк Йоганн.

Однорукий скафандр взволнованно вскочил:

– Капитан, она же только с больничного, не заставляйте ее…

– Не заставляйте меня повышать голос! – вдруг заорал Марк Йоганн. Я и не думала, что этот мягкий пожилой профессор умеет так орать. – Или вы уже не в наших рядах, Альфред?

Однорукий скафандр сел.

– Мелисса, жду вас в шесть утра на мостике, и не забудьте свой планшет.

* * *

Ровно в шесть я пришла на мостик. Там уже стояли Джафар, Тагор, Вигдор и сам Марк Йоганн – почему-то они были без скафандров, в парадных кителях, как в день старта. Я снова была одета не как все – в дурацком мешке, который клеила скотчем до утра. Но мне никто ничего не сказал.

Мы прошли по коридорам к лестнице, соблюдая дистанцию. Спустились на технический этаж и остановились у предшлюзовой.

– Мелисса, – проскрипел Марк Йоганн, не сводя с меня глаз. – Вынимайте планшет, входите в аккаунт и включайте полное наполнение шлюза.

Я пожала плечами и сделала то, о чем он просил.

Лицо Марка Йоганна просветлело, и он вдруг положил мне руку на плечо:

– Спасибо, Милочка, от всего сердца! Я всегда в тебя верил.

Я все еще не понимала.

Марк Йоганн нажал клавишу, и створки предшлюзовой расползлись. От шлюза нас теперь отделяла лишь гермодверь с круглым окошком из бронестекла, изнутри по этому иллюминатору сейчас хлестала вода. Марк Йоганн вынул сложенный вдвое лист и надел свое пенсне.

– Именем закона Земли! – объявил он. – Властью капитана! Единым голосованием коллег! Тело, принадлежавшее Клаусу Фара и захваченное паразитом, приговаривается к уничтожению!

Только тут я заметила, что за иллюминатором кто-то бьется в водяных струях. Я открыла рот, чтобы закричать, но голова закружилась. Кто-то меня подхватил и помог мягко сесть на пол.

Не знаю, сколько прошло времени.

Когда мне помогли встать, за иллюминатором уже была ровная пелена воды, как в аквариуме.

Марк Йоганн произнес, глядя на часы: «Достаточно, потом отнесете тело в рефрижератор». И вышел из шлюза.

– Мелисса, идти можете? – спросил Тагор, задержавшись, и, не дожидаясь ответа, смущенно кивнул: – Ну, догоняйте…

Я осталась в шлюзе одна.

Стараясь не оборачиваться, держась за стенки, заковыляла следом.

Не помню, как добралась до каюты и упала на кровать, не снимая мусорных мешков.

* * *

Очнулась я от того, что меня рывком выдернули из кровати и поставили на ноги.

– Мелисса! – Взбешенный Марк Йоганн грозил у моего лица скрюченным пальцем, а глаза его пылали сатанинским огнем. – Где он?!

– Кто?

– В столовую ее! – скомандовал Марк Йоганн, и меня потащили по коридору.

В столовой снова собрались все. Меня вытолкнули в центр.

– Мелисса Вольская! – заорал капитан. – Где Клаус Фара?!

Я молчала.

– Ты осталась в шлюзе, когда мы вышли, слила воду и вынула тело! – орал Марк Йоганн. – Ты знала, что он умел задерживать дыхание! Кто еще знал?

Все молчали.

– Только так мы и выявим всю сеть! Именем закона Земли! Властью капитана! Объявляю голосование коллег! Перед нами тот, кто помог сбежать и уйти от казни тому, кто принес паразита! Кто считает, что он тоже достоин казни? Прошу поднять руки! Единогласно? Нет? – Марк Йоганн оглядел зал: – Альфред, ты разве против?

– У меня руки нет в скафандре… – произнес Альфред тихо.

– Так подними другую!

Альфред поднимал руку медленно и скрючившись – словно школьник, который не уверен в своих знаниях.

* * *

Меня запихнули в медицинский бокс к Эрику. Эрик был лохматый и небритый. Всю ночь мы сидели друг против друга, как в старые времена, и просто говорили обо всем на свете. Эрик рассказывал про египетские пирамиды, к которым до сих пор вопросы, и про календарь майя, с которым давно понятно все. Я тоже что-то говорила – про детство, про колледж, про Луну, про свою первую стажировку в Антарктиде.

– Слушай, – перебил Эрик. – А как это вообще – в Антарктиде?

Я пожала плечами.

– Как здесь. Стены, каюты, столовая, тренажеры, оранжерея. Можно одеться и выйти наружу. Я один раз вышла, и больше не хотелось. Я всего-то была месяц.

– А чем там занимаются? – спросил Эрик.

– Все как у нас. А почему ты спрашиваешь?

Эрик помолчал.

– Знаешь, Мила, я все думаю про того человека. Ну, который писал летопись катастрофы. Он там был один на полярной станции, представляешь? Внизу – реактор, кругом – погодные терминалы и связной пункт, наверху – минус девяносто и слой снега из фторводорода. А он сидел и писал свою рукопись – как никто у них не писал лет двести… Понимаешь? Не с планшетом сидел, а кисточкой выводил на тряпичной ленте, как в древности, – иероглиф за иероглифом… Так и умер за столом, так его и раскопали с этой кисточкой. И вот планшеты давно размагнитились, а его рукопись во льдах как живая.

– Думаешь, он знал, что так будет? Писал специально для нас?

Эрик улыбнулся и покачал головой.

– Знаешь, Мила, чем больше думаю, тем больше мне кажется, что он для себя писал. Ему нравилось писать, понимаешь? У них все надписи были электронные, только указатели и таблички кое-где сохранились, но тоже не от руки написанные. А он писал рукой. Специально изучал каллиграфию, привез себе с архипелага кисточки, краску и катушки специальных лент. Чтоб сидеть и писать, чтоб время было и ничего не мешало! Понимаешь?

Я покачала головой.

Эрик вздохнул:

– Если ты не понимаешь, они тем более не поймут. Роман он сочинял фантастический, вот что я думаю!

Я усмехнулась и потрепала Эрика по стриженой макушке.

– Эрик, гуманитарий ты наш добрый. Нет, это документальная рукопись.

– Да он даже озаглавил ее «Иш»! «Светлячки»!

– Все бы так озаглавили на его месте, – вздохнула я. – Ты, наверно, давно не видел Марка Йоганна. Мы же всегда шутили над ним, над его этими манерами, поклонами, над пенсне. Помнишь, как ходили слушать его лекции о Большом взрыве и Магеллановом Облаке? А теперь это не человек больше, это дьявол! Ему только крови надо. У него и тон другой, и голос, и мысли не его. Он заставил всех подчиниться, и все боятся! Это то, о чем предупреждала рукопись: светлячок первым делом поражает руководителя. А остальные начинают выполнять безумные приказы – одни от страха, другие просто верят. А те, кто понимает, что происходит, ничего сделать уже не могут… И вот именно это у нас и случилось.

Эрик качал головой. Похоже, он не понимал до конца все то, что стало ясно даже мне.

– Эрик, он тебя приговорил к казни! Ты когда-нибудь вообще думал, что живой Марк Йоганн тебя приговорит к казни?!

Эрик не ответил.

– Скажи, Эрик, зачем ты хотел уничтожить рукопись?

– Не хотел, а уничтожил! – гордо сказал Эрик. – Потому что увидел, какое началось безумие. Нельзя изучать культуру по единственной фантастической книге!

– Но ты лингвист! Ты бы не смог уничтожить памятник культуры!

– Я вычистил все файлы, а одну копию спрятал так, что никто не найдет полвека! Только не спрашивай, все равно не скажу.

– Ее уже нашли.

Эрик посмотрел на меня, не понимая, а потом просто обхватил голову руками. Дальше мы сидели молча.

Наконец дверь щелкнула, и появились Джафар с Тагором.

– Эрик Смоленски, на выход, – скомандовал Джафар. – Без вещей.

Эрик оглянулся на меня и поплелся к выходу.

Через какое-то время Джафар и Тагор вернулись.

– Мелисса Вольская, на выход. Без вещей.

* * *

Сбоку от двери лежал большой сверток черного полиэтилена – словно кто-то из экипажа прилег поспать, укрывшись с головой. А посередине комнаты на таком же черном, расстеленном на полу полиэтилене стояла я. Напротив стояли Тагор и Джафар с обнаженными пистолетами. Марк Йоганн уныло читал с листа:

– Именем закона Земли… Властью капитана… Единым голосованием коллег…

– Марк, я не буду, – вдруг сказал Джафар.

Капитан уронил лист и испуганно выхватил свой пистолет. Но на него никто не нападал – Джафар лишь бросил свой пистолет ему под ноги.

– Джафар Меламед!!! – заорал капитан срывающимся голосом. – Это приказ!!!

– Я больше не подчиняюсь твоим приказам, Марк, – спокойно ответил Джафар.

Марк Йоганн не стал спорить – он быстро поднял свой пистолет и методично высадил в Джафара все крепежные скобы. Джафар уже давно упал, а капитан все нажимал и нажимал кнопку, пока вместо хлопков не появились сухие щелчки. Тогда он повернулся к Тагору и кивнул в мою сторону:

– Заканчивай…

Тагор поднял пистолет, прищурил один глаз – и наступила тишина. В этой тишине слышались приглушенные крики и звуки борьбы за переборкой. Тагор недоуменно посмотрел на капитана, и в этот момент дверь распахнулась. В рубку ворвалась Ванда, на ней висел Вигдор, пытаясь ее сдержать, но в этой сухонькой старушке оказалась необычайная сила.

– Остановитесь! – властно крикнула она.

Тагор опустил пистолет, словно ему было все равно.

– Это не Мелисса выпустила Клауса! – сказала Ванда. – Техники отследили сигнал, он был не с ее планшета!

– Техники? – прищурился Марк Йоганн. – Ее Альфред?

– Не только, – сухо сказала Ванда. – С ее планшета можно подать воду, но нельзя открыть шлюз.

– Это правда, – вдруг растерялся Марк Йоганн. Он нелепо поправил пенсне и на миг стал тем добрым дедушкой, которого мы так любили. – Значит, у нее был сообщник?

– Вот и ищи сообщника, – сказала Ванда. – А ее не трогай. Я лично ее забрала из шлюзовой и отпаивала успокоительным в медбоксе, поэтому точно знаю, что это не она. Да, Мелисса?

Это была неправда. Но я кивнула.

Марк Йоганн недоуменно перевел взгляд с Ванды на меня, а потом вдруг подошел ко мне и обнял.

– Прости меня, Мелисса, – снова сказал он прежним теплым голосом. – Я вообще уже не знаю, что думать и как все это остановить… Зайди ко мне завтра, будет серьезный разговор по оранжерее.

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты, легко перешагнув черный сверток у двери.

* * *

Я переводила взгляд с Игнатуса на Жака, с Жака на Ванду, с Ванды на Клауса – живого и здорового.

– Не понимаю, – повторяла я.

– Что тут не понимать? – не выдержал Клаус. – Он убил кучу народа. Он чуть не убил тебя. Он объявил половину корабля врагами. И вот его новый приказ: мы должны стать людоедами и есть трупы товарищей. И ты до сих пор не веришь в паразита?

Я помотала головой, закрыла лицо руками и расплакалась.

– Тише, девочка. – Ванда погладила меня по голове. – Ты сама слышала – он объявил это на весь корабль. А знаешь, сколько у нас трупов в рефрижераторе? Уже одиннадцать. Да, и еще Агнесса Ли.

– Агнесса?! – закричала я.

– Ее кто-то задушил на верхней палубе из-за скафандра.

– Тоже Марк Йоганн?!

– Скорее, кто-то из мотористов, – подал голос Дюбуа. – Все же перепуганы до смерти. А капитан работает открыто и по-крупному. Сегодня – приказ о переработке трупов. А завтра – не удивлюсь, если он предложит взорвать наш корабль.

– Зачем взрывать корабль? – опешила я.

– Ну, объяснит как-нибудь. Военная необходимость, скажет, долг… И Тагор выполнит. И Шульц выполнит.

Я вытерла слезы и оглядела собравшихся.

– Так что вы от меня хотите?

– Милочка, – тихо сказал Игнатус, – у нас не очень много вариантов и совсем нет времени. Ты у него сейчас снова вне подозрений, план по трупам пока выполнен. Он вызвал тебя завтра поговорить об оранжереях. Ты пойдешь к нему. Без оружия – на входе сканеры, на входе Тагор, Вигдор, остальные фанатики, две линии охраны. Он будет сидеть в своем кресле, развалившись. Тебя посадит на другой конец стола, напротив. Вы будете говорить про оранжереи. Как перерабатывать трупы в белок или как добавлять их в почву – я не разбираюсь в этом, он тоже. На нижней стороне столешницы будет прикреплен монтажный пистолет. Он будет направлен ровно ему в сердце. Тебе надо просто под столом взяться за рукоять и нажать кнопку. Все. Дальше мы.

– Откуда там пистолет? – тихо спросила я.

– Тебе лучше не знать подробностей, – произнес Дюбуа, и я вдруг вспомнила Олесю, его дочку, которая рано утром, пока все спят, делает обход по столовой и кабинетам и проверяет уборочных роботов.

– То есть, – сказала я растерянно, – у нас заговор? У нас появилась подпольная группа, которая задумала убить капитана?

– Именно, – кивнул Жак. – И довольно большая группа.

– Но почему я?

Все разом загудели, но Дюбуа поднял ладонь.

– Мила, – сказал он, – пойми, у нас нет выбора. У нас есть только малая кровь или большая кровь, выбор делаешь ты. У тебя одной появился шанс туда войти и это сделать. Шанс один, выпал случайно и больше не повторится – никому из нас давно нет доступа в его кабинет. Если ты уберешь капитана, ты сохранишь жизнь Шульцу, Вигдору и всей остальной команде фанатиков. Может, даже твоему Альфреду, ведь он в патруле. Я уже не говорю, что ты сохранишь жизнь многим из нас. Может, Жаку. Или Ванде. Или мотористам. Но если ты не сможешь убрать капитана, все равно будет стычка, и она кончится большой кровью и большими казнями. Кровь все равно будет. Просто от тебя зависит, река или ручеек. Понимаешь?

Я всхлипнула и кивнула. Жак подал мне салфетку, и я прижала ее к лицу.

– Просто помни, – повторил Дюбуа, – капитана нет, перед тобой паразит. И есть шанс, что паразит не размножился, он пока один. Но он внутри капитана. Если ты его сможешь убрать, есть шанс победить.

Я покусала губы и подняла на него взгляд:

– Мы хотим убить капитана. А ты уверен, что мы не заражены?!

– Сама головой подумай, – ответил Клаус.

* * *

Я сидела на стуле. Но капитан Марк Йоганн Кабрера не сидел предо мной в кресле, как обещал Дюбуа. Я уже несколько раз тайком протягивала руку и щупала холодную рукоять монтажного пистолета – он был на месте.

– Говоришь, ресурс гидропоники на исходе?

– Да, – отвечала я.

Марк Йоганн нервно дышал за моей спиной, мне казалось, что он знает про монтажный пистолет.

– А поднять нужные минералы с планеты? – спрашивал он.

– Нужен химзавод. Там же фторорганика, ее надо как-то отделять.

– Значит, я прав. Единственный путь – добавлять человеческий белок, ставший ненужным.

Сердце ухнуло и забилось – я вдруг вспомнила, что, наверно, в рефрижераторе хранятся и останки Джонни.

– Мы люди, а не людоеды, Марк Йоганн, – тихо сказала я.

Капитан остановился за моей спиной, а затем вдруг пошел к своему креслу. Я смотрела на него – он страшно постарел, но по его лицу катились самые настоящие слезы.

– Простите, – выдавил он и полез дрожащей рукой в карман.

Вынул пенсне. Вынул старинный карандаш. Вынул белый тряпичный платок и шумно высморкался.

– Мелисса! – сказал он с отчаянием. – Что мне делать? Я не маршал, не спецназовец! Я ученый, но я отвечаю за экспедицию. У меня на борту сбежавший паразит, который рано или поздно съест всех, а затем направит корабль на Землю и убьет человечество, пример перед глазами!

На всякий случай я кивнула. Я надеялась, что он развалится в кресле и немного сползет, как обещал Дюбуа, но он сидел прямо, обхватив голову руками.

– Мы не можем вернуться! – продолжал он. – Мы заражены и несем угрозу. Мы не можем остаться – у нас на исходе ресурсы. Мелисса, разве же я не понимаю, как мерзко использовать трупы? Но вся наша жизнь – это круговорот элементов, мы на корабле дышим воздухом, которым дышали. Пьем воду, которую, простите, уже пили. По закону корабля, умерших мы должны отстрелить капсулой в пространство. Но мы потеряем органику! Я предлагал просто перерабатывать и хоронить тела в оранжерее, чтобы дать жизнь растениям, которые дадут жизнь нам. А вы там все шепчетесь по углам: людоед, людоед… Разве я не понимаю? Разве мне не доносят, что происходит?

Он замолчал.

– Какой же у нас выход? – спросила я сухо.

– Я не знаю! – с отчаянием всплеснул руками Марк Йоганн. – Я ищу выход, я схожу с ума, но выхода нет! Я должен принять решение, которое не могу принять! Если мы вернемся – мы привезем паразита на Землю и погубим все человечество. Если не вернемся, Земля пришлет новый корабль, паразит полетит на Землю на нем. Наш единственный выход – оставить на орбите радиобуй с информацией о случившемся, а корабль взорвать вместе с паразитами. Да, погибнут две сотни прекрасных людей… Но так мы предотвратим пандемию и спасем человечество! Но я не могу это сделать. Ведь я человек, и вы – мои люди. Мелисса, у меня нет больше сил. Хотите, я застрелюсь, а вы останетесь решать без меня? Вот скажите: да или нет? Как скажете, Мелисса, так и сделаю…

Он вдруг успокоился, словно приняв неизбежное решение. Открыл ящик, выложил перед собой монтажный пистолет – точно такой же. И теперь смотрел на меня, ожидая ответа, – старый, больной, сломленный человек.

Я закрыла лицо руками и молча выбежала из кабинета.

* * *

– Как прошла встреча? – спросил Тагор.

Я не ответила.

* * *

– Ну? – спросила Ванда, поджидавшая меня за второй линией охраны, за мостиком в коридоре.

Я покачала головой, и Ванда подняла руку, давая кому-то сигнал.

Тут же мимо меня пробежали несколько скафандров, из бокового коридора вылетел Клаус с двумя монтажными пистолетами в руках. Послышались хлопки и сдавленные крики.

Я не оборачивалась. Я шла по коридору как зомби, наверно, в свою каюту. Дверь одной из кают была выбита, она валялась в лоскутах пластиковых карантинных лент. Это была комната Клауса. Наверно, ему пришлось ворваться и взять какие-то вещи перед атакой. В комнате царил беспорядок, и до рези в глазах пахло муравьиной кислотой.

Я вошла и остановилась. На полке шкафа до сих пор валялась та несчастная пробирка.

Я взяла ее в руки – дырочка на дне была аккуратно проточена. Я положила ее обратно на полку, вздохнула и опустила голову… И вдруг увидела светлячка.

Он лежал на полу прямо под полкой, у самой кромки шкафа. Теперь он не был похож на свернутую горошину – лежал вытянувшись всем тельцем, скрестив тощие лапки, и чем-то напоминал привидение Каспера из детства.

И конечно, он был абсолютно, безнадежно мертв: вылезти в кислород и упасть с полки вниз – вот и все, на что его хватило.

Я взяла на ладонь эту сухую крошку бывшей инопланетной жизни и понесла к людям – в надежде, что еще удастся что-то объяснить и кого-то спасти.

* * *

Альфред смотрел на меня, а я смотрела в иллюминатор.

– Глупо, да? – говорил он.

Я молчала.

– Что мне сделать, чтоб ты меня простила? Я хочу, чтобы все осталось в прошлом. Все уже простили друг друга, почему ты не хочешь?

– Потому что ты вел себя как чудовище. Ты записался в патруль, ты арестовывал людей.

– Все вели себя так!

– Ты голосовал за мою казнь.

– Все голосовали!

– И ты.

– Но я верил, что ты невиновна!

– Верил и голосовал. Да и не думаю, что ты верил в мою невиновность…

– Конечно, верил! Я же видел логи! Я знал, что это Дюбуа слил воду из шлюза и вытащил Клауса. Вечная память им обоим…

Я обернулась и посмотрела на него.

– Ты знал это и не сказал?

– Меня бы просто убили вместе с тобой! – объяснил Альфред. – Всем же ясно, что мы в сговоре. А так – видишь, как хорошо все в итоге обошлось…

Я отвернулась и снова смотрела на Голанду – крошечную, едва заметную искорку рядом с навсегда удаляющейся звездой.

– Ну а что я? – снова повторил Альфред и развел руками. – Такое время было.

Март 2020

Москва – Санкт-Петербург

Михаил Гаёхо

Человек послушный

В сказанном слове – веление выслушать.

Возможно, проф. Б. Ф. Поршнев

– Скажи, – спросил Жваков у Бакина, – если бы тебе предложили отдать свой какой-нибудь жизненно важный орган для продления жизни нашему дорогому и любимому, ты бы согласился?

– Странный вопрос, – сказал Бакин и задумался. – Наверное, он с каким-нибудь подвохом.

«Без всякого подвоха», – хотел сказать Жваков, но не успел.

В аудиторию вошел человек и нарисовал на белой доске фигуру, очерченную неровной извилистой линией.

И они стали смотреть.

– Это, допустим, мозг, – сказал человек. – Сходства, конечно, мало, но это несущественно. Я мог бы придать ему форму круга или даже прямоугольника. И так было бы в своем роде даже нагляднее – не отвлекало бы от сути. А в мозгу – мысли. – Человек поменял цвет фломастера и изобразил внутри фигуры несколько красных закорючек.

– Кто это? – шепотом спросил Жваков у Бакина.

– Хиросиг, профессор, – шепотом ответил Бакин.

– До мыслей, пожалуй, еще далеко. – Человек добавил несколько закорючек к своему рисунку. – Скажем так: заготовки возможных мыслей – слова, образы, элементы образов… И сознание – да, скажем так, сознание – выхватывает, словно луч фонарика из темноты…

Человек замолчал.

В кармане Жвакова завибрировал фон.

– Не могу сейчас говорить, я тебе перезвоню, – сказал он шепотом в трубку. – Это Валентина, – повернулся он к Бакину.

– Мозг слишком сложен, – сказал человек. – К тому же анализировать мозг посредством мозга… – Человек постучал себя по лбу, пожал плечами, поморщился. – Я предложил бы рассмотреть феномен сознания на более простой модели – скажем так, на элементарной модели.

– Ты бы ее выслушал, Валентину, – сказал Бакин.

– Не могу в две стороны слушать одновременно, – сказал Жваков.

– Поставь себе сопроцессор.

– Не хочу.

– Правильно, я тоже не собираюсь, – одобрил Бакин.

– Самый простой пример – это электрон, элементарная частица. Когда-то считали, что он вращается по орбите вокруг ядра атома. – Человек взял фломастер и в стороне от нарисованной ранее фигуры изобразил окружность с жирной точкой в центре.

– Хотя предлагают постоянно, – сказал Бакин.

– Аналогично, – кивнул Жваков.

– На самом деле он пребывает в виде некоего облака, – сказал человек, – в котором он в каждый момент времени находится как бы везде и нигде конкретно.

– Хиросиг – это его имя или он хиросиг в каком-то другом смысле? – спросил Жваков.

– Не знаю, – сказал Бакин.

– Везде и нигде конкретно, – повторил человек и очертил извилистой линией нарисованную окружность, изобразив таким образом подобие облака. – Но с какой-то вероятностью нахождения в каждой точке.

– Если хиросиг говорит «вероятность» вместо «плотность вероятности», я начинаю сомневаться в компетенции хиросига, – заметил Жваков.

– Это если смотреть на предмет снаружи, – продолжал человек. – А если – изнутри? С точки зрения самого электрона? Представим, что электрон как элементарная частица наделен некоторым элементарным сознанием (элементарной частице – элементарное сознание), а именно: он может сознавать, что существует и что находится в определенной точке пространства. – Человек ткнул фломастером в нарисованную окружность. – Хорошо было бы представить, что электрон своим сознанием охватывает все облако своего пребывания (иными словами – универсум), но будем оставаться в рамках принятой парадигмы элементарности.

– «Универсум», «парадигма» – я тащусь от таких слов, – сказал Жваков.

– Однако утверждать, что электрон находится в какой-то конкретной точке, мы не имеем права, – продолжал человек, – и перед нами стоит задача понять, как в этих принятых нами рамках можно было бы интерпретировать то облако вероятностей, картину которого видит внешний наблюдатель.

– Мне кажется, этот хиросиг не совсем четко интерпретирует слово «интерпретировать», – заметил Жваков. – Что ж, хиросигу дозволено.

– Проблема решается, если мы допустим, что сознание электрона поочередно сосредоточивается на разных точках, то есть перемещается внутри универсума по некоторой траектории. – Человек повел фломастером поверх уже нарисованной окружности, пройдя несколько небрежных витков, и продолжил процесс, пока рисунок не сделался похож на спутанный клубок ниток. – При этом через одни области облака-универсума эта траектория будет проходить чаще, через другие – реже, так что в итоге окажется, что вероятность нахождения в любой области универсума с точки зрения электрона и с точки зрения внешнего наблюдателя будет одинакова.

– Электрон неисчерпаем, – сказал Жваков.

– Внешний наблюдатель – тоже, – заметил Бакин.

– Это вроде бы сказал Шредингер? – поинтересовался Жваков.

– Скорее уж Черчилль.

– Я иногда путаю Черчилля и Чемберлена, – сказал Жваков, – хотя между ними вроде ничего общего.

– Кроме того, что они оба на одну букву, – заметил Бакин.

– И даже на две, – кивнул Жваков. – Но Черчилль это «наше все», а Чемберлен – «наш ответ Чемберлену».

– Обратим внимание, – сказал человек, – что с точки зрения электрона его движение по траектории внутри облака-универсума осуществляется в его, так сказать, собственном времени, и это не есть время внешнего наблюдателя. Таков общий принцип – существует процесс сканирования универсума сознанием, которое не в состоянии охватить весь универсум в целом. Этот процесс разворачивается во времени, которое, собственно, и возникает в ходе развертывания процесса.

– Ты хорошо его понимаешь? – спросил Бакин.

– Не понимаю только, к чему это. – Жваков пожал плечами.

– Вернемся к тому, с чего начали. – Человек сделал шаг к нарисованной им ранее картинке мозга. – То облако кружащихся в мозгу мыслеобразов, о котором мы начали говорить, являет собой универсум, подобный универсуму электрона, но процесс движения сознания от мысли к мысли – как электрона от точки к точке – затруднен ввиду помех от внешнего мира и беспрепятственно может совершаться разве что во сне. И мы наблюдаем неоднократно, как немерено длинный сон может уложиться в пару секунд реального, внешнего времени.

– Не знаю, есть ли смысл в том, что он говорит, но хиросигу дозволено, – сказал Жваков.

– Теперь поднимемся на уровень выше, – сказал хиросиг. – Наш внешний большой мир, в котором живем, является всего лишь точкой в некотором универсуме, можно даже сказать – мультиверсуме, который наше сознание не может охватить в целом.

В кармане Жвакова снова завибрировал фон.

– Опять Валентина, – сказал Жваков, – я, пожалуй, поговорю с ней.

Он вышел, а когда вернулся – через не такое уж короткое время, – человек у доски уже закончил свое выступление, и слушатели начали расходиться.

– Было что интересное? – спросил Жваков, выловив Бакина из толпы выходящих.

– В коротких словах так: если тебе не повезло по жизни, можно подкрутить что-то здесь, – Бакин поднял ко лбу руку и постучал, – в своем малом универсуме, и перенестись сознанием в то место большого мультиверсума, в котором тебе повезло. А в мультиверсуме есть все варианты.

– Нехило, – сказал Жваков.

– Кончилось тем, что материалы отправили в облако.

– Ты голосовал «за»? – поинтересовался Жваков

– Всегда голосую «за», – сказал Бакин. – Твою кнопочку я, кстати, тоже нажал.

– Зря, я бы воздержался.

– Вот и воздержался бы сам, а не исчезал неизвестно куда. А мог бы для интереса проголосовать и против. Мы бы тогда поспорили: удастся облаку выполнить задание или нет.

– Думаю, удастся, – сказал Жваков. – Интеллект облачных серверов на порядок выше интеллекта всех ученых мозгов человечества вместе взятых. А может, уже и на два порядка. Если задача, поставленная человеком, имеет решение, они найдут его моментально.

– Если только задача имеет решение, – уточнил Бакин.

– Почему-то я верю в интуицию этого хиросига, – вздохнул Жваков. – И в то, что решение найдется. А если затраты не окажутся чрезмерны, то и машина будет построена. Что меня, надо сказать, вовсе не радует.

– Почему?

– Мир заполняется чудесными предметами, которые мы используем, не зная, что они собой представляют. Волшебные палочки, зеркала, горшочки, о которых мы не понимаем, как они устроены, да и руководство пользователя осилить не можем. А его чаще всего и нет – руководства. Тоска.

– Будем жить осторожно, – сказал Бакин.

– Будем, – согласился Жваков.

– И на следующую голосовалку я не подписываюсь, – сказал Бакин.

– Аналогично, – кивнул Жваков.

– Есть идея, – сказал Бакин. – Тут мне выдали купон на фестиваль военной реконструкции. Реквизитом снабжают. Кормят. И три балла в час к гражданскому рейтингу.

– За хиросига давали восемь.

– На реконструкции часов будет больше.

– Идет, – сказал Жваков. – Будет клево погрузиться лет на дцать в прошлое.

– Может, и Валентину привлечь? – предложил Бакин. – Как она там?

– Нормально, – сказал Жваков, – я позвоню ей. Только она застряла в своем монастыре и обратно не собирается.

– Это все-таки монастырь?

– Я называю это «монастырь». Кроме того, там монахи.

Некоторое время они шли молча, потом Жваков сказал:

– Вернемся к вопросу: если бы тебе предложили отдать свой какой-нибудь орган для продления жизни нашему дорогому и любимому, ты бы согласился?

– Что это тебя так волнует? Это как-то связано с тем монастырем? – спросил Бакин.

– Никак не связано и никак не волнует, – сказал Жваков и повторил свой вопрос: – Так согласился бы или нет?

– Думаю, это будет предложением, от которого нельзя отказаться.

– Я серьезно.

– А какой смысл? Разве нет технологии выращивания органов для пересадки?

– Но ты, возможно, был бы горд и счастлив, если бы в груди великого человека билось твое живое сердце, а не искусственно выращенный имплантат. Поправлюсь, – сказал Жваков, не увидев на лице Бакина признаков понимания, – ты мог бы представить, что при некотором повороте событий… возможно, что-то поняв в этой жизни… ты был бы горд и счастлив от такой перспективы?

– Представить можно, – сказал Бакин. – Но думаю, это был бы уже не я.

– Знаешь, – сказал Жваков, – я пошарил в облаках и не нашел никакого упоминания о выращивании органов на замену. Общество добровольных доноров – да, существует. И у них есть особая книга памяти – для исполнивших долг самопожертвования, как они это называют.

– И что?

– А ничего. Значит, бывают люди, – сказал Жваков и, помолчав, добавил: – Не люблю монахов.

* * *

Людей было много. Сперва везли на автобусах, потом всех пересадили на грузовые машины. Поперек кузова там были положены доски для сидения.

– «Студебеккер», – сказал некто блондинистый, голубоглазый, но с широким лицом монголоида. На его бейджике было написано «Ираклий», фамилия была длинной и незапоминающейся. – Ленд-лизовская машина. Полный привод на три оси, грузоподъемность две с половиной тонны. – Он читал это с экрана своего гаджета (специальное приложение перед тем было загружено). – Танк Т-34 – средний танк, самый массовый в Великую Отечественную. Вес 27 тонн, лобовая броня 45 миллиметров.

– Значит, прокатимся еще и на танке, – сказал Жваков. – Или на всех не хватит?

– У противника «Панцеркампфваген IV», – продолжал монголоид, – вес 25 тонн, броня 50 миллиметров.

– И постреляем, быть может, – сказал Бакин.

– Винтовка Мосина 7,62 мм, пистолет-пулемет Шпагина, он же – автомат ППШ. На той стороне пулемет эм-же 34, калибр 7,92.

У Жвакова зазвонил фон.

– Привет, – сказал он в трубку. – Привет, – повторил громче, перебивая шум мотора. И после паузы: – Подожди. А без меня что – совсем никак?.. Не могу. У меня аллергия, ты знаешь… Пусть фобия… А ты сюда не можешь?.. Давай не будем спешить, подумаем и поговорим спокойно, обсудим… Может быть, завтра. Пока.

– Это Валентина, – сказал Жваков.

– Все та же проблема? – спросил Бакин.

– Кто сказал, что есть какая-то проблема? – спросил Жваков.

* * *

«Студебеккеры» остановились на пустыре у длинного одноэтажного здания. Широко открытые двери по всей длине. Входили и переодевались в солдатское. Брюки, гимнастерка, пилотка и – куда от них денешься – сапоги. Инструкция по наматыванию портянок была в приложении. Выдали оружие – винтовки, автоматы – имитация, разумеется. На всех, конечно, не хватило, но исторической реальности эта нехватка могла соответствовать. Жваков достал гаджет (тот же фон, естественно, но в другой ипостаси), чтоб сфоткаться в новом прикиде, но тут же убрал под осудительными взглядами соседей.

И пошли наконец – длинной неровной колонной. По пыльной дороге, хранящей следы колес на застывшей грязи. Непонятно, откуда могла взяться такая. В обе стороны до горизонта тянулись холмистые поля, в низинах – кустарник. Одинокие деревья местами. И никаких зданий, построек, несущих приметы настоящего времени, ни одного самолета в небе – нереальная, в общем, картина.

Шли долго. Жваков начинал понимать, что сапоги с портянками – не такая уж клевая обувь. Он хромал (впервые в жизни поняв, что значит натереть ногу), другие идущие тоже хромали.

– Так вот походишь и будешь знать, как оно было на самом деле, – сказал голос сзади.

– Да, были люди, – отозвался другой.

– А я что-то не догоняю, – сказал Жваков, – я думал, что на реконструкции воспроизводится какое-то конкретное сражение – подвиг панфиловцев, например, Бородинская битва, Ледовое побоище.

– На этой дороге, – сказал Ираклий, – в сорок втором была уничтожена наша колонна пехоты. Это место уже близко – вон там, у того тополя. – Он показал на дерево, до которого оставалось около километра. Жваков определил бы точно, но лишний раз доставать гаджет не хотелось.

Когда приблизились к ориентиру, оркестр заиграл марш. «Запевай», – прозвучала команда. И запели. Слова мало кто знал, но мелодию подхватили. Звучало нестройно, многоголосо и мощно. Жваков пел, не разбирая собственных слов. Бакин тоже пел, они воодушевлялись, они понимали теперь, как это выглядит – с песней идти в атаку.

Вдруг барабан споткнулся, сбился с ритма. Труба взвизгнула. Колонна остановилась, замерла в ожидании. И зазвучало все по-иному. Барабан гремел то ли по-индийски, то ли по-африкански, а может, на языке австралийских аборигенов. Гремел-гремел-гремел. Трубы визжали пронзительно. Визжали-визжали-визжали. Люди слушали. Слушали, слушали. Кто-то в изнеможении опустился на землю, кто-то застыл на месте, кто-то высоко подпрыгивал, поднимая руки, – подпрыгивал, высоко поднимая руки, – высоко поднимал-подпрыгивал, поднимал-подпрыгивал, поднимал-подпрыгивал, можно сказать – плясал, можно сказать – скакал. Что-то пошло не так, думал Жваков, что-то не так, а с другой стороны, может, так и надо? Может, так и надо?

И тут застрочил пулемет. Жваков сразу понял, что это реальный пулемет и что бьет с пригорка метрах в трехстах левее дороги. Люди падали под пулями. Колонна смешалась. Кто-то бежал, кто-то отползал в сторону. Кто-то с оскаленным лицом строчил из своего ППШ, и желтый огонек подсветки вспыхивал у дула. А те, что плясали-прыгали и скакали-скакали, продолжали свое, их даже стало больше. Труба визжала, барабан гремел, пулемет строчил – кто бы нажал кнопку и выключил это, кто бы выключил, – а они скакали свое под визг и грохот.

Жваков отполз к обочине и скатился в придорожную канаву. Бакин оказался рядом, монголоид Ираклий – тоже. Оба невредимы, но оказавшийся с ними третий (если считать от Жвакова, то четвертый) отрешенно рассматривал свою простреленную ниже локтя руку.

Дождавшись паузы между очередями, Жваков высунул голову из канавы. Вдоль всей дороги вповалку лежали тела. «А с другой стороны, может, так и надо?» – пробормотал он. Слышны были стоны раненых. Музыка смолкла, и стоны были слышны, слышны стоны. Кажется, раненых полагалось пристрелить, чтоб не мучились, но реального оружия в руках Жвакова все равно не было.

В воздухе возник новый звук – отдаленный гул мотора. Из-за пригорка, откуда бил пулемет, медленно выкатился танк. Тот самый «Панцеркампфваген» – плавно, словно мишень в тире. Его башня стала разворачиваться в сторону Жвакова, и Жваков нырнул обратно в канаву. Прогремел выстрел, и сверху что-то посыпалось. Мелкие частицы опускались, кружась, как чаинки в стакане.

– Осколочными бьет, – объяснил Ираклий. – А здесь, – он положил руку на пристегнутый к ремню округлый предмет, похожий на панцирь небольшой черепахи, – генератор защитного поля. Поэтому будем живы.

– Что это за поле? – спросил Жваков.

– Оно защищает, – ответил Ираклий. И добавил, прислушиваясь к шуму боя: – А это Т-34 вступили неслабо. Никаких средств не жалко для воссоздания нашего славного прошлого.

Жваков промолчал. Взял фон, набрал номер.

«Министерство гражданского согласия предупреждает, – включился режим громкой связи, – что в случае разглашения вами информации о событиях, свидетелем которых вы стали, с вашего гражданского рейтинга будет списано 78 баллов».

– Привет, – сказал Жваков, дождавшись соединения. – Как там у тебя, все в порядке?.. Действительно в порядке?.. У меня тоже. Но подписался тут на одну хрень и какое-то время буду занят… Все-таки решила? А тебе это точно надо?.. Подожди. Тебе надо?.. Давай договоримся, ты ничего не делаешь… Категорически ничего… Ничего не делаешь, пока я здесь не закончу и, может, приеду. Попробую какие-нибудь таблетки от аллергии… Хорошо, пусть от фобии… Завтра, наверное, не получится. – Покосившись на соседа, Жваков добавил: – Тебе привет от Бакина. Пока.

– Догадываюсь о теме, – сказал Ираклий. – Кто-то хочет вступить в Общество добровольных доноров, а кто-то другой боится последствий. Опасается, что их донорский лозунг: «Пусть твое сердце забьется в груди великого человека» – может воплотиться слишком буквально.

Жваков кивнул.

– Ерунда. Пересадка органов – это прошлый век. Сейчас великому человеку доступны другие технологии. Неограниченное продление жизни – вполне.

– Бессмертие?

– Было бы странно, если бы они не могли его себе обеспечить.

– Тогда зачем эта хрень с пересадкой органов?

– В человеке заложено стремление к жертвенности, и надо время от времени давать ему безобидный выход. Приятно принести себя в жертву в отдаленной перспективе, которая никогда не станет реальностью. Кроме того, есть лица женского пола, которые склонны шантажировать близких угрозой подобного рода… Так что предоставьте событиям идти своим путем и не парьтесь.

Бой затих вдалеке. Жваков и Бакин выглянули из канавы.

«Панцеркампфваген» уже догорал, поднимая в небо столб черного дыма. А на дороге… на дороге было то, что на ней было.

– Никогда в жизни не видел столько трупов, – пробормотал Бакин.

– Может быть, так и надо, – сказал Жваков.

– Целью того, что впоследствии стало называться войной, первоначально были именно трупы, остающиеся на поле битвы, – сказал Ираклий, – только в наше время их уже не подают к столу.

* * *

В двенадцатиместной палате лежали двенадцать человек.

Правая нога каждого была закована в гипс до колена и поставлена на вытяжку. Это не была вытяжка в правильном медицинском смысле (спица, вставленная в пятку, и никакого гипса), а только имитация правильной вытяжки. При этом перекинутый через спинку кровати трос с грузом крепился не к спице, а к прочному кольцу, охватывающему лодыжку. Весьма вероятно, что автор этой конструкции не слишком хорошо представлял себе, что такое вытяжка, а имел целью только обеспечить уровень телесного неудобства, достаточный для того, чтобы реконструкторы, которым не повезло получить ранение во вчерашней битве, могли бы в какой-то степени представить себя в роли тех, которые получили.

Из двенадцати счастливчиков пять человек, не считая Ираклия, спаслись под колпаком защитного поля. Ираклий достал устройство из своей сумки, положил перед собой на одеяло и обратился к спасшимся.

– Этот генератор, – сказал Ираклий, – достался мне не просто. Добывая его, я в свое время потерял некоторое количество баллов гражданского рейтинга. Исходя из принципа справедливости, я полагаю, что те, кто нашел укрытие под защитой поля этого генератора, должны в какой-то степени возместить мне потерянные баллы. По пять баллов с человека, многого я не прошу.

– Это принцип? – спросил Бакин.

– Безусловно, – сказал Ираклий.

– А что, существует способ передать эти баллы? – поинтересовался Жваков.

– Разумеется, нужно только установить на гаджет специальное приложение.

– А я не просил, чтобы меня защищали, – раздался голос из второго ряда (в палате было три ряда кроватей, по четыре в каждом ряду). – Может быть, я хотел пасть смертью храбрых.

– Законное желание и вполне выполнимое. Совершить сеппуку никогда не поздно.

– Однако я не японец, – сказал человек из второго ряда.

– Если дело только в этом, так сейчас многие и неяпонцы совершают сеппуку. Чтобы расстаться с жизнью, некоторые люди выбирают довольно мучительные способы, в пользу которых говорит то, что они освящены обычаем.

– Собственно, пять баллов – не такая большая сумма, – примирительным тоном произнес Жваков, – по крайней мере не такая большая, о которой стоило бы спорить. Я готов передать эти баллы, если есть способ.

– Аналогично, – сказал Бакин.

– А я не готов, – сказал человек из второго ряда. – Это не мелочь, а дело принципа. Я категорически против того, чтобы баллы гражданского рейтинга использовались в качестве разменной монеты.

– Разве кто-нибудь говорит о монетах? – возразил Ираклий. – У нас только баллы – баллы одной стороны как компенсация потерянных баллов другой стороны.

– Формально – да, а по сути эти пять баллов являются платой за оказанную услугу, о которой я не просил.

– Не надо слов, – раздался голос из третьего ряда. – Пять баллов или харакири в студию.

– В принципе передача баллов от одного лица к другому – это вообще против закона, – сказал человек из второго ряда.

– Не против закона, – поправил его Ираклий. – Все в пределах.

– Полагаю, мой гражданский долг сообщить об этом куда следует, а там пусть разбираются, в пределах оно или не в пределах, – сказал человек из второго ряда.

У Жвакова зазвонил фон.

Он отцепил вытягивающий груз от ноги и вышел в коридор, стуча гипсовой пяткой по полу.

– Привет, – сказал в трубку. – Нет, скоро не получится… Нет, никак… Дела у меня. Да, дела. А дорогой и любимый, я думаю, обойдется без твоей помощи… Тогда делай, как хочешь… Как хочешь, говорю, делай, если уж ты решила… Да… А это уже похоже на шантаж, моя дорогая… Не надо меня грузить. Вот не надо… Вот-вот. Именно так… Пока. – Жваков бросил трубку – если бы мог, именно бросил бы, – и заковылял по коридору к своей палате.

Навстречу ему той же походкой ковылял человек с загипсованной левой ногой.

Жваков вошел в палату. Конфликт принципов там подходил к своему завершению.

– А вот хрен вам и от мертвого козла уши! – выкрикнул человек со второго ряда свое, видимо, окончательное слово.

– У меня есть довод, с которым вы будете вынуждены согласиться, – спокойно произнес Ираклий. Он достал из своей сумки желтую карточку и показал человеку.

По всему было видно, что это не просто карточка.

– Прошу извинить, уши были от мертвого осла, – уже спокойно произнес человек. И продолжал, помедлив: – Да, вы правы. Есть юридический принцип: незнание не освобождает от ответственности. Следовательно, то обстоятельство, что я не знал о стоимости услуги в момент ее оказания – я не ошибусь, если употреблю слово «стоимость» и слово «услуга»? – не освобождает меня от выплаты вознаграждения, возмещения, компенсации или иным способом поименованной суммы. Вы удовлетворены?

– Вполне, – сказал Ираклий. – Приложение я вам сейчас поставлю.

* * *

Двенадцать человек ворочались на своих кроватях. Со спины на левый бок и обратно. Гиря, привязанная к правой ноге каждого, не позволяла большего. Можно было еще по-разному сгибать в колене левую ногу, что давало дополнительно какую-то степень свободы, можно даже представить – комфорта.

Заснуть Жвакову не удавалось. Он подумывал о том, чтобы отстегнуть проклятый груз, но одиннадцать соседних человек ворочались со спины на бок, и Жваков решил не сдаваться. Деды терпели и нам велели, вспомнилась народная мудрость.

И заснул наконец.

* * *

Он проснулся, как ему показалось, первым. Одна кровать во втором ряду, однако, пустовала. Чувствуя потребность опорожнить мочевой пузырь, он проделал необходимые манипуляции и вышел в коридор. Человек из второго ряда был там – и запах, запах крови, который Жваков почувствовал раньше, чем успел что-нибудь увидеть, – человек сидел на коленях, откинувшись спиной к стене. Обеими руками человек сжимал нож – что-то из медицинского инструментария. По полу растекалась лужа крови. Человек совершил сеппуку, понял Жваков, все-таки совершил человек. А ведь говорил человек, что он не японец.

Жваков подошел ближе, вдыхая запах крови – хорошо знакомый, незабываемый с недавнего времени запах. Длинные волосы почти закрывали лицо человека. В зубах он сжимал ленту мини-принтера, на которой было напечатано:

ПРОСЬБА НЕ РЕАНИМИРОВАТЬ

И ниже:

ПРИГОДНЫЕ К ИСПОЛЬЗОВАНИЮ

ВНУТРЕННИЕ ОРГАНЫ ПРОШУ

ПЕРЕДАТЬ В ФОНД ОДД

Фонд Общества добровольных доноров, понял Жваков.

* * *

– Не хотел идти на эту голосовалку, но все идут, а делать здесь все равно нечего, – сказал Бакин.

– Аналогично, – произнес Жваков.

В аудитории сидели двадцать два человека. У одиннадцати, сидящих справа, правая нога была закована в гипс до колена. А у одиннадцати, сидящих слева, в гипс до колена была закована левая нога. Каким образом палата левой ноги лишилась одного человека, было неизвестно. Про второе сеппуку ничего не было слышно.

Изменения телесные влекут за собой изменения в манерах, и двадцать два человека от нетерпения били о пол загипсованными пятками, словно копытами.

* * *

В аудиторию вошел человек, и стало тихо.

Человек подошел к белой доске. У человека в руке был фломастер. Человек поднял руку с фломастером, и на доске появилось изображение мозга – два полушария с извилинами.

– Это человеческий мозг, – сказал человек, – а в мозгу есть лобные доли коры, – человек показал фломастером, – которые суть та часть человеческого мозга, которая делает его человеческим мозгом.

– Это профессор? – тихо спросил Жваков у Бакина.

– А кто же еще? – тихо ответил Бакин.

– А не хиросиг ли он в каком-нибудь смысле подобно тому чуваку, за которого мы голосовали в прошлый раз?

– Возможно, – сказал Бакин.

– Во второй половине двадцатого века, – сказал человек у доски, – профессор Б. Ф. Поршнев – Борис Федорович – утверждал, что лобные доли – это принимающий аппарат внушения, а именно с развития аппарата внушения, способности внушать и быть внушаемым, начался путь от первобытного троглодита к тому, что мы сейчас называем человеком разумным.

– Хочется почему-то называть его именно так, пока мы не убедились в обратном, – сказал Жваков.

– Человека разумного? – уточнил Бакин.

– Нет, хиросига.

– Не возражаю, – кивнул Бакин.

– Впрочем, в начале было слово, – сказал профессор, – которое возникло именно как орудие внушения. Центр речи, кстати, находится в тех же самых лобных долях. Слово, сказанное одним человеком, несло веление, которому другой не мог не повиноваться. Недаром «слушаться» означает «подчиняться». И эта функция внушения – суггестии – оставалась единственной функцией слова задолго до того, как слова приняли форму осмысленной речи. Не будучи осмысленными, они были реально похожи на некие заклинания – анторак бдык урбык урбудак будык гиба габ гиба габ! – Последние слова он выкрикнул в пространство и несколько раз подпрыгнул, а после того продолжал уже нормальным голосом: – В память этих времен осталось выражение «заклинаю тебя», хотя, разумеется, тогда не могло существовать ни слова «заклинаю», ни местоимения «ты» со всеми его склонениями. Только урбыдуг антогас салих алимат хак хак!

– Наверное, у него в плане создание какого-то гаджета в помощь суггестору, – предположил Бакин.

– Возможно, как-то действующего на лобные доли, – высказал предположение Жваков.

– И вот, – продолжал професор, – если один человек – на данный момент суггестор – говорит другому свое велительное «бдык», то другой понимает это как команду «прекрати», если что-то делает в этот момент, или команду «нельзя», если собирается что-то делать, или команду «делай как я», если в этот момент что-то делает сам суггестор, или команду «дай мне», если держит что-то в руке. И вроде достаточно одного велительного «бдык», но не единым бдыком, не единым бдыком. За бдыком урбык, за урбыком будык, и где бдык с урбыдугом, там и анторак с антогасом, и на всякий бдык находится свой урбудак, и бдык бдыку брык, и урдубык урдубуку не бардудак.

– Вот настоящий хиросиг, – сказал Жваков, – а тот, прошлый, был не такой.

– Согласен, – сказал Бакин.

– За несколько сотен тысяч лет такой словесной игры, – говорил хиросиг, – человеческая речь обогатилась новыми звуками, глухими, звонкими, носовыми, фрикативными и аффрикативными, развивался речевой аппарат их произнесения. Соответственно увеличивались лобные доли. Суггестивная сила слов возрастала: даже в наше время силой слова можно воздействовать на все физиологические процессы – это установлено. А в те времена, можно предположить, практически не было болезней, недоступных исцелению словом.

Жвакову показалось, что у него в кармане завибрировал фон. Он взял гаджет в руку – нет, звонка не было.

– Теперь понятно, – сказал Бакин. – Он будет предлагать какую-то оздоровительную технологию.

– Эти слова, напомню, были бессмысленными сочетаниями звуков, но пару сотен тысяч лет тому назад произошла революция. Образовались устойчивые связи между словами и предметами внешнего мира. Итогом было то, что слово стало словом в современном понимании, нашло свое место в словаре, потеряв при этом значительную долю своей магической суггестивной силы. Промежуточную стадию при переходе к такому положению дел можно назвать эпохой абсурда. Словам уже присвоены значения, сами по себе они вроде осмысленны, но в речевом суггестивном общении их смысл – дело десятое. Смыслы покорно следуют за сочетаниями слов, как сказал профессор Поршнев. Они сплетаются в невероятные комбинации предметов, явлений или событий, обычно мнимых, но отчасти воспринимаемых как реальные – рассказываемых и воображаемых. Так рождается миф. С другой стороны, абсурд принимает эстафету от суггестии – бессмыслица рождает священный трепет, экстаз. Да и в наше время прикосновение к абсурду что-то сдвигает у нас внутри, приводит человека в особое состояние сознания.

– Может, он хочет предложить идею гаджета, который посредством боя барабанов доводил бы человека до состояния экстаза? – предположил Бакин. – Или приводил человека к просветлению без необходимости ломать голову над каким-нибудь коаном?

– Вся последующая история ума, – сказал хиросиг, – была дезабсурдизацией первоначального абсурда, осмыслением бессмысленного.

Он повернулся к белой доске, и на ней возникли слова. Медленно поплыли вверх в режиме прокрутки

– Так говорил профессор Поршнев, – сказал хиросиг.

Можно сказать, что лобные доли есть орган внушаемости.

В глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет или экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления.

Имена собственные в современной речевой деятельности являются памятниками, хоть и стершимися, той архаической поры, когда слова еще не имели значения.

Обычно абсурд выступает просто как невыполнение условий логики. Но что, если перевернуть: логика это невыполнение условий абсурда.

Вещи стали обозначением звуков раньше, чем звуки обозначениями вещей.

Вопрос является повелением ответить.

Разговор – это по большей части цепь взаимных возражений.

Речь есть не что иное, как осмысление бессмысленного[1].

Фон в кармане Жвакова опять завибрировал, и опять это всего лишь показалось ему. Я, наверное, жду звонка, подумал Жваков. Она, наверное, тоже ждет. Но не хочу… – Жваков на какое-то время задумался, пытаясь понять, чего он в действительности не хочет, и, так в том и не разобравшись, перевел внимание на хиросига у белой доски.

– …изменение климата, – говорил хиросиг, – в результате которого троглодит, наш предок, был вынужден покинуть ту экологическую нишу, в которой находил себе пропитание. Но аппарат суггестии уже существовал. И он был использован одной частью первобытного человечества против другой его части. И та часть человечества, от которой мы, собственно, и произошли, представляла собой, грубо говоря, мясное стадо, само производящее – само, бдык, само – забой своего молодняка – урбыдуг антогас – для питания людоедов, вышедших из этого же стада. Применительно к нашему времени, – хиросиг умолк, обвел взглядом аудиторию и, помолчав, продолжил, – это как если бы часть человечества служила добровольными поставщиками внутренних органов – добровольными, бдык, донорами – для другой части.

Нет, этого не может быть, подумал Жваков. Да никто и не говорит, что может. «Как если бы» – это ничего не значит.

– И они считали бы за честь принести себя таким образом в жертву. Готовили бы себя к подвигу: режим – бдык – питание, песни и марши под музыку. Соревновались бы друг с другом на предмет, чьи органы лучше. И вместо «Человек разумный» у них в карточке вида будет написано «Человек послушный».

– Какой-то бред, – повернулся Жваков к Бакину. – Да и остальное тоже – касательно мясного стада.

– Согласен, – сказал Бакин. – Действительно бред.

– Про органы не берите всерьез, – успокоил их Ираклий. – Никому не нужны чужие потроха.

– Кто-то из вас, кажется, считает этот вариант нашего прошлого нереальным. – Хиросиг в упор посмотрел на Жвакова. – Напрасно. О нем свидетельствует множество мифов о богах и чудовищах, требующих человеческих жертв. И вот это наслаждение мучениями других, свойственное только нашему виду (сажание на кол, распинание, сжигание на костре), и самоистязание, возведенное в ранг доблести. Это могло появиться как деформация психики в процессе суггестивного воздействия, конечным результатом которого должно было быть, да и стало подведение человека к добровольному убийству своих детей и самоубийству.

– Извините, у меня звонок, – сказал Жваков.

Он поднялся, держа гаджет в руке, вышел из аудитории, медленно пошел вдоль коридора. У места, где совершил сеппуку безымянный обитатель кровати во втором ряду, Жваков остановился, не думая в тот момент, что это то самое место. Но слабый запах крови, кажется, еще витал в воздухе, и лужа, растекшаяся у стены, призрачно отсвечивала пару мгновений, исчезнув под прямым взглядом.

Жваков сел у стены в коленную японскую позу, подвернул загипсованную ногу, чтоб не беспокоила, закрыл глаза. Что человек совершил сеппуку, Жвакова не смущало. Видал он смерть, видал кровь. На всю оставшуюся жизнь хватит впечатлений. Но завещать органы фонду – это был голимый абсурд – урбудык урбыдак, – и к тому же черный. Мясо портится без холодильника – мясо, бдык, мясо, – а субпродукты еще быстрее. Но фонд, несомненно, существовал. Он, несомненно, существовал и раньше, но не вполне материально, оборачиваясь яркой картинкой, баннером, рекламным слоганом. Теперь же – после того как Жваков прочел зажатую в зубах трупа ленту – предстал жутковатой реальностью.

Жваков посмотрел на гаджет, гаджет молчал. Жваков послал вызов, что в общем-то можно было сделать и раньше. Через несколько долгих секунд был ответ: «Абонент недоступен».

Жваков поднялся из коленной позы и направился обратно в аудиторию.

У порога остановился. Из-за двери доносились непонятные звуки. Жваков открыл дверь и вошел.

Человек у доски, он же хиросиг, был на своем месте, то есть у доски. Размахивая рукой, словно дирижируя, он повторял три слова из своего репертуара: гиба габ губ, гиба габ губ… И двадцать две пары загипсованных пяток дружно и в такт били об пол. Именно двадцать две, потому что Жваков, прислонившись к стене для равновесия, уже ударял пяткой вместе со всеми.

– Асламбан хоп. – Человек опустил руку.

Люди поняли это как сигнал расходиться.

Жваков подождал Бакина у выхода. Вместе с Бакиным выходил и Ираклий.

– Я нажал за тебя кнопку, – сказал Бакин. – «Компактное устройство, воздействующее на лобные доли реципиента с целью усиления суггестивного воздействия», кажется, так.

– Устройство примерно такое. – Ираклий показал свою желтую карточку. – Нет ничего нового в этом мире.

Пришли в палату. Там все ложились на вытяжку, прилаживали к ногам свои гири.

Жваков тоже лег и, ложась, услышал короткий писк гаджета – сигнал, которого ждал и которого боялся. Он посмотрел. Сигнализировал агент поиска абонента.

Нашлась наконец. Жваков посмотрел в скрепке. Там была страничка из Книги памяти ОДД, и на страничке – знакомое имя, обведенное жирным красным.

Дура, со злостью подумал Жваков, как можно быть такой дурой? И одномоментно прозвучала вторая мысль: не может быть, нет, не может быть, тут какая-то ошибка.

– Это от Валентины? – спросил любопытный Бакин.

– Нет, – сказал Жваков. – Не знаю. Я не заказывал этого. У нее все в порядке, – добавил быстро. – Я с ней разговаривал. Только что. Вот так разговаривал.

– Как это «вот так»? – спросил Бакин.

– По гаджету, бдык, – огрызнулся Жваков. – И отвернись от меня, я спать хочу.

* * *

Коридор здесь широкий – в метрах не знаю, а шесть человек могут стоять поперек в шеренгу плечом к плечу. Эти и другие слова Жваков произносил беззвучно, ведя долгий мысленный разговор в преддверии разговора реального, который должен был рано ли, поздно ли состояться, когда недоразумения развеются, а ошибки будут исправлены. Трезво размышляя, он верил, что это рано ли, поздно ли случится.

Коридор широкий и длинный, и по обеим сторонам – двери, много дверей, но все заперты, кроме двух. За одной дверью – палата левой ноги, за другой – палата правой ноги, а почему «ноги» – я расскажу когда-нибудь позже. В каждой палате по одиннадцать человек (столько, сколько в нормальной футбольной команде). Раньше было по двенадцать, но о том, почему стало по одиннадцать, я говорить не буду. Коридор длинный, и по обеим сторонам – двери, это место рассчитано, чтобы вместить много людей, много больше, чем содержится в нем сейчас. А те, кто сейчас, – мы лежим здесь на вытяжке. Что такое вытяжка, можешь прочитать в Википедии. Я бы не сказал, что мы здесь реально страдаем, но терпим адекватно – это факт. Деды терпели и нам велели – есть такая народная мудрость. И это терпение – претерпевание – оно адекватнее, чем перспектива пожертвовать, бдык, собой, отдав свои органы дорогому и любимому. Потому что эти органы ему на фиг не нужны, бдык. Не в кайф ему иметь внутри себя чужие внутренние органы, это его не вставляет, бдык, не торкает, бдяк, и не штырит. Давай сделаем так: я завязываю с военной реконструкцией, а ты – с донорством. И будет нам счастье, урбыдуг антогас, – сходим куда-нибудь, поедим вместе. А то устроимся в реконструкцию мирную – я узнавал – в колхоз или на комсомольскую стройку. В бригаду коммунистического труда. Ту оти сара би сара. Что это я сказал? Не важно. По четным дням мы играем в футбол в коридоре. Доктор рекомендовал для реабилитации. Коридор, я уже говорил, широкий. Отстегиваем от ног наши гири, вынимаем спицы из пяток – и в бой. Про спицы шучу, шучу. Ты бы видела, как мы по коридору – бдык-бдяк, бдык-бдяк – вприпрыжку и топоча копытами. Мяч с подсветкой и бубенчиками – гиба губ, гиба губ. И развеваются наши разноцветные халаты – ах-аха, ах-аха. Надо видеть. Сат сара би. Не знаю. Я недавно вынул из облака японские картинки о женщинах, делающих себе сеппуку. И от некоторых из них – немногих, но некоторых – испытал что-то вроде эротического возбуждения. Нет, анторог урбудак, анторог, я не говорил этого, вычеркиваю, стираю. Но почему? В корне непонятно, я не предполагал у себя подобных отклонений. Сат ино. Ты уж не делай над собой ничего такого, пока не встретимся. Хотя вытяжка – это долгий процесс, месяца два как минимум. А когда встретимся, тоже ничего не делай. Договорились? Ту оти мерато, кано асати лидо, кано асати мело. Ти ура сат мина ора. Сат оки, сат лин, сата кани. Что такое я говорю? Наверное, что-то адекватное. Сат сара би ино.

* * *

– Какой-то глюк у меня, посмотри. – Жваков протянул Ираклию свой гаджет, раскрытый на странице из Книги памяти – той самой странице.

Ираклий посмотрел и ничего не сказал.

«Не глюк», – понял внезапно Жваков.

Ираклий кивнул.

– Что там? – спросил Бакин со своей кровати. Ираклий, по-прежнему молча, перебросил гаджет ему.

– Почему она сделала это? – воскликнул Жваков. – Почему вообще это делается? Вынимать у человека органы, которые хоть кому-то нужны, это можно понять, но когда не нужны никому – это бред, бессмыслица.

– Не бессмыслица, – возразил Ираклий. – Смерть имеет ценность сама по себе как жертва. Общество должно поощрять проявления инстинкта жертвенности.

– Все равно бред, – сказал Жваков. – Я когда видел эту Книгу памяти, думал, что это просто книга, просто слова, потому что не может быть, чтобы серьезно… И я ведь предупреждал ее, предупреждал.

– А когда предупреждал, до или после? – спросил Бакин и с силой запустил гаджетом в Жвакова.

Жваков перевернулся на спину, вытянулся и закрыл глаза.

* * *

Рано утром Жваков проснулся. Ему казалось, он и не спал вовсе.

Вышел из палаты. Стараясь не стучать гипсом, прошел по коридору к двери с подсвеченной надписью «ВЫХОД». Надел уличные бахилы. Хотел выйти, но дверь оказалась закрыта. Подергав достаточное время за ручку, Жваков оставил попытки и прошел в холл, обстановка которого имитировала неизвестные годы ХХ века – телевизор с маленьким выпуклым экраном, бильярд, аквариум с рыбками, на стене карта Советского Союза с незнакомыми городами: Калинин, Молотов, Жданов, Ворошилов, Каганович. Обыкновенно Жваков задерживался у карты, но сейчас прошел мимо.

Одно из окон было приоткрыто. Жваков открыл его шире, забрался на подоконник и спрыгнул вниз. Сделав несколько шагов по газону, вышел на дорожку, мощенную плиткой.

– Эй!

Жваков обернулся на голос.

Из окна выглядывал Бакин.

– Ты куда собрался?

– В Тибет, – сказал Жваков.

– Я с тобой, – сказал Бакин, вылезая на подоконник.

– Тебе-то зачем? – выказал удивление Жваков.

– Это уж я сам решаю, что мне зачем, а что незачем, – сказал Бакин.

Он спрыгнул вниз. С собой у него была пара костылей.

– Решил двинуть в Тибет, к этим самым монахам, – сказал Жваков. – Есть вариант, что они удерживают у себя Валентину, а запись в книге фейковая, чтоб оборвать контакты.

– Вариант есть, – согласился Бакин.

Вместе пошли по дорожке.

Обогнув здание, увидели обнесенную забором площадку, там несколько машин, в том числе знакомые «Студебеккеры».

Проходя мимо, Жваков увидел, что борт ближней машины истыркан следами от пуль и осколков. «Студебеккерам», значит, тоже досталось.

Бакин, опираясь на костыли, передвигался быстрее и легче Жвакова. Он забегал вперед и останавливался, поджидая отставшего.

– Ведь клево, – сказал, в очередной раз остановившись, и предложил костыли Жвакову. – Попробуй.

– Нет, не хочу, – отказался Жваков.

– Надо беречь ногу, ты ею в футбол играешь, – сказал Бакин.

Они стояли на гребне холма, откуда дорога спускалась в долину. Уходила вдаль, теряясь среди холмов, и других дорог не было. Не та ли это дорога, на которой произошло недавнее побоище? – спрашивал себя Жваков и не знал ответа.

– Где мы? – спросил Бакин.

– Не знаю, – сказал Жваков.

– Это бдык, – сказал Бакин.

* * *

Постояв, повернули обратно.

– Когда-то у всех стояло приложение в фоне, – сказал Жваков, – которое показывало карту и твое место на ней. Ты помнишь?

– Помню, – сказал Бакин, – но, наверное, кто-то решил, что вредно знать о себе слишком много.

Окно, через которое вылезали, было закрыто, но дверь, когда подошли, оказалась не заперта. Время уже близилось к завтраку. Медсестра катила по коридору тележку с едой. В программе была молочная рисовая каша, какао и крашенные по старинному рецепту яйца вкрутую – каждому по два.

* * *

– Решили пройтись? – поинтересовался Ираклий, глядя на неснятые бахилы на ногах Жвакова.

– Уже прошлись, – сказал Жваков. Он стянул с ног бахилы и отправил в контейнер для мусора.

– Хотим в Тибет, к монахам, – сказал Бакин.

– Тем самым монахам, – уточнил Жваков. – Думаем, человека они удерживают у себя, а запись в Книге памяти фейковая.

– Есть такой вариант, – согласился Ираклий. – А есть и другие.

– Хочется, чтобы других не было, – сказал Жваков.

– Могу предложить способ, – сказал Ираклий. – Как насчет того, чтобы вместо дороги в Тибет пройтись по мультиверсуму в поисках лучшего глобуса?

– А подробности?

– Будут подробности, – сказал Ираклий, погружая ложку в тарелку с кашей.

Бакин и Жваков затеяли биться яйцами. Тупым концом о тупой, потом острым об острый. Самое твердое яйцо осталось у Бакина, и он начал оглядывать соседей, ища, с кем побиться.

* * *

Трое сидели в холле под картой Советского Союза. В коридоре шла подготовка к футбольной игре. Расставляли стулья, изображавшие штанги ворот. Двое поправляли на полу стершуюся разметку. Кто-то из левоногих разминался с мячом, перебрасывая его с больной ноги на здоровую и обратно – гиба губ, гиба губ. Мелькали огоньки, звякали бубенчики.

– Есть один чувак, – начал Ираклий, – он родил идею…

– Я знаю, – сказал Жваков, когда выслушал, – он выступал недавно с этой идеей. Народ проголосовал, но, по-моему, это бред.

– Совсем не бред. И машина уже сделана.

– Так быстро? – удивился Жваков.

– Вот так, – сказал Ираклий.

– И что дальше? Я, бдык, не въезжаю, – недовольным голосом произнес Бакин.

– Аналогично, – сказал Жваков.

– В принципе все просто, – сказал Ираклий. – Проводится сканирование мультиверсума на предмет какого-то события. Например, на предмет содержания твоего почтового ящика. Если там окажется мейл с конкретного адреса, значит, о’кей. После чего твое сознание счастливо переносится в ту найденную ветвь мультиверсума. И в твоей трубочке обнаруживается свежее письмо с известного адреса, свидетельствующее о том, что абонент на том конце провода жив и, возможно, здоров.

– Бдык, – сказал Бакин.

– Сат сара би, – сказал Жваков.

– А скажи, – спросил Бакин Жвакова, – от прикосновения к нашему жизненному абсурду чувствуешь ли ты, что в тебе начинает происходить некая трансформация сознания?

– Сат сара. – Жваков пожал плечами. – Когда я увидел того нашего соседа, который вспорол себе живот здесь в коридоре, мне показалось, что я испытал просветление. Кровищи было…

– Только показалось?

– Да, – сказал Жваков, – потому что в итоге во мне ничего не изменилось. Я тот же, каким был раньше.

– А я чувствую, что изменился после того побоища на военной дороге, – сказал Бакин, – только это не было просветлением.

– Да, – согласился Жваков, – но это было круто.

– На долгую жизнь память, – сказал Бакин, – на всю оставшуюся.

– А что будет, – Жваков повернулся к Ираклию, – со мной в той несчастливой ветке, из которой перенеслось мое сознание?

– Это не должно тебя беспокоить, – сказал Ираклий.

– Не должно, – согласился Жваков.

* * *

Только два раза успел ударить по мячу, и вызвали к Главному – а может, к Заведующему, Жваков, когда отводил взгляд от таблички над дверью, тут же забывал, какое из слов там написано.

Завглав поднялся навстречу гостям, пожал каждому руку, усадил в кресло. Уселся и сам, но тут же вскочил, подошел к Жвакову, приобнял, похлопал по плечу. Потом проделал ту же процедуру с Бакиным.

– Герои, истинно слово, герои. – Он вернулся в свое кресло. – Я предпочел бы, конечно, чтобы вы совершили ваш акт самосожжения в наших стенах. Прошу прощения, – он поправился, – акт самопожертвования, я хотел сказать, в наших стенах совершили. – Он вопросительно посмотрел на Жвакова, потом на Бакина и, не дождавшись отклика, продолжил: – Но если у вас в этом отношении другие планы, мы не будем препятствовать. Более того, хотя ваше пребывание в наших стенах должно продлиться еще около двух месяцев (вытяжка – это процесс, как понимаете, длительный), вы можете покинуть нас и отправиться к месту, где вы намерены совершить ваш патриотический акт, в любое удобное для вас время. Как я понимаю, вы собираетесь сделать это немедленно. – Завглав посмотрел на Жвакова вроде бы со знаком вопроса в глазах, и Жваков непроизвольно кивнул. – При этом все обещанные вам за отбытие полного срока баллы гражданского рейтинга переводятся на ваш счет, это подарок от фирмы.

– Спасибо, – сказал Жваков, вставая.

– Спасибо, – сказал Бакин.

Завглав проводил гостей до двери, каждому пожал на прощание руку и, заглядывая в глаза, произнес:

– Рад сообщить, что, по данным мониторинга, ваши органы находятся практически в идеальном состоянии. Желаю удачи.

* * *

Дверь открывалась одноразовым электронным ключом. За дверью – лестница вниз, в подвальный этаж. А в подвале – труба-гиперлуп малого диаметра с капсулами на пять чел общим весом не более 400 килограммов, дети только в сопровождении взрослых.

– Восемь минут до ближайшего хаба, – сказал Ираклий, – там пересадка.

– У меня вообще-то аллергия на эти капсулы, – сказал Жваков.

– Фобия, – уточнил Бакин.

– Я зову это аллергией, у меня тело чешется.

– Придется потерпеть, – сказал Ираклий, глядя в упор на Жвакова своими голубыми на широком монголоидном лице глазами. – Возьми, это должно помочь. – Он достал из сумки браслет – черный, широкий. Жваков надел на руку.

* * *

В узкой капсуле кресла располагались в одну линию. Заднее занимал толстый человек в темных очках и мягкой войлочной шляпе. Мы здесь словно горошины в стручке, подумал Жваков, располагаясь. Несколько секунд разгона, и капсула перешла в состояние равномерного прямолинейного движения. Без всяких признаков того, что куда-то вообще движется. Странное ощущение, кажется, это называется «сенсорная депривация». Все-таки фобия, подумал Жваков. В животе у него что-то сжалось, продолжало сжиматься, продолжало – и вдруг отпустило. Браслет вроде бы действовал. Некоторое время Жваков дышал спокойно, а потом вздохнул с облегчением, когда поездка кончилась.

* * *

Все захотели есть и перед пересадкой решили зайти в ресторан. Жваков и Бакин привычно направились в зал номер три, но Ираклий остановил компанию у двери номер один.

– У меня категория Альфа, и двоих друзей я могу провести с собой.

Взяли разной еды. Жваков – большую тарелку пельменей и бокал пива.

– Брать можно сколько угодно, – сказал, поглядев, Ираклий, – но за оставленное на тарелке будут снимать баллы.

– Один балл за один пельмень или как? – поинтересовался Жваков.

– А с меня еще так или иначе снимут за связь с лицами категории Гамма, – вздохнул Ираклий.

– Мы к тебе в друзья не навязывались, – сказал Жваков.

Ираклий засмеялся.

– Не обращайте внимания. Жаба проснулась. Внезапный приступ скупости или бережливости, как угодно. А сколько-то баллов в плюс или минус для меня уже не имеют значения. Когда ко мне перейдут ваши баллы, а к ним бонусы за два акта самопожертвования, я почти автоматически стану гражданином категории Альфа-плюс. А категория Альфа-плюс уже вне игры – никакой суеты с баллами.

– Нет баллов, значит, все дозволено?

– Бессмысленный вопрос. Считается, что Альфа-плюс сами по себе безупречны в своих поступках.

– Значит, если бы я имел категорию Альфа-плюс и оставил бы после себя гору несъеденных пельменей на тарелке, это считалось бы безупречным поступком?

– Считалось бы. Возможно, ты обнаружил, что они отравлены.

– Сат сара би, – произнес Жваков.

– Бдык, – произнес Бакин.

– А еще бессмертие, – сказал Ираклий. – Не потенциальное, как его называют, бессмертие, когда за десять лет, в течение которых человек старится, появляются средства, позволяющие продлить его жизнь на те самые десять, а бессмертие актуальное, приобретенное раз и навсегда. За то и боремся.

– Сат сара, – сказал Жваков, поднимая бокал. – Бессмертия всем, даром и сколько угодно.

– Даром на всех не получится. – Ираклий улыбнулся – широкая улыбка на широком лице монголоида – и отпил из своего бокала. У него было красное вино в бокале, а в тарелке – мелко нарезанные кусочки мяса в густом соусе.

– Есть в Альфа-плюс одна группа, – продолжал он, – они называют себя «хрононавты». Я думаю к ним присоединиться. Они засыпают (организовать летаргический сон – это по сравнению с бессмертием не проблема) кто на десять лет, кто на двадцать, кто на пятьдесят – с тем чтобы проснуться и посмотреть, что изменилось в мире, а потом заснуть снова. Мне интересно увидеть, как изменятся люди, потомки того мясного стада, каким они были сто тысяч лет тому назад. Кому будут приносить свои кровавые жертвы? Каких они захотят зрелищ? Хлеба будет достаточно, значит – зрелищ. Для какого нового аутодафе будут собираться на площадях?

– Аутодафе – не перебор ли? – возразил Жваков.

– Нисколько не перебор. Человек быстро возвращается к своему исконному состоянию. В двадцатом веке проводили эксперимент. Участников разбили на две группы: одна изображала заключенных, другая – надзирателей. И многие надзиратели – обыкновенные люди среднего класса – очень скоро вошли в роль и начали садистски издеваться над заключенными. До такой степени, что через шесть дней – шесть, урбыдуг, дней! – эксперимент пришлось прекратить. Широк человек.

– Бдык, – сказал Бакин.

– Действительно, бдык, – согласился Жваков.

– Теперь пройдемся по интеллекту. В том же двадцатом веке в моде был коэффициент интеллекта, ай-кью. Примитивный, конечно, показатель, но все-таки… И оказалось, что у менее цивилизованных народов ай-кью, как правило, выше. И это понятно: белый человек утром идет к месту работы, там совершаются им однообразные действия рук или однообразные действия ума. Еду он получает в магазине, вещи – тоже в магазине. А африканский бушмен или австралийский абориген каждый день обеспечивает себя сам – своим умом и своими руками.

– Те бушмены, которых проверяли на ай-кью, – сказал Жваков, – должны были уже в силу того, что их проверяли, минимально знать алфавит и основы счета, то есть они составляли некую выборку из своего народа, заведомо превосходящую прочих по интеллектуальным способностям.

– Я с этим не буду спорить – мог бы поспорить, но не буду, – сказал Ираклий, аккуратно доедая последний кусочек мяса со своей тарелки. – Независимо от интеллектуальных способностей австралийских аборигенов современный человек, пока еще разумный, в интеллекте уже не нуждается. Среда обитания требует от него только послушания, только исполнения правил. И мне очень любопытно, через сколько поколений человечье стадо утратит внешние признаки разумности и какую форму оно примет при наличии в анамнезе таких милых обычаев, как сжигание на костре, сажание на кол и прочее. – Ираклий допил вино из бокала, вытер тарелку кусочком хлеба и отправил кусочек в рот.

Бакин последовал его примеру.

А Жваков расположил три оставшихся у него на тарелке пельменя в виде правильного треугольника.

– В крохоборстве, однако, есть смысл, – заметил Ираклий. – Не все знают, что, кроме явных, существуют скрытые баллы гражданского рейтинга. Правила, по которым они начисляются, неизвестны, и, возможно, за чисто вылизанную тарелку тебе дадут больше баллов, чем за ранение, полученное на военной реконструкции. А вот это чревато. – Он тронул пальцем тарелку с треугольником из пельменей. – Ты думаешь, это шуточка на четверть штрафного балла? Но когда ты не будешь переходить улицу на красный свет, сорить, курить, нарушать тишину, прислоняться, съезжать по перилам, именно подобные поступочки будут служить мерилом твоей гражданской состоятельности.

Раздался сигнал на посадку. На полу зажглись стрелки, указывающие дорогу. Пошли по стрелкам.

– А не хиросиг ли он тоже в каком-нибудь смысле? – спросил Бакин, глядя в спину идущего впереди Ираклия.

– Сат сара би, – сказал Жваков.

* * *

Труба была шире, и капсула больше. Как салон небольшого автобуса.

Жваков опустил на голову сенсорный шлем, прилагавшийся к креслу. Не с тем чтобы погрузиться в виртуальную реальность, а чтобы без помех продиктовать письмо, которое надо было отправить до того, как – умбыдук антогас – до-того-как, одним словом.

* * *

В сказанном слове – веление выслушать, сказал один хиросиг. Кто такой хиросиг, посмотри в Википедии. Когда-то сказанное слово обладало абсолютной повелительной силой. Слушать значило слушаться. Теперь у него осталась только малая тень былой силы. Не слушаться, но хотя бы выслушать – сат сара би. А в написанном слове – веление ответить. Этого хиросиг не говорил, но мог бы сказать. Хотя какое там веление, не веление – просьба. Но – анторог урбудак – я не о том хотел, я хотел о конкретном… Если ты получила это письмо, значит, твои монахи не так уж тщательно контролируют твои контакты. А если сможешь ответить, это вообще будет прекрасно. В мультиверсуме есть вариант реальности, в котором я пишу и ты получила мое письмо, и есть вариант, в котором ты получила и ты отвечаешь. В мультиверсуме все есть. И есть вариант, в котором я пишу, а ты мне не отвечаешь – умбыдук, умбыдук, умбыдук, – не хочу знать, по какой причине. Но в одном из облачных технопарков недавно появилась машина, которая может отправить мое сознание в ту реальность, в которой ты мне отвечаешь. И сейчас еду туда, в технопарк. Поборов свою аллергию, или, как скажешь, фобию. Кроме того, я вступил в твое Общество добровольных доноров и даже подписался на акт самопожертвования. Не удивляйся. Когда мое сознание перенесется туда, где – анкерамагасита умбака – не знаю, когда ты соприкасаешься с абсурдом, чувствуешь ли ты, что в тебе начинает происходить некая трансформация сознания, или, может быть, начинаешь чувствовать что-то подобное священному трепету? – умбыдук антогас, умбыдук антогас – впрочем, для этого слова абсурда надо произносить громко, бия по земле копытом и размахивая умбдуком в руке… Когда мое сознание перенесется, то на месте, откуда оно перенеслось, останется безмысленное тело, которое не жалко принести в жертву, а баллы гражданского рейтинга получит хиросиг, который провернул эту комбинацию. Такова плата за услугу. Сат сара би ино. Мне кажется, Бакин тоже пишет тебе письмо. Если так, ты получишь оба. Наверное, будет правильно, если ты ответишь кому-нибудь одному. Впрочем, наверняка в мультиверсуме есть вариант, в котором ты отвечаешь обоим. К сожалению, в мультиверсуме есть все. Это жаль – не хочу думать об этом, – но есть ветвь событий, в которой ты сделала ту глупость, которую сделала. И я виноват, виноват… Сат сара би. Заканчиваю. Сейчас на экране передо мной высветилось слово «Букараманга». Букараманга, Букараманга – пункт назначения, где скоро будем. Букараманга-букараманга-букараманга – хочется произносить это, приплясывая, бия копытом и размахивая тем, что в руке. Букараманга сат бети. Букараманга – запомни слово. Там встретимся. Или в любом другом месте. Земля большая. Сат оки, сат лин. Сат сара би ино.

Юрий Бурносов

Вещички покойника

Не ищите, в противном случае вы потеряете.

Лао-цзы

То, что сосед умер, я обнаружил совершенно случайно.

Илья Петрович был старичок незаметный, хрупкий и молчаливый, постоянно сидел дома. Я его видел, наверное, чаще, чем остальные обитатели нашей хрущевки, потому что периодически он просил меня купить ему продукты и кое-что по мелочи. Причем делал это довольно странным способом – присылал эсэмэс. Не звонил, не писал в мессенджерах, не стучался в дверь, хотя проживал в соседней квартире.

В свободное время я заходил к нему за деньгами и закупал все в ближайшем супермаркете, согласно полученному списку. Список был всегда разный – старичок оказался гурманом плюс получал, видимо, неплохую пенсию. Иначе как объяснить икру, вырезку, сыры с плесенью, всякие артишоки, односолодовый торфяной виски и испанские вина по три тысячи рублей за бутылку? Четырехслойную туалетную бумагу тоже не каждый пенс себе позволяет. Впрочем, люди бывают разные. Может, думал я, Илья Петрович поднялся в девяностые, что-то выгодно украв, или вообще киллер на заслуженном отдыхе. От стоимости очередного продуктового заказа я только выигрывал, потому что сосед платил мне стабильные десять процентов от общей суммы.

На покупки он выдавал новенькие пятитысячные купюры. Я как-то не задумывался, где он их берет, а ведь из квартиры старик выбирался только на балкон, а там банкоматов нету. Приходить к нему тоже никто не приходил, по крайней мере я гостей не видел ни разу.

Нет-нет, в том, что деньги соседа – не фальшивка, я был уверен. Еще в самом начале нашего маленького бизнеса отнес купюру в банк со словами «нашел на улице, а вдруг чего». Тетка в окошечке кассы откровенно позавидовала находке, но сказала, что бабло настоящее.

Как я уже сказал, Илья Петрович был молчалив. «Здравствуйте», «спасибо», «это вам, Владимир», «до свидания» – пожалуй, весь набор фраз, который он применял в общении со мной. Я к нему в друзья тоже не набивался – мне двадцать, ему восемьдесят или сколько там; платит, и ладно.

Длилось это уже два года, с тех пор как старик тут поселился.

Вот и на этот раз я получил эсэмэс со стандартным текстом «Владимир, зайдите ко мне, пожалуйста, когда будет время». Время у меня было прямо сейчас – сессию я сдал, сидел себе дома. Хотел рубануться в Elder Scrolls онлайн, но ради заработка можно игру и отложить.

Через пару минут я нажимал кнопку звонка квартиры номер тридцать шесть. Обычно вслед за этим раздавались шаркающие шаги (дверь была старенькая, из крашеной ДСП, без звукоизоляции), и старичок открывал. На этот раз мне пришлось подождать. Шагов не было слышно, я позвонил еще раз, а потом толкнул дверь и обнаружил, что она открыта.

– Илья Петрович! – осторожно позвал я, заглядывая внутрь. Прихожую я видел и раньше, обычная прихожая с древними бумажными обоями под кирпич, вешалка деревянная, мутноватое зеркало.

Старик не появлялся.

Может, ему плохо, подумал я. Сердце прихватило, дело секундное – написал мне эсэмэску и свалился. Потому я смело двинулся дальше и увидел, что сосед в самом деле лежит ничком на полу в большой комнате возле дивана.

Покойников я и раньше видел – когда бабушка умерла, когда с Саней Жуковым на крыше электрички катались, и его током убило, когда во дворе какой-то пьяный на тачке сбил дворника. Почему-то я совсем их не боялся (хотя поджаренный Саня выглядел не очень), а тут еще надо было проверить, вдруг старик живой. Искусственное дыхание «рот в рот» я делать ему вряд ли взялся бы, а вот «Скорую» отчего бы и не вызвать. Тем более, как ни крути, источник постоянного дохода…

Я потормошил лежащего соседа со словами:

– Илья Петрович! Илья Петрович, вам плохо?

Сосед не отвечал.

Я без особого труда перевернул легкое тельце на спину. Открытые глаза смотрели в потолок совершенно безучастно, рот был полуоткрыт. Видны зубы – безупречно белые, искусственные, наверное.

На секунду я представил, как дед вцепляется мне в горло своими зубными протезами, но за окном взвыла автосигнализация, мгновенно вернув меня в реальный мир.

Я попытался найти пульс на тонкой старческой лапке. Безуспешно, нет пульса. Часы есть, дешевая электронная пластмасса. Надо вызывать «Скорую», хотя дед вроде склеил кеды, но порядок такой… Или участковому звонить? Блин, а телефон-то я дома оставил… Я сделал шаг к выходу из комнаты, как вдруг началось необъяснимое.

Сначала послышалось похрустывание, примерно как когда сминаешь в руке фольгу от шоколадки. Я обернулся и понял, что исходит оно от тела Ильи Петровича, которое притом не шевелится.

Затем – я так и стоял у выхода – труп начал съеживаться и рассыпаться. Ничего страшного в этом не было, никаких «зловещих мертвецов». Илья Петрович на глазах превращался в белый порошок, который в свою очередь беззвучно испарялся. Через несколько мгновений возле дивана осталась лежать лишь старенькая одежда – серый потертый костюм, розовая рубашка, носки…

– Фак… – сказал я с чувством.

В голове как-то ничего не складывалось. Куда труп подевался?! Что делать дальше?! Нет, в «Скорую» звонить уже точно незачем, как и участковому. Тела нет, а за мой рассказ меня скорее в дурку упекут на обследование или там в наркоконтроль. Этого еще не хватало. Тем более я вчера на вписке у Дениски немножко… впрочем, это к делу уже не относилось.

Наш сосед Илья Петрович попросту исчез. Бесследно. Я нагнулся и проверил – да, точно, именно бесследно. А главное, его совершенно необъяснимое исчезновение видел только я.

Как там говорится, «нет тела – нет дела»?

Поэтому я пошел и запер входную дверь.

* * *

Поскольку старик никогда не выходил из квартиры, его накопления хранились где-то внутри. И новенькие пятитысячные купюры, и мелочь, которой он скрупулезно отсчитывал мои десять процентов – от пятисоток до монет.

Родственников у Ильи Петровича, насколько я мог судить, не имелось. Ну или они его благополучно бросили и забыли.

Самым близким человеком для старика, как ни крути, являлся я, Владимир Павлов, студент-второкурсник Физико-технологического института МИРЭА. Пусть и небескорыстно, но я ему помогал. Перебрасывался с бедолагой парой слов. Пытался, точнее – как я уже говорил, сосед был неразговорчив и в собеседнике особо не нуждался.

Опять же, как ни крути, я получаюсь единственный наследник.

Я сел на стул и задумался.

В голове боролись два вопроса – что все-таки случилось со стариком и где он хранит деньги? На первый ответить я не мог при всем желании, ведь произошло странное. Мистика, о которой на Рен-ТВ рассказывают между ящерками с Нибиру и энергетическими вампирами. Но кем бы там ни был Илья Петрович, вреда мне он ни разу не причинил, а теперь и подавно не мог.

Все, решил я для себя. Человек исчез, я не исследователь паранормальных явлений, чтобы заниматься этой проблемой, я всего лишь дизайнер с неоконченным образованием. И я не в рассказе Стивена Кинга, а в простой хрущевке постройки 1960 года, в квартире номер тридцать шесть.

И никто, кстати, не знает, что я здесь.

Родители на работе, вернутся еще не скоро. Можно спокойно осмотреть комнаты, найти деньги и слинять. Даже если мои отпечатки где-то останутся, всегда совру, что помогал старику – в телефоне полно эсэмэсок с заказами, я тут мог находиться вполне легально.

Есть, конечно, вариант не рисковать и слинять прямо сейчас. Рано или поздно отсутствие Ильи Петровича обнаружат, заведут уголовное дело, которое никто не раскроет, а накопления соседа сопрет все тот же участковый. А я пойду подрабатывать в «Макдоналдс», как в позапрошлом году, до появления загадочного старика.

По давно не мытому стеклу окна застучал дождь, кто-то громко крикнул:

– Галя, сука, я же говорил зонтик взять!

Эти обыденные явления меня окончательно успокоили, и я принялся за первый, поверхностный осмотр квартиры.

Нет, я немного опасался, конечно, что в спальне или ванной обнаружу сатанинский алтарь, заваленный человеческой требухой, или портал в параллельный мир. После того как обычный старичок развоплотился на атомы, ожидать можно было чего угодно. Но ничего такого я не обнаружил.

Даже мебели у покойного имелся минимум. Уже упомянутый диван, возле которого валялась сейчас на паркете пустая одежда. Стол со стулом у окна, весьма неплохой телевизор с приличной диагональю, шкаф для одежды. Пустая книжная полка.

В спальне вместо сатанинского алтаря обнаружился компьютерный стол без компьютера, у стены стояла аккуратно застеленная кровать. На кровати валялся мобильник старика, оранжевый дешевый «бабушкофон» с огромными кнопками.

Ванная сияла чистотой – насколько это можно было сказать о древней зеленоватой плитке на стенах и пожелтевшей эмали. Тут вообще ничего интересного. Зубная щетка, паста, на унитазе – рулончик той самой четырехслойной туалетной бумаги. Пустота, нет даже полотенца на крючке, нет стиральной машинки. Интересно, как старик стирал свое бельишко?

Маленькая кухня выглядела наиболее используемым помещением. Пригоревшие пятна на газовой плите, грязная тарелка и пара вилок в раковине. На столике – полбутылки испанского бренди «Торрес», помню, имелось такое в последнем заказе, и рюмка. Холодильник «Ладога», посудный шкафчик, еще один шкаф побольше – наверное, для крупы всякой, плюс допотопная проволочная сушилка. Все.

Получалось, что старичок, или кем он там был на самом деле, только ел, пил, гадил и смотрел телевизор. Я знал вполне себе хомо сапиенсов, которые в этом списке и без телевизора обходились, но все-таки: ни книг, ни газет, ни компьютера… Цветов тоже нет, не говоря о домашних питомцах.

Ладно, решил я, не мое дело. Хотя…

Я вернулся в спальню и проверил «бабушкофон». Понятное дело, ни пароля, ни тем более сканера отпечатка пальца там не предусматривалось, и я с легкостью обнаружил, что в память телефона забит лишь один номер. Мой. Эсэмэс-переписка тоже велась лишь со мной. Выхода в интернет примитивный аппарат попросту не предусматривал.

– Супер, – пробормотал я и положил «бабушкофон» на место, на всякий случай обтерев его краем покрывала. Посмотрел на часы – до возвращения родителей с работы еще часа четыре, надо торопиться. Мало ли куда старик спрятал лавэ (да, я упорно продолжал считать Илью Петровича человеком, хотя сомнений было через край).

В спальне я не нашел ничего, хотя брезгливо переворошил постель, заглянул под кровать (идеальная чистота, ни пылинки!) и проверил ящичек столика на предмет двойного дна и прочих хитростей. Правда, в ящичке обнаружился паспорт на имя Ильи Петровича Цветаева, родившегося 10 апреля 1940 года в городе Муроме и зарегистрированного в этой самой квартире номер тридцать шесть. Отметок о детях, браке, получении загранпаспорта не имелось, да и сам документ выглядел так же первозданно, как новенькие пятитысячные купюры.

В большой комнате, где старик меня столь неожиданно покинул, улов оказался поинтереснее. Практически пустой шкаф для одежды, где висел еще один костюм, на сей раз черный, а на полочке лежала еще одна розовая рубашка, подарил мне сорок тысяч рублей. Восемь все тех же пятитысячных, словно только что с печатного станка. Они валялись на самом дне шкафа, у задней стенки.

На какое-то мгновение я решил, что это остатки финансовых запасов, и больше я ничего не найду, но потом взял себя в руки и продолжил поиски. Мне ведь надо на Ибицу, а Ибица стоит больше, чем сорок тонн.

Точнее, на Ибицу надо не мне, а Марине. Однокурснице, которую я давно и с переменным успехом клею и которая после разнообразных авансов, до непосредственного секса так и не дошедших, увы, прямо мне заявила: отвезешь меня на Ибицу, и все тебе будет.

Вообще все.

Но на Ибице.

Поэтому я продолжил поиски. С отвращением обыскал валяющийся на полу костюм, но в карманах было пусто.

Насмотревшись боевиков, в ванной я проверил бачок унитаза и выдавил в раковину пасту из тюбика. Бриллиантов в пасте не обнаружил. В бачке – только вода.

А вот кухня…

Нет, в холодильнике лежали исключительно продукты. Все принесенное мной – хорошая полукопченая колбаса, ветчина в нарезке, израильские соленые огурчики, банка артишоков в масле, икра, оливки, упаковка яиц, овощи в пластиковых ванночках. У меня потекли слюнки – я сегодня еще не обедал, – но сесть и жрать прямо сейчас было неспортивно, да и опасно.

В посудном шкафчике тоже не нашлось ничего, кроме посуды.

А вот шкаф, в котором, как я думал, хранилась разная крупа, был полон сюрпризов. Начать хотя бы с того, что я открыл его и тут же захлопнул, потому что изнутри хлынул яркий голубой свет.

Выругался (на этот раз не безобидный «фак», нет).

Открыл снова, осторожно, сначала щелочку, потом полностью.

Выругался еще раз.

Никакой крупы в шкафу не хранилось. На освещенных полках лежали разные предметы, о предназначении которых я мог только догадываться. С опаской я извлек для начала плоскую коробочку размером с электронную читалку. Тяжеленькая, с виду и не скажешь. Никаких кнопок или сенсоров, желтоватый металл, с одной стороны – прорезь, с другой – две дырочки, как для наушников. Шнурочком к коробочке прикреплен длинный штырек, с одного конца остренький, с другого – расплюснутый. На расплюснутой части три маленькие кнопочки – красная, зеленая, желтая. Что за светофор?

Два одинаковых с виду ребристых шара. Оба – с крупный апельсин, но один легкий, почти невесомый, а второй – словно из свинца.

Сигарообразная палочка с кнопкой. Лазерные указки такие бывают, но кнопку я нажимать не стал.

Мягкая синяя хрень наподобие детского лизуна, тут же расплывшаяся по ладони. Я ее поскорее стряхнул на стол, где она расползлась еще больше, а потом неожиданно вспучилась и собралась в подрагивающий кубик.

Вот так вещички у покойника. Что это? Зачем оно все? Как это может меня приблизить к вожделенной Ибице, то есть Марине?

Я потянулся за причудливой формы штуковиной, смахивающей на оплавленный игрушечный пистолет, и тут услышал, как кто-то возится ключом в дверном замке.

* * *

Я заметался по кухне, треснулся коленом о табурет, зашипел от боли, сунул в карманы шорт плоскую коробочку и указку, остальное как попало побросал в шкаф и захлопнул дверцу. Ключ все еще ерзал в замке, путей отступления у меня не оставалось. Через балкон если только, но третий этаж, а я тот еще физкультурник, убиться еще не хватало…

Поэтому я бросился в спальню и заполз под кровать. Дебильный поступок, скажут все, но уверен, многие на моем месте поступили бы так же. Людям вообще дебильные поступки свойственны.

Да не так уж оно и глупо. Если пришел участковый, скажу, что навещал старика, а тут вон чего, кто-то в дверь ломится. Испугался, спрятался. Про одежду на полу ничего не знаю, может, у деда крыша уехала, и он голый ушел…

Дверь открылась, потом захлопнулась. Судя по шагам, в квартиру вошли двое. Один прошел на кухню, второй, похоже, стоял возле оставшейся от Ильи Петровича одежды. Я услышал громкое сопение, словно он что-то обнюхивал. Потом раздалось странное то ли бульканье, то ли чириканье, на даче индюк издавал примерно такие звуки.

Господи, подумал я, кого же сюда занесло?! Мало того что старикан оказался хрен знает чем, так приперлись еще двое… Надо было валить, и черт с ними, с деньгами! В итоге из-за поганых сорока тонн так влип… Шла бы она подальше, эта Марина-динамщица – Ибицу ей подавай! И я тот еще дебил, баб на курсе мало, что ли, не говоря обо всем институте?!

Тем временем второй с кухни пробулькал что-то в ответ. Затем, судя по звуку, упала на пол и покатилась недопитая бутылка бренди.

Может, все-таки в окно вылезти, пока меня не нашли? Да, третий этаж, запросто что-нибудь себе поломаю, но народ сбежится, и эти булькающие до меня не доберутся… Но к окну я не успел, потому что они оба вошли в спальню. Я видел из-под кровати только ноги в одинаковых джинсах и одинаковых белых кроссовках.

Один что-то булькнул другому и подошел к окну. Второй стоял у двери.

Звездец, подумал я, нашаривая в кармане лазерную указку. Если ею в глаз попасть, можно ослепить, но я не снайпер… В аренный лазертаг, правда, иногда бегаю.

– Выходи, – произнес один из прибывших. Говорил он с легким акцентом, похожим на кавказский. – Ты под ложем.

Под ложем?!

– Я ничего не знаю, когда я пришел, он уже мертвый был, – забормотал я, не торопясь вылезать из-под кровати. – Я ему помогал, покупал продукты, больше ничего, он со мной даже не разговаривал!

– Выходи. Иначе наказание будет более строгим.

Наказание?! Ладно же.

Я перекатился из-под кровати по полу и нажал кнопку на лазерной указке, целясь в глаза тому, кто стоял ближе, у двери. Выходка это была идиотская, но с перепугу ничего лучше я не придумал. В глаза, естественно, не попал, но тонкий оранжевый луч, который вырвался из указки, пронзил шею незнакомца насквозь, оставив на обоях черный подгоревший росчерк.

Второй, у окна, метнулся к товарищу. Тот схватился за шею и упал; тут же грохнулся и второй, споткнувшийся о ножку компьютерного столика. Воспользовавшись моментом, я метнулся мимо с одной мыслью – только бы они не заперли за собой входную дверь. Но дверь была открыта, и я ссыпался вниз по лестнице, не обращая внимания на болевшее колено.

Через несколько секунд я был во дворе. Дождь уже закончился, в лужах плавали листья, мерзко урчали голуби, топчущиеся у мусорных контейнеров.

Спрятавшись за припаркованным «Патриотом», я следил за подъездом, но оттуда никто не выходил. Немного успокоившись, я начал прикидывать, что делать дальше, но тут в кармане заиграл рингтон мобильника – композиция «Jump Around» группы House of Pain. От неожиданности я подскочил, а потом достал смартфон и увидел, что мне звонит Илья Петрович.

Отвечать я, конечно же, не стал – хрен там Илья Петрович, это звонит с его «бабушкофона» один из пришельцев. Я толком не успел их рассмотреть, заметил только, что оба чуть старше меня, коротко стриженные и какие-то… одинаковые, что ли. Видимо, они как-то узнали, что старик помер, и явились забрать вещички из светящегося шкафа. Во что я, блин, влез?! И все это – ради сорока тысяч?!

Домой возвращаться нельзя, подумал я, выключая от греха смартфон. Рано или поздно они меня вычислят – «наказание будет более строгим». И что сделают? Возьмут родителей в заложники?! Что им вообще от меня нужно? Память стереть, как в «Людях в черном»?

В этот момент из подъезда вышел один из незнакомцев. Неужели я второго завалил указкой?! Он посмотрел по сторонам, потом взглянул на какой-то гаджет, который держал в руке, и уверенно двинулся через детскую площадку к «Патриоту», за которым я прятался. Голуби заметались, хлопая крыльями.

Я не стал его дожидаться и рванул со двора на улицу. Вызывать такси времени не было, поэтому я выскочил на середину дороги и принялся размахивать в воздухе пятитысячной купюрой. Передо мной тут же остановился желтый «Солярис», я бухнулся на заднее сиденье и на вопрос таксиста-азиата «Куда ехать?» крикнул:

– Вперед, быстрее!

Тот пожал плечами и поехал вперед.

* * *

Я попросил высадить меня на Новом Арбате. Не знаю почему – потому что там народу много, наверное. Засел на веранде ресторанчика, взял пиво с картошкой фри и каким-то мясом и принялся думать, что же делать дальше.

Если я прикончил одного из гостей, это совсем беда. Хотя если бы и не прикончил, вряд ли стало бы лучше. Я слишком много видел. Кто они? Американцы? Вампиры? Инопланетяне? Или первое, или третье. Солнца вроде не боятся, днем шляются, а дедов шкафчик с непонятными прибамбасами точно не отсюда. Кстати…

Я вытащил из кармана и положил на стол «указку» (которая, разумеется, была никакой не указкой, а оружием) и плоскую коробочку со штырьком на шнурочке. Огляделся по сторонам – никто внимания на меня не обращал, народ пил и ел, наслаждаясь солнечным и свежим после дождика деньком. «Указку» повертел и убрал от греха подальше, а с коробочкой решил разобраться.

Штырек, как я и ожидал, легко вошел в гнездо и с еле слышным щелчком зафиксировался. Помедлив, я нажал красную кнопку. Из узкой прорези в торце коробочки тут же вылезла пятитысячная купюра. Я опешил, потом еще раз огляделся – нет, никто не смотрит… Нажал зеленую – получил сто долларов. Желтая одарила меня стоевровой бумажкой.

Как это получалось, я задумываться не стал. Может, ее подзаряжать надо, зачем-то же второе гнездо существует. А как это делать? А если там осталось процента два заряда?!

Я поманил официантку, расплатился и пошел в сторону Садового кольца, тут неподалеку находился хостел. Снял целую комнату, чем слегка удивил администратора, заперся и через полчаса стал обладателем ста девяноста трех тысяч двухсот евро (я выбрал наиболее выгодные дензнаки, не рубли же штамповать). А потом коробочка перестала выдавать деньги. Просто прекратила реагировать на нажатия.

– Хорошенького понемножку, – смирился я, сидя на заваленной купюрами икеевской кровати. Дурак, надо было сумку купить, куда теперь это все девать?!

Я открыл дверь, высунулся. Администратор, пухлый пацан примерно моих лет, пялился во что-то на планшете. Я помахал рукой, привлекая внимание; он снял наушники.

– У меня просьба, – сказал я. – Можете купить мне рюкзак? Любой приличный рюкзак. Вот деньги.

Я показал ему две красные пятерки.

– Тысячу можете оставить себе.

– Две, – деловито сказал пухлый.

Метнулся он быстро, и через минут пятнадцать я получил черный рюкзак из кожзама, куда и запихал деньги. Дожидаясь пухлого, я начал дергаться – вещички покойника, возможно, давали некий сигнал, вон как во дворе меня быстро вычислили. А если явятся сюда?

Поэтому, загрузившись евро, я сказал администратору, что вернусь вечером. Тот меня, по ходу, даже не слышал, снова уткнувшись в планшет.

Снаружи я включил смартфон и позвонил маме, которая уже вернулась с работы, – сказал, что еду на дачу к друзьям во Владимирскую область, связь там плохая, пусть не волнуются, дня через три вернусь. Да, покушал. Нет, пить много не буду. Да, постараюсь хоть разок позвонить. Пока, мам, целую, папе привет.

Затем я снова вырубил телефон, на всякий случай поплутал по дворам, оглядываясь, нет ли хвоста. Хвоста не было, а в рюкзаке у меня лежало больше шестнадцати миллионов, если считать в рублях. Я мог все. Купить квартиру (нет), машину (прав нету), снять апартаменты или квартиру в Москва-Сити (тоже нет, ловушка), улететь за границу (загранпаспорт дома), улететь или уехать из Москвы в провинцию (обычный российский паспорт тоже дома, но можно на такси или блаблакаре).

Пожалуй, последний вариант рулит. Только не через интернет-заказ, мало ли как меня пасут. Люди, которые штампуют деньги из воздуха, на всякое способны, а нелюди и подавно. Наверное, подумал я, можно подойти к любому праздному таксисту и предложить, чтобы он отвез меня в Нижний Новгород – я выбрал крупный город не слишком далеко, не включая свои счетчики, а я заплачу ему наличкой. Неподалеку Киевский вокзал, там даже частники вроде сохранились…

Уже по пути через Новоарбатский мост я понял, что идея так себе. Что увидит таксист? Весьма обычного пацана с рюкзаком, который хрен пойми зачем сорит деньгами и явно что-то скрывает. Что с таким пацаном надо сделать? Правильно, стукнуть по башке и прикопать в лесу, а рюкзак забрать.

Во мне говорила паранойя, это я тоже понимал, таксисты в массе своей обычные порядочные люди, видят и не такое, но рисковать я не хотел. Блаблакар моментально не найти, выбраться за МКАД и ловить попутку – опасно…

Я плюнул на все, включил телефон и позвонил Марине.

– Привет, – сказал я. – Ты по-прежнему хочешь на Ибицу? Поедем. Да, я серьезно. Сейчас приеду к тебе и все объясню.

Телефон я тут же выбросил в реку – куплю новый, без связи никак, а этот аппарат могут отслеживать, задолбался уже включать-выключать.

План был хорош. Во-первых, Маринка живет через двор от моего дома, и преследователи вряд ли ожидают, что я туда вернусь, я же в бегах. Во-вторых, у нее есть подаренный родителями «Матиз» – какая-никакая, а машина. В-третьих, ее можно заслать ко мне домой за паспортом – мама ее знает и паспорт даст. А там – все пути открыты.

* * *

– Местонахождение существа в данный момент не установлено. Сканирование показывает, что оружие и печатное устройство по-прежнему находятся в пределах города, который они называют Москва.

– Предположительные дальнейшие действия существа?

– Наиболее вероятна попытка покинуть город.

Нйон порозовел от злости.

– Как можно было упустить существо в самом начале?

– Мы не ожидали противодействия, – бесстрастно ответил старший секутор. – Напомню, потерян один полевой биомеханизм.

– Об этом вы расскажете Совету. Какова вероятность попадания оружия и печатного устройства в исследовательские структуры аборигенов?

– Более девяноста процентов.

Нйон посмотрел в иллюминатор корабля на зелено-голубой шар внизу.

– Преследование существа прекратить. Срочно эвакуируйте всех эмиссаров в радиусе пяти километров от местонахождения существа. Сколько потребуется времени?

– Полное уничтожение радиуса можно начать через тридцать семь местных минут, – старший секутор был все так же спокоен.

– Начинайте, – кивнул Нйон.

* * *

За паспортом Маринка пока не пошла, потому что я показал ей сумку с деньгами и был тут же вознагражден. Сейчас она была в душе, а я стоял у окна и смотрел на собственный дом напротив. В нашей квартире горел свет, хотя было еще довольно светло.

Стоп, какое еще «светло»? Солнце садилось, когда я притащился к Маринке, откуда же тогда над Москвой такое ярко-красное небо?!

Позади раздался душераздирающий визг; из ванной выскочила Маринка, тоже красная, как рак. Ошпарилась, что ли, подумал я и увидел, как с нее лоскутами слезает кожа. На паркет шлепнулись крашеные светлые волосы.

– Помоги… – пробормотала однокурсница, протянув ко мне руку. Потом упала на колени, изо рта у нее хлынула кровь, я машинально отступил назад.

Стало очень жарко, причем жар шел откуда-то изнутри меня… Я распахнул окно и увидел оседающий облаком пыли и битого кирпича мой собственный дом. Вокруг точно так же рушился и оседал весь микрорайон. На парковке плавились машины.

Пытаясь вдохнуть раскаленный воздух, я понял, что это конец.

И даже никакая жизнь перед глазами у меня в эти последние секунды не пролетела. Нет – я думал о том, что зря не ограничился сорока тысячами…

Сергей Лукьяненко

Крыса и пес

Я крыса. Архивная крыса, если точнее. Если вы совсем молоды, то придется пояснить – я человек, увлеченно работающий в архивах.

В прошлом веке вы бы меня сразу узнали: сутулого от постоянной полусогнутой позы; подслеповатого от беспрерывного чтения старых бумаг, не терпящих яркого света; нелюдимого, поскольку архивные крысы не умеют и не любят общаться с людьми; одетого в старую немодную одежду немарких тонов.

Но сейчас вторая половина двадцать первого века.

Я не люблю спорт, но электронная стимуляция мышц подарила мне спортивную фигуру. Не то чтобы она так мне нужна… Зрение у меня отличное, даже лучше, чем у обычных людей, потому что в молодости я апгрейдил глазные яблоки. Одежду мне по утрам выдает ай-гардероб, она всегда чистая, всегда модная и всегда подходит по погоде. Вечером я вешаю ее на плечики, закрываю гардероб – чтобы утром достать обновленную. Честно говоря, даже не знаю, как это работает. Для архивов ай-гардероб изобрели совсем недавно, а я не люблю рыться в свежих данных. Я и новости не люблю, но приходится их слушать. Ну и общаться тоже, хотя бы с досын.

Проснувшись, я иду в ванную, принимаю душ. Сегодня это занимает у меня больше времени, чем обычно. Выхожу я задумчивый, одеваюсь неторопливо. Ай-гардероб выдал мне шорты и футболку. Очевидно, я никуда не иду.

Саша звонит как раз во время завтрака, я едва успеваю распаковать контейнер, доставленный дроном. Видеостена активируется, и я вижу досын. Саша сидит в кресле скоростного поезда, рядом ее партнер, между ними внукч.

– Привет, деда! – радостно кричит Женя.

– Привет, внук! – отвечаю я. Женю я люблю больше, чем собственного отпрыска.

Саша морщится и поправляет:

– Внукч, папа, – при слове «папа» Саша опять непроизвольно морщится. – Не нарушай ребенку процесс самоидентификации.

– А мне нравится! – спорит Женя. – Я внук!

Момент неловкий, досын не нравится моя старомодность, но и право на общение с внукч у меня есть. Поэтому я спрашиваю:

– Куда собрались?

Досын поправляет респиратор и с облегчением меняет тему разговора:

– В Карелию. Сняли домик в лесу. Третья волна ковид-70. Старые вакцины не работают. Ты не хочешь присоединиться?

Я ценю предложение. Партнер Саши (я даже не знаю, биологически это он или она) меня не любит. Вот и сейчас даже не поздоровалось. Но ведь молчит, значит, Саша настояло на своем.

– Спасибо, но у меня все в порядке. Я почти не выхожу.

– Для пожилых ковид-70 особенно опасен, – говорит Саша.

– Мне шестидесяти нет, – с упреком отвечаю я. – ВОЗ объявил этот возраст поздней молодостью. Ну что за эйджизм, Саша?

Вот видите, если надо – я могу и сам быть современным.

Саша смущено. Конечно, она девочка, уж поверьте отцу, менявшему ей подгузники. Но я уже привык думать о ней в среднем роде, как нынче принято и как она требует.

Мы болтаем еще минут пять, потом прощаемся. С внуком мы обмениваемся рукопожатием через экран – символическим, но все же это приятно. Я доедаю остывший омлет из синтояиц (никакого холестерина, изумительный натуральный вкус, ни одна курица не была задействована, кроме несушки Счастливая, двадцать лет назад давшей для клонирования идеальное яйцо).

Выпиваю бодрящий кофе (в нем даже есть немного натурального).

Сортирую мусор по контейнерам (органика, картон, пластик).

И включаю в комнате режим Архива.

После развода мне не нужна большая жилплощадь. Я отдал квартиру семье переселенцев из Европы, тогда это было модно, а город предоставил мне современную автоматизированную комнату в урбан-кластере Подольск на окраине Москвы. Что особенно радует – за комнату не надо платить, даже вода и электричество входят в мой минимум пожизненно. Это благодарность за высокий уровень гражданской сознательности.

Впрочем, мне места тут хватает. Даже удалось поставить несколько шкафов со старыми вещами. Люблю антиквариат…

Сейчас окно становится непрозрачным, свет делается тусклым, шкафы тонут в полутьме, только стол высвечен ярко. Я опускаю руки на столешницу, та оживает. Папки, ссылки, файлы…

Нынче даже архивные крысы – электронные.

Я не врач-вирусолог, не специалист по иммунитету или средствам защиты. У меня немодная профессия.

Но я тоже хочу помочь человечеству.

Наш мир не самый плохой, учитывая все обстоятельства. Первая Великая Пандемия 2020‐2021 изрядно встряхнула человечество, но через пару лет, казалось, ушла в прошлое. К 2025 году она стала лишь парой абзацев в школьных учебниках, ну и множеством томов в исследованиях экономистов и медиков. Я тогда был еще ребенком.

А потом грянул ковид-25.

Нынешняя пандемия восьмая по счету. И если вторая и четвертая были не слишком опасными, то ковид-70 обещает быть пострашнее четвертой пандемии, выкосившей семь процентов мужского населения.

Я не врач, повторюсь. Я архивная крыса. И я пытаюсь найти в прошлом то, что может нам помочь. Сам не знаю что. Электронные архивы хранят каждую букву, когда-то попавшую в Сеть, оцифрованные документы, видеозаписи. Там слишком много информации, чтобы ее мог обработать человек, даже нейрокомпьютеры тонут в море данных, а порой кончают с собой, не в силах выполнить задание.

Но я все равно пытаюсь.

Год две тысячи двадцатый. Самая первая пандемия.

Мои руки скользят по поверхности стола, иногда поднимаясь над ним, иногда нажимая поверхность. Мой взгляд цепляет иконки и линки.

Базы данных открываются, сортируются, группируются.

Я внутри архива.

Вот первые данные о пандемии. Вот первые научные исследования.

Это все пустое, ковид-19 изучен, разобран, взвешен. Выработаны вакцины и лекарства. Человечество изменилось – рукопожатие стало знаком величайшего доверия, маска и респиратор – повседневным аксессуаром, пункты эпидконтроля и паспорта иммунитета – новой реальностью.

Но пришла новая пандемия. И еще одна. И еще.

Словно где-то открыли шкатулку Пандоры.

Я группирую всю информацию о происхождении вируса. Подтвержденной среди нее нет, но сколько же версий. Смешение вирусов летучей мыши и панголина. Биологическая диверсия – китайская, американская, русская, террористическая. Неудачный эксперимент. Удачный эксперимент. Китайцы, японцы, американцы. Ну и русские, куда же без нас.

Все это мусор.

Я ищу дальше.

Тупиковые, отвергнутые, забытые всеми версии.

Статья американского вирусолога, приписывающая природе желание очистить мир от человечества. Статья израильского вирусолога, доказывающего внеземное происхождение вируса. Статья итальянского вирусолога, обвиняющего ученых, бравших анализы древнего льда в гималайских ледниках, что они выпустили на свободу древний вирус, когда-то уничтоживший динозавров.

Сумасшедшие, фрики, ловцы хайпа и мошенники.

Но единственное, в чем архивная крыса превосходит нейрокомпьютер, – крыса ест все. В том числе и несъедобное.

Я начинаю проверять теории безумцев.

Входящий звонок прерывает меня примерно через час. Это директор института, где я числюсь. Польщен – даже не думал, что он знает о моем существовании.

– Михаил Исаевич, как ваше здоровье?

Директор стар, опаслив и даже в своем кабинете не снимает респиратор. Неаккуратно остриженные седые волосы клоками торчат над лицевым щитком.

– Спасибо, я здоров, – отвечаю я. Это раньше вопрос был формальностью, не требующей ответа, сейчас все иначе. – Как ваше здоровье?

– Спасибо, я здоров. – Конечно же, у директора есть свой букет болезней, как и у меня, даже больше, все-таки ему около ста лет. Но мы спрашиваем друг друга не о несварении желудка или раке, мы говорим про вирус. – Михаил Исаевич, у меня для вас чудесная новость! В Сан-Паулу проходит конгресс архивариусов по Великому Разоружению, вы ведь занимались этой темой?

Киваю.

Великое Разоружение после второй пандемии, когда человечество поняло, что все ресурсы надо бросить на медицину, а не на войны.

– Они только что прислали вам особое приглашение. Вы готовы вылететь в Бразилию? Конечно, после конференции придется побыть в карантине, но они обещают замечательный карантинный городок на берегу океана. Хорошая компания, медицинский контроль, эти… как их… дайкири. Рейс будет через три часа, билет предварительно забронирован.

Я едва не соглашаюсь.

Я мелкая архивная крыса.

Меня не часто зовут на такие мероприятия.

– Простите, не могу, – отвечаю я. – Беспокоюсь о здоровье.

Это стальной аргумент. Железобетонный.

– Очень жаль, – вздыхает директор. – Кажется, они хотят только вас, но я попробую предложить Ольге Веровне.

Я киваю.

Мы прощаемся, и я роюсь в архиве дальше.

Час, другой, третий.

Прилетает дрон и выгружает обед в контейнер у окна. Я даже не забираю его, я работаю.

У меня развернуты два десятка файлов, и кажется, я что-то нашел.

Снова звонок.

Это девушка, милая и старомодная – у нее гендерный значок «женщина» на блузке. Милое восточное лицо, дружелюбная улыбка.

– Михаил Исаевич, я корреспондент канала «История», меня зовут Динара.

Открываются файлы визитки и удостоверение журналиста, данные канала. Я гляжу на них мимолетно, там все равно горят зеленые огоньки, значит, все в порядке. Я смотрю на архивные файлы полувековой давности.

– Нам сказали, что вы проводите исследования самой первой пандемии…

– Кто именно? – спрашиваю я с легким удивлением.

– В вашем институте. Вы запросили ресурсы архива по данной теме. Вчера утром.

Ах, да. И впрямь запрашивал.

– Все верно.

– Могли бы вы рассказать нашей аудитории о вашей работе? Ну, в таком оптимистичном ключе, разумеется. Справились с ковид-19, справимся и с ковид-70… Какие-то параллели.

– Мог бы, – соглашаюсь я.

– Только мы старомодны, – признается Динара. – Хотелось бы интервью при личной встрече. Понимаете, зрители расценивают такие записи как более ободряющие. Сидят люди рядом, не боятся…

Она улыбается.

– Прямо сейчас, если можно.

Я колеблюсь лишь пару секунд. Крысы – они осторожные, но если надо, то очень смелые. Мне – надо.

– Держите адрес, – говорю я, надвигая свою визитку на ее. В этом есть что-то слегка эротическое.

Хотя я уверен, что адрес у нее есть.

В ожидании Динары я еще раз проглядываю данные, которые показались мне интересными.

Пью кофе – у меня есть пакет настоящего, берегу для особых случаев. Берег.

Принимаю душ.

И иду открывать дверь.

Почему-то я ждал, что Динара приедет не одна. Но милая девушка либо спешила, либо уверена в себе. Мы здороваемся (не за руку, конечно), потом она, показав паспорт иммунного статуса, снимает маску. Мой статус не спрашивает, недоработка.

Динара достает из сумки камеру, три крохотные лампы, ставит их вокруг стола. Запускает дрон для общих планов – тот липнет к потолку, выдвигает крошечный объектив. Говорит с восхищением:

– У вас так интересно! Настоящие бумажные папки, старинная люстра, самовар… а это что, это патефон?

– Да, я люблю старину, – признаюсь я. – Когда работаешь в архиве, то и живешь в музее. Как экспонат. Я ведь старая архивная крыса.

– Ну что вы! Вы еще очень молоды. Знаете, ВОЗ считает ваш возраст поздней молодостью!

– Знаю. Удивительно, как быстро вы мной заинтересовались, – говорю я.

Динара садится напротив. Разводит руками. Смеется:

– Журналиста кормят ноги и чуткий нюх.

– Как волка, – говорю я.

– Или как сторожевого пса. Итак, ваши исследования…

– Я изучал самые необычные версии происхождения ковид-19, – говорю я. – Все-таки та пандемия была первой и самой неожиданной для человечества.

Динара кивает.

– В то время была крайне популярна версия биологического оружия, – говорю я. – Либо специально созданного с низкой летальностью и высокой контагиозностью, чтобы посеять панику и обрушить мировую экономику, либо случайно вышедшего из-под контроля на промежуточном этапе создания.

Динара заинтересованно кивает.

– Проблема в том, что вирус оказался куда сложнее и интереснее, чем казался вначале, – говорю я. – Он дал три волны, которые и впрямь уничтожили существующий в то время экономический порядок. Первая и даже вторая волна этого бы не достигли. Третья – сработала. В итоге мы получили нынешнюю экономическую систему, которую в ту пору даже не могли толком себе представить. Но, как ни странно, куда более устойчивую, эффективную и справедливую.

– Но так, может быть, это и было целью создания вируса? – спрашивает Динара. – Раз уж он так сработал?

Я улыбаюсь.

– Проблема в том, что даже сейчас мы не смогли бы ни создать вирус, который даст три волны – и самоликвидируется начисто. И уж тем более не смогли бы так четко просчитать последствия. Это совершенно другой уровень анализа и вычислительной мощности, недостижимый и поныне.

Динара хмурится.

– Такая же проблема и со следующими пандемиями, – говорю я. – Все они были вызваны коронавирусами, но разных типов. Каждый раз приходилось искать новые вакцины, новые способы лечения. И каждый раз пандемия вызывала серьезнейшие последствия для экономики, политики, социальной жизни. После чего вирусы исчезали. Будто их выключали.

– Ой, а я помню такую гипотезу, что это Природа! – говорит Динара. – Она заставляет человечество стать лучше. Вначале – изменить экономику. Потом – прекратить гонку вооружений. Потом – всерьез заняться экологией. Потом – создать колонии на Луне и Марсе…

– Природа не может ничего хотеть и никого заставлять, – отвечаю я. – Природа неразумна.

– Но тогда…

– Был такой ученый, Айзек Либерман, – говорю я. – Израильский вирусолог. Не самый знаменитый, но голова у него работала. Он выдвинул гипотезу, что ковид хоть и создан на основе земных вирусов, но это сборка куда более развитой цивилизации. Именно этим объясняется и устойчивость вируса, и его изменчивость, и его сложный жизненный цикл.

– То есть нас пытались уничтожить инопланетяне? – Динара ахает и прижимает ладони к щекам.

– Не уничтожить, – объясняю я. – Уничтожить было бы несложно, имея такое мастерство в сборке вирусов. Скорее – направить на путь истинный. Уменьшить социальное неравенство. Заставить беречь планету и изучать космос. Как только человечество делает очередной неверный шаг, появляется новый вирус, который перетряхивает все общество и выправляет наше развитие.

– Это жестоко, – говорит Динара.

– Наверное. Но альтернатива, возможно, была бы куда хуже. Нас уже могло и не быть.

– Как-то слишком затейливо, – не соглашается Динара. – Создавать вирус, который должен выправлять целую цивилизацию. Есть же другие пути?

– Какие? – спрашиваю я. – Объявиться и что-то приказать? Люди сразу бы заподозрили дурное. Одно лишь требование ядерного разоружения от инопланетных созданий, кто бы на это пошел? А так – сами, все сами. К тому же то, что для нас кажется вычурным и сложным путем, для вас может быть самым простым и естественным.

Динара кивает. Потом хмурится:

– Для нас?

– Ну да, – говорю я. Вывожу изображение со стола на видеостену. Это вырезка из газеты. На фотографии, врезанной в текст на иврите, – вирусолог Либерман, что-то азартно говорящий своей собеседнице, молодой смуглой девушке.

– Как похожа на меня, – говорит Динара. Скорее, по инерции, чем всерьез. – Вы знаете, моя бабушка…

Я улыбаюсь, и она замолкает. Разводит руками:

– Очень неудобно получилось. Я предлагала уничтожить все файлы, но в ту пору у вас было столько бумажных носителей информации… рано или поздно статья бы снова всплыла.

– Это скафандр? – спрашиваю я, глядя на ее молодое, красивое тело.

– Нет, мы просто очень долго живем, – признается Динара. – Зачем вы стали копать? Неужели не понимали последствия?

– Как только меня позвали на конференцию, сразу понял, – говорю я. – Спасибо, что пытались остановить. Это хорошо вас характеризует.

– Но зачем? – спрашивает Динара.

– Я хотел узнать правду. Собственно говоря, меня интересует один вопрос, Динара. Кто вы? Волки или собаки?

– Если я правильно поняла ваш вопрос, то мы – собаки, – отвечает Динара серьезно.

– Плохо, – говорю я. – Волки убивают для себя. Собаки пасут для кого-то другого. Что нас ждет?

– Айзек спрашивал то же самое, – говорит Динара печально. – И другие… Вы же не думаете, что первым стали искать в этом направлении?

– Не думаю. Айзек заболел ковид-19 и скоропостижно скончался. Но я нашел еще семь человек, которые подступали к этой гипотезе и умирали. Так зачем?

Динара кивает.

– Хорошо. Вы имеете право знать, Михаил Исаевич. С человечеством все будет хорошо. Мы готовим вас к жизни в галактике. Вместе с тысячами других разумных видов. Наши методы жестоки, за это нас и не любят. Но… других мы не нашли. Каждая пандемия рассчитана на то, чтобы подтолкнуть человечество в нужном направлении. Изменить экономику, политику, образ жизни. Вы все правильно поняли.

– И вот это нынешнее общество – ваш идеал? – удивляюсь я.

– Ну что вы. Ваше общество пока еще полуфабрикат, – говорит Динара. – А он всегда выглядит неаппетитно. К тому же цивилизация обладает огромной инерцией, ее всегда заносит на крутых поворотах.

Я киваю. Это звучит разумно.

– Неужели оно того стоило? – спрашивает Динара.

– Мы, архивные крысы, страдаем излишним любопытством, – признаюсь я. – К тому же…

Встаю, приспускаю шорты до колен. Бедра покрыты разлапистыми красными пятнами.

– Ковид-70, – кивает Динара. В ее голосе слышно сочувствие.

– Голова уже кружится, – подтверждаю я. – В моем возрасте процент выживших не слишком высок. Вам даже не придется ничего делать.

– Извините, – говорит Динара. – Но мы оперируем размерами всей цивилизации. Когда-нибудь человечество узнает правду, но к тому времени вы станете другими. И простите нас.

Я киваю. Пусть так.

– Могу я что-нибудь для вас сделать? – спрашивает Динара. Она встает и начинает собирать свои камеры и лампы. Репортажа, конечно же, не будет. Меня просто найдут мертвым от ковид-70. Одна их жертв восьмой пандемии…

– Вы можете дать мне воды? Из холодильника. Вода с газом.

Динара идет к холодильнику, старомодному агрегату в углу комнаты. А я смотрю на шкаф, в котором древний репортерский магнитофон крутит свою крошечную кассету. Это такой антиквариат, что вряд ли Динара поймет его предназначение.

Но даже если поймет – рано или поздно мой путь повторит кто-то другой, у кого будет больше времени.

Девушка приносит мне стакан холодной воды с газом. Пью с удовольствием, благодарно киваю.

– Мне придется дождаться, – говорит Динара виноватым тоном. – Уж извините.

– Ничего, одному неприятнее, – отвечаю я. – Это ведь недолго?

– Головные боли уже начались?

Киваю.

– Минут двадцать.

– Может быть, вы скажете, к чему ковид-70? – спрашиваю я. – Что он должен изменить?

– Это не положено… – Динара колеблется. – Но вы так хорошо держитесь…

Она объясняет.

Я невольно смеюсь, хоть мне и невесело.

Да уж…

Я сижу, закрыв глаза, и жду. Динара тоже терпеливо ждет. Один раз произносит, виновато и ободряюще:

– Вы замечательная архивная крыса. Очень умная.

Мне очень хочется сказать ей, что она ошибается.

На самом деле крысы – это они. Даже со всеми их благими намерениями. А мы – мы разные. Есть и крысы, и волки, и сторожевые псы.

И однажды это станет для них большим разочарованием.

Но говорить это, конечно, нельзя. Поэтому я говорю:

– Вам непременно зачтется… ваш труд.

А дальше я молчу – до самого конца.

Андрей Лазарчук

Побочный эффект

Нет, я не жаловался тогда. По-моему, это вообще бессмысленное занятие – жаловаться. Унизительное причем. «Отправьте жалобу в службу поддержки». А мне не жалобу хочется, а такую словесную бомбочку, чтобы они ее там сначала легко проглотили, ничего не поняв из-за нарочито примитивных формулировок, означающих что угодно, только не то, что я хотел сказать, – а уж потом, когда бомбочка пропитается мозговым соком жертвы, когда растворится внешняя оболочка и произойдет лингвохимическая реакция, – тут-то бы у них и поплавились мозги. Лучше всего во сне. Ну или взорвались, как у тех марсиан из-за музычки «кантри». «Марс атакует» смотрели? Вот чтобы именно так все и произошло…

Злой? Будешь тут злой. Полтора года выстраиваешь схему, находишь и сводишь нужных людей именно в те моменты, когда они друг другу оказываются нужны по самое не могу, а ты при этом такой катализатор или тот гвоздик, на котором все висит, – а потом этих двоих сводишь с другими двоими, у которых случайно есть ключик от нужных дверей, только они не знают, в какую сторону его крутить, а ты совершенно случайно – в одном купе ехали – знаком с одним бывшим товарищем майором, у которого этих ключиков, что простых, что золотых, и все с инструкциями, но он ими не торгует, а если торгует, то столько денег все равно не найти, деньги прятаться любят, но мне-то не сам ключик нужен, одна только инструкция, а у меня есть сверхспособность – задать совершенно левый вопрос, и человек, отвечая тебе на него, неосознанно расскажет то, о чем ты его и не спрашивал, но именно то, что тебе нужно…

Но уже когда все было готово, где-то за полземли, в Ухани, то ли летучую мышь съели, то ли заезжий Бэтман кому-то не тому присунул, и все рухнуло. То есть сначала поползло, а потом рассыпалось. В общем, всю мою схему уханькали. Дурацкий каламбур, но другого не придумаешь.

Это как с рифмой к слову «Европа».

И как-то внезапно плохо стало все. Я еще какое-то время пометался, а потом осознал, что поздняк. И впал в депрессию.

Если кто меня близко знает, то знает заодно, что депрессии у меня протекают своеобразно. То есть я не начинаю пить или что-нибудь еще похуже, не ложусь на диван лицом к стене, не сажусь перед телевизором в трусах и с пультом наперевес… Нет, ничего такого. Я вроде как шустрю, начинаю что-то по дому делать или там дачу в порядок приводить – но только ни одно начатое дело не довожу до конца. Потому что когда вот вроде и конец, еще один рулон обоев надо раскроить и приклеить, но тут оказывается, что шумит кран, надо его менять, ищу в загашнике запасные прокладки, а нахожу недоремонтированный фонтанчик-увлажнитель… ну, вы поняли. И что руками я работать умею, тоже поняли. Умею, люблю, но только вот когда делом занимаюсь, времени на это нет совсем, а когда появляется время, меня накрывает депрессон, и все по кругу. То есть не по кругу, а по сходящейся такой спирали – и все ближе к дыре в ее центре.

А тут еще Танька… Ладно, про Таньку не буду. Она уже не первый раз уходит, и каждый раз насовсем.

Ну и денег нет. Пока схему готовил, сильно поиздержался. Вот просто до последней заначки. Знаю, что так нельзя, но вот – азартен, Парамоша.

В общем, решил я поменять машину. В самый антисезон – февраль кончался, и всех уже трясло от предчувствия беды. Просто на мой старенький «Чероки» один чудак запал уже давно, потому что машина с легендой – принадлежала она раньше рэперу Кью, который вот-вот должен был стать гением всех времен, да не рассчитал с дозой. Короче, сторговались мы с чудаком, и за свою развалюху я получил котлету средних размеров и его ведро с гайками. Чтобы было на чем таксовать.

Так что когда вам таксист заправляет, что вообще-то он генеральный директор, а таксует для удовольствия, чтобы с нормальными людьми пообщаться, – это не всегда звиздеж. Бывает, что и директор.

Товарищ майор мой, который с ключиками, тоже одно время таксовал.

Отмыл я салон и отчистил, масло поменял – и в путь. Формальности с Убером не в счет.

И так получилось, что отъездил я ровно две недели, день в день, и кто-то из пассажиров на меня начихал. Знаю даже кто. Очень весело, гад, рассказывал, как из Испании выбирался.

Прошло всего четыре дня, и я утром просто не смог встать. Слабость, пот, температура под сорок.

Вызвал «Скорую».

Потом все как в тумане. Помню, они еще не приехали, а я из аптечки сгреб все, что там было, и сожрал, не считая. Уже ничего не соображал.

Но что-то помнил. Как ехали, как на каталке лежал, а рядом будто бы митинг – все галдят, но никто не уходит. Как перекладывали меня, в туннель блестящий совали – я где-то читал, что туннель появляется, когда ты уже все. Но нет, вытащили, стали колоть огромными шприцами, что-то из меня доставать и бросать с хлюпаньем в тазик… Это уже бред был, я думаю. Или глюки от лекарств. Очнулся вроде бы в палате, но ненадолго, тут же опять повезли, я замерз страшно, заледенел буквально, и ввозят меня в ледяной зал, где гудит и пыхтит какая-то машинерия, а сверху лампы, лампы, лампы…

И тут все. Наверное, наркоз подействовал.

Но только как-то странно. Потому что я будто бы себя видел. И вроде бы не со стороны или там сверху, а как обычно – но целиком. Пустотелым и чуть светящимся. Обмотанным проводами, с воткнутыми трубками. Еще видел руки, которые меня касались. Сначала много рук, потом поменьше. Потом трубки отсоединили, и последние две руки меня накрыли с головой простыней. Теперь стало темно.

* * *

Я очнулся от холода. Не просто холода – чудовищного дубака. Где-то сбоку горела лампочка. Я долго не мог шевельнуться, даже просто повести глазами – все смерзлось, все болело, все требовало оставить в покое. Потом я все-таки смог чуть приподнять руки и начал шарить по сторонам. Зацепился пальцами за железную трубу и как-то сообразил, что лежу на каталке. В голове тоже все было смерзшееся, чем сообразил, не представляю. Но все-таки как-то, вцепившись в край каталки сначала одной рукой, потом другой, потом сумев повернуться на бок и согнуть колени, я потихоньку стал садиться – спустил ноги вниз, оперся на руки… Сел. Лампа горела как раз передо мной, и я долго ничего не видел, кроме нее.

Простыня, которой я был укрыт, почти упала на пол, уцепившись за какую-то железную заусеницу. Я простыню потихонечку подобрал и как смог укутался. Ноги не доставали до пола, а спрыгивать мне вдруг стало страшно – грохнусь.

В общем, да, грохнулся. Не только я. Каталка поехала, я повалился назад и чудо, что не приложился затылком – пол был каменный. Даже не бетонный, а диабазовый. Плиты семьсот на семьсот на сорок. Что я, диабаз не знаю – полтора года на схему убил… промышленные облицовочные плиты.

Но это потом, когда я на четвереньки перевернулся и пялился на пол. А пока что моя каталка во что-то въехала, тут же повалилось и грохнуло, и потом еще и еще. А потом что-то тяжелое бухнуло и расселось с деревянным треском.

Вот тогда я в несколько приемов (определив по пути, что пол диабазовый, кислотостойкий и вообще ему сносу нет) поднялся и застыл.

Это, наверное, был склад. Метров так сорок на шестьдесят. И высокий, стеллажи в три этажа. Очень темный, одна лампочка позади меня теперь, а другая в дальнем конце. Стеллажи заставлены были пластиковыми канистрами, а здесь, рядом со мной, стояли несколько еврокубов – ну, емкость такая кубометровая, тоже пластик, только в стальной корзине и на колесиках. А все остальное пространство занимали с десяток больничных каталок и пара сотен, я думаю, носилок, и на каждой – или каждых? – лежали трупы, иногда под простынкой, а чаще просто так.

Моя каталка врезалась в другую, и с той свалился гроб.

Не поверите, конечно, но я ничего не почувствовал. Только холод, и все. Поэтому я спокойно, как зомби, пошел искать одежду.

И почти сразу нашел. Они висели на крючках, старые серые ОЗХ. И противогазовые сумки. И в ряд стояли огромные резиновые галоши. А отдельно на тумбочке лежали свитера и кальсоны.

Тело как-то само быстренько оделось и стало осматриваться, нет ли носков, и носки тоже нашлись. Потом я напялил штаны на лямках, куртку с капюшоном, попробовал примерить галоши, но все они мне были как чемоданы. В противогазной сумке оказался еще и фонарик. Я подумал, не надеть ли маску, но в складе, набитом трупами, почти ничем не пахло. Или у меня так нюх отшибло?..

Потом я догадался. Вой, который я слышал с самого начала, но не обращал на него внимания, потому что он тут был фоном, оказался воем вытяжного вентилятора. Я приблизился и понял.

В общем, я двигался наугад в поисках двери, держась поближе к стенам. И наткнулся на ванны. Их было штук двадцать, здоровенных, из черного пластика.

Вот тут не помогла и вытяжка. Я судорожно натянул маску, выдохнул, вдохнул… Запах потом долго преследовал меня – паров серной кислоты и сгнившей плоти.

Не помню, как я оказался в другом конце склада, держась за ручку двери. Постоял, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом, толкнул дверь и вышел.

Здесь было что-то вроде грузовой площадки. Стояла пара темных грузовиков. Я стащил противогаз, сунул в сумку. Было холодно, шел дождь пополам со снегом. Слева горели уличные фонари, и я пошел туда.

Железные ворота были открыты.

За воротами я огляделся. Это была типичная безликая промзона без каких-то ориентиров. Мне было все равно, куда идти.

Я и пошел. И минут через двадцать вышел к трамвайным рельсам. Точнее, сначала я услышал далекое дребезжание трамвая, а потом увидел рельсы. Светя одной фарой, трамвая поравнялся со мной и остановился. Открылась задняя дверь.

Здесь было светло и тепло, даже жарко. Ни одного пассажира, а впереди поперек салона стояла прочная решетка – где-то между передней и средней дверями.

Я сел на горячее сиденье и сразу уснул.

Когда я проснулся, было уже почти светло. Трамвай стоял посреди какой-то площади, смутно знакомой. Одна створка двери была открыта.

Я вышел. Дождя не было, под ногами обильно хлюпало. Меня окружали разномастные киоски, от которых я уже отвык. Все были закрыты, а некоторые забиты фанерой или кровельным железом. Проскочив между ними, я вдруг понял, где нахожусь. До дому отсюда десять минут быстрой ходьбы… ладно, где я сейчас возьму быструю ходьбу?.. – пусть будет полчаса. Через полчаса я дома… ключа нет, но ключ запасной всегда хранится у соседа снизу – на всякий случай, вдруг трубы прорвет…

Опять же – Танька. Могла ведь и вернуться.

На автобусной остановке под крышей сгрудилась кучка людей. Почти все были в строительных респираторах; кто-то обмотал голову шарфом.

Непромокаемые бахилы ОЗК промокли насквозь, пока я добирался до дому через лужи. Кодовый замок был сломан. На лестнице гнусно воняло старой мочой и чем-то похуже. На втором этаже две двери были заколочены досками, на третьем – одна стояла приоткрытая. Уже из последних сил я дотащил себя до своей квартиры, позвонил.

Долго ничего не происходило.

Потом звякнула цепочка, дверь приоткрылась. Из нее сразу потянуло помойкой. Появилось полморды какого-то незнакомого мужика. Под носом у него болталась серая марлевая повязка.

– Ты че, сука, опять? – хрипло спросил он.

– Опять, – сказал я. – И буду ходить, пока не отдашь.

Почему я так сказал, и сам не знаю. Что-то во мне сказало.

– Да я тебя урою, – буркнул он равнодушно.

– Ну и сам сдохнешь, – пожал я плечами.

– А, подавись, – сказал он, захлопнул дверь, тут же открыл снова и сунул мне в руку свернутый полиэтиленовый пакет. – И все. И чтоб я тебя больше не видел. Урою, точно. Как спидоносцев урывали. И ничего нам за это не было.

Я забрал пакет, молча развернулся и стал спускаться. Замок щелкнул.

И тут же тихо открылась дверь на четвертом.

– Костя? – шепотом.

– Я.

– Спускайся. Держи. Только не подходи близко. Я ее за дальнюю мусорку отогнал, найдешь…

Из щели в двери высунулся кончик удилища. На нем болталась связка ключей.

Я вытянул руку, снял ключи, зажал в кулаке. У меня не было ни единого кармана.

– Спасибо, Макс, – сказал я.

– Чем могу. Пустил бы тебя, но – сам понимаешь…

– Да ладно. Может, потом когда-нибудь.

– Может, потом… – прошелестел голос Макса, и дверь беззвучно закрылась.

У меня было какое-то раздвоение: с одной стороны, я ни черта не понимал, что происходит, с другой – будто бы понимал. Ну, как во сне примерно, не знаю.

Я дошлепал до дальней мусорки. Мусор тут не вывозили, наверное, с месяц. Зато и площадка, где висело «Машины не ставить!», машинами была заставлена. Я покрутил в руке связку ключей, нащупал брелок, нажал кнопку. Одна машинка тут же пискнула и мигнула габаритами.

Я не мог понять ни цвет, ни марку – настолько она была грязная. Забрался внутрь (воняло мышами), воткнул ключ. Загорелась лампочка.

«Форд». У меня никогда не было… или был?.. Ладно, замяли. Бензина четверть бака, аккум до половины. И… что дальше?

Я оглянулся на заднее сиденье. Там лежал полупустой рюкзак. Рюкзак я узнал. Ну, значит, и машина моя. Так, как же тут отпирается багажник?..

В багажнике была еще и сумка. Черно-красная из кожзама. Тоже моя. Дома я в ней держал всякие ненужные вещи. Так, посмотрим.

Да, одежка для дачи. Старые джинсы, старые рубахи… Очень кстати. Осенние растоптанные полусапоги на молнии. Вообще прекрасно.

Я кое-как переоделся. Ноги все равно были холодные. Потом развернул пакет, что мне вручил незнакомый мужик, живущий (похоже, давно) в моей квартире. Оказывается, я ему квартиру продал еще в феврале, деньги получены, договор по всей форме, бланк нотариуса, печати, подписи…

В рюкзаке были трусы и футболки, термос и две кружки, несколько пакетов доширака, полкирпича хлеба, консервная банка без этикетки, нож. Когда-то я его выточил из полотна мехпилы.

Ну что, девочки-мальчики… Получалось так, что вот эта машина – мой дом. И не скажу, чтобы крепость.

Надо наведаться к Таньке. Вдруг что-нибудь объяснит.

Однако я жутко хотел спать. И мне совсем не хотелось спать возле помойки.

Я потихоньку выехал из двора и свернул налево. Тут должны быть две автостоянки…

Оба-на… На месте первой был пустырь. Просто пустырь. Я доехал до второй. Там машины стояли, но не было ни шлагбаума, ни будки. Я зарулил куда-то в уголок, под деревья. И тут понял, что мне совсем нехорошо. Не так, как было прошлый раз, но я проехал меньше километра, а устал, как будто пробежал пятнадцать. Пот, руки дрожат… На всякий случай пошарил в «бардачке» – там я всегда храню витамины и концентрат редбула. Вместо них была Танькина косметичка из полупрозрачного пластика, а в ней бутылочки и коробочки со всякой ерундой для похудания, был у Таньки такой пунктик (подозреваю, что и ее стервозность подогревалась этими же безвредными пищевыми добавками), – «Спортсила», «Ань-жунь», «Бессон»… помню, по ошибке раз вместо витаминов проглотил несколько капсул и потом трое суток не спал. Я всыпал в ладонь несколько штук разных, запил из термоса холодным сладким чаем – и провалился куда-то.

Вот честно – падал, падал, падал, спиной вперед, ноги задирались, что-то пролетало мимо…

* * *

Проснулся от солнечного зайчика в глаза. Лежать было удобно до такой степени, что я не чувствовал тела – словно в теплом море. Надо мной был белый потолок, рядом что-то уютно фаркало, и только прозрачная маска, закрывающая рот и нос, немного давила на скулы. Я хотел ее поправить, но оказалось, что обе руки мягко привязаны к чему-то, и из двух капельниц в них льется – в одну руку прозрачное розоватое, в другую – как молоко.

Тут же раздались тихие ватные шаги, и появился инопланетянин в белом скафандре. За прозрачным забралом шлема видны были только глаза.

– Что-то нужно, Константин Сергеевич? – голос был женский.

– А-а… Ну да. Маска давит.

– Поправим… Так лучше?

– Отлично. Я… давно здесь?

Инопланетянка наклонилась к ногам кровати – наверное, там было что-то написано.

– Не очень. Две недели. Да, просили, как проснетесь, сразу ответить на сообщение…

Она освободила мне правую руку и поднесла к глазам планшет.

– Только осторожнее…

Я разблокировал его, щелкнул по иконке. Тут же пошел видеоролик.

Вадим и Саша, мои компаньоны по схеме. Немножко навеселе. Перебивают друг друга.

Короче, мы выиграли. Пятилетний контракт на пять ярдов. Осталась моя подпись. Появился документ. Я выщелкнул стилус и расписался по экрану. Планшет преобразовал подпись в электронную, сверился с оригиналом и отправил.

Кто молодец? Я молодец. Все мы молодцы.

Новое сообщение.

Танька. Подпрыгивает, строит рожи, всячески меня веселит.

Помахал ей в ответ.

Устал.

Пока инопланетянка уносила планшет, залез в карман пижамы, вытащил несколько капсул с Танькиными снадобьями – они всегда мне помогали при такой вот внезапной усталости. Сунул под маску, попытался проглотить. Одна встала поперек горла, я потянулся за водой, что-то уронил, разбил, кажется. Поднял маску, глотнул кое-как, облился – но все нормально, проскочило. Откинулся на подушке и правой рукой вдруг схватился за какую-то железную трубу. И тут от этой трубы потек в меня холод. Пытаюсь отцепиться – нет, пальцы примерзли. Кричу, зову, но понимаю, что ни звука не издаю. Какой-то звон в ушах, будто сигнализация автомобильная или сирена «Скорой». Следующее, что вижу, – надо мной пробегают лампы, и кто-то кричит: быстрее, быстрее!

И снова я вижу себя, прозрачную чуть светящуюся оболочку, и руки со мной что-то делают, переворачивают…

И все.

* * *

Лежу на животе. В мокром, в холодном, в липком. Приподнимаюсь… стою на четвереньках… потом, цепляясь за что-то, выпрямляюсь.

Ни белого потолка, ни стен. Гора мусора, из нее углом ржавый контейнер, и это моя опора. И что-то еще нужно сделать… да. Оглядываюсь. Вот она, моя сумка. Черная с красным. С трудом подцепляю ее, чуть не падаю снова. В сумке брякает стекло.

Бутылочки. Сегодня улов скудный…

В общем, доплелся я кое-как до киоска, сгрузил. Сто двадцать рубликов монетами в карман спрятал поглубже. Надо бы еще одну ходку сделать, в лесопарк, там часто у костров народ выпивает и не убирает за собой. Идти далеко, да и собаки… Нет, надо идти. Есть такое слово, Костя: «надо». Вот это оно и есть.

Когда дорогу переходил, тормознули меня: девчонка с микрофоном и парень с камерой. Оба в марлевых повязках по самые уши.

– Здравствуйте, телевидение «Обводный». Можно вопрос?

– Если за деньги, то можно.

– Двести рублей.

– Задавайте.

– Как вы считаете, борьба с пандемией идет успешно?

– А что надо ответить?

– Да все равно.

– Скажу тогда так: я не могу об этом судить, потому что не знаю полной статистики. Насколько заполнены стационары, есть ли очередь на госпитализацию, сколько человек находится на стационарном лечении и сколько на амбулаторном, какая смертность у тех и других, в какой возрастной категории. Понимаете? Без этой информации делать какие-то выводы… ну, нелепо. Я вот полежал, меня с температурой выписали, документы в больнице потеряли, родственников у меня нет, домой ехать не на что – да и ночевать негде. Ну, вот и как мне ответить, успешно идет борьба с пандемией или не очень?

Сказать, что от моего выступления они охренели, – ничего не сказать. Полный когнитивный диссонанс.

Дали пятьсот рублей.

В общем, в лесопарк можно не ходить.

Подошел я к знакомому киосочку, спросил сначала какой-нибудь бумаги костюмчик обтереть, а потом – две баночки «русского йогурта» и сырок. Во дворе на детской площадке расположился, выпил, закусил, вспомнил, что надо принять лекарство, принял, снова выпил. Сначала стало мне хорошо, потом все равно, а потом вдруг разом – очень плохо. Я еще попробовал сблевать, но не получилось.

И все.

* * *

– Осторожно, – сказали мне.

Я открыл глаза. Какой-то парк, песчаная дорожка, разноцветные скамеечки.

– Здесь все оступаются. – Меня поддержали под локоть. – Незаметная ямка, и все оступаются.

– Спасибо, – сказал я.

Старушка с сиреневыми волосами и палками для скандинавской ходьбы. Кажется, я ее где-то когда-то видел. Наверное, здесь и видел, в этом парке. Мы сюда с Танькой часто вечерами гулять ходили.

– Вы себя хорошо чувствуете? – спросила старушка. – А то что-то лицо бледное.

– Нормально, – сказал я. – Поджелудочная шалит. Надо что-то сладкое съесть.

– К сожалению, у меня ничего с собой нет, – сказала старушка. – А вы к врачу давно обращались? Поджелудочная – это очень серьезно. Особенно когда рак. Мой сосед за месяц сгорел. Рак поджелудочной. Здоровый был совершенно, ни на что не жаловался. А потом раз – и нет его. Так что вы обратитесь, пожалуйста.

– Я уже записался, – соврал я. – Послезавтра прием.

– Ну, тогда здоровья вам и всего наилучшего, – сказала старушка и зашагала размашисто, как по лыжне.

Я смотрел ей вслед. Что-то меня насторожило в ее виде, но я сразу не понял. Пока не осмотрел себя.

На мне были мои обычные летние джинсы, хэбэшный пуловер, мокасины. На обеих руках выше локтей – зеленые повязки. Такие же, как у старушки.

Зеленые повязки…

Что-то мелькнуло в голове и пропало.

Куда же я шел? Я ведь определенно куда-то шел.

Ладно, вперед. По пороге вспомнится.

Эта аллея… там дальше круглая площадка со скамейками… оттуда направо. Почему направо?.. В общем, не знаю почему, но направо.

Человек семь мне попались по дороге – кто-то с собаками, кто-то с детьми, кто-то парами, кто-то просто так. И у всех были зеленые повязки.

Свернул, дошел до конца парка. Аллея упиралась в прозрачную пластиковую стену. Высокую, метров десять. Через дорогу на всех домах на уровне верхних этажей тянулись красные полосы.

И тут я вспомнил, что не позвонил.

– Тань? Это я. Я на месте.

– Хорошо, – голос у нее был усталый. – Сейчас спущусь.

Она вышла через минуту, не оглядываясь по сторонам перешла дорогу – машин все равно не было – и подошла ко мне. Я приложил ладонь к прозрачному пластику. Она с той стороны приложила свою. Что-то сказала – было совершенно не слышно. Улыбнулась, достала телефон.

– Как ты?

– Как ты? – одновременно.

– Скучаю, – сказал я.

– Я тоже. Как там твой проект?

– Я же рассказывал. Все нормально. Стартует на днях.

– Как-то ты грустно об этом говоришь.

– Отходняк. И тебя нет.

– Я есть.

– Это не считается…

– Когда-то же все это кончится. Вся эта зараза.

– Да. Да, наверное.

– Кстати. Я тут подобрала котенка.

– Назвала Костей? Будешь воспитывать?

– Да ну тебя. Матроскиным. Ну, он такой… домовитый.

– Понятно. Кот, потом собака, потом корова…

– Я пойду. А то он там все разгромит. Не любит, когда меня нет.

– Я тоже не люблю, когда тебя нет.

– Это кончится, Костя. Я обещаю. И я больше не буду дурой. Ты мне веришь?

– Верю. Очень верю.

– Я тебя целую.

– И я тебя…

Она повернулась и пошла. Оглянулась, помахала рукой. Я тоже помахал.

Когда-нибудь все кончится…

Я шел и перебирал в кармане оставшиеся капсулы.

Нет.

Пусть лучше кончится.

Алексей Пехов

Дневник на океанском берегу

7 июня

Генератор все-таки сдох, и я этому даже немного рад. Его шум постоянно меня нервировал, и приходилось оглядываться по сторонам чуть ли не каждую минуту. Найти новый можно, но я, пожалуй, обойдусь. Так что теперь без ноутбука. Перехожу на ручку и блокнот. До лучших времен. Если они, конечно, когда-нибудь наступят.

Здесь, пожалуй, стоит поставить смайлик, но он получается слишком грустным.

8 июня

Дневник я веду регулярно. Для меня он такая же обязательная ежедневная программа, как чистка зубов, утренняя пробежка вдоль кромки прибоя, проверка окрестностей и визит к Мадлен. Подобные вещи дисциплинируют и незаметно превращаются в ритуал, становятся неотъемлемой частью тебя. Помогают жить и не сойти с ума.

Именно так мне говорит Мадлен. Как всегда, она права. Думаю, имеющихся в запасе карандашей и блокнотов хватит надолго.

9 июня

Давно пора рассказать о моем доме. Он стоит на берегу океана, и о чем-то таком я мечтал всю жизнь. Всегда говорил Мадлен, что хочу жить так, чтобы утром распахнуть дверь, сбежать с крыльца, и до воды рукой подать. Наверное, я немного романтик, но люблю слышать рокот волн. Это гораздо лучше тишины.

Намного лучше.

В доме два этажа. Кажется, раньше он принадлежал какому-то моряку. Во всяком случае, в комнатах много чего есть на морскую тематику. От картинок и фотографий парусных судов до настоящего штурвала в кабинете и модели парусного корабля «Генерал Грант». Как я понял, большую часть времени жилище пустовало, хозяева приезжали сюда лишь в сезон, летом.

Помню, Мадлен спросила меня, почему я выбрал его из всех, что находились на Грейбич.

– От него веет надежностью, – подумав, ответил я ей.

Это действительно так. Возможно, со стороны он и казался сущим пряничным домиком, сливочным, с зеленой крышей и ажурным крыльцом, но меня не обманешь. В наши времена быстро набираешься опыта, иначе не выжить, так что я сразу обратил внимание на небольшие окна, крепкую дверь и основательность всей постройки. То, что надо для жилья.

Здесь отличный подвал. За последний месяц я натащил туда гору продуктов. В основном крупы, пасту, консервы и пластиковые пятилитровые бутылки с водой. Мадлен смеялась и говорила, что я похож на всклокоченного хомяка. Я лишь ухмылялся в ответ.

Запас карман не тянет.

Мы достаточно быстро обжили это место. С балкона второго этажа можно любоваться закатом, попивая виски или, на худой конец, пиво. Слава богу, они в отличие от мяса или какой-нибудь другой скоропортящейся дряни в магазинах присутствовали.

Всю первую неделю нашего заселения мы потратили на то, чтобы навести порядок, я укреплял ставни и дверь, ну и придумывал всякие штуки.

Капкан туда, фонарь сюда, оголенные провода к двери, газовый баллон между двух сараев, к которым проще всего пройти со стороны дороги.

С шоссе дом не видно, что меня совершенно устраивает. Его закрывает старый отель, где, судя по оставшемуся на кухне меню, продавался прекрасный ванильный коктейль за два доллара пятьдесят центов.

На первом этаже у меня гостиная и кухня. На втором спальня и кабинет. Есть кладовка. И чердак.

О нем стоит сказать особо. Но завтра. Слишком много дел.

10 июня

О чердаке.

Там стоит пулемет. Я нашел его на городской окраине в брошенной армейской машине и притащил в дом. Для этого пришлось повозиться и сделать три ходки. Он оказался зверски тяжелым. В первый раз я приволок его, во второй ту штуку, на которую он крепится, в третий – ящики с лентами. Конечно, можно было не волочь это на своем горбу, а воспользоваться внедорожником, но я не рискую. Слишком заметно.

И шумно.

Теперь адская машинка облюбовала чердачное окно. С видом на юг. Весь пляж как на ладони.

Пусть будет.

Просто так. На всякий случай. Cтрелять я из него не пробовал. И ни хрена не знаю – получится ли? Надеюсь, что проверять не придется. Но как его зарядить, я разобрался.

11 июня

Утром, с рассветом, когда начинается отлив, на берегу особенно приятно. Свежий ветер, восход за спиной, и я один-одинешенек среди бесконечных песчаных дюн. Я бегаю. Надо быть в форме.

12 июня

Ходил на рыбалку к старому пирсу. Это чуть больше полумили от дома. Беру с собой спиннинг, бинокль и винтовку. Вначале осматриваю всю местность и только затем отправляюсь в дорогу. Еще одна новая привычка. Однажды она меня сильно выручила.

На пирсах пахнет едко-едко. И всегда волны. Впрочем, рыба тоже есть. Дурная. Поймать такую ничего не стоит. Обычно надо не больше получаса, чтобы вытащить двух-трех увесистых окуней. Раньше, когда работал холодильник, ловил больше. Теперь лишь столько, сколько могу съесть за пару дней.

Ночью здесь полно крабов, они выползают на пирс, но, чтобы их поймать, требуется фонарь. А бегать ночью с фонарем – извините… я не настолько храбрый парень. Если честно, я еще тот трус. Наверное, только поэтому все еще торчу здесь и не еду дальше.

В лучшие земли, как говорит Мадлен.

Когда шел назад, увидел в дюнах отощавшего пса. Рыжеватый спаниель. Меня он испугался и сбежал, хотя я и пытался с ним подружиться.

Собаки умнее большинства людей. Им новые знакомства в наше странное время ни черта не нужны.

13 июня

Сегодня ничего интересного не произошло. Писать не о чем.

14 июня

Ночью была сильная гроза. Океан бушевал. Я просыпался несколько раз от ощущения, что в доме кто-то есть. Знаете, как в детстве. Лежишь, открыв глаза, смотришь в потолок, а пошевелиться боишься. Чтобы не привлекать к себе внимания.

Дурацкий страх! Давно пора привыкнуть. Давно пора его из себя изжить! Сейчас утро, и я злюсь на себя. Марвин – ты идиот.

Добавлено вечером

Опять видел пса. Он крутился возле отеля, наверное, искал, чем поживиться. Надо думать, почувствовал, что я жарю рыбу. Я окликнул его. Он меня издали облаял и ушел.

Вот и поговорили.

15 июня

Пес пришел сам. С утра ждал меня возле крыльца. Глаза несчастные. Голоден как черт. Мадлен бы окружила его своей заботой, она это умеет. Я все же принес ему еды. Никогда не видел таких худых собак.

Пока он ел, все время на меня косился, но не рычал. Потом даже вильнул хвостом. Но не остался. Я назвал его Дасти (мою первую собаку так звали). Он не возражал.

16 июня

Ходил на рыбалку. Все как обычно.

Всю вторую половину дня сажал батарею в рации. Как оказалось, совершенно бесполезное занятие. Сплошной треск на всех волнах. Мадлен говорит, что главное не терять надежду. Она верит. Я – нет.

Дасти вернулся под вечер, я дал ему тушенки. Вроде он остался доволен и даже позволил себя погладить. Но через порог переступить не решился.

Ну, что же. У нас много времени.

Сегодня был потрясающе красивый закат. Жаль, нет фотоаппарата.

19 июня

Два дня ничего не писал. Вот тебе и регулярность! Дасти пришел в дом. Он оказался дружелюбным малым, правда, страшно грязным и отощавшим. Теперь отъедается за двоих и спит на кухне, под столом. Безропотно дал себя вымыть, это пошло ему на пользу.

Я как следует рассмотрел его ошейник, там было написано его настоящее имя: Леопольд. Дасти мне нравится больше. Ему, кажется, тоже.

Пес смышленый и воспитанный, хотя, конечно, еще тот непоседа. С утра носится следом за мной по берегу, любит волны. Хватает их зубами и звонко лает.

Последнее пока проблема. Я постоянно оглядываюсь через плечо.

20 июня

Проснулся ночью от рычания. Несколько секунд не понимал, где нахожусь, затем схватился за дробовик. В доме с ним удобнее, чем с винтовкой. Дошел до лестницы, ведущей вниз, но фонарь зажигать не стал и спуститься тоже не решился.

Если честно, покрылся холодным потом, боясь, что пес привлечет ненужное внимание. Черт знает, кто там ходит.

Не спал до утра.

21 июня

Кажется, все же это была ложная тревога. Специально изучил песок вокруг дома. Никаких следов. Мне все время приходится убеждать себя, что здесь та еще дыра. До городка неблизко, и они вряд ли сюда придут. Я их сто лет уже не видел.

22 июня

Обычные ежедневные дела. Сходил к Мадлен. Дасти тоже. Ему у нее, кажется, понравилось.

Вечером видел два столба дыма. Но далеко. За мысом. Что бы там у них ни происходило, меня это не касается. Пусть сами выкручиваются.

23 июня

Я попытался сегодня составить список того, чего мне теперь не хватает. Довольно длинная ерунда вышла. И если положить руку на сердце, я легко живу без всего этого. Как быстро цивилизация вгрызается в наши кости, и как легко она из них вымывается!

Раньше кто-то уродовался на работе, чтобы купить себе дорогую сумку или туфли. А кто-то дня не мог прожить без ставок на скачках. Или новостей о том, как одна музыкальная звезда вмазала по роже другой. Или вот… я всегда мечтал купить билет и полететь в Европу. Где она теперь, эта чертова Европа? Угу. Где и все мы.

В заднице.

Короче, теперь все наши мечты отправились на свалку истории. Сумки, скачки, машины, интернет, отпуск, карьерный рост… Мы хотим лишь спокойствия, еды и тепла. Для этого требуется не слишком уж много.

И… очень много.

Парадокс новой жизни.

24 июня

Пес совсем прижился. Ходит за мной хвостом. Поселился в ногах, возле кровати. Ко мне не лезет. С утра первым несется вниз, ждет еды. Запасы есть, так что мне не жалко.

Мадлен бы одобрила мою щедрость.

Во вторую половину дня, после очередной рыбалки, я обошел весь наш поселок по периметру. Восемнадцать домов, кафе с выбитыми стеклами и старый отель. В последнем поживился туалетной бумагой и зубной пастой. Пес носился по комнатам как сумасшедший. Обои на него, что ли, так действуют? Мадлен говорит, что это самая безвкусная вещь после того музея, который мы с ней видели, когда прорывались на восток.

Уже собираясь уходить, я задержался в холле. Увидел краем зрения движение и просто взлетел. Мне кажется, допрыгнул до потолка, так сильно испугался, не ожидая никого здесь встретить.

А это всего лишь пес погнал крысу.

Чертова, проклятущая крыса! Когда я уже вышел, было ощущение, что кто-то наблюдает за мной со второго этажа. Обернулся, посмотрел в окна, но никого не увидел. Разыгравшееся воображение.

И только.

Но вечер вышел каким-то тревожным. Я заперся и прислушивался к каждому шороху.

25 июня

Он снова рычал ночью. Негромко и зловеще, не вставая с пола и обратив морду в сторону, где находился отель. Уши у него были напряжены, шерсть на загривке дыбом.

Я зажег свечу. Так мы и просидели где-то с час, пока пес не успокоился.

Я заснул, но под утро меня вырвали из дремы выстрелы. Далеко. Несколько одиночных, а затем две короткие злые очереди.

И тишина.

Когда рассвело, взял винтовку, насыпал полные карманы патронов. Еще три пачки кинул в сумку, вместе с кольтом «Анаконда». В барабане последнего еще оставалось четыре патрона, и я не очень-то стремился его использовать. Очень громко, и отдача такая, что запястья ноют.

Но зато как оружие последнего шанса – вполне. Два потраченных патрона без труда уложили хвача, когда он выскочил на нас с Мадлен на той безымянной заправочной станции у холмов.

К отелю я подбирался с осторожностью и на другой его стороне, у дороги, увидел следы на песке. Они вели к полю, в противоположную от города сторону.

Подумал, что, выходит, уже полгода не видел никого, кроме Мадлен. Одиночество – то еще испытание. Сперва считаешь, что тебе никто не нужен, а потом ищешь хоть кого-нибудь, любого незнакомца, лишь бы перекинуться с ним несколькими ничего не значащими фразами о какой-нибудь глупости вроде погоды.

Останавливался через каждые сто шагов, изучал местность в бинокль, поэтому сразу увидел чаек. Отсюда до океана недалеко, так что стервятники тут как тут.

Близко к телу подходить не стал, мало ли. Сюрпризы – вещь непредсказуемая. Остановился в десяти шагах, а пес распугал негодующе орущих птиц. Я окрикнул, и он, послушавшись, не стал подходить к мертвецу. Сел у ног, лишь раздувал ноздри, чуя кровь.

Черный. Бродяга. Хотя теперь мы все похожи на бездомных. Лежит на боку. Клетчатая рубаха, выцветшие джинсы, стоптанные ботинки. Щетина на впалых серых щеках с сединой. Глаза открыты.

Полагаю, это он был в отеле, видел меня, но подойти не решился.

Оружия не видно, вне всякого сомнения, забрали, да и карманы, думаю, обчистили. По счастью, те, кто его убил, уже далеко. Интересно, чем он насолил им? Нас не так много, чтобы воевать за ресурсы. Точнее, ресурсов (воды, еды и тех же патронов) пока еще завались, чтобы ради них поднимать шум.

Сейчас мало кто рискует шуметь без нужды.

Полагаю, убийца или убийцы, постреляв, бросились наутек. Местность они не знают, иначе бы поняли, что здесь мало кто есть. Разве что несколько хвачей, да и то в городе.

Хотя, может, за время там появилось что-то куда более интересное.

И опасное.

На обратном пути пес стал носиться по траве, охотясь то ли на мышей, то ли еще на какую мелкую дрянь, а затем и вовсе пропал. Я не очень-то беспокоился. Жил же он как-то без меня.

Осторожность вновь сыграла мне на руку. Я заметил четверых зараженных лишь потому, что то и дело осматривал местность. Может, сперва они от людей и не сильно отличаются, но с каждым днем болезнь становится все заметнее.

Все, кто выжил, теперь, даже не видя глаз, узнают зараженную форму. Походка у них сильно меняется в отличие от человеческой. Когда они спокойны и не бегут со скоростью оголодавшего экспресса, то выхаживают, точно модели на подиуме. А головы у них в этот момент болтаются, словно в шее нет никаких костей.

Туда-сюда. Было бы смешно, если бы не было так страшно.

Они брели по трассе, недалеко от сгоревшей фермы, меньше чем в четверти мили от отеля. А до меня довольно близко, футов восемьсот. Как назло, в этот момент появился пес. Я успел одной рукой схватить его за ошейник, а другой за пасть. Чувствуя мокрую слюну на ладони, смотрел лишь на зараженных.

Дасти, на мое счастье, не стал вырываться, а его рычание было таким слабым, что его не услышали.

Они прошли, скрылись за фермой, направившись к лесу. Я выждал несколько минут, прежде чем отпустить собаку. Хотел вытереть руку от слюны, выругался, понимая, что это кровь. Вся морда спаниеля была в ней испачкана. Он все-таки поймал своего грызуна.

26 июня

Мне повезло. Я был готов. Опять один.

27 июня

На следующий день, как мы прогулялись в поле, все было как обычно. Пробежка утром. Рыбалка. Дасти был какой-то вялый, потом вообще вернулся к дому, ждал меня на крыльце.

Я осторожничал после того, как увидел зараженных. Ходил с еще большей оглядкой, чем прежде. Так что вернулся домой поздно, когда солнце уже достаточно припекало.

Пес тяжело дышал, я подумал, что от жары. Налил ему воды в миску, поднялся в кабинет, сидел у открытого окна, осматривая берег в бинокль. Далеко, у каменистого мыса, сильно выдававшегося в океан, двигались две точки. Наблюдал за ними, пока они не исчезли. Туда никогда не доходил, а они не шли ко мне, так что меня это не очень беспокоило.

Когда спустился на кухню, Дасти лежал ко мне спиной. Я еще увидел, что вода в миске не тронута, и тогда он поднял уши, а потом повернул в мою сторону голову.

Глаза у него были темно-фиолетовые, с алыми белками, а в пасти пузырилась розовая слюна. Он бросился ко мне с непередаваемой скоростью (хотя на самом деле мне так показалось со страху), я опрокинул стол между нами, рванул на лестницу. Это дало мне секунду форы.

Хотя смешная фора. Попробуй-ка убеги от спаниеля. Повезло лишь, что в этой стадии больные подвергаются дезориентации и у них сильная светобоязнь. На лестницу через окно как раз падали прямые солнечные лучи, и пес замедлился настолько, что я успел заскочить в кабинет и захлопнуть дверь.

Он молча и остервенело ударился в нее, а затем начал скрести лапами. Надо сказать, что у меня даже руки не дрожали, это пришло позже. Схватил дробовик, разбил дверное стекло и успокоил его.

Два дня занимался тем, что в костюме, маске и перчатках вымывал дом от малейших капель крови. Когда отмыл, сделал повторную уборку.

Хотя, конечно, это такое себе… с учетом того, что я сжимал рукой окровавленную пасть там, в поле. Полагаю, он вернулся к убитому и нализался его крови, пока я не видел.

Чертова проклятущая тупая псина.

Я достал из аптечки вакцину Джеймса Макгеттигана, сделал себе укол.

Посмотрим, что будет дальше.

Вообще, конечно, настроение ни к черту. Когда расскажу Мадлен, вполне представляю ее реакцию. В лучшем случае она печально покачает головой, в худшем скажет, что предупреждала меня не заводить себе никаких друзей.

Не то нынче время для дружбы.

Ночью была легкая лихорадка, хотел пить.

Реакция на укол. У меня уже было так, когда мы с Мадлен оказались возле Фонтейна. Тогда я заработал царапину от выскочившей на меня толстенной бабищи, чей подбородок и грудь были в розовой слюне.

28 июня

Хороший день. Отличная погода. Штиль.

Но мной овладела некая апатия, особенно если посмотреть на выбитое стекло и разбитый дробью пол. Все как-то осточертело.

Мой стиль жизни осточертел. Я хомяк, живущий в созданной самим собой клетке. Сбежавший от всех, ни в ком не нуждающийся и вздрагивающий от каждого шороха. Хотя, казалось бы, три года с начала эпидемии. Три года с тех пор, как мир неотвратимо изменился, а большинство человечества сгинуло из-за мутации бешенства. Уцелели немногие выжившие и немногие зараженные, кого вирус не смог добить, а оставил, чтобы попытаться распространиться дальше.

Пора бы уже привыкнуть. Но я все еще прячусь, хотя обещал Мадлен, что двинусь на юг, не буду ждать.

Но я ждал. Сперва ее, затем… затем сам не знаю чего. Как говорится, пустил корни. И испугался дальней дороги. Трусость – страшный якорь.

А я трус. Ибо просто боюсь жить в новом мире.

30 июня

Вчера не хотел ничего писать.

Сегодня никуда не пошел. Забил на пробежку, не стал навещать Мадлен. Сидел, с апатией глядя в окно, и раздумывал, не вскрыть ли новую бутылку бурбона прямо с утра пораньше?

Черт меня дернул включить рацию. Я этого не делал с середины июня, уже давно потеряв всякую надежду.

– Меня слышит хоть кто-то?! – с отчаянием спросил женский голос, с трудом пробиваясь сквозь сильный треск, и я разом забыл о желании напиться. – Ну, хоть кто-нибудь?!

Я просто застыл и сидел так почти минуту, прежде чем ответить:

– Эй? Вы еще там? Прием.

Задержка с ответом была долгой.

– Господи! О Господи! – вскричала она. – Пожалуйста! Помогите нам!

Остальная часть слов пропала в треске.

– Я почти не слышу вас. Прием.

– Должно быть, батарея. Я ее сильно разрядила, пытаясь хоть с кем-то связаться. Прием.

Нет. Не батарея. Не только батарея. Проблема в расстоянии. Я потратил неделю, чтобы закрепить армейскую антенну на высотной мачте, стоявшей рядом с отелем, но ее дальности, кажется, не хватало. И мощности рации тоже.

– Тогда быстро и четко. Что у вас случилось, а главное, где вы? Прием.

– Где-то на окраине Кинстона. Мы заперлись в старой баптистской церкви. Здесь рядом лес, через дорогу дилерский центр «Тойоты», еще поля и фермы. Ферма Сандерсона. Да. Много зараженных, они загнали нас в ловушку. Мы даже не ожидали, что их будет столько в этом месте.

Возле Кинстона? Они бы еще в Нью-Йорк заехали, а потом удивлялись, отчего вокруг озверевшие тюльпаны и хвачи с толсторожами.

– Сколько вас? Прием.

– Четверо. Марту укусили, мы сделали ей укол и изолировали, у нее жар. У нас заканчивается еда и мало патронов, чтобы добраться до машины. Вы поможете?

– А их сколько? Прием.

– Не знаю. Двадцать. Тридцать.

До черта.

– На какой стадии? Прием.

– Первая.

Она врала. Столько разом недавно заболевших спустя три года после эпидемии? Если только зараженный заглянул в закрытый монастырь к непорочным монашкам и всех покусал. Хвачи как минимум. А может, и толстоморды.

– Свяжемся через час, – сказал я ей мрачно. – Прием.

– Что?! – в ее голосе проскользнула паника. – Не бросайте нас. Умоляю!

– Выключите рацию, чтобы не тратить заряд, включите через час. Мне следует все обдумать.

Я не дожидался ответа, спустился вниз, бросился к нашей с Мадлен последней машине – совершенно новому серому «Dodge RAM», который приглянулся нам на одной из стоянок, где раньше торговали автомобилями. Я, если говорить образно, держу его под «парами», хоть и не сидел за рулем уже полгода. Ездить на нем на нашем побережье особо некуда. Но бак полный, а в кузове еще и четыре канистры, по пять галлонов каждая, шины накачаны, с аккумулятором все в порядке. Рюкзак с самым необходимым тоже там. Да и стоит он не на виду, в сарае, прикрытый всяким картонным хламом. Но если потребуется быстро уехать, то это лучший вариант.

Я вытащил из кабины пачку дорожных карт, которыми мы разжились на одной заправке, где зараженные оставили после себя лишь обглоданное тело продавца. Быстро перебрал, находя карту штата, думая о том, что все было бы гораздо проще, останься в мире интернет.

Кинстон. Это совершенно другой округ. Ленуар. От меня до них по прямой сто сорок восемь миль. Два с половиной, ну пускай три часа по меркам прошлого мира.

Но только в нынешнем мире совсем другие расстояния, и чтобы их покрыть, требуется совсем иное время. Только идиоты ездят по центральным шоссе – там больше всего зараженных, заторов, брошенных на произвол машин и тех выживших, что предпочитают охотиться на чужаков, заезжающих на их территорию.

Слишком рискованно. Слишком.

Лишь чудом можно объяснить, что я поймал ее радиоволну.

А значит, путь в сто сорок восемь миль растянется миль на двести. Сперва через национальный заповедник, затем вдоль кряжа и болот, мимо редких ферм, по дорогам без асфальта.

За три года этих дорог, отмеченных на карте, уже могло и не быть. Природа на удивление быстро забирала себе свое. Скрывая травой, молодыми деревцами, смывая дождями и укрывая снегом. Дороги портились, трескались, ломались и тонули.

Однажды с Мадлен отрезок в сорок миль мы преодолевали пять дней. Пришлось бросить две машины и идти пешком через леса, полные москитов. И даже там мы встретили этих тварей, уже измененных слишком сильно, чтобы назвать их людьми.

В другой раз, уже оказавшись южнее, вообще пришлось возвращаться и искать дорогу через железнодорожную станцию, где все кишело. Без присмотра людей произошла авария на плотине (ну, мы так подумали), и разлив перед нами был такой, что без лодки никаких шансов двинуться дальше.

Час я прикидывал маршрут, лишь бы оказаться как можно дальше от Джексонвилла. По пятьдесят восьмой, через одичавшие леса Кротана, у Мейнсвилла (черт бы его побрал) на участок шоссе, а с него, если не будет заторов, опять на пятьдесят восьмую. И кроме Трентона, там не будет ничего крупного. Если повезет, если очень повезет… Два-три дня, и я окажусь в пригородах Кинстона.

Меньшая из проблем будет решена. Потому что дальше надо проскочить через город. Насквозь. Церковь на карте не была указана, а вот центр «Тойоты» отмечен. Как назло, западная часть – самая дальняя от меня, и река не даст возможности проехать напрямик. Либо делать крюк в еще два десятка миль через кучу поселков до моста.

Задача.

Я посмотрел на себя в зеркало. Уставшее худое лицо, заросшее щетиной. Глаза красные, губа треснула. Волосы не стриг черт знает сколько времени, и они торчат во все стороны, словно у безумного профессора из комиксов. Только там они обычно белые, а у меня цвета грязной соломы.

Ну что? Ты решил? Ведь она тебе наврала.

Плевать.

Кажется, да. Я решил.

Я устал бояться. Устал жить по расписанию. Устал сидеть на одном месте. Возможно, смерть собаки так на меня повлияла? Не знаю. Я понимаю, что путь на запад, откуда мы с Мадлен когда-то приехали, это, вполне возможно, дорога в один конец.

Ну и черт с ним. Надоело!

Потянувшись к рации, я нажал на кнопку.

2 июля

Уже второе. Да. Три минуты как второе число второго месяца лета. Как только начало темнеть, я остановился, где-то в Кротане. Ночью ехать опаснее, чем днем. Солнечный свет все еще защищает от тех редких личностей, у которых бешенство на ранней стадии. Хоть какой-то бонус.

Да и банально дорогу (точнее, все, что от нее осталось) видно. Не рискуешь влететь в упавшее дерево или в канаву. Так что остановился и вырубился на несколько часов. Разбудил меня стрекот. Надеюсь, что это все-таки цикады, а не какая-нибудь новая форма.

Лес звенел несколько минут, а потом все затихло, но я пока не заснул. Сижу, укрывшись с головой одеялом, пишу при свете фонарика. Почерк оставляет желать лучшего, но вряд ли кто-то это будет читать.

Дороги еще хуже, чем я думал. Надеялся проскочить лес за световой день, но, кажется, придется потратить еще и утро. Надеюсь, что только утро.

За весь день я никого не встретил.

Это хорошо. Однозначно. Никаких людей. Никаких зараженных. Одни комары. Их тут до черта, и они те еще злобные твари. Особенно когда проезжаешь мимо озер.

Видел единственную машину на обочине, въехавшую в кустарник. Внутри – мертвецы.

Сейчас почти весь мир – мертвецы. Все было просто и довольно быстро. Где-то в Техасе, а может, в Нью-Мексико какой-то парень на свою беду решил пострелять луговых собачек. Может, это был фермер, защищавший свое поле. Может, охотник, занимавшийся вармитингом. Никто не успел разобраться. Слишком быстро все случилось.

Но подранок, маленькая проклятущая белка, не успевшая доползти до норы и там сдохнуть, цапнула человека. На беду человечества, у этого грызуна оказалось бешенство, какая-то пограничная, дери ее, мутация. Так говорили в последних новостях.

Ну и понеслось.

Вспышка среди людей с совершенно нехарактерными для этого заболевания симптомами, скоростью, течением и проявлением. И пока хоть кто-то успел опомниться – поздно было вводить карантинные меры.

Все развалилось меньше чем за три месяца.

Специалист по продаже комплектующих для принтеров мало что может рассказать о происходившем дальше. Лишь догадки, редкие разговоры с выжившими, пока мы с Мадлен ехали с запада на восток, став свидетелями мировой агонии.

Бешенство – смертельная болезнь. Вирус пытался передать себя как можно большему количеству носителей. И у него получилось. Я помню тот жуткий июль и август, когда нам приходилось скрываться в Лент-Бетуин-Лейкс, подальше от дорог и городов. Самое тяжелое время.

А потом зараженные начали умирать. И как говорили по рации, это случалось не только у нас.

Миллионы. Миллиарды трупов. Кости так и остались лежать везде.

Но в вирусе вновь произошла мутация, и умерли не все. Выжили тысячи для того, чтобы те немногие, кто остался здоров, не чувствовали себя в безопасности. Эволюция, пускай странная и извращенная, взяла на себя заботу о зараженном материале, и вирус изменил людей.

Появились хищники. Достаточно умные, чтобы охотиться и поодиночке, и стаями. А потом и они стали изменяться.

Кто-то погибал, конечно же, на первой или второй форме, а кто-то двигался дальше. Создания, похожие на людей и совсем на них не похожие. Хвачи, толстоморды, тюльпаны, старенькие мамочки. У них были разные прозвища. В зависимости от штата, полагаю. Но одно содержание – если они видели нас, то старались если не убить, то передать измененный вирус дальше.

Как сказала Мадлен, а она в этом понимает куда больше, чем я: люди стали промежуточным звеном, ступенькой для появления новых видов.

Никто из нас не испытывает никакой гордости по этому поводу.

3 июля

Снова ночь. Пытаюсь собрать мысли в кучу. Очень устал. От всего, что видел. От дороги. От напряжения. По сути, ничего не происходит, а нервничаешь и потеешь, словно свинья на бойне.

Ладно. Начну сначала.

Спал часов пять, проснулся, когда звезды стали бледнеть. Я так и не смог ответить той женщине, что приеду. В рации был только треск. Антенна отказывалась ловить сигнал. Слишком далеко. То ли погода, когда я услышал голос, была хорошей, то ли божественное провидение.

Вполне допускаю, что второе. Пинок мне под зад, чтобы я сорвался с насиженного места.

Но я все же попробовал наладить связь отсюда, хотя и не надеялся. Неудача. Треск. Тишина. Расстояние и лес, а также портативная антенна играли свою негативную роль.

Выехал, как только рассвело. Видел интересную и странную форму на старой просеке – большой, футов восемь, лохматый пульсирующий шар, висящий между трех сосен. С одной стороны у него торчали могучие оленьи рога.

Я так и не понял – это видоизменившийся олень или же нечто, его пожравшее? На машину оно никак не отреагировало.

У Мейнсвилла встретил первых зараженных. Два хвача, высокие и проворные, точно орангутанги, устремились за машиной, ловко цепляясь за стены и фонарные столбы, когда я выехал на семнадцатую, возле «Хардис», но быстро отстали.

Потом я видел изменившихся и дальше, прямо на шоссе. У Поллоксвилла, Трентона и в полях. Некоторые пытались меня догнать.

Жуткое зрелище.

А еще удручающее. То, чем мы стали.

Я просто ехал, благо дороги были относительно свободны, и единственный затор – желтый перевернувшийся школьный автобус, перекрывший путь, смог без труда объехать по обочине.

Почему удручающее? Пусто. Мир пуст. Заброшен. Оставлен. Словно люди ушли, бросив на произвол судьбы все, чего они достигли. Чем жили.

Да так оно и есть. Ушли в землю. Или на Небеса. Кто во что верит.

Сияет солнце. Поют птицы. И никого.

Пустая равнина, пустая дорога. На мосту через реку Трент уже основательно проржавевший лист металла и выцветшая надпись: «Дальше хуже».

Но хуже не было. Все так же. Какая-то тварь, я не успел разглядеть, что это, бросилась из кустов прямо под капот, и машина подмяла ее под себя, оставив на асфальте.

Теперь я, проехав сгоревшую заправку, встал на ночевку возле стоянки трейлеров. Они заросли со всех сторон сорняками, здесь были люди. Совсем недавно. Я видел следы костра и отпечатки протекторов. Не знаю, куда они ехали, но оставили несколько бутылок пива и «Колу» под навесом.

Очень любезно с их стороны, но меня тошнит от одной мысли о еде.

Я уже возле Кинстона. Будет последний рывок. Попробую связаться по рации.

Добавлено чуть позже

У меня дырявая голова. Видел людей! Какая-то ферма на склоне маленького холма, обнесенная колючкой. Они услышали машину и вышли посмотреть. Держали руки у лба, когда солнце светило им в глаза, провожая меня взглядами.

Они не остановили и не окликнули. Просто смотрели. Лишь ребенок, выглядывавший из-за материнской юбки, неуверенно махнул вслед рукой. Ему года три, а значит, он даже не помнит мира, который был до.

Грустно. Печально. Страшно. У меня нет объяснения моим эмоциям. Я уже многие месяцы, несмотря на мою активность, апатичен и иногда с трудом подбираю слова. Мадлен бы смогла лучше. Если я вернусь домой, то расскажу ей, что видел. Может, у нее получится.

Просто… просто дети не должны жить в таком мире.

Пустом. Без людей. Наполненном чудовищами из ночных кошмаров.

Чудовища должны оставаться в сказках и комиксах. И их должны убивать рыцари и супергерои.

В реальной жизни им не место.

Но мы, увы, не в сказке.

4 июля

Есть не хотелось. При мысли о еде тошнило, но я впихнул в себя банку «Киркланда» ростбиф в бульоне и вскрыл консервированный хлеб от «B&M». Затем вышел на несколько минут, осматривая мокрые трейлеры и еще одну ферму вдалеке.

День независимости. Он теперь у нас более настоящий, чем прежде.

Мы независимы от всего: от правил, законов, условностей и даже вежливости. Делай что хочешь и что можешь. И ничего тебе не будет.

Некоторые так и поступали. Те, кого законы сдерживали. В первые месяцы многое случалось на дорогах и в городах. Мы с Мадлен сами стали свидетелями. И участниками. Помните тот фильм? «Судная ночь»? Здесь же были «Судные месяцы», когда шла агония человеческой цивилизации.

А потом все резко кончилось.

Цивилизация. И желавшие потешить свои темные желания. И те, кто оставался правильным до конца. И даже большинство зараженных.

Теперь наша независимость – это свобода. Но не та, о которой мечтали отцы-основатели.

Другая. Пустая. Одинокая. Наполненная страхами. Желанием стать незаметными для новых видов, появившихся среди нас.

Стоит ли бояться других людей? Наверное. Возможно. Не знаю. Дело в том, что я в последний год встречал их лишь дважды. И один из них лежал убитым в поле. Да. Убитый другими людьми.

В фантастических книгах и фильмах, выжившее человечество сражается за ресурсы. Еду. Патроны. Оружие. Топливо (я уже об этом писал в дневнике).

Действительность нашего мира – это не может быть причиной для конфликтов. Во всяком случае, пока.

Три года – не срок. Слишком мало времени прошло. А нас… нас тоже слишком мало. Люди – исчезающий вид. И они не могут освоить такое количество ресурсов. Магазины в первые дни паники, конечно, вымели, но зайди в любой дом – всегда найдешь пасту, крупы, консервы. Еще много лет никто не будет голодать.

Скорее умрем в зубах хвача или лапах старой мамочки, чем от недостатка еды.

Ну вот… меня понесло. И я даже знаю почему. Осталось сделать последний шаг, а я пишу, лишь бы протянуть еще несколько минут.

Это ли не трусость? Мадлен так бы и сказала.

Четвертое июля началось с дождя. Он шелестел по крыше машины, пожирая все иные звуки.

Вчера не заметил висельника в самом центре трейлерного парка. Точнее, то, что от него осталось. Страшное и отталкивающее зрелище для любого мало-мальски разумного человека. Но за время апокалипсиса я порядком насмотрелся на кости. Они есть во всех городах, вдоль дорог, на фермах, в машинах и лесах. Когда на планете внезапно не стало миллиардов, не нашлось и тех, кто будет их хоронить.

Так что солнце, холод, дождь, ветер, снег, зверье, птицы и насекомые стали могильщиками человечества.

А мы… мы просто перешагиваем через скелеты да идем дальше.

Уже пять утра. Пора двигаться, но надо еще столько записать. Признаюсь – мне страшно. До тошноты. И я делаю над собой усилие, чтобы двигаться дальше.

Вчера перед сном я связался с ними, благо помнил частоту. Признаюсь, они были удивлены. Думали, что я их бросил. Женщина заплакала, хоть и пыталась это скрыть.

Ее зовут Лэрри. Это я узнал. Еще с ней Тавиньо и малышка Клер. Укушенная Марта, к сожалению, не выжила. Умерла в тот день, когда мы в первый раз говорили по рации.

Еда у них закончилась. Вода тоже. В шесть утра, как мы и договорились, я вновь связался с ними.

– Дождь нам на удачу. – Лэрри старалась быть бодрой. – Мы смогли набрать немного.

– Я уже близко. Буду через пару часов. Прием.

Молчание длилось дольше, чем я ожидал.

– Уезжайте, Марвин, – наконец сказала она. – Обстановка слишком сильно изменилась.

Мое сердце застыло.

– Еще зараженные? Прием.

– Нет. Хуже. Началось слияние.

Я скрипнул зубами и, откинувшись в кресле, закрыл глаза. Надо сказать, что ее предложение уехать было вполне себе милым. Да. В прошлой жизни я бы так и сказал: «Очень мило с вашей стороны подумать о моем здоровье, мэм».

– Эй. Вы еще там? Прием, – спросил я через несколько минут.

– Да.

– Давно началось слияние? Прием.

– Сутки назад.

– А под дверью все еще хвачи? Прием.

– Трое. И еще с десяток ярдах в четырехстах, в поле, стоят у фермы. Но любой громкий звук…

– А задняя дверь? Прием.

– Там толстоморд стережет. Слушайте, Марвин. Они сливаются, и это будет тюльпан, а может, два. Если у вас нет при себе танка, то лезть к ним – самоубийство.

Эта Лэрри та еще альтруистка. Мадлен бы она явно понравилась. Сейчас редко кто думает о чужих шкурах, когда твоя в смертельной опасности.

– Вас никто не осудит. Ни я, ни мои спутники.

– Не могу уехать. Прием.

– Почему?

Действительно, почему? Потому что мне осточертело одиночество? Или потому что я устал бояться? Или… устал жить? А влезть в толпу зараженных – прекрасный легкий способ самоубийства, к тому же еще с оправданием, мол, хотел спасти людей.

Погиб не напрасно.

– Хочу посмотреть на вас, Лэрри. Прием.

– Что? – она опешила.

– Нет. Серьезно. Хочу увидеть ваше лицо. Вы интересный человек, раз заботитесь о жизнях чужаков. Прием.

Она рассмеялась.

– Хорошо, Марвин. Приезжайте. И вытащите нас. А потом смотрите сколько хотите.

Так что мне пора. К ним. До моста, потом через реку. Там оставить машину и пешком, чтобы шум двигателя не взволновал окрестности.

Надеюсь, это не последняя запись.

Очень надеюсь.

5 июля

Длинный выдался денек. Я так и не сомкнул глаз с четвертого июля, а сейчас уже вечер пятого. А мне все никак не уснуть. Поэтому и пишу, может, хоть теперь меня срубит, хотя сомневаюсь. Рука не дает покоя.

Да, собственно говоря, она болит, точно проклятая. Огонь в предплечье нестерпимый, и маленький горячий уголек простреливает куда-то в плечо, под ключицу, а еще в шею. Так, что в глазах темнеет, дыхание перехватывает.

Так хреново мне не было уже давно.

Но я продолжу писать. Сейчас дневник – мое спасение. Возможность балансировать на границе разума. Не превратиться в паникующее или агрессивное животное, которое забьется куда-нибудь под кровать, чтобы тешить свои примитивные страхи.

Надо собрать мысли в кучу. Рассказать, что случилось. Пока свежи воспоминания.

Добавлено позже

Уснул, кажется. На несколько часов. Сейчас ночь, я зажег лампу, ее свет раздражает глаза. Но надо терпеть.

Итак. Шел дождь. Он не думал стихать, лег серой пеленой на дорогу, дичавшие фермерские поля, брошенные машины, рощи. У меня не было с собой куртки или плаща, так что рубашка и шорты намокли, когда я остановил автомобиль на обочине, где-то в полумиле от церкви. Бейсболка с эмблемой «Сент-Луис Кардиналс» мало помогла от непогоды.

Одежда липла к коже, приносила холод, но этот холод – меньшая из грядущих проблем.

Уходя, я еще раз связался с Лэрри.

– Я близко, – сказал ей. – Осмотрюсь. Ждите сигнала.

– Это самоубийство, Марвин. Но… Но я благодарна, что вы здесь.

Я распотрошил одну коробку патронов «Ремингтон Экспресс Кор Локт». Пять зарядил в винтовку, еще пять сунул в патронташ на прикладе. Оставшиеся десять ссыпал в правый карман шорт. Еще три полные коробки сунул в подсумок на бедре. Вряд ли мне столько понадобится. Стрельба из семисотого «Рема» вещь не быстрая, особенно если ты всего лишь любитель. Пуля хорошо показывает себя на шестистах футах. Гарантированно утихомиривает хвача, если правильно попасть. Но если их там действительно толпа, как говорит Лэрри, они могут добраться до меня куда быстрее, чем я произведу хотя бы десять точных выстрелов.

Кольт «Анаконда» оттягивал пояс с противоположной стороны от подсумка. Весь этот вес довольно сильно снижал мобильность, так что не зря я больше года бегал с грузом вдоль прибоя. Знал, что рано или поздно тренировки мне пригодятся.

Я сошел с дороги в высокую траву. Такую же холодную и мокрую, как весь мир. Шел сквозь нее, держась шоссе, затем взял южнее, к ферме Сандерсона – большому комплексу ангаров, складов, закатанному в бетон, со стоянкой, полной прицепов для грузовых фур. Туда лезть не стал, мало ли. Сорванный ветром плакат, теперь висевший на одном крепеже «Здесь есть выжившие!», доверия не внушал. Полагаю, теперь эти самые выжившие устроили вечеринку возле церкви баптистов.

Но все же для себя отметил, что на ферме имеется достаточное количество укромных уголков, где можно спрятаться, если придется отступать этим путем.

Осмотрел ее в бинокль, ничего подозрительного не увидел (кроме нескольких почерневших костяков, но это не считается). Сместился к леску, в котором протекала Фоллинг-крик. Если идти через него напрямик, то выйдешь прямо к порогу церкви.

Я так и поступил. Расстояние плевое, но пришлось осторожничать. Не хотелось бы выскочить в толпу зараженных. Банальное «Привет!» они не оценят.

Церковь – вытянутое одноэтажное здание бордового цвета с белой крышей и шпилем, с открытой широкой парковкой, на которой стоял старенький «Чероки» с распахнутыми дверьми.

Я все хорошенько изучил в бинокль. До заднего входа футов триста. И там, похожий на большой булыжник, не шевелясь сидел толстоморд. Следующая стадия после хвачей – массивное, сильное, мускулистое создание со светло-серой кожей и приплюснутой, точно у жабы, головой, в которой уже не оставалось ничего человеческого.

Он… как носорог в мире зараженных. Плохое зрение, но страшная мощь. А еще упорство. Если хвачи рано или поздно отстанут от тебя, то эта гадина продолжит преследование до самого конца.

Я видел, как медленно и величаво вздымались его пупырчатые бока. Жаба притаилась под лопухом в ожидании, когда насекомое выберется из своей норки.

Дальше, возле машины, прямо на асфальте, спали хвачи. Четверо. Еще дальше, у шоссе и большого рекламного плаката, в поле, огороженном белой оградой, слонялись остальные. Семь? Восемь? Возможно, были и другие, но я не видел – церковь перекрывала угол обзора, а дождь делал все призрачным и зыбким.

Пришлось менять позицию. Передвигался пригнувшись, молясь, чтобы никто из них меня не заметил.

Когда из дождливой дымки, через шоссе, показался отель и серый, с красной полосой, дилерский центр «Тойота», несколько минут переводил дух. Кровь в ушах стучала так, словно я не полз на карачках, а бежал марафон.

Отсюда картина оказалась куда более удручающей. Действительно, еще восемь хвачей и одна старая мамочка – тощее низкорослое нечто, уже не способное передвигаться на двух ногах, опиравшееся на четыре лапы. Ее седые волосы липли к голому бледно-голубому телу.

Я проделал обратный путь к машине, и это заняло у меня уйму времени. Залез в кабину, заблокировал двери и связался с Лэрри.

– Под дверью толстоморд, как вы и сказали. Четыре хвача перед церковью, восемь у шоссе, и с ними старая мамочка.

– Старая мамочка? – не поняла она, перебив меня, но сперва я услышал лишь треск из-за того, что Лэрри, так и не научившаяся обращаться с рацией, заговорила без очереди. Так что ей пришлось повторить.

– Да. Четырехногое существо, быстрое и умное. Похоже на скелет или мумию, обтянутую кожей. Седые волосы. Прием.

– А. Мы называем их адскими псами.

– Я не увидел никаких признаков слияния у церкви. Кокона нет. Вы уверены? Прием.

– Да. И я, и Тавиньо видели кокон в двух шагах от нашей машины. Это тюльпан. Оно же не могло развиться столь быстро? Или могло?

– Его нет. Но видимость из-за дождя плохая. Возможно, он где-то близко. Будем учитывать это.

– Что вы решили делать?

– Я попробую их отвлечь. Пошумлю немного. Надеюсь, что большинство отправятся за мной. Когда начнутся выстрелы – не спешите. Подождите пару минут, увидите, что парковка свободна, бегите к машине. Прием.

– Там одни пары, а не бензин. Далеко мы не уедем. И еще толстоморд. Он не купится на ваш шум, зная, что мы внутри. Никуда не уйдет.

Я подумал немного.

– Что у вас с оружием? Прием.

– Три дробовика и тридцать один патрон. Еще два пистолета. И ножи.

Ножи вещь хорошая. Чтобы потрошить выловленную рыбу. Но не стоит лезть с ножом даже к первой форме, не говоря уже о толстоморде.

– Вам придется уложить увальня самим. Знаете, как это сделать? Прием.

– Да, – уверенно ответила она. – Надо стрелять под челюсть, в его горловые пузыри.

– Сделайте это быстро, как только он встанет на ноги. В последний год они научились опускать голову и защищать уязвимое место. Прием.

– Поняла. Что нам делать, когда мы его убьем?

– Уходите в лес и двигайтесь за ферму Сандерсона, а потом к шоссе. Но не расслабляйтесь, кто-то из них может погнаться за вами. На дороге стоит серый «RAM», ключи я оставлю на водительском сиденье. Прием.

– А вы?

Я помолчал. Не так-то просто трусу быть супергероем. Особенно если плащ с эмблемой Добра и Справедливости забыл дома.

– Мне кажется, я не смогу добраться до машины к сроку. Не успею. Кинстон рядом, там тоже должны быть зараженные. И лучше вам не приходить ко мне на выручку. Я возьму одну из «Тойот» и нагоню вас. Так проще. Прием.

Теперь уже она замолчала.

– Вы берете на себя слишком высокий риск из-за неизвестных людей, Марвин. У вас есть причины делать столько шагов к самоубийству?

Полно. За то, что я сделал в прошлом. И что не смог сделать. За мое вынужденное одиночество. И… за много еще чего. Но ответил я иное:

– Понимаю, что, просидев столько дней в церкви, Лэрри, вы заделались классной проповедницей, но я не планирую умирать. Я видел жилую ферму, когда ехал к вам. – Пришлось объяснять дорогу. – Встретимся там. Начну в двенадцать дня. Засеките время и будьте готовы. Конец связи.

Я взял из кузова тяжеленный рюкзак, с сожалением поглядев на лежащий тут же медвежий капкан весом в четыреста фунтов. Придется обойтись более легкими вариантами, этот я не унесу.

Теперь возвращался по другой стороне шоссе, отошел от него подальше, взяв курс к отелю «Америка Бест Валью инн Кинстон». Дождь стал слабее, так что вытянутое двухэтажное здание с синей крышей было хорошо видно издалека. Держался за кустами, закрывавшими меня от шоссе. Они одичали, разрослись и давно требовали стрижки.

Часть машин перед дилером «Тойоты» сгорела, как понимаю, в первые месяцы эпидемии. Несколько отсутствовало, но все равно выбор оставался довольно большой. В особенности пикапов. Я снял рюкзак, поставив его рядом с одной из «Таком». Церковь отсюда была не по прямой, чуть направо и не так уж и близко.

Это хорошо.

Вооружившись винтовкой, прошел внутрь здания, где продавали машины. Большое панорамное стекло слева разбито, внутри, на мое счастье, никого.

Несколько автомобилей, за которыми уже никогда не придут покупатели, засохшие цветы в больших горшках, баскетбольное кольцо (сдувшийся мяч я увидел в другом конце зала), обтянутые белой тканью кресла и диваны для клиентов.

Всюду грязь, пыль, битое стекло. Темные пятна и разводы на полу, вне всякого сомнения, чья-то кровь. Лестница за кассой вела наверх, в конторку управляющего. Дверь распахнута, в замке ключ.

Я осторожно заглянул туда. Полумрак, ящик с автомобильными ключами перевернут, они валяются на полу во множестве. Я подобрал первые же, посмотрел на номер, приклеенный желтым скотчем. Четырнадцать.

Найти нужную машину на стоянке не составило труда – на лобовом стекле «Секвойи» была цифра четырнадцать.

Я понимал, что рискую, когда заводил ее в такой близости от тварей, но выбор был довольно унылый. Если бы потом я бежал к ней, а она не завелась, началось бы настоящее веселье. Топлива в баке досадно мало, но мне хватит. Выключив зажигание и подхватив рюкзак, я вернулся в салон.

Достал четыре капкана. Хороших, надежных, пускай и не таких мощных, как оставшийся в кузове моего пикапа. Разместил их на ступенях лестницы, ведущей в конторку управляющего. Цепи карабинами прикрепил к металлическим перилам и только после этого взвел капканы.

Посмотрел на часы. Еще оставалось пятнадцать минут.

Как раз хватило, чтобы подготовить себе точку для стрельбы. Подвинуть стол поближе к окну, свернуть в валик махровое полотенце для упора винтовки и положить рядом с собой еще одну, открытую пачку патронов.

Теперь я смотрел через прицел. Тех, кто у церкви, я не достану. Слишком далеко для такого стрелка, как я, да и видимость снова упала – дождь зарядил с удвоенной силой. Так что стрелять начал по группе возле шоссе.

В мои способности и умения не входило мастерство калибровки оптического прицела. До случившегося оружие находилось далеко от области моих интересов и увлечений. Разумеется, когда припекло, стрелять учишься быстро. Но правильно подогнать сложный и дорогой прицел без помощи интернета моих умений и мозгов не хватило. До семисот футов все было более-менее прилично, но дальше этой дистанции начинались разбросы. Я знал, что пуля уходит чуть вправо и вверх, так что целился перед первым выстрелом долго.

Попал хвачу, все еще облаченному в грязную клетчатую рубашку, в голову. Увидел розовое облачко в воздухе, когда он бревном падал в траву.

Поторопился и второй раз промазал. Следующие две пули вогнал в корпус новой цели. Но не убил. Зараженный крутился на месте, разевая пасть, все еще сильно похожую на человеческий рот. Он стал дергаться туда-сюда, но я больше уже за ним не следил. Подранок, даже если не сдохнет, не будет мешать.

Оставшиеся шесть пытались понять, откуда выстрелы.

Последняя пуля из магазина прошла мимо них.

Теперь я стрелял, закидывая по патрону в патронник. Выстрел. Затвор на себя. Гильза на пол. Звяк. Новый патрон. Затвор от себя. Прицелиться. Выстрел.

Старался делать это без суеты, но максимально быстро.

Один из них понял мое местоположение и бросился в сторону автосалона. Пуля вошла ему под нос, снесла затылок. Я увидел, что к уцелевшей пятерке присоединились и те, кто находился у церкви. Они неслись как угорелые, но почти сразу же остановились, развернулись и поспешили назад, стоило лишь прозвучать слитному громыханию дробовиков.

Я отвлекся из-за того, что от Кинстона через поле наперерез, рассекая дождь, неслись еще три долговязые тени. Надеюсь, что Лэрри и ее люди выстоят. Сделал что мог, выстрелил в одну из них, но расстояние было слишком велико для меня. Промазал.

Пятеро хвачей уже добрались до автостоянки, замелькали между машин и, кажется, пытались укрыться за ними, прячась от моих выстрелов. Прицел теперь только мешал, слишком близко, и я не успевал «вести» перекрестие за их мечущимися телами.

Не стал тратить пулю зря, вместо этого успел загнать в неотъемную обойму еще три патрона, прежде чем они ворвались в демонстрационный зал.

Я уже ждал их у двери конторы, на площадке, нависающей над всем торговым пространством. Выстрелил в первого и совершенно глупо промазал. Пока перезаряжал, он запрыгнул на крышу «Сиенны», а оттуда воспарил ко мне, словно Майкл Джордан к кольцу. Цепкие руки ухватились за перила ограждения, в фиолетовых глазах была жуткая, отталкивающая красота.

Я на миг ощутил себя кроликом перед удавом.

Страшное впечатление, когда бывшие люди оказываются близко от тебя.

Здесь не промахнулся бы даже безрукий слепой. Он рухнул вниз, пока четверка его товарищей, мешая друг другу, кинулась вверх по лестнице.

Сработали капканы, дробя берцовые кости. Взревел один, за ним второй. Третий споткнулся и упал на капкан лицом. Последний полез по головам «друзей», ловко перепрыгнул последнюю ловушку и врезался бы в меня, если бы я не выставил перед собой винтовку.

Он рванул ее на себя, я не отпускал. Несколько секунд мы боролись.

Подумал: «Все. Конец».

Чертова тварь оказалась сильнее меня. Я разжал пальцы, и он, все еще пытавшийся вырвать оружие, по инерции сделал несколько шагов назад. В кабинет менеджера. Я добавил ему ускорения, пнув ногой в плоский живот, а затем захлопнул хлипкую дверь и повернул ключ в замке.

Отскочил.

Он вынес преграду с разбега, перекувыркнулся через перила, рухнул вниз с глухим стуком. Я так спешил, что споткнулся и обратно в кабинет вбежал буквально на четвереньках. Извернулся, хватаясь пальцами за приклад уехавшей под стол винтовки.

Я вытянул ее в тот момент, когда упавший вниз хвач вернулся, кузнечиком заскочив обратно на площадку. Пуля ударила его под грудину, заставив пошатнуться и сделать шаг назад.

Я сидя вытащил из патронташа на все том же прикладе патрон, успев удивиться, что у меня даже пальцы не дрожат. Наоборот, испытываю странный азарт, словно став участником какого-то лихого аттракциона.

Патрон. Затвор. Выстрел.

Пуля угодила под челюсть, выплеснув содержимое деформированной головы во все стороны.

Я быстро выглянул наружу. Троица на лестнице все еще билась в ловушке. Первый попавший в капкан почти оторвал себе ногу в желании до меня добраться. Тот, что угодил в зубцы лицом, кажется, был готов.

– Драть вас всех, – сказал я, заряжая винтовку.

Пять патронов. Шаг на лестницу, расстрелять их в упор. Даже того, кто не шевелился. Так. На всякий случай.

Испачкал кроссовки в их крови, когда пробирался между телами. Кровь этих созданий ничуть не отличается от человеческой. Такая же алая. Живая. Пускай и зараженная. Но пока я ничего не мог сделать. Подумаю о том, чтобы избавиться от обуви, чуть позже.

Выскочив из дилерского центра, тут же спрятался за машиной, прислушиваясь. Очень-очень далеко громыхнул дробовик. Значит, кто-то из группы Лэрри все еще жив.

Прекрасно.

Шаги рядом. Одинокий зараженный, первая стадия, все еще похож на человека, бездумно пронесся мимо, к лесу, не заметив меня. Я выждал примерно минуту, прежде чем двинуться к новой машине. Водительская дверь оставалась открытой, сунул винтовку перед передним пассажирским сиденьем, сел сам, заблокировав двери.

Ну что сказать дальше?

Никто не идеален. Некоторые совсем не идеальны. Местами даже преступно глупы.

Смертельно.

Когда старая мамочка, о которой я совсем забыл, обхватила меня лапами с заднего дивана, единственное, что я успел, это подставить предплечье ей под челюсть, чтобы она не впилась в меня зубами.

Я рычал, она шипела, тараща круглые, как у лемура, глазищи, да щелкала зубами. Проклятущая ведьма держала довольно крепко, но мне удалось левой рукой достать кольт.

Грохнул он так, что в «Секвойе», по моему мнению, образовался вакуум совместно с черной дырой. Все разлетелось на атомы, словно Доктор Манхэттэн решил собрать из них новую вселенную.

Удар по ушам в закрытой машине был такой, что я решил, будто выстрелил себе в голову. В крыше образовалась дырка, а визг старой мамочки, не ожидавшей подобного, я попросту не услышал.

Суровые времена требуют суровых действий.

Я сунул восьмидюймовый ствол ей в пасть и снес голову, заляпав и себя, и салон. Открыл дверь, вывалился на асфальт, слыша лишь звон.

Не знаю, сколько так пролежал. Вечность. Довольно интересный опыт: смотреть на мир из такого положения. Две массивные тени появились со стороны Кинстона, неуклюже переваливаясь, неслись к церкви. Я подумал, что два толстоморда для меня слишком и лучше я полежу еще немного.

Вдруг найдутся силы, чтобы встать. И это притом что адреналин собирался вскипятить мою кровь.

Еще я подумал, что надо вернуться в конторку, взять новые ключи и найти новую машину. Эта уже годится лишь для того, чтобы снимать фильмы о маньяках, зомби и развеселом мяснике с бойни.

Но двигаться не хочется. Я вижу свое правое предплечье, длинную и широкую (пять дюймов, не меньше) кровоточащую рану. Как будто кто-то цапанул зубами кусок бекона за краешек, а потом повернул голову, потянув его за собой из упаковки.

Забавно. Я даже не почувствовал, когда старуха успела меня цапнуть.

В момент осознания, в какую задницу я угодил, из-за отеля, топая на ходулях, появился тюльпан…

6 июля

Я так вчера и не смог дописать, чем все закончилось четвертого июля. Уснул прямо над записями.

Рука едва шевелится. Боль отдает в голову и отчего-то в бедро. Пишу левой, и это такой себе опыт. Свет раздражает. У меня сильный жар, хочется пить, но один вид воды вызывает панику.

Даже мысли о ней.

Все очень хреново, как говорит Лэрри. Она обработала мою рану каким-то аэрозолем, выдающим желтую пену, пахнущую облепихой, и каждые двенадцать часов делает мне укол вакциной. Я попросил не переводить лекарства на меня, но она и слушать не желает. У меня нет сил спорить.

7 июля

Неразборчивая строчка.

9 июля

– Еще ничего не кончено, – сказала мне Лэрри сегодняшним утром.

У нее очень молодой красивый голос. Тем удивительнее, что она старше меня лет на двадцать. В ее волосах много седых волос, а на лице морщин. Но у нее задорный нос и много веснушек, что делает Лэрри моложе.

– Чему вы улыбаетесь, Марвин? – недоуменно нахмурилась она, стоя над моей кроватью.

У нее шикарный пидмонтский диалект с южным, очень протяжным звучанием. Звучит как музыка для моих ушей. Куда лучше, чем по рации.

– Я не заболею.

– Мы с малышкой Клер давали вам двадцать процентов. Теперь их пятьдесят. Но есть пятьдесят, что вы все еще можете умереть.

Малышка Клер – мрачная долговязая негритянка. В ней шесть с половиной футов, и я видел ее лицо в женской национальной сборной по баскетболу. Кажется, у нее олимпийская медаль. И она богата. Была. В той жизни. Во всяком случае, именно так сказал мне тощий суетливый пуэрториканец Тавиньо.

Они все приходили ко мне поблагодарить.

– Я не заболею, – словно молитву повторил я.

– Вирус коварен. Вы все еще щуритесь от яркого света.

– Поэтому принесите мне солнечные очки, пожалуйста. Все будет хорошо, если только в рану не попала инфекция. В аптечке моей машины были антибиотики.

– Не учите медсестру ее работе, сэр, – с деланым возмущением произнесла Лэрри, опираясь плечом о стену. – Посмотрите мне в глаза, Марвин, и скажите еще раз о своем решении.

Я легко выполнил ее просьбу.

– Отказываюсь от уколов вакцины, мэм, – шутливо-серьезно произнес я. – Той дозой, что вы меня накачали, можно вылечить даже бизона.

Она лишь вздохнула с раздражением матери, которой надо идти на уступки строптивому сыну. А потом ушла.

Мы на ферме Куперов. Это те ребята, которых я видел с дороги. Большая семья. Больше двадцати человек. Они были очень любезны, чтобы протянуть руку помощи тем, кто в этом очень нуждается. Мормоны из Юты. Хорошие ребята. Спасли нам жизнь.

Жар стал меньше. Рука болит не так сильно. И свет все еще раздражает глаза, как когда-то. Мадлен считает, что подобный эффект – побочная реакция на прививку. Я не тот, кто с ней спорил. По мне, эти уколы (точнее, доза) убьют меня быстрее той же старой мамочки.

11 июля

Надо отлистать страницы на пятое число и дописать. Но я много сплю. И не уверен, что в этот момент кто-нибудь не прочитает мои записи. Не люблю этого.

Так что позже.

12 июля

Мне снился Дасти. Он впился мне в одну руку, а Лэрри в другую. Шел дождь, и это Мадлен плакала надо мной, пока не началась стрельба.

Я и проснулся от выстрелов. Худо-бедно сполз с кровати, но в комнате не было никакого оружия. На окнах решетки, а дверь надежна, как Форт-Нокс. Очень разумная предосторожность, когда у тебя в гостях человек, которого цапнул зараженный.

Так что мне оставалось только ждать.

Через час заглянула Лэрри, сказала, что два хвача пришли от дороги и пытались прорваться через колючую изгородь. Она измерила мою температуру, перевязала рану и ушла довольная.

13 июля

Меня выпустили. Так что я посидел на лужайке, под теплым солнцем, правда, под присмотром пары вооруженных Куперов. Но я не в обиде. Тавиньо принес бутылку текилы. Поэтому писать не так-то просто.

Жизнь прекрасна. Словно и не было ничего в последние годы.

14 июля

Больше не нужны солнечные очки. Лэрри довольна.

– Хочу провести экспресс-тест, – сказала она мне, помахав белой пластинкой.

– Не видел их с конца первого года, – осторожно заметил я.

– Мы нашли парочку в больнице Ричмонда.

– Не стоит.

– Он покажет почти стопроцентную вероятность, есть ли у тебя бешенство.

– А смысл? – пожал я плечами. – Если оно есть – я умру. Если его нет, ты потратишь ценный тестер. Все равно ты сделала все возможное, чтобы поставить меня на ноги.

– Ты большой упрямец! – Она, к моему облегчению, убрала пластинку в карман своих армейских штанов. – Наверное, именно поэтому ты и влез, чтобы нас спасти. Я чувствую, что обязана.

– Ты уже расплатилась. Вы все.

– Чем же?

– Общением. Скрасили мое одиночество.

Я не врал. И видел, что она понимает. Все мы бывали одиноки в новом мире по тем или иным причинам.

15 июля

Одиночество. Порой оно становилось невыносимым. Особенно в августе, когда с океана приходили шторма и непогода. Я запирался в доме и надеялся, что ветер не разберет его на кусочки, а волны, которые захлестывали пляж, не заберут в пучину все, что останется.

Даже зимой, когда изредка налетал заряд мокрого снега, а от холода не находилось спасения, было проще.

Многие выжившие, оставшись одни, не выдерживали и накладывали на себя руки. Самоубийств в эти три года случилось не меньше, чем укусов зараженных. От страха, от безысходности, от потери близких или привычного мира.

От шока из-за случившегося.

Я перенес одиночество легко. Уж точно легче тех, кто вынес себе мозги. Да и одиночество это было довольно спорным. Рядом всегда находилась Мадлен.

Но я все равно скучал. По людям. Голосам. Общению. И вот наконец-то его получил. Десять дней я с ними. И начинаю чувствовать дискомфорт. Да что там! Я сдерживаюсь из последних сил и мечтаю только об одном – как можно скорее уехать.

Это буквально вопрос выживания. Большие группы людей, как бы добры они ни были к тебе, несут беду.

И привлекают внимание тех, кто теперь охотится на человека разумного.

16 июля

– Завтра утром я уеду.

Лэрри чуть приподняла брови, но не стала убеждать, что я все еще не очень здоров.

– Есть причина для такой спешки?

Она была. Находиться рядом с людьми становилось невыносимо. Я уже почти что на пределе от такого количества общения. Но сказал иное.

– Я кое-кого оставил. Пора возвращаться.

– А я надеялась позвать тебя в Маунт-Митчелл. Там есть несколько отелей, куда в наше время никто не придет.

Я жил на берегу океана больше года, и туда тоже мало кто приходил. Но приходил. И это не доставляло никакой радости. Одни проблемы.

– Безопасных мест нет. Чем быстрее мы это поймем, тем больше будет шансов.

– И все же там безопаснее, чем здесь.

– Аппалачи не самое дружелюбное место для пришлых.

– Ты вырос на севере, Марвин. Здесь юг. В этой части гор менее суровый климат.

Я лишь покачал головой:

– И все-таки это горы. Может, зимой и нет ужасного мороза, но хватит и того, что есть. Высокая влажность, реки, ручьи, заболоченная местность. А когда в декабре ляжет мокрый снег, вы не почувствуете разницу с севером. Зима есть зима. И добыть еду в горах, когда надо шуметь, а зверя искать порой днями, пускай их и развелось в достатке, – тяжело. Лучше отправляйтесь на восток. Равнина и океан прокормят всех.

Она с сожалением хмыкнула и сказала с грустной улыбкой:

– Жаль, что ты не можешь.

Мне тоже было жаль. Но я понимал, что вместе с ними не стоит ехать. Пожалею. И они тоже. Хотя очень хотелось согласиться.

Одиночество – моя броня, пускай она и довольно ядовита.

17 июля

Вечер. Я довольно много проехал и сейчас спрятал машину за Трентоном, в леске, на берегу Френч-Бранч. До Кротана рукой подать, но впереди в небо поднимается столб густого черного дыма, слышны выстрелы.

Я не рискну. К тому же рука точно свинцом наливается, и я все время потею. Лэрри, по доброте душевной, слишком много всадила в меня вакцины. Эффект у нее совершенно обратный. Чем больше этого яда в крови, тем мне хреновей. Я едва выжил, и организм до сих пор борется с последствиями.

Поэтому я все время пью, благо вода перестала вызывать отвращение.

Я выехал ранним утром, и они все вышли провожать меня.

Лэрри заплакала, обняв. Малышка Клер сунула в подарок флягу с хорошим бурбоном. Тавиньо просто пожелал удачи. Кто-то из Куперов поделился молоком.

Настоящее молоко, черт его дери! Я уже почти успел забыть этот вкус! Тянуло остаться и поселиться вместе с коровами под одной крышей.

– Будем недалеко от Олд-Форт. По тысяча четыреста седьмой. Надумаешь – нагоняй, – сказала мне Лэрри. – Река Биг-Крик. Запомни.

Я не стал ей говорить, что до горы Митчелл долгий и опасный путь на запад. Они застряли в Кинстоне, что же ждет их в том же Шарлотте? Она и так это знала, но готова была рискнуть ради своего будущего и безопасности.

Пускай призрачных и мнимых.

И мы простились.

С тяжелым сердцем. А может, светлой грустью. Кажется, ни у кого не возникало сомнений, что вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся в этой жизни.

Порой расстояние и в сто миль становится непреодолимым. Что уж говорить о большем?

19 июля

Кротан. Ночь. Завтра уже дома, если мне будет улыбаться удача.

А сейчас я видел чудо. Сказку. Волшебство. Магию.

Я уже задремал, когда погруженный во мрак лес взорвался громким стрекотом. Тысячи невидимых цикад запели одновременно, так громко, что у меня зазвенело в ушах. А потом из чащи пришел свет.

Он был тусклый, но в первое мгновение, со сна и после болезни, мне показалось, что на меня летит автомобиль.

Я дернулся, хватаясь за винтовку, щурясь и со сна мало что соображая.

А потом увидел его.

Почти двадцати футов в высоту, он шел с величием короля, высоко держа голову, так, чтобы все видели его корону. Огромные оленьи рога, заросшие мхом, мерцали бледно-зеленым светом, и вокруг них летало целое облако бледных ночных мотыльков.

Он походил и на человека, и на оленя одновременно, которого нарисовал неумелый ребенок. Желтоватая шерсть светилась на кончиках белым, из изящной шеи торчали шипы, прямоходячий, с тремя длинными ногами.

Я смотрел во все глаза, забыв об оружии, а он склонился над машиной и заглянул в окно. Лицо, в котором тяжело найти что-то человеческое. Новый вид. Лучший образец слияния из всех, что я когда-либо видел.

Король Кротана. Повелитель леса.

Божество.

Восемь круглых, похожих на драгоценные камни желтых глаз изучили мою изумленную рожу. Бархатистый нос втянул в себя воздух, и мне показалось, что губы этого существа тронула улыбка.

Прежде чем я успел испугаться, он выпрямился, протрубил мелодично и загадочно, словно кит, заблудившийся в глубинах океана, а через минуту его уже не было. Он скрылся в лесу, свет погас, и мотыльки улетели.

Я сидел с колотящимся сердцем, пытаясь отдышаться и убедить себя, что увиденное мне не приснилось. Что это создание не напало на меня, а посмотрело так, как смотрит человек на забавную неопасную зверушку.

Новый вид. И возможно, я первый из людей, кто столкнулся с ним.

Воистину слияние иногда приводит к появлению совершенно невероятных форм. Это странный результат заражения и последующей болезни. Крайне редкий механизм, и никто так и не понял его причину. Что является толчком к нему и какая форма в результате получится? Известно лишь одно – требуется по меньшей мере пара особей, чтобы началось изменение.

Это просто случается. Два хвача, или толстоморда, или волчьих всадника внезапно сцепляются друг с другом, заворачиваются в кокон, чтобы спустя какое-то время появиться на свет единым, совершенно новым существом.

Например, тем же тюльпаном или еще какой, по счастью, неизвестной мне хренью. Мадлен называет это процессом эволюции. Просто раньше на появление нового вида требовались миллионы лет, а теперь хватает и пары недель. Вирус перетряхнул наши ДНК, словно стиральная машина грязное белье. Разобрал аллели, геномы, нуклеотиды, хромосомы и собрал их заново, в совершенно безумных комбинациях.

Ну что же. Даже из такого странного механизма, подарившего миру жестоких хищников, тираннозавров нового времени, может выйти нечто прекрасное.

И это… это вселяет в меня надежду.

Возможно, не все потеряно.

20 июля

Океан я ощутил через открытое окно задолго до того, как увидел.

Когда живешь рядом с ним, теряешь это очарование. Запах. Вкус. Ветер на коже. Но стоит лишь вернуться, как пьянящий аромат соли, свежести, нагретого солнцем песка, к которому примешивалась слабая нотка грозы, ворчащей далеко на востоке, – все это чертовски пьянит.

И успокаивает. И дарует силы.

Я, как всегда, остановил машину загодя, прошел по кромке пляжа, держа винтовку наготове. Но с момента моего отсутствия здесь никого не было. Никаких следов. Ни одна ловушка не потревожена.

Дом на том же месте. Я забыл открыть окна, и в помещениях настоящая духовка. Кабинет с разбитой дверью и пол, поврежденный дробью, возвращали меня в не самые приятные воспоминания.

Я распахнул окно и рухнул на кровать, думая о том, что машину перегоню чуть позже. Дорога вымотала меня, и казалось, я оставил на ней последние силы.

Я принял решение, пока возвращался. Решение, которое далось мне тяжело и от которого бежал все эти месяцы. Но, кажется, пора что-то менять.

К Мадлен схожу завтра.

21 июля

Мы познакомились с Мадлен возле корейской барбекю, в Сильверадо-Ранч, когда все началось. Я приехал в Вегас после завершения скоротечного и не самого удачного брака, чтобы перезагрузить голову. Она – на свадьбу подружки. Наши пути пересеклись в ночь, когда город охватило безумие и выстрелы не смолкали ни на минуту.

Мы оба пытались прорваться в аэропорт, еще даже не осознавая, что прежнего мира больше нет.

А после как-то так получилось, что вместе стали пробираться на восток через пламя, которое пожирало гибнущую цивилизацию. Нам везло. Мы сообразили… она сообразила, к чему все идет. И когда наступил коллапс, мы успели преодолеть большую часть пути.

Она стремилась в маленький город на побережье, между Джексонвиллом и Саванной, к своей многочисленной дружной семье. Стремилась даже тогда, когда надежды уже не было и мир вымер.

Меня ничего не держало, возвращаться некуда и не за чем, так что я отправился вместе с ней. Это было хорошее, пускай трудное и страшное время.

Я дал слово довезти ее туда. Не останавливаться, что бы ни случилось.

За пирсом, где ловил рыбу, есть небольшая возвышенность. За время, что я сюда приходил, протоптал в траве, выгорающей на солнце, бледно-желтую тропку. Здесь, на вершине, всегда ветер, и в такое время он приносит прохладу. Видно вокруг далеко-далеко. Три длинных старых пирса, серповидная дуга пляжа, белые барашки волн во время прилива и поселок, забытый всеми.

Мадлен любит океан. Наверное, это в крови, если твои родственники раньше жили на Кубе. Только возле него она может расслабиться, быть собой, забыть о всей той боли, что сковывает ее. Только здесь она приходит, пускай и не всегда, пускай мимолетно. Но мы хотя бы можем поговорить.

Она обняла меня сзади горячими руками и ткнулась носом в ухо:

– С возвращением.

Я хмыкнул. Накрыл ее пальцы своей ладонью, ощущая острые ногти. Маникюр у нее всегда оставался безупречным, пускай и не сравнить его с тем, что был в Вегасе.

– Рада, что ты решился, – шепнула она.

– Я же давно тебе обещал. Пора выполнять. Теперь я точно готов.

– Нет. Рада, что ты решился. Спасти их. Это было правильно спасти хоть кого-нибудь.

– Ты очень помогла.

– Ерунда, – помолчав, ответила она. – Малость. Сам же знаешь.

После Мадлен ушла, а я сидел и смотрел на маленький крест.

Я выкрасил его белой краской, как она хотела, и повесил на него табличку, нацарапав на ней:

Мадлен Анабель Симарро. 16.02.1992–1.05.2019

Марвин Эдвардс. 14.09.1983–25.04.2019

Вполне закономерно. И правильно. Устроить могилу для нее и для себя. Для тех нас, которые были и которые умерли.

Иногда стоит хоронить свое прошлое.

Продолжение записи от 21 июля. 5 июля.

Вклеить. Дописано

Тюльпан – интересный продукт слияния. Тощий, почти одиннадцать футов высотой, но выпрямляется он редко, ходит сутулясь, часто скребет передними руками о землю. Они у него тоже тощие, с тремя длинными пальцами.

Эта тварь чем-то напоминает насекомое. Манерой двигаться, блестящим хитином и рыжими волосками, торчащими из суставов. А еще загнутыми шипами на ногах и локтях.

Голова у него похожа на бутон тюльпана с сотней маленьких паучьих глазок и двумя трубочками-ртами. Горловые пузыри, как у толстоморда, желтые, маслянистые, но это не является его уязвимостью. По сути, тюльпаны вообще неуязвимы, если не сбросить на них автомобиль, не выстрелить из пушки или не всадить очередь из крупнокалиберного пулемета.

Все эти пистолеты, автоматы и винтовки для существа после слияния – не более чем комариный укус.

Я валялся, все еще оглушенный, возле залитой кровью «Секвойи», отстраненно наблюдая, как это создание неспешно приближается. Буквально заставил себя сесть. В голове звенело, укушенную руку жгло огнем.

Бежать не имело смысла. Слишком уж он близко ко мне подобрался. Еще четыре-пять его широких шагов – и все.

В такие моменты приходит Мадлен.

Она спит месяцами, но, если долго находиться среди людей или случается серьезная опасность, нам приходится вместе делать одну простую вещь.

Убивать.

Ее руки вырвались из моей спины двумя лоснящимися темными жгутами, увенчанными страшными когтями, и я прыгнул.

Сквозь дождь. Забыв о боли. Выше хвача. И конечно же, быстрее. Я врезался тюльпану в грудь, и руки Мадлен ударили двумя молотами, проламывая его хитиновую броню.

Во все стороны брызнула кровь, но мы не останавливались. Били и били, заставляя его сперва изумленно вздрагивать, затем отшатываться, после выть от боли.

Когда он упал, смяв несколько машин, его торс был разорван почти пополам…

22 июля

Не люблю об этом вспоминать. Но, полагаю, хоть сюда следует записать правду.

Это случилось у Фонтейна, когда на меня выскочила толстенная бабища, вся заляпанная розовой слюной.

Я замешкался. Испугался. Был слишком нерасторопен и получил слабую кровоточащую царапину. Мелочь.

Мадлен сразу же сделала мне укол, но не помогло. Уже через час я скулил от света и старался забиться в самый темный угол. Жар. Озноб. Привет, бешенство!

На следующий день лишь мрак. И я не знаю, сколько это продолжалось. Когда очнулся, вся одежда была мокрой и провоняла потом, рядом лежала Мадлен. Ее била дрожь, глаза стали фиолетовыми, а на губах пузырилась розовая пена.

Футболка разорвана, и на ее плече следы зубов.

Моих зубов.

Что я мог сделать?

Лишь ждал, а после обнял ее и вновь впал в забытье.

Это были бесконечные грезы, наполненные болью, жаждой и снами охоты на оленей. Мы спали в коконе, и это было слияние, закончившееся тем, что я и Мадлен теперь единое целое.

И вполне возможно, единственное существо, зараженное бешенством, сохранившее память и возможность трезво рассуждать.

Новый странный вид.

Мы умерли и воскресли. Возродились в крови, заражении, став чем-то иным.

И в то же время оставшись людьми.

Другие зараженные видят в нас человека. И они остаются опасны.

Другие люди видят в нас человека. И… мы опасны для них. Однажды это уже случилось. Когда я присоединился к группе недалеко от Роли. Через двадцать дней соседство с ними стало невыносимым, мы уже не могли сдерживаться, вирус рвался на свободу, требовал распространить его дальше, и пришли в себя, когда вокруг нас были лишь трупы.

С тех пор я стараюсь ни с кем подолгу не быть вместе. Не встречаться. Спрятался здесь и тяну свою долгую, странную, одинокую жизнь, лишь иногда разговаривая с Мадлен.

Кровь и укусы других зараженных – опасны. Они лишают меня контроля, вымывают человеческое. И тогда помогает вакцина. Останавливает процесс. Но если с ней перегнуть, то можно и не проснуться.

Лэрри, желая помочь, едва не прикончила нас.

Ну. Вот я и рассказал. Но легче не стало. Никогда не становится.

Сегодня я уезжаю. Туда. В маленький городок между Джексонвиллом и Саванной. Как и обещал Мадлен.

Дневник оставлю здесь. Ни к чему его брать в долгую дорогу.

Возможно, мои записи кто-нибудь прочитает. А я всегда могу начать с чистого листа.

Иван Наумов, Александр Сальников

Те, кто ушел

1

Хоровод

Над привязанной к обгорелой мазовской покрышке женщиной вились мухи.

Их слюдяные крылья гнули бездвижный воздух, шинковали его мелкими дольками, наполняли наступившую тишину вертолетным рокотом.

«Стервятники подколпачные. Чуют они, что ли, свежую кровушку?» – подумал Евсей, сбивая жирную тварь с планшета.

Приговоренная закусила губу и глядела теперь прямо на него, Евсея, еще перед хороводом опознав в покрытом струпьями человеке Прóклятого Атамана, главаря Беспалых, погонщика Чертовой Дюжины. Врали люди про хвост и копыта, врали про богатырский рост и сажень в плечах. Но хоть и прятал Атаман рога под пятнистой кепкой, а глаза свои багровые за черными очками, корки на коже да узловатые пальцы на руках-клешнях выдавали его с головой.

– Дочку пожалейте, ироды, – сказала она. Глухо, с трудом, не в силах проглотить душащий ком. – Ребенок ведь. Хворый. Пожалейте.

Девочка, будто почувствовав, что говорят о ней, открыла глаза. В болотной радужке сверкнули янтарные крапины. Уставилась, словно только заметив, на веревку, идущую от босой ножки до резиновой плахи, коротко мурлыкнула и прижалась к матери. Погладила ее связанные руки.

«Знает же, что не отпустим, не может не знать. А просит. Вот же ж…» – во рту у Евсея снова появился медный привкус. Из раза в раз он приходил за несколько минут до того, как на землю прольется свежая кровь, как вспыхнет соляра, ударит в небо огненный столб, и потянется к Колпаку жирный черный дым. Привкус окисленной меди напоминал Евсею о его клятве: чистить землю от таких вот, как эти. А может быть, просто вязал язык, чтобы труднее было сказать тем, кто сидит на покрышке, что нет пощады. Никому. Никогда. От набившейся в рот патины свело скулы. Евсей скрипнул зубами, набрал воздуха. Но говорить не пришлось, подоспел Григорий:

– Нет у нас к тебе жалости. И к ублюдку твоему жалости нет. Раньше надо было думать. До того, как с Котом согрешила. Верно я говорю, братцы?

– Верно! Дело говоришь! Все так, – вразнобой зашумели десять голосов. Промолчал только хмурый Петр. В хороводе он молчал всегда.

– Верно говоришь, Григорий Евсеевич, – кивнул и Евсей. – Нет жалости. Кто исполнит приговор?

Вызвался Николай, из младших. Его привел Степан месяца три назад взамен пропавшего в разведке у яблонь Федора.

Николай стоял в хороводе прямо напротив Евсея, а потому заходил к женщине со спины, неспешно, мягко крадучись и медленно вытягивая из-за спины текстолитовый тесак. Размахнулся и рубанул, метя в шею.

Еще до того, как мотнулась голова жертвы, как вспыхнула пунцовым и начала стремительно наливаться ее скула, Евсей понял, что не так. Николай бил не усеянной мелким стеклом кромкой, а плашмя.

– Ну что, свиделись? – намотал он черные длинные волосы на кулак. – Узнала? – скривил губы в запрокинутое лицо. Сунул дважды под дых. Женщина захрипела, жадно ловя губами выбитый воздух. Ребенок завизжал. – Вижу, узнала, Настенька. – Николай встряхнул женщину так, что ее слезы упали на черную резину покрышки. Девочка зашипела и вцепилась в ногу Николая, впилась зубами. Тот оглушил ее рукояткой тесака и загнал под ребра носок ботинка.

Мухи притихли, услышав звук лопнувшего спелого арбуза.

Евсей едва-едва покачал головой багровеющему на глазах Петру. Бывший пожарный скрипнул зубами, но остался на месте. Глянул только на побелевшего лицом Степана и еще больше нахмурился.

– Вот чего ты хотела, значит? – Николай сплюнул на скулящего в ковыле ребенка и засадил коленом в грудь женщине. Та опрокинулась навзничь, провалилась в резиновый круг, заголив подрумяненные солнцем ляжки. – Этого хотела, да? Лучше так? Здесь лучше? Думала, не найду тебя тут, сучка? – ткнул ей пяткой в живот. – Ты у меня легко не отделаешься, – склонился он над стонущей женщиной. – Я тебя до подбородка вскрою, тварь. Как рыбу выпотрошу. – Николай ухватился за подол. Домоткань захрустела под стеклом.

– Погоди потрошить. – Евсей шагнул внутрь хоровода.

Николай оглянулся. Сквозь пелену кровавого опьянения на перекошенное лицо выкарабкалось удивление.

– Погоди потрошить, Николай Степанович. Положи тесак и встань на колени.

– Да ты чего, Евсей? Чего ты? – Николай повернулся к командиру.

– Брось тесак, расстегни ворот и встань на колени, – тихо произнес Евсей.

Взгляд Николая заметался. Прянул от Евсея, отскочил от Григория, ошпарился о Петра. Закружил мухой около Степана:

– Евсей, мы же общее дело делаем, нет? Верно, братцы? Общее ведь? Не пойму я…

– Скажи мне, Николай Степанович, ты ради нее здесь? Ради нее Степану Гавриловичу в сыновья записался? Чего молчишь? – Евсей медленно снял очки. Закатное солнце заглянуло под Колпак, отразилось терракотовым и больно ударило под веки. Евсей помассировал переносицу, сковырнул ссохшийся гной и открыл глаза.

Взгляд Николая тут же приклеился, увяз в паутине кровяных прожилок Евсеевых белков, затрепыхался, пытаясь вырваться, и увяз.

– Ради нее, – протянул Евсей. Слова приговора зашелестели сухой листвой. – Брось тесак. На колени, – полетел вслед листьям далекий звон колокола. Евсей надел очки и заложил руки за спину.

Николай вынырнул из оцепенения и ощерился:

– Ну! Давай! Подходи, Атаман! – Он сжал рукоять в ладонях и выставил перед собой текстолитовое лезвие. – Давайте, братцы, кто смелый! – Николай перенес вес на носки и запружинил, глядя в лица бойцов. – Налетай, давай! Давай, на…

Грохот выстрела не дал договорить. Резиновая плюха ударила в живот, согнула пополам. Вторая пуля угодила в голову, закрутила юлой и уложила наземь.

Евсей пнул подальше тесак и сунул «глок» в кобуру.

– Чей он? – по традиции спросил Евсей. Спросил громко, громче надсадного гыканья и ругани катающегося по жухлой траве Николая.

Степан шагнул из хоровода и замер. Ему понадобилось секунды три, чтобы заставить губы выдать ритуальный ответ:

– Это я его привел.

– Тогда давай, Степан Григорьевич, – Евсей кивнул и занял свое место в хороводе.

Степан на ватных ногах подошел к Николаю. Навалился, накинул ему петлю на руки, скрутил за спиной. Поставил на колени. Встал сзади. Ухватил за подбородок и с силой потянул вверх, на себя.

– Что ж ты так, Колян, а? – прошептал на ухо рычащему Николаю Степан. – Как же ты так?

Когда костяное лезвие ударило в тугое натянутое горло, кадык дернулся. Свистнул идущий сквозь рану воздух, и прыснуло алым. Кровавая струйка опала на покрышку, окропила выбеленный лен подола, замарала редкими каплями лицо женщины.

– Гринь? – еле слышно позвал Евсей. – Поищи гильзы потом, а? Что-то совсем глаза плохие стали.

– Сделаю, – так же прошептал Григорий.

Степан прижимал к себе хрипящего, булькающего Николая и собирался с духом. Нужно было отгородиться, отвлечься, сконцентрироваться на чем-то одном. Так будет легче довести начатое до конца. Быстро, без лишней боли.

Женщина смотрела на них и улыбалась разбитыми губами. Над верхней темнела родинка. Родинка. Круглая, чуть выпуклая. Блестящая. Красная.

Степан зажмурился и изо всех сил потянул нож наискось.

– Я никогда не спрашивал вас, для чего вы идете со мной, – голос Евсея выдавливал вату из ушей. – У каждого здесь есть на это причина. Но вот такого, – Евсей ткнул заскорузлым пальцем в распластанное тело Николая, – такого я в своем отряде не потерплю. Мы – стражи, а не живодеры. Мы чистим от грязи, а не множим ее. Если кто не согласен – лучше уйти прямо сейчас.

Бойцы молчали.

– Помогите ей встать, – продолжил Евсей. Женщину вынули из резинового круга, подняли на ноги. – Иди, Анастасия. Иди быстро. До завтрашнего утра форы даю. Считай, отсрочка тебе.

– Дочь отпустите?

– Вместе идите. Только помни, я тебя все равно найду, если под Колпаком останешься. И мой тебе совет, – Евсей пристально посмотрел в упрямые глаза, – брось девочку. Тогда у тебя есть шанс, там, за Периметром. Но ведь не бросишь? – Женщина вздрогнула, но тут же снова расправила плечи. – Не бросишь, – вздохнул Евсей. – Пусть идет, братцы. Я сказал.

Кто-то невнятно забубнил, но на него тут же зашипели, и снова все стихло. Хоровод распался, пропуская котопоклонницу и ее дочь.

Пока Степан мыл руки и глотал принесенную водку, женщина успела уйти метров на сто. Она двигалась без остановок, рывками волоча по земле покрышку. Девочка то пыталась помочь, то просто семенила рядом. Тяжелая резина выдирала из почвы слабую траву, и от того за беглецами тянулся широкий след цвета пересохшего чернозема.

Принесли невысокий чурбан, поставили на попа.

– Готов? – Григорий положил Степану руку на плечо. Тот кивнул. – Помочь?

– Сам, – помотал головой Степан.

– Ну, смотри, – пожал плечам Григорий.

Степан опустился на колени подле чурбана. Намотал на основание левого мизинца толстую леску.

– Простите меня, братцы. Обознался я в Николае, – сказал Степан.

– Бывает, – успокоил Евсей. – Дай ему, Григорий Евсеевич.

Григорий покопался за голенищем и выудил толстый и длинный химический карандаш. На синих лаковых гранях белели деревом отметины.

– Не надо. – Степан опустил пятерню на древесный спил. Поерзал лезвием под первой фалангой, нащупал просвет между суставов.

– Не спорь, – веско посоветовал Григорий.

Степан послушно открыл рот и сжал карандаш зубами.

Треск древесины слился с хрустом сухожилий.

– Палец и труп – в яму, – скомандовал Евсей. – Степан, бери тачку и дуй на Белый Рынок. Возьмешь у Угря бензина две канистры и масла одну, пороху с банку и пару ящиков водки. Стрептоцид еще купи, – добавил Евсей, глядя, как бинтуют Степанов мизинец. – Ждать тебя не будем, встретимся у Хороброво. Мы их и вдесятером утихомирим, так что не торопись, добровольцев высматривай внимательно.

– А то воевать потом нечем будет, – вдруг сплюнул молчавший весь хоровод Петр.

– Поговори мне, – шикнул на него Евсей. Петр развернулся и молча пошел к армейской палатке, разбитой между двух телег. Евсей тяжело вздохнул. – Все понял, Степан Григорьич? – тот кивнул. – Ступай тогда. Поутру ждем тебя у Хороброво.

2

Яма

Яму рыли втроем. Твердая без дождя почва давалась тяжело, ложилась пылью на потную кожу, забивала ноздри. Петр вогнал деревянный клин в землю и утерся:

– Перекур, братцы.

Братцы не возражали. Скинули пропитавшиеся потом тельняшки, полезли за сигаретами.

– Куда она чешет? – выдохнул дым Гаврила, щурясь из-под приложенной козырьком ладони на черную точку посреди серого поля. – Там же никого. А Периметр левее, нет?

– А что ей Периметр, – хмыкнул Петр, откинул сальную прядь и принялся ковыряться в огрызке уха. – Она за Периметр не пойдет. Доктора ее красавицу живо на сувениры разберут. – Петр счистил с прокуренного ногтя серу. – Упрямая баба, да еще и не дура.

– Факт, – согласился Гаврила. – Жилистая к тому ж.

– И фигурка ничего, – поддержал Гаврилин младший, Егор. Сказал и сразу стал похож на голодного пса. – Так куда ж она прет-то? – под насмешливыми взглядами засерьезничал он.

Петр спрятал улыбку в усы и авторитетно заявил:

– К реке. По воде тащить легче, да и следы путать сподручней.

– Твоя правда, Петр Евсеич, – хохотнул Гаврила. – А я-то сразу и не дотумкал.

Егор, не спрашивая, хлебнул водки из пластикового стакана, затянулся сигаретой.

– А ну как уйдет?

– Ты покрышку таскал когда-нибудь, анукало? – прищурился Петр. – Да и битая она вся. Далеко не уйдет.

– А развяжется? – не унимался Егор.

– Это вряд ли. – Гаврила почесал синий поведенный временем якорь на запястье. – Мои узлы, мореманские. Разве что из местных доброхоты с ножиками найдутся.

Петр снова хмыкнул и по привычке затушил окурок о подошву.

– Не думаю, – сказал он, потягиваясь. Позвонки звонко хрустнули. – В Подколпачье каждый сам за себя. – Петр потер изуродованный ушной хрящ. – Доброхотов тут, окромя нас, нету.

Егор затянулся напоследок, высасывая миллиграммы никотина из окурка, и вдруг важно выдал:

– И чего только Батя ее отпустил? Спалили бы, и делов. Завтра щеми ее с окотом по буеракам, да еще после штурма.

Сухая земля зашуршала, ссыпаясь на дно ямы. Воздух стал гуще.

– Ты бы поговорил со своим младшим, Гаврила Петрович, – отчеканил Петр. Цыкнул сквозь зубы и огладил усы. – Балаболистый он у тебя.

– Виноват, Петр Евсеич, – успел до разговора Егор. – Маханул лишку, забылся.

Гаврила выжидающе молчал.

Петр долго смотрел на неясные теперь в сумерках силуэты, спешащие перебраться за холм. На пунктир, выцарапанный резиной в ковыле, на далекие, едва различимые плавни. А потом сказал:

– Копайте живей. Подванивает уже.

Егор втянул ноздрями воздух, но ничего такого не учуял. Соскочил в яму и взялся за фанерную лопату.

3

Бинты

Григорий откинул полог и прошел в дальний угол палатки, за ширму.

– Чего тебе? – буркнул Евсей. Затвор не слушался дрожащих пальцев и никак не хотел становиться на место.

Григорий опустил два керамических цилиндрика на трехногий табурет, служивший Евсею столом.

– Гильзы принес.

– Ну и как они? – не отвлекаясь от борьбы с оружием, спросил Евсей. – Годные еще?

Григорий пожал плечами:

– Да вроде ничего. Сам посмотри.

Пока Евсей придирчиво разглядывал в свете спиртовки желтую керамику, Григорий успел втихаря дособрать пистолет, сложить в подсумок силикон и ершик, достать сигарету и закурить. Мысли потекли плавно, медленно, словно вплетаясь в табачный дым.

После заката Евсей всегда уходил в свой угол и не появлялся до утра. Изредка, по большим праздникам или накануне серьезных дел, он порой выходил к костру – выпить с братцами, поговорить, но в последнее время такое случалось совсем редко. Мало кто знал почему. Григорий знал. Евсею становилось хуже. Батя, конечно, держался, виду не показывал, но Григорий уже четыре года петлял с Евсеем в Подколпачье и признаки обострения видел не раз: страшный тремор, хрипота, мокрый, накатывающий волнами кашель. Ну и конечно, язвы: старые и новые, истекали сукровицей, заставляли Евсея сжимать до хруста зубы и спать сидя.

Когда в Подколпачье у Евсея начался первый приступ, тугой на ухо Петр узнал о нем по запаху пропитанной гидрокортизоном марли, стоявшему в палатке, и успел морально подготовиться. Григорию повезло меньше. Его чуть удар не хватил при виде не то ожившей мумии в солнечных очках, не то человека-невидимки из старого фильма, выплывшего навстречу из темноты командирского закутка.

Григорий смотрел на обмотанного бинтами Евсея и думал о том, что в любом другом месте организм ветерана-чернобыльца, разрушенный лучевой болезнью, уже должен был сдаться, исчерпать ресурс и выдавить дух из тела. В любом другом месте, но не в Подколпачье. Здесь дух отчего-то запретил плоти подчиняться законам мироздания.

– Да, годные еще, – пробормотал Евсей и замолчал.

За армейским брезентом слышалось пощелкивание дерева в костре, приглушенный говор. К нему время от времени подмешивалось бульканье и звон стекла – братцы, как они это называли меж собой, «заготавливали тару». Судя по тому, что слово взял обычно молчаливый и тихий, но в подпитии беспредельно словоохотливый Юрок, к завтрашнему штурму бойцы готовились основательно:

– Вот посудите сами, братцы, – густой бас точно рисовал его внешность: окладистая борода, кустистые брови, барабанный живот, – отчего нас всегда должно быть тринадцать? За так, думаете?

– Больше не прокормим, – как всегда по делу выдал Петр.

– Идить ты, Петр Евсеич, вечно сбиваешь с мысли истинной! Вот же ж мнение твое всегда такое, – щелкают мясистые пальцы, ищется нужное слово, – прогнатичное. А мое мнение другое, братцы. Я думаю, мы здесь в этом забытом Богом месте аки апостолы со Спасителем.

Надсадное заливистое карканье заглушило набившую оскомину теорию Юрка. Гаврила машинально подался вперед, подхватывая Евсея за плечо. Тот зажал рот тряпкой и не давал кашлю вырвать из себя нутро.

– Держи. – Григорий протянул стакан, когда Евсей чуть отдышался.

Пока Батя глотал водку, Григорий крутил в руках пистолет.

– Славная у тебя, Евсей, керамика, – снова начал он их давнюю игру. – Вот только никак я не пойму, а пружина-то у него из чего?

Григорий по привычке ждал «да если б я знал, сам бы сделал, а не такие деньжищи платил» или «из поросячьего хера», и даже, на худой конец, «вот я подохну – разберешь да глянешь», но Евсей вдруг спросил:

– Чего ты хочешь, Гринь?

Григорий пожевал губами и тихо ответил:

– Предчувствие у меня плохое. Как тогда, помнишь, когда мы на близнецов напоролись? Не пойму отчего. Может, из-за бойни завтрашней, а может, из-за бабы этой с кошкой ейной. А может, и из-за Степки. Я, конечно, все понимаю – чему быть, того не прикопать, но зря ты его на Белый Рынок одного отправил. Да и братцы нервничают, не одобряют.

– Это из-за котопоклонницы-то? – словно прожаренные кукурузные зерна прохлопал Евсей. – Не одобряют, значит. Ясно. А тут, Гриня, нельзя, чтоб одобряли. Тут надо, чтобы верили. Не хотят верить – пусть боятся. Только так. По-другому – все, край нам. Верить надо. И мне, и в судьбу. Все, что на хороводе было, – демонстрация силы. Чтоб видели, что правда – она на нашей стороне, и кара настигнет любого, хоть свой ты, хоть чужой. – Григорий нахмурился. – А бабу мы эту найдем, не переживай, Гринь. Слово даю, найдем. Выпей вот.

– А со Степкой как? – утер губы Григорий.

– Со Степкой? – Евсей занюхал бинтом. – А ты видел, как он сегодня на хороводе решался долго?

– Думаешь, не вернется?

– Тебе виднее, ты ж его в сыновья к себе выбирал, – скользнула в голосе издевка и тут же истаяла. – Может, и нет. Но если так, то пусть уж сейчас, а не в бою дрогнет.

– Так-то оно так, – согласился Григорий и замешкался, взвешивая слова.

У костра их словно услышали, и Юрок снова забасил:

– Так и так получается, братцы, оказались мы заживо в аду, и выходит, что не Лукавый в райские кущи войска провел, а Господь нанес упредительный удар. А мы, стало быть, у него в авангарде.

– Это ты мощно загнул, Юр Петрович!

– А что, нет, что ли? Так и есть – геенна. Тут и круги тебе, как у писателя того, Гете, и грешники, и нечисть всякая. Взять вот хотя бы близнецов, да, Петр Евсеич?

У костра загудели, зашумели наперебой:

– Да, расскажи. Расскажи, Петр Евсеич, еще разик! Расскажи, как тебе ухо близнецы отгрызли!

– Зубами, – внушительно ответил Петр. – Хорош балаганить, братцы, давайте лучше тару заготавливать.

На улице разочарованно э-эхнули, и снова забулькало водкой, зазвякало стеклом.

– Значит, говоришь, предчувствие. – Евсей в задумчивости тихонько проворачивал вокруг оси стоящую на табурете спиртовку. Невысокое пламя шевелилось, отражалось в темных линзах очков. Но двигалось само по себе, то распадаясь конфорочным цветком, то выгибаясь зигзагом. – Не то все, – вдруг негромко сказал Евсей. – Все не то. Камень не камень, вода не вода. Даже огонь вот – и не огонь вовсе. Все, что отравлено Подколпачьем, меняется навсегда. Оно зреет, растет, запускает всюду тонкие корни, неприметные до поры. С этим невозможно бороться. Можно только вырезать, как опухоль. – Евсей помолчал, словно вспоминая что-то. – Даже люди здесь не люди – нелюди. Нелюди, рожающие нелюдей.

– А мы как же? – спросил Григорий и вздрогнул, когда Евсей посмотрел на него: свет спиртовки скользнул по выпуклым линзам, и Григорию померещилось, что за черными стеклами вспыхнули на секунду жаркие угли.

– И мы тоже, Гриня. Мы тоже.

4

Графинчик

Из пяти домов, являвших собой населенный пункт Галушкино, три давно уже пустовали, и, чтобы вечно темные окна не навевали тоску, Егорыч заклеил их фанерой, а потом разрешил младшенькой разрисовать все поверх петушками да рыбами. Больше киски получились, так это ж не беда!

В просторном «дедовском» доме жила сварливая бабка Агафья, вдова Егора Фадеича, отставного майора-кавалериста, ветерана Отечественной и Японской, кавалера двух орденов Славы. Жив был дед Егор, была и семья. Умер – развалилась, как перепеченный пирог, крошка туда – крошка сюда. Тихий скромный Афонька обзавелся семьей, сосватав из Хороброво красавицу Снежану, перебрался жить во флигелек, освободив его от столетнего хлама, устроился в колхоз трактористом, потом выучился на комбайнера и превратился в Афанасия Егоровича, передовика производства и примерного семьянина.

Однажды страна взяла и развалилась, центровой колхоз превратился в окраинный, вскоре захирел, а потом и вовсе перестал быть. Совсем дела стали плохи, но тут приехали немцы, и строгий аскетичный фермер Мюллер оценил по достоинству отсутствие в Афанасии Егоровиче всякой склонности к горячительным напиткам. Оглянуться не успели, как из колхозников стали фермерами. Днем Афанасий Егорович пахал на немчуру, а ночью – на себя. Заматерел, осунулся, но это ж для мужика не беда!

Снежана тем временем подарила мужу-передовику трех погодков-мальчишек, а чуть погодя – красавицу-дочку. Ясны соколы выросли, да и подались по дедовой стезе – в Суворовское училище. Пустовато стало во флигельке – только дочка Яна сидит у окошка да в альбомах рисует. То петушков, то рыбок, то собачек.

В соседнем доме агроном допился до белой, трижды в райцентр его на «Скорой» увозили, а на четвертый не успели. В «дедовском» бабка все бушевала, то мебель возьмется передвигать, то еще что… Однажды взялась колодец землей засыпать – говорит, там кошка дохлая плавает. Еле отговорили. Так бабка Агафья еще два месяца с коромыслом на речку ходила – из колодца брать воду брезговала.

Мало было культурной жизни в Галушкино – соседей раз-два да обчелся: в других домах совсем древние старухи век коротали, – но это ж не беда! Работал Афанасий Егорович на тракторе немецком, жил-поживал, добра наживал. Иногда со Снежаной и Яной в райцентр выбирались на ярмарку, а пару раз и до Карачарска доезжали, в кинотеатр.

Жизнь казалась правильной и устойчивой, как дедовой рукой справленный табурет, пока не приключилась гроза. На закате потянулись с запада тучи, тяжелые, медленные, как жеребые кобылицы. По горизонту заискрились зарницы, прямые и яркие белые спицы, да не по одной, а целыми пучками. Зарокотало издалека, а потом и вблизи. Будто за облаками железные шары по крытой железом крыше покатились.

Яна перепугалась, спряталась в чулане, насилу нашли. Снежана ей стишки читать стала, успокоила, а тут – будто мир пополам порвали – так громыхнуло, что и Афанасий Егорович чаем поперхнулся. И еще раз, и снова, и десятикратно. Не выдержали, спустились в подпол, чтобы только этой грозы не слышать. Так всю ночь и просидели – дом ходуном, воздух тугой, искристый, влажный, давит на плечи, не дает разогнуться.

Под утро выбрался Афанасий Егорович из подпола, принял Яну на руки, помог Снежане подняться, смотрят – а уже светло. Только странный рассвет, желтый, ядовитый, непонятный. Выглянули в окошко, а в небе – черт-те что, облака – не облака, но и не ясно. Висит туман цвета молочной кукурузы, густой-прегустой, и светится.

Не война ли началась, испугалась Снежана. Афанасий Егорович успокоил ее, как мог, да и вышел на крыльцо. Вот тут-то его и подкосило. Трактор, привезенный Мюллером из самой Федеративной Республики Германии четверть века назад, тот самый трактор, за который Афанасий Егорович у юриста, что из города приезжал, в специальных бумагах расписывался, чудо зарубежной техники – на глазах всего хутора Галушкино оплывал бесформенной массой.

Перекосились дверцы, лопнули петли, вытек блестящей лужей мотор из-под передних колес. Замер в дверях Афанасий Егорович, ни шагнуть, ни зажмуриться. А когда от трактора остались только четыре покрышки да канитель разноцветная, которой Снежана руль оплела, пластмассовые колпаки от фар да прочая мелочь, ремни да резинки, то повернулся Афанасий Егорович, схватился за дверную ручку, а та как кусок прелой резины оторвалась. И бросился он тогда в дом бабки Агафьи, то есть матери своей. Ни слова не говоря, вбежал в столовую, из буфета схватил хрустальный графинчик запыленный, да и опрокинул его себе в горло до последней капельки.

Так в один миг на смену Афанасию Егоровичу, трактористу-передовику, пришел Егорыч, мужик добрый и хозяйственный, но запойный. Но в наших краях – кто ж не пьет? Это ж не беда!

Поразбежался народ из окрестных сел, мало кто остался. Не всякому хватит терпежу терпеть гнет, да на небо не глядеть, где вместо божественной синевы – кислый желток Колпака. Но Егорыч справился, и Снежана осилила, и даже красавица Яна научилась терпеть. Соорудил Егорыч из дерева лопаты да грабли. Двери и окна, из которых петли вытекли, веревками подвязали, обувку подклеили и стали дальше жить.

А тут однажды пошла Яна на речку гулять. Зовет ее Снежана домой, а дозваться не может. Побежала искать. Видит, а в камышах будто зверь какой ворочается – ветра нет, а шомпола камышовые туда-сюда ходят. Снежана снова Яну позвала, та не откликается.

Тут и Егорыч с поля подоспел, будто почуял что. Заходят они в камыши, а там Яна сидит, улыбается, и смотрит ясно-ясно, аж искорки в глазах играют. Яничка, спрашивают, обедать же пора, ты что не отзываешься? А красавица-дочка в ответ: курлы! И улыбается.

Вот это уже беда. Вытащил ее Егорыч с поля на руках, принес в дом. Но не докричаться, не достучаться. Курлы! Мурлы! Улыбается Яна, обедает с родителями, а потом садится рисовать. Вместо петушка теперь киску рисует. И вместо рыбки – киску. И вместо собачки…

Добежал Егорыч до дедова дома, до заветного графинчика, и пролетело два года, как один день.

5

Лампасы

Татарина на хуторе уважали, но не любили. Придет, рассядется, разложит свое барахло, и давай нотации читать. Участковый – от слова «участие», понимаешь.

– Ты, Егорыч, мне зубы не заговаривай! Мало ли кто из нас старше? Думаешь, седой – так с тебя и спроса нет? Ты мужик – это да. Но вслушайся: ты – мужчина! – Татарин многозначительно поднял указательный палец. – Отец семейства. Надежда и опора. Разве ж полагается настоящему мужчине женщину бить? Протрезвел, так и глаза прячешь!

Муторно Егорычу, нехорошо, противно. Встал, навис над маленьким сухоньким участковым, дыхнул перегаром, спросил:

– Равиль, ты дверь видишь? Порог видишь? Вот за порогом – твой социум. Там мне мозги полощи, на совесть дави, примеры приводи. А здесь – мой дом, ясно тебе? Я здесь хозяин, а ты – гость.

Снежана за печкой загремела посудой, совсем засмущалась. Яна у окошка замерла, легла подбородком на руки, смотрит за птицами, что на столбах бывшей линии электропередачи расселись.

А Равилю хоть бы что. Перед ним на столе – бутафория, непонятно что. Пластмассовые трубки, изолента, порошки разноцветные в прозрачных коробках.

– Егорыч, ты мне порог не показывай. Сор в избе не спрячешь. По-хорошему прошу: прекращай рукоприкладство. Постыдись.

Тут Егорыча и прорвало:

– Мне – стыдиться? В моем доме? Кого? Тебя? Ты кем себя возомнил, участковый Шарипов? От твоей власти под Колпаком одни лампасы остались, понял? Совсем заигрался, Шериф надувной!

И неосторожно протянул руку к воротнику участкового. Даже и понять не успел, как оказался на полу, в локоть будто шуруп-саморез ввернули, в глазах темно, а от пыли в носу чихать хочется.

Равиль подержал Егорыча для порядку, а потом отпустил.

– Угостил бы чайком, хозяин.

Маленький, щуплый, да сила не в мускулах. В голосе, что ли? Во взгляде?

– Еще раз Снежану с фингалом увижу – разговорами не отделаешься, учти.

Егорыч молча поставил перед участковым дымящуюся кружку.

– Ты пойми, Егорыч, – вдруг тихо сказал Равиль. – Не в лампасах дело. Ты задумывался, сколько людей под Колпаком жить осталось? Не так уж и мало. А власть ушла. Всякая. А где нет власти – там анархия, произвол, жестокость. Но я-то пока здесь. И мне никто смены не присылал. Стало быть, я пока при исполнении. Так что не обижайся.

6

Укроп

На Белом Рынке Шерифа уважали, но не любили. Скорее, мирились с его существованием.

Равиль вышагивал по вотчине Водопьяна спокойно и уверенно. Отвечал скупым кивком на приветствия. Не реагировал на разговорчики за спиной.

– Видел, как пузо выпятил? Купленный с потрохами, а гонору как у короля!..

– Такой же мент, какой циркач был! Ни два, ни полтора. Слышал, как он с лонжи навернулся?.. Да уж лет пятнадцать как…

– Сам чокнутый, и Шайтан его такой же! Где это видано, чтобы…

– Стволы у него – будьте-нате! Одноразовые, зато безотказные. Недаром Шерифом назвали – после того, как троих мародеров под Хотеевкой уложил. Ты не смотри, что как вобла сушеная…

Равиля не интересовал пустопорожний треп. Он давно перестал переживать по поводу того, что о нем говорят люди.

Белый Рынок – вот что волновало Шерифа по-настоящему. Раскинувшийся в пыли на перекрестке двух дорог областного значения, обросший сараюшками, палатками, павильончиками, подмятый спорыми ребятами Водопьяна Белый Рынок давно превратился в ворота Подколпачья во внешний мир. И ворота открывались в обе стороны.

Ушлые ходоки, протаскивающие через дыру в границе контрафакт и контрабанду, превращались здесь в достопочтенных торговцев. Искатели приключений околачивались в поиске проводников в третий круг. Заезжие торговцы, способные хотя бы какое-то время терпеть гнет Колпака, с успехом сбывали очень и очень специфические товары, предназначенные исключительно для Подколпачья.

Все это укладывалось в странную, но очевидную схему мира, возникшую после Той Ночи. Шерифа заботили закон и порядок на вверенной ему территории. Воришек на рынке почти не встречалось – как и во всем Подколпачье в целом. Почти – и Шериф бдил. Насилие и обман в любых проявлениях – это он старался пресекать. А соваться в дела Водопьяна – для этого Равиль был недостаточно глуп. В конце концов, он участковый, а не ОБЭП.

И Шериф проходил по Рынку, олицетворяя давно исчезнувшее из Подколпачья государство. Торговцы ностальгически засматривались на его сизую форму, мятую фуражку без кокарды, кожаный ремень, стянутый на поясе деревянной пряжкой. Шериф нес бессменное дежурство, и кому-то от этого становилось спокойнее.

Многое удавалось узнать о людях по их средствам передвижения. Вот простые крестьяне – привезли на тачках скромный урожай. Вот ходок-одиночка – у киоска прислонен грузовой самокат. Самоделка – деревянная рама, пластиковые колеса, раз прокатишься – все печенки отобьешь. Вот серьезная телега – такую ходоки-артельщики волокут вчетвером, а то и вшестером. Того стоит – на телеге можно и тонну груза увезти. А вот экипаж поинтереснее – ходка. Сверху лыжи, снизу колеса. И упряжь. И дремлют в тени под навесом ездовые псы, отмахиваясь лапами и хвостами от надоедливых мух. Где же еще могут понадобиться лыжи, как не в третьем круге, где то засуха, то буран, то вообще что угодно. Мало кому бывает нужно туда – соответственно и цена высока. У хозяина этих псин можно поинтересоваться насчет пляшущих камней. Милицейская форма их не смутит – криминала здесь нет.

Равиль краем глаза зацепил крестьянина, толкающего перед собой пустую тачку. Лицо налито кровью, зубы стиснуты, взгляд уперт под ноги. Странный товарищ. И явно нездешний.

Равиль даже замедлил шаг, чтобы рассмотреть незнакомца повнимательнее. Забинтованная кисть явно болит – вон как поджимает пальцы. Остановился, читает вывески. Куда пойдет? В «Бытовую Химию и Дешевое Топливо». Не заглянуть ли туда же?

Но в этот момент Шерифа окликнули.

– Равиль Каюмович! Равиль Каюмович! Ну это же я, Маргарита!

Дебелая продавщица зелени протянула ему навстречу унизанные деревянными перстнями пальцы. В тени фиолетовых век, за безвкусным агрессивным макияжем – человек, не лучше и не хуже других. Когда-то Шериф спас ее от спятившего мужа. Очень давно, задолго до Той Ночи. А она до сих пор имя-отчество помнит. Бывает же.

Маргарита заговорила сбивчиво и путано:

– Вас ждала, весь день, весь день! Кому ни скажу – на смех, а я же не чтобы так! В Привольном – знаете Привольное? – теперь уж и нет его, только дома брошенные, так у меня там невестка… да что вы все оглядываетесь? Вот попробуйте укроп – это же чудо, что за укроп! Вернулась вчера, переночевала – и бегом из-под Колпака! В Карачарск, говорит, хоть пешком, хоть ползком. Я, конечно, не все поняла, но она про Атамана говорила! Равиль Каюмович, может такое быть? Это ж небылицы! Но это ж невестка!

– Да ну что вы, Маргарита, панику поднимаете? – не слишком уверенно сказал Равиль. – Атаман – миф. Ходит в третьем круге черт с рогами, всех из Подколпачья гонит…

– И с ним – двенадцать приспешников, одной кровью с Атаманом повязаны, своей воли лишены, но силой наделены нечеловеческой… – охотно подхватила Маргарита, выпучив глаза. – Равиль Каюмович… А невестка моя – она ж оттуда… Из третьего круга аккурат…

Щелкнуло что-то в голове, собралось в картинку. Шериф, так и не дослушав зеленщицу, бросился опрометью к павильону бытовой химии. В душном сумраке налетел на прилавок, напугав молоденькую продавщицу.

– Угорь здесь? – выпалил Равиль.

– Спит он, – неохотно ответила девушка. – Позвать?

– Зина, кто сейчас был? Что брал?

– Да что случилось-то, Равиль Каюмович? Приходил тут один… Отшельник, что ли? Масла взял, водки взял…

– И все? – уфф, отлегло от сердца…

– Не все, – сказала Зина. – Еще бензина и пороху.

7

Грифель

Воняло гарью и паленым мясом. Евсей прокашлялся, сплюнул медь и закричал:

– Как? Как так вышло, братцы? Как близнецов проглядели? – Голос был слаб и едва перекрывал гудение горящей хаты. – Кто в разведке был?

– Игнат был, – хмуро ответил Григорий.

Евсей машинально глянул на горящую избу, что стояла на отшибе. Виноватый Игнат лежал в ней на широком столе, а рядом Андрей, которого насадили на вилы первым. Там же, кто на лавке, кто на полу, лежали Демьян и его старший, Сашка.

– Евсей, – начал было Григорий.

Евсей дернулся:

– Ну что ты смотришь на меня? Что смотришь? Туда вон посмотри! – Он схватил Григория за грудки и встряхнул. Но тут же словно обессилел, опустил руки. – Каких ребят потеряли, каких ребят! И это за раз!

– Они нас ждали, Евсей. – Григорий дышал глубоко, чтобы не сорваться. – Ты же сам видел – сразу за вилы похватались, без разговоров. Упредил кто-то…

– Да пошел ты! – Махнул рукой Евсей и зашагал к телегам.

У повозок сгрудились уцелевшие бойцы. Гаврила и Егор слушали бубнящего что-то Юрка, Петр в сторонке деловито перетягивал бинтом предплечье. На земле, привалившись головой к заднему колесу телеги, лежал парнишка лет восемнадцати. Он прижимал к животу набухшую красным тряпку и едва слышно постанывал. Евсей вгляделся в бледное лицо и вдруг понял, что не может вспомнить, как зовут этого пацана. Он вспомнил, что привел его Гаврила, что в ту ночь было душно, а к утру пошел дождь. Что парень забавно окает и любит песню о Тереке и казаках, но вот его имя словно выпало, стерлось из памяти.

– Перевязать бы надо, – тихо сказал Евсей

– Кого? – удивился Петр. – Стаса? Бинтов жаль.

Евсей присел на корточки, склонился над парнем:

– Ну-ка, Станислав Гаврилович, дай-ка глянем, что у тебя там, – нежно, как младенцу, развел парню руки и приподнял тряпку. На заляпанной бурым коже, чуть левее желудка, зияло крохотное отверстие, миллиметров шесть в диаметре. Крови было немного.

Внутрь пошла, подумалось Евсею, все.

Он сглотнул медную кислятину, и уши вдруг отложило, словно из них вынули затычки.

– Да помилует нас всемогущий Бог и, простив грехи наши, приведет нас к жизни вечной, – наконец-то сложилось бормотание Юрка в связную речь. – И отпущение грехов наших даруй нам, всемогущий и милостивый Господь. Аминь.

– Аминь, – вторил ему Евсей. Но вместо благости ощутил в груди знакомое жжение. Сердце начало колотиться в ребра, кровь побежала быстрее, защекотала вены.

Евсей молча поднялся на ноги и обвел взглядом свое малолюдье:

– Ну что, братцы? Сглазили нас. – Бойцы, не сговариваясь, встали в хоровод. – Как есть сглазили. Так что пока ту ведьму с кошкой ее не порешим, не будет нам покоя. Кто со мной?

– Да чего там, все пойдем, – почесал бороду Юрок.

– Батя, – внезапно открыл глаза малец. Удивительно синие, как небо за лимонным Колпаком, они смотрели отчаянно ясно. – Кончи меня, Батя. Край мне.

– Да ты чего, братка? – Евсей потрепал вихрастую голову. – Вскорости Степан подоспеет, свезет тебя к доктору. Залатают, не мандражируй. Ты, главное, дождись его, ладно? Мы дальше пойдем, так что надежа только на тебя, Станислав Гаврилович. – Евсей вынул из планшета блокнот и чиркнул карандашом пару строк. Дернул лист, свернул трубочкой, крепко-накрепко стянул ниткой, завязал узлов. – Вот, передашь Степану. Он разберется. Сделаешь?

– Да, – выдохнул Стас.

– Не подведи, – Евсей погрозил пальцем. Потом покопался в кармане кителя и выудил две белые капсулы. – Под язык положи. Хорошая штука, не раз выручала. Перевяжи бойца, Петр, – приказал Евсей. – Давай, давай, делай. Рану обработай. Юрок, воды ему принеси. Остальным – собираться. Лишнего не брать. – Евсей прищурился на багровую полоску зари между Колпаком и горизонтом и громко, чтобы все слышали, добавил: – Мы ненадолго.

Пока бойцы устраивали Стаса и спешно рассовывали скарб по станковым рюкзакам, Евсей присел на облучок и достал карту. Он зачеркивал на ней слово «Хороброво», пока не сломался грифель.

8

Копыто

Покрышку нашел Егор, метрах в двухстах ниже по течению, на мелководье.

– А говорил, не развяжется. – Егор кивнул на болтающуюся в быстрой воде веревку. На нее налипла тина, и веревка казалась повредившейся в уме змеей, которой вздумалось прокусить резиновый круг.

– Глаза разуй, видишь, срезали ее! – закипел Гаврила.

Евсей устало опустился на сухую корягу, закурил:

– Ну что, Гринь?

Григорий уже взобрался вверх по песчаному обрыву и что-то разглядывал в траве.

– Ботинки армейские, сорок третьего размера, килограмм шестьдесят, от силы семьдесят. Поели на бережку, потом сюда выбрались. И двинули в третий круг. Верхом.

– Как верхом? – встрепенулся Евсей. В четыре шага взлетел на кручу и склонился рядом с Григорием над здоровой проплешиной в ковыле.

На земле виднелся четкий отпечаток копыта. Широкий чуть овальный след больше всего походил на лошадиный, если бы не раздваивался у самого носка.

– Что за хрень, – Григорий досадливо крякнул.

– Это ты мне скажи! Ты же у нас лесничий, – эхом отозвался Евсей.

– Егерь, – угрюмо поправил Григорий. – Видишь, – ткнул он в землю, – у лошади один палец, а тут вроде два, но как бы срослись через подкладку, и копыто, получается, не до конца расщеплено, – задумался он и вдруг выдал: – Как у лося.

Евсей чуть не поперхнулся дымом:

– Лось? Здесь? Да еще под седлом?

– Я сказал – как у лося! – не выдержал Григорий. – Ляд его знает, что тут за пять лет с сохатыми случилось, под Колпаком! Здесь же ни лошадей, ни коров нет давно! Странная животина, и скорость сразу набрала – будь здоров, – кивнул он на примятую траву.

– А ну глянь-ка, Григорий Евсеевич, – позвал Егор.

Под ощипанным ракитовым кустом лежали подсохшие уже лепехи.

– Нет, не лось, – уверенно сказал Григорий.

– Точно, следопыт? – почесал ухо Петр.

– Да что я, лосиного дерьма не видел? Ты вообще чего лезешь, а? Я ж тебя не учу запалы делать!

– Ладно, братцы, не гоношитесь! – расцепил их Евсей. – Заняться нечем – наберите лучше воды. Я в третьем круге даже из колодца пить побрезгую.

Братцы обменялись взглядами и, сквозь зубы матерясь, повернулись к реке.

– Ты чего вспыхнул? – ухватил Григория за рукав Евсей. – Это ведь на нас уже третий круг давить начал, тебе ли не знать?

– Да не лось это! – по инерции отмахнулся егерь.

– Да хрен с ним, с лосем, – не отпустил Евсей. – У нас и так дело табак, а тут вы еще раздухарились. Поножовщины мне не хватало в отряде. Держи себя в руках, Гриня!

– Да понял я, понял. – Григорий высвободился из сжимающей клешни. – Нервничаю я. Братцы-то не знают, что в третьем с людями делается. А я как вспомню…

– Держи себя в руках, – как заклинание повторил Евсей. – Накати соточку и успокойся. Ездока мы этого нагоним. Глубоко не уйдет. Ему теперь привалы нужны, два рта лишних поить-кормить. Дальше лесополоса будет. А по ней щебенка. Нагоним быстро.

– Твои бы слова, – вздохнул Григорий и крикнул остальным: – Братцы, смотрите в оба. Кто дым заметит или след какой – с меня магарыч.

9

Нечист

Магарыч достался востроглазому Гавриле. К поляне неподалеку от опушки заходили кольцом. Шли медленно, пригнувшись, аккуратно раздвигая кривые ветви орешника.

Непоседливый Егорка юркнул пластуном вперед так быстро, что Евсей, кравшийся слева от него, даже цыкнуть не успел.

– Да тут же нет никого. – Егор вытянулся на краю поляны в полный рост. – Слышь, Батя…

И тут со стороны Юрка зашумело, задвигалось и гулко бахнуло. В зарослях вспучился пурпурный шар и сразу же погас под истошные крики.

Братцы вскинулись на ноги.

– Гха! Гха, Шайтан! – зычно крикнули за деревьями, и тут же зафырчало, затопало.

Ломая ветки, братцы кинулись на звук.

– Твою маму, – выдохнул Гаврила.

Между осин распластался навзничь Юрок. Узнать его можно было только по брюху, одежде да остаткам бороды. Выше обожженного рта чернело закопченное месиво.

– Да он живой еще. – Григорий вытер пальцы о штаны.

Петр нагнулся и поднял из травы трубку, обмотанную синей изолентой. Покрутил в руках, ковырнул ногтем. Понюхал.

– Термит. Гляди, Евсей, какой у нас рукастый лосиный наездник завелся. Термитную ракетницу из папье-маше смастерил! – восхитился Петр. – И как я сам до такого не дотумкал? Просто ведь, как велосипед. Капсульный взрыватель, типа хлопушечного…

– Ты человек вообще, нет? – кинулся на него Гаврила. – Тут братец наш помирает, а ты хайло свое раскрыл? Да я…

– А ты попробуй, морячок, – никто не заметил, как Петр выхватил нож.

Евсей заложил руки за спину, расстегнул кобуру.

– А ты не тыкай, гнида. – Гаврила сжал в кулаке кнут.

– Да вы чего, братцы? – встал между ними Егор. – Гаврила, чего ты? – тронул он за плечо своего старшего.

– Не лезь! – Гаврила наотмашь врезал ему по лицу. Парень пошатнулся.

– Стоять всем! Постреляю! – заорал Евсей, срывая очки.

И тут воздух наполнился смехом. Сначала глубоким и утробным, но быстро скатывающимся на заливисто-истеричный. Выгибаясь дугой, хохотал на земле Юрок. Его зубы на выжженном лице желтели старым, порченным уксусом жемчугом.

– Вспомнил! Я вспомнил, братцы, – отдышался он. – И говорил Господь Моше и Аарону, сказав им: но такого не ешьте из жующих жвачку и имеющих копыто: верблюда, ибо он жует жвачку, но копыта, как у чистых животных, не имеет. Нечист он для вас. Верблюда. Нечист, – тоненько захихикал Юрок. – Ну, я эту тварь седую подранил, да. Засадил пику по самую рукоять. Далеко не уйдешь теперь, мент узкоглазый. Сука. И когда пойду я по долине, – голос Юрка упал до шепота.

– Бредит? – Гаврила враз забыл про сшибку.

– Может, – подал голос егерь. – Только юшка по следам на запад тянется.

– Значит, так, – борясь с кашлем, начал Евсей. Григорий встал рядом, стиснул рукоять тесака. – Мы уже к третьему кругу впритирочку, так что бросьте лаяться. Это все Колпак давит, мозги сворачивает. Дальше будет хуже, уж поверьте. Кто в себе не уверен, пусть назад идет, мне малахольные в третьем не нужны. Душите в себе ненависть, а не можете – плескайте ее на нашего наездника. Есть вопросы?

Братцы хмуро переглянулись. Петр сплюнул сквозь зубы, сунул ножик за пояс. Гаврила тронул за плечо Егорку. Тот утер разбитый нос, но руки не сбросил.

– Значит, нет вопросов, – убрал пистолет в кобуру Евсей. – Подите погуляйте. Мне с Юрием Петровичем пошептаться надо.

– Яму рыть? – сухо спросил Петр.

– Некогда, – просто ответил Евсей и надел очки.

10

Цирк

Шайтан держался гораздо дольше, чем позволяла кровоточащая рана в боку. Он тыкался Шерифу в плечо, смотрел, не мигая, умными темными глазами, всхрапывал – и продолжал шагать. Верный друг, когда-то выкупленный за банку самогона из областного шапито, подслеповатый и хромой, отдавал старый долг, из последних сил уводя Шерифа и беглянок все ближе к третьему кругу.

После почти часовой гонки Анастасия спешилась и теперь молча семенила за спиной у Равиля, ведущего верблюда под уздцы. Девочка дремала, крепко обхватив дряблый седой горб.

Холмы, перелески, мелководные ручьи – все знакомо и незнакомо. Во втором круге можно было почти не опасаться колпацких ловушек – только гнет напоминал, как глубоко забрались путники. После каждого сдвига – а каждые две-три недели Колпак, словно живое существо, начинал ходить ходуном, пока не устраивался по-новому, – что-то неуловимо менялось. Как рожица, нарисованная на воздушном шарике: так сомнешь – улыбнется, так – загрустит…

Они никак не могли заговорить – слишком страшный намечался разговор. И каждому было, о чем помолчать.

Стемнело – до той степени, что темнеет под Колпаком. В тусклом латунном свете пропало ощущение перспективы, ветви кустов и деревьев превратились в черную аппликацию.

Как же мне вывести их, думал Равиль, чтобы не заплутать в лабиринтах третьего круга? Я же не проводник, и каждый шаг вглубь – неоправданный риск. Как повернуть, как оторваться от преследования, если на пути к дому – беззащитные деревни, если Шайтан метит маршрут кровавым пунктиром, если ему, Шерифу, на самом деле никуда не надо – те, за кем он пришел, теперь у него за спиной?

Равиль снова и снова вспоминал минувший день – чужака на рынке, исчезнувшего как сквозь землю; впрочем, в Подколпачье такому давно не удивлялись: был человек – нет человека… И насмешки Водопьяна, к которому пришлось прибежать за подмогой, просить людей для рейда в глубь второго и третьего круга, и унизительный отказ. И торопливые сборы – все запасы пиротехники перекочевали из подпола в седельные сумки. И сумасшедшую скачку на Шайтане, пульс, колотящийся в ушах, и слабость в коленках, когда на пороге галушкинского флигелька появилась живая и невредимая Яна с плюшевым котом в обнимку… И душистый чай в цветастой кружке, принятой из рук Снежаны, и умеренную приветливость хозяев. Шериф даже заулыбался, заново проигрывая шутливые фразы Егорыча.

Но было и другое. Черная копоть на западе, со стороны Хороброво, ползущая к Колпаку жирными столбами. Женщина, привязанная, как животное, к тяжеленной грузовой покрышке. Бурые пятна на подоле ее платья. Потный бородатый мародер, всаживающий Шайтану в брюхо грязный деревянный штык. Шипящая оскалившаяся дочь Анастасии – благодаря ей Шериф и успел вовремя выдернуть хлопушку…

Равиль не сомневался, что по их следу идут. Тринадцать человек – это очень много, даже если не все имеют оружие и умеют с ним обращаться. Даже если у них нет керамических «глоков», самострелов и гарпунных ружей.

За первые годы после Той Ночи Шериф насмотрелся всякого и не питал иллюзий, будто отсутствие металлов помешает людям со всей присущей им изобретательностью мастерить орудия убийства. Когда появился Колпак и местные жители в панике хлынули прочь, на пустеющие земли пришли охотники за чужим добром. Каменный век перепутался с атомным: дубина здесь соседствовала с биноклем, кремень и огниво – с пластиковой взрывчаткой, домотканая холстина – с новейшими полимерами.

А люди были все те же. Что в каменном веке, что сейчас – разные.

Когда опустели хутора и села, когда в одночасье рухнула власть, чтобы больше не вернуться в Подколпачье, лейтенант Шарипов остался там, где предписывала должностная инструкция. Вытек «макаров» из кобуры, просочились сквозь ткань и обожгли плечи звездочки с погон, но от этого Шериф не перестал быть Шерифом.

Шайтан оказался единственным копытным, не погибшим в первые же часы после возникновения Подколпачья. Коровы и овцы впадали в ступор, свиньи задыхались и умирали в конвульсиях, лошади, ломая все преграды, калеча себя и наездников, бросались прочь – и скакали, скакали, скакали прочь из-под Колпака, пока не падали в пене. И только безучастный Шайтан, стечением обстоятельств занесенный в чуждые ему степи, продолжал пожирать сорняки на заднем дворе и валяться в пыли у заднего крыльца…

– Равиль Каюмович, – Анастасия нагнала его и пошла рядом, – а правду говорят, вы раньше в цирке работали? Акробатом?

– В прошлом веке, – буркнул Шериф. – Пока молодой был.

– А там люди злые? – спросила Анастасия. – Я слышала, цирковые очень злые, особенно клоуны.

Равиль хмыкнул.

– Злые – вон, сейчас по нашим следам идут. Настя, вы кого-то из них видели раньше?

Радуясь, что не ему пришлось начать разговор, Шериф вернулся к своим основным обязанностям.

– Никого, – женщина горько поджала губы. – Кроме мужа.

– Николай был с ними? – Равиль разволновался.

Семья как семья. Жили на самом краю, недалеко от пасек. Нормальный парень, красивая жена. А когда дочка онемела, то все и не заладилось, а потом вовсе рассыпалось в прах. Анастасия ночью, без вещей, сбежала с ребенком во второй круг, поселилась на брошенном хуторе, а Никола плюнул на нее, даже искать не стал. Все его разговоры о семье сводились к Коту. И вот ведь какой поворот!

– Именно что «был», точнее не скажешь. Вдовая я теперь, Равиль Каюмович.

Шериф подробно, со всем милицейским тщанием, расспросил Анастасию о подробностях «хоровода», о казни Николы, о том, сколько людей у Атамана, чем вооружены, откуда нагрянули…

Тропа пошла под уклон, из-под ног то и дело выскакивали крупные куски известняка. Шайтана качнуло, и девочка проснулась.

Как же похожа на Яну, подумал Шериф. И глаза – будто светятся. Кошачьи глаза, хоть это все небылицы, а так и есть.

– Давай, Шайтанушка, давай! – Равиль потянул за уздцы.

Боль верблюда словно по проводам заструилась через ремешки Шерифу в руку. Равиль закусил губу. Вспомнил снова бородатого бандита. И не сделать ничего – ведь два раза не убьешь…

– Вроде как к Летянке выходим. – Равиль щурился, пытаясь рассмотреть в полумгле окрестные холмы, ища хоть какой-нибудь ориентир.

Земля метрах в ста впереди обрывалась, и чуть слышный плеск – а плеск ли? шуршание ли? – раздавался оттуда. Река.

Прямо перед путниками начиналась пологая балка. Здесь, наверное, стоило спуститься – в остальных местах Шайтан не преодолел бы крутого спуска.

– Равиль Каюмович, а у вас жена была? – Анастасия после рассказа об Атамане немного оживилась, и тут же проснулось женское любопытство – ведь про Шерифа чего только не напридумывали в Подколпачье.

– Была, – коротко ответил Равиль. – Давно.

– Развелись, да? – полуутверждающе уточнила Анастасия.

– Нет, – ответил Шериф. – Я ее убил.

11

Самопал

Сначала Равиль принял туман за речной. Но они шли и шли вглубь, а берега все не было. Под ногами то проминались болотные кочки, то снова начинался твердый грунт.

Резко похолодало. Туман окружил их со всех сторон, вытяни руку – не увидишь пальцев, за спиной – расплывчатый силуэт Шайтана, похожий на динозавра.

Равиль почувствовал себя елочной игрушкой, заботливо укладываемой в пушистую мягкую вату. До следующего Нового года эта фигурка не понадобится.

Туман касался плеч, влажными невесомыми струями проводил по волосам, пытался протиснуться между пуговиц под одежду.

Под ногами захрустело.

– Это снег, – испуганным шепотом сообщила Анастасия. – Равиль Каюмович, это снег!

Туман заползал в ноздри, забивался в ушные раковины, норовил влиться в рот, стоило разомкнуть губы. Откуда-то пришел надсадный металлический звук, будто гигантская циркулярка погружает победитовые зубы в окаменевшее дерево.

Анастасия остановилась и согнулась, схватившись за живот. Запищала, замяукала девочка. Шериф стиснул кулаки, сдерживая стон.

Болезненный зуд пронзил тело. Хотелось расцарапать грудную клетку, вонзить ногти в легкие, ободрать кожу, выскоблить изнутри кости, расчесать сонную артерию…

Несколько минут спустя стало легче.

– Да, Настя, – устало сказал Шериф, – это снег. Мы вошли в третий круг.

Казалось, только толстокожий Шайтан не почувствовал перемены. Надменно задрав голову, он величественно переставлял длинные жилистые ноги. С каждым четвертым шагом несколько капель крови кропили темный ноздреватый снег.

– Что бы мы делали без вашего питомца, – сказала Анастасия.

И тогда верблюд упал. Подогнулись передние колени, приняли на себя трехсоткилограммовую тушу. Не выдержали веса, и Шайтан грузно завалился на бок. Девочка заверещала, мгновенно спрыгнула с пошатнувшейся верблюжьей спины, на четвереньках добежала до матери и как по пальме взметнулась к ней на руки.

Шайтан несколько раз попытался повернуться, подвести под себя неуклюжие ноги, а потом заплакал. Тоскливый безнадежный звук увяз в непроглядном тумане.

Равиль рухнул на колени перед верблюжьей мордой, прижался к шерстяной щеке.

– Девочку придется нести тебе, – глухо сказал он. – У меня много поклажи. Идите, я догоню.

– Куда – идти? – заторможенно спросила Анастасия.

Шериф сжал кулаки.

– Можно прямо. Просто прямо, не важно куда. Догоню – разберемся. Можно назад. Но они уже близко, я чувствую. По-хорошему, из снежного кольца можно выйти только по следам. Пойдем вперед – можем заплутать навсегда. Решай сама.

Анастасия замерла, все крепче прижимая к груди дочь.

– Да уведи же ребенка!!! – заорал Равиль.

Женщина еще секунду потопталась в нерешительности, а потом почти бегом направилась вперед, в бурую туманную мглу.

В левой седельной сумке, на которую упал Шайтан, осталась вся еда. Шериф разорвал матерчатый край, торчащий из-под вздымающегося горой верблюжьего брюха, зазубренным костяным ножом. Вытащил все, до чего смог дотянуться.

Из правой сумки он извлек два тяжелых кустарных самострела, колчан из ободранного кожзама с десятком стрел, плоский пластиковый продуктовый контейнер – в нем хранились реактивы и готовые пиротехнические смеси – и полиэтиленовый пакет с хлопушками и самопалами.

Шайтан захрипел, завозил копытами по снегу.

– Сейчас, дружище, сейчас…

Едва справившись с тугим узлом, Шериф достал самопал – длинную пластиковую трубку, до середины начиненную «медленным» цирковым порохом и мелкой галькой, обмотанную во много слоев синей изолентой, с коротким шнурком чеки.

Шайтан снова попытался подняться, но бессильно упал в снег. Посмотрел Равилю в глаза и послушно замер.

Шериф упер самопал верблюду под нижнюю челюсть, прыгающими пальцами поймал веревочку чеки и резко дернул.

Тело Шайтана взбрыкнуло всеми четырьмя ногами, и еще раз, а потом осело горой мертвой плоти. Во всем мире словно выключили звук.

Равиль отбросил в сторону вздувшуюся, раскрывшуюся лепестками наружу трубку самопала, привалился к теплому брюху Шайтана и попытался ни о чем не думать.

Но мысли не хотели ждать, с муравьиной настойчивостью лезли в голову.

Далеко не уйти. Без теплой одежды, а девчонка еще и без обуви. Шериф сразу сделал ей чуни из лоскутов пледа, который всегда возил с собой – мало ли когда под открытым Колпаком ночевать придется… Но в такой обувке далеко не потопаешь, это не на верблюде верхом…

Равиль сморщился, скривился, сжал переносицу пальцами изо всех сил. Хотелось завыть по-волчьи, и он дышал, дышал, дышал разинутым ртом. А потом почувствовал, что кто-то на него смотрит.

Открыл глаза. Видимость – нулевая, шагов на пять, не больше. Туман гуляет клочьями туда-сюда, будто от сквозняка. Но из мутных молочных линий вдруг проступил удивительно четко белесый, чуть светящийся женский силуэт. Узкая талия, покатые плечи, волосы, поднятые вверх и собранные в пучок, обнажают длинную тонкую шею.

– Резеда, – прошептал Равиль. – Душа моя, солнце мое, почему сейчас?! Я так ждал, так звал тебя все пятнадцать лет, но ты и на секунду мне не приснилась. Ни разу, совсем ни разу! А теперь даже могилы твоей не осталось, и чертов городишко сгинул под Колпаком, мне вовсе некуда прийти к тебе…

Женщина чуть согнула ноги, приняв цирковую стойку, и медленно кивнула ему. Потом два раза хлопнула ладонью по колену. Прядки тумана сорвались с ее пальцев. Равиль слишком хорошо помнил этот жест. «Ты готова?» – «Готова!» – «Раз-два!» Первый хлопок – почти неслышный, подушечками пальцев – это «раз». А второй – ладонью лодочкой, чтобы звонко. Раз-два, и прыгаешь вперед и вниз, к ослепительному кругу арены, под единый вздох замерших зрителей…

– Ты зовешь меня? – спросил он, чувствуя, как переполняется сладким страхом. – Радость моя, ты ждешь меня? – Мысли запрыгали как белки в клетке, Равиль оттолкнулся от Шайтана, сел на корточки, опустился одним коленом в хрусткий снег. – Резеда, я…

Ветер дунул чуть сильнее, от чего грациозная фигура расплелась, растворилась, развеялась – и слилась с туманом третьего круга.

12

Снег

Туман поредел, и снежная равнина засветилась ровным медным светом. Самая темень, наверное, подумал Равиль. Новолуние, что ли? Мысль, что где-то там, за Колпаком, есть еще звезды и луна, почему-то оказалась неприятной. Слишком свыклись подколпачники с тем, что многих вещей будто и нет в природе.

Шериф нагнал Анастасию не так уж и скоро. Пока он приближался, девочка смотрела через плечо матери янтарным нечеловеческим взглядом.

– У нас был номер на лентах, – заговорил Равиль торопливо, боясь, что передумает. – Такие широкие ленты, их подвешивают почти под купол. Уж не помню, где мы этот номер подсмотрели, наверное, кто-то видеокассету принес – «Ле Солей» или китайцев. Еще даже в Москве этот номер никто не ставил. А тут – в областном передвижном цирке! Ткань долго искали, выбирали, там все непросто: эластичность, гладкость, чтобы вес держала…

Анастасия странно глянула на него – на седоватого сутулого татарина, обвешанного всяким хламом – только шарманки не хватает.

– …А страховки там нет – только сами ленты и держат. Со стороны кажется, что вот-вот упадешь, хотя на самом деле виснешь на закрученной петле…

Равиль мотнул головой.

– Надо было крутить по часовой, а я сделал против. Как ум за разум зашел – ведь тысячу раз все повторяли, отрабатывали, а все равно. Я – ногу, она – шею. Вот так.

Никому никогда не рассказывал, а тут не выдержал. Думал, станет легче – ничуть. Горечь и тоска – и ничего за пятнадцать лет не меняется.

Анастасия едва шла. Замерзнем, подумал Равиль. А ведь не холодно – чуть ниже нуля.

– И долго так – снег? – с трудом выговорила Анастасия каменными губами.

– Как повезет, – сказал Шериф. – Можно и неделю идти – не дойти, а можно за полдня проскочить.

– Это где ж тут неделю-то? – безучастно спросила женщина. – За неделю вон до Карачарска можно добрести.

– Тут – это тут.

Замолчали. Ни деревца вокруг, ни крыш, ничего. Поскрипывает снег, глухо бряцают самопалы на поясе, а во все стороны – только ночь и снег.

– Настя, а по-твоему – зачем это все?

Шериф закрыл глаза – веки слипались, и холод уже почти не беспокоил.

– Я так думаю, – Анастасия перехватила ребенка удобнее, – испытание это. Взяли нас на стекло лабораторное – и под лампу. Так-то всех сразу не разглядишь, а тут нас – всего ничего. Вот Господь и приготовил гнет – каждому по силам…

И тихонько добавила:

– Только не знаю, почему мне – так много…

Две едва заметные полосы на снегу перечеркнули их путь. Две полосы и несколько цепочек следов. Шериф встал на колени, рассмотрел отпечатки лап и повернулся к Анастасии:

– Ходка прошла, недавно совсем. Повезет – по ее следам выберемся. Сильно повезет – на привале нагоним.

– Сил нет, Равиль Каюмович!

– Каждому по силам… – ответил он скорее самому себе.

Хотел подменить Анастасию, взять на руки ее дочку, но девочка не далась, молча отпихиваясь от ставшего колом на холоде милицейского кителя руками и ногами.

Как шли, так и пошли дальше – влево, по санному следу, уходящему в стылую муть.

Спустя вечность замерцали впереди теплые розовые отблески.

Не чувствуя ног, Шериф прибавил шаг, потом побежал, пока не зарычали навстречу лежащие полукругом сероглазые лайки, не поднялась от костра закутанная в меха фигура Наная – лучшего погонщика Подколпачья, и стало легко-легко, – ты готова? – я готова! – и пальцами тихонько – раз! – и ладонью – два! – и зрители скалят зубы, и свешивают розовые языки, и недоверчиво держат торчком острые волчьи уши… Равиль оттолкнулся и полетел навстречу освещенной арене.

13

Переход

– Поставь его на ноги, – в морозном воздухе голос Евсея прозвенел сталью.

Гаврила крякнул и, будто наткнувшись на невидимую стену, замер. Медленно повернулся.

– Или он пойдет дальше сам, или ты оставишь своего младшего здесь, – рубя слоги метрономом, произнес Евсей.

Егор дернулся, утер кулаком слюни.

– Пусть сам идет, – вязко сплюнул Григорий.

Петр проглотался, радуясь нежданному перерыву, поворочал челюстью и крикнул:

– Или брось его здесь.

Гаврила ссадил с закорок своего младшего. Тот пошатнулся, но на ногах устоял:

– Батя…

– Оставь его, Гаврила, – выдохнул Евсей. Пар изо рта упал инеем на сочную траву. Цветущий одуванчик согнулся под разлапистой снежинкой. – Не выдюжит. А обратной ему дороги нет. Сгинет один.

– Кончать надо, – подытожил Петр.

Гаврила глянул на восток, на лодочки-следы, убегающие по насту на закат, на кругляши копыт и рдяный бисер, а потом вынул из-за пазухи кнут.

– Интересный поворот, – сказал Евсей. Пусто, без эмоций сказал.

– Я его не брошу, слышь, Бать? – попятился к снежной кайме Гаврила. – Вы ж его оставите здесь! Чтоб собаки жрали! Как Стаса! Как Юрка! Че, нет, что ли?

– Челюстью хлопни! – двинулся вперед Петр.

– Назад! – Евсей до хруста сжал переносицу, подцепил и утер сукровицу о штаны. Шваркнул в траву бесполезные уже очки и слепо прищурился. По перламутровому снегу вдаль тянулась путаными стежками хитрая вышивка. – Скажи им, Гаврила. Я уже знаю, и остальным скажи, не майся!

Сухопарый Гаврила будто стал шире в плечах.

– То ж брат мой, братцы. Кровный. Не пачкайтесь. И меня не пачкайте. Как братуха прошу.

Мало кто заметил, как Григорий зашел со спины, положил руку на плечо.

– Кнут убери, – шепнул он на ухо.

Евсей кашлял долго. Долго дрожащими руками доставал ситцевый платок, долго марал его кровью.

– Ты, Гаврила, старый воин, – убрал в карман формовки замаранную тряпку Евсей, – правила знаешь. Если пойдет дальше – все на тебе.

– Спасибо, Батя, – шепнул Гаврила.

Через семь широких шагов по снегу Егорка упал ничком. В тишине было слышно, как хрустнул под его телом наст.

14

Лица

– Лучше? – вопрос у Евсея получился пресным.

Егор поднял на командира глаза. Парня мелко трясло, но взгляд его был уверенно тверд.

– Паскудно, Батя. Будто стружки железной в кровь сыпанули. Но я дойду.

«Что же ты такого успел натворить за свои неполные двадцать? – подумал Евсей. – Что сделать такого страшного? Откуда черпаешь силы на этой дороге?»

– Дело – дрянь. – Григорий подошел тихо. Евсей вздрогнул и повернулся к своему младшему. – У этого супермена еще и самопалы есть с картечью. Убойная штука, хоть и галькой заряжена. Он и вправду мент? Тебе Юрок что сказал?

Евсей отхлебнул водки из горлышка, протянул бутылку Егору. Утер губы, подышал на кончики пальцев и процедил:

– Сказал, что семинарию окончил.

– Да что происходит-то с тобой? – прошептал Григорий.

Евсей помолчал и звонко хлопнул в ладоши:

– Конец привала, братцы. Ночевки не будет. Пойдем, пока след четкий, а не то снег еще повалит, тогда вообще заплутаем тут. Петр! – крикнул в хмарную пустоту Евсей. – Хорош ковыряться там!

– Верблюжатины парной не желаете? – вынырнул из серого тумана Петр. – Жестковата, правда, но вкус специфический.

– Давай факела делай, гурман хренов, – буркнул Евсей.

Шли цепочкой, след в след: первым – Григорий, за ним – Петр и Евсей. Замыкал колонну Гаврила, то и дело поддерживая спотыкающегося Егора.

В свете факелов было видно, как от спин валит пар. Разгоряченная водкой и быстрой ходьбой кровь уже не так сильно царапала сосуды изнутри.

– Не растягиваться! С тропы не сходить! – то и дело долетали приказы Евсея. – Темп держим, братцы!

«Раз-два, раз-два», – считал про себя Егор, заставляя ноги двигаться. Мерный ритм помог отвлечься от душащего чувства, какого-то беспокойного напряжения, проснувшегося внутри, настолько сильного, что оно затмило и усталость, и желание спать, и даже колкие льдинки в легких. Егор настолько увлекся этим ритмом, что едва не налетел на остановившегося вдруг Евсея.

Григорий присел на корточки и опустил факел пониже.

Следы беглецов упирались в широкую прямую, оставленную санным полозом.

– Туда пошли, – Григорий махнул налево, оторвавшись от разглядывания мужских, женских и собачьих следов, – за ходкой. Девку малую на руках несет.

Евсей поморщился.

– Могут уйти. Псы – не люди, их здесь ценят, значит, привал будет. Нагонят на привале, и все – устанем догонять.

– Ходка порожняком идет, – подтвердил Григорий.

– Все не влезут, – покачал головой Петр. – Да и платить надо, а я так прикинул – они уже пустые идут. Разве что бабу он ему даст попользовать.

– С таким арсеналом ему платить не надо, – хмуро вставил Гаврила. – Постреляет ездока, и всем места хватит.

– Дура ты, мореман, он же мент! Морально устойчив и физически тверд! Кишка у него тонка.

– Это ты Юрку расскажешь, – зло выдал Гаврила. – Когда свидитесь.

– Хорош! – хрипло гаркнул Евсей. – Давно юшки не видели? Сейчас до их стоянки доберемся – вот тогда и будете ножами махать. А промеж собой – не дам. Все. Пошли!

Ножами махать не пришлось.

Стоянка была пуста: черное холодное кострище, примятый лежкой снег, собачье дерьмо, окурки и рваный целлофан – все, что осталось от недавнего ночлега.

– Ведьма с окотом дальше на ходке укатила. А мент дугу заложил и обратно повернул. – Григорий вытряхнул ледяную крупу из ботинок. – Разминулись мы с ним, братцы.

– Как он мне дорог уже, – подал голос Петр. – Слышь, Евсей, может, покемарим часок? Егорка, вон, с закрытыми глазами ходит.

Евсей не ответил, сказал вместо этого:

– Вставай. Посоветоваться надо.

Петр заколотил тлеющую сигарету в наст и, кряхтя, опустил с рюкзака закинутые ноги.

Евсей оглядел куцый хоровод:

– Ну, что решаем, братцы?

– По мне – так сперва с этим поквитаться надо, – кивнул на следы армейских ботинок Петр.

– Ты, Гринь?

Григорий смотрел куда-то в сторону, в туман, и вопроса будто не расслышал.

– Ты как? – повторил Евсей.

– Там вроде, – начал он, целя дрожащим пальцем за плечо, но вдруг замешкался, – есть кто-то.

Хоровод распался. Пятеро уставились в неясное пятно. Сгусток тумана на мгновение стал плотнее, вытянулся, но вдруг задрожал и расплавился, потек вниз, лег невесомым покрывалом на снег.

– Господи, прости. – Григорий перекрестился. – Померещилось.

– Так за кем пойдем-то? – голос Евсея выдернул всех из оцепенения.

Григорий сглотнул шершавый комок, прочистил горло:

– Ходку нам все одно не нагнать, а доброхота ментовского попытаем, куда он подружек своих пристроил.

Выходило три к двум, и спрашивать у остальных Евсей не стал.

– Значит, пойдем за ментом, – подытожил он. – Пять минут. Оправиться – и ходу.

Прежде чем закинуть за спину рюкзак, Егор пристально посмотрел на брата.

– Я Олю видел, – проронил он. – Нашу Олю, – голос Егора задрожал. – В том платье, в котором ее схоронили. То, с высоким горлом, чтобы…

Гаврила отвел глаза.

– Это тебе с недосыпа привиделось, Егор. Так бывает.

15

Коровник

Длинное приземистое здание коровника на краю заснеженного поля выглядело затаившимся хищником. Косые лучи утреннего солнца с натугой пробивались через призму Колпака и красили в кирпично-лимонный глухие бревенчатые стены. Туман скользил меж колосьев невесть когда посеянной пшеницы, вился у фундамента, и от этого казалось, что здание живет, дышит, и уже и не здание это вовсе, а гигантская рептилия, выбравшаяся из реки на кручу; древняя ящерица, в напряжении приникшая к земле – готовящаяся к атаке, ощетинившаяся гонтом просевшей кровли и уже раскрывшая пасть черным проемом упавших ворот. Следы беглеца исчезали в ее темной глотке.

– Я б на его месте тут засаду сделал. – Петр вставил в рот сигарету и чиркнул спичкой. – Там же как в тире. Встал бы в дальнем конце и пошмалял всех.

– Может, обойдем и разом вдарим? – Григорий покосился на припорошенное снегом поле. Ровные ряды одинаковых, словно отлитых по одному слепку колосьев уходили за горизонт по обе стороны от входа в коровник.

Евсей покачал головой. В сердце третьего круга посреди бесконечных снегов любой шаг с проторенной кем-то тропы грозил вечным скитанием.

– Стойте здесь. – Евсей снял «глок» с предохранителя и двинул к дверному проему.

Метра за три до порога его нагнал Егор:

– Батя, давай я.

Евсей хотел было спустить собак на молодого, но, натолкнувшись на упрямый взгляд, передумал.

– Руками там ничего не трогай, Егор Гаврилыч, – прижался Евсей спиной к шершавым бревнам. Взял на изготовку пистолет.

Егор кивнул и шагнул внутрь. Сделал пару шагов и охнул – стойла в коровнике были заняты. Целя кривыми рогами в Егора, стояли по обе стороны прохода мертвые коровы, пялились ввалившимся глазницами, белели костями сквозь прорехи в обтянувших скелеты шкурах. Егор утер выступивший разом пот и на ватных ногах пошел дальше.

Проход заканчивался у двери, прислоненной к косяку. Сквозь небольшую, в ладонь, щель виднелся обрыв и далекий, укутанный туманом левый берег реки.

– Чисто, – крикнул Егор и неуверенно добавил, – вроде.

Снаружи раздался Евсеев посвист, и по деревянному полу загрохотали ботинки.

– Рога и копыта, – мрачно выдал Петр и втянул стоялый воздух. Пахло тленом, пылью, лежалым сеном и чем-то смутно знакомым. И это что-то знакомое беспокоило.

– Ну-ка в стороны, братцы. – Евсей поднял резинострел и отступил от двери на шаг, примерился.

Петр не слышал удара. Он, как в замедленной съемке, видел, как падает, опускается мостом у ворот средневекового замка дверное полотно, тянутся миллиметр за миллиметром, дребезжат свежей паутиной толстые лески, уходящие под потолок. Петр не слышал удара, потому что все это время кричал одно слово, слово с таким знакомым запахом – «пи-ро-кси-лин».

Вокруг разом грохнуло. У двери, вдоль стен, спереди и сзади расцвели алым бутоны огня. В нос ударило серой. Вспыхнули забросанные до поры сеном пороховые дорожки.

Петр рванул вперед и с силой толкнул Евсея в сторону. Давным-давно вполовину оглохший, он не услышал, он кожей почувствовал, как тренькнуло дважды и в унисон зажужжало.

За упавшей на снег дверью стоял человек в серой милицейской форме. В руках он держал арбалеты.

Рядом дернулся, захрипел Егор. Царапая пробитое стрелой горло, он повалился на спину, приложил об пол рюкзак. Там глухо хлопнуло, и в мешанину запахов резко ворвалась вонь керосина. В долю секунды лужа коснулась огня. Взметнулось пламя. Прелое сено занялось, повалил черный дым. Сиреневое пламя объяло хрипящее тело.

Схватив одной рукой Евсея за шиворот, а второй – пытающегося сбить пламя с Егора Гаврилу, Петр вывалил на улицу.

Словно волк за кроликом егерь мчал за ментом. Когда до края обрыва оставалось метра полтора, кролик прыгнул. Приземлился комком и кубарем покатился вниз по склону. Не сбавляя ходу, Григорий двинул следом и вдруг провалился по пояс в снежную крупу. Боль тупо ударила под колено и обожгла голень. Заточенный кол, присыпанный рыхлым снегом на дне ямы, пропорол ногу.

– Как? – подоспел Петр.

– Возьми его, уйдет! – Григорий махнул рукой. Серая форма отчетливо виднелась на льду реки.

Рычащий Гаврила промчался вниз, не останавливаясь. За ним бежал Евсей.

Мент вдруг затормозил, размахивая руками, развернулся и побежал наискось к берегу.

– Ледок не проверил, сука. – Петр хищно улыбнулся. Отсюда, с высоты обрыва, было видно, что мент в западне.

Вниз по течению льда не было и в помине. А долину рассекал поперек широкий черный разлом. Вода, вместо того чтобы обрушиться в бездну, мириадами радужных струй перелетала на другой край разлома и снова превращалась в реку. Воздух над расселиной дрожал и плавился.

– Ковыляй следом, он уже наш! – хлопнул Петр Григория по плечу. – Отбегался, краснопогонник, – ощерился он и рванул по склону наперерез менту.

16

Разлом

С того момента, как ходка скрылась в тумане, унося Анастасию и девочку, на Равиля снизошло полное, абсолютное спокойствие. Фуфайка с начесом, оставленная ему Нанаем, пахла несвежей рыбой, зато была восхитительно теплой. Не стало холода, а вместе с ним как будто отступила и темнота.

Ковыляя по неглубокому снегу к своим Фермопилам, Шериф с каждым шагом все больше превращался в функцию. В карающий меч закона, неотступное и неотложное правосудие. Тень Резеды, скользящая то сбоку, то за плечом, лишь придавала ему отчаянной уверенности – не столько в успехе начатого, сколько в необходимости.

Рассыпая по стойлам Коровника незаметные дорожки пороха, прыгая через вбитые под снег колья, проламывая тонкий, слишком тонкий лед у берега реки, наконец, стоя у края бездонного разлома и глядя, как приближаются, надвигаются люди Проклятого Атамана, мало похожие на людей, лейтенант Шарипов не испытывал сильных эмоций. Он стоял лицом к преследователям и восстанавливал дыхание после долгого бега.

Тумана здесь не было и в помине. Образ Резеды преломлял желтый утренний воздух, и Равиль мог разглядеть радужный контур ее фигуры над зеркалом воды.

Хрустальные струи уносились у него за спиной через провал, на другом краю которого опять собирались в реку.

– Лейтенант Шарипов, Птушковское отделение внутренних дел, – крикнул он, когда беспалые подошли совсем близко. – Приказываю сложить оружие и проследовать за мной.

Первый из преследователей, судя по облику – сам Атаман, поднял руку, наведя на Шерифа толстостенный ствол керамического пистолета.

Не дожидаясь выстрела, Равиль прыгнул в воду, прямо под ноги Резеде. Резиновая пуля настигла его на лету, цветок боли распустился в спине – ни вдохнуть, ни выдохнуть, но ледяная вода, вместо того чтобы заполнить легкие, расступилась, рассыпалась круглыми блестящими каплями. Он забарахтался в невесомом, летящем потоке, видя сквозь искрящиеся брызги, как проносится внизу черная бездна разлома.

Шлейф разрозненных капель снова собрался воедино, в стремительную полноводную реку, и Шерифа ударило, закрутило, накрыло с головой. Хватая ртом то безвкусную ледяную воду, то сладкий загустевший воздух, он выгреб к пологому песчаному берегу. Только тогда обожгло холодом – да так, что клацнули зубы.

Четыре размытые фигуры на другом краю разлома – воздух над бездной дрожал, как над раскаленным асфальтом, – топтались в нерешительности. Что, бойцы, стремно?

Немота разлилась под лопаткой, протянула щупальце в плечо. Стоя по щиколотку в воде, левой рукой Шериф отстегнул от пояса размокшие хлопушки, отбросил в сторону. Огляделся.

Противоположный берег прятался в тумане – неестественном, будто по линейке отчерченном молочном барьере.

На том берегу, куда выбрался Шериф, сколько хватало глаз, тянулся заболоченный луг. Кочки, заросшие остролистой зеленью, и проплешины темной застойной воды складывались в сложный геометрически правильный узор. Идти туда было нельзя.

Вниз по течению Летянки, метрах в трехстах, над водой покачивался навесной мостик, втыкающийся в туманную пелену. Кто мог построить его и когда? И зачем? В четвертом круге не сохранилось жизни, здесь некому и не для кого возводить подобное.

Значит, оставалось просто идти по берегу, пока обстановка не сменится на более благоприятную.

Шериф сделал несколько шагов прочь от разлома, когда что-то заставило его обернуться. За колышущимся маревом из четырех фигурок теперь виднелась только одна. И та зашла в воду и исчезла. Шериф побежал.

17

Мост

Они зажали его у моста. Двое выбрались на берег сразу, а двое проплыли по реке далеко вперед, и пути к отступлению не осталось. Шериф сжал в левой руке костяной нож и приготовился к схватке.

Но сражения не получилось. Смуглый детина с якорем на руке, даже не приближаясь, вытащил из-за пояса суровый пастуший кнут и первым же ударом вырвал оружие из рук Шерифа. Вторым – рассек лицо. Третьим – опрокинул на землю.

Равиль схватился рукой за первую плашку моста – круглый осиновый ствол, обвязанный прочным капроновым шнуром. От дерева пахло смолой. Веревка была неестественно белой. Казалось, что мост навели час назад.

– Ползи, гнида, ползи, – сказали за спиной. – Сейчас все твои подвиги сосчитаем!

И Шериф пополз. Удары кнута настигали его с пунктуальностью метронома. Давно лопнул на спине китель, расползлась кровавым киселем форменная рубашка и подаренная Нанаем фуфайка.

Щелк! – будто кто-то дотянулся до выключателя, и сразу стало темно.

Щелк! – и в радужной темноте надо нащупать следующую поперечину, и помочь ногами, и подтянуть истерзанное тело.

Когда стало совсем худо, Равиль увидел рядом лицо учителя. Андрей Мусаевич склонился над ним, прозрачной рукой взъерошил волосы, потрогал залитый кровью лоб.

Шарипов, с таким настроем ты мне даже двойное сальто не сделаешь. Я стараюсь, Андрей Мусаевич! Щелк! К пояснице словно приложили раскаленный прут. Давай, Шарипов, не халтурь, при твоих-то данных тебе в цирке жить надо. Герб с колосками и надпись «СССР» на груди тренерской олимпийки дрожат в воздухе… Или это я теряю сознание? Щелк! И глумливый голос откуда-то издалека:

– Борец за счастье! Ковбой из Тютюево! Отбегался, нечисть красноперая!

Не доползу, понял Равиль, тычась лицом в густой холодный туман. Мост раскачивался, как гамак, хотелось спрятать лицо, зажмуриться и слушать, как внизу бежит вода. Щелк! Будто отрубили руку по локоть.

Резеда легла рядом с ним, защекотала распущенными волосами, потерлась носом об ухо. Миленький, тут совсем рядом, потерпи, пожалуйста. Резедуш, совсем тело не слушается! А ты через не могу – очень надо! Миленький, постарайся!.. Люблю, когда ты так меня называешь…

Он все-таки преодолел мост и выполз на другой берег Летянки. Мучители шли за ним не спеша. Равиль слышал, как они переступают по деревянным плашкам, негромко что-то обсуждают, как захрустел целлофан и чиркнула спичка, как кто-то зашелся хрипящим кашлем. Идите, идите за мной, молил Шериф. Добро пожаловать в четвертый круг! Я увел вас как мог далеко, и пусть вам не будет обратной дороги…

Сначала ему показалось, что он попал на угольный склад. Вместо рыжего речного песка под руками оказалось что-то черное и шуршащее. Это тоже был песок, но каждая песчинка размером походила на кусок рафинада. Черные кубики кололи пальцы острыми сколами.

Я дошел, подумал Равиль, я все-таки дошел сюда – и привел за собой этих нелюдей. Щелк! Кнут разорвал ему ухо и шею, но это было почти не больно.

Шериф перевернулся на спину – тысячи лезвий впились в разодранную до ребер плоть – и криво, страшно улыбнулся.

– Подождите, братцы, – сказала одна из нависших над ним теней. – Дайте-ка я с ним потолкую прежде.

Из тумана проступило изъязвленное лицо. Равиль еле слышно вымолвил:

– Привет!

Атаман опустился рядом с ним, опершись коленом Шерифу в грудь.

– Смелый маленький мент, – тихо сказал он. – И так отчаянно служишь дьяволу! Что ты хотел доказать? Кому? Гордыня обуяла? Один против всех, как в кино? Какой боец зазря пропадает…

– Ты меня еще… к себе в банду… позови, – осклабился Равиль.

Резеда сидела рядом с ним и гладила его лицо. Сквозь ее прозрачные пальцы было видно, как нахмурился Атаман.

– И позвал бы, – сказал он. – Тяжело нам, слишком неподъемна ноша. Пока Подколпачье не опустеет, нет нам покоя. Люди должны уйти отсюда, а нелюди остаться навсегда. Хоть пеплом, хоть прахом.

– Кто дал тебе право – судить? Нелюдь – ты.

– Я? Да, нелюдь. – Атаман неторопливо снял очки, навис над Равилем изуродованным лицом, дыхнул кислой медью. – А право у меня есть, поверь. Даже не право – миссия! Мы очистим это проклятое место – и когда последний человек уйдет отсюда прочь, оно схлопнется, как бумажный пакет. И освободит мою душу из этой гниющей скорлупы!

Он с силой провел пальцами по щеке, оставляя на коже кровоточащие борозды.

– Нас было тринадцать в пожарной бригаде, и мы первыми подошли к реактору. Ни инструктажа, ни спецодежды, бросили как котят – локализовать, задержать, ждать подмоги. Теперь и вспоминать не о чем, дело забытое… а только из тринадцати я один не скопытился в первый же год. Двадцать лет провалялся в госпитале. Плавал в боли, молил о смерти. А она не шла!

Атаман рванул рукой ворот, словно ему стало трудно дышать.

– Вот и привезли меня сюда умирать. Вышвырнули из госпиталя домой, чтоб статистику смертности не портил. Но когда случилась Та Ночь, я встал, слышишь, встал, потому что услышал глас. Потому что понял, ради чего превозмог все муки. Под Колпаком не место для людей, лейтенант. И мы – не банда! Спору нет, многих грешников под мое начало как магнитом тянет, на многих кровь, но мы искупления ищем. И доведем дело до конца. Тебе в одиночку нас не остановить. Ведь мы – воины Господни!

Равиль смотрел Атаману за плечо. Рядом с Андреем Мусаевичем встал Герасимов, бывший председатель колхоза «Верный путь». Мародеры сожгли его в сарае, приперев двери досками. Герасимов погрозил мясистым пальцем. Не подведи, Шарипов, татарская твоя душа.

Из тумана выходили один за другим люди, которых Равиль уважал и любил, ради которых делал то, что делал все эти годы. Прозрачные фигуры замирали на черном склоне, кто вблизи, кто в отдалении.

– Я. Не. Один! – произнес Шериф отчетливым шепотом. – Сдавайте. Оружие.

– М-м… – Атаман, горько усмехнувшись, понимающе покачал головой. – Тогда собирай свою армию, лейтенант. Самое время!

Поднялся и кивнул своим:

– Кончайте его, братцы.

18

Небо

Что-то мохнатое ткнулось Равилю в щеку. Теплым дыханием согрело лицо.

– Шайтан, – улыбнулся он. – Шайтан, дружище!

Равиль обнял руками прозрачную шею верблюда, и тот потянул вверх, помогая встать. Колени подгибались, и Резеда поддержала его, стараясь не касаться искалеченной спины. Шериф перекинул ногу через хребет Шайтана, ухватился за горб, и верблюд качнулся, как корабль, отходящий от пирса, оперся на одну, потом на другую ногу и медленно поднялся.

– А где…

Дорожка из осиновых стволов, перевязанная надежной капроновой веревкой, уходила над Летянкой в туман – неестественно, как по линейке, перечеркивающий темную реку. Сотни прозрачных фигур собрались вокруг Равиля, и он ощутил, как наполняется, напитывается исходящей от них приязнью и благодарностью.

Над головой сиреневым цветком дышало небо. Колпак в середине оказался дырявым, и в круглое окно над четвертым кругом смотрела бесконечность.

Резеда взяла Шайтана под уздцы. Андрей Мусаевич встал справа от Равиля, Герасимов – слева.

Резеда шагнула вперед, и Шайтан послушно двинулся за ней.

– А где?.. – в последний раз обернулся Равиль.

У опоры моста мертвой змеей лежал кнут, треххвостье на его тонком конце пропиталось темной кровью.

Они ушли, сказал Герасимов. Не беспокойся, они совсем ушли.

19

Мертвецы

Григорий туго перетянул голень мокрым бинтом.

– Водка осталась еще? – спросил он у копающегося в рюкзаке Петра и опустил порванную штанину. Тот молчал. – Оглох? Я говорю – водка есть? – Григорий оглянулся через плечо и вздрогнул.

Петр стоял, замерев, с протянутой бутылкой в руке и шальными глазами смотрел туда, где Евсей беседовал с ментом. Рядом стиснул кнут побелевший Гаврила.

Чувствуя хруст каждого шейного позвонка, Григорий повернул голову.

Вокруг сидящего над ментом Евсея стояли пятеро.

Слепо чесал бороду обожженный Юрок. Хлопал по ладони обломком стрелы залитый кровью Егор. Растирал обрубок мизинца Степан. Гладил замаранный бурым живот Стас.

Пятый, одетый в камуфляжную куртку и штаны, стоял на одной ноге и выливал воду из бродня. Голова его была сплошь покрыта темно-зелеными нитями, они запутались в рыжих волосах, налипли на щеки и лоб, свисали пышными усами и эспаньолкой.

– Матерь Божья, – хотел выдохнуть Гаврила, но язык прилип к небу, и воздух вырвался изо рта невнятным мычанием, когда пятый улыбнулся и утер от тины лицо.

Лицо охотника, убитого по пьяному спору в егерской избушке. Лицо, которое уже восемь лет как исчезло в безымянном болоте.

Рыжий распахнул куртку. В груди зияли три отверстия.

– Кончайте его, братцы, – поднялся Евсей.

Развернулся и, не видя окруживших его мертвецов, пошел прочь.

Мимо замерших истуканами детей, мимо перемолотых, покромсанных кузовных металлом тел, мимо окровавленных лиц, мимо пожилой женщины, неестественно склонившей набок голову.

– Тварюга! – вышел из ступора Петр. – Их-то зачем привела? – заорал он и швырнул в женщину бутылкой. Стекло прошло насквозь изломанную грудину, упало на угольный рафинад, заскрипело по песку. – Стреляй, Батя! Стреляй! – заорал что есть мочи Петр. – Они тут повсюду! – крикнул он, тыча пальцем в прыгающих с кочки на кочку, бегущих к черному песчаному берегу истерзанных ребятишек.

Евсей выдернул из кобуры пистолет и начал палить в пустоту.

– У него ружье! – взвизгнул Григорий, глядя, как медленно поднимает карабин рыжий охотник.

Воздух наполнился гудением, которое стремительно упало до комариного звона.

В три прыжка Петр оказался подле Евсея. Схватил его в охапку и заорал, перекрывая писк:

– Валим, братцы!

Евсей попытался отмахнуться, но Петр упрямо волок его к мосту.

– Я так не уйду! Он мне за Егора должен! За Егора! – прорычал Гаврила. Прянул с места, оттолкнув на ходу кого-то невидимого, и побежал к распластанному менту.

Пуля свистнула, размолотила в пудру аспидный рафинад и выбила пыльный фонтанчик у ног Григория. Раз, подумал он, вспомнив марку карабина.

– У него еще четыре патрона! Ходу, Петр, ходу!

Грохнул еще выстрел, и Григорий втянул голову в плечи. Ноги, не чувствуя боли, понесли его к мосту. У самой реки за спиной раздалось:

– Гриня! Помоги! – Гаврила крутился волчком и отчаянно тряс кнутом, зажатым в ладони. – Она меня укусила! Змея! Она укусила! Отруби ей голову!

Григорий оглянулся. Рыжий упер приклад в песок и, закинув голову, хохотал. Хлопал ладонью по ляжке, тыкал пальцем, указывая на беглецов слепому Юрку.

– Убери ее! Отрежь ей башку! – голосил Гаврила.

Григорий опрокинул его наземь, придавил коленом руку и плашмя сильно хлопнул тесаком по кулаку. Разжал сведенные судорогой пальцы, дернул кнут на себя и швырнул его в сторону.

– Давай за мной!

Вслед им несся хохот мертвого охотника.

Плотная стена тумана, делящая мост надвое, облепила тело. Ноги увязли в киселе, он закупорил уши, забил ноздри, набрался в рот. Задыхаясь и стискивая канатный поручень, Григорий толкал свое тело вперед. Позади сопел и отплевывался Гаврила.

Вдруг по глазам ударили свет и яркая зелень. Как поднявшийся со дна ныряльщик, Григорий хапнул полную грудь воздуха. Чистого, вкусного, пропитанного озоном и корицей воздуха.

– Представляешь, полный автобус детей. Водитель и две воспитательницы, – закончил Петр.

Гаврила тупо уставился на расположившихся у моста Петра и Евсея. Вытянувшись в полный рост, закинув руки за голову, они лежали, как на пикнике, смотрели в Купол и мирно беседовали. Будто и не было рыжего охотника, не было мертвых братцев на том берегу и ничего не было – только тихое журчание речки, упругая луговая трава и мягкий, льющийся сверху желтоватый свет.

– Странное дело, – приподнялся на локте Евсей, – ты такие ужасы рассказываешь, а мне, – сорвал он травинку и сунул в рот, – не страшно. Не жалко и не горько. Мне хорошо. Словно в госпитале, – зажмурился Евсей и улыбнулся, – словно эйфоретиками обкололи.

Гаврила вдруг ощутил, что ему и самому стало светло и покойно, как в прохладную ночь под пуховым одеялом, и губы сами собой растянулись в улыбке.

– Батя, – подал голос Гаврила, – ты на руки свои погляди!

Евсей провел кончиками пальцев по зарубцевавшимся язвам и поднял глаза. Кровяных прожилок в его белках почти не осталось.

20

Зеркало

– И чего ты расселся? – облокотился Петр о перила. – Пойди пожрать поищи.

Гаврила нехотя поднялся с завалинки. Натруженные к вечеру ноги ныли, но той приятной усталостью, что бывает после хорошей банной парки.

– Как Батя? – кивнул Гаврила на сидящего за низким столиком Евсея.

– Молчит, – пожал плечами Петр. – Сказал только, чтобы дом обыскали и подворье. Воду из колодца брать побрезговал.

Евсей не проронил ни слова с тех пор, как они заметили на пригорке одинокий дом за плетеной оградой. Крашенный белой краской, со всеми своими резными наличниками и оранжевой черепичной крышей, он смотрелся пряничным домиком посреди золотых пшеничных полей. Пустое и словно недавно покинутое жилье не заинтересовало Атамана. Он прошел мимо колодца с опрокинутой вверх дном кадкой, мимо брошенных за калиткой деревянных грабель, мимо детских веревочных качелей, остова турника и остановился перед одинокой грушей, растущей во дворе. Сел за низкий столик в ее тени, ссутулился и подпер кулаком подбородок. Он молчал и, казалось, что-то слушал в наставшей тишине.

Из дровяника раздался грохот падающих поленьев, а потом сдавленный мат Григория.

– А это у тебя что? – Петр кивнул на тускло поблескивающий кругляш.

– Зеркало. – Гаврила удивленно посмотрел на вещицу. Он сразу и не понял, что машинально крутит в руках, вспоминая картинки прошедших суток, пытаясь найти в переполнявшем его умиротворении отголоски боли и горечь потери. – Тут валялось, на скамейке.

Петр сдвинул брови:

– Мы не мародеры.

– Я в дом снесу, – кивнул Гаврила и поднялся на крыльцо. Прошел сени, ступил в комнату и остановился у окна внимательно рассмотреть находку.

Зеркало было простое, не зеркало даже, так – стекляшка в грубой деревянной оправе. Амальгама давно вытекла сквозь трещины, а то, что осталось, рисовало на поверхности радужные пятна.

Красный, оранжевый, желтый.

Каждый охотник, желает… Охотник?

Косые щербины на оправе заплясали, и вдруг привиделось – миниатюрные кони на деревянном кольце; кони, мчащие наперегонки, брыкающие диковинные травы. Они манили взгляд не то красивой работой, не то бисеринами ярких камней в выпученных глазах, манили разом, все, калейдоскопом, табуном.

Каждый охотник желает знать…

А потом их деревянные губы хором фыркнули и заржали.

– Гаврила! Га! – рявкнуло и прокатилось знакомым голосом, потекло патокой. – Врррии! Лла-а! – зашумело летучими мышами под крышей сеней.

Гаврила сжал зеркало. Стиснул белое как мел отражение. Раздался глухой хлопок. Кровь с порезанных пальцев замарала штаны.

Стекло лопнуло вместе с оконным. Осколки посыпались на пол.

– Гав-ря. Гав.

Было не страшно, было больно. Гаврила растопырил пятерню и уставился на залитый кровью треугольник, вонзившийся в пальцы. В осколке зеркала отражался кусок лица. Чьего-то знакомого лица. Лица его…

– На тропу встаю я воина света…

– Ты – пал! О-шиб-ся! Ус-лышь!

– Сохрани, помилуй, укрепи!..

…Наступившая тишина завалила комнату. Гаврила открыл глаза. В пятерне все так же мутно поблескивал кружок амальгамного болота.

– Чего ты хочешь, а? – крикнул он мутному отражению левого глаза. Зеленая уставшая радужка, окруженная пурпурными прожилками белка, смотрела с той стороны напуганно и жалко.

– Слышь, Евсей, да тут целый огород! Картоха, огуречики с помидорчиками! – снаружи подал голос Петр. Помолчал, не дождался ответа и крикнул: – Ну, как там, Гаврила? Нашел чего?

– Нет пока. – Гаврила дохнул на зеркало, протер рукавом и положил в ящик буфета. Дрожащими пальцами утер пот с лица.

– Что ж ты так долго, Гавря? – раздалось сзади.

На деревянных ногах Гаврила обернулся. Посреди горницы стояла его сестра.

Юная, красивая, такая, какой он помнил ее до болезни.

– Оля? – опешил Гаврила. Кто-то на границе сознания заколотил в рынду, замахал флажками, выдал в эфир SOS, но приятная теплая волна закрутила, смяла впередсмотрящего, накрыла с головой.

– А я тебя жду, – улыбнулась девушка. – Узлов вот навязала, – подняла она глаза к потолочной балке. – Это же ты меня научил. Как с армии вернулся. Помнишь, Гавря?

Гаврила сморгнул накатившие слезы и посмотрел наверх.

Там, на люлечном ушке посреди потолка, висела петля.

21

Колодец

Петр плеснул остатки керосина на крыльцо, закрутил по-хозяйски крышечку на канистре, убрал в рюкзак.

– Готово? – спросил Петр у Григория. Тот протянул бутылку. Петр пощупал торчащую из горлышка тряпку, неодобрительно цокнул. Смочил ее получше и подставил под зажатый в ладонях Григория огонек. Тряпка словно нехотя занялась, зачадила.

– Скажешь чего? – посмотрел Петр на командира. – Ну, нет так нет. Земля тебе пухом, Гаврила. Колпак тебе дымом. – Петр размахнулся и что есть силы швырнул бутылку, метя в окно. Горящая бутыль описала дугу в темнеющем воздухе и вспыхнула, разбившись о пол комнаты. Огонь загудел, взметнулся к потолку, выпустил широкие языки наружу, облизал резные наличники.

Григорий перекрестился.

Желтое пламя поедало пряничный домик изнутри.

– Пойдемте, – тихо сказал Евсей.

Шли молча. Серые колосья ржи сменились кустарником. Потом вдоль дороги поплыли островки подлеска.

Часа через три дорога сменилась раскисшей колеей, а затем и вовсе пропала. Уткнулась в болотистую низину.

– Гляди-ка, комары! – Петр хлопнул себя по загривку. – Вот ведь живучие твари, даже Колпак им не указ.

– Нам тоже не указ, – мрачно возразил Григорий, выдирая сапог из чавкнувшей жижи. – Батя, давай к тому холму, и заночуем. А то увязнем тут к едрене-фене.

Пока разжигали костер, пока пекли нарытую картоху, Евсей, уронив голову, молча пил последнюю водку. Братцы даже не заметили, когда он уснул. Уснул как был, сидя.

Первое, что услышал Евсей по пробуждении, было смачное Петрово:

– И биться сердце перестало!

Евсей с трудом разлепил ресницы.

В кирпичном рассвете фигура Петра казалась призрачной. Он, не шевелясь, смотрел на восток. Там, за идущим вдаль пшеничным полем, высился холм. Игрушкой на нем красовался пряничный домик.

Тот самый.

Когда они вошли в пустынный двор, то убедились: все осталось на месте. И колодец с кадушкой, и качели, и брошенные грабли. Грушевое дерево все так же кутало тенью низкий столик.

В горнице все так же болтался в петле Гаврила.

Во рту у Евсея пересохло:

– Воды дай, – он протянул руку.

– Кончилась, – сухо, шершаво обронил Григорий. – Я сейчас наберу.

Когда снаружи заскрипел колодезный ворот, Евсей пошатнулся. Оперся о покрытый олифой дверной косяк. Петр подхватил Евсея под локоть и вывел на улицу, усадил ослабшего Атамана на завалинку.

– Надо сжечь, – осипшим голосом произнес Евсей. На лавке лежало маленькое круглое зеркальце. – Еще раз.

– Так соляры больше нет, – потер ухо Петр. – Закапывать придется.

– Сжечь, – упрямо повторил Евсей и уставился на него невидящим взглядом.

– Батя! – взорвался Петр. – Соляры ж, говорю…

Григорий вцепился в край колодца и громко фыркнул.

Прыснул, залился тонким визгливым смехом.

– Соляры! – хохотал он, утирая слезы, выдыхая и рыча. – Со! Ля! Р-ры!

Перед ним стояла колодезная кадка, полная керосина.

Максим Кабир

Океан

Лазар никогда не покидал пределов города и потому не мог до конца осознать, насколько странное это место. Конечно, он читал книги о шумных мегаполисах, купающихся в неоновом свете, или о деревеньках, окруженных зелеными просторами. Маленький лобастый телевизор транслировал фильмы и сериалы, в которых к пушистым облакам взмывали небоскребы, плескался голубой океан, а по пляжу бежала невероятной красоты девушка в красном бикини. Океан, купальники и широкие площади столиц были для Лазара такой же фантастикой, как холмы Средиземья.

Начнем с того, что в городе Лазара месяцами не видели солнца. Серая муть клубилась над невзрачными черепичными крышами днем. Тучи будто намалевали на театральной кулисе, и с тех пор прошло так много времени, что кулиса частично сгнила. Зато ночью смог рассеивался и луна заглядывала в окна. Она была желтой и пятнистой, как кариозный зуб, а в полнолуние она и пахла, как зуб; ну или что-то иное распространяло по узким извилистым улицам сладковатый запах тухлятины. Дома стояли так тесно, что можно было прошагать город по кровлям, от консервной фабрики до крематория и от крытого рынка до заколоченной церкви. Но большинство муниципальных законов касались именно крыш, и никто не осмелился бы на такую прогулку. Перестраховываясь, бабушки рассказывали внукам про Черепичных Обжор, Костяного Верхолаза и – бр-р! – Дымаря; дети с материнским молоком впитывали страх перед всем, что сверху, что выше чердаков. Но на чердаки тоже никто не поднимался. На чердаках постоянно скреблось и шепталось, оттого квартиры на последних этажах стоили копейки.

Сквозь город протекал черный канал, окантованный осклизлыми булыжниками и позеленевшими перилами, в его устье находился магазин антикварных игрушек, но о нем я не хочу говорить. Старинные дома зарастали лишайником. По проулкам плыл туман, в его ядовитых испарениях кишели вездесущие крысы и еще разное.

Все без исключения жители появились на свет в роддоме со стенами, выложенными из пенобетона, – или же в своих крошечных лачугах, в обшарпанных ванных, в затхлой воде, выцеженной из ржавых кранов. Они учились – или же будут учиться – в школе, огороженной тройным забором, в холодных классах с постоянно гаснущими лампочками (во мраке учащиеся прижимаются друг к другу, а педагоги бормочут испуганно на несуществующем языке, и электрик крестится, спеша по коридору, и смешно спотыкается).

Город гордился своим двухсотлетним университетом. Приземистые корпуса располагались на южной окраине. Вуз снабжал город специалистами: врачами, учителями (теми, что бормочут на несуществующем языке), инженерами.

Вы должны понять, что люди не покидают малую родину, и не спрашивайте почему. Не спрашивайте, что случится, если какого-нибудь глупенького мечтателя поманят небоскребы в телевизоре, океан или девушка в красном купальнике.

Цыц!

Здесь были офисы, напичканные современной техникой, жужжащие и пахнущие так же, как офисы в любом другом месте, но щупальца миазмов искали вход в вопиюще светлые офисные ячейки, осторожно ощупывали стеклопакеты; в стены за пластиковыми панелями вмурованы раковины устриц и человеческие зубы. Здесь были роскошные рестораны со вкусной едой и живой музыкой, но сразу за ними скрипел дремучий лес, и официантки старались не смотреть на корявые сосны и не зацикливаться на совах.

Никто не смотрел в проулки. Никто не думал о совах.

Да, вы можете родиться здесь, сделать карьеру, состариться и умереть, и вас сожгут в печи в славном сосновом гробу. С возрастом вы начнете сомневаться в реальности океана, широких площадей и красных купальников. Вполне допустимо, что за лесом ничего нет, и железнодорожные рельсы в десяти километрах от города просто обрываются. А цирюльник и гинеколог врут, пройдохи, что бывали в столице.

Здесь очень многое похоже на бутафорию. Как мороженщик, у которого нет ни ногтей, ни лунок для ногтей на пальцах, или как кинотеатр, который крутил один и тот же фильм про девочку-циклопа, перемещающую толстых кукол так и сяк, черно-белый фильм из дохристианских, доисторических эпох.

Лазару исполнилось пять, когда умер отец. Это была хорошая смерть – так говорили местные о смерти от естественных причин (в данном случае от рака). Лазар жил с матерью в относительно большой квартире. Мать пропадала допоздна на работе. Она трудилась секретаршей в громадном гранитном здании на проспекте Ревнителей – в мэрии. Любопытно, что никакого мэра не было в природе. Раз в пять лет депутаты отпирали дубовую дверь, разгоняли фонариками мрак, усаживали за стол ростовую куклу, забирали куклу-предшественника, изжеванную и покрытую гноем, и тихонько удалялись.

Так выглядела здешняя смена власти.

В сумерках Лазар взбирался на подоконник и смотрел, как передвигаются слои тумана, как накрапывает унылый дождь или падает снег, больше похожий на пепел. Он ждал маму, и он повторял: «Я люблю тебя». Стискивал кулаки и говорил: «Я люблю тебя».

Маленькие ритуалы крайне важны, если Бога нет.

Вы, наверное, решили, что этот город населяли мрачные и жестокосердные типы, но поспешу вас разубедить. Люди здесь жили добрые, по-своему веселые. Семья Лазара – семья с одним ребенком – была скорее исключением. Правилом считались многодетные семьи, сплоченные, неразлучные. В городе не было одиночек. Вообще. Статистика разводов поразила бы вас, ибо тут никто не разводился. Стариков оберегали как зеницу ока, за ними ухаживали, их носили на руках. Молодежь рано связывала себя узами брака, к двадцати пары обзаводились малышами; студентки ходили на лекции с грудными младенцами или с красивыми округлыми животами. Беременность подразумевала свадьбу, а свадьба – скорую беременность. Семейное насилие каралось ровно так же, как и везде по стране, но проблемы такого рода в городе не существовало.

Парадоксально: здесь целовались и признавались друг другу в любви в три раза чаще, чем в городах, озаренных солнцем.

«Я тебя люблю», – шептала пожилая женщина своей почти столетней матери.

«Я тебя люблю», – порывисто выдыхал мальчик под сенью буков, и девочка падала в его объятия.

«Он меня любит!» – радостно восклицала старшеклассница, показывая подругам записку с робким признанием.

Все шло своим чередом. Лишь однажды привычный уклад дал сбой. От удивления хозяйка перманентно пустующего пансиона выронила вязанье. У нее появились постояльцы! И они не были агентами спецслужб или коммивояжерами, все-таки изредка посещавшими город. Они планировали жить здесь, словно не замечали, как извиваются тени деревьев, как омывает ручей коровьи черепа, как злобно глядят на прохожих замшелые маскароны.

Известие быстро облетело город: от консервной фабрики до крематория, от крытого рынка до заколоченной церкви. В апартаментах с видом на канал поселились замкнутый молчаливый мужчина и девочка, ровесница Лазара.

«Он что-то натворил, – рассуждал цирюльник, орудуя утюжком. Лазар катал по мозаичному полу парикмахерской грузовичок, пока маме делали прическу. – Там, – цирюльник кивнул на густой туман за витриной, – он влип в неприятности и теперь прячется».

Проходя мимо пансионата, Лазар с интересом рассматривал единственное горящее окно.

В сентябре директор представил классу новую ученицу. Ее звали Эва, и она была хромоногой. Тушевалась и дрожала под пристальными взорами шестиклассников – и схоронилась в полумраке галерки. На перемене все обсуждали дырявый свитер новенькой, заячью губу и горб, хотя никакого горба не было. Свитер и губа были, а горб они пририсовали.

Эва стала частью теней на задней парте, но не частью класса. Подростки переживали первую любовь и не находили время даже поиздеваться над хромоножкой. Что касается Лазара, он был влюблен в актрис из телевизора и в амазонок из библиотечных книг.

Осенью и зимой школьники посещали бассейн, приютившийся у древней водонапорной башни. Таинственное место с гулким глумливым эхом в пустых помещениях. Тренер не сводил с детей глаз и в душевых включал громкую музыку, отвлекая подопечных от ласковых голосов из сливов. Мари, дочь инкассатора, как-то сказала одноклассникам, что тело Эвы испещрено синяками.

«Она, наверное, очень неуклюжая», – вздохнули школьники.

На заплесневелой холстине экрана в безлюдном кинозале одноглазая девочка играла с поломанными куклами, ее глаз вращался против часовой стрелки.

В сочельник дети возвращались из бассейна, желтый автобус развозил их по домам. Звучали рождественские гимны, водитель по имени Антал подпевал радио. В салоне оставались Эва и Лазар и близнецы Манойлович. На каменном мостике, перекинутом через ручей, автобус заглох. Лазар поскреб заиндевелое стекло и увидел бурелом, напоминающий свалку грудных клеток, и сучья, торчащие так и эдак, и смутные фигуры на берегу. Радио зашипело взбешенной змеей. Ветер ударил в борт автобуса, по мосту поползли тени.

– Человек-Из-Пепла! – воскликнул Тамаш Манойлович.

– Человек-Из-Пепла – сказка, – возразил Жужа Манойлович.

– Тогда что это такое? – Тамаш ткнул пальцем в окно.

Сгусток тьмы, ледяной, чуждый всему живому, отпочковался от леса и пер к автобусу, к маленькому аквариуму, наполненному светом и биением детских сердец.

Близнецы уставились испуганно на Эву. Девочка мелко тряслась.

– Вылезай! – крикнул Тамаш.

– Убирайся прочь! – крикнул Жужа.

Будто это она пригласила из чащобы мыслящую тьму.

Лазар вжался в сиденье, и тут старый неповоротливый Антал соскочил с водительского кресла, метнулся по салону и упал на колени перед Эвой. Он схватил ее за руку…

«Он ее выбросит! – подумал Лазар. – Отдаст на съедение ночи!»

…Но Антал заглянул Эве в глаза и сказал чистым громким голосом:

– Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, маленькая.

Все кончилось в тот раз. Забренчали рождественские колокольчики, загудел упруго двигатель. Тьма всосалась в хилый березняк. Автобус поехал по узким улочкам, и никто больше не вспоминал о случившемся.

И Эву выбросили из головы, когда она перестала приходить в школу весной. У города были свои проблемы (проблемы с крысами и арлекинами), чтобы заботиться еще и о чужаках. Видать, отец затосковал по солнышку и забрал Эву в другой неприветливый город, в другую школу, где ей также не будут рады.

Очередную ростовую куклу вволокли в дурно пахнущий кабинет и объявили мэром. В ту ночь кинотеатр, крутивший один и тот же фильм про девочку-циклопа, сгорел, и многие восприняли это как добрый знак. Город жаждал перемен, и перемены случались, пусть и медленно, едва уловимо.

Тамаш и Жужа Манойловичи, например, уехали в столицу, поступили в университет и присылали родителям письма и фотографии. «Это чучела на фотографиях», – хмурилась их бабушка, но, вооружившись увеличительным стеклом, исподволь соглашалась: «Нет, живые, настоящие».

Горожане смотрели, разинув рты, как на пепелище возводят – немыслимо! – здание из стекла и бетона. Каркали, здание провалится сквозь землю, в пустоты под площадью, но оно стояло себе, отражая плавное течение вод в канале. И в нем поселились люди с широкими улыбками и хорошими снами.

Что касается Лазара, он стал единственным студентом литературного факультета, его преподавателями были лучшие поэты и писатели города. Мать всплескивала руками: так ты никогда не женишься! «Мне и с тобой хорошо», – отвечал Лазар. Худенький мечтательный мальчик превратился в долговязого мечтательного паренька. Ко второму полугодию он уже подрабатывал в книжном магазине. Он был слишком нескладен и некрасив, чтобы нравиться слабому полу, и потом, он сочинял рассказы, а это, как вы понимаете, не увеличивает шансы на успех у женщин.

В рассказах Лазара шумел океан, простирались бескрайние прерии, и загорелые красавицы бежали по пляжу. И пока вы не записали Лазара в число непризнанных гениев, уточню, что его проза была топорной, напыщенной и наивной.

У него имелись приятели, но не было настоящих друзей: ровесников интересовали лишь собственные семьи и вопросы финансов.

В день, когда мама узнала, что смертельно больна, Лазар взял из магазина книгу, осыпающуюся засушенными листьями, расплюснутыми пауками и ресницами. На пожелтевших страницах разворачивалась полная умолчаний и недомолвок история города. Лазар пролистал от конца к началу и дотронулся пальцами до гравюры. Рисунок изображал основателей: пять семей на фоне кибиток и леса. Суровые бородатые мужчины крепко обнимают жен, жены держат в охапке детей, а позади поселенцев – сосны и еще что-то, прячущееся за деревьями.

– Человек-Из-Пепла, – прошептал Лазар, обводя ногтем тощую фигуру.

Трель телефона заставила подпрыгнуть.

– Алло? Сейчас! Мам, это доктор Дьюла!

Промелькнуло прохладное лето. Мама худела стремительно. Она испытывала сильные боли и больше не ходила на работу, но единственное, что ее волновало, – будущее сына.

– Обещай мне! Обещай своей матери!

Он пообещал.

В понедельник он заговорил с первой вошедшей в магазин девушкой, благо, было темно, и он не сразу рассмотрел, какая она хорошенькая, а то испугался бы. Девушку звали Вивианна. Прижимая к груди кулинарную энциклопедию, она сказала:

– Ладно. Приходи за мной после девяти. Я работаю в «Трех карликах» официанткой.

Через месяц они сыграли скромную свадьбу – такие дела делались быстро в городе, окруженном лесом. Мать стошнило за праздничным столом, но она была счастлива. «Теперь все образуется», – сказала она. И вскоре умерла в муках, умерла хорошей смертью, как это называлось здесь.

В брачную ночь Вивианна скинула платье и была красивой, словно луна – не та луна, что царила над черепичными крышами, желтая и гнилая, а луна из телевизора, серебряная, драгоценная.

Лазар завязал ей глаза и попросил представить яхту в океане, качающуюся палубу под ногами, «чаек над нами, чаек над нами, чаек». Она сказала, снимая повязку: «Это глупо».

Вивианна заставила его уволиться из магазина. Тесть утроил Лазара на полставки в престижную компанию, поставляющую горожанам питьевую воду, и там был нарисованный океан на окне, а если приблизить лицо к фальшивым волнам, можно было увидеть настоящий пейзаж снаружи, увидеть коряги, болота и непролазный лес.

Лазара лишали премии за нерасторопность. Он запирался в туалете, чтобы почитать. Вивианна не любила, когда при ней читают. Она говорила: «Развлекай меня, ты же мой муж».

– Странно, – за ужином сказал Лазар. – В этом городе люди так любят своих родителей, супругов и детей, но совсем не уделяют внимание посторонним. Я живу в доме двадцать лет, и так и не познакомился с соседями.

– Зачем любить посторонних? – удивилась Вивианна. – Любви слишком мало, чтобы тратить ее на других.

Весной она послала Лазара в больницу – одну из новых больниц, отнявших территорию у старинных особняков. Медсестра вручила баночку: «Вы знаете, что нужно делать». Лазар думал о блондинке в красном купальнике, мастурбируя.

– Мне жаль. – сказал молодой доктор по фамилии Вайор. Он смотрел на Вивианну, не на Лазара. – Сперма стерильна. Вы не можете иметь детей.

Вивианна вскрикнула, как ворона. Некрасивые звуки жили в совершенном теле.

– Давай возьмем ребенка из приюта, – утешал ее Лазар по дороге домой.

– В городе нет приютов!

– Мы съездим в другой город!

– В какой еще другой? – она рыдала, и пинала его, и била по щекам, и больше не занималась с ним сексом.

Он напивался в кабаке и приходил к «Трем карликам» понаблюдать, как жена маневрирует между столиками, легкая и прекрасная, как болтает с поваром или приносит Вайору пирожные. Доктор Вайор постоянно захаживал в «Карлики». Он был холостяком, но его любили медсестры, даже замужние.

«Мы что-нибудь придумаем», – говорил себе Лазар. Он решил написать роман и прославиться. Увести супругу к морю… почему нет? Зазевавшись, он оскользнулся на льду и едва не сверзился в канал. Съехал по пологому бережку, сел задницей в конский навоз.

Дома Вивианна одарила презрительным взглядом, хлопнула дверью, уединяясь в спальне.

На годовщину свадьбы Лазар купил колье. Пришлось продать семейные реликвии, материнские украшения, пыльные гримуары, доставшиеся от отца.

Ужинали в ресторане, украшенном праздничными тыквами. Глаза Вивианны переливались, как камни, быстрые пальчики теребили колье. Она сказала:

– У меня тоже есть сюрприз для тебя. Давай прокатимся.

Над рестораном торчал желтый клык луны. Крысы шмыгали по мусорным кучам. В опасной близости находился магазин антикварных игрушек, но о нем ни слова.

– Это кто там, за контейнерами? – Лазар прищурился. – Док Вайор?

– Поехали, – поторопила Вивианна, садясь за руль.

Автомобиль петлял запутанными улочками в северной части города. Большинство домов здесь пустовало, в распахнутые окна, как псиные языки, выплескивались занавески, словно промозглый ветер дул из бесхозных квартир. Вивианна припарковалась у билборда, рекламирующего кошачий корм.

– Это пришпилено к витрине в конце проулка, – оглаживая колье, она указала налево. – Иди.

Он улыбнулся растерянно, глупо так улыбнулся, и вышел в ночь. Палая листва шуршала под подошвами. Фонари освещали маршрут. Когда-то тут были пабы и гастрономы, но теперь лишь тьма обитала за грязными стеклами, и всякая дрянь ползала по старомодной барной стойке. Лазару померещилось, что столы с поставленными на них перевернутыми стульями – это рогатые тролли, караулящие путника. Он поежился, подходя к галантерее, которой заканчивался проулок. В устье топорщились лысые деревья, точно огромные пауки.

Двери магазина были стянуты цепями, к витрине прилип бумажный прямоугольник.

Лазар сорвал записку, и в этот момент позади зарычал мотор. Автомобиль сорвался с места. Вивианна умчалась, бросив его на краю леса.

– Что за шуточки? – Лазару стало холодно и страшно, стало так одиноко, что слезы потекли по щекам. Он не желал читать короткую фразу на бумажке, но он прочел.

«Я не люблю тебя».

– Нет, нет, нет…

«Я не люблю тебя».

«Не люблю».

Фонари погасли. За стеклами Лазар увидел манекенов. Они притаились во мраке, в пыли и паутине, и подсматривали. Их конечности изгибались под дикими углами, а напомаженные губы хищно ухмылялись.

Но не пластиковые соглядатаи испугали Лазара.

Он услышал скрип, кряхтение, оглушительный треск – что-то приближалось из чащи, ломая сучья, выкорчевывая кусты. Нюх уловил запах костра, прогорклый запах дыма. Лазар остолбенел, способный лишь моргать. Почувствовал привкус пепла на языке, словно он лизал пепельницу. Пепел на небе, в пересохшем туннеле горла, в легких и в желудке.

Он закричал.

И кто-то вцепился ему в локоть, развернул, растормошил. Незнакомец скинул капюшон, оказавшись незнакомкой, молодой некрасивой женщиной с лицом, изувеченным заячьей губой.

«Эва?» – хотелось заорать: беги отсюда, спасайся, не то Человек-Из-Пепла заберет нас обоих! Но Лазар онемел.

За спиной ломались тонкие деревца, что-то шло через подлесок, и вонь костра усилилась. Какую дрянь они жгут? Шерсть? Нелюбимые игрушки? Ненужных людей?

На груди Эвы шипело радио. Ему в унисон шипели манекены в галантерее. Эва посмотрела Лазару в глаза, зажмурилась и снова посмотрела.

– Я люблю тебя, – тихо сказала она.

Это была правда – если Лазар мог различить правду среди плевел лжи.

Шум резко прервался. Вспыхнули фонари, манекены нехотя уползли в свои пыльные гнездилища. Лазар отпрянул, его стошнило черной слюной и черной желчью, моллюсками и комьями пепла.

Эва участливо похлопала по плечу. Радио больше не шипело. Оркестр играл бибоп. В лабиринтах промзоны она расскажет Лазару, что отыскала его с помощью радио. Эва не вспомнила одноклассника, и они познакомились заново в смрадном тумане.

– Тебе нравится джаз?

– Я никогда его особо не слушал…

Эва жила в коморке с видом на консервную фабрику. Стены украшали размытые фотографии. Горожан снимали исподтишка, без их ведома.

– Эти люди в опасности. – сказала Эва, снимая ветровку. – Они могут остаться одни, овдоветь, осиротеть, их могут предать и выбросить.

Лазар понял, почему в городе нет одиночек. Он нашел свой снимок среди прочих: лохматый замечтавшийся парень читает книгу на парковой скамейке.

– Мне надо покормить отца, – сказала Эва.

Исхудавший старик ел из ложечки и обеспокоенно косился на гостя. Он растерял разум, забыл все слова, кроме двух: «Прости меня». Он повторял опять и опять, трогая дочь за руку сухой своей лапкой: «прости меня», «прости меня», «прости меня».

И она прощала опять и опять.

Глядя на Эву, Лазар видел океан, и красные купальники, и серебряную луну.

Это был странный город, если только вы не родились здесь и не прожили достаточно долго, чтобы вникнуть в его хитрые правила, научиться не думать о совах и избегать подворотен. Два человека, навеки вычеркнутых из памяти соседей и близких, бродят в тумане и прислушиваются к гитарам и саксофонам. Они носят джаз на груди, а океан в сердце, и тьма расступается.

Слишком много любви. Хватит на всех.

Примечания

1

В отличие от прочих этот афоризм принадлежит Н. И. Жинкину.

Content

Наваждение: лучшая фантастика – 2022

Евгений Лукин Наваждение

Сергей Лукьяненко Дураки и дороги

Сергей Недоруб «Лунарушка»

Эльдар Сафин Внуки блокчейна

Марина и Сергей Дяченко Масштаб

Леонид Каганов Время было

Михаил Гаёхо Человек послушный

Юрий Бурносов Вещички покойника

Сергей Лукьяненко Крыса и пес

Андрей Лазарчук Побочный эффект

Алексей Пехов Дневник на океанском берегу

Иван Наумов, Александр Сальников Те, кто ушел

1 Хоровод

2 Яма

3 Бинты

4 Графинчик

5 Лампасы

6 Укроп

7 Грифель

8 Копыто

9 Нечист

10 Цирк

11 Самопал

12 Снег

13 Переход

14 Лица

15 Коровник

16 Разлом

17 Мост

18 Небо

19 Мертвецы

20 Зеркало

21 Колодец

Максим Кабир Океан

Примечания